Я стал магом высшего класса, но потерял память

Глава 1. "О дивный новый мир"

Мне показалось, что маленькие черные глазки смотрят на меня из-за приоткрытой двери, и первое, что я подумал: "Меня накрыли, поймали. Все. Бежать больше некуда, это конец". Широко раскрыл глаза и привстал на локтях, крикнул:

— Идите к черту, не поймайте меня никогда! — и маленькие глазки тут же пугливо скрылись.

Я скинул с себя белое тонкое одеяло и встал на ноги, слегка пошатываясь. Быстро дошел до двери, выглянул и обнаружил длинный коридор, ведущий бесконечно долго и по правую, и по левую руку. И тут-то я совсем сбился с толку, — громко захлопнул двер

— Что это за место?

Я огляделся. Вокруг все белое и какое-то волшебное. Широченная кровать с пухлым матрасом на извитых ножках. От этих ножек поднимались четыре колонны, несущие тяжелый балдахин. На полу бархатный белый ковер. У одной стены круглое окно с расписным ободком, а рядом шкафы, полные книг. А у другой стены высокая тумбочка, на которой раскидана всякая мелочь, а также длинное овальное зеркало.

«Готов поставить все деньги, что даже по пьяни просто не мог оказаться в таком месте… У кого это я?» — сказал про себя. Встал на ковер и запустил пальцы в мягчайший бархат. Приятные ощущения. На стуле рядом с кроватью аккуратно сложен белый балахон с красными полосами. Взял его в руки, повертел, осмотрел и бросил на место. И краем глаза я заметил, что за окном что-то происходит. Я подошел, и глаза мои расширились от удивления.

За окном пыльно, много песка, дует сильный ветер, но… Снизу виднелся ухоженный зеленый сад, на котором росли неизвестные мне деревья. Высокие, стройные, ветвистые, с треугольными жилистыми листьями. На ветвях тяжело свисали какие-то толстые рыжие плоды.

На каменных дорожках сновали люди в одних юбках на голое тело. Кожа их была ошпаренная, влажная и смуглая. Они несли на плечах какие-то кувшины. В этом же саду распластались хаотично столики, за которыми сидели дамы и их мужчины.

Одеты они престранно. Мешковатые балахоны на манер того, что лежал на стуле, только разных цветов. На столах увидел самые разные яства: те самые рыжие плоды, нарезанные на полоски, — сердцевина у плодов фиолетовая и рыхлая, — и бокалы с янтарной жидкостью. Эти люди лениво рассиживали и много пили, натыкая на вилки угощения.

Я отшатнулся и чуть не упал на кровать. «Что это за место? Где я, черт возьми?» И напоследок я увидел то, что заставило меня похолодеть. Далеко за горизонтом висело всеми признанное солнце, но поверх него светила и другая большая звезда. И светила она больше в красном спектре, отчего вся обстановка вокруг была насыщеннее и контрастнее. Этот свет падал и в мою комнату, окрасив белый ковер и часть каменного пола в рыжие тона.

В голове все путалось, стало снова жарко, а руки задрожали. И становилось настолько жарко, настолько телесно жарко, что происходящее не походило на сон. Но и в реальность поверить было невозможно. Почувствовал, что зачесалось под ребром, и я утопил руку под ночную рубашку. И нащупал очень худого человека, у которого ребра просвечивают, и лысую кожу. Меня передернуло всего, потому что это показалось очень необычным. И я зацепился за это чувство необычного.

Меня накрыло еще сильнее, когда не смог себе объяснить, что же необычного в лысой коже и этих выпирающих ребрах, потому что не мог припомнить, а как это должно было быть у меня. Я посмотрел на руки, увидел три разноцветных перстня на разных пальцах и совсем не мог сказать, а должны ли они быть у меня? И эта бледная-бледная кожа. Что с ней не так в самом деле? И тогда попытался хоть что-то подумать о себе, но ничего не выходило. Даже собственное имя затерялось где-то, даже намек или ассоциация.

Мою панику и размышления прервал какой-то человек, нагло вошедший в мою комнату. Одет он был в черного цвета дутую рубашку и тонкие брюки тоже темные.

— Наша светлость уже встала, — скороговоркой проговорил вошедший и помахал густыми черными усами, — Наша светлость будет кушать со всеми или в своей комнате? Давайте помогу нашей светлости одеться, — он потянулся к балахону и расправил его.

Я даже слово сказать не мог. В горле пересохло. И слов не было. А так хотелось накинутся на этого человека и прокричать ему в усы: «Какая я тебе ваша светлость!» Но я поднял руки по указке этого человека, а он через голову натянул на меня эту белую ткань. Потом поднял меня и присел, расправляя края. Я все еще молчал и растерянно глядел на него. Незнакомец закончил снизу и перебрался на верх, приглаживая мою одежду, а затем и волосы. Его темные пальцы, скользкие от какого-то крема, нырнули мне в корни и медленно-медленно чесали мне голову. И мне стало как-то легче, свободнее и не так жарко.

— У нашей светлости не то настроение, поэтому я втер ей мази. Наша светлость не против?

— Все хорошо, — сказал я и ужаснулся, потому что голос был слишком низким и скрипучим.

— Рад служить нашей светлости, я принесу завтрак в вашу комнату. Вам как обычно или вы планируйте гулять? — смысл вопроса не дошел до меня, так что машинально ответил:

— Пройдусь, может, позже.

— Как скажете, ожидайте в течение пяти минут.

Он ушел. А я кинулся к зеркалу, сбив стул и чуть не поскользнувшись на ковре. Вцепился руками в рамки и повалился вместе с зеркалом на кровать. Я увидел худое лицо с выступающими скулами и носом с горбинкой. Ни одного волоска не было на этом лице. Глаза большие, голубые с рассеченными коричневыми полосами. А волосы… Совсем белесые, хрупкие и короткие.

— Да кто это такой, черт возьми? — вскрикнул я и положил зеркало на кровать, отодвинув подальше от себя.

Вскоре незнакомец вернулся с подносом, на котором стояли прозрачный чайник с бурым содержимым, маленькой кружкой и блюдечком, на котором были полоски того самого плода. Он, услужливо и молча, поднял одной рукой стул и поставил на него поднос. Я лежал на кровати поперек и смотрел на него практически одним глазом. Незнакомец налил в кружечку горячее нечто и хотел уже уходить, но я остановил его.

— Обращайся ко мне по имени.

— Да, наша светлость, господин Фаррон, чего-то еще желайте?

Я произнес про себя это странное имя, посмаковал его на языке, ненадолго замолчав. Потом сказал следующие.

— Я хочу, чтобы через полчаса ты зашел ко мне и проводил меня, господина Фаррона, — не удержался я и еще раз примерился к новому имени, — и отвел меня в сад. Что-то мне нездоровится сегодня.

— Господину Фаррону нужна помощь лекаря? — обеспокоено заерзал незнакомец, переминаясь с ноги на ногу, готовый бежать за врачом сейчас же.

— Пока не стоит. Хватит прогулки.

— Как прикажете, наша светлость.

И он опять скрылся, оставив меня наедине с завтраком. В голове шуршали мысли, а больше всего то, что первым я сказал этим утром. «Меня накрыли, поймали,» — вспомнил я. Что это значит? Ничего не помню… И кто это подглядывал за мной?

Глава 2.

Через полчаса за мной вернулся недавний знакомый с черными усами. Но вернулся не один, а вместе с одним из тех мужчин, которые сидели в саду. Гость был одет в лазурного цвета халат, а на голове у него красовалась того же цвета широкопольная шляпа.

К тому моменту я сидел на кровати и пил что-то похожее на травяной чай, закусывал плодами, — приторно сладкими и очень плотными. Я почувствовал насыщение буквально после нескольких кусочков, а остальные доел потому, что были слишком вкусными.

Гость низко поклонился, заглядывая на меня из-под шляпы недоверчивыми глазами. Я прикинул их с глазами из раннего утра, но отметил, что не сильно похожи. Гость же продолжал кланяться, видимо ожидая чего-то от меня. Мне не пришло в голову, как реагировать, так что я, молча, прихлебывал из чашки.

Так продолжалось недолго. Неловкую тишину прервал усач.

— Господин Фаррон, я привел к вам на прогулку вашего частого спутника. Позвольте надеть на вас прогулочный плащ.

И, не дожидаясь моего подтверждения, достал откуда-то длинный светлый плащ, подошел ко мне и повязал вокруг шеи. Я продолжал следить за мужчиной в дверях, который до сих не сделал никаких движений. Но, видимо, ему надоело, и губы его как-то дрогнули. Он вмиг распрямился, показав свой высокий рост, и подошел ко мне, протягивая руку.

— Друг мой, Фаррон, мне передали, что вам нездоровится... — Он причмокнул и повел рукой в сторону окна, — Сегодня тепло и солнечно! Могу ли я составить вам компанию?

— Может, в другой раз? Мне бы хотелось в одиночку, — я испугался, что этот "друг" может распознать мое состояние.

— Фаррон, мой господин и хороший друг, когда это вам хотелось гулять одному? Позвольте мне скрасить ваше одиночество, помочь! — он говорил так высокопарно, что мне стало даже неловко, что я сам говорю так скудно. Возможно, Фаррон говорит совсем не так — и в этом причина настойчивости этого человека.

— Тогда отправляемся, мой... друг.

Бровь у него дернулась от моих слов, но рука неизменно залезла в мою и подняла меня на ноги.

Он провел меня вон из комнаты мимо услужливого мужчины с усами. За дверью уже столпились маленькие девушки с фартуками, склонившие стыдливо головы, — он провел меня и мимо них, отвечая каждой без слов: "Все хорошо-хорошо". Он меня вел по длинному коридору, украшенному картинами. Мы пронеслись мимо огромного количества дверей, расположенных друг от друга близко.

Мы спустились по винтовой лестнице, — и снижались довольно долго. Мне подумалось, что в этом здании больше десятка этажей. Голова закружилась от бесконечных пролетов, но моего спутника это никак не смутило. Он гнал меня все дальше и дальше, быстрее и быстрее.

Он вывел меня в огромный холл, где вдоль длинного белого ковра, тянущегося от лестницы до самой арки на улицу, мирно стояли вазы с цветами. Я заметил, что по направлению ковра по обе стороны выстраивались новые проходы, двери, лестницы — вверх и вниз. Уже на подступах к парадному выходу меня залил красно-рыжий свет, отчего я закрыл глаза и вытянул руку. Но "друг" продолжал меня вести и остановился только на улице в тени одного из тех деревьев с рыжими плодами.

Я согнулся, пытаясь отдышаться, никак не мог открыть глаза. Слишком ярко.

Он погладил меня по спине и поправил мой плащ, а потом заговорил, переходя на шепот.

— Мой господин не должен никогда болеть, — начал он.

— Мой господин, Фаррон, великий маг, какого свет еще никогда не видел. Любая болезнь не может к нему прилипнуть. Что же с вами, мой друг? — он пригнулся ко мне и взглянул на мое лицо.

Уверен, что он увидел вспотевшие щеки и прищуренные глаза. Я положил руку ему на плечо и привстал, стряхивая влагу с ладоней. Он глядел на меня несколько озадаченно. Но одним уголком губы он улыбался, — я это видел и чувствовал.

— Не думайте об этом, дружок, я все еще великий маг, — я пытался догадаться, что это значит, быть великим магом? И что это за магия такая? Смутное ощущение, что это неправда, преследовало меня, — давайте лучше пройдемся, а вы расскажите мне о новостях... Что там сегодня с погодой?

— Что же вы меня сегодня зовете другом, дружком, — вдруг выпалил мужчина и покраснел, — вы же всегда меня зовете Оливе, граф Оливе. Вы всегда говорили, что у мага не может быть друзей.

— Ну конечно, конечно, граф, путаюсь сегодня. Давайте, пойдемте.

Я сам схватил его за локоть и повел по прямой дорожке под палящими лучами неведомой мне звезды. Мне показалось, что я допустил уже слишком много ошибок в общении с этим графом, а это значит, что мне нужно было брать инициативу в свои руки и надеяться, что он сочтет это небольшим капризом большого человека. Так мне это подумалось, что я непременно большой человек в этом месте.

Нам кланялось много людей, проходящих вразвалочку мимо. Наш путь был единственным, ведущим из особняка господина Фаррона. Я заглянул через плечо и посмотрел на место, где проснулся.

Высокая махина в шесть этажей, на каждом из углов которой возвышались башни. Особняк был сделан, судя по всему, из грубого песчаника. Но со старанием отделан, покрыт белым цветом. Но из-за второй яркой звезды стены дома были рыжие, даже ржавые.

Я вел графа под руку в полном молчании до перекрестка, где и остановился. Он смотрел на меня испуганно, руки сжал в кулачки, как если бы ждал наказания. Весь скрючился, сжался, а когда я посмотрел на него, то он и вовсе припал к земле. "Кем он меня видит? Почему боится? Кто я для них? Мучитель? Господин?" — эти вопросы мне не давали покоя. Единственный способ не раскрыть себя, — это войти в образ Фаррона, который оставался для меня загадочным и непонятым.

— Нам нужно к столикам, граф, обсудить кое-что. Желательно в уединенном месте, — я пошел на риск, спрашивая направление.

— Нам налево, господин, — робко сказал граф и потянул меня.

Перекресток был развитой; от него отходило около пяти троп в разные стороны. А пейзаж вокруг одинаковый: цветы в клумбах, ряды высоких деревьев и пожелтевшая трава в качестве газона. А за пределами сада я видел пустыню, — бесконечную, гладкую, безмятежную.

Теперь он тянул меня, но делал это неуверенно, постоянно оглядываясь на меня. Стоило мне замедлить шаг (мне все еще трудно было под этой палящей звездой сохранять темп), как граф тоже замедлялся.

Спустя минут десять мы дошли до темной части сада, — огромная тень, нависающая от особняка, закрыла его. Здесь нам уже не попадались дамы и джентльмены, бессмысленно гуляющие, как ранее. Здесь ходили только слуги и, судя по всему, рабы. Я вспомнил утреннее видение из окна, как загорелые мужчины в одних лишь юбках несли тяжелые кувшины на плечах.

Граф подвел меня к одиноко стоящему столику, окруженному кустарником. Оливе усадил меня напротив себя и огляделся по сторонам, прищуривая глазки. Поправил свою шляпу, а потом передумал и снял, положив на стол.

— Это самое тихое место, здесь обычно господин принимает гостей и ведет совещания... В интимной обстановке, — он потрогал себя за раскрасневшуюся шею и мотнул головой.

Я коротко кивнул и положил руки на стол. Тонкие бледные пальцы, аккуратные ноготки без кутикулы. На среднем пальце голубой камень, оправленный в золотом ободке. На внешней поверхности проступали странные знаки, немного отсвечивающие нежно голубым цветом. На другой руке еще два перстня, но довольно блеклых и невзрачных. Мое внимание привлек голубой камень.

— Граф Оливе, сколько мы с вами знакомы? Я могу вам доверять? — я впился в него взглядом, отчего мой собеседник вжался в спинку стула.

Должно быть, мое лицо как-то по-особому действует на этих людей. Может, это их горькие воспоминания об общении с господином, а может...

— Господин знает меня уже очень много лет и поверил мне многие из своих тайн, а я, граф Оливе, держу их в себе, — отчеканил граф и замолчал.

— Это похвально, граф. А я рассказывал, откуда взялась вторая звезда? — наугад бросил я, чтобы создать видимость, что мои познания о мире гораздо глубже, чем у него.

— Конечно, господин! — с восхищением бросил граф и расслабился, — это же вы его и притянули к нашим землям!

Я был шокирован, но постарался не выдать своего шока. Хотя рука у меня дернулась, а голубое свечение от кольца стало чуть ярче. Мне показалось, что граф этого не заметил, потому как продолжил мне рассказывать, глядя куда-то в сторону.

— Много лет назад, очень много лет назад, когда еще свободный город Альбадонс не стал нашей провинцией, приезжал к нам рыцарь от них. Говорил он на непонятном никому языке, но только господин его понимал. Рыцарь приехал в ржавых доспехах, с обломанным мечом и...

— Ближе к делу, граф, я и так знаю эту историю, — сказал я, подметив про себя, что мне нужно будет узнать продолжение во всех подробностях. Но не сейчас и не от графа.

— Конечно-конечно, прошу прощения. Рыцарь, которого звали Фэт, сказал, что пришел, чтобы просить руку принцессы. И назвал ее имя, — Маргарет. Господин тогда рассмеялся, подняв руки к небу, и ответил, что здесь нет никаких принцесс. Фэт ответствовал, что есть и что принесет ей звезду.

И я уже представил, чем закончилась фраза Фэта.

— И тогда господин поднял руки еще выше и низким голосом произнес заклинание на древнем языке. Фэт тогда оглянулся, потому что доспех его нагрелся сильно. И увидел, как к нашему Солнцу несется на огромных скоростях большая красная звезда и встает поверх Солнца. После этого Фэт бежал, а через год царство Альбадонс стало нашей провинцией, господин, — граф говорил с жаром, с восхищением, со злостью.

"Я сделал это? Я — сделал это?" — проносились мысли в моем разуме, никак не найдя себе место. Я вновь глянул на перстень, свечение было прежним.

— Вы хорошо все помните, граф, думаю, память вас не подведет и в будущем. Я хочу, чтобы вы нашли того, кто заглянул ко мне сегодня утром и разбудил меня. До прихода... — и я чуть замолчал, пытаясь придумать, как мог называться мой слуга.

— Камердинер Хоббс, господин, вы о нем?

— Конечно. Найдете этого человека?

— Все будет исполнено, господин, только скажите, а как выглядел тот человек? — граф выпрямился и сложил руки в замок на столе.

— Я видел только его глаза... Страшные глаза... Разноцветные глаза.

Лицо графа просияло. Он тут же встал, поправил свои одежды и гордо поднял голову.

— Это дело уже решенное, господин. Разноцветные глаза только у одного придворного, и это — наш старый алхимик Грек! Привести его сюда?

— Нет, граф, лучше отведите меня к нему, — я заметил, что буквы на перстне изменились и сложились в узнаваемое слово — "Ложь".

Глава 3.

Граф завел меня обратно в особняк. Рядом с нами внезапно возник и камердинер Хоббс, усы которого меня поразили. Он шел позади практически бесшумно, отчего заметил его лишь недавно. Мы поднимались по винтовой лестнице. Граф сказал, что нужно на последний этаж, повернуть направо и по коридору двигаться до конца, пока мы не упремся в еще одну лестницу к башне.

Мне подумалось, это очень узнаваемо: старый алхимик живет в башне, — но смолчал.

Мне нужно было время, чтобы осмыслить происходящее: разобраться с камнем в кольце, подумать о графе и спланировать встречу с алхимиком. В конечном счете, это утро выдалось безумным и истощающим, местный климат бил меня. Мне нужен был покой и одиночество, хотя бы временное.

Я сообщил графу, что плохо себя чувствую, что совсем не готов встретиться с алхимиком сейчас, что хотел бы привести себя в порядок. Граф слушал меня спиной, не оборачиваясь. И он очень торопился. Уверен, что большей части моей речи даже не услышал, однако воспринял меня всерьез и резко остановился, когда мы уже были на последнем этаже.

Граф молча обернулся и посмотрел на меня весьма серьезно. Брови его были сомкнуты, глаза смотрели мимо меня. Губы подрагивали. Он резко открыл дверь, как будто случайную, но оказавшуюся кабинетом. Из комнаты повеяло старыми переплетами книг и плесенью. Граф сделал нечто подобное реверансу и пригласил меня внутрь. Камердинер стоял за спиной с подносом в руках.

И первым, конечно, зашел Хоббс. Я видел, как он стряхнул тряпкой пыль со стола и установил поднос с бокалом и бутылкой с краю стола. После чего важно кивнул, поклонился мне при выходе и ушел.

— Думаю, господин, вам и правда лучше отдохнуть. Вы бледнее обычного, — граф сказал немного небрежно.

По коже прошлись мурашки. С момента, как мы встали в саду, он стал вести себя довольно неуважительно и нагло. Я подметил, что это нетипично для человека, который еще пару минут назад благоволил ко мне и пытался угодить. Так бывает, если объект благоволения разочаровал или оказалось, что объект и вовсе не объект. Второе меня пугало. Если меня раскрыли, то меня действительно поймали. Окончательно и бесповоротно. Тем более на последнем этаже высокого особняка, которого я не знал.

Я сделал самую милейшую улыбку, на которую был способен, и без слов зашел в незнакомый кабинет. Граф также отмолчался, прикрыв дверь.

Первым делом я дошел до одинокого стула, единственного в комнате, и рухнул на него. Слабость навалилась такая, что я думать не мог еще несколько минут. Голова болела, белкам глаз было больно двинуться. Я отпил из бокала, почувствовав сухость во рту. И на моем языке раскрылась невероятная палитра вкусов хорошего вина. Я почувствовал тонкие нотки ягод и шоколада, немного цитрусовых. Вкус казался и знакомым, и совсем новым. Я облегченно выдохнул, подумав, что хотя бы выпить в этом месте можно с удовольствием.

Выйдя из оцепенения, я положил руку на стол и впился в голубоватый камень, который теперь не светился. И никаких слов на ободке не было. Но я точно запомнил, что было написано. Ложь. Но чья ложь? Кто меня обманул или кого обманул я? И если со мной все было понятно: да, я — это не я, обман есть. Но если обманули меня, то кто? Граф? Общался я только с ним, Хоббс не в счет.

Мигрень накатила с новой силой, отчего смотреть больше на кольцо не мог. И это было неважно. Все равно, не зная ничего о свечении и словах на перстне, нельзя сделать внятных выводов. Нужно было быть только внимательнее к графу, вести себя осторожнее... Или быть внимательнее к будущим встречам, например, к алхимику. Все рассуждение сводится к тому, что нужно быть просто внимательнее, а это и так было понятно.

Следовало также узнать об Альбадонсе, если я правильно запомнил название. И в целом о месте, где я нахожусь. Но времени не было.

Я развалился на стуле, вытянув руку с бокалом. Важнее всего было понять, что делать дальше. Как себя вести? Что говорить? Очевидно, что ранее я уже сделал ряд ошибок, из-за чего поведение графа изменилось. Опасно ли это для меня? Я сказать не мог.

Так я провел не менее получаса, сменяя мысли одну за другой, но принять какие-то решения не мог. И мне показалось, что слишком долго за мной никто не приходил. Чуть отдохнув, я встал. Решил осмотреться.

Кабинет представлял собой небольшое длинное помещение, заставленное стеллажами, в которых умещались фолианты, свернутые пергаменты, тетради. А в центре стоял тяжелый письменный стол. На столе хаотично валялись свитки и открытые книги. И все в пыли. Я провел рукой вдоль ряда книг, стерев пыльный слой и открыв названия на корешках книг.

Это была самая разнообразная литература от истории до политики. Другой стеллаж хранил в себе более древние книжки, посвященные магии. Названия непонятные и непривычные глазу. "Об истоках и превращении энергии", "Энергетический смысл четырех стихий", "О знаках, и их складывании. Классический алфавит Дилора Старшего".

В другом ряду обнаружил свитки, на краешках которых были привязаны таблички с подписями. "Литера огня", "Обращение с литерами разных рангов", "Расшифровка л.п.к.". Все это было непонятно. Но я подумал, что у меня еще будет время, чтобы познакомиться с трудами в одиночестве, чтобы лучше понять свою роль... Нужно только, чтобы от меня все отстали.

Чувство усталости было где-то на фоне все это время, и я почувствовал его только сейчас. Не знаю, чем я занимался до утра, но мне не хотелось никого видеть и ни с кем общаться. Хотелось остаться в пыльном кабинете навсегда, не открывая эту дверь. И эта мысль меня кольнула. Когда граф закрывал дверь, мне послышался легкий щелчок, который раньше меня не беспокоил.

Я подошел к двери и нажал на ручку. Нажал сильнее. Попробовал отпереть дверь. Все тщетно. Меня закрыли. Граф все понял, — подумал я. И когда эта мысль пришла мне в голову, услышал, что дверь открывается. Сама.

Увидеть графа после моего последнего открытия было неожиданно и страшно. Оливе же улыбался и указывал на меня пальцем. За его спиной встали по стойке смирно двое стражников. Они были в латных костюмах черного цвета. Вооружены мечами. Прислуги и камердинера и след простыл. Но рядом с графом стоял незнакомый мне человек. Совсем старик, в темной мантии и с сединой в бороде. Очень длинной. Лицо его было морщинистым, бледным, с впалыми щеками. Но эти глаза... Один нежно голубой, а другой фиолетовый. Я их никогда не забуду. Граф был прав, именно эти глаза я видел утром.

— Это он! Подменник нашего господина! Стража, он очень похож на Фаррона, но это не он! — вскричал граф, разбрызгивая слюну.

— А если это наше сиятельство? — с сомнением проговорил низким басом один из стражников, у которого красовался жуткий шрам от губ до лба, пересекая правый глаз и кромку носа.

— У него нет ни капли магического величия господина. Хватайте его!

Стражники повиновались без колебаний. Схватили меня под руки, связали кисти и пнули в коридор, толкнув в спину. Старый алхимик смотрел на меня с печалью и сомнением. Фиолетовый глаз немного заслезился.

Под рев графа Оливе меня стащили грубо и больно с лестницы в подвал, где, очевидно, была темница. Хотя я не сопротивлялся, не мешал моему спуску, но, видно, стражи спустили на меня всю боль и злость, которую нанес им настоящий Фаррон.

Старик медленно плелся где-то позади, о чем-то задумавшись. Из виду я его потерял уже на первом спуске с этажа.

Вначале с меня стянули одежду Фаррона и бросили ее на пол, сняли все украшения, закрепили железные кандалы по рукам и ногам. Ну а после бросили голого в холодную серую камеру, закрыв решетки. Я плюхнулся в коричневую лужу на полу и поежился. И заплакал, ожидая, что ничего хорошего меня уже не ждет.

Глава 4.

Лежа на колком полу, влажном и грязном, я вдруг осознал, что не забыл все. Я не знаю, как себя называть, кем являюсь и что мне делать, но я четко распознаю вкусы, определяю объекты и знаю их названия. Подумал и о том, что прекрасно разговариваю на языке, который понимают все вокруг.

Я до сих пор даже не подумал встать с пола тюремной камеры и осмотреться. Не открыл глаза. Но четко представляю свое положение. Знаю, что меня ждет дальше. Но откуда мне это знать, если я все забыл?

Всплывают образы. Сидят в тюрьме голые, избитые мужчины и женщины. Смуглые и бледные, взрослые и дети, богатые и бедные. Каждый из них знает, что они оказались в серых стенах по вине одного человека. И имя этого человека — Фаррон. Каждый знает, как именно он не угодил этому человеку, каждый знает, что это несправедливо и отвратительно. Но сделать ничего не может.

Люди сменяют друг друга, проносится время. Годы, десятилетия. Решетки открывают разные стражники, но все похожие друг на друга. У всех мечи висят в ножнах на поясе, все в латных костюмах. Черного цвета. Стражник забирает одного из сидящих, закованных по рукам и ногам. Завязывает глаза красной тряпкой и ведет.

Я вижу, что отсюда есть выход. Если пройти по длинному ходу между камерами, то можно выйти прямо на подъем в заднюю часть сада. Там, конечно, ничего уже не растет. Голые поля, разрыхленная влажная почва, вокруг бесконечных песков. Почва вся истоптана сотнями ног.

Преступника ведут на массивную каменную платформу. Приговор зачитывают быстро, не вдаваясь в подробности. Суда нет. На шею вешают петлю и отпускают. А потом все происходит снова и снова. Каждый раз по одному сценарию. Здесь нет помилованных, сбежавших. Каждого ждет одна развязка из истории жизни. Это грустно, отвратительно, но неизбежно.

Сколько я уже так лежу?

Ноги затекло и закололо, стопу сводило. В бок впились маленькие камушки. Я перевернулся на спину: стало хуже. Открыл глаза. Тьма стояла жуткая, никаких окон в подвале не было. Я протер двумя руками влажные глаза и щеки, и слезы снова полились. Я уже не знаю, отчего плачу и зачем.

Через какое-то время заметил, как темный силуэт где-то слева двинулся и вдохнул.

— Поймали все таки, а? — прогудел странный человек, которого я не видел. Голос мужской.

— О тебе ходят слухи по всему королевству, самозванец. Такое уже бывало, не бойся. Не ты первый, не ты последний, — послышался легкий смешок и снова вдох. Тяжелый, хриплый.

— Кто ты? — спросил я и сел на полу, пытаясь глазами пробраться сквозь тьму к человеку.

Я был рад, что нахожусь здесь не один.

— Я тот, кто пострадал от рук господина. Как и все тут. Но такие, как я, хуже всех...

— Почему? — дрожащим голосом спросил я.

— Не повезло, — усмехнулся незнакомец, встал и подал мне руку, — присаживайся ко мне, братец, тут только одна лавочка. На ней и спят, и сидят, и едят, — все делают. Лишь бы не на полу.

Я взял слабую руку старого человека. Одного пальца на ней не было. Он помог мне встать на ватные ноги и сесть подле него. Я почувствовал головокружение и боль от ссадин и синяков, полученных при моем заключении в это место.

— Они всегда так, всегда. Неугодные господину больше не люди. Их бросают в темницы и как можно быстрее уводят наверх.

— Их вешают?

— Этого никто не знает, — улыбнулся мужчина и посмотрел на меня серьезно.

— Вышедшие отсюда не могут рассказать нам, что там.

И мы замолчали. Наверное, на много часов. Я разглаживал ноги, поражаясь тому, какие они гладкие. Стряхивал с себя пыль и грязь. Поглядывал на крохотную свечку за решеткой на столе стражника. Они сменялись раз в какое-то время, и никто из них не смотрел на нас, заключенных.

— Вы пробовали бежать?

— Куда нам бежать? Этот замок господина единственное обитаемое место в округе. Одни пески и смерть. Бежать некуда.

— А договориться со стражником?

— Они не разговаривают с нами. Боятся наказания. Знаешь, как здесь сурово наказывают?

— А за что сюда сажают?

— За все, братец, посмотрел косо или взял кроху хлеба. За все и всегда.

— И никого никогда не освобождали?

— Никого.

Я спрашивал его раз в какое-то время много и упорно. Молчание сводило с ума. Он всегда был краток, точен и осторожен в ответах. Во мне поселилось чувство безнадежности от его ответов, но я верил, что все именно так и обстоит в этих местах. Последний вопрос, правда, его добил.

— А что такое магия?

Мужчина посмотрел на меня косо и сплюнул. Потом засмеялся. И снова сплюнул, задышал в кулак.

— Ты не местный что ли? Как ты можешь не знать таких вещей? — я отрицательно мотнул головой, а он продолжил, — дурак, что сунулся сюда. На верх выводят только жителей этого замка, а всех остальных... Кто пришел сюда... Например, меня... Оставляют тут навсегда. С нами не разговаривают, ничего не обещают и не объясняют. Мне старик один сказал, когда меня сюда посадили в молодости, что это навсегда. И он оказался прав, — мужчина засмеялся навзрыд, безумно и безудержно, согнувшись пополам, — и ты тоже отсюда не выйдешь! Никогда!

— Так что такое магия? — старался я держать себя в руках и говорить ровно, хотя страшно было до жути.

— Никогда! Никогда! Никогда! — смех залил всю камеру.

И только на следующий день, как нам казалось, ведь часов и солнечного света здесь не было, он ответил мне. Мы спали на лавочке по очереди, уважая друг друга. Ходили в яму в углу, отвернувшись. Ели только раз в сутки, на ужин. Мне повезло, меня посадили до трапезы. Еда была пресной и никакой. Не чета вину и рыжим плодам.

— Магия — это основа нашего мира. Говорят, что магия однажды и создала наш мир. Не знаю, как ты пропустил все это, но не важно. Важно то, что магией можно творить и разрушать. На севере континента живут маги, которые творят, и за это их остальные ненавидят. И пытаются уничтожить. Они живут мирно, вдали от людей. Создают новых животных, новые растения, погоду, новые земли... С южной же стороны живут маги, подобные Фаррону. Они хотят все уничтожать и рвать. Я раньше не верил, но ощутил это на себе и понял, что отец был прав, когда запретил мне ехать сюда. Зря не послушал... — он отвлекся и посмотрел в сторону.

— Темные маги хотят разрушения и войны. В средних землях, между холодом и зноем, маги не живут. Там обычные люди. Строят свои государства и стараются держаться от всего подальше, ощущая на себе бури и смерчи злых и солнечную погоду и легких дождик от добрых. Звучит просто, но это так. Это все, что мне известно. На вопрос, что такое магия, сможет тебе ответить только маг, братец, нам, смертным, это неизвестно.

— Но почему Фаррон злой?

— Так было положено с самого начала. На это тебе уже никто не ответит.

— А как...

— Тише, кто-то идет.

И правда. Мы услышали шаги многих стоп. Сюда вели еще кого-то. Стража и граф показались внезапно, остановившись перед нашей камерой. Пришли за мной. Граф зло смотрел на меня, напряженно вцепившись в решетки.

— Он так похож на моего господина... Так похож... Но это не он, чертов самозванец. Провел меня вокруг пальца, — проскрежетал граф, — и за это ты будешь стерт.

— Где настоящий господин? — прогремел граф через минуту, срываясь на визг.

— Молчишь, да? Я знаю, тебе не под силу его убить. Он где-то здесь... Мы его найдем, а ты умрешь как собака. Эй, вытащите его! — повернулся он к страже и крикнул ей.

Меня выволокли с повязанными красной тряпкой глазами. Все как в моем видении. Это навсегда. И никогда. Меня взяли под руки и волокли мимо десятков камер в обратную сторону от той, куда пошел граф. Я знал это наверняка. Я услышал, как пнули стул, отчего стул упал, издав много шуму. А меня вели и вели, пока я не почувствовал свежий воздух.

Это все. Конец. Финал. Так показалось мне.

Глава 5.

Меня кинули на каменистую почву, отчего я ударился головой. Мои руки были связаны, так что я протер висок внешней стороной руки, — растеклась кровь. Меня затошнило и показалось, что мир кружится. Но тряпка, закрывающая глаза, скрыла недуг.

Я слышал, как вокруг меня ходило много людей. Стражники уж точно, но наверняка были и другие люди. Может, граф пришел или слуги? Но зачем? В моем видении, когда только оказался в тюрьме, на эшафоте из раза в раз были только палач и жертва. И больше никого.

Вокруг говорили. В голосах слышалось сомнение и агрессия, напор и страх. Но я почти не фильтровал слова, летающие в атмосфере. Голова болела и стучала, и с каждой секундой больнее и быстрее.

Кто-то стянул с меня повязку. Яркий свет ударил мне в глаза, отчего я повалился на спину и зажмурился. Но внезапно свет исчез, приоткрыл глаза и увидел широченный зонт над собой. Рядом склонялся алхимик, рассматривающий мое лицо, а позади него нервно припрыгивал граф.

Алхимик смял бороду в тонкую трубочку и теребил ее, наклонил голову. Теперь я почувствовал, как все кружится, а старческое лицо двоится.

Справа стояли стражники. Несколько человек. Все они курили, сложив оружие на походный стол. Было видно, что для них это событие не имеет никакого значения, и они будут ждать столько, сколько потребуется.

Высоченный особняк тревожил меня, трясся, навалился на меня. Как будто падал. И несмотря на надвигающийся вечер, солнце... два солнца светили ярко и беспощадно. В горле пересохло, руки затряслись. Перед тем, как меня повесят, думал я, мне бы хотелось всего один глоток воды... И больше ничего не нужно.

Однако, мое желание осуществлено было самым неожиданным образом.

— Граф Оливе, подойдите ближе, — медленно, но бодро начал алхимик, — ну же, ну же... Посмотрите вот сюда, — алхимик поднес руки к моему лицу и раскрыл мне веки, — что вы видите?

— Ну... Глаза? — неуверенно прошипел граф.

— Эх-эх. Пожили бы вы с мое, — тогда все поняли бы. Чистые голубые глаза и карие полосы, рассекающие их. Не напоминает вам ничего? — спросил алхимик и повернулся к графу, все еще сидя на корточках передо мной.

— Признак рода? — с ужасом спросил граф и закрыл ладонью глаза.

— Да, граф, признак древнего рода Лонц. У всех мужчин были такие глаза. И об этом упоминается в родовой книге Лонц, которую вы видели, граф Оливе.

— Грек... И их нельзя подделать? Ведь видно же, что этот человек не может быть Фарроном! Он ничего не знает... Даже меня не знает... Ведет себя...

— Это не подделать даже величайшему магу. И он вряд ли не знает, а скорее не помнит. Это наш господин, граф, без сомнений, но почему-то все забывший... — алхимик грустно потряс головой, а потом вытянул два пальца вверх и щелкнул.

Слуга подкрался как будто из тени. Быстро. Он услужливо согнулся поближе к алхимику.

— Принесите графин самого благородного вина. И начинайте побыстрее делать праздничный ужин, мы нашли нашего господина.

При последних словах граф Оливе потерял цвет лица. Он часто дышал, краснел и пытался уйти, но не мог. Что-то его держало застывшим на этой голой земле. Мне было сложно на него долго смотреть, к тому же шея затекла. Я постоянно приподнимался, чтобы послушать диалог.

Старик Грек, мой спаситель, достал из своей сумки какие-то склянки и коробочки. Обработал рану у меня на виске, замазал и присыпал все ссадины и синяки на моем теле. Втер мазь мне под корни волос. Когда принесли вино, то мне тотчас налили целый бокал. Меня приподняли и дали выпить, а после Грек настоял на двух розовых камушках, мол, я должен был запить их вином. Я это сделал, — и в голове сразу нечто прояснилось.

Дышать стало легче и свободнее. Тревога ушла, проблемы тоже... И почти сразу же я погрузился в себя, закрыв глаза. Проснулся я только через пару часов.

За это время многое изменилось. Когда вновь постучал в мою комнату камердинер Хоббс, я сразу открыл глаза и почувствовал невероятную силу. Слабость последнего времени как рукой сняло. Никакой боли, неудобства. Впервые я почувствовал, что это тело принадлежит полностью мне. И тогда-то меня кольнуло дурное предчувствие: "А что если я — это Фаррон?" Мысль тяжелая, больная, безумная.

Я не мог быть таким человеком. Но был.

Камердинер помог мне одеться и достал из шкатулки, которую он вынул из ящичка тумбочки, мои перстни. Два блеклых и обычных, и один голубой. Мой взгляд сразу устремился на него, а желание надеть его было выше моих сил. Камердинер аккуратно просунул голубоватый камень мне на палец, — он сразу засветился. Когда Хоббс отвернулся, то появились новые слова: "С возвращением".

Вскоре я увидел графа Оливе, стоящего у дверного косяка. Красного, жалкого и сгорбленного. На мое внимание он ответил коротким кивком и склонился передо мной.

— Господин, наше сиятельство. Я полностью покоряюсь вашей воле и приму самое жестокое наказание, — он надавил в конце, — я совершил ужасную ошибку...

Хоббс немного отошел и сложил руки по швам. В воздухе опять сгустились флюиды, все ждали от меня ужаса своего господина. Я должен был корить и уничтожать. А если я этого не делаю, то меня сразу принимают за самозванца. Если бы я знал об этом с самого начала, то все сложилось бы иначе. Но я не знал. И действовал по своему разумению. А раз теперь меня раскрыли, но вернули мне власть, то больше не нужно было притворяться. Можно было быть собой, если бы я действительно помнил себя и знал.

— Граф Оливе, проводите меня за стол. К сожалению, забыл дорогу, — чопорно проговорил я, снова удивляясь низкому голосу.

— Конечно-конечно.

Он подбежал ко мне и взял под локоть. И пока мы шли, я пытался изменить ход истории этого особняка.

— Вам надо меня наказать, — отрезал граф, мученически склонив голову.

— Каждый имеет право на ошибку. Ведь вы действовали в интересах... нашего дома, граф.

— Но...

— И вы можете сослужить еще хорошую службу.

Наш разговор продолжался некоторое время. Даже когда мы пришли, я попросил графа сделать еще один круг. Он пытался отпираться, склонить меня к повешению, но я отказывался. Более того, я просил его, чтобы от моего имени освободил всех заключенных. Дал им одежду, еду и направление. Граф качал головой и утверждал, что это невозможно. Что им некуда идти. Я же огрызался, мол, пусть остаются!

Также попросил, чтобы старика, который сидел со мной в тюрьме, привели ко мне.

— Да как же! Он же... Вы его не узнали! Как?

— Выполняйте, граф, вам надо еще искупить вину.

За столом нас было трое. Я, граф, который отказывался из чувства вины присоединяться, а также новое лицо. Граф Оливе мне в дверях коротко объяснил, что моя персона трапезничает исключительно в компании одного человека. Уже много лет. И это советник Нэла Женнивер. Мне ее описали как женщину суровую и совершенно непривлекательную, но исключительно разбирающуюся в своем деле. Оливе намекнул, что о моем деле ей все известно, что Нэлу это никак не смущает и отказываться от ежевечернего сеанса не намерена.

Я, конечно, удивился. Как же она со мной будет беседовать по делу, если знает, что я ничего не помню? Граф только пожал плечами и ответил, что Нэла всегда была такой и ничего тут не поделаешь. Он также сказал, что Нэла крайне раздражена, что господин не мог принимать ее уже неделю.

— То есть как неделю? — спросил я, уставившись на графа, перед тем, как зайти в столовую.

— К сожалению, мой господин, моя ужасная ошибка привела к тому, что вы целую неделю провели в заключении...

А казалось, что один вечер и один день...

Я зашел в столовую, подталкиваемый в спину графом. Нас ждала уютная обстановка. Свечи источали теплый свет на столе и по углам комнаты. Стол длинный, вмещающий человек пятнадцать без проблем, но накрыто только с одной стороны. Три тарелки, три вилки, три бокала и одна бутылка. Я прошел по белому ковру, отодвинул стул. Ко мне повернулась советник Нэла, угрюмо посмотрев в глаза.

У нее были короткие и жесткие волосы, шрам на лбу, смуглая кожа. Сидела она в широком халате, так что ничего о фигуре сказать было невозможно. Тонкие брови, маленькие злые глаза и вздернутый нос.

— Господин Фаррон, последняя наша беседа была проведена ровно восемь дней назад. За это время скопилось достаточно вопросов для обсуждения, — сухо и скороговоркой произнесла девушка, разлив вино по бокалам. Граф боялся и шевельнуться.

— Более того, мне непонятно, что за столом делает Оливе. В искусстве политики он не замечен, в науках не известен. Есть комментарии? — Нэла сжала кулаки так, что мы все это увидели, и посмотрела на графа.

— Господину может быть полезно узнать... Так сказать... Во время беседы некоторые подробности... Я намерен присутствовать на вечерах еще несколько раз, пока господин будет еще нуждаться во мне.

— Понятно. Оливе, ваше присутствие здесь не нужно, во-первых, господин Фаррон, — Нэла повернулась ко мне с каменным выражением лица, — граф трепло, так что нечего уши греть, а, во-вторых, повторю, что в науках не замечен, в политике не искусен, а значит помощи ждать от него не приходится.

Граф вновь покраснел, взял вилку и отправил в рот кусочек сочного мяса. И опустил голову в тарелку.

— Мы можем начать, господин.

И Нэлу понесло... Говорила она четко и по делу, без шуток и отклонений. Она видела, что я махал ресницами и разглядывал воткнутые на вилку желтые полоски, служащие гарниром. Но это ее не останавливало, разве что она замедлялась и повторяла уже сказанное. Как будто это могло мне помочь. Лишь редкие замечания графа помогали мне ориентироваться в сводке новостей.

— На южных границах королевства Лонцов обнаружены новые родники. В отсутствие господина были брошены не все силы, однако игнорировать это было невозможно. Если господину будет угодно, то можно внести коррективы.

— Провинции устраивают митинги, которые ничем не заканчиваются. Уже на протяжении года каждый наместник получил приказ не вмешиваться и не слушать. Схема, разработанная господином, показывает свое действие, показывая результаты, отличные от вспышек недовольств около десяти лет назад. Однако, по-прежнему, посадки самых буйных и агрессивных проходят по полной строгости.

— Провинций у нас... — граф дал краткую справку и замолчал.

— Новые технологии... Урожаи в северных пределах падают, нужны коррективы или новые ограничения... Создано новое подразделение полицейского надзора по округу... Пустынники ограбили до десяти поселений, причем в семи случаях виновные были найдены и повешены... — и ее несло долго-долго...

Понимал я мало что. Что за северные, южные границы, какие округи, что за провинции? В отличие от вкуса вина и других знаний, которые остались при мне, информация об устройстве своего... — королевства? — оставалась для меня недосягаемой. Как бы граф ни старался, я так и не смог престать обращать внимание на еду.

Нежнейшие кусочки мяса, может, говядина; твердые желтоватые полосочки, похожие чуть-чуть на картошку. И одновременно не похожие. И все это полито коричнево-красным соусом. Пикантным и кислым, сладким. После моей недельной голодовки, — это было чудом, а не новые родники, полицейские и пустынники.

Нэла говорила около часа без остановки, поедая свою тарелку интервально и большими порциями. Казалось, что еда мешает ей говорить, как муха, залетающая в рот, поэтому она избавлялась от нее. Без наслаждения.

— Господин Фаррон Лонц, на этом наша сессия закончена. Вы молчали весь вечер, это я списываю на потрясения. Однако жду от вас ответов по вопросам и мысли уже завтра, потому что многое требует срочности уже несколько дней. До встречи, господин, — женщина встала, поклонилась и, хлопнув в ладоши, по-солдатски удалилась из столовой.

Граф только теперь выдохнул и осушил бокал до дна.

— Господину, думаю, завтра нужно будет зайти в свой кабинет. Если господин помнит, то в последний раз он разглядывал множество книг. Их следует прочесть, чтобы грамотно ответить на вопросы Нэлы, и я, граф Оливе, готов во всем помочь и содействовать.

— Хорошо, граф, вызовите камердинера Хоббса. Я устал и хочу пойти в свою комнату. Также предупредите алхимика, что я намерен с ним переговорить утром. И до завтра, граф.

Граф тут же встал, сказал, что все будет исполнено, и поклонился до пола, пока я выходил из столовой вслед за Нэлой. Мне не хотелось с ней встретиться в коридоре, так что шел помедленнее. Я закрыл за собой двери и навалился на них спиной, уставившись в потолок. Думать не хотелось да и никто не заставлял. Я решил, что оставлю все на завтра, а мне нужен был покой и уединение.

Камердинер Хоббс нашел меня быстро, одиноко стоящего в коридоре. Думаю, его удивило, что его господин совсем перестал ориентироваться в собственном доме. Но он не показал этого. Пожелал мне доброго вечера и отвел меня в мои покои, аккуратно закрыв дверь за мной.

Глава 6.

Новое утро. Сколько раз я уже просыпался в этом теле и каждый раз при пробуждении привыкал к нему? Уже недели две. Не меньше.

Мне пришлось пережить уже несколько встреч с советником, каждый раз оказываясь в униженном положении из-за моего незнания. Камердинер Хоббс сопровождал меня в течение целого дня, угождая любому моему желанию. Даже не высказанному. Стало слишком жарко? Заболела голова? Замучила жажда? Тут же оказывался верный слуга и избавлял меня от страдания.

Граф навещал меня ежедневно и проводил со мной время, причем как можно больше. Мы много говорили, рассуждали. В основном, конечно, не по делу. Он проводил бесконечные экскурсии по особняку, по саду... И рассказывал мне про досуг.

Из его слов и слов советника я понял, что этот особняк не единственное место на земле. Напротив, это место — некий оазис капризов господина Фаррона, великого мага.

Это родовое имение Лонцов, великого семейства магов во всем южном регионе. Оно хорошо изолировано от всего королевства, находится в самой северной части региона у самых границ. Здесь не так жарко, хотя мне так не казалось. Становилось страшно при мысли, что в других местах королевства жар и зной намного интенсивнее.

И существует это имение исключительно ради одной цели: передышки. По словам графа, каждое лето господин приезжает сюда, чтобы укрыться от двух ярких звезд и чтобы убежать от прочих раздражителей. Например, людей.

Здесь существует строгий фильтр из людского потока, а в случае несоответствия — нарушители отправляются за решетку. В имении собраны исключительно полезные великому магу люди: либо те, кто помогает управляться с государственными делами, либо подхалимы, женщины, слуги и рабы, которые развлекают и обеспечивают досуг.

К такому типу относился и сам граф. Абсолютно бесполезное существо, ничего не умеющее и не знающее, но разбирающееся только в удовольствиях. Он не мог мне рассказать про королевские дела, расшифровать строгий язык моего советника, помочь разобраться в моей болезни, но отлично знал, как мне обо всем этом не думать.

Его удивительно точное чутье на вина, еду и женщин помогало мне не задаваться лишними вопросами. Именно граф каждый раз подавал Хоббсу нужную бутылочку, которую я расхваливал и думал, как же она к месту и времени. Именно граф распоряжался моим меню. Именно граф сводил меня с бесчисленными дамами и уважаемыми мужчинами, которые населяли особняк.

Целыми днями я проводил в разговорах и распитии, где много всего нового узнал.

Во-первых, об особняке и его уже рассказал, а во-вторых, весь остальной мир жесток и отвратителен. Если преодолеть сотню километров по адской пустыне, где нет ничего и ничего не может быть, то можно попасть в первую провинцию Сел Алист. А именно в первый город — Думму.

Об этом городе я узнал случайно, когда спросил у графа, как исполняется мой приказ относительно заключенных. Я просил, чтобы все были освобождены, а мой сокамерник явился ко мне. И граф мне все рассказал.

— Конечно, исполнено, мой господин, — ответил мне граф, пока мы сидели за столом под зонтиком в саду.

— И когда же ко мне приведут того старика?

— Какого, господин Фаррон?

— Того, с которым я сидел.

— Не припомню, мой господин. Всем была дарована амнистия его сиятельства, и все были перевезены в Думму, согласно законам.

— Постойте, граф. Что такое Думма, — я постарался правильно выговорить название, — и где мой узник?

— Думму, — правильно, — это город-колония, куда ссылают всех бывших каторжников во славу королевства. Ваш узник, должно быть, там, как соответствует закону.

Мы много говорили об этом, но каждый раз граф неумолимо твердил свое: что все случилось, как хотел мой господин, что законы есть законы, что особых распоряжений об игнорировании закона не было. И мне начало казаться, что граф специально все устроил так, чтобы узник был подальше от меня. Я высказал ему эту гипотезу. Граф же ответил, что это случайность и ничего больше. Но вернуть узника никак нельзя, потому что он уже далеко и потому что выезд из Думму согласуется только через наместника города-колонии, а также через столичный кабинет министров. И в этом кабинете господин Фаррон, конечно, главный, но согласие как минимум пяти из десяти министров все равно нужно.

После Думму располагается еще несколько поселений, достаточно далеких от колонии. Эти города состоят из ремесленников и крестьян, а далее уже — цивилизация. Множество городов и деревень, которые объединены вокруг столицы Лонц. Это крупный центр торговли и науки. Больше я не знаю.

Жизнь текла медленно и без страданий. Проблемы, о которых мне говорила Нэла, не касались меня. Ее это сердило и выводило из себя, но что я мог сделать? Бесконечные рассказы о песчаниках — странных людях, живущих в пустынях, грабящих окрестные города; об усилении полиции и даже армии на границах; и новых рудниках, которым уделялось каждый раз особое значение... как будто без них невозможно. Все это казалось странным и не моим.

А что касается моих сил... Были две силы, которые тянули меня в обе стороны, отчего я был ни на одной, ни на другой стороне. Это граф, влекущий меня в удовольствия и счастливую жизнь, и алхимик Грек. В один из дней, когда граф отвлекся на рыжую девицу, камердинер Хоббс подошел ко мне и прошептал на ухо: "Вас ждет в столовой алхимик для важного вопроса". В этот момент меня самого заинтересовала подруга этой рыжей, так что новость меня расстроила. Но делать было нечего. Хоббс меня отвел.

— Как ваша память, Фаррон, — сказал Грек, позвякивая склянками, которые он аккуратно расставил на столе, где мы обедали.

— Ничего нового, Грек, — ответил я и присел рядом.

Он хмуро выдохнул и помолчал, взяв одну из колбочек в руки, рассматривая ее.

— А ваши магические способности? Вы почувствовали в себе силу? — он сдвинул брови и отложил колбочку, взяв другую.

— Я не понимаю, Грек, не чувствую чего-то нового.

— Это плохо. Очень плохо, господин, — для меня эти слова были отрезвляющим пинком. Все дни моего удовольствия меня только хвалили...

— Понимайте, Фаррон, ваша власть держится на вашем могуществе. А ваше могущество — это невероятная магия, которой вы двигаете горы и уничтожаете звезды. Вам нужно либо вспомнить, либо научиться заново, потому что иначе... — старик зевнул, прикрыв рот рукой, но дальше не продолжил.

— Иначе что?

— Я много лет живу и знаю, что потеря памяти у правителя — это очень плохо.

— Но об этом знают всего несколько человек, — мне так сказала Нэла на второй сессии и предупредила, чтобы я никому ничего не говорил и притворялся, что ничего и не было.

— Слухи летят быстро, мой господин.

Мне безумно сильно хотелось спросить про кольцо и видение, которое посетило меня в тюрьме. Видение, где я чувствовал страдания многих людей, надевал их шкуру на себя. Все было очень реальным, — я не мог придумать объяснение этому. И я спросил у него вначале про голубое свечение от камня на кольце, однако Грек только загадочно улыбнулся.

Он взял мою руку и развернул ладонью от себя. Камень не светился. Ободок идеально гладкий и ровный — никаких надписей. Грек хотел что-то сказать, уже открыл рот и произнес тягучую гласную, но замолчал. И он посмотрел на меня, сдвинув брови вверх, — добрыми и грустными глазами.

В кабинет внезапно ворвался граф Оливе, запыхавшийся и растрепанный, со словами: "Господин, а я вас ищу везде..."

И пока граф шел до меня, намереваясь вернуть в бесконечное веселье в саду, Грек наклонился ближе и прошептал: "Подумай, почему он все время за тобой носится? И позволил бы ему это Фаррон раньше?"

И эти слова зацепили меня. Ведь это было правдой. Граф постоянно крутился возле меня; он называл это своим служением. Но зачем ему это было нужно? Не помню, чтобы давал ему какие-то деньги... Или еще что-то.

Когда я шел по белому ковру, почти проникнув в следующую комнату, почувствовал вибрацию в руке. Я поднял ее и увидел, что кольцо вновь засветилось и показалось новое слово: "Столица". Сколько дней уже перстень мне ничего не показывал? Граф положил свою руку на мою, закрыв кольцо, и сказал:

— Пойдемте, господин, я бы вас хотел познакомить...

Я попал в чудесную комнату, которую и комнатой сложно назвать. Это было огромное помещение, похожее на театральный зал. Вокруг стояли маленькие столики на одной ножке, на которых много бутылок. В углу на небольшой сцене играло пианино, у которого пристроился седой старик с длинными пальцами. А слева от входа стена была стеклянная, отчего можно было увидеть прекрасный вид на особую часть сада поместья: королевские цветы. Яркие, пестрые, зеленые, фиолетовые, желтые — таких цветов, мне казалось, я никогда не видел.

И, конечно, у каждого столика и в проходах толпились люди. Граф говорил мне, что все они дворяне и высший свет, в основном из столицы, приехали в это поместье вслед за Фарроном, чтобы веселить господина. Это буквально вся их задача. Из года в год приезжали новые лица, хотя был и костяк, приезжающий уже много лет...

Граф растолкал для меня путь куда-то в дальнюю сторону, и я шел за ним. Он перед всеми извинялся и кланялся, здоровался, я же немного смущенно принимал почести в свою сторону и кивал головой. Пока мы продвигались, граф выхватил со стола пару бокальчиков и один протянул мне. Я вновь подивился избирательности графа, поскольку мне достался глоток сладкого вина с легкой кислинкой корки грейпфрута. И это было прекрасно.

Наконец наш объект показался. Старый мужчина в голубой рясе полулежал на подушках. Его длинные черные волосы спускались по плечам. По правую и левую руку сидели две девушки и о чем-то перешептывались, но, увидев нас, притихли. Мужчина ухмыльнулся и толстой рукой поднес бокал к губам, смеряя меня взглядом.

— Давно не виделись, Фаррон, видел моих дочерей? — и он кивнул поочередно головой в сторону девушек, которые тут же встали и поклонились.

Граф присел мне на уши, немного развернув меня за плечи к себе. "Это министр Гладка, господин, поговорите с ним", — шептал мне граф.

— Познакомь нас, министр Гладка, — сказал я как можно радушнее и развел руками.

— Ударение на последнюю "а", — тише некуда подсказал мне граф и закрыл лицо руками.

Я повторил имя министра и извинился в легкой манере, широко улыбнувшись. Все-таки нельзя показаться ниже перед собственным министром, даже если ты не прав.

Министр Гладка тяжело и хрипло рассмеялся, подергивая широченными щеками. Он привстал и рассказал мне про каждую из дочерей. Одну зовут Лимми, — она с роскошными светлыми волосами и в белом платье до самых ног, а другую Рози — у нее чуть короче те же блондинистые локоны и голубоватое платье того же вида. И обе похожи как близнецы, и совсем не похожи на своего отца. Я бы никогда и не подумал, что эти девушки связаны родством с этим тучным министром.

Граф хищно смотрел на Лимми, видимо, желая познакомиться с ней при первой же возможности. Гладка это заметил, но лишь рассмеялся от души и по-доброму посмотрел на меня.

— Фаррон, скажи графу, чтобы он прогулялся немного. Мне бы с тобой поговорить, — он погладил себя по гладкой шее.

Граф отступил сам, не дожидаясь моей команды. Уже через пару секунд след его простыл. Министр же тяжело встал, — ему помогли дочери, — и, прихрамывая, пошел к бару. Я шел вровень с министром Гладка, а девушки позади нас шли на носочках. Когда мы подошли к длинной стойке, где разливались напитки, то мужчины, увидев нас, увели своих женщин. Мы остались одни.

— Что ты таскаешься с этим олухом, Фаррон, он же бесполезный, — прохрипел Гладка и похлопал по стульям у стойки. Девушки уселись и развернулись от нас.

— Здесь столько похабных мужчин, что нужен глаз да глаз за моими девочками, понимаешь?

— Что ты хотел мне сказать, Гладка? — уже правильно сказал я.

— Не хочу портить твое веселье, король, но у меня к тебе два дела. Все-таки многое изменилось...

Министр налил себе из темной бутылки совсем немного в маленькую рюмочку и проглотил, зажмурившись.

— Во-первых, говорят, что ты все забыл, — начал прямо министр, — думаю, что это чушь, но ты мне хоть скажи, это так?

— Тебе не следует об этом беспокоиться...

Нэла мне дала указания на случай, если меня начнут спрашивать о болезни. Вначале, говорила советница, даже самые высокие посты не должны знать — ничего.

— У меня был эксперимент... Работал над синтезом новых форм, — я сам не понял, что сказал, но это все слова Нэлы, — для преобразователя, чтобы сильно повысить эффективность выработки. Но закончилось все несчастным случаем. Частицы хаоса, — попытался я правильно вспомнить название того, о чем я не имел ни малейшего понятия, — избыточно прошли через мое тело. Это вызвало короткую потерю памяти на лица и некоторые воспоминания.

Ну а далее, по словам советницы, действуй по обстановке и пользуйся легендой.

Министр косо посмотрел на меня, налил себе еще немного, а потом хлопнул по столу.

— Ну ладно, допустим. Это могло быть. Теперь второе. Нам нужно немедленно вернуться в столицу. Я слышал, что готовится заговор. Не знаю кто, но это нужно пресечь, найти виновных. В кабинете министров переполох. На границе нарастает конфликт, а банды песчаников активны как никогда. Что думаешь, Фаррон?

В последние несколько дней столица всплывает слишком уж часто. И на кольце было слово... Может быть, мне и правда туда нужно?

— Думаю, что ты сказал достаточно. Я отправлюсь в столицу сразу, как буду готов.

Министр удовлетворенно кивнул. Остаток вечера мы провели вчетвером, — я, министр и две его дочери. После серьезного разговора девушки развернулись к нам и присоединились к беседе. Говорили мы в основном о глупостях, о развлечениях в столице. Мне показалось, что министр не слишком поверил в мою легенду, поскольку периодически удивлялся моим словам и все повторял: "Это может быть, может..."

Я сильно набрался вином, девушки показались мне очень симпатичными, особенно Рози. Крохотный вздернутый носик, нежные серые глаза... Образы цепляли меня и о чем-то напоминали, но никак не удавалось вспомнить, о чем.

Камердинер Хоббс нашел нас, когда за окном уже совсем стемнело. Людей поубавилось сильно. Я увидел где-то вдалеке фигуру Оливе, который общался с каким-то господином и его женой.

— Нашей светлости пора на вечерние процедуры, если вы не против.

— Конечно-конечно, Фаррон, давай еще поговорим завтра. Вижу, ты понравился моим дочерям, так что нам определенно надо еще поговорить, — и министр отвернулся от меня, налегая на новую бутылочку.

Девушки поклонились мне и встали по обе стороны от министра, тихо разговаривая с ним. Я подумал, что они уговаривают его отлипнуть от бутылки и отправиться спать, а он точно против.

Камердинер вел меня медленно, потому что вокруг все кружилось. Я уже привык к этому состоянию, потому что последнее время только и бывал в нем. Я встретился с графом глазами в последний раз этим вечером. Оливе смотрел на меня упрямо и задумчиво, пытаясь понять, о чем я говорил с министром. И так долго. Он, наверное, заскучал в одиночестве... Хотя не так уж и одинок он был.

В спальной комнате было спокойно и хорошо. Окно было открыто настежь, прохладный ночной ветерок проникал в комнату. Охлаждал мое разгоряченное тело. Хоббс снова мне намазал голову, приготовил одежду на следующий день, зажег ароматическую свечку, как я люблю.

Перед сном я снова заметил, что камень на руке горит, снова слово: "Столица"...