Я стою на том берегу

Ч. 1. Глава первая. Надвигаются холода

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Ф. И. Тютчев

Вообще-то он собирался к Майе, но дома ее не оказалось. А сидеть вечером одному в холодной квартире настроения не было; такие вечера и без того стали слишком частыми в последнее время. Подумав, Виктор направился в сторону Бременской – по всем расчетам Родионову деться было некуда, так почему бы и не нанести визит старому затворнику…

Порой даже общество Родионова способно показаться желанным и притягательным.

Темнело быстро, ледяной крупой било прямо в лицо, и предобморочный свет фонарей мало что мог изменить. На улицах почти никого не было, пурга всех попрятала по домам. Даже удивительно, как изменился город, за какие-то часы став едва живым и заброшенным…

Холодная же зима в этом году, равнодушно подумал Виктор. Правда что ли, ледник наступает… Тонкая ткань плаща, чуждая и даже смешная такой погоде, не спасала нисколько.

Вопреки всем ожиданиям, дом у Алексея оказался полон народа. Не готовый к такому повороту событий, Виктор так и замер на пороге.

– Да ты проходи-проходи, – ухмылялся Родионов, видя его замешательство. – Что ж ты стессняесся, точно девица...

Вяло отругнувшись в ответ, Виктор разделся.

Гости были сплошь очкастые, бородатые и незнакомые. Затесался среди них один зрячий и лысый – чистой воды белая ворона; видимо, понимая свою нехорошую исключительность, держался он с подчеркнутым достоинством, даже несколько ерепенясь, как показалось Виктору. Этакая смесь предводителя дворянства и профессора Шниппельсона…

– Вот, заявились друзья детства на мою голову, – с явной гордостью сказал Родионов. – Корми их теперь, развлекай, понимаешь…

Последовали бурные представления, пожатья рук и прочее (имен Виктор все равно не запомнил, слишком уж много их было – бородатых и одинаковых. Не имен, а друзей детства, естественно). Виктора усадили за стол, налили какой-то дряни и продолжили, очевидно, прерванный его появлением разговор.

Говорили (горячо и как-то излишне, неприлично серьезно, даже болезненно) о политике, о грядущих выборах и, конечно же, о том, как называться Эльзасской области.

– Да как вы не понимаете, – распылялся один, покрытый особенно густой растительностью, – пока сохраняется существующее положение вещей, сохраняется и вера в то, что оно соответствует действительности! Пусть по инерции, пусть даже по лени ума и дурости, но только так мы можем сделать для будущего хоть что-то!..

– Сам ведь признаешь, Марек, что все это не более чем фикция, – лениво возражал лысый. – И ребенку понятно, что прошлое ушло навсегда, а ты о какой-то инерции говоришь…

– Но самосознание людей! – восклицал Марек. – То, кем они себя чувствуют, ощущают, в конце концов!

– А кем бы не чувствовали – один хрен, хоть горшком глиняным…

– Господа-господа, – Родионову всегда было свойственно вмешиваться во все подряд, – не забывайте, что как неожиданно все произошло, так же неожиданно может и вернуться обратно.

Все даже как-то притихли от этого предположения.

– Маловероятно, – поставил наконец диагноз Марек.

– Да уж, – поддержал его бородач справа от Виктора. – Что ни говори, а надо исходить из того, что возвращения не будет…

– Никто ведь так и не понял, что тогда произошло…

– А как головы-то ломали, господи! Чуть мозги ведь не вывихнули! Ладно бы толк был…

Заговорили о том, как ломали головы. Это была старая тема и совсем Виктору не интересная, как, впрочем, и все, о чем говорилось раньше, – тот случай, когда истину можно обнаружить разве что в вине.

Он опасливо принюхался к стакану. И что это они пьют такое? Портвейн, что ли?

Экспериментаторы…

Едва удержавшись от того, чтобы ни зажмурить по-девичьи глаза, он опрокинул в себя содержимое стакана. Оказалось даже ничего. Не так плохо, во всяком случае.

В дверь постучали.

Родионов удивленно нахмурился.

– Ну и денек сегодня. Кого там еще принесло…

Пошел открывать.

После недолгих, но, насколько он мог судить, яростных препирательств в комнату вошла девушка. Виктор даже обалдел слегка. Светловолосая и тонкокостная, как северянка, с коротко остриженными волосами – после болезни, что ли. Девушка была похожа на ангела, потерявшего дорогу домой. Да и правда, что ей тут было делать?

Руки у гостьи были заняты свертком.

– Господа, это Эльза, – с дурацкой жизнерадостностью объявил Родионов, – вы, конечно, не поверите, но она племянница одного моего очень доброго приятеля…

Эльза улыбнулась.

– Дядя просил вас поздравить от его имени, – она передала Алексею весьма объемный бумажный пакет. – Он просит прощения, что не смог зайти сам – у них сегодня допоздна какое-то собрание в мэрии.

Родионов крякнул.

– Знаю, знаю, что у них там за собрание! Ладно, передавай, что я не обижаюсь. Как он там, как Алисия?

– Да хорошо, спасибо.

Значит, у Родионова сегодня именины, сообразил Виктор. Вот откуда такое сборище! И ведь не признался, подлец! И что с ним сделаешь, скажите на милость? Надо, надо ему будет вернуть должок при случае…

Хозяин пригласил гостью к столу. Виктору показалось, что он и не рассчитывал на то, что она согласится...

И она действительно отказалась, тактично, но непреклонно.

– Эльза, ты ведь одна пришла? А на улице-то уже хоть глаз коли… Так, господа, кто пойдет провожать даму?

Вызвался Виктор. Девушка ему понравилась, и, удалившись на время (да и насовсем) от родионовской пьянки, он много не потерял бы, это точно.

Кажется, Эльза смутилась, правда, не до такой степени, чтобы не поблагодарить провожатого и не спросить, как его, собственно, зовут. Внутренне развеселившись, Виктор назвался, и они стали собираться.

– Очень приятно.

Она на редкость аккуратно и красиво оделась. Пальто ей подал Родионов, но в том, как она прилаживала шляпку, как облачала в перчатки пальчики, сквозил истинный аристократизм, Виктор даже залюбовался.

Интересно, кто она? Племянница чиновника – слишком размытое определение, чиновники тоже разные бывают. В одежде ее особой роскоши он не заметил... Правда, племянница – это не дочь…

– Вы далеко живете? – осведомился Виктор, когда они вышли на улицу. Ему хотелось взять ее под руку, но он не решился.

Эльза покачала головой.

– Не очень. На Гальта...

Идти было минут двадцать. Один Виктор дошел бы, конечно, раньше, но зная, что ходит быстро, он не хотел торопить девушку. Да и общество ее ему было приятно.

– Вы живете с родителями? – спросил он.

– Нет, у дяди с тетей, – вроде бы охотно ответила она. – Я давно живу у них, с детства.

Виктор благоразумно не стал расспрашивать о причинах и был прав.

– А я, знаете, только вот как полгода приехал в город и толком еще не освоился.

– Вы не были во дворце?

Он сознался, что не был. О Харлсберге он и читал, и слышал много, но посетить как-то не довелось.

– Ни разу не побывать во дворце – это даже как-то странно... Вы обязательно должны повидать его, это чудесное место.

– Но, знаете, идти одному как-то не очень ловко, – простодушно заметил он. – Вы не составите мне компанию?

Эльза почему-то замялась.

– Я не знаю.

– Ну что же вы! Сначала расхваливаете, а потом отказываетесь от роли провожатой... Немного нечестно, правда?

Ему хотелось, чтобы она согласилась. Конечно, способ назначения свидания он выбрал довольно неуклюжий, но ничего лучшего ему в голову не пришло. Да и действительно, не звать же ее в кабак!

Какая же она красивая, вдруг подумал Виктор. И холодная. Интересно, что же все-таки случилось с ее родителями?

Впрочем, это действительно не его дело.

– Хорошо. Только вы зайдите к нам на минутку, ладно? Поздороваетесь с тетей...

Ну вот, уже и до знакомства с опекунами дошло. И куда это его несет только?

Вроде бы собирался сегодня к Майе...

За каким-то пустым, ничего не значащим разговором они наконец добрались до Гальта. Эльза жила в особняке красного кирпича, кажется, увитого прежде плющом. Теперь стебли смерзли, что и говорить, им было не пережить этой зимы.

Два этажа. Десять окон на фасаде. Высокий фундамент и двойные двери парадного входа.

Виктор даже как-то оробел слегка.

– Что ж вы стоите? – нетерпеливо сказала Эльза. – Пойдемте.

– Простите, как зовут вашего дядю? – наконец сообразил осведомиться Виктор.

– Фон Шварц.

О боже, вздохнул про себя Виктор. Белая косточка...

– Что же это, получается, вы дворянка?

– Нет, почему же. Мой отец не имел титула.

Наверное, бедные родственники отдали дочь на воспитание более состоятельным. Виктор почему-то почувствовал к ним, этим бедным родственникам, неприязнь. В некоторых вещах он оставался до смешного идеалистом.

Тем не менее было холодно, и они поспешили войти. Дворецкого, как ни странно, не оказалось.

Быть может, у него просто был выходной?

Виктор помог Эльзе раздеться.

– Милая, ну наконец-то! Я уже места себе не находила...

Явилось новое лицо – полная, некогда яркая дама, еще сохранявшая остатки былой красоты. Пухлые чувственные губы, выразительные, немного выпуклые, жалостливые светло-голубые глаза, каштановые пышные волосы, убранные под косынку. Единственное, что портило эту увядающую Венеру – выражение томной, капризной усталости, кажется, навек застывшее на когда-то прелестном лице. Однако при виде молодого человека дама расцвела любезной улыбкой.

– Добрый вечер...

– Это друг Алексея Палыча, тетя, Виктор, – Алексеем Палычем звали Родионова. – А это моя тетя, Алисия Шварц.

Виктор поклонился.

– Тетя, мы пойдем завтра смотреть Харлсберг, хорошо? Ты не будешь против?

Кажется, Алисия растерялась.

– Нет, наверное... Но что же мы стоим! Давайте хоть чаю выпьем: вы, наверное, совсем замерзли...

Их усадили пить чай («эта зима настоящий кошмар, не так ли?.. Как вы полагаете, не будет ли осенью неурожая? В воскресном выпуске опять поднимали этот вопрос...»), и, надо признать, это было очень кстати. Виктор даже сумел несколько преодолеть свою стихийную неприязнь к Алисии: она была, конечно, излишне суетлива, и у нее было такое томное, усталое лицо, и, кажется, она вообще не имела своего мнения, повторяя то за мужем, то за газетами, но, в конце концов, это еще не самое страшное, что может быть с человеком. В конечном итоге госпожа Алисия была, по-видимому, обычной городской кумушкой, и к этому надо было относиться снисходительно...

Виктор даже как-то размяк, разомлел в этой обстановке. Он кивал, соглашался, учтиво поддерживал светскую беседу, избегая опасных тем и подводных рифов, и краем глаза все время наблюдал за Эльзой. Барышня нравилась ему все больше и больше: с ее нежных уст не сходила какая-то загадочная усмешка, а замечания были неглупы и порой даже остроумны – да, она очень к себе располагала.

Определенно, экскурсия не должна была оказаться пустой тратой времени.

Тем не менее настала наконец пора откланиваться. Они и без того просидели едва не час, и нормы приличия уже требовали избавить дам от своего присутствия, что Виктор и не преминул исполнить.

На улице теплее не стало. Пошел снег, и ветер дул хоть и в спину, но волосы на затылке у Виктора от этого становились дыбом; как он ни спешил, но дойти быстрее чем за полчаса не вышло.

Придя домой, он первым делом включил газ на кухне и с тоскливой неизбежностью подумал о том, что придется, видимо-таки, заказывать себе пальто. Раньше он вполне обходился плащом, но то было раньше, когда не смерзал вечнозеленый плющ на дворянских особняках...

Ему стало смешно и грустно. На улице холод собачий, подходил срок платить за квартиру, и он был совершенно не уверен в своей кредитоспособности, но завтра с утра ему будет показывать Харлсберг, печальное прибежище последней императорской династии, племянница второго человека в городе. И ему абсолютно все равно, что подумает господин Шварц и как он отнесется к тому, что это отнюдь не последнее свидание с его опекуемой. Виктором вдруг овладело странное равнодушное предвидение: почему-то он был абсолютно уверен, что не последнее...

А на Бременской, наверное, продолжал напиваться Родионов со своими бородачами, и они, наверное, до хрипоты сейчас спорили и даже бранились друг на друга, как будто бы все их споры и брань способны были хоть что-то изменить.

И Майя, наверное, уже вернулась домой и поет песни соседским детям, потому что она добрая, сильная и, конечно же, ей совсем не хочется спать, нисколько. И ей совсем не трудно помочь, что ты, Катенька, ведь для нее это счастье – сидеть с малышами. Впрочем, может быть, последнее было правдой...

А Эльза, должно быть, уже отходит ко сну. Не спеша и не медля разоблачается, освобождаясь от своих темных длинных одежд, расстегивая крохотные крючочки, пуговки (может быть, ей помогает девушка? Виктор представил на мгновение темный силуэт этой крупной, раздобревшей на жирном деревенском молоке и пышном хлебе особы и содрогнулся... нет), скидывая на пол юбки и надевая что-нибудь тонкое и легкое, как папиросная бумага, и ложится в постель, бесстыдно оголяя длинные белые ноги: ведь смотреть некому...

Занятый этими мыслями, он приготовил ужин: яичницу с хлебом и чай, - поел и лег спать. Снилась почему-то Майя, грустная, но привычно ласковая: она спрашивала, почему он к ней не пришел, ведь она ждала, и хотя Виктор был не виноват, и она не упрекала, но ему почему-то было обидно и стыдно...

Он ошибался. Нет, что касается Родионова и его доброй печальной подруги, он вполне угадал, но в тот момент, когда он представлял Эльзу в тонкой ночной рубашке, она и не думала ложиться спать. Правда, она пожелала тетке спокойной ночи и даже аккуратно поцеловала ее в щеку, и прошла в свою комнату, но раздеваться не стала. Погасив свет и бездельно просидев на кровати полчаса, Эльза спустилась вниз, на первый этаж, оделась в уличное и вышла через черный ход.

Ганс Йозеф Шварц к этому времени домой еще не вернулся, что до Алисии, то она, напившись снотворного и подвязав под горло ленты теплого чепца, крепко спала.

Ч. 1. Глава вторая. Харлсберг

Они встретились поздним утром на вокзале, у старой часовни. Эльза пришла вовремя, не опоздав ни на минуту, и это было так необычно, но удивительно приятно. Виктору она показалась еще более красивой, чем вчера: в белом приталенном пальто до колен, ловко обхватывающем всю ее тонкую, стройную фигурку, с маленькой светлой шапочкой, прикрывающей от холода розовые ушки... День был воскресный, и она оделась как на праздник (или ему так только почудилось), но обувь, выбранная ей, теплые сапожки на низком каблуке, обличали здравый смысл и практицизм: и в самом деле, им предстояло много ходить.

– Нам нужны билеты на одиннадцатичасовой поезд, – сказала Эльза. Она была осведомлена о расписании не в пример лучше него.

Они взяли билеты на одиннадцатичасовой; очередь в кассу, озабоченные чем-то лица, приглушенные разговоры о дороге, ценах и политике, трепещущее плечико Эльзы рядом... Она вызывала в нем отцовские чувства, эта сирота, этот словно сошедший с небес ангел со стриженой головой.

Сорок минут в поезде пролетели быстро, они не успели ни устать, ни соскучиться за неспешной беседой об истории дворца, последнем прибежище последнего Императора, а также об истории вообще – с ней было приятно поговорить, она многое знала, и это оказалось очередным удивительным и приятным открытием.

Эта девушка была полна сюрпризов.

Они сошли на станции, носившей то же название, что и дворец, что и сонно приветствующий их в лице редких прохожих и лениво помахивающих хвостами бездомных собак городок.

Городок – это, пожалуй, даже сильно сказано. Так, поселок, выросший у стен замка, дабы обслуживать нужды его обитателей...

Харлсберг.

Он никогда не являлся официальной резиденцией Императора, но это было одно из любимых его владений, особенно в старости, где он, лишенный фактической власти, проданный и преданный, покинутый всеми кроме старых слуг и ослепшей собаки, коротал свои дни.

– Все-таки Вильгельм был неплохим парнем, – задумчиво заметил Виктор.

– Он был никудышный правитель, – жестко возразила Эльза.

– Ну, в этом главный недостаток всей монархической системы вообще – если соблюдается законность, на троне непременно оказывается какая-нибудь дрянь, совершенно непригодная к управлению...

– К тому же он был бесплоден. Кто бы мог подумать, что великий род прервется на таком болване...

Бесплодность Вильгельма была основным фактором, позволившем перейти от монархии к республике малой кровью. Подозрительный, ни в ком не видевший достойного преемника Вильгельм не спешил писать завещание, вольнолюбивые настроения были в то время в большой моде, и когда, еще при его жизни, с очевидной остротой встал вопрос о наследнике, республиканцы победили. Вильгельму даже оставили часть поместий и позволили мирно доживать свои дни в Харлсберге, не пожелав марать руки в его крови, и в этом сказалась несомненная историческая дальновидность тогдашних лидеров Революции... Впрочем, Вильгельм все равно, видимо, впал в маразм к старости, раз позволил так просто выскользнуть власти из рук. Воля Провидения в том, что не оказалось в тот момент достаточно ловкого и умного претендента королевских кровей...

Виктору дворец не понравился. Тяжелая, угрюмая роскошь позднего имперского стиля давила едва ли не физически и внушала какой-то почти мистический ужас, темной, въевшейся в плоть и кровь неправедностью веяло от обитых расписными шелками стен, тончайших золотом покрытых лестниц – той неправедностью, что, как тень, всегда сопровождает богатство и власть. Рабское угодничество, возведенный в обычай разврат, безнаказанность по праву рождения – Виктор не видел в монархической системе ничего увлекательного, захватывающего дух, из романов, а лишенный эмоций голосок Эльзы, ведущей повествование о славных деяниях Императора, только укреплял его в этом убеждении.

Интересно, где это она успела получить такое хорошее образование?

Из зданий старого замка частично уцелели лишь церковь да окружающее Харлсберг кольцо крепостных стен, и стены эти, и возносящиеся к небу башни пришлись Виктору по душе. Он любил гражданскую архитектуру, связанную с защитой от врага, да и вообще старую средневековую архитектуру: в ней была простота, в ней была естественность, четкая и очевидная функциональность, без рюшек, барельефов, каменных горгулий и прочих украшений позднейшего времени.

– На чьем попечении сейчас находится дворец? – поинтересовался он у всезнающей Эльзы. – Государства?

– Не совсем, – покачала она головой. – То есть и государства, конечно, тоже, но во флигеле (ты не обратил внимания, когда мы шли мимо?) живут смотрители, супружеская чета, потомки одной из побочных ветвей августейшего рода. Они выхлопотали себе эту должность почти сразу же после смерти Вильгельма, и их правнуки до сих пор наследуют почетное право вытирать пыль во дворце... Харлсберг даже для посещений-то открыт не каждый день.

Его вполне удовлетворило такое разъяснение.

Они пообедали в маленьком ресторанчике у стен городка, кормившемся за счет туристов. Эльза ела немного, точно птичка, изящно поклевывающая рассыпчатые золотые зернышки, поднимающая вверх головку, чтобы проглотить воду... Виктор откровенно ею любовался и чувствовал, как растет его влечение; впрочем, оно мало походило на то, что он обычно испытывал к женщинам. Тут не было никакой страсти, влюбленности, одно благоговение, сродни эстетическому чувству меломана на концерте Бёрнского национального оркестра, сродни ощущениям ценителя живописи перед шедевром Гунберхта.

После обеда она пожелала показать ему развалины старой крепости, которую никто и не думал реставрировать – кажется, такой способ обращения с архитектурными памятниками так и назывался «консервация». По ветхой, обитой подошвами множества ног, лестнице, они поднялись на одну из наиболее сохранных башен, единственную, открытую для посетителей. Башня звалась Высокой, и она действительно была высока, выше всех, самый дворец казался отсюда чем-то ничтожным, недостойным внимания. Мелкие домишки внизу, почти пустые деревенские улицы, подернутое дымкой озеро вдалеке, которое так любил покойный Император...

Серые известняковые стены, серое небо, пронзительно-свежий воздух, неожиданное одиночество двоих, иллюзорная оторванность и замкнутость от всего остального мира...

Она была невыносимо, невозможно хороша в этом белом пальто, короткостриженная, тонкая, нежная, она была похожа на героиню романа или кино, она была кем угодно, только не живой девушкой из плоти и крови с ним, который был так недостоин...

Бред, смутно подумалось Виктору... Какой бред...

Он, бывало, идеализировал женщин, но чтоб до такой степени...

Ему вдруг, судорожно и остро, захотелось ее поцеловать, почувствовать тепло ее губ, удостовериться, что это не сон, не игра воспаленного воображения, не исчезающая с рассветом мечта...

«А ведь у меня давно не было женщины».

Как странно.

Зачем эта мысль?

Он поцеловал ее.

И она не растаяла в его руках, не растворилась в холодном прозрачном воздухе, она ответила, слабо-слабо, едва-едва, но ему было достаточно такого робкого ободрения.

Они целовались самозабвенно, взахлеб, на этой высокой, словно вознесшейся над всем миром башне, он согревал в своих ладонях ее холодные руки, растирал замерзшие пальчики, прижимал к себе крепко-крепко: не оторвать...

Ему хотелось не отпускать ее никогда, вечно быть рядом, согревать своим теплом; дикие романтические идеи, подцепленные во времена безответственной и непрактической юности, вдруг поднялись со дна его души и расцвели, так быстро, что не верится даже, пышным цветом...

– Ты прекрасна, – в упоении сказал он. Вот именно так, не красива, нет, это слишком обыденное, истертое, никуда не годное слово – прекрасна...

– Я знаю, – просто ответила она.

И его не оскорбила, не покоробила эта самоуверенность, это простодушное признание, совсем напротив, оно показалось ему единственно возможным и правильным...

А потом пошел снег. Белые хлопья падали с серого неба, ложились на стены, землю, Викторовы плечи...

– Пойдем, – сказала Эльза.

– Куда?

– Куда-нибудь, где тепло...

Они вернулись в ресторанчик, взяли горячего кофе и по куску яблочного пирога. «В этом году глубокие погреба не нужны, чтобы сохранить яблоки, – шутила Эльза, – и так не испортятся...»

Они провели вместе весь день и вечер. Виктору было хорошо с ней – хорошо и странно, он был словно немного пьян, он был упоен, зачарован: если не считать веселых студенческих времен, никогда его отношения с женщинами не развивались так быстро.

И ему это нравилось.

Они вернулись в город девятичасовым поездом. Виктор проводил ее до дома, как вчера, но на сей раз Эльза не пригласила его на чай. Впрочем, время было позднее, ее ждала тетка.

Он был счастлив и так.

Он был счастлив настолько, что даже забыл договориться о следующей встрече.

– Спасибо тебе за этот день, – искренне сказал он и добавил, ведь нужно же было разбавить чем-то эту неприличную, неуместную искренность, эту саму собой вырвавшуюся фразу: – Это была самая потрясающая экскурсия в моей жизни...

– Пожалуйста, – кажется, слегка удивилась она. – Рада, что тебе понравилось.

– Спокойного сна, милая, – «милая» далось с некоторым трудом, но это была такая ерунда, в сущности.

– Всего доброго.

Странно, но здесь, у дома, где она жила, он не посмел поцеловать ее на прощанье.

Ошарашенный, обалдевший, возвращался Виктор домой.

К Майе он, конечно же, не пошел. Не пошел он к ней и на другой, и на следующий день.

Ч. 1. Глава третья. Майя

Она пришла сама.

Не через день и не через два, минула почти неделя с его поездки в Харлсберг, когда она пришла.

Она принесла с собой полпирога, фаршированного яйцами, пачку чая зачем-то и два кило яблок в корзинке; она полагала, что он здесь голодает, наверно.

Повышая от неловкости голос и едва не срываясь на грубость, Виктор стал отказываться.

Она, естественно, настояла. Она умела настаивать там, где дело не касалось ее самой.

– Ну это же такая мелочь, послушай, – терпеливо говорила она, морща красный носик от того, что ей приходилось вступать в долгие пререкания. – Это совершенная мелочь; яблоки прислала мама, а пирог я сама испекла сегодня утром... Ты напрасно так переживаешь, у меня все есть.

Он превосходно знал, что такое ее «все», как живет она на скудное свое жалованье, но спорить больше не мог, понимая, что проиграет.

– В кого же ты такая добрая, – грустно сказал Виктор. – Это же нельзя – быть такой доброй...

И правда, родственники ее не отличались великодушием. Родители-алкоголики, в конце концов бросившие ребенка, неустроенный быт, бесприютность, детство ей выпало невеселое; оттуда, быть может, и пошла Майкина страсть всех кормить и обихаживать, что такое голод и холод ей пришлось узнать на собственной шкуре, в прямом, а не переносном смысле.

На глазах у нее появились слезы.

– Ты говоришь так, точно мы с тобой чужие, – дрожащим голосом пожаловалась она. – Неужели же я не могу угостить пирогом тебя – тебя! – это жестоко...

– Ну что же ты, глупенькая, – Виктор испугался, женские слезы были тем оружием, перед которым он сдавался без боя. – Я ведь о тебе забочусь...

Она молча приняла мир.

Они поставили на плиту чайник, нарезали пирог, у Виктора оказались пряники. Майя больше не шмыгала носом, весело рассказывала что-то о работе, смеялась, и он, удовлетворенный ее этим идиллическим настроением, кивал, подливал чай и думал про себя, как бы ей под конец вечера дать денег, у него оставалось немного в загашнике. Виктору было очень стыдно, что он о ней практически забыл в эти дни.

Он не догадывался, что она была совсем не так проста, что вся эта встреча тщательно спланирована, и теперь она думает только, как бы потактичнее перейти к тому вопросу, ради которого она, собственно, и пришла...

Насчет мамы, той, что присылала яблоки, той, что всегда ждала их в светлом доме с ситцевыми занавесочками в маленьком городке на северо-западе, той, что дала ей все кроме жизни, их общей с Виктором мамы, она не беспокоилась. Мама поймет. Мама понимала совершенно все, и ей не надо было ничего объяснять. В Викторе же Майя совсем не была так уверена. Бог его знает, что этому дураку взбредет в голову. Если он из-за какого-то пирога устраивает такой скандал, как же он отнесется к тому, что ей предстоит делить с кем-то кров и стол?

Нет, Майя не боялась, что Виктор решит на правах старшего брата что-то ей запретить, хотя он, быть может, и попробовал бы. Она боялась его расстроить. Ей пришлось бы пойти наперекор, возможно, даже рассориться с ним надолго. Сама мысль об этом была девушке невыносима, но и поступить иначе она не могла.

Наконец она решилась.

– Знаешь, – произнесла Майя, деликатно позвенев ложечкой о чашку, – я теперь не одна живу.

Трудно ей было бы преподнести более сокрушительную новость. Виктор так и вскинулся. Первым его чувством было изумление пополам с обидой: как это такое может быть? Мужчина?.. Но почему сестренка ничего не рассказывала? Да и вообще, не похоже это было на нее, скромницу.

– Как это надо понимать? – почти сердито спросил он.

– Так, – смущенно пожала она хрупкими плечиками. – Понимаешь, так получается, Леночке негде жить, и я предложила ей пока остановиться у меня.

– Кто эта Леночка? – заранее морщась, осведомился ее несчастный брат.

– Ну как же ты не помнишь, я же рассказывала!.. Это девочка, которая со мной работает, очень добрая и милая. Жених отказался от нее, когда она забеременела, а отец выгнал из дому... Я ведь одна живу, я не могла не предложить ей пожить у меня, пойми...

– Господи, она еще и беременна!.. Ты совсем сошла с ума, что ли?!..

– Виктор, ну пойми же, разве можно было оставить ее одну на улице.

– Боже мой, но почему именно ты? Почему в такие истории ввязываешься непременно ты, а не кто-то еще?

Майя грустно смотрела на него большими карими глазами и ничего не отвечала.

– Подожди, но разве он, этот ее отец, может просто так выбросить девочку на улицу? Это же противоречит закону...

– Квартира, где они живут, им не принадлежит, они только арендуют, а его вторая жена очень против Леночки. У них там и так места мало, двое детей от второго брака...

– Просто как в сказке. Злая мачеха и мерзавки сводные сестры. Интересно только, где ж ее хрустальный башмачок, – съязвил Виктор. Он, впрочем, понимал, что такие вот бытовые истории не новость в любое время. – И что же думает делать эта твоя новоявленная Золушка?

– Ой, да ничего она пока не думает. Плачет...

У Виктора не хватило слов.

– Но вместе, вместе мы обязательно найдем какой-нибудь выход!

– Сестренка, ты хоть соображаешь, какую ответственность взваливаешь на свои плечи?

– Конечно. Но все совсем не так страшно, как ты думаешь. Виктор, послушай, ну что такого, что бедный ребенок немного поживет у меня?

– Ребенок? Это сколько же ей лет, позвольте поинтересоваться?

– Она младше меня, ей всего восемнадцать...

Самой Майе было уже двадцать лет, Виктор же был ее шестью годами старше, так что роль старшего брата он играл с полным на то основанием.

– В любом случае нужно поговорить с ее отцом. Да и с женихом тоже не помешает.

– Конечно, нужно, – обрадовалась Майя. – Возможно, они передумают... – На самом деле она в это совершено не верила, они с Леночкой уже пытались это сделать, да и вообще она была, как это ни странно, девушкой с довольно трезвым взглядом на вещи. Она прекрасно понимала, что нужно говорить не о жестокости Леночкиного отца, а о его слабохарактерности, что в доме всем заправляет его жена, которой дочь от первого брака давно мозолила глаза, а тут такой прекрасный случай от нее избавиться, что «жених» ее подопечной слишком молод для брака, и не планировали они, естественно, никакой свадьбы... Все получилось случайно, доказать же, что ребенок его, не представлялось возможным. Да и признай он его своим, не вышло бы из их с Леночкой союза ничего хорошего...

Майя была куда меньшим романтиком, чем Виктор. Досталось ей больше, да его жизнь била больнее, и падение очередной иллюзии было каждый раз как удар по голове, до звона в ушах... Про эту свою привычку идеализировать действительность и людей он знал, но все равно ничего не мог с ней поделать, и в который раз наступал на старые грабли.

– Ладно, – вздохнул Виктор, – пойдем смотреть твое приобретение...

Он сказал это так, как мог бы сказать, если бы его сестра притащила в дом котенка или щенка.

– Что, прямо сейчас? – всполошилась Майя. Мысль о том, что брат решит познакомиться с Леночкой тут же, не откладывая на завтра и послезавтра, почему-то не приходила ей в голову.

– Ну а когда же еще... – рассеянно отвечал тот.

Пришлось собираться. Они допили чай, оделись, вышли; погода была дрянь, полуснег-полудождь и ветер, такая, про которую сложена поговорка о хорошем хозяине и собаке, но Майя в своем коротком пальтишке не жаловалась.

«И что она такое носит? – мрачно думал Виктор, сам страдавший от холода. – Все, решено, в следующем месяце покупаем ей шубу. Хоть из кошки...»

Он был очень сердит.

В правом кармане его плаща лежали деньги из загашника, но их еще предстояло как-то вручить, а сестра могла и упереться.

Шли они почти час, за это время Виктор промерз до костей. Горячий чай уже ассоциировался в его сознании с чем-то вроде амброзии...

Жила Майя более чем скромно. У нее была комната в общежитии: общая кухня, туалет в конце длинного коридора, как в больнице, внимательные говорливые соседи, выкрученные лампочки на лестнице, кошки...

Она дружила здесь с одной Кэтхен, а та, по мнению Виктора, беззастенчиво пользовалась майкиной добротой: вечно оставляла ее в няньках при детях, а сама убегала черт знает куда. Кэтхен была безмужняя, распустеха и часто пропадала по вечерам

Как же Виктор все это ненавидел.

Он хотел забрать Майю к себе, но она однажды отказалась так решительно, наотрез и почти грубо, что он не осмелился больше к этому возвращаться. В конце концов, стеснять ее в чем-то он не желал. Да и вообще, что он мог ей дать?.. Он сам жил немногим лучше...

Наконец они пришли.

– Леночка, я не одна! – с порога весело крикнула Майя. – Со мной братик сегодня...

Из–за ширмы, оттуда, где у сестры была отгорожена «спальня», вышла девушка.

Она не оправдала викторовы ожидания. Нет, она была действительно совсем не то, что он готовился увидеть...

– Витя, это Леночка, Леночка, это Витя. Знакомьтесь пока, а я чайник поставлю, – хлопотала Майя.

Существо, которое стояло перед ним, совсем не выглядело на восемнадцать полновесных лет. Шестнадцать, а, может быть, и пятнадцать дал бы он ей. Маленькая, не хрупкая, а худенькая, до болезненности, и это при уже явственно отяжелевшем животике («На каком же она месяце?» – изумленно мелькнуло в викторовом мозгу), и вся какая–то серенькая, съежившаяся, почти бесцветная, курносая и, кажется, даже немного косоглазая – да кто же этакое дитя мог выгнать на улицу? Да ведь ей же еще в школу надо ходить...

– Здравствуйте, – кажется, испуганно сказала она, теребя пальцами какие-то кисточки на одежде.

– Здравствуйте... – растерянно отвечал Виктор.

Он даже не мог взять в толк, как с ней разговаривать. Не бухать же с порога «Когда рожаем, милая? А кто у нас папа?».

Да, конечно, Майя не могла пройти мимо такой сиротки... Он бы и сам, пожалуй, не прошел...

Они сели пить чай. Майя, видя, что Виктор сбавил обороты, сияла и трещала без умолку, все какую-то ерунду, он отвечал вяло, рассеянно. Леночка больше отмалчивалась.

Даже и ела она как-то плохо, без аппетита, и это в ее положении... Несчастная какая... Тьфу...

Вообще девочка ему бы, наверно, понравилась, если бы у него волосы не вставали дыбом от ужаса при мысли, что сестра собирается содержать ее и будущего младенца... Сама-то гроши считает.

– Ладно, – наконец сказал он, как будто стукнул кулаком по столу. – Попробуем разобраться с вашей родней. Адреса мне, телефоны. А пока, на первое время, Майя, возьми деньги. Будь экономна, милая, впрочем, не мне тебя учить... Это вам на двоих, но, Майя, прошу тебя, будь благоразумна.

– Спасибо, Витя, – прошептала сестра.

Леночка глядела в чашку. Кажется, оставшиеся на дне чаинки показались ей вдруг безумно интересными.

Так что деньги он ей все-таки дал.

...Леночкиными делами он действительно занялся и посвятил им всю оставшуюся часть недели и несколько дней следующей, как бы в искупление своей прошлой невнимательности. Описывать его хождения, беседы и даже присутствовавший, правда, всего единожды, мордобой, было бы скучно, к тому же значения для нашего рассказа это не имеет ровно никакого. Достаточно сказать, что он так ничего и не добился.

К тому же у Виктора сложилось четкое впечатление, что у Майи Леночке действительно будет лучше.

И опять на него нахлынуло то, другое, что так странно началось в Харлсберге... Он искренне желал, но лишь с трудом мог всерьез заниматься чем-то, что не касалось Эльзы.

Только на работе он полностью забывался, да и там дела шли как-то тяжелее, чем обычно.

Ч. 1. Глава четвертая. Дети на развалинах

Ганс Йозеф Шварц любил свою жену. Любил, хотя давно понял, что она из себя представляет (а представляла она, по его мнению, круглую дуру). Любил, несмотря на ее категорическое желание не иметь детей (впрочем, возможно, она была права, он и сам не видел ее в роли матери… да и потом, у них была Эльза). Немножко подшучивал, немножко презирал, когда она начинала раздражать своей бабской глупостью и суетой, но все же любил.

Он женился на ней из-за красоты, даже и теперь она привлекала мужские взгляды, в молодости же от искателей не было отбоя. Герр Шварц обладал именем и приличным состоянием, вообще был недурен собой, неглуп и прекрасно держался в обществе, неудивительно, что красотка Алисия сдалась под его напором и из всех поклонников выбрал именно его. Пелена скоро спала с глаз, герр Шварц обнаружил в своей жене дуру… и принял это с философским спокойствием. А конце концов для интеллектуальных бесед у него оставались друзья, а ум вообще (он был убежден в этом) для женщины являлся скорее помехой, нежели достоинством.

Ганс Йозеф Шварц любил свою жену, но иногда он готов был ее убить.

Как сейчас, например.

– Ты можешь объяснить мне, куда она пошла и когда вернется? – в который раз спрашивал он и в который раз получал в ответ только слезы и бессмысленное хлопанье глазами. Крупные голубые глаза Алисии вообще-то нравились ему, но сейчас они приводили его в тихое бешенство.

– Ты абсолютно не контролируешь племянницу, – наконец устало сказал он. – Ты даже не представляешь себе, чем она может заниматься в такое время, где и с кем она может быть… Эмма не похвалила бы тебя, жена.

Правда, где и с кем может быть Эльза, не представлял и он, но ему простительно, у него работа, дела, Алисия же постоянно дома и следить за воспитанницей – ее прямая обязанность.

Нет, наверное, все-таки хорошо, что они так и не завели детей: ну какая мать могла получиться из этой курицы?

На самом деле время было детское, девять часов, но его беспокоило не столько то, что Эльза где-то гуляет, сколько то, что Алисия даже приблизительно не представляла, с кем и где она может быть. Ганс Йозеф подозревал, что под надзором у такой рассеянной тетушки воспитанница могла делать все, что придет в голову.

Контроль же, он был убежден в этом, молодым красивым девушкам жизненно необходим.

Эльза и в самом деле, кажется, с каждым днем расцветала все больше. Появлялись какие-то платья непонятного фасона с коротким рукавом, а то и открытой спиной, туфли на такой шпильке, что страшно взглянуть, по всему дому была разбросана помада, пудра… Очевидно, девица входила в тот возраст, когда благоразумные родители начинают задумываться о женихах, но герру Шварцу все это было так дико и внове, что он даже не представлял, с какой стороны тут можно взяться за дело.

Он только чувствовал себя усталым, вымотанным донельзя дядюшкой, у которого уже ни на что нет сил.

В этот драматический момент в холле послышался шум. Ганс Йозеф метнулся на этот шум как голодный тигр, приметивший раненую антилопу.

В светлом пальтишке и вязаной шапочке перед ним стояла племянница, спокойно развязывающая узел шарфа.

– Где ты была? – взревел бедный дядя.

Шарф выпал из Эльзиных рук.

Ее нечасто ждал дома такой прием.

– Я ходила гулять с Ниной, – недоуменно произнесла она. – Тетя, я ведь говорила…

Ганс Йозеф уставился на жену.

– Говорила?

– Я не помню, – еще пуще зарыдала Алисия, тоже не слишком-то привыкшая к мужниному гневу. – Я не помню, я как раз разговаривала с Сарой, когда Эльза уходила, и… – Сарой звали их кухарку.

– Идиотка, – чувствуя, как ярость застилает глаза, бросил Ганс Йозеф. – А ты, – обратился он к племяннице, – неделю не выйдешь из дома.

– Но дядя… – попыталась было что-то возразить Эльза.

– Будешь более внятно сообщать, куда уходишь, – заключил он. – Так, чтобы тебя расслышала даже тетя. У нее, видишь ли, в последнее время не все хорошо со слухом. Как, впрочем, и с головой.

Понимая, что наговорит сейчас чего-нибудь и похуже, Ганс Йозеф схватил с вешалки пальто и выскочил за дверь. Руки у него дрожали.

Две дуры… Две дуры, одна другой стоит…

Он чувствовал, что ему нужно пройтись. Возможно, он и зря рассердился так сильно. Да, конечно же, зря. Но он и так все последнее время был на пределе, а тут еще эти дуры.

Впрочем, возможно, одна из них была даже слишком умной.

Может быть, она действительно ходила к подруге… а если нет?

Ганс Йозеф, не имевший своих детей, искренне любил племянницу. Пытался заботиться о ней как умел, дать ей все, что был в силах… Вот только он постоянно чувствовал, что в общении с ней ему чего-то не хватает: то ли опыта, то ли просто понимания женской психологии. К тому же он, подобно большинству отцов, все еще считал ее маленькой глупой девочкой, любившей сидеть у него на коленях.

Он и помыслить не мог, что этой девочки уже давно нет.

Ганс Йозеф был, в общем-то, совсем не плохим человеком. И даже относительно честным политиком – насколько политик вообще может быть честным. Впрочем, он хотя и был крупной фигурой, но в масштабах только лишь города (пусть и большого, и очень важного города), а не страны, и деньги, а следовательно и соблазны здесь были совсем не те. К тому же фон Шварцу повезло с родителями, в его руках было неплохое фамильное состояние, сбереженное с умом и даже приумноженное…

Он понял, куда идет, только оказавшись за два дома до квартиры Родионова, и даже остановился. Надо же, вот тебе и шутки подсознания, ноги принесли его прямо к дому старого друга. Когда-то они учились вместе, затем жизнь развела их в разные стороны, и социальный статус тут был ни при чем: здесь они всегда были неравны, – но отношения продолжали поддерживать… Тем более потом, когда все рухнуло, и точку опоры найти в окружающей действительности стало так сложно.

«А может, и правда зайти? – подумал он. – Лешка, наверное, еще не спит…»

И правда, в окнах Родионова горел свет.

«Может, у него кто-нибудь есть? – смущенно размышлял Ганс Йозеф, уже поднимаясь по лестнице. – Не помешать бы…»

Но у его старого друга никого не было.

– Ба, какие люди! – кажется, искренне удивился тот. – Не ждал, не ждал… Да ты проходи, не стой на пороге…

Родионов нашарил ему какие-то тапки, Ганс Йозеф, кряхтя и смущаясь, переобулся. Как ни странно, но в обществе однокашника он всегда чувствовал себя немного неловко, как будто продолжал еще оставаться тем толстым, неуклюжим и не уверенным в себе мальчишкой, которого так хорошо помнил. Родионов вот даже с годами не нажил пивного брюшка, хоть ты его тресни. Повезло же человеку.

Шварц с завистью на него покосился.

– Чайку? Кофе? – предложил Родионов. – А может, – мигнул он глазом, – беленькой?

– И что у вас за привычка, – почти рассердился Ганс Йозеф, но, вспомнив о своих расстроенных нервах, махнул рукой. – А впрочем, давай.

– Что-нибудь случилось или так, по пути зашел? Сто лет не виделись…

– По пути. Да и дома мои козы покоя не дают. Ты послушай, – и он рассказал домашние новости.

– Перебесится девка, – хмыкнул друг. – Хотя… кто знает… с этими бабами сам черт не разберет…

– Вот и я думаю, – с облечением заметил Шварц.

Меж тем Родионов накрыл на стол. Маринованные огурчики, грибочки, стопочки… Ганс Йозеф испытывал острое чувство ностальгии. Как же у него это давно было – такие вот дружеские посиделки за бутылочкой и чтобы никаких параллельно дел, проблем…

Фон Шварц был немного сентиментален.

– Ну, за встречу, – предложил Алексей.

– За встречу.

Выпили.

– Да с вами, пожалуй, поведешься… – не то посетовал, не то привычно удивился поздний визитер.

Родионов, закусив огурцом, хмыкнул.

– Как у вас дела-то там? Колесики вертятся?

– Куда ж им деться… Пыхтим, тужимся. Выборы вот эти…

– А, все это, одни формальности. Какая теперь уже разница, кто победит…

– Ну не скажи…

– Тебе-то уж волноваться не о чем, тебе место и в Парламенте обеспечено, стоит только захотеть.

Ганс Йозеф замолчал. К великим чинам он не рвался, ему вполне достаточно было масштабов его города.

– Все это ерунда, – повторил Родионов, наливая опять. – Тараканьи бега… Империю мы все равно… – он употребил не вполне цензурное слово.

– Нашел что вспомнить, – вспылил Шварц. – Ветхий Завет… Тому уже сколько лет…

– Не более двадцати, – сверкнул очами хозяин из-под лохматых бровей.

Плечи гостя поникли. Как и у многих людей его поколения, это была его любимая мозоль.

– Сами заартачились, взалкали национального государства, – внутренне страдая, произнес он.

Родионов оскорбительно захохотал.

– Какое мы национальное государство, Ганс? – отсмеявшись, спросил он. – Мы с тобой такие же одноплеменники, как кошка с собакой…

– Сравнил, – обиделся тот. – Империя всех перемешала. Да и Империя отстояла дай боже пятьсот лет. Хоть и в светлом образе конфедерации.

– Империей были, Империей и померли, – устало сказал Алексей. – Мы сменили форму правления, но не суть, Ганс. Так уж природа устроила, что Острова должны были или перерезать друг друга, или объединиться. Может, и перерезали бы, кабы не Континент… Наличие общего врага всегда как-то сплачивает, знаешь ли, – съязвил он. – Заставляет искать компромиссы, приучает, так сказать, к толерантности.

– А теперь уж и не до Континента, – тихо вздохнул Шварц. – До своих бы дотянуться.

– Какие они тебе теперь свои, – едва не выругался Родионов.

– Да все те же, не чужие… Хоть завтра, может, пушки запалят.

– Думаешь, дойдет?

Они молча смотрели друг на друга.

– Дай бог, чтоб не дошло.

Не чокаясь, выпили.

– Вот ведь сволочи, – с чувством сказал Шварц. – По своим стрелять готовы.

– Вы будто бы нет… – На сей раз Родионов не стал его поправлять.

– Ты же знаешь, я всегда против.

– Нам-то что эту кашу заваривать, последние запасы у нас да у макаронников.

– Сволочи, – опять начал заводиться Шварц.

– Остынь, – посоветовал Родионов.

– Я еще удивляюсь, как все так долго держалось…

– Что удивляться, была нефть – держалось, не стало – рухнуло…

Энергетический кризис действительно отразился на всех областях жизни. Не было человека на Островах, да что там, во всем мире, которого бы он не затронул. Частный человек теперь не мог позволить себе личного транспорта. Билет на соседний Остров, доступный ранее любому студенту, стал стоить целое состояние. Расстояния как будто выросли в сотни раз, пространство распалось.

И на Континенте творилось то же самое…

Империя агонизировала долгих тридцать лет, прежде чем окончательно рухнуть. Национализм расцвел пышным цветом, Острова пожелали жить каждый сам по себе, своей отдельной, независимой жизнью, свобода радостно встречала их, нищая, в лохмотьях, такая желанная…

Империя кончилась.

Об этом думали старые друзья, мрачно допивая водку на маленькой неубранной кухне. Оба они, как и многие люди их поколения, тосковали об Империи, мучились о ней, давно почившей, страдали за недавних братьев, нынче ставших врагами.

Оба они, такие вот смешные идеалисты, романтики и ренегаты, жизнь бы отдали за Империю, за то, чтоб вновь заиграл на ветру праздничный яркий флаг…

Да вот только Империя кончилась.

Кончилась, и надо было с этим как-то жить дальше.

Эх, если бы не было тех, кто остался на том берегу.

– Фигня все эти твои выборы, Ганс, фигня, – как будто убеждал гостя Родионов, хоть тот с ним вовсе не спорил. – Яйца выеденного не стоят… Мы всего лишь дети, играющие на развалинах Империи. Дети и только. А дело, настоящее дело, за которое и жизнь положить не жаль, и страну, за которую от звонка до звонка бы пятьдесят лет барабанить, эту страну и это дело мы прохлопали, – вообще он выразился крепче, он всегда был груб, его студенческий друг. – И прохлопали не потому, что мы неудачники, а потому что это было исторически – понимаешь? – исторически неизбежно!..

Он был уже пьян немного и говорил все, что думал.

И хоть они оба прекрасно понимали, что и исторически, и неизбежно, но все-таки от этого было нисколько не легче.

Они оба были люди старой закалки, люди имперского сознания, эти старые романтики.

Ч. 1. Глава пятая. Первая смерть Леночки Кудряшовой

В шестой палате умирала Вера Карловна.

Она умирала уже месяц, но, кажется, не сегодня-завтра должен был прийти действительно конец.

И никого в больнице, одна баба Нюра в соседнем корпусе, а до нее еще добежать надо... Да чего бежать, чем поможешь? Разве что саму в пуховый платок укутает да чаю горячего даст.

...ее же еще мыть надо. Обряжать.

К Леночке пришла спокойная, холодная мысль: это будет моя первая смерть.

В отделении горела только настольная лампа на медсестринском столе. Соседняя дверь – в процедурную. А там – укрытый в тумбе от посторонних глаз кипятильник и чай. И сахар, подаренный кем-то из пациентов.

Дверь в процедурную была спасением.

Леночка шла в туалет, и по коридору ползли жуткие тени, огромные, темные. И разношенные тапки шаркали громко и страшно.

И кто-то шел сзади.

Леночка знала, что это бред, что придет утро – и наваждение сгинет, но пока была ночь, и она невольно замедляла шаг и оборачивалась, и тот, кто шел за ней, поворачивался тоже, и она не успевала его увидеть, он все время оказывался за спиной, опережая ее, обгоняя, и только краем глаза порой...

Один господь знает, как она ненавидела ночные дежурства.

Страх темноты – детский страх. Тот, у кого никогда от чужого присутствия за спиной не сжималось что-то внутри живота, кто не вздрагивал от звука чьего-то голоса – тот этого не поймет.

Леночка вернулась за медсестринский стол, к лампе, жесткому казенному стулу, телефону, будильнику, календарю под стеклом и видавшему виды алюминиевому чайнику с уставленным стаканами подносом: больным горло смочить. Впрочем, виды тут видало все: и старый, сверкающий ониксом телефонный динозавр, трещавший и плевавшийся не хуже какого-нибудь фейерверка, и огромный металлический будильник на тонких лиллипутовых ножках, – когда он звенел, просыпалось все отделение. Теперь таких не делают, думают, пластмассовые фигульки, разливающиеся соловьем, лучше, а зря. Ничто не поднимает на ноги так, как оглашелый звон таких вот старинных несуразных штуковин... На то он ведь и будильник, а не симфонический оркестр, не для услаждения слуха же придуман!.. За ночь Леночка успевала изучить обстановку во всех частностях. Удивительно, как она ей еще не снилась.

В ящиках стола валялась стопка каких-то старых бланков – записать что, - набор градусников, тонометр, два чирканных-перечирканных журнала с кроссвордами, два клубка, спицы, пара авторучек с высохшей пастой, огрызок карандаша, скотч, карманный нож, старые батарейки, фонарик и любовный роман. Любовный роман был сменщицы Люды, от нечего делать Леночка его даже читала.

Из пятой палаты, которая прямо напротив стола, выглянул больной. Ковалев была его фамилия, сорок пять лет и язва. Леночке он не нравился.

– Вы бы прилегли, миленькая, что всю ночь сидеть...

– Ничего, ничего, – господи, и как же его зовут, – я не хочу.

– Ах, с такого возраста мучаться бессонницей... – Ковалев сочувственно покачал головой и сделал то, что, видимо, и собирался с самого начала: пошаркал своими изрядно поношенными домашними туфлями в сортир. Леночка посмотрела ему вслед. Нехорошо, конечно, но он вызывал у нее какую-то труднообъяснимую антипатию. Клещ желудочный.

Из больничной пищи он почти ни к чему не притрагивался (хотя готовили по нынешним временам вполне прилично, многие дома так не ели), пюре и «легкие» салатики на майонезе (это с язвой-то!) ему носила в баночках жена – маленькая усталая женщина с добрыми глазами старой цепной овчарки, верно служившей свой век и так и не дождавшейся от хозяев совместных прогулок за грибами-ягодами или хотя бы просто возможности свободно побегать по участку...

Когда Ковалев прошаркал мимо обратно, стрелки будильника стояли на четверти пятого.

А когда в шесть Леночка разносила градусники, оказалось, что Вера Карловна умерла.

Конечно, все давно этого ждали и все-таки...

Как тяжелобольной ей дали отдельную палату, что, впрочем, было нетрудно: в отделении всего-то лежало пятнадцать человек, видимо, людям было некогда особенно болеть.

Вообще-то заболевание Веры Карловны было не по профилю отделения, но в онкологии шел бессрочный ремонт, вот и распихали раковых больных куда только можно.

Она была очень сильная, эта старушка. Никто не думал, что она протянет столько.

Леночка знала, она ждет смерти: на этой стадии, несмотря ни на какие обезболивающие, смерть представляется уже освобождением.

Неожиданно было больно.

Высохшая, почти скелет, она была такой сильной, такой терпеливой: не капризничала, не скандалила, хотя кого-кого, а уж ее-то можно было бы понять...

В семь пришла сменщица, не Люда, другая, Марина, Леночка ее едва дождалась. В принципе, можно было идти, ее дежурство кончилось, но она решила еще подождать доктора, послушать, что он скажет... Ипполит как всегда опоздал, домой Леночка собралась только к десяти, усталая и разбитая.

И на улице творилось черт знает что: мерзкая оттепель, голые деревья, грязь, осунувшиеся лица прохожих, как будто только сегодня осознавших всю бессмысленность бытия...

Решив сократить путь до общежития, Леночка пошла через гаражи – три длинных ряда «ракушек», поставленных вплотную друг к другу. Раньше люди держали здесь машины. Вообще-то это было не самое приятное место, но она так торопилась добраться до дома... да и время-то – белый день на дворе.

Зря.

Их было двое – крепкие молодые мужики лет по двадцать.

Они курили у распахнутых ворот гаража. Леночке как-то сразу не понравились их глаза, какой-то нездоровый в них блеск...

Она постаралась быстро пройти мимо.

– Эй, куда так торопишься? – сказал тот, который стоял ближе. Странный у него был голос, его можно было бы назвать бархатным, если б он не был таким неприятным.

– Может, с нами постоишь побазаришь? – прибавил второй.

– Что вы, ребята, мне домой пора, – попробовала она отговориться. Обычно это работало. Главное – не хамить.

Не в этот раз.

– А что ты так спешишь, милая? – глаза первого заблестели совсем уж ненормально. Водкой не пахло... Наркота что ли, мелькнула мысль. – А ты не убегай, моя хорошая…

– Да ладно, ребята, мне правда идти надо…

Леночка успела отойти шагов на пятнадцать и уже решить, что пронесло, когда поняла, что они передумали. Совещались, наверно, кто их знает...

Ну и припустила, естественно.

Главное, добежать до улицы, там люди, там...

Гаражи они миновали быстро. Леночка про себя чертыхнулась.

Никого. Ну, естественно, время-то раннее, да и не улица это – одно название.

Хорошо еще, побежал за ней только один – решил, видно, что с субтильной девушкой справится и самостоятельно. Вообще-то он, наверно, был не так уж и не прав.

Ну вот. Белый день – и никого.

Скоро Леночка поняла, что он ее догонит. Защемило внизу живота, остро, режуще – и крайне невовремя.

Схватив ее, он первым делом зажал рот. Леночка замычала что-то, попыталась укусить да без толку. Сердце колотилось как бешеное. Адреналин так и захлестывал, через край.

– Ну и куда ты торопилась...

Леночка попробовала достать его коленкой... и промазала. Что за невезение!

– А вот этого не надо...

Да, сейчас один хороший удар по башке и никаких проблем. С ней проблем, естественно.

К счастью, делать этого он почему-то не стал: не догадался, что ли...

В общем, описать, что Леночка испытала, пока он волок ее к гаражам, невозможно. Впечатлений хватило на всю оставшуюся жизнь...

Спасение пришло откуда не ждали.

Как уже было сказано, гаражи стояли в три ряда. Леночка, спрямляя путь (спрямила – ничего не скажешь!), шла первым. А сейчас из второго, среднего вынырнула довольно странная личность – встрепанный молодой человек в спецовке. Особенно девушка его, конечно же, не разглядывала, но странность какую-то отметила...

– Пусти ее, – спокойно сказал он.

– Че?..

Дальнейшее Леночка уловила плохо. Верней, не уловила совсем.

Разумеется, этому странному было легче: у него-то руки были не заняты в отличие от напавшего укурка (почему-то воспринимала его Леночка именно так). Поняла только, что держат ее уже только левой (вырваться не составило труда), и что кому-то бьют в челюсть. Видимо, новоприбывший уклонился (Леночка этот момент проглядела) и даже сумел как-то ответить, потому что укурок оказался на земле. Леночка тупо смотрела на распластавшееся в бесчувствии тело и думала, что оказывать первую помощь ее что-то не тянет...

– Ты нормально? – озаботился спаситель.

– Ага, – кивнула она.

– Что-то ты дрожишь, по-моему.

Еще бы.

Интересно, а где второй?

Впрочем, неинтересно. Не слышит, наверно. Обдолбался и не слышит...

– Нет, все-таки ты дрожишь.

Конечно, трясло ее порядочно. Отходняк. Ничего удивительного.

– Да все уже в порядке, успокойся.

Ага.

– Тебя проводить? – с сомнением в голосе предложил он.

Леночка кивнула.

Это было бы явно нелишнее.

Когда Леночка с провожатым дошли до дома, трясло ее уже так, что впору было забираться под пуховое одеяло с грелкой. И валерьянкой, естественно.

Парень даже предлагал свою куртку, но Леночка отказалась. Она не мерзла. Так что лишняя одежка ничего бы не решила.

В конце концов ее угораздило разреветься. В этом не было, конечно же, ничего необычного – нормальная реакция организма на пережитый стресс. Но все равно было как-то неловко.

А звали его Пантелеймон. Странное имя для странного парня.

– Лена, – смущенно представилась она.

Надо было из элементарной вежливости позвать человека на чай, но как объяснить его появление Майе? Она ж с ума сойдет, если правду сказать, а неправда почему-то не лезла в голову. Отчаянно.

– Ладно, – махнула рукой Леночка. – Ты будешь наш новый стажер, хорошо?

– Что? – раскрыл он рот.

Вот ведь непонятливый.

– Ну, стажер ты наш новый, в больнице, понимаешь? Познакомились мы с тобой как будто бы не на улице, а на работе. Как же я тебя сестре представлю? Если ей сказать, как было, она же места себе не найдет.

– А зачем представлять меня сестре? – удивился он. – Я вовсе не собирался...

– А ты думаешь, не надо? – в свою очередь удивилась Леночка. – Ну, как хочешь…

– Нет, если ты так считаешь, конечно, нужно... – тут же заторопился он. – Я буду очень рад с ней познакомиться.

В общем, сопротивление противника было сломлено (да и не шибко–то он, по чести сказать, сопротивлялся), и Леночка с Пантелеймоном пошли домой.

– Ты почему так долго? – Майя от волнения даже на лестницу выскочила. Переживала, видимо.

Но как она уставилась на нового знакомого Леночки! Что называется, во все глаза.

– А это Пантелеймон, наш стажер, – объявила Лена. – Майя, моя сестра.

Конечно, сестрой она ей не была – но сообщать об этом новому знакомому было ни к чему.

– Очень приятно, – вымолвила обескураженная Майя.

Надо признать, Пантелеймон и здесь повел себя как настоящий джентльмен. Изобразил нечто вроде полупоклона и сказал что-то о том, как он рад и так далее. Лена выслушала его речь не без тайного удовольствия.

– Ну что ж вы стоите! – опомнилась Майя. – Леночка, ты же голодная, я картошку уже два раза разогревала. Да и вы, Пантелеймон, наверно, тоже... Проходите, проходите, я сейчас чай поставлю.

Они прошли. Леночка сняла пальто, втайне наблюдая за реакцией их гостя. Но он и вида не подал, что удивлен, лишь чуть дольше обычного задержал взгляд на ее животе, седьмой месяц все же, хоть и незаметный под широким пальто. Это ей понравилось.

К картошке была подана банка сардин. Нормально, живем, подумала Леночка. Делать почти ничего не пришлось, картошка была еще теплая, а чай вскипятить – две секунды.

Разумеется, ее спаситель был голодным. Впрочем, это и к гадалке не ходи, мужчины – они вообще практически всегда голодные: метаболизм у них другой, что ли...

За столом они поболтали немного – о природе, погоде и видах на урожай, – и Пантелеймон откланялся.

Лишь за ним закрылась дверь, как Майя с горящими глазами подсела к Леночке:

– Ну, кто он?

– Как кто? – засмущалась та. – Стажер.

Майя взглянула на нее с видом «кого ты хочешь обмануть».

– Леночка!

– Ну ладно-ладно…

И Леночка рассмеялась. Это был такой легкий, веселый смех, о котором она уже совсем забыла. Смех девушки, у которых нет больших проблем, чем несданный зачет по латыни и стоптанные на танцах туфли.

– Майка, если бы ты знала! – наконец призналась она. – Он же меня спас. Как в романе.

– Спас? От кого?

И Леночка рассказала.

– Голубушка ты моя, – растерянно отозвалась Майка, когда Леночка закончила свою историю. – Да как же тебе повезло. Тебе же его сам бог послал…

– Наверное, – уже сонно отвечала та. – А еще знаешь, сегодня на дежурстве умерла старушка… та, с опухолью… Вера Карловна.

– Умерла?.. Ну что ж, ничего не попишешь… У каждого из нас свой срок. Ложись-ка ты спать, милая моя. Хватит с тебя на сегодня, и так перенервничала.

– Хорошо, – Леночка послушно улеглась в постель и, уже укутываясь теплым одеялом, продолжила: – Она была такая хорошая. Такая сильная. Правда же, она была хорошая, Май?

– Ну разумеется, разумеется… Я зашторю окна, а ты спи. Не думай ни о чем, засыпай.

Последнее, что запомнила Леночка перед тем, как забыться сном, было светлое, ласковое лицо Майи. Она смутно подумала о том, что так хорошо, так тепло ей не было с тех пор, как умерла мама. И что, наверное, все же не нужно искать другую квартиру… Эту зиму она проведет здесь.

А дальше… а дальше будет видно.

И сны ей снились цветные, летние. В них не было ни тяжелых сводок в воскресных газетах, ни сумрачных метеопрогнозов, ни боли, ни смерти. Были только молодость, счастье и ее Майя, ее теплая, светлая Майя, ее подруга, ее сестра.

Ч. 1. Глава шестая. Эльза

Час был поздний, и набережная была почти пуста, так, порскнет иногда под ноги ошалевшая дикая кошка да прогрохочет по мостовой тяжелой тележкой угрюмая бабка из бедных кварталов.

Теперь, когда общественный транспорт чуть не дышал на ладан, такие тележки стали привычным зрелищем.

Виктору оно, впрочем, совершенно не нравилось.

Он и Эльза шагали по замерзшему городу уже почти два часа, и он начинал уже подумывать, не пора ли зайти куда-нибудь в тепло – вот только куда... В этой части города он, все-таки приезжий, не знал ни одного бистро или кафе, правда, жил он совсем недалеко отсюда, но звать Эльзу в свою конуру Виктору не очень хотелось.

Они часто встречались в последнее время.

Правда, ощущение сумасшедшего восторга, так потрясшее его на их первом свидании в Харлсберге, больше не приходило, однако Виктор относил его на счет своей впечатлительности, и ему было очень, очень здорово с ней, хоть он и чувствовал себя иногда несколько скованно: он боялся, разница их социального статуса слишком уж очевидна. Эльзу, впрочем, такие вопросы, кажется, вовсе не заботили, во всяком случае, о деньгах она никогда не говорила.

– Расскажи о своих родителях, – осторожно попросил он, когда разговор прервался. Как-то они выходили уже сегодня на эту тему, и что-то отвлекло, а Виктору казалось, вопрос этот для девушки очень важен...

– Я их почти не помню, – спокойно ответила Эльза. – Так, смутно – как отец берет меня на руки и несет вечером в кровать... как сквозь сон.

– Сколько тебе было лет, когда вы расстались?

– Чуть больше двух. Алисия была родной сестрой матери, своих детей у них с дядей не было, она и взяла меня в дом...

– Она тебя удочерила?

– Нет. Да я и все школьные годы ведь провела вдали от Шварцев, я училась в гимназии закрытого типа, ты, может быть, слышал, – она назвала элитную частную школу, обучение в которой обходилось в кругленькую сумму. – Так что постоянно я жила в этом доме лишь в раннем детстве да вот теперь.

– Тебе, наверно, пришлось очень тяжело...

– Не больше, чем прочим детям, чьи родители оказались на других Островах, – она пожала плечами. – В действительности мне еще очень повезло.

– И ты никогда не получала от них ни малейшей весточки?

– Никогда… – Эльза обняла его. – Неужели все это действительно тебе интересно?

Он не стал отвечать. Ее лицо, ее губы были слишком близко, нежные ямочки на щеках и полуприкрытые блестящие глаза...

«Сколько же мужчин успело сойти с ума от этих ямочек», – смутно подумал он и приник к ее губам. Когда она так улыбалась, все казалось неважным.

– Холодно, – сказала наконец Эльза, отстраняясь от него.

– Я, наверное, с ума сошел, – виновато вымолвил Виктор и, поколебавшись, добавил: – Если хочешь, можем пойти ко мне. Только предупреждаю, у меня там еще не очень обустроено...

В ее глазах вспыхнул интерес.

– Настоящая холостяцкая берлога... пойдем, беспорядком ты меня не смутишь.

Виктор порадовался про себя, что как раз позавчера он сделал-таки над собой героическое усилие и устроил уборку... так что нынешнее состояние его квартиры выгодно отличалось от обычного бардака.

Придя, он первым делом поставил на плиту чайник и принялся растирать замерзшие эльзины руки.

– Что же ты раньше не сказала, что замерзла, – краснея, бормотал он. – Пошли бы домой еще час назад...

– Не переживай, я вовсе не так уж закоченела, – смеялась Эльза. – А немного свежего воздуха и мороза только на пользу.

Виктор на всю мощность включил обогреватель: не время экономить, – и постарался накормить гостью чем мог. Он был не особенно силен в кулинарии, но приготовить что-нибудь элементарное – яичницу, кашу, макароны – был в силах. Эльза тем временем с любопытством оглядывалась по сторонам. Обстановка его единственной комнаты и вправду была скудна («уж совсем не то, к чему она привыкла», – думал Виктор): узкая кровать, несколько стульев, письменный стол, книжный шкаф. Даже шторы, что висели на окнах, были не шторы, а так, какие-то застиранные тряпки... хозяину было очень стыдно, мама никогда не повесила бы такую гадость.

Но, по правде сказать, стыдно ему было только перед Эльзой, у него самого чувство уюта отсутствовало – по большей части оттого, думал он, что эта квартира не мыслилась ему домом, местом, где он будет жить всю жизнь, да что там всю жизнь, вообще сколько-нибудь долго.

Он, наверно, еще ощущал себя перекати-полем, бродягой, настоящий дом которого где-то очень далеко, и уж точно не в этом городе.

Виктор накормил Эльзу картошкой с какими-то консервами, напоил чаем с малиной и даже нашел для нее теплые носки, и только тут ему пришло в голову, что время-то, собственно, позднее, такое позднее, что неясно даже, как ей возвращаться домой... Ему почему-то с трудом верилось, что Ганс Шварц одобрит полуночные прогулки племянницы. Конечно, Эльза в доме дяди явно пользовалась большой свободой, но все-таки не настолько: глава семьи производил впечатление достаточно консервативного человека.

Она могла бы остаться... и от этого предположения у Виктора слегка шла кругом голова: он едва допускал, что их отношения остались бы после этого платоническими, а это значило...

Для Виктора это очень многое значило.

– Тебе не пора возвращаться? – робко спросил он. Ему и хотелось, чтобы она осталась, и в то же время это его как-то пугало: это было бы как-то чересчур быстро...

Виктор получил настоящее традиционное, провинциальное воспитание – после такого он не смог бы относиться к Эльзе по-старому. Над ним даже из-за этого слегка подсмеивались в университете, но его это не волновало.

– А ты меня гонишь? – засмеялась Эльза.

У нее были удивительно красивые зубы – ровные, белые, как слоновая кость.

– Нет, – серьезно сказал Виктор. – Не гоню.

– Какой ты смешной, – она быстро провела ладонью по его лицу. – Глупый...

Он знал, что это значит – когда женщина начинает говорить такие слова, – и все-таки едва мог поверить в происходящее. Чувствовал себя наивным деревенским мальчиком... Они были знакомы чуть больше месяца...

Впрочем... разве это имело значение...

Ему хотелось снять с нее все, что на ней было, и взять тут же, на этой узкой холостяцкой кровати, и чтобы к утру ее губы опухли от поцелуев, а на умиротворенном лице только играла тихая усталая улыбка... и чтоб не надо было никуда уходить.

А ведь вообще-то завтра будний день.

Он прогнал наваждение.

– Я просто переживаю за тебя, – тихо сказал Виктор. – Герр Шварц не будет возражать, если ты... задержишься...

У меня есть ключи от черного входа, – небрежно бросила Эльза. – Я могу возвращаться, когда захочу... К тому же дядя вечно пропадает на работе, иногда он даже ночевать не приходит.

– А тетушку устраивает такое положение вещей? – попытался улыбнуться Виктор.

– Как тебе сказать, – она поморщилась. – Алисия не вмешивается в дядины дела. Да на самом деле и правильно делает. Дядя не тот человек, чтобы позволить собой управлять. К тому же ее собственное состояние крайне незначительно, и фактически она полностью на его обеспечении...

– Понятно.

Они выпили еще чаю, и она никуда не торопилась, и Виктора уже слегка трясло от внутреннего напряжения, когда он наконец поцеловал ее – робко, как в первый раз, словно спрашивая: «Можно?».

И она ответила на поцелуй. Так, что стало ясно: «Да».

И была нежная кожа под его пальцами, и закрытые глаза, и жадное дыхание, и его губы на ее груди – как он и думал, грудь у нее оказалась чудной – две белые ласковые чаши, из которых, кажется, не напиться – никогда...

И все это было, но так ничего и не случилось, и никому не пришлось жалеть наутро о содеянном, впрочем, и вспомнить с лукавой радостью и гордостью тоже оказалось не о чем.

– Стучат, – тихо сказала Эльза.

Он с трудом оторвался от нее и поразился, каким серьезным, без тени обычной женской затуманенности, казался ее взгляд. Она не выглядела испуганной или раздосадованной, она просто ждала, чем это кончится.

Виктору даже ругаться расхотелось. Стучали еще – на сей раз сильнее и нетерпеливей, и жестче. Он по инерции вымолвил «черт» и пошел открывать.

На пороге стояла Майя, и лицо у нее не предвещало ничего хорошего.

Ч. 1. Глава седьмая. Долгая ночь

– Что случилось?

Он почти силой втащил ее в дом, он не помнил, когда в последний раз видел Майю такой потерянной.

Впрочем, потерянной – слабо сказано.

Глаза у нее были совершенно осовевшие, да и так, впрочем, ясно, из-за пустяка она не пришла бы к нему среди ночи.

– С Леночкой плохо, – выговорила она. – Совсем плохо.

– Господи, что?..

– Схватки... На два месяца раньше... Я вызвала врача, но... Она такая слабенькая... я боюсь, Вить. Я пошла к тебе... Я просто не могла там быть одна. – Он понял, что еще немного, и у Майи начнется истерика. Хотя сестра и была медицинским работником, но при родах ей, кажется, присутствовать не доводилось.

– Успокойся, черт побери... Сейчас, я оденусь, и пойдем к ней.

– Вить... я не пришла бы, если бы все было нормально… Она не родит сама. Я же знаю ее состояние... Боже, и ничего нельзя сделать...

– Успокойся, я сказал! Рано плакать. Возьми себя в руки.

Как ни странно, этот окрик подействовал. Майя стояла перед ним по-прежнему очумевшая, но сохраняющая хотя бы видимое спокойствие.

Виктор на мгновенье прижал ее к себе.

– Молодец, девочка. А теперь объясни мне толком, когда ты уходила, врач уже был там?

Майя кивнула.

– Конечно. Я бы ни за что не оставила ее одну... Когда все началось, я была на работе. Оказывается, у нее еще днем отошли воды... А схваток все не было. Она, глупенькая, даже и не поняла как следует, что происходит. Так рано... Я вызвала врача, он сделал ей укол, чтоб начались схватки... Мне страшно, Вить.

– Ну, тихо, тихо. Подожди меня секунду.

Виктор быстро зашел в комнату. Эльза сидела полностью одетая, аккуратная, и не подумаешь, что здесь было пять минут назад.

– Я все слышала, Виктор. Я иду сейчас домой, не переживай.

– Все так неудачно... Ты можешь подождать меня здесь, если хочешь, я оставлю ключ, но я не могу тебе сказать, когда вернусь...

– Нет. Я ухожу.

Виктор заколебался.

– Как ты доберешься одна...

– Нет, нет. Не беспокойся за меня, слышишь... Иди, тебя ждут.

Он благодарно на нее посмотрел.

– Пойдем.

Они вышли в прихожую. Глаза у Майи округлились. Она даже отступила на шаг к двери.

– Здравствуйте...

– Доброй ночи, – его ночная гостья была сама светскость. – Меня зовут Эльза, а вы, я так понимаю, родственница Виктора?

– Да... Майя, очень приятно.

Кажется, сестренка тоже вспомнила о хороших манерах.

– Ладно, не время расшаркиваться, – оборвал их Виктор. – Собираемся.

«Хотя, черт, чем я смогу там помочь?» – подумал он. В свое время он посещал курсы первой помощи, но там будет врач... Единственное, что в его силах, это, наверное, не дать сойти с ума Майке от беспокойства. Да и то хлеб.

Вслух он, естественно, ничего этого не сказал.

На улице они расстались с Эльзой, и разошлись в разные стороны. Виктор оглянулся ей вслед: высоко поднятая голова, идеально прямая спина. Племянница герра Шварца умела держать себя с завидным достоинством.

Виктор поразился, до чего они с Майей не похожи друг на друга. Эльза – короткостриженная блондинка, среднего роста, и по всем повадкам настоящая аристократка, сестра – темноволосая, и длинные волосы собраны вечно то в тугую косу, то в тяжелый узел, кое-как подоткнутый шпильками и заколками, маленькая, юркая и такая простая... Майя была для него здесь единственным настоящим осколком дома, всего привычного, дорогого, из детства.

Она была очень нужна ему.

– Эта твоя женщина, Вить? – спросила сестра, смотря на него снизу вверх. – Прости, мне не следовало, наверно, приходить без приглашения. Но у меня нет телефона, ты же знаешь.

– Перестань... Ничего страшного не случилось.

Он поймал ее по-прежнему вопрошающий взгляд и улыбнулся.

– Нет, я не знаю, моя ли это женщина, Майка... Но она мне очень нравится. Очень.

Больше они на эту тему не заговаривали.

...В общежитии, у входа в Майкину комнату, их встретила Кэтхен. В кои-то веки она, кажется, была занята чем-то полезным: в руках у нее был тазик с водой, а на плече чистое полотенце. Одета она была в поношенный домашний халат, и с этим странно дисгармонировало ярко накрашенное лицо, особенно глаза, густо подведенные синим карандашом.

– Мужчинам здесь делать нечего, – сурово заявила она. – Не на что тут смотреть...

– Кэтхен, – обрадованно улыбнулась ей Майя, – так здорово, что ты здесь. Что говорит врач?

– Сейчас, – она умудрилась как-то ловко, задом, открыть дверь и исчезла. Через полминуты она появилась уже с пустыми руками.

– Отойдем, тут все слышно.

Они отошли.

– Ничего твой врач не говорит. Только я не дура, и так понятно, что девке худо. Слабая она у тебя, Май... Я-то, когда рожала, можно сказать, и не заметила, на второй день встала... Да мы были деревенские, разве чета вам, – она фыркнула. – Мучается девка – сил нет смотреть... Дай бог, чтоб выжила, ребенок-то вряд ли выкарабкается, – Кэтхен перекрестилась.

– Боже мой, боже мой… – бессвязно повторила Майя. – Я должна идти туда, – рванулась она к комнате.

– Да подожди ты, – остановила ее Кэтхен. – С братом твоим дай разобраться. И зачем только ты его позвала – ума не приложу.

Майя покраснела.

– Иди-ка ты, милый, ко мне, – решительно обратилась ее соседка к Виктору. – Там мои дети с этими вашими делами все равно не спят, хоть займи их чем, сказку почитай, что ли... Тут, – она кивнула на майкину дверь, – ты точно ничем не поможешь.

Виктору хотя и была неприятно, что его считают таким никчемным, но все же он испытал какое-то облегчение. Он, как почти любой человек, боялся смерти и чужой боли, и ничего не мог с собой поделать.

– Может, я все-таки смогу быть чем-то полезен... – неуверенно сказал он.

– Конечно, сможешь, – решительности было Кэтхен не занимать, – хоть моим детям набедокурить не дашь. Пошли.

Виктор уныло поплелся за ней.

Детям Кэтхен было около семи – девочке – и пяти – мальчику – лет.

– Ну, знакомьтесь, – сказала Кэт, – а мы идем. Аннхен, накорми гостя.

И они с Майей вышли.

Он огляделся.

Владения Кэт были больше сестриных, здесь имелось целых две комнаты. Ничто не говорило о богатстве и даже наоборот: выщербленные табуретки, разномастные тарелки и чашки в буфете, давно вытершийся пол. Тем не менее все блестело чистотой, на окнах распускался неунывающий декабрист, и вообще здесь было довольно уютно.

– Меня зовут Аня, – на русский манер представилась девочка, – а это мой брат Ганс, и ему уже давно пора спать, – спать Ганс, кажется, и не собирался, на Виктора глядели хитрющие голубые глаза.

Он назвался.

– Как там тетя Лена? – спросила девочка.

– Плохо, Аня...

– Мы очень переживаем за нее, – по-взрослому сказала она. – Я разогрею вам суп. Ганс, иди в постель!

– Сама иди в постель!

– А ну-ка, парнишка, не груби сестре, – Виктор ощутил себя чуть более уверенно. – А то и вправду туда отправишься... Аня, не беспокойся обо мне.

– Мама велела вас накормить, – безапелляционно отрезала она. – Так что не спорьте.

Виктор покорился.

Он чувствовал себя по-дурацки в этом чужом доме, с детьми женщины, которую всегда недолюбливал. Он не имел никакого права быть здесь гостем, и уж тем более в то время, когда его сестра так близко делает все, чтобы спасти жизнь другой женщины... Его отправили сюда как ребенка, чтоб не путался под ногами, и это было, что ни говори, унизительно.

...Это была долгая муторная ночь. Он поел и заставил поесть детей (черт знает почему, но ему казалось так надо), и сумел их занять – правда, не сказками, а историей Империи, которую очень любил в юности. У Виктора и вправду был дар рассказчика, когда он увлекался, его речь становилась живой и яркой, даже маленький Ганс слушал как завороженный.

–...И наконец очередная попытка собрать далеко разбросанные друг от друга Острова удалась. Возникла Великая Островная Конфедерация. Это стало возможным, потому что у людей появилось новое углеводородное топливо – по-простому нефть – и расстояние сжалось, путешествие, на которое раньше требовались недели, стало занимать часы... А когда в недрах земли нефть кончилась, вернее ее осталось так мало, что она стала очень-очень дорогой, Конфедерация, естественно, перестала существовать... И потребовалось на Разлом всего-то несколько лет. Мир Островов был собран воедино эпохой углеводородного топлива и расколот концом этой эпохи.

– А что такое Разлом, дядя Витя?

– Так называют время распада Конфедерации. Разлом – то есть до этого мы были большим единым целым, и вновь стали только маленькими, далекими друг от друга островками... Некоторые Острова ведут между собой войну, некоторые заключают дружеские соглашения, но большого и сильного государства больше нет. И, возможно, никогда не будет...

– А разве нельзя было найти другое топливо? – спросила смышленая Аня.

Виктор потрепал ее по голове.

– Умничка... Нет, Аннхен, мы так и не смогли пока найти достойного, столь же доступного заменителя. В городах мы используем энергию атомных электростанций, в сельском хозяйстве место машин заняла опять старая добрая рабочая лошадь, остатки углеводородов сохраняются как стратегические запасы... Все, что мы имеем сейчас – энергия пара и ветра. А так называемые альтернативные источники энергии совершенно нерентабельны.

– Что?..

– Их строительство слишком дорого, энергия, которую они производят, не окупает затрат, – пояснил Виктор.

– Так что же делать?

– Жить... Просто жить, как жили раньше, до Конфедерации.

– И неужели теперь каждый Остров будет сам по себе?

– Да. Во всяком случае, пока у нас не появится новый источник энергии.

Аня молчала, обдумывая сказанное. Что-то защемило у Виктора в груди, когда он смотрел на нее. Чем-то она походила на Майку, какой он ее помнил в этом возрасте: такая же совсем не по-ребячьи серьезная, как все дети, которым довелось испытать много такого, что не всякому взрослому по плечу.

А может, отцовский инстинкт-таки проснулся? Виктор смущенно улыбнулся... Как-никак двадцать шесть, пора б уже...

– Дядя Витя! А скорей бы мы придумали это новое топливо, правда? Ведь лучше одна большая страна, чем много маленьких?

– Как знать, как знать... – Чем дальше, тем больше нравилась ему эта соседская девочка. – Может, и придумают...

Это была странная и долгая ночь. Около трех они с Аней все–таки уложили Ганса, который, как ни хорохорился, засыпал на ходу, сама Аня при этом ложиться не собиралась и, правда, кажется, не хотела спать. Слишком сильным потрясением были сегодняшние события... Виктор не решился ее принуждать: они успели почти сдружиться за это время. Несколько раз заходили Кэтхен и Майя – усталые, вымотанные, а Майя вдобавок прятала красные заплаканные глаза.

– Бедная моя, как мне жаль, что я ничем не могу помочь...

– Нет, Вить, это хорошо, что ты здесь... Правда... От того, что ты рядом, уже легче... Не знаю, чтоб я без тебя делала.

А он чувствовал только бессилие и стыд.

Кэтхен постелила ему на диване, но он не смог лечь.

Они пили чай, Виктор рассказывал истории и шутил, но весело никому не было.

Все разрешилось к утру.

Кэтхен и Майя появились одновременно.

– Кончилась, – грубо выдохнула Кэтхен. – Не вытянула...

Майя плакала.

– Леночка умерла? – глупо спросил он.

Кэт кивнула.

– А ребенок? Кто родился-то хоть?

– Девка. Живая...

Ч. 1. Глава восьмая. Мама

Через несколько часов и то, что было некогда Леночкой, и ребенка увезли. Врач – это оказался усталый, задерганный мужчина лет сорока – сказал, что девочка вряд ли выживет. Слишком рано она появилась на свет, и слишком слаба была ее мать. Даже и закричала девочка не сразу, а это уж верно – дурной знак...

Врача было тоже жалко – выглядел он осатаневшим и несчастным. Должно быть, не каждый день умирали у него на руках такие молодые...

Потом сестра уже без слез сидела на продавленном диване у Кэтхен, пила таблетки и сухо, без выражения, говорила:

– Что же я теперь скажу ее отцу... Пантелеймону... Что же я им теперь скажу...

Казалось, голос и потрясенная душа Майи живут отдельно, независимо друг от друга.

Только лицо ее было страшным – лицо человека, уже осознающего, но еще не верящего до конца в случившуюся беду.

Виктор непонимающе поднял голову.

– Пантелеймону?.. Кто это?

Майя не ответила.

– Ходил тут один, – сказала Кэтхен. – Как-то Ленка домой с ночной смены возвращалась, к ней хулиганы привязались, снасильничать, видать, хотели, им что беременная, что нет... а он вступился, защитил. Ну а потом стал захаживать помаленьку. Кажется, нравилась она ему. Может, и сошлись бы, хоть и ребенок, всякое бывает.

– Почему не рассказывала?.. – с упреком взглянул на сестру Виктор.

– Да что рассказывать, – почти зло сказала Майка. – Ничего же еще решено не было. Что судьбу торопить... Да и ты, можно подумать, так часто к нам заходишь...

Виктор замер. Ему и в голову бы не пришло, что Майя способна его так обрезать.

Да ведь и правда, с тех пор, как появилась Эльза, он совершенно забросил сестру. После того, как они договорились насчет Леночки, что та пока у нее поживет, они с Майкой и не виделись. Нет, один раз он заходил, чтобы сказать, что из разговора с леночкиным отцом ничего не вышло. И все. А ведь с тех пор прошел почти месяц.

– Прости...

– Это мы меня прости, – устало отозвалась Майя. – У тебя, конечно, своя жизнь... Просто все так ужасно...

Да, чего уж хорошего.

– Неужели и ребенок не выживет...

– Пока девочку подержат в больнице, посмотрят, не будет ли воспаления легких. Совсем плохо она закричала... Когда легкие не сразу раскрываются, очень часто бывает воспаление. Такая кроха... Ну а потом посмотрят.

– Дед-то, наверно, не пожелает взять ребенка...

– Да уж явно. Ничего, что-нибудь придумаем.

Больше они об этом в тот день не говорили. Виктор и Кэтхен отправились на работу. Детей собрали в школу и сад. Как будто ничего не случилось...

Как будто ничего не случилось. А ведь только что, несколько часов назад, в соседней комнате оборвалась такая хрупкая и молодая жизнь.

Но ведь никто не верит, что после его смерти все останется по-прежнему, будут ходить поезда, скулить собаки и плакать дети, подумал Виктор. Сейчас ему не приходило в голову, что это банально и избито. Он ужасно устал, хотел спать, и ему до боли, до болезни было жалко сестру, своя-то рубашка к телу ближе, а она так много вложила в эту девочку. Так много вложила, а та возьми и умри. Вот ведь черт.

На работе он рассказал о случившемся. Ему, конечно, разрешили идти домой, а Родионов, раскуривая сигарету, сказал:

– Да, сестра твоя – святая женщина. Наверно, в мать удалась... Матушка-то тебя все балует?

– Балует, – буркнул Виктор. Родионов имел в виду посылки и письма, о которых Виктор как-то рассказывал. Мама знала, что детям несладко в этом городе, на новом месте, вот и слала – мед, варенье, прочую снедь... Давно они уже с Майей к ней не ездили, по правде сказать.

Родионов не знал, что Майя была Виктору неродной сестрой.

Мама взяла ее в семью, когда родители той окончательно потеряли над собой контроль, стали оставлять ребенка на ночь на улице, а в один прекрасный день устроили пожар, в котором едва не погибли сами и не погубили единственное дитя. Тогда мама забрала Майку к себе. Пожить на время... Мама считала, что в их доме вполне хватит места на троих. И его и вправду хватило.

А следующий пожар, случившийся всего через год, оказался для непутевой супружеской четы последним.

Майе тогда было девять лет, Виктору – пятнадцать. Он снисходительно смотрел на поселившуюся в доме пигалицу, но за редчайшим исключением не обижал ее и не подшучивал. Мама сказала ему быть с новой сестрой поласковее, а все, что говорила мама, было хорошо и правильно. Редкие сыновья так относились к матери, как он. Ну да ведь и она была редкой матерью.

Никогда ничего не запрещала, только советовала. Никогда не лезла в его жизнь, не читала его писем и дневников, что бы ни рекомендовали умные психологические журналы. Не выбирала ему приятелей и девочек, с которыми он должен был дружить. Мама позволяла ему идти своим путем и в то же время была рядом, всегда готовая помочь и понять. Не любила она только подлецов и циников. Но Виктор их тоже не любил.

Он знал, ее очень огорчало, что не было у них папы. Но так уж сложилось, ведь даже самые умные и понимающие женщины совершают ошибки (а мама была именно такой), может быть, самые умные и понимающие даже совершают их чаще других. Не было у них папы.

Он, возможно, и вырос бы слюнтяем и бесхребетником, будь она обычной наседкой – хлопотливой, стремящейся оградить его от всех жизненных трудностей. Но она вовсе не была такой. Радовалась, когда он записался на бокс, радовалась, когда он ходил в турпоходы с друзьями-одноклассниками. Одноклассники его, кстати, любили – он был веселый и бесстрашный. А вот когда сын подростком начал сочинять стихи, только беспокойно вздохнула. Нелегко быть поэтом, даже если тебе пятнадцать лет и все твои стихи посвящены белокурой девочке с первой парты...

Но поэтом он был недолго – приблизились выпускные экзамены, и нужно стало решать, кем быть в этой жизни. По натуре Виктор был скорее гуманитарий, но в лицее, где он учился, господствовало мнение, что лингвисты да историки – люди никчемные, бесполезные, дармоеды несчастные. Стране нужны были технари, стране нужна была оборонная мощь и развитая промышленность, и он подался в технари.

Разлом уже грянул, все катилось к чертовой матери, но профессия инженера по инерции еще была уважаемой, все помнили, как до распада Конфедерации они были элитой, сливками общества (к потомственной аристократии тогда было принято относиться снисходительно, как к людям, давно отжившим свое время), государство оказывало им всяческие привилегии... Кто мог подумать, чем все это обернется через известное время, когда и инженеры, и все прочие окажутся бессильны перед наступающей разрухой, нищетой, голодом.

Да. Разлом... Какое же это страшное слово.

Мама сделала все, что могла, чтобы он получил первостатейное образование. Но Виктор был способным мальчиком, и ее заботы не пропали даром.

Он поступил в лучший технический университет страны, и все следующие шесть лет приезжал домой только на каникулы.

Потом работал в одном из малоинтересных и уж совсем не известных КБ на юге, а потом, благодаря случайностям и чему-то совершенно неслучайному, попал сюда, в контору к Родионову, где, кажется, действительно можно был что-то сделать для этой несчастной страны...

Но только не сегодня, когда болела голова и так хотелось спать.

Он пошел домой. И ему ничего не снилось, совсем ничего.

Ч. 1. Глава девятая. Майя принимает решение

Конечно, как и предполагал Виктор, девочку, рожденную другой, лишь немногим более взрослой девочкой, брать в семью не захотели. Они с самого начала были против, и что, они обязаны теперь растить всех принесенных в подоле детенышей, да это же просто возмутительно и такое падение нравов, нет, определенно, совершенно зря отменили старый добрый обычай позорного столба. Правильно делали наши предки, что привязывали к нему женщин, родивших до брака, да-да, надо учиться у древних, а то этак каждая дура будет рада понести от кого угодно и когда угодно и сколько ей влезет и вообще.

Честное слово, Виктор готов был убить их, этих идиотов. Тем более что в стране после Разлома ситуация с рождаемостью была аховая, так что слова их были, по меньшей мере, неактуальны.

Эти фиговы родственники, отказавшиеся от девочки, даже не пожелали помочь с похоронами. Мол, занимайтесь те, у кого она жила все это время, да, наверно, вы ее и совратили, а что, такая ж была скромная.

Мачеха, правда, кинула денег (отец Леночки вообще молчал, стыдно, наверно, было), но тем дело и ограничилось. Так что опять все свалилось на плечи Майи. Но она держалась на удивление твердо, какая-то особенная гордость и мужество появились в ней.

А ребенок, из-за которого был весь этот сыр-бор, лежал между тем в детской больнице с предвиденным Майкой воспалением легких и температурой, едва совместимой с его слабенькой, преждевременно случившейся жизнью.

На похороны пришел один отец. Когда отпевали в церкви, он еще держался, а когда опускали в могилу черный гроб с единственной его дочерью, единственным дитя, жалко заплакал, затрясся в мелких всхлипывающих судорогах... Виктору было тошно и необыкновенно противно.

Но все кончается, кончилось и это.

После похорон (никаких поминок устраивать не стали) он, Майя и Кэтхен шли по снежной дороге домой, разговаривали о будущем. Вообще в эти дни он совсем другой увидел Кэтхен. Оказалось, что она не только умеет подкидывать детей добросердечной соседке и гулять с чужими мужьями, но еще и очень славная, практичная бабочка, никогда не унывающая и не позволяющая унывать другим. Она очень помогла Майке со всеми этими похоронными делами и не давала оставаться подолгу одной.

Виктор не знал, но Кэтхен была для Майи единственной в ее жизни подругой, которую она признавала старшей, единственной, в ком она чувствовала превосходящие ее силу и опыт. Кроме мамы, конечно. Но мамы здесь не было.

Да и мама ведь не просто подруга, хотя их мама была и подругой тоже.

Все дело было в том, что сама Майя слишком много вынесла и не сумела забыть того, чего ее сверстницы, конечно, не знали. Поэтому и поддержки, совета ей было часто спросить не у кого...

Когда они дошли до общежития, и Кэтхен, попрощавшись, пошла к себе, Виктор спросил:

– Что же теперь будет?

– Я возьму девочку себе, – просто сказала Майя. – Она поправится. Я уверена.

Он вздохнул. Это было, конечно, то, чего он с самого начала опасался.

– Ты понимаешь, что говоришь? Да и как могут доверить грудного, недоношенного младенца тебе, одинокой незамужней женщине, с мягко говоря, скромным достатком...

Майя усмехнулась.

– Очень просто. Если ты не забыл, интернаты переполнены, и на достаток родителей не очень-то смотрят. Теперь уж не те времена, когда, чтобы усыновить ребенка, надо было год ходить по комиссиям...

– Но ведь ты даже не замужем!

– Ну это, во-первых, еще поправимо, а во-вторых, мы с тобой тоже, если ты не забыл, выросли в неполной семье.

Да, забыть об этом он никак не мог.

Виктор заходил по комнате.

– Сестренка, я все понимаю, все... Но ведь девочку может взять хорошо обеспеченная, благополучная семья... Зачем тебе эта обуза?

– А может и не взять... Грудничков вообще редко берут. Да и где они, эти обеспеченные благополучные семьи? Их теперь почти не осталось...

Виктор вспомнил Эльзу и Шварцев. Ну да это ведь аристократия... Одна из немногих дворянских семей, сохранивших престиж и деньги... Такие старые семьи были скорее исключением из правила. Большинство постепенно разорялось и скатывалось до общего уровня. Выжили, конечно, те, кто сумел приспособиться, открыл какое-то дело или сдавал в аренду имение (если, конечно, находились те, кто пожелал его снять), или, как Шварц, занялся политикой, и, как ни странно, военные. Военные всегда были нужны. Особенно теперь.

Может быть, зря он не стал офицером?

Нет. Если придется, он ведь все равно пойдет на войну.

Если, не дай бог, будет эта война...

– Не уговаривай меня, Виктор. Я все решила.

Он беспомощно глядел на сестру. Он знал, спорить с Майей иногда просто невозможно.

– В конечном итоге, – как-то странно улыбнулась она, – я просто отдаю долг. Твоя мать когда-то тоже могла бы пройти мимо. И скорее всего, я бы теперь здесь не сидела.

«Твоя мать»... Он не нашелся что сказать.

Какая же она умненькая и справедливая, и как у нее это все правильно получается, тоскливо подумал Виктор. Далеко не новое, но безупречно чистое платье, отглаженные манжеты, волосы, собранные в пучок – она чем-то напоминала отличницу из старых фильмов. Пропасть отделяла ее от того грязного, сопливого, завшивленного существа, которое как-то привела в их дом мама. Это существо, материлось как сапожник – оно просто не умело иначе, постоянно ковырялось в носу и явно и не слышало о личной гигиене.

А теперь перед ним сидел настоящая леди, сдержанная в своих чувствах, гордая.

Ему почему-то стало ее безумно жаль и так захотелось найти ей хорошего мужа, хорошую работу... словом, сделать все, чтоб она была счастлива.

Он поцеловал ее. Она, кажется, вздрогнула от неожиданности.

– Будь по-твоему. Я не буду больше с тобой спорить.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Я очень рада.

Виктор посидел у сестры еще час, они выпили чаю, и он отправился на Гальта, к Эльзе. Он не видел ее с той ночи, когда умерла Леночка, только звонил рассказать о том, что случилось, и ужасно соскучился. Тем более что по телефону она разговаривала с ним очень официально и сухо, автомат был в холле, а она, наверно, не хотела ставить домашних в известность об их отношениях, но его это все равно смущало.

Что ни говори, но они так нехорошо расстались...

– А Эльза уехала, – растерянно встретила его тетушка Алисия. – Да, да, она сейчас у наших родственников, на ферме. У ее сродной сестры, Иды, помолвка, вот Эльза и отправилась на праздник...

– Когда же она вернется?

– Право, не знаю. Мы не решали этого точно. Но не раньше чем через неделю... Да вы, если желаете, можете сами к ней съездить. Младшие Шварцы, родня мужа, очень славные люди, и будут рады гостям, непременно. Поезжайте-поезжайте, не стесняйтесь.

Виктор подивился доброму расположению Алисии, она, правда, никогда не выказывала неприязни по отношению к нему, но все-таки он не ожидал, что она будет так запросто отправлять его к совершенно незнакомым людям.

Он тем не менее взял адрес и распрощался.

Погода, кажется, взяла небольшую передышку: падал теплый снег, даже ветра не было. Может, все еще уляжется, мелькнула смутная мысль.

Даже если не врут самые мрачные из расплодившихся ныне провозвестников апокалипсиса, не врут и не ошибаются, и на Острова надвигается ледник, процесс этот долгий и достаточно стадиальный. Пройдет много времени, прежде чем станет невозможно растить хлеб, разводить животных, жить здесь, наконец... И есть теплые земли на юге, много-много теплой земли, когда-то входившей в Конфедерацию, вот только беда, что все они густо заселены, и народы, живущие там, не обрадуются переселенцам.

Если бы не энергетический кризис, парализовавший экономику, приведший к Разлому, разъединивший государства и семьи, процесс этот во всяком случае мог бы быть осуществлен более или менее безболезненно. В том, что само по себе переселение неизбежно, если жуткие прогнозы окажутся правы, сомневаться не приходится...

До кризиса, до того, как в земле кончилась нефть, у Конфедерации была развитая наука, мощная промышленность и сильная экономика. Кто знает, может, был бы найден со временем и способ остановить ледник. Теперь же...

Виктор понимал, что откат еще только начинается и, если не будет найдено альтернативное топливо, а погода не улучшится (здорово это звучало, как из свеженького воскресного фельетона), мир ждут смутные времена.

В конторе у Родионова Виктор занимался тем, что касалось непосредственно судеб этого самого мира. Контора эта носила гордое название Бёрнского института энергетических исследований, однако тем все ее поводы для гордости и ограничивались. Двадцать умных голов пытались найти выход из положения – наряду с другими подобными организациями, раскиданными по разным уголкам бывшей Конфедерации. По совместительству они выполняли некоторые другие заказы, в частности, разрабатывали ряд новых автоматов, предназначенных для использования в промышленности – доходы их, в общем-то, базировались именно на этом, а не на весьма сомнительных поисках нового энергетического рога изобилия. Государство оплачивало подобные исследования довольно скудно и больше по инерции – слишком много поломалось на главной проблеме эпохи авторитетов и репутаций, и люди хорошо запомнили, что существуют вопросы, которые принято называть неразрешимыми, существует многое такое, перед чем склоняют голову самые прославленные специалисты... А ведь Родионов, которого Виктор знал еще с института (тот приезжал к ним иногда развлекаться тем, что у других, более консервативных преподавателей, называлось чтением лекций) и под начало к которому он пошел столь охотно, был именно таким, прославленным, талантливым и, как водится, незаслуженно забытым.

Родионов действительно имел в прошлом заслуги, его даже называли надеждой отечественной науки, но иногда Виктор боялся, что пристрастие к спиртному сыграло негативную роль в развитии его инженерного гения.

Порой в Викторе просыпалось что-то детское, и он начинал мечтать, как было бы здорово, если бы кого-нибудь из них (пусть даже и не его, черт с ним) и впрямь осенило, и они нашли решение всех проблем этого горького мира, и как были бы все счастливы, и как была бы горда мама...

Но пока никого не осеняло.

Ч. 1. Глава десятая. Младшие Шварцы

Конечно же, он не выдержал и отправился на эту ферму за Эльзой как только смог. Погода по-прежнему стояла тихая, почти рождественская, не хватало только оленей да Санты. Сорок минут на поезде, и вот он стоит на станции, высматривает, у кого можно спросить дорогу.

На глаза ему попался старик, укутанный в ватник: он спокойно курил, рассматривая новоприбывших; было их, правда, чуть – сам Виктор и молодая мать с ребенком.

– Вы не подскажите, как пройти на ферму Шварцев? – нерешительно обратился он к старику.

– Это не идти, это ехать надо, – внимательно смотря на него, ответил тот. – Туда поди час на лошади будет.

– На лошади?

– А что ж ты думал, дотуда поезд ходит?

Виктор обескураженно молчал.

– Если надо, – затушив папиросу, продолжал местный житель, – так я довезти могу.

– А где лошадь?

– Дома стоит, – махнул он рукой в сторону видневшегося неподалеку хутора. – Я скотину зазря морозить не любитель.

– Поехали, – решил Виктор.

– Вы извозчик? – подошла к ним женщина. – Возьмите и меня, мне на Керпский переезд нужно.

– Возьмем, как не взять, – легко согласился мужичок.

По дороге на хутор он объяснил, что на этой станции, случается, и вовсе никто не выходит, потому он и не выводит лошадь заранее. Старик (рассмотрев его повнимательней, Виктор, впрочем, сообразил, что лет ему было, наверно, не так и много, смущала борода да обветренное, иссушенное солнцем лицо) был обычным селянином, с большой по-деревенски семьей, с привычкой к каждодневному тяжелому труду и вечным стремлением обдурить городского белоручку. Хуторянином он, кажется, был исконным, не из новых, подавшихся на село после Разлома, когда в городах жить стало голодно и страшно, а подчас и вовсе невозможно.

Лошадь была запряжена быстро и ловко, они сели в простой, без всяких украшений возок и покатили по заснеженной дороге.

А когда-то здесь шли автомобили, не мог не подумать Виктор, пряча лицо в воротник пальто. Он еще помнил времена, когда машина не была редкостью.

Его спутница не говорила ни слова, судорожно прижимая к себе ребенка – совсем малыша, еще, наверное, сосавшего грудь. Он молчал как мертвый, крохотное личико посинело от холода, и Виктор даже засомневался: довезет ли?

Почему она едет без мужа, без старших? И зачем ей нужно на этот Керпский переезд?..

Дорога тянулась долго, скучно – вечная зимняя дорога с ее однообразными, наводящими тоску пейзажами. Лошадь шла не шибко, и Виктор даже, кажется, задремал немного, когда возок наконец встал.

– Приехали, – проворчал извозчик, отпустив вожжи.

Они остановились у большого красивого дома, окруженного множеством разнообразных хозяйственных построек. Все пространство вокруг усадьбы было огорожено низкой, до пояса каменной стеной, ворота тоже были каменные, две умилительно смотревшихся арки – для людей и скота. У дома заходилась в лае огромная черная собака.

Несмотря на собаку, Виктору здесь понравилось.

Он рассчитался с извозчиком, попрощался с устало кивнувшей ему молодой матерью и закричал:

– Эй! Хозяева! Откройте, кто-нибудь.

На крик из дома вышла женщина – дородная, средних лет, еще красивая, одетая так, как одеваются только в деревне: в поношенные, почти выцветшие юбки и старинную, добротную телогрейку.

– Тихо, тихо! – приказала она собаке, впрочем, безуспешно. – А я-то думала, опять она на лис бесится. Вы кто будете?

Говоря это, она улыбалась, и Виктор невольно улыбнулся в ответ.

– Здравствуйте. Мое имя Виктор Радишевский. Мне дала ваш адрес фрау Шварц... Я приехал повидать Эльзу. Фрау Шварц заверила меня, что вы не прогоните нежданного гостя...

Женщина удивленно приподняла брови.

– Вы об Алисии, что ли?

– Да, да, о ней.

– Как это она еще помнит, где живет ее деверь, десять лет не видались… Да вы проходите-проходите, не обманула она вас, мы никого со двора не погоним.

Виктор смущенно проследовал за хозяйкой.

Она провела его сначала в сени, где он снял пальто и шляпу, а потом на большую, вымощенную кирпичом кухню – здесь было светло, уютно, очень чисто и пахло вкусной едой.

– Выпьете пиво с мороза? – засуетилась младшая фрау Шварц. – Или поесть желаете? Только отобедали, да вы не стесняйтесь, я мигом разогрею...

Виктор признался, что поесть не откажется. Фрау Шварц кинулась греть суп, и кашу с сосисками, и, поскольку от пива он категорически отказался, поставила перед ним большую кружку жирного деревенского молока – он выпил его с удовольствием.

В кухню просунулась хорошенькая любопытная мордочка.

– Мама, мама, ты гостя привела? И не зовешь никого?

– А вам бы все надо знать! – уперла руки в боки хозяйка. – И в кого бы такие уродились, не пойму! Поесть-то хоть дайте человеку!

– А кто это? – бестактно продолжила мордочка.

– К Эльзе это, – неожиданно важно объявила мать. – Алисия прислала.

– Обалдеть! – широко открыв глаза, заявила мордочка и исчезла.

– Вы уж их простите, – нежно глядя на дверь, сказала фрау Шварц. – Они у меня неловкие, да добрые...

Не успела она это произнести, как в кухне вновь появилась и мордочка, обладательницей которой оказалась миленькая белокурая девочка, совсем молоденькая, лет шестнадцати, не больше, и две другие девушки, постарше, и Эльза, и мальчик лет десяти, и сам хозяин дома.

Пришлось знакомиться.

Самую младшую из красавиц звали Мартой, как и мать, и она производила впечатление совершенно восхитительного, хоть и легкомысленного, существа. Все сестры были хороши собой, и Виктор невольно удивился, как это только одна из них еще была помолвлена.

Невестой же оказалась не старшая, а средняя сестра, Ида, хохотушка с каштановыми волосами и живыми карими глазами. Представляясь, они с Мартой не могли удержаться от того, чтобы не ущипнуть друг друга и не подзадорить сказать какую-нибудь глупость, видимо, так среди них было принято. Ида казалась года на два старше младшей сестры.

Старшая, Римма, внешне походила на Иду, но выглядела не в пример взрослее и серьезней. Ей было около двадцати пяти и она, должно быть, тяготилась своим девичеством: впрочем, она это никак не проявляла, снисходительно улыбаясь ребячеству сестер.

Мальчика звали Максим, и он, как легко догадался Виктор, был долгожданным и любимым сыном и наследником.

Хозяина дома нарекли при рождении Фридрихом, и он мало походил на старшего брата: очень спокойный, очень добродушный, лишенный той неизбежной тени, которая ложится на лицо человека, облеченного властью.

Можно было бы подумать, что Эльза затеряется в этом цветнике, покажется менее заметной и неинтересной…

Но, на взгляд Виктора, не было более одухотворенного, тонкого и прекрасного лица, чем ее.

Она явно удивилась его приезду, наверное, не совсем даже вежливому, и как-то холодно подала руку. Он чуть не покраснел и, не найдя ничего лучше, принялся раздавать привезенные из города подарки: невесте – красивый косметический набор, хозяйке – сатиновый отрез на платье.

Эльзе он, не глядя на нее, передал коробочку с серебряным колечком.

На подарки ушли его последние деньги, но не мог же он ехать с пустыми руками.

Невеста и фрау Шварц пришли в полный восторг, так что он в какой-то момент испугался, что они кинутся ему на шею в порыве благодарности, но до этого, слава богу, не дошло. Эльза смотрела как-то странно.

Нормально поесть ему так и дали: все забрасывали Виктора вопросами о его биографии, карьере и планах на будущее. Кажется, его приняли за Эльзиного жениха – а не было ли это так, в самом деле?

Странно, но эта мысль нисколько его не взволновала, как будто он уже сто раз ее обдумывал.

Да и правда, не мелькало ли это смутно в его мозгу уже много, много раз?

Выяснилось, что в доме, кроме присутствовавших, живут еще старенькая бабушка Найда, мать Ганса Йозефа и Фридриха Шварцев, и некая Лиза, то ли воспитанница, то ли просто служанка, он так и не понял. Вскоре он увидел ее – это была обычная деревенская девушка, румяная и скромная.

Ему очень хотелось остаться с Эльзой наедине, но никак не получалось: все как будто сговорились мешать им. Римма и хозяин дома еще как-то стеснялись, остальные же вовсе не задумывались над такими вопросами: любопытство так и светилось в их глазах. Виктор понял, в кого удались дочери – фрау Шварц откровенно разглядывала их с Эльзой, отмечая каждую мелочь.

После обеда и трех часов подобных посиделок Виктор засобирался на вечерний поезд. Он смутно представлял, сколько займет пешком путь до станции, и боялся опоздать.

Но хозяева, услышав, что он собирается их покинуть, совершенно всполошились.

– Что вы, что вы! – закудахтала фрау Шварц. – Куда ж вы поедете на ночь глядя! Останьтесь хоть до завтра, мы вас не пустим…

Виктор отказывался, но они его, конечно, уговорили. Где ему было тягаться с ораторскими способностями и энергией мамаши Шварц! Никто не мог ей противостоять.

Только вечером, после ужина, они с Эльзой остались одни. Дружное семейство, видно, решило, что хорошенького понемножку, пора бы и честь знать, и под разными благовидными предлогами исчезло из комнаты. Виктор, впрочем, не поручился бы, что шаловливые сестры не подслушивают под дверью.

Эльза стояла у камина – барская прихоть, но Шварцы, как потомки дворян, хоть сами и не дворяне, могли ее себе позволить, – напряженная, как струна. Виктор начал раскаиваться, что узнал у Алисии этот чертов адрес. Он, разумеется, не думал, что она его так встретит.

– Зачем ты приехал? – наконец сказала она.

Виктор вымученно улыбнулся.

– Прости... Я не думал, что ты не хочешь меня видеть.

– Я бы так не сказала, – она нервно заходила по комнате. – Но твой приезд к моим родственникам, вот так, без предупреждения и, если уж на то пошло, без приглашения, не мог не стать для меня неожиданностью.

– Прости, – глухо повторил он. – Алисия заверила, что никакого беспокойства не будет...

– Беспокойства? Да нет, здесь всегда полно народу, дядя с тетей самые гостеприимные люди на свете… Но понимаешь, меня еще никто никогда не навещал здесь, они люди старой закалки, знаешь ли, и могут подумать невесть что…

Ему стало смешно, несмотря на смущение, которое она в нем вызывала.

– Неужто ты боишься, что они примут меня за искателя твоей руки и сердца?

– Да! – почти с отчаянием выкрикнула она. – Ты не понимаешь, что такое для молодой девушки давление со стороны ополоумевшей родни, которой во что бы то ни стало надо выдать ее замуж...

Момент был неподходящий, он это чувствовал, но в то же не время не смог не ухватиться за представившуюся возможность.

– Эльза, – мягко произнес он, – что ты скажешь, если... если я и в самом деле стану этим искателем.

Он прямо смотрел на нее. Она ответила ему взглядом, в котором читался ужас и что-то еще... что-то очень важное. Он не понял что.

– Я знаю, – торопливо продолжил он, – наше положение, мое и твое как племянницы герра Шварца, неравно. Но все же у меня есть постоянный доход, я занимаю не самое плохое место, у меня есть перспективы… У большинства ничего этого нет. Я не рассчитываю на быстрый ответ. Но подумай все-таки. Я испытываю к тебе очень сильные чувства... Наверное, ни одна женщина не вызывала во мне таких чувств. А ведь я уже не мальчик. Мне двадцать шесть, и я очень, очень хотел бы видеть тебя хозяйкой в своем доме, – она ничего не говорила. – Я люблю тебя, – обреченно закончил он.

Она молчала.

– Скажи, есть ли у меня хоть надежда… когда-нибудь…

Сейчас он даже не чувствовал устарелой пафосности этих слов, не чувствовал некоторого комизма своей роли.

Все было для него очень всерьез и искренно, хотя и совершенно спонтанно.

Может быть, тем боле искренно, что спонтанно.

Она заговорила, и ему показалось, что никогда еще переливы ее голоса не звучали так волшебно… не околдовывали так.

– Сказать, что это неожиданно, значит ничего не сказать. Надеюсь, ты понимаешь, что я не могу дать тебе сейчас ответ.

Он почувствовал, что начинает дышать свободней.

Она не сказала «нет».

– Мне нужно подумать.

Она улыбалась, словно понимая всю затасканную пошлость этой фразы, словно иронизируя над ситуацией.

– Очень хорошо.

И закончилась смешная сцена, словно погас свет в театре.

Ч. 1. Глава одиннадцатая. Снова в городе

Лучше бы он, конечно, уехал бы в тот же день.

Не было бы беспокойной ночи в чужом доме, не было бы любопытных взглядов и не слишком тонких намеков добрых, но все же совершенно лишних, неуместных в их отношениях людей, не было бы ощущения, что ты выставил себя дураком.

Возможно, Виктор был слишком самокритичен.

К тому же Эльза была той, из-за кого не стыдно потерять голову... или почти не стыдно.

Он без аппетита позавтракал на все той же кухне, что и вчера – в доме все уже встали, и он ел один; мамаша Шварц, кажется, каким-то животным чутьем ощутила, что вчера состоялось объяснение и что оно было не вполне удачным, во всяком случае не изводила его разговорами, зато заглянувшие под конец завтрака Ида и Марта не были столь тактичны, так что ему пришлось выслушать целый ворох деревенских новостей и сплетен.

Наверно, будь он в лучшем расположении духа, он только умилился бы наивной непосредственности юных красавиц, их расцветающей женственности и простодушию. Однако сейчас они его раздражали.

Он узнал, во сколько отходит ближайший поезд (герр Шварц-младший навязался отвезти его до станции, и отказаться не было никакой возможности) и зашел попрощаться с Эльзой. Она сидела в маленькой светлой комнатке, служившей спальней ее младшим кузинам, и что-то писала.

При его появлении она перевернула лист чистой стороной, и это как-то неприятно поразило Виктора.

– Я уезжаю, – сообщил он. – Прости, что доставил тебе столько неприятностей.

– Все нормально, – она улыбнулась. – Ты явно преувеличиваешь произошедшее.

– Когда ты возвращаешься в город?

– Точно не знаю. На этой неделе, вероятно. Покинуть гостеприимных дядюшку с тетушкой, может быть, окажется непросто.

Он рассеянно покивал.

– Да, они у тебя славные... Золотые люди, что и говорить. Когда я смогу тебя увидеть?

– Звони в любое время, договоримся.

Он поцеловал ее на прощанье. Неужели еще недавно он был близок к тому, чтобы всю ночь не отрываться от этих губ, чтобы полновластно и безраздельно ласкать это нежное, хрупкое тело?..

Неужели то, что было между ними, ничего для нее не значит?

Ее губы пахли мятой, освежали, как чай со льдом, но никакого ответного влечения он не почувствовал.

…Все Шварцы высыпали провожать его на улицу, и он подумал, что все-таки был несправедлив к ним: где еще сыщешь таких доброжелательных, таких заботливых? А некоторая навязчивость и любопытство… ну что ж, при деревенском образе жизни это почти неизбежно. Младшие даже готовы были ехать с ним до станции, да отец не разрешил, велел сидеть дома и заниматься делом. Каким делом, он не сказал, но Виктор не сомневался, что оно здесь всегда найдется.

Вернувшись в город, Виктор отправился к Майе, но не застал ее. На общей кухне, куда он заглянул в поисках подруги, пахло кислой капустой и мокрыми тряпками. Кэтхен, в халате и разноцветных шлепанцах, помешивала суп в огромной кастрюле.

Виктору стало неловко из-за того, что он встретил ее в таком виде. Впрочем, саму Кэтхен ничего, кажется, не смущало.

– Не знаешь, где Майя? – неуверенно спросил он.

– Как где? – невозмутимо отозвалась та. – В больнице с ребенком.

– Ребенком Леночки? – Виктор нахмурился.

– Ну а чьим же еще…

– Ясно.

Ну вот, теперь еще и это.

В душе Виктор уже смирился с тем, что Майя возьмет на себя заботу о девочке. Другое дело, что он не понимал, как она собирается совмещать это с работой. Вряд ли Кэтхен и другие соседки будут сидеть с ребенком.

– Заходил тут, кстати, этот… как его… – продолжала Кэтхен, странно поглядывая на Виктора. – Ну этот, ухажер Ленкин… Пантелеймон, что ли…

– Что хотел?

– Ребенка увидеть вроде… Неказистый такой с виду, щуплый. Точно были бы с Ленкой пара.

– Да…

– Чаи тут сидел, распивал. Заикался вроде, что ребенка себе возьмет.

– Куда ему?

– Некуда, ясно дело. Так, дурь одна… Если только… – Кэтхен замолчала.

– Если что?

– Ну если только он к Майе… это самое… не прилепится.

Виктор почувствовал, как его охватывает неприязнь к этому неизвестному молодому человеку.

– Да нет, это вряд ли, – спокойно ответил он.

– Ты так считаешь? – с откровенным любопытством переспросила Кэтхен. – А я думаю, оно, может, и неплохо бы было. Девку все одно кому-то поднимать надо. Так почему бы и нет?

Виктор не стал развивать эту тему, хотя все в его душе возмущалось против того, чтобы какой-то неизвестный ему хлюпик посмеет претендовать на его Майю. Нет, она достойна лучшего. Самого лучшего.

Он холодно попрощался с соседкой и пошел к себе. Нужно было готовиться к новой рабочей неделе.

Ч. 1. Глава двенадцатая. Неприятное известие

– Ганс, дорогой, – Алисия растерянно жевала губы, – я не понимаю. Кажется, Эльза пропала.

– Пропала? – герр Шварц круто развернулся от своего письменного стола. – Что значит «пропала»?

– Так… – Алисия явно не знала, как преподнести мужу плохую новость. – Она должна была быть у Фридриха. Но я только что получила письмо от Эмилии… Эльза уехала еще неделю назад. Эмилия интересуется, хорошо ли она добралась и почему ничего не пишет.

У Ганса Йозефа потемнело в глазах.

– Неделю назад?.. И ты говоришь об этом только теперь?.. Да что ж это такое?!

Алисия жалобно заплакала.

– Но ведь я не знала, не знала…

– Но ты хоть предполагаешь, где она может быть?!

– Я думаю… возможно… может быть, она сбежала с Генрихом?

– Генрихом?..

– Да… Генрих Шульц… Такой воспитанный, вежливый молодой человек. Он ухаживал за ней последнее время. Ты знаешь, у Эльзы было так много поклонников… я не могла всех знать… Но кажется, она ходила с ним на свидание… Даже ночью. Мне сказала Сара, она однажды заметила, что Эльза не ночевала у себя в комнате.

– И ты знала и молчала?

– Ганс, послушай… что я могла сделать? Эти современные девушки… ты же знаешь, каковы они… никого не слушают… и потом, я сама узнала недавно… уже когда получила письмо…

– Алисия, – герр Шварц чувствовал, как бьется в висках пульс, как поднимается давление, грозя чем-то большим, чем нервный срыв. – Алисия, это наша племянница, наша дочь. Ты должна была, ты обязана была за ней следить. Это твой долг, твое единственное занятие, в конце концов.

– Ох, Ганс…

– Где живет этот молодой человек? Этот Генрих?

– Я не знаю… Он служит в клинике доктора Мортона… Я однажды видела его, когда приходила на консультацию по поводу моих бедных коленей… И потом, он ведь был не один… еще хотя бы тот, другой…

– Кто?

– Тот, с которым Эльза ездила в Харлсберг. Помнишь, они заходили к нам?

Герр Шварц кивнул.

– Питомец Родионова? Да, помню.

– Может быть, она с ним?

– Хорошо, я узнаю. Хотя это вряд ли, мне кажется.

Алисия нерешительно потопталась на месте.

– Ганс, не переживай так. Тебе нельзя нервничать. Завтра выборы.

– Завтра война, – отрезал он.

Алисия всхлипнула.

Дав себе десять минут, чтобы успокоиться, герр Шварц позвонил в клинику, где работал Генрих Шульц. Там ему сказали, что тот уволился и неделю назад отбыл в неизвестном направлении.

Кажется, картина прояснялась.

Но если даже Эльза сбежала с ним, было совершенно непонятно, что заставило ее так поступить. Разве Шварцы противились бы их отношениям? Молодой доктор, конечно, не блестящая партия для племянницы вице-бургомистра, но разве не готовы они были дать своей названой дочери все, что она хотела? Разве не баловали, не лелеяли, не любили ее, как можно баловать и лелеять только свое единственное, долгожданное дитя?

Эльза, Эльза, где ты?

Зачем ты нас покинула?

…Однако самое неприятное открытие было у герра Шварца еще впереди.

Исчезла не только Эльза.

Вместе с ней пропали важные, частью секретные документы, которые герр Шварц держал в своем сейфе. Документы эти имели самое непосредственное отношение к грядущей войне.

Исчезновение их едва не стоило герру Шварцу карьеры.

Где были они и где была его племянница, не знал никто.