Я спас СССР! Том I

Глава 1

Я жил как все другие люди,

а если в чем-то слишком лично,

то пусть Господь не обессудит

и даст попробовать вторично.

И. Губерман

… Таким образом, за 10 лет своего правления Хрущёв так и не смог преодолеть стереотипы социалистического развития и провести реформы государства и общества. Культ личности был уничтожен, но волюнтаризм и метания первого секретаря ЦК КПСС в экономике, внешней и внутренней политике сделали неизбежным его смещение и появление брежневского «застоя». Что в свою очередь предопределило развал СССР в 1991 году.

Я захлопнул тетрадь, снял очки и раздраженно посмотрел на аудиторию. Школьники скучали. Двадцать шесть подростков девятого А класса 113-й средней школы города Москвы зевали, смотрели в окно и поглядывали на часы. До конца урока истории оставалось пятнадцать минут.

- Савченко! – я сделал морду лица кирпичом – Убери телефон! Или мне отобрать его?

- Трофим Денисыч, ну я это… про Хруща читал - высокий прыщавый парень 16-ти лет лениво убрал гаджет в карман. Класс выжидательно смотрел на меня. Савченко не первый раз бросал мне вызов на уроке.

- И что же ты прочитал? – я тяжело вздохнул. До конца занятия мне нужно было опросить несколько учеников и вступать в пикировку с парнем времени не было.

- Хотел загуглить словечко новое – Савченко нагло улыбнулся – Волюнтаризм Хрущева. Зачетно звучит

- Мы его уже разбирали на прошлом уроке.

- А я на нем не был

- Это и печально – я надел очки обратно, сел за учительский стол - Волюнтаризм - это командный метод, принятие произвольных решений вопреки объективным условиям и обстоятельствам. Проще говоря, глупые единоличные решение в управлении страной.

Несколько человек записали слово в тетради. Повторно. Остальные явно томились на уроке. Май выдался жарким, за окном цвела сирень. Мысленно ученики были на улице. Сейчас прозвенит звонок на длинную перемену. Часть парней вместо обеда возьмет футбольный мяч у физрука и побежит на спортивную площадку играть. Девчонки сядут на скамейки. Будут поглядывать на пацанов и болтать о своем, о женском. Да… акселерация идет стремительными темпами. Подросткам по 15-16 лет, но некоторые выглядят уже на все двадцать. Косметика, одежда, прически…

- А сейчас опрос – мой палец поехал вниз по таблице фамилий классного журнала. Школьники тут же опустили глаза. Прямо читаю у них на лбу: «Лишь бы не я!». Только пара отличников смотрят прямо и… Савченко. Этот двоек не боится, отец - местный депутат. Тянут хулигана всей школой.

- Предтеченская!

К доске, покачивая бедрами, вышла главная красавица класса Анастасия. Девушка уже вполне оформилась и носила яркие, открытые платья. Вся мужская половина девятого А скосила глаза на ее вырез. Затем взгляды скользнули ниже к коленкам. Настя кокетливо поправила блондинистый локон, вопросительно взглянула на меня голубыми глазами.

- Перечисли основные реформы Никиты Хрущева в социальной и экономической сфере.

- А с какого периода? – красавица наморщила лобик

- С момент прихода к власти – я строго посмотрел на первую парту, где два лоботряса пытались шепотом подсказывать – Какой это, кстати, год?

- Пятьдесят третий?

- Ты меня спрашиваешь?

- Пятьдесят третий!

- Продолжай.

- Ну… развенчал культ личности Сталина

- Я просил в социальной и экономической области. Политику не трогаем.

Ее только тронь! Мигом продвинутые детки, а точнее их родители, напишут жалобы. Причем, как ни подай материал – останутся недовольные. Скажешь, что Сталин был тираном и уничтожал собственный народ? Получи жалобу в потакании либеральным взглядам и очернении имени главы советского государства. Скажешь что-то положительное, про победу в Войне, индустриализацию? Либеральные родители тут же в социальных сетях поднимут вой, кляня учителей, что обеляют имя тирана. И тоже посыпятся жалобы. Разница только в том, что первые пишут от руки и директору, вторые через портал Госуслуг и сразу в районный департамент народного образования. Раньше он назывался РОНО.

- Хрущев повысил зарплаты, сократил рабочий день – Настя наконец, расслышала подсказки и принялась перечислять – Начал массовое жилищное строительство, провел школьную реформу. Распахал целину и создал совнархозы.

Мнда… Сам поехал в Казахстан и распахал.

- Ах да, стал платить зарплаты колхозникам.

- А как же эти лохи до этого работали? – громко удивился Савченко

- Следи за языком! – я стукнул ладонью по столу. Но отвечать на вопрос не стал. Посмотрим, как справятся.

Предтеченская замолчала. Стрельнула глазками на первую парту, но я показал обоим «лоботрясам» кулак. Класс с интересом начал разглядывать мнущуюся ученицу. Никто не поднимал руку и Савченко победно смотрел поверх голов. Всех уел. Вон даже учитель молчит.

- Ну как в ГУЛАГе работали – промямлила Настя

- За пайку – выкрикнул кто-то с заднего ряда

- Я же сказал лохи! – Савченко был на коне

Ученики засмеялись.

- Вышел вон из класса! – я встал. Сердце предательски кольнуло. Все-таки шестьдесят пять уже. Пора, пора на покой. Но разве проживешь на нашу нищенскую пенсию? Потом, все-таки заслуженный учитель России, почетная медаль Ушинского. Всю жизнь посвятил школе.

- Не имеете права! – парень тоже встал, заелозил взглядом. Лицо покраснело, пошло пятнами. Класс осуждающе молчал.

- Права ты свои знаешь. А как насчет обязанностей?

Мы померились взглядом. Савченко опустил глаза, выдавил из себя «извините».

- Сядь и запомни. Колхозники работали за трудодни. Была такая единица учета в СССР. И мы ее даже проходили. Если бы ты ходил на уроки, то знал!

Прозвенел звонок. Предтеченская облегченно вздохнула, заулыбалась.

- Звонок для учителя! – я остановил поступательный порыв школьников к двери класса – Сейчас я объявлю оценки за урок и дам домашнее задание…

*****

В учительской было шумно. Наши дамы обсуждали финал «Игры престолов». Все сходились во мнении, что концовка сценаристами была слита. Стоило только мне зайти, как я попал как кур в ощип:

- Трофим Денисович, а вы что думаете о последней серии? – массивная химичка в очках с тонкой оправой требовательно на меня посмотрела. Я тяжело вздохнул, отступать было некуда. Учительницы замолчали и начали дружно сверлить меня взглядом. Я, да физрук – вот и все мужчины в школе. К нашему мнению прислушиваются, ждут.

- Не смотрел и не собираюсь

- Почему?

- Не увлекаюсь социальным эскапизмом.

- По-вашему любое фэнтези – бегство от реальности? – в атаку пошла пожилая математичка – Толкиен тоже?

- Это же классика! – а вот и молоденькая преподавательница русского и литературы подключилась – Толкиена скоро в школьную программу включат. В обязательную часть

- Ну, это вы, милочка, хватанули - химичка не согласилась с русичкой. В учительской засмеялись – У нас, слава Богу, есть кого включить из отечественной классики

- Не включат – я коротко согласился с коллегой, пытаясь из кулера налить воды в стакан. Кулер булькал, но воду не отдавал.

- Давайте я помогу – молоденькая учительница, покраснев, схватила мой стакан – Тут вот так, по особому, нажать надо. А почему не включат?

- Мордор по-вашему кто? Ну вот это сосредоточение зла Средиземья?

- Кто?

- Это, красавица моя – я забрал у покрасневшей руссички стакан – Советский Союз. А Саурон – это Сталин

Новость поразила коллектив.

- Серьезно? – химичка нахмурилась

- Географии Средиземья примерно соответствуют Европе. На востоке, где Мордор, у нас кто? СССР.

- А светлые духи - валары на Западе тогда…

- Совершенно верно, заокеанские друзья англичан – США. А теперь позвольте откланяться. Мне нужно освежиться.

Я допил воду, поставил стакан в специальный шкафчик.

- Трофим Денисович, а как же Игра Престолов? – дружный вопрос застал меня в дверях

- Я сериал не смотрел и не собираюсь. Но если вас интересует мое мнение…

- Интересует!

- Финал слили специально. Чтобы хорошо раскупали последнюю книгу Мартина. Ведь он тоже пишет заключительную часть. Вот ее то и будут читать. Бизнес и ничего лично.

Я вышел в коридор и прошел в туалет. Встал возле умывальника, посмотрел в зеркало. На меня глядело морщинистое лицо старика с большой проплешиной на голове. Усталые глаза, седые волосы… Я стал умываться. Пока фыркал под водой, в туалете раздался шум, девичий крик. В распахнутую дверь заходила компания парней. Впереди шел Савченко, тащивший за руку визжащую девушку. Это была Предтеченская.

- …говорил тебе не крутить хвостом! Ведь говорил, сучка?! – позади Савченко шло несколько чернявых парней не из нашей школы

- А ну отпусти ее! – я вышел из закутка с умывальниками и схватил хулигана за руку. Дернул его прочь от девушки, впрочем, не особо успешно. Амбал был на голову меня выше.

- Пацаны, тут Трофимыч! – Савченко толкнул Предтеченскую, начал вырывать руку. К нему на помощь пришли дружки. Один ударил меня вскользь по лицу, а другой, с расширенными зрачками, не размышляя выхватил из кармана нож и ткнул им меня в грудь. Раздался еще один громкий крик девушки. На чернявого брызнула красная кровь. Я почувствовал резкую боль в районе сердца.

- Бежим, пацаны! – Савченко толкнул меня и я упал на холодный кафель туалета. Кровь продолжала хлестать, разливаясь огромной лужей. Сначала я почувствовал холод в руках и ногах, потом стало меркнуть сознание. Глаза закрылись и накатила тьма.

Боже, как глупо… Неужели это все?

Внезапно, чернота отступила. Моя душа рванулась вверх, отделилась от лежащего на полу тела и воспарила над Землей. Я поднимался все выше и выше. Сначала Земля превратилась в маленькую голубую горошинку, а потом вообще в точку. Еще мгновение и родная планета затерялась среди бесчисленных сверкающих звезд. Сначала я не очень испугался, но чем быстрее Космос засасывал мою душу, тем страшнее становилось. Ужас вползал в меня постепенно. Вокруг меня был только черный вакуум. Полет прервался и я завис в мертвящей пустоте. "...и была земля безвидна и пуста, и тьма над бездною..." - всплыли в моей памяти строчки из Библии. Вот такое оно посмертие?

Спустя вечность вокруг меня то тут, то там стали появляться и исчезать искры. Ежесекундно рождались и умирали тысячи, сотни тысяч, нет миллионы оранжевых огоньков. Я присмотрелся и поразился - вакуум кипел! И я кипел вместе с ним. Мое движение возобновилось, но это уже было не полет вверх, а падение вниз. Глупо, конечно про Космос говорить в терминах вверх и низ, но именно так я и ощущал весь процесс. Я мчался как комета, как болид все ускоряясь и ускоряясь. Позади меня сформировался хвост из искр. Я набрал такую скорость, что звезды смазались в светящиеся полосы, сформировав вокруг меня туннель. Туннель мерцал и пульсировал. А вот и свет в конце виден. Судя по всему, мое путешествие заканчивается.

Свет становился все ярче, а потом и вовсе стал ослепительным. Словно из пушки я вылетел из туннеля и увидел ..Бога!. Как я узнал, что это Бог? В его глазах была вечность, телом - Млечный путь, а голосом - звук рождения Галактик. Моя душа рванулась к Творцу, но что-то мешало.

Я хотел слиться с Абсолютом, раствориться в нем. И не мог. Внутри постепенно рождалось Слово. Оно набухало, разрасталось. У Слова была музыка. Своя, божественная. Я весь дрожал в такт ей. И я ее понимал! Я просил о втором шансе и мне его дали. А еще я получил особый Дар. Вселенная толкнула меня и душа, ускоряясь, полетела обратно в туннель. Звезды опять смазались, завертелись в хороводе. Я закричал от восторга! Спасибо, Господи.

*****

… в светлое коммунистическое будущее. Под руководством "первого ленинца" и "великого борца за мир" Никиты Сергеевича Хрущева!

Аплодисменты.

- Русин, проснись! – кто-то ткнул меня под ребра и я открыл глаза. Свет ударил по зрачкам, я глубоко вздохнул. И чуть не застонал от наслаждения. Спасибо Господи! Я жив!! Ничего не хрустит, не болит. Дышится легко, тело полно энергией. А какие краски вокруг! Запахи… Мне захотелось подскочить, закричать во весь голос.

- Леха, да что с тобой??

Я обернулся и увидел рядом мелкого, черноглазого брюнета в очках. Одет он был в темный костюм с галстуком, на отвороте пламенел комсомольский значок. Глянул влево. Тут сидел другой парень. Массивный, в белой рубашке с большим отворотом. Рукава бугрились мускулами, лицо было простое, крестьянское. Нос картошкой, румянец во всю щеку. А находимся мы… в одной из лекционных аудиторий МГУ. Я учился в такой на историческом факультете. Ряды идут уступом вниз, в центре кафедра, за которой размахивает рукой какой-то седой старик. Позади мужчины на стене три портрета основоположников. Две бороды окладистые, одна клинышком.

«…победы Коммунистической партии СССР это и есть марксизм-ленинизм в действии...» - лектор срывает очередные аплодисменты. Аудитория битком набита студентами и студентками. Свободных мест нет. Мое внимание невольно привлекают девушки. Они какие-то… не такие. Все в платьях. Ни одной в брючном костюме. Туфли лодочки, юбки-колокольчики в крупный горошек… Ретро.

- Русин, ты как? – чернявый парень справа озабоченно смотрит на меня – На тебе лица нет

Я же разглядываю свои руки. Они совсем не мои. Массивные, с рабочими мозолями. Левый товарищ наклоняется ко мне, шепчет:

- Леха, давай мы Сыча попросим тебя вывести в медупункт

Сыч, это судя по всему, лектор. Сычев?

- Не надо. Я нормально

Голос тоже не мой, бас с хрипотцой. На нас оборачиваются, лектор кидает на меня раздраженный взгляд.

- Нормально? – брюнет шипит на ухо – Да ты головой об парту ударился!

Я трогаю лоб. Действительно, шишка.

- Переучился, наш Леха! – хмыкает левый сосед

Я откидываю голову, закрываю глаза. В голове сумбур. Ясно одно. Я это не я. В том смысле, что тело не мое. А чье? И тут на меня обрушивается водопад информации. Вон он божественный ДАР! Я помню все. Всю свою жизнь. По дням, по минутам. И всю жизнь Алексея Русина. В чье тело меня отправили. Сирота, воспитывался в детском доме, служил в пограничных войсках. Благодаря протекции старого сослуживца погибшего в войне отца – поступил в МГУ. Почему-то на журналистику. Ах, да. Я вглядываюсь в прошлое парня и вижу, что в части он увлекся написание заметок в армейскую газету. Некоторые очерки, после правок цензора, даже опубликовали. Эти вырезки теперь хранятся в специальной папке, которую пришлось даже показывать приемной комиссии.

Русин, как отслуживший, и без протекции мог сдать вступительные экзамены. Но фронтовой друг отца настоял. Сделал звонок ректору. Судя по первому впечатлению, Русин парень умный и волевой. Комсомолец. Служил справно, даже имеет медаль "За отличие в охране государственной границы". Участвовал в задержании нарушителя. Со стрельбой! Вот это да… Я разглядываю этот эпизод в памяти парня и чувствую, как начинает кружиться и гудеть голова. А где же сам Алексей? Его личности я не чувствую.

- Товарищ Сычов! – мой массивный левый сосед поднимает руку, после чего встает

- Что тебе, Кузнецов? – в голосе лектора слышится уже неподдельное раздражение

- Русину плохо. У него вон кровь из носа идет

Я открываю глаза и вижу красные лужицы на парте. На меня все оборачиваются. Большинство студентов смотрят сочувствующе.

- Хорошо, отведите его в медпункт – преподаватель машет рукой в сторону выхода. Оба моих соседа подхватывают меня под руки, сводят вниз. Прислоняют к стене в коридоре. Кузнецов бежит обратно и приносит черный портфель. В ней, судя по всему, мои учебники и конспекты.

Второй товарищ тем временем достает платок из кармана, прижимает к носу. Я благодарно хлопаю его по плечу и откидываю голову назад. Похоже подробный просмотр памяти – это не такое уж безопасное дело. Плата за знания берется кровью.

Меня обнимают с двух сторон и мы бредем по коридору к знаменитым университетским лифтам. Известны они своей скоростью и капризностью. Не дай бог малейший перегруз – лифт отказывается ехать. А студенты начинают ругаться кому подниматься пешком или ждать следующий лифт. Но сейчас идут занятия и мы легко спускаемся на третий этаж, где находится медпункт.

Тут тоже пусто и миловидная медсестра в белом халате быстро меня осматривает. Ставит градусник.

- Рус, ну мы пойдем? А то Сыч ругаться будет

Я уже знаю, кто мои друзья. Очкастый брюнет – Лева Коган. Его отец – знаменитый фельетонист из Правды. Гроза министров и секретарей обкомов. Немало из них было снято после статей Когана-старшего. «Сегодня в фельетоне – завтра в столыпинском вагоне». Мама – известная пианистка. Оба родителя Льва, несмотря на свою очевидную национальность, старые члены Партии. Не попали ни под репрессии, ни под дело «врачей-вредителей». Сам Лев хотел заниматься электроникой, радиоделом. Но папа сказал надо – сын ответил есть. И пошел в журналисты. Дисциплина в семье Коганов армейская.

- Давайте уже, дуйте обратно. Дима, дашь потом списать конспект?

- Да, у тебя же по марксизму-ленинизму автомат? – удивился мой второй друг и сосед по парте. Дмитрий Кузнецов. Сам из Рязани, служил в десантных войсках. У нас с ним «боевое» братство на факультете. Мы единственные на курсе, кто служил. Плюс уже три года как живем в одной комнате в общаге. Вообще, факультет журналистика располагается на Моховой. Но своей общаги у «акул пера» пока нет, поэтому они базируются в главном здании МГУ. Где проходят некоторые лекции.

- Не хочу злить Сыча – я посмотрел на градусник. 36.6

- В космос можно посылать – медсестра быстро глядит на цифры и начинает засовывать мне в нос тампоны из ваты – Перенапрягся. Посиди тут пока, отдохни

- А ведь сессия только начинается – Коган подталкивает к двери Кузнецова – Давай, увидимся в столовке.

Друзья уходят, а я смотрю на отрывной календарь на столе медсестры. Какой же сейчас год? Вот что меня волнует в первую очередь.

На дворе 14 мая 1964-го года.

Делаю легкое усилие, мысленно отрываю уже свою память. Про хрущевскую эпоху я знаю все. Последний год правления «кукурузника». Осенью его снимут. Пост первого секретаря ЦК КПСС займет дорогой Леонид Ильич. Брежнев и Ко уже сейчас ускоренными темпами строят заговор против Хрущева. Подговаривают друзей из Президиума ЦК, ведут переговоры с секретарями обкомов. Хрущев обречен. Против него вся союзная и республиканская элита, армия и КГБ. И причин тому несколько.

Во-первых, неудачи в сельском хозяйстве. Хрущеву так и не удалось накормить страну. Метания, эксперименты, кукуруза и целина, капельный полив и химизация. Чего только не перепробовал неугомонный Никита. Но все, что было гладко на бумаге – натыкалось на овраги советской бюрократии и безответственности. Кукуруза, которой Хрущев так поразился в Америке, отказывалась расти в районах рискованного земледелия средней полосы России. Распахали целину? А заодно с ней и казахские солончаки. Лесополосы высадили поздно, последние два года на целинных землях бушуют песчаные бури. Урожай погиб, в стране намечается острый дефицит хлеба. Его ощущают даже в крупных городах. Это вызывает сильное недовольство народа. Уже случился бунт в Новочеркасске.

Во-вторых, элиты. Их Никита тоже больно пнул. Разделил обкомы, сокращает армию и генералитет. В верхах растет раздражение. Чуть не начали ядерную войну с США («свозили ракеты на Кубу и обратно»), рассорились с Китаем (личный конфликт Хрущева и Мао), разругались вдрызг с интеллигенцией (матерные эскапады в Манеже против скульпторов и художников) – и все ради чего? При этом удивительно, но сама творческая жизнь в стране на подъеме. Снимаются фильмы-шедевры, пишут гениальные романы и песни. Эффект «оттепели»? Но оттепель объективно заканчивается, если уже не закончилась. Через год на Саматлоре забьет первый, самый мощный фонтан нефти. Откроется новая углеводородная сокровищница Сибири. Разумеется, на Западе узнают и о нефти и о газе. Узнают и поставят в уме галочку. Ведь углеводороды – это кровь мировой экономики. А капиталисты-вампиры любят кровушку. Очень любят.

- Русин, тебе сколько полных лет? – медсестра заполняла карточку на меня

- Двадцать четыре

- Так ты после армии?

- Точно – я встал, прошелся по кабинету. Ничего не болело, голова прекратила кружиться. Кровь тоже не идет. Аккуратнее надо быть. Осмотрел белую рубашку с коротким рукавом, темные брюки. Вроде не закапал. Мое внимание привлекла необычная пряжка ремня. Скрещенные мечи. Подарок?

- В каких войсках служил? – медсестра кокетливо поправила белокурую прядь, выбившуюся из-под шапочки.

- Пограничник.

Я присмотрелся к девушке. Ничего так, высокая и фигуристая. Белый приталенный халат подчеркивал все прелести женской фигуры. Грудь так третьего размера. Карие выразительные глаза. От моего взгляда девушка покраснела.

- Ты ведь Вика? – я напрягся, сделал мгновенный прокол в память Русина. Прошлый год, картошка, подмосковный колхоз, грязь, бараки… И мы, двадцатилетние лбы, убирающие плоды природы. А вечером поющие под гитару, употребляющие портвейн Агдам и кадрящие окрестный женский пол. Причем судя по воспоминаниям Алексея, будущие журналисты пили так, будто у них впереди несколько запасных печеней. Парочку самых отвязанных судили на комсомольском собрании. Вроде бы привели в чувство. Потребляй, но не злоупотребляй!

- Да, я Вика – девушка нахмурилась – И да, ТА САМАЯ ВИКА!

Медсестра повысила голос, громко шлепнула печать. Чем это она так недовольна? Я еще раз кольнул память. И чуть не рассмеялся. История достойна включения в развлекательный роман. Главная проблема на картошке была одна – влюбленным парочкам негде было уединиться. На природе? Уже холодно. Идут дожди. Из жилых помещений - женский барак, мужской, столовая. Последняя закрывалась на ночь на огромный амбарный замок. Но была еще баня. В парной которой можно было вполне быстро устроить как нас учили в армии «скоротечный огневой контакт». Естественно, очередь на баню была расписана на неделю вперед. Тем более «парились» только вечером – днем работали и работали без дураков. Тунеядцев в Советском Союзе не жалуют. Вика была прикреплена к нашему отряду в качестве фельдшера. Обработать мозоли, вылечить отравление… Сошлась с комсоргом курса, Колей Петровым. Отличником, спортсменом… Античный профиль, фигура культуриста, поет завораживающим баритоном под гитару – трудно устоять. Вот Вика и не устояла. После недолгого периода ухаживания, крепость пала и девушка пошла с ним в баню. И тут как назло в колхоз примчался декан. Ему доложили о моральном разложении студентов и он решил, не надеясь на комсомол, лично вложить ума подотчетной молодежи.

Декан факультета журналистики в МГУ – фигура легендарная. Ян Заславский. Пережил четырех генсеков страны и одного президента. Умный, талантливый… Но все его таланты не помогли в бане. Ян, еще будучи только исполняющим обязанности, одним наскоком ворвался в предбанник (кто-то настучал о месте «огневых контактов»), увидел разбросанные мужские и женские вещи, услышал характерные звуки. Схватил бюстгальтер, злорадно улыбнулся. Его улыбки, я естественно не увидел в памяти Русина – это уже мое воображение дорисовало. Декан, стал дергать закрытую дверь – кто-то умный прикрепил изнутри крючок.

- Дорогие мои! Пора открыть дверь и идти собирать чемоданы! После чего выметаться к чертям из лагеря!

В парной воцарилась тишина. Наконец, через 5 минут вышел голый парень. Это был Коля Петров. Плотно прикрыл дверь. Заславский тут же начал выяснять фамилию и группу. После чего ехидно поинтересовался:

- И что же ты там ночью делал?

- Мылся – на Петрове не было лица. Он уже себя видел марширующим в кирзачах. ЧМО – человек московской области. Их о-очень не любят в армейской казарме.

- И с кем же ты там мылся? – декан приподнял за лямку белый бюстгальтер

Парень молчал, опустив голову. И вдруг в предбаннике стало тесно. Внутрь зашли сразу все двадцать девушек отряда. В грязных резиновых сапогах, телогрейках. Возглавляла группу Оля Пылесос. Староста курса. Пылесосом ее назвали не по какой-либо похабной причине, а лишь потому, что некоторые молодые первокурсники, которые только заселились в эмгэушную общагу впервые увидели пылесос. В руках Оли. Она убирала им свою комнату. Девушка была из небедной подмосковной семьи (говорили, что дочка первого секретаря райкома Зеленограда) и очень чистоплотная. Я поразглядывал ее в памяти Лехи. Невысокая, точно ниже Вики, с широкими бедрами и мощным бюстом. Талия есть, а также присутствует красивая шея, роскошная грива рыжих волос. Аппетитная, ничего не сказать.

- Товарищ декан! – железным голосом произнесла Ольга – Я командир студенческого отряда. Что тут произошло?

Декан начал объяснять, но «Пылесос» его прервала – Как это не хочет выходить? Да мы сами ее сейчас оттуда вытащим. Мы все считаем, что таким не место в нашем университете. Отойдите, пожалуйста, все-таки мужчина…

Заславский послушно отошел на два шага и с интересом стал смотреть из-за спин студенток как будут выводить голую подругу Петрова. Дверь приоткрылась и десять или около того девушек устремилась внутрь. Кто их считал в полутемном предбаннике? Вот и декан не считал. А зря. Через пять минут из парной вышли дамы все в тех же сапогах и телогрейках и Ольга растерянно произнесла:

- Странно, Ян Николаевич, но тут никого нет. Может, и не было никого?

Декан бросился в парную. Там было пусто.

- А как же женские вещи?!? Белье?

- Девчонки после работы уставшие мылись, забыли.

- А звуки?!

- Это я пел – широко улыбнулся Петров и тайком подмигнул бледной Вике. Медсестра была обряжена в сапоги, штаны и телогрейку.

*****

История Виктории, тем не менее, широко разошлась по МГУ. Девушка даже хотела уволиться, но за нее вступились университетские дамы. Тем более был повод. Разболтал все никто иной как Петров. И ему за это тут же был объявлен бойкот. На следующем же собрании, комсорга по какому-то левому поводу поперли с должности, исключили из редакции факультетской стенгазеты.

- Ой, Русин, у тебя опять кровь идет!

Я очнулся от воспоминаний и обнаружил, что красная жидкость просочилась через ватные тампоны.

- Сядь! – Виктория взяла меня за руку и усадила на стул. Я задержал ее ладонь в своей:

- Ты не обижайся на Петрова! Мы его проработали на комсомольском собрании. За нечуткое отношение к товарищам

- У нас с ним все! – медсестра вырвала руку, подошла к окну – Сама дура, что с ним связалась. Подруги предупреждали, что он ходок и трепач…

Я пожал плечами. С такой внешностью и не быть ходоком?

- Ты пока посиди, я дам тебе направление в нашу поликлинику – девушка начала что-то быстро писать – Сходишь, пусть врачи тебя посмотрят.

Что бы себя чем-то занять, я полез в сумку. Тетради, конспекты, пара учебников – научного коммунизма и теории и практики партийно-советской печати. Взял зачетку. Третий курс, полный отличник. Идет сессия - часть зачетов уже сдана. Но основные экзамены – впереди. Рассматриваю витиеватые росписи преподавателей. Раз отличник – значит повышенная стипендия. Рублей сорок, а может и сорок с лишним. Как бы узнать? Должны быть ведомости, где я расписывался.

Потом разглядываю себя нового на фотографии в студенческом билете. Мужественное лицо, упрямая челюсть с ямочкой, короткий ежик темных волос. Встаю, подхожу к зеркалу, что висит в приемной над раковиной. Серые глаза, высокий лоб, широкие плечи. Рост сантиметров 185-190 навскидку.

Вика удивленно на меня смотрит, но молча продолжает писать. Я сажусь обратно на стул и лезу по карманам. Смятый рубль с копейками, белый платок. Теперь их у меня два. Один нужно выстирать и отдать Льву.

Обо всех этих мелочах я размышлял, лишь бы не думать о главном. То есть о себе. Ведь я, прежний, сейчас живу на Арбате. Хожу в 91-ю среднюю школу, мне десять лет. Родители – молодые, здоровые. Отец работает инженером на АЗЛК, мама учительница русского. Все в той же 91-й школе. И что мне делать? Подъехать на Арбат и глянуть на себя? А вдруг это будет иметь какие-то последствия для данной реальности? И ведь Бога не спросишь… С другой стороны, я же могу помочь семье. Через шесть лет у отца будут проблемы по партийной линии. Персональное дело за потерю партбилета. Поехал на рыбалку с друзьями, выпил лишнего… К этому времени он уже будет заместителем директора АЗЛК, партийной номенклатурой. В электричке, милиционеры, почувствовав запах, попросят пройти. Отец начнет строить из себя охрененного начальника, грозить, что их в порошок сотрет лично глава Москвы – Гришин. Тот самый, который уже участвует в заговоре против Хрущева. История дойдет до первого секретаря горкома. Он и потребует, чтобы отец явился с партбилетом. Который тот потерял. Грязная, неприятная история. Отца уволят с работы, выпнут из партии. Он будет вынужден работать инженером по эксплуатации теплосетей в местном ЖЭКе. Станет еще больше пить, в конце концов это убьет их с матерью брак.

- Держи направление – Вика протянула мне бланк – Завтра зайди к терапевту, пусть он тебя посмотрит. Точно надо получить освобождение от физкультуры. Хотя у вас уже конец года…

- Вик – я покрутил в руках бланк – А ты сегодня вечером, что делаешь?

У Русина нет девушки. И это непорядок. Третий курс, пора обзавестись постоянной подругой. Вика ему еще на картошке глянулась, но опередил ушлый Петров. Мне она тоже нравится. Статная, женственная.

- Алексей, что с тобой?? – медсестра искренне удивилась – Только что умирал, кровью брызгал, бледный весь…

- Умирает старый еврей – я иду ва-банк и отвечаю анекдотом из будущего -

Слабым голосом спрашивает:

- Моя жена рядом?

- Да, дорогой.

- Дети здесь?

- Да, папочка.

- А мои внуки?

- Тут мы, дедушка!

- Тогда кому свет на кухне горит?!

Вика задорно хохочет, откинув голову. Ах какая шейка!

- Мораль! – я поднимаю палец вверх – Никакая болезнь и даже смерть не может мне помешать сводить на свидание такую красивую девушку!

- Ну ты… прямо Знаменский!

Знаменский? Ах, да… Одни из самых быстрых бегунов Советского Союза времен Сталина.

- Спасибо за комплимент. В восемь на Маяке? – рассмешил, удивил, покорил! Формула будет действовать и через пятьдесят лет.

- У памятника? – Вика пристально на меня посмотрела – Ладно, в восемь.

Улыбнувшись девушке, я прямо из медпункта отправился в столовую. Нужно было отблагодарить мозг порцией глюкозы. А также белков и других микроэлементов. Внутри мощным стакктто звучало СЛОВО! Я еще плохо понимал послание, но кажется шел по правильному пути. Врастал в жизнь Русина. А через него и в жизнь страны. Той страны, которую мне предстояло спасти.

*****

Я шел по главному зданию МГУ и поражался окружающей красоте. Здание только два года как сдали окончательно в эксплуатацию и здесь все впечатляло. Мрамор, огромные потолки, хрустальные люстры, ковры… Настоящий Храм Знаний. А какие виды открывались из окон! Закачаешься. И все это построено за несколько лет. И сделал это народ, который еще двадцать лет назад насмерть сражался с фашистской Германией. Только-только заросли воронки от бомб, а СССР уже отправил первого человека в космос, развивает ядерную энергетику и стоит вот такие шедевры. Сейчас страна на подъеме. Отставание от Запада минимальное. Все верят в недалекий коммунизм. В обществе зашкаливает социальный оптимизм. Яблони на Марсе? Легко! Помочь голодающим африканцам? И это по силам. Пожалуй, этот социальный оптимизм лучше всего выражен в фильме «Я шагаю по Москве». Который только что снял Данелия. Пройдет еще двадцать с лишним лет и все рухнет. Почему?? Пока я поднимался на 9-й этаж сектора Е, этот вопрос молотом бился в моей голове.

В диетической столовой была огромная очередь из студентов. Она начиналась еще у лифтов в коридоре и извивалась по всему этажу. Делать было нечего и я встал в хвост, состоящий из первокурсников. Несколько парней обсуждали противостояние тяжелоатлетов. Битва гигантов – Власов против Жаботинского. Инженер против студента. Первый уже несколько лет царствует не просто в СССР, а во всем мире в рывке штанги. Второй хочет свергнуть его. И сделает это уже летом на Олимпиаде в Японии. Миллионы людей будут с замиранием сердца наблюдать за этим противостоянием. В котором участвует еще один персонаж. Это тренер Жаботинского – Медведев. Которого в свою очередь лет пять назад Власов скинул с пьедестала самого сильного человека планеты. Интрига – высшего уровня. Чего первокурсники не знают, так это то, что тяжелоатлетов у нас мощно колют. Это битва не только спортивная, но и фармакологическая.

Под размышления о судьбе спортсменов, я добираюсь до раздачи. Беру салат Витаминный (6 копеек), украинский борщ (14 копеек) и котлетку с вареными макаронами (21 копейка). Ставлю на поднос компот из сухофруктов. Расплачиваюсь и ищу местечко, куда бы приземлиться. Все столики заняты, но к моему счастью замечаю Леву Когана, который призывно машет рукой. Рядом с ним мощно насыщается Дима Кузнецов. Его покатые плечи возвышаются над всеми окружающими студентами.

Я усаживаюсь на единственное свободное место, начинаю с супа. Вкуснотища! Потом дело доходит и до салата со вторым.

- Как ты? – Кузнецов прикончил такую же как у меня котлету и удовлетворенно откинулся на стуле. Тот жалобно скрипнул.

- Лучше. Вика сказал в поликлинику заглянуть за освобождением

- Виктория Петровна! – Лева назидающе поднимает палец

- Я ее на свиданку позвал – победно улыбаюсь парням – Так что Вика

- Вот это номер! – Коган озадаченно начинает протирать очки

Димка просто одобрительно хлопает меня по плечу – Молодец старик! Я и сам думал ее закадрить, да с Петровым не хотел ссориться. Мы с ним на футбол по четвергам и вторникам ходим играть.

- Она больше с Петровым не встречается – Лева принимается за компот. Вылавливает ложкой сухофрукты, печально их рассматривает

- Да это весь универ знает – хмыкает Кузнецов – Только вот Петров страдает, уже пытался извиняться. Так она его еще раз послала. При всех.

- Жопу поднял, место потерял – соглашается Коган. Сухофрукты признаны годными и отправляются в рот – Давай, Рус, не жмись, стренож кобылку.

- Фу, Лева, как пошло… - я качаю головой - Зачем так о девушке?

- Да не девушка она уже – закипает еврей – Зачем с Петровым в баню ходила?!? Думаешь, он там серенады ей пел?

- А в любовь ты не веришь? – Кузнецов встает на мою сторону

Я аккуратно, еле-еле делаю новый прокол в память Русина. И тут же дергаю сознание обратно. Трогаю нос. Крови нет. В памяти Алексея нахожу причину трепетного отношения Кузнецова к дамам. На журфак он попал благодаря Юленьке – дочке московского профессора и главной красавице курса. Леха после дембеля, заехал посмотреть Москву. Прогуливался возле МГУ, а тут идет богиня. Развивающиеся белокурые волосы, осиная талия, балетная осанка. Юля шла подавать документы в университет. А заодно поразила в самое сердце нашего десантника. Тот устремился вслед. Все его попытки сразу познакомиться – провалились. Юленька хорошо знала себе цену. Зато к его удивлению в приемной комиссии, куда он увязался за девушкой, обнадежили. В верхах решили, что в рядах журналистов – слишком много детей интеллигенции. Которая, как известно «не мозг нации, а гов..о» (Владимир Ильич Ленин). И слишком мало рабочих и крестьян. Кузнецов был родом из деревни Лехтово Владимирской области. Служил. Имеет льготы. Приняли влет. С Юлей у него так и не сложилось – та встречается с каким-то приблатненным мимошником - зато зацепился в Москве.

Пока я учился пользоваться Даром, ребята успели поспорить о любви, поругаться, помириться.

- Парни, у вас какие планы на каникулы? – я доел котлету и прислушался к организму. Тело ответило волной благодарности.

- Пойду стажером к отцу в Правду – тяжело вздохнул Коган

- А чего такой грустный? – удивился Димон – Главная газета страны. Всех узнаешь, контакты заведешь.

- Ага, буду бегать за водкой для корреспондентов – Лева аккуратно вытер пальцы салфеткой, допил компот – До реальных репортажей не допустят

- Так это самый сложный жанр – не согласился с Коганом я – Начни с заметок, информашек

- Там тоже, как говорят в капиталистических странах, – конкуренция. Желающих много. И у всех стаж, опыт…

- Отец не поможет? – я заметил в толпе студентов Юленьку. В белой кофточке и синей, приталенной юбке, та шла под руку с подругами и задорно смеялась. Димон сидел спиной и ничего не увидел. Коган сделал мне страшные глаза. Кивнул в ответ. Не дурак, незачем бредить сердечные раны Кузнецова.

- Не поможет. Он у меня принципиальный. А ты куда, Димон? Домой в свое Ляхово?

- Что за Ляхово? – тут уже удивился я

- Да наша деревня раньше Ляхово называлась – богатырь смущенно потер лоб рукой – В петровские времена ехал какой-то шляхтич на службу к царю. Заболел в наших местах. А болели раньше долго. Ну вот он и подзадержался. Да так, что дети пошли, внуки…

Мы засмеялись.

- Деревню начали называть Ляхово. Потом поменяли на Лехтово. Ну так типа благозвучнее. С поляками то воевали много…

- Вот такая политически верная топономика – заумно согласился Коган

Прямо как в анекдоте. Идет форум ученых этимологов в Италии. Разбирают топонимику названия слова "стибрили" Выступает итальянец и озвучивает гипотезу, что мол в Древнем Риме на берегу реки Тибр пасли коней. Ночью напали варвары и угнали с Тибра лошадей. Отсюда, и пошло слово "стибрили". Подымается рука в зале и советский ученый встав, задает вопрос - А из города Пизы у вас, коллега, ничего не пропадало?

– Так что, в Ляхово? – я повторяю вопрос Левы

- Не, я тут в приемной комиссии подвязался – Кузнецов одним мощным глотком допивает компот - Буду абитуру гонять, шпоры отбирать на экзаменах. Ну и деньжат подзаработаю. Обещают полтинник заплатить.

Димон встал, собрал на поднос посуду и понес ее на специальный столик.

- Ага, как же, за полтинником он погнался – не согласился тихо Лева – Юленька его в приемке работает.

- Он по ней все еще сохнет??

- Больше прежнего. Обещал поймать этого мимошника и отпи…ть.

Странно было слышать мат в устах сверхкультурного Когана. Но еще страннее было встретить такие шекспировские страсти на журфаке.

- Ну а ты что будешь делать летом? – Лева тоже стал собирать посуду

А я, мой друг, собираюсь летом начать спасать страну. Именно для этого меня сюда послали. Стаккато Слова внутри оглушительно взвыло. Да, слышу я, слышу. Эх, если бы вы еще пояснее могли изъясняться... Но высшие силы мою жалобу проигнорировали.

- Есть некоторые планы, чуть позже расскажу – я встал, потянулся - Пошли на пару?

*****

К свиданию с Викой я решил подойти со всей ответственностью. Сразу после последней пары научного атеизма отправился в сектор И. Тут находилась общага журфака МГУ, где мы с Димоном и жили. Десятый этаж, комната на трех человек. Этот третий товарищ – толстый, одышливый парень с забавным именем Индустрий уже сидел со своим столом и корпел над учебниками. На нас не обратил никакого внимания. Оно и понятно. От сессии до сессии студентам живется весело. А вот во время…

Я снял рубашку, которую все-таки успел заляпать кровью и оглядел комнату. Минимализм правил бал. Три койки, три стола. Три шкафа обыкновенных из ДСП, тумбочки. Рукастый Димон повесил всем полки над столами. Над постелью Индустрия прилеплена вырезка из журнала с очаровательной Бриджит Бардо. Я залез в свой шкаф. Очень бедненько. Одно полупальто черное фабрики Володарского, один костюм Большевички, узкий черный галстук. Единственная пара ботинок. Скороход. Ах, нет. Еще хромовые сапоги! Мечта любого сержанта перед дембелем. От армейских времен остались военные штаны и гимнастерка защитного зеленого цвета. Несколько белых рубашек, черные сатиновые трусы и майки-алкоголички. Кеды. Вот и весь гардероб Русина.

Взяв чистое белье и закапанную рубашку с платком, отправляюсь в душ. Все удобства, включая обширную кухню с несколькими газовыми плитами – в конце коридора. Раздеваюсь, рассматриваю себя нового в зеркале. А что? Очень даже ничего. Высокий, мускулистый. Правильное, славянское лицо, серые глаза. На правом плече – синяя татуировка. Щит, меч, звезда. Наколото качественно, с деталями.

После помывки и постирушек, бреюсь, выливаю на ладони Шипра, который нахожу в своей тумбочке, растираю лицо. Здесь же в тумбочке нахожу часы Победу, желтую Спидолу и фотоаппарат Зенит. Нет, зря я жаловался на бедность. Радиоприемник Спидола – это сейчас самый шик. Его только начали выпускать в Риге и самые крутые пацаны по всему Союзу ходят с ним по улицам, ловят музыку. Цепляю на левое запястье часы. Шесть тридцать. Есть полчаса свободного времени.

Димон тоже уселся за учебники, Индустрий переписывает конспекты. Некоторые преподаватели требуют представлять доказательства посещения лекций на зачетах.

Я ложусь в постель, закрываю глаза. Главное не перетрудиться и опять не вызвать кровотечение. Глубокий вдох, делаю сильный прокол в прошлое Русина. Сознание летит через месяцы и годы, выныривает в Новом Осколе. Пряный запах лип, меловые разрезы, куски которого я зачем-то тяну в рот. Отец – Иван Савельевич - служащий железной дороги, родом из под Челябинска. Вижу я его редко. Мне неприятно, когда он целует меня узкими холодными губами в щеку. Щетина отцовской бороды колит так, что я плачу. Иван Савельевич именует меня ласково – «сыночка». Это все, что я про него помню.

Мама – Наталья Ильинична - худенькая, тоненькая женщина с пышной гривой рыжих волос. На белом бледном лице горят веснушки. Я прижимаюсь к ней во сне – мы спим в одной кровати – и мне хорошо. Грудного молока не хватает и я реву. Плачу часто и много. Помогать маме приходит бабушка. Ворчливая женщина в черном, вдовьем платке. Она меня ловко подбрасывает вверх, ловит. Я смеюсь. Мама - швея и очень хорошая. Работает на дому. Почти все время я провожу вместе с ней, ползая по полу. Швейная машинка стрекочет, играет репродуктор.

«…. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали…» - слышу объявление Молотова по репродуктору. Русин еще слишком маленький, чтобы что-то понимать, но у меня взрослого захватывает дух. Исторический момент. В квартире кроме мамы – заказчица. Толстая визгливая женщина. Мы все вместе слушаем главу Советского правительства. Женщины плачут.

Началась война. Отец имеет бронь как железнодорожник, но с первых дней уходит на фронт. Он служил еще в финскую, имеет звание старшего лейтенанта. Мама опять плачет. Клиентов становится совсем мало, немец жмет. Страна теряет город за городом, в Новом Осколе объявляют эвакуацию. Бабушка уезжать отказывается, но мать скрепя сердце едет в Караганду. Зима 1942 года проходила ужасно.

Жили мы в каменном доме барачного типа - у нас фанерой отгорожен целый угол. Однако убогое жилье да и быт не отражались на настроении жильцов, я не вижу в памяти Русина крупных ссор.

Изредка мама получает письма от отца. Это праздник. Уже две соседские семьи получили похоронки. Почтальоншу ждут с нетерпением и страхом. Отец дорос до майора, в 44-м году уже командует полком. О войне пишет скупо, да и цензура лютует – вымарывает из писем целые куски.

Мы переезжаем в Самарканд. Мама устраивается секретаршей в хлопковый трест. По большому блату – шьет для жены начальника треста. Наше материальное положение улучшается, живем мы в комнате в маленьком частном доме. Зимуем хорошо, сытно.

1945 год, апрель. Приходит похоронка на отца. Мать воет так, что сбегаются все соседи. Погиб при штурме Зееловских высот. Перед самой Победой. Жуков слишком торопился взять Берлин. Мать резко сдает, перестает за собой следить. День Победы встречаем в каком-то странном оцепенении. Все радуются, бегают смотреть салют, а мы сидим в темноте и лишь вздрагиваем от выстрелов.

Но жизнь берет свое. Постепенно горе, нет, не проходит, но становится меньше. Мама работает, я готовлюсь к школе. Учу алфавит, учусь считать.

Возвращаются фронтовики. Очень много покалеченных, инвалидов. Они сидят на скамейках у домов, часто пьяные. Добиться от них рассказов о войне невозможно. Отворачиваются, отшучиваются.

Спустя год в Самарканд приезжает армейский друг отца. Степан Денисович Мезенцев. Представительный мужчина, лет сорока. Рано поседевший. На лице – аж два шрама от осколка. Он полковник, из военной контрразведки. Которая раньше была СМЕРШем.

Начинал служить вместе с отцом, но потом фронтовые пути разошлись. Был на похоронах, поэтому у Мезенцева остались кое-какие личные вещи Русина-старшего. Фотографии, ордена… Передает все матери, утешает как может. Мне достается крутой немецкий перочинный нож. Все окрестные деревья тут же покрываются буквами, что я изучаю в букваре.

Мезенцев проводит в Самарканде неделю своего отпуска. Мать оживает на глазах. По вечерам заводят патефон с записями песен Вари Паниной, модной исполнительницы цыганских романсов, короля городских шлягеров Юрия Морфесси, певца Александра Вертинского. Меня выставляют вон из комнаты. Мне взрослому, не трудно догадаться, чем они там занимаются.

Мезенцев уезжает, обещает нас забрать в Москву. Но этого не происходит. Мать сначала летает словно на крыльях, идет на курсы повышения квалификации. Из секретарши в тресте ее переводят в делопроизводители. Жизнь налаживается, появляются новые клиенты. Мама шьет каждый вечер. От Мезенцева ни слуху, ни духу. Так проходит год. Наступает первое сентября, я иду в самаркандскую школу. Маме все хуже. Она каждое утро проверяет почтовый ящик. Ничего. По ночам слышу, как она плачет в подушку. Пытаюсь по-детски ее утешать, вроде бы помогает.

И тут случается страшное. Мама заболевает брюшным тифом. Вода в Средней Азии ужасная, можно пить только из глубоких колодцев, либо чай. У матери горячка, она бредит. Ее срочно забирают в больницу. Меня берет к себе соседка. В школу я не хожу, каждый день бегаю к больнице. К маме меня не пускают. А через неделю на крыльцо выходи покурить высокий врач в белом халате. Русский. Замечает меня, подзывает к себе.

- Вот что Русин… - врач прячет глаза – Сюда больше не ходи

- Почему?

- Умерла твоя мама. Извини, парень

На меня обрушивается страшный удар. Я стою молча и не могу произнести не слова. Врач хлопает по плечу, выкидывает сигарету и уходит. Я все еще стою в ступоре. Потом прорываются слезы. Это даже не плач, а какой-то рев, который скручивает меня и заставляет упасть на землю. Подходят госпитальные нянечки, пытаются успокоить. Кто-то отводит домой. Там я провожу неделю. Не выхожу из комнаты, почти не ем. Обеспокоенная соседка вызывает сотрудницу из комиссии по устройству детей при местном Совете. Меня отправляют в детский дом. В котором я проведу всю юность.

- Русин, очнись!

Кто-то меня тормошит и я открываю глаза. Надо мной стоит обеспокоенный Димон. Рядом переминается Индустрий.

- Ты так стонал во сне! Я решил тебя разбудить

Трогаю нос, сухо. Смотрю на часы. Я был в отключке всего четверть часа! А такое ощущение, что прожил целую жизнь. За окном уже стемнело, пора выдвигаться на Маяковскую.

- Спасибо! – начинаю собираться на свидание. Брюки, ремень, чистая рубашка.

*****

Московское метро – еще один Храм. Только уже транспортный. Опять много мрамора, мозаичных панно, скульптур. Лет через двадцать, когда в столицу потянется первый устойчивый ручеек иностранцев, туристов будут водить сюда на экскурсии. Бросив в автомат 5 копеек, я уже через полчаса оказываюсь на Маяковской. Тут правит бал соцреализм. На картинах парашютисты, спортсмены, монтажники-высотники, и конечно, девушка с веслом. Куда без нее. Народ совсем мало, час пик уже прошел. Зато половина тех, кого я вижу – в шляпах или в кепках. В столице все еще принято носить головной убор.

По полупустому эскалатору, порой переходя от нетерпения на бег, я поднимаюсь в город. Надо еще успеть купить цветов.

На площади Маяковского – многолюдно. У памятника поэту стоит целая толпа народу, какой-то мужичок в твидовом пиджаке взобрался на постамент, машет руками и что-то декламирует. Публика отзывается аплодисментами. Подхожу ближе, прислушиваюсь.

За ночь наметился легкий ледок

Хоть обещали грозу

- Что ж ты, мой песик, грызешь поводок?

Я-то ведь свой не грызу! (1)

Новая порция хлопков, одобрительный свист. Я разглядываю людей – молодые москвичи и москвички, интеллигенция. Одеты хорошо, многие в фетровых шляпах, с модными шейными платками а-ля Евтушенко. Понятно. Первый советский «Майдан». Где-то тут в толпе суетятся и первые отечественные диссиденты. Буковский, Бокштейн и другие.

Летом 1958 года открыли памятник Маяковскому. На официальной церемонии советские поэты читали свои стихи, а по окончании стали читать желающие из публики. Такой неожиданный, незапланированный поворот всем понравился. Поэты и публика договорились встречаться регулярно. Сначала стихи носили невинный характер. Но встречи быстро политизировались. Читали стихи забытых и репрессированных поэтов, свои собственные, иногда возникали дискуссии об искусстве, о литературе. Создавалось что-то наподобие клуба под открытым небом, вроде Гайд-парка. Такую самодеятельность власть терпела довольно долго, но потом все-таки прикрыла собрания. Прикрыла вежливо. Вызывали поэтов и писателей в горкомы комсомола, «воспитывали» через Союз писателей. Увещевания сработали. Но диссиденты «почуяли кровь». Возобновили встречи через подпольные литературные журналы.

Это — я,

призывающий к правде и бунту,

не желающий больше служить,

рву ваши черные путы,

сотканные из лжи.

С Маяка донеслась новая порция стихов. На сей раз читал какой-то нечесаный худощавый парень, которому громко аплодировали экзальтированные дамы. Поэт, судя по выпученным глазам, прямо сейчас был готов «рвать путы, сотканные из лжи». Случайные москвичи, что шли мимо памятника лишь в раздражении качали головой. Некоторые останавливались и начинали укорять молодежь. Но та лишь отвечала свистом и гоготом.

В апреле 61-го на Маяке состоялось целое побоище. 12-го числа в космос полетел первый человек. Первый советский (!) человек. Диссиденты, разумеется, не могли оставить такой повод без внимания и назначили чтения. Хотя их по-хорошему предупреждали, предлагали другие площадки. Но они пошли ва-банк. Чтения начались и оперативники бросились «винтить». Было арестовано, но вскоре отпущено много участников.

Уже в октябре, прямо перед началом 22 съезда КПСС, диссиденты вновь пошли на обострение. Объявили о чтениях уже на трех площадках в Москве. Тут уже власть не вытерпела. Зачинщиков похватали и отправили в психиатрические лечебницы. Так Буковскому пытались поставили диагноз «вялотекущая шизофрения». Дело в том, что Хрущев по неосторожности объявил, что диссидентов в СССР нет. Лишь психически больные люди. Ну и правда. Если следующее поколение, т.е. та самая молодежь, что сейчас собралась на Маяке, будет жить при коммунизме, то разве здоровый человек откажется от такой возможности? Будет призывать «рвать паутины из лжи»? Наверное, он просто больной. Так была заложена основа карательной психиатрии, которая потом очень сильно аукнется Союзу.

- Комсомолец?? – ко мне подошел невысокий коренастый парень в костюме без галстука. Во внешности этого очкарика было что-то восточное. То ли круглое лицо, то ли узкие глаза. Делаю мгновенный прокол уже в собственную память. Ну, здравствуй, Юлий Пак. Наряду с Окуджавой и Визбором, один из лучших советских бардов. А еще диссидент – клейма ставить негде. Хранит запрещенную литературу, совсем скоро начнет вести антисоветский журнал «Хроника текущих событий». А где же Буковский? Они вместе с Паком организовывали все эти встречи. «Обменяли хулигана на Луиса Корвалана». Знаменитая шутка из 70-х. Буковского действительно обменяли на чилийского коммуниста. После чего тот начал «качать режим» уже из-за рубежа. Устраивал демонстрации, пресс-конференции…

- Комсомолец! – я согласно кивнул, взглянув на значок на отвороте рубашки.

- Добро пожаловать! – Пак располагающе улыбается – Мы рады, что такие парни как ты заглядывают к нам «на огонек». Поверь, среди нас тоже много комсомольцев и даже членов Партии…

- Даже так?? – фоном к искренней улыбке Пака идут стихи все того же нечесаного поэта:

…и свободного общества образ

Скоро всем нам откроет глаза

«И да здравствует частная собственность!» -

Он, зардевшись, в лицо им сказал…

Новый взрыв аплодисментов. Да такой, что я даже не слышу слов Пака. Тот что-то говорит, а у меня происходит прорыв в сознании. СЛОВО наконец, визуализируется. Горящими строчками. Я начинаю протискиваться через толпу.

- У вас любой может читать стихи? – я поворачиваю голову к диссиденту

Тот удивлен.

- Да, любой.

Натыкаюсь на некоторое подобие оцепление. Молодые парни стоят, держась за руки, окружив постамент с Маяковским. Пак делает знак и меня пропускают внутрь. Нечесаный поэт, раскланявшись уходит. А я забираюсь на постамент. На меня смотрят сотни глаз.

Из вас не сделают героев

Вас не отправят в лагеря

Костюм «страдальцев и изгоев»

Вы на себя пошили зря

… Громко, с выражением я читаю слегка переделанные стихи Фролова-Крымского.

Как омерзительный глашатый

С трибуны радиочастот

Вы извергаете ушаты

Своих душевных нечистот…

Со стороны толпы раздаются первые крики и свист. Зато простые москвичи, что собираются вокруг диссидентов, начинают одобрительно кивать. Я прибавляю голоса:

…Саму историю исправить,

И сделать все наоборот:

Разоружить и обезглавить

И в быдло превратить народ!

Диссиденты начинают еще громче свистеть, зато москвичи машут мне руками, сдвигаются ближе. Начинается толкотня, оцепление посматривает на Пака. Не пора ли меня сдергивать с постамента? Появляется и милиция. Несколько патрулей выдвигаются в центр площади. Ими явно руководят какие-то мужчины в цивильном, с короткими стрижками. Конторские? Пора заканчивать:

В который раз простив измену

Нечистоплотных чад своих

Мы – коммунисты - вышли на арену -

И мир восторженно притих.

А вам беспамятство – расплата

Его заслуживает сброд.

И даже «славы Герострата»

Не удостоит вас народ!

Последние строчки приходится кричать – шум на площади нарастает, ко мне прорывается несколько парней, пытаются сдернуть с импровизированный сцены. А их уже «винтят» подоспевшие милиционеры. Я вижу как Пак шмыгает в толпу и растворяется среди своих. Мужчины с короткими стрижками выводят меня к выходу из метро. Один из них, загоревший, высокий, с белоснежной улыбкой, качает головой:

- Ну ты и задал им. А заодно и нам работы прибавил

Я кручу головой, пытаясь увидеть Вику. На часах уже восемь пятнадцать. Горю синим пламенем. Я не только задал работы милиции, но и себе проблем прибавил. Как мне теперь встретится с девушкой?? И как объяснить опоздание и отсутствие цветов…

- Ищешь кого?

- Знакомую. Договорились о свидании, а…

- А ты вместо свидания тут Ходынку решил устроить – смеется белозубый. Глядя в его блестящие ботинки можно бриться.

– Как выглядит твоя подружка?

В толпе раздаются свистки, пара милиционеров тащат какого-то мужика. Явно поддатого. Народ не торопится расходиться. Москвичи спорят с диссидентами и поэтами, патрули не препятствуют.

- У нее светлые волосы, карие глаза. А вы…

- Мы кто надо – усмехается мужчина. В руках у него появляется красная книжечка. Старший лейтенант КГБ Андрей Литвинов. Книжечка исчезает, мне протягивают руку. Жму ее

– Ну ты им и задал! Давно было пора этот гнойник вскрыть. Тебя то как зовут, поэт?

Я все еще обеспокоенно кручу головой, пытаясь высмотреть Вику. Увы, ее не видно.

- Для рапортов-отчетов? – я перестаю вертеться и смотрю прямо в глаза лейтенанту

- И для них тоже – спокойно отвечает тот – Но стихи отличные, с удовольствием купил бы твой сборник

- У меня нет изданных книг – я пожимаю плечами – Русин. Алексей

Достаю из кармана студенческий, тот перекочевывает в руки Андрея. Он внимательно его разглядывает, подзывает жестом одного из милиционеров. Неужели меня заберут?

- Виталий, объяви по оцеплению. Светловолосая девушка, карие глаза… Что еще? – лейтенант оборачивается ко мне:

- Лет двадцати четырех, высокая.

Милиционер уходит. Лейтенант отдает мне студенческий, хлопает по плечу:

- Если еще здесь, найдем.

Так и происходит. Через пять минут ко мне подводят растерянную Вику. На ней платье синего цвета, сумочка на ремне прижата к бедру, светлые волосы стянуты сзади в хвостик. На шее кулончик в виде сердечка. Особой косметики на лице я не замечаю, лишь губы слегка тронуты красной помадой.

Лейтенант одобрительно разглядывает Вику, а та ошарашено переводит взгляд с меня на милиционеров вокруг.

- Извини, я без цветов – развожу руками

- Это ты там был? У памятника? – девушка смотрит на меня широко раскрытыми глазами

- Статья 79-я УК. Организация массовых беспорядков – смеется Андрей – От двух до пятнадцати лет исправительных работ

Милиционеры вокруг улыбаются, подмигивают мне. А я не знаю куда себя деть. Сейчас провалюсь от стыда под землю.

- Ладно, Пушкин – лейтенант еще раз хлопает меня по плечу – Бери свою Наталью Гончарову и идите уже. И постарайтесь больше не попадать в истории.

Я благодарно жму руку Литвинову и тяну Викторию в сторону улицы Горького. Некоторые москвичи по пути подходят ко мне, говорят комплименты. Спрашивают фамилию. Отшучиваюсь, ускоряя шаг. Вике на каблуках трудно поспевать за мной, приходится сбавить темп. Но мы уже ушли с площади и становится поспокойнее.

- Как насчет мороженого? – я вижу вывеску «Космос» на здании, где раньше был знаменитый на всю столицу Коктейль-холл. Место сборища всех стиляг Москвы и Московской области. Стиляг уже почти нет, да и Коктейль-холл закрыли - на его месте теперь известное кафе-мороженное. С обязательной очередью.

- Давай – неуверенно соглашается Вика – А что ты там читал? Ну, у памятника. Я далеко была, не расслышала.

Девушка просто лучится любопытством. Мы встаем в конец очереди.

- Так, стих один. Провокационный. Уж больно специфическая публика там собралась. Захотелось их слегка выпороть

- За что?

- За то, что пытаются разрушить то, что не они строили – расплывчато ответил я. Стаккато СЛОВА в голове стихло, я перевел дух.

- Ты пишешь стихи??

Я серьезно задумался. То, что надо пробиваться во власть – у меня сомнений не было. Только наверху, в «капитанской» удастся переложить руль корабля под названием СССР на другой курс. И отвести его острых рифов, куда он на всех парах мчится. Но как попасть в Кремль? Идти по партийной линии, делать карьеру? Долго. Через десяток лет страна свалится в застой и стариков из Политбюро трактором не выдернешь из Кремля. Стать популярным певцом? А-ля Кобзон? Сильно сомневаюсь в своих музыкальных талантах. Песни то из памяти надергать не трудно. Но как без голоса их петь? Можно двинуться по спортивной линии. Парень я крупный, сильный. Пойти, например, в хоккей. Брежнев, кажется, его особенно любит. Стать знаменитым спортсменом, потом вступить в Партию, прыгнуть в депутаты. Нет, все-равно долго. Да и в процессе – никакого влияния. Вариант признаться – я вообще не рассматриваю. Гарантированная психушка.

- Пишу. А еще художественную прозу

- «Про заек»? – заржал кто-то сзади. Я обернулся и нос к носу столкнулся со странно одетым долговязым парнем. Узкие черные брюки-дудочки, красный пиджак на одной пуговице, яркий галстук-шнурок. Подняв взгляд, я рассчитывал увидеть стиляжий кок на голове, но черные волосы шутника были лишь прилизаны каким-то гелем. Ясно. Новая поросль стиляг – битломан.

- Да, клоун, я прозаик. А ты кто? – кулаки сжались сами собой, я сделал шаг навстречу

Тот сразу включил заднюю.

- Эй, мужик, брейк! Я же только пошутил – на нас стали оглядываться из очереди. «Клоун» резко развернулся, и помчался вихляющей походкой по улице.

- Леш, плюнь на него! – в мою руку вцепилась Вика – Это же стиляги. У них тут «Бродвей»

- Что за Бродвей?

- Они так улицу Горького называют.

- Это уже не стиляги, Вика – я тяжело вздохнул – Это новая поросль. Битломаны, рокенрольщики.

- Кто?? – девушка еще раз взглянула вслед вихляющему

- Новое направление в музыке – мы практически подошли ко входу в кафе – Точнее оно не совсем новое, появилось еще в конце 40-х в США. Но сейчас в него вдохнули свежую струю. Элвис Пресли, Битлз…

- Что-то слышала – Вика наморщила лобик – У нас в общаге девчонки много чего слушают

Мы вошли внутрь и официантка в белом переднике проводила нас за столик на втором этаже. По дороге я разглядывал большое «космическое» панно на стене. Очень стильно все сделано. Мы заказали кофе, несколько порций мороженного. Я решил попробовать все. И фирменный «Космос» - два шарика, политых шоколадом и посыпанных орешками (60 копеек), и «Марс» (то же самое, но без орешков) и «Солнышко» (с абрикосовым вареньем).

Мы принялись поедать главную советскую сладость и болтать. Выяснилось, что Вика не москвичка, закончила 8 классов, училась в медицинском училище. Приехала из Воронежа поступать на биофак. Но провалила экзамены. Ей удалось пристроиться медсестрой в универе. Живет в общаге, в этом году планирует поступать заново. Несколько раз Вика просила почитать «мои» стихи, но я каждый раз отнекивался. Но потом все-таки сдался. Выбрал из позднего Высоцкого:

Люблю тебя сейчас

Не тайно — напоказ.

Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю.

Навзрыд или смеясь,

Но я люблю сейчас,

А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю…

- Слушай, классно же! – Вика была в восторге. Окрестные столики тоже напряженно слушали меня – Это надо обязательно издавать. Стихи уровня Евтушенко и Вознесенского.

Ага, два главных советских поэта из трех. Колесят по всему миру, представляют отечественную литературу. В СССР собирают целые залы. Их стихи обсуждают, о них спорят. Возникают даже стихотворные «батлы». Третий «главный» советский поэт, Сергей Михалков, автор советского гимна (и даже не одного) всего год назад «выпорол» своего молодого коллегу Евтушенко за неподобающее поведение во Франции:

«Ты говорил, что ты опальный,

Негосударственный поэт,

И щурил глаз в бокал хрустальный,

Как денди лондонский одет.

Ты говорил: «У вас медали,

Ваш труд отметила страна,

А мне не дали – я в опале,

Таких обходят ордена».

…И те, которым безразлична

Судьба твоя, звезда твоя,

С тобой целуются цинично,

Как закадычные друзья. —

Наш прогрессивный! Самый честный! —

Мы слышим их нетрезвый клич,

Но ведь бывает, как известно,

И прогрессивный паралич!..»

Евтушенко ответил:

«Не разглядывать в лупу

Эту мелочь и ту,

Как по летнему лугу,

Я по жизни иду…»

- Возможно, ты и права – я задумался о своем пути «по жизни». Литературная стезя не так уж и плоха. Малая форма, большая… Цензура? Интриги, травля а-ля «Пастернак»? Зато писатели в Союзе, действительно, «инженеры человеческих душ». Того же Евтушенко тут же «простили» после Франции за отличную поэму про Братскую ГЭС. Сколько комсомольцев отправились на новые стройки после прочтения его стихов?

- Пойдем, прогуляемся – я достал кошелек, расплатился. Денег оставалось всего с гулькин нос. С финансами надо было что-то срочно решать.

В столице окончательно стемнело, зажглись фонари. На «Бродвее» было битком. Москвичи фланировали по улице Горького, толпились возле витрин магазинов. Особенно много народу было возле Елисеевского магазина. Тут было полно молодежи, а особенно стиляг. Они кучковались, слушали музыку из Спидол, дурачились. В тот момент, когда мы проходили мимо, один из прохожих, пожилой ветеран, судя по планкам на пиджаке, начал выговаривать что-то тому самому долговязовому парню, что шутил надо мной.

-… и для этого мы Москву защищали, чтоб такие обезьяны по улицам шатались?!?

Долговязый карикатурно развел руками, принялся «ухать». Его друзья начали гоготать, свистеть. Старик плюнул и опираясь на трость, пошел прочь. Ему вслед тут же пристроились стиляги. Образовалась целая очередь, идущая на цыпочках. Ветеран остановился возле витрины, покачал головой. Вся очередь начала карикатурно трясти головами. Старик обернулся. Все тут же сделали вид, что тут случайно, начали рассматривать небо. Ветеран шаркающей походкой двинулся дальше. Стиляги тоже начали шаркать вслед. Вика сжала локоть моей руки. И тут у меня натурально сорвало крышу.

В несколько огромных скачков я добрался до начала «очереди». Долговязый оглянулся, в его глазах начало появляться понимание, но я уже бил со всего размаха правой. Под кулаком треснула челюсть, стиляга с воплем полетел на асфальт. Вокруг раздались крики, а на меня уже летел толстый парень с зонтиком. Наивный! Я сделал шаг в сторону, перехватил руку и впечатал колено в его «солнышко». Толстяк в ботинках на высокой подошве, со стоном упал на землю и его вытошнило. На меня навалилось сразу несколько человек. Один с хэканьем и криком «Гаси жлоба» ударил прямым в голову.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

(1) - стихотворение из романа Ю.Полякова "Козленок в молоке"

Глава 2

Опыт не улучшил никого;

те, кого улучшил — врут безбожно;

опыт — это знание того,

что уже исправить невозможно

И. Губерман

Я еле успел увернуться, кулак проехал по скуле, разрезав перстнем кожу до крови. Его товарищ попытался схватить меня сзади за корпус. Еще один наивняк. Русина хорошо учили уходить от таких захватов. Притоп каблуком по стопе заднего, новый крик и хруст. Руки разжимаются, выворачиваю правую руку стиляги за запястье в обратную сторону, с громких щелчком ломаю что-то в предплечье. Мельком вижу круглые глаза Виктории. Ее ладони прижаты ко рту, рядом толпятся москвичи, слышны свистки милиции.

Думать особо некогда, на меня нападают сразу трое. Мешая друг другу, они суматошно бьют руками и ногами. Я блокирую, вхожу в клинч. Чей-то ботинок попадает в витрину Елисеевского. Та лопается со звоном, обдавая нас осколками. Кому-то пробивает голову и на меня хлещет кровь. Наконец, появляется милиция. Сразу несколько сотрудников начинают растаскивать нас, валя на землю. Я не сопротивляюсь. На меня надевают наручники и волокут к Козлику, чье завывание уже собирает просто огромную толпу. Вика бежит рядом. Ее руки все также прижаты ко рту, прическа растрепалась.

Из скулы течет кровь, рубашка вся в красных пятнах. Нас прислоняют к милицейской машине, начинают обыскивать. Оперативники притаскивают все новых стиляг. Некоторых - долговязого и толстяка - несут на руках. Подъезжает еще несколько служебных автомобилей, в том числе две скорые. От обилия милицейской формы начинается рябить в глазах.

*****

Сижу в пятидесятом отделении милиции. Местные оперативники называют его ласково «полтинник». Весь обезьянник забит стилягами, мне выделили отдельный кабинет. Судя по плакатам и стенгазете, тут проводят лекции о политической обстановке. Рядом Вика, которая прижимает платок к моей скуле. Кровь уже остановилась, но я выгляжу все-равно как объевшийся вампир.

- А ты, Русин, оказывается хулиган – Вика уже успокоилась и даже начала подтрунивать надо мной

- У чемпиона по боксу берут интервью – отвечаю я девушке анекдотом - Он говорит, как и положено, медленно, над каждым ответом подолгу думает: — Вот, если вы заходите вечером в свои подъезд – спрашивает журналист - А там темно и вас ждет хулиган. Что вы будете делать? — Ну... Я хук справа в голову — он падает. — А если 2 хулигана? — Ну... Я первого хук справа в голову — первый падает. Второго снизу в корпус — второй падает. — А если 3 хулигана? — Ну... Я первого хук справа в голову — первый падает. Второго снизу в корпус — второй падает. — А третьего? — Третьего? Ну... третьего у меня День Рождения.

Сзади раздается громкий смех. В дверях стоит Литвинов. Его смеху вторит Вика. Один я криво улыбаюсь. Скула болит, как бы не пришлось зашивать.

- Просто красавец! – гэбэшник входит и усаживается напротив меня – Я был уверен, что мы увидимся, но чтобы так скоро?!

- Что с ним будет? – обеспокоенно спрашивает Вика

- С ним? Ничего. Даже благодарность объявим. Свидетелей уже опросили, наш поэт пресек хулиганский поступок. Хотя методы у тебя, конечно, Русин…

Мы молчим.

- Не думал пойти к нам, в контору? – внезапно спрашивает Андрей – Парень ты боевой, имеешь награды. Я уже навел справки. Служил на турецкой границе, метким огнем из автомата сбил шпиона, который пытался ночью перелететь контрольную полосу на легком планере. Как ты кстати, его в темноте заметил?

- Случайно

Это событие я успел мельком рассмотреть в памяти Русина.

- Он все верно рассчитал. Перелетал темной облачной ночью. Но тут выглянула Луна, ну и я стрельнул на всякий случай. Попал

- Как же он садиться собирался? – удивилась Вика

- У него мощный фонарь на поясе был, а в тылу нашей заставы длинное колхозное поле начиналось…

Я пожал плечами.

- Так что? Сделать мне звоночек?

Оно мне надо работать в КГБ? Сначала училище, потом карьера службиста…

- Нет, спасибо – я покачал головой – Буду полезен Родине в другом качестве.

- Это в каком же?

- Скоро узнаете.

- Почему то я даже не сомневаюсь – Литвинов тяжело вздыхает - Ну что ж… Тогда вы свободны, твой протокол допроса я из отделения изыму, для суда над стилягами будет достаточно показаний свидетелей. Вот, держи мой телефон

Андрей нацарапал на бумажке номер. Протянул ее мне:

- Будет что-нибудь интересное, звони

- А что именно считать интересным? – удивился я, пряча бумажку в изгвазданный карман рубашки

- «Кортик» Рыбакова освежи на досуге – Андрей встал, подмигнул Вике.

Мы вышли из отделения милиции, медленно, держась за руки, побрели в сторону метро Площадь Свердлова.

- Успеваем? – Вика задумчиво глядела вдаль

Я посмотрел на часы.

- Успеваем. Еще сорок минут до закрытия.

*****

- Не дергайся! Я сказала, не дергайся!

Вика все-таки решила зашить мне порез на скуле. После того, как мы вернулись в МГУ, потащила в медицинский кабинет. Открыла его своим ключом, достала шовный материал.

- Нет, ты точно пограничником был? Не дергайся!

- Ты бы хоть обезболила – я скрипнул зубами. Зашивала Вика меня «по-живому». Единственное, что меня отвлекало от боли – красивые ножки девушки под коротким белым халатом. И когда успела переодеться? Я только снял заляпанную и порванную рубашку, а она уже начала надо мной «колдовать» в халатике.

- Нету сейчас новокаина. Потерпишь.

Вика склонилась надо мной и ее грудь оказалась в паре сантиметров от моего лица. От девушки приятно пахло какими-то цветочными духами. Красная Москва? Я не выдержал и запустил одну руку путешествовать по ее правой ноге, задирая халат вверх. И тут же получил по здоровой щеке пощечину.

- Русин! – Вика отстранилась и гневно на меня посмотрела – Я не какая-то тебе там…

- Извини, не выдержал – я убрал руку, вздохнул - Стресс после схватки.

А еще гормоны молодого тела. Как далеко они заведут меня?

Вика внимательно посмотрела на меня. Я тут же изобразил на лице, хоть и с трудом из-за пореза, но раскаяние.

- Ладно, прощаю тебя – девушка вновь склонилась надо мной и принялась заканчивать шить. Локоны ее волос приятно щекотали шею. Внутри меня нарождался прямо какой-то вулкан!

- На сестринских курсах преподаватель рассказывала – Вика хихикнула – Что во время Войны, после боя у раненых часто было возбуждение. Ну половое… Его без руки несут, а он второй, здоровой, за попу медсестру хватает. Все, я закончила.

Вика бросила в кюветку специальный медицинский пинцет, остатки шовного материала.

- Некоторое время будет небольшой шрам.

Я поднялся, подошел к зеркалу. Красавец! Морда лица в крови, на теле появляются первые синяки.

- Ничего, шрамы украшают мужчин – Вика зашла за ширму и начала переодеваться. Только большим усилием воли я заставил себя не шмыгнуть следом. Включил воду, начал аккуратно умываться. Раковина тут же стала красного цвета.

- Русин, ты же понимаешь, что Андрей тебя вербовал? – из-за ширмы раздался голос Вики

Вот уж не думал, что девушка окажется настолько сообразительной.

- Один раз сообщишь органам, второй… Коготок увяз, птичке конец. Станешь осведомителем.

Мнда… Сталинские репрессии еще не забыты, к органам отношение… неоднозначное. Не было ли в викином роду репрессированных? И ведь не задашь такой неделикатный вопрос.

- Понимаю. Но давай взглянем на это «parte aeternitatis»

- Что??

Моя латынь привела к тому, что полураздетая девушка выглянула из-за ширмы. На лице застыло удивление. Я же тем временем разглядывал ее грудь в бежевом бюстгальтере. Точно трешка!

- Это по-латыни. «С точки зрения вечности»

- Я то знаю латынь, а ты откуда ее знаешь??

- Изучал римские афоризмы

Ложь во благо оправдывает мои великие цели? Вечный вопрос.

- Так вот… Органы госбезопасности нужны государству? Нужны. Представь, что страна – это человеческое тело. У нашего организма есть защитная система. Это лейкоциты. Чем лучше работает иммунная система, тем здоровее тело. Согласна?

Покрасневшая от моего взгляда девушка, исчезла за ширмой.

- Ну допустим, согласна.

- Если лейкоцитов становится слишком много – образуется гной. То же самое и с органами правопорядка. Их должно быть столько, сколько нужно и они не должны нападать на здоровые, так сказать, клетки организма. А это возможно только тогда, когда вся система работает правильно, в унисон.

- Русин, заканчивай умничать – одетая Вика вышла из-за ширмы, взяла мою рубашку – Я постираю ее и зашью. На вот халат, а то дежурная в общагу не пустит.

Я с тяжелым сердцем начал натягивать спецодежду. Выгляжу как тот клоун с «Бродвея».Но делать и правда, нечего.

Уже в дверях, пытаюсь сорвать поцелуй. Быстро наклоняюсь к Вике, пытаюсь прижать ее к косяку. Прижать получается, а вот поцелуй получается дружеский, в щечку.

- Какой же ты быстрый, Русин – вздыхает Вика, отстраняясь. Проводит рукой по здоровой щеке – Давай не будем спешить, ладно?

- Ладно – я поникнув, шаркаю по коридору. На лице вселенская скорбь.

- Переигрываешь, Ромео!

*****

15 мая 1964 года, пятница, 7:32

Москва, общежитие МГУ

- Вставайте сони! – за дверью нашей комнаты раздался женский голос, потом громкий стук. Парни подскочили как наскипидаренные, я же просто перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. Спать!

- Сейчас, Оленька! – Индустрий судя по шороху натянул треники, хлопнула дверь.

- Вы не забыли, что сегодня с утра мы идем к Асе Федоровне? – в комнате застучали женские каблучки, остановились возле моей кровати

- Русин! Ты почему валяешься в постели?? Забыл про комсомольское задание?

- Оля, у нас вообще первая пара по физре, потом английский – пробасил Дима Кузнецов

- Я вас отпросила. Через комитет комсомола – Оля дернула одеяло и я сел на постели. Все охнули. «Ну и морда у тебя Шарапов!». Знаменитый фильм еще не снят, но реакция студентов была соответствующая. Индустрий с Димоном вытаращили глаза, Ольга «Пылесос» лишь в шоке покачала головой.

- Откуда этот шрам, Русин?! – староста попробовала тронуть мою скулу, но я отдернул голову. Парни подошли ближе. Были бы у них сотовые телефоны, сейчас бы начала фотографировать меня на память. Я же рассматривал Ольгу. Ничего так, фактурная. Высокая грудь, аппетитная попка. Низенькая, рыжая. Волосы убраны в пучок, одета в зеленую блузку с красной юбкой ниже колен. Ноги разглядеть не удается.

- Чего уставился? – Ольга покраснела – Откуда шрам?? И эти синяки? Ой, да у тебя и кулаки сбиты!

- Подрался вчера – я встал, подтянул резинку сатиновых трусов – Оленька, мы тут как бы в неглиже

- Неглиже?? – Димка заржал. К нему присоединился Индустрий.

- Какое-то старорежимное слово – поморщилась «Пылесос» - Что за драка? В милицию сообщил? Мы обязательно разберем твое поведение на собрании ячейки

- Не только в милиции, но и в КГБ знают – напустил важности я – Дело на контроле лично у председателя

- Семичастного? – ахнул Индустрий

- Ты не видишь, что он издевается! – Ольга задохнулась от возмущения – Я сейчас выхожу, вы через полчаса должны быть готовы! А с тебя, Русин, письменная объяснительная! На имя Заславского

Девушка вышла, я упал обратно на кровать.

- Дим, давай за чаем на кухню, Индустрий собери в сумку пряники и что у нас там есть еще вкусного – я начал раздавать указания, терзая память Лехи и вспоминая про шефство над Асей Федоровной. Фронтовик, радистка, имеет правительственные награды…

Как ни странно, никто из парней мои указания саботировать не стал. Димон молча отправился на кухню за кипятком, Индустрий стал собирать сумку. Я быстро оделся, почистил зубы. Бриться не стал. Раз я решил идти по писательской линии, мне кровь из носу был нужен новый имидж. Потому как если ты выглядишь как советский студент, тебе первым делом начальники скажут: «Деточка, какие книги? Иди, учись!». По одежке встречают, а провожают, нет не по уму, а по тому, что его у писателей заменяет – книгам. А их я собирался написать много! Благо в своей прежней жизни прочел тонны литературы – как отечественной, так и зарубежной.

И борода – это был первый шаг к новому имиджу. С ней впрочем, сразу намечалась проблема. Институтское начальство категорически не любило бороды и всячески с ними боролось. Ладно, что-нибудь придумаю.

Чтобы не выглядеть барином, я начал помогать парням готовить завтрак. Порезал батон хлеба и сало – последнее прислали родственники Димона из Лехтово. Все продукты хранились на специальной полке и находились во всеобщем пользовании. Так мы решили еще на первом курсе. Еду можно было держать и в холодильнике ЗИЛ, что стоял на этаже, но там всегда не хватало места. Да и суетливые студенты могли по ошибке схомячить чужое. Из-за чего общагу периодически сотрясали скандалы.

Быстро поев, мы спустились вниз на проходную. Там уже «била копытом» Ольга.

- Русин, ты почему не побрился? – пока мы шли к метро неугомонная староста решила выяснить со мной отношения

- Шрам беспокоить бритвой нельзя. Вика сказала

Увидел как мне одобрительно подмигнул Димон.

- Не Вика, а Виктория Петровна! – «Пылесос» слово в слово повторила фразу Когана – Так что случилось то?

- На улице Горького подрался со стилягами

- Ого! – Кузнецов посмотрел на меня уважительно, Индустрий так вообще вперед забежал, чтобы еще раз полюбоваться на шрам.

- А ты не врешь? – Ольга в сомнении покачала головой – То тебя под руки выводят из аудитории, то ты в тот же вечер бьешь стиляг. Ты ведь побил их? Или они тебя?

- Поле боя осталось за милицией – я достал бумажку с контактами «бурильщика» - Вот номер телефона старшего лейтенанта КГБ, что забирал меня из отделения милиции

Участие Вики во всем этом я решил не афишировать.

- Можешь позвонить ему и все выяснить. Мне даже благодарность обещали вынести

Ольга взяла бумажку и посмотрела на меня с интересом. Рыжие девушки имеют одну любопытную особенность. Если они краснеют, то краска заливает все их лицо. Пунцовая Ольга отвернулась, спрятала номер в сумочку.

Димон еще раз мне подмигнул, прошептал на ухо – Смотри, как бы Пылесос на тебя не запала.

Спустя два часа тряски в метро и на двух автобусах мы были в районе Алтуфьево. Сюда город еще не добрался и везде царил частный сектор. Еще четверть часа и мы у ворот одноэтажного деревянного дома. Ольга постучалась в калитку, залаял пес.

- Тихо, Брунька! Замолчи – глухой голос быстро угомонил собаку, калитка распахнулась. Там стояла еще не совсем пожилая женщина в коричневой телогрейке и черном платке. Из под косынки на нас смотрели синие, выцветшие глаза. В руках у нее была лопата с комьями земли.

- А вот и «Тимур с его командой» – пошутила наша подопечная

- Здравствуйте, Ася Федоровна! – мы дружно поздоровались, вошли внутрь. Хозяйка сразу нарезала нам фронт работ. Димона поставили править забор, забивать колья. Индустрий копал грядки. Сама Ольга принялась убираться в доме, хотя Ася Федоровна и была против. Я же начал носить воду из колодца на огород, а потом и кухню.

Принеся из колодца с десяток ведер, меня усадили резать салат. Нас ожидать обед

- Ты Русин? Помню тебя, пограничник – женщина ловко орудовала в большой русской печи – У нас в отряде тоже был пограничник. С самого начала войны немцев бил

- В каком отряде? – я шмыгнул носом. Запах лука пытался выжать из глаз слезы.

- Только вот шрама не было

- Вчера украсили. Так что за отряд?

- Ну теперь об этом можно говорить. Рассекретили – Ася Федоровна принялась накрывать на стол – В 44-м наша разведгруппа под Краковом работала. Командир предателем оказался, его партизаны расстреляли. Чуть всех под монастырь не подвел, гад такой. Я осталась работать в тылу. К нам еще одну группу забросили. «Голос». Во главе с Женей Березняком.

«Слово» у меня в голове буквально взвыло. Я впился глазами в Асю. Неужели…

- Березняк пошустрее оказался. Обвел вокруг пальца самого начальника абверкоманды. Они готовили взрыв Кракова.

Боже ты мой! Передо мной легендарная «Груша»! Радистка «Майора Вихря». Я судорожно стал вспоминать свое прошлое. Когда Юлиан Семенов написал свой знаменитый роман? Точно, 67-й год. Тогда же и одноименный фильм сняли. Там еще Бероев играл, Ширвиндт…

- … ты сейчас не смотри не меня, я двадцать лет была ого-ого красивая – продолжала тем временем женщина - В самом соку. Все мужики слюни пускали. Курт Хартман тоже запал. Был у них в зондеркоманде такой фельдфебель. Он то и сообщил о планах по уничтожению города. Ну мы в центр, конечно, сообщили. Оттуда прислали еще одну группу. Там Леша Ботян главный был. Шустрый парень, скрал немецкого инженера. Тот рассказал о местонахождение огромного склада с боеприпасами и взрывчаткой, предназначенными для уничтожения города. Склад находился в Ягеллонском замке. Ребята смогли пронести туда английскую мину. Ну и взорвали там все к чертям.

Ася Федоровна поставила на стол дымящуюся паром картошку, бросила туда сливочного масла, нарезала крупными кусками сырокопченую колбасу. Рядом примостилась двухлитровая банка с солёными огурцами

- Вот это история! – искренне удивился я – Роман написать можно

- Напиши, если сможешь – равнодушно произнесла хозяйка – Только не издадут такое

- Это почему же??

- Да потому – зло вскинулась Ася - Что по возвращению домой нас арестовали. И посадили в лагерь. Там-то мы окончание войны и встретили.

- Как это арестовали?? Да за такой подвиг Героев должны были дать!!

- Потом-то наградили, а так посидели, да…

Ася замолчала, загремела посудой. Потом повернулась ко мне, вздохнула:

- Их тоже можно понять, ну, представь: руководитель группы Березняк попал в руки гестапо, но через неделю, 27 августа убегает. 16 сентября гестаповцы арестовывают меня, радистку этого же Березняка, но через 10 дней я возвращаюсь в разведгруппу. Да еще Хартмана приношу им на блюдечке… Будь я в СМЕРШе, в контрразведке, тоже усомнился бы в том, что такое возможно. Это бывает один раз на 10 тысяч случаев, и как в такую ситуацию поверить? Только когда Хартман сдался и рассказал всю историю – только тогда отпустили.

- Как вам такое название? «Город не должен умереть!» - я решил ковать железо пока горячо. Семенов может быть уже придумал свое название с Майором Вихрем, но я его опережу.

- Ты это серьезно?

- Серьезнее некуда. Сейчас ребята уйдут, сядем, я все запишу. По дням. Кто, что, когда. Пишу я быстро, так что через неделю рукопись будет готова. Вычитываем и я несу…

- Кому? – Ася Федоровна снисходительно на меня посмотрела

- Есть кому – я вспомнил про фронтового друга отца, Мезенцева. Тоже в СМЕРШе служил, сейчас в КГБ.

*****

Страница машинописного текста содержит 1800 печатных знаков. Опытная машинистка печатает со скоростью 400 знаков в минуту. И делает три ошибки на лист. Это получается 6-7 знаков в секунду. То есть одна страница - за 5 минут. Средний роман – 12-13 авторских листов. Один авторский лист – 22-23 машинописные страницы. Машинистка наберет роман за 25 часов непрерывной работы.

Я посмотрел на минутную стрелку часов. Я выдавал всего сто знаков и десяток ошибок. Три дня непрерывно или неделя в спокойном режиме.

Дело было в библиотеке журфака на Моховой, куда я отправился сразу после встречи с Асей. Массивное здание с ротондой и высокими окнами. Внутри красивый «атриум» в древнегреческом стиле. Опять мраморные колонны, ковровые дорожки…

Ребята, конечно, удивились моему вниманию к женщине, но проявили уважение. Сразу после окончания шефской помощи, поехали обратно, а я засел за записи. Три часа делал алиби. Ясно же, что в ГРУ и в Главлите меня проверят. Какой-то студент залез в «святое». Хоть и рассекреченное. Поэтому позарез нужен черновик.

После стенографирования, забив на учебу, рванул на Моховую. Там нашлась вполне приличная «Башкирия» Уфимского завода. Не компьютер, конечно, с CTRLC и CTRL V и даже не печатная машинка с электроприводом, но на безрыбье и рак рыба. Первый лист я просто тренировался. Долбил пальцами по клавишам, приноравливался к ходу каретки. Раскладка была привычная – ЙЦУКЕН (по названию первых букв верхнего ряда). За 50 лет ничего не поменяется, так что мой слепой десятипальцевый метод, освоенный в 2010-м году, все еще работает. Я даже умилился.

Это умиление быстро закончилось после 2-го листа.

- Мне нужно 300 листов чистой бумаги – моя наивность поразила молодую, симпатичную библиотекаршу – А лучше 600 и копирка. Три копирки

На этих словах девушка, скорее всего студентка старших курсов, прыснула.

- Молодой человек! Копирку я вам найду, но писчую бумагу в таких объемах распределяет лично замдекана.

Черт! Как же я мог забыть, что в стране дефицит. Тут даже с туалетной бумагой проблемы. Точнее будут проблемы. Просто потому, что туалетная бумага еще не производится. Первый рулон увидит свет в 69-м году. Дефицит еще не так масштабен, как это будет в 80-х, но что есть, то есть.

Оглядываюсь в поисках помощи. Студенты, в основном первокурсники корпят над учебниками. Делать нечего, надо идти к начальству. Взбегаю по лестнице на третий, административный этаж. Декан сидит в отдельном кабинете с приемной. В ней полно народу, секретарша, женщина бальзаковского возраста, фильтрует публику, стараясь не пускать попрошаек. В основном это двоечники, которые пытаются продлить зачетную сессию. А то и вовсе соскочить в академку. Меня, впрочем, долго не маринуют. Я захожу в кабинет, который обставлен совсем не в чиновничьем стиле. Легкая, красивая мебель, вместо тяжелых штор – прозрачные занавески. Обязательные портреты основоположников разбавлены Марком Твеном и Джозефом Пулитцером. Ах, да, они же были самыми известными журналистами своего времени. Смело. Просто огромная библиотека приковывает мой взгляд. С трудом отрываюсь от многочисленных томов, рассматриваю черно-белый телевизор Рубин.

Наконец, дело доходит до Заславского. Высокий, подтянутый, в больших очках с массивной оправой. Уже лысеет.

Декан откладывает какой-то документ, молча разглядывает меня и мой шрам.

- Русин. Алексей. Третий курс

- Ах, да! – Заславский выходит из-за стола, жмет руку – Я уже хотел вызвать тебя сам. Звонили из органов. Просили выразить благодарность от лица университета. За активную гражданскую позицию. Что там произошло вчера вечером? Только честно!

Рассказываю о стихотворном вечере на Маяке, потом о драке у Елисеевского. Заславский просит прочитать стихи. Причем и мои, и диссидентов. Внимательно слушает.

- Талантливо, ничего не скажешь – хмыкает декан, что-то рисуя на листке бумаги – Есть в тебе что-то…

Заславский делает непонятный жест рукой. Берет трубку телефона, набирает чей-то номер.

- Паша, ты? Заславский беспокоит. Как мы? Да все так же, в трудах праведных. Готовим вам смену. А у вас что нового? Квакаете в своем мелкобуржуазном болоте? Молодцы. Я вот на счет чего звоню. Про вчерашний инцидент на улице Горького слышал? Не слышал. Плохо, плохо работаете.

Декан задумчиво смотрит на меня, прижимая трубку телефона к уху.

- А я тебе вот, что скажу. Комсомолка должна быть на передовом крае информационного фронта. А не в тылу ошиваться.

Визави ему что-то отвечает, видимо оправдывается.

- Записывай – декан начинает пересказывать журналисту мои вчерашние приключения. Причем это делает коротко, лаконично, красиво – просто бери и печатай в газете. Профессионал за работой. Не забывает про стихи и даже заголовок. Когда только успел придумать? «Комсомол устал терпеть». Смело! Через два года китайские студенты- хунвейбины поднимут восстание в Поднебесной и будут избивать партократов прямо на улицах. Культурная революция! У нас тоже «комсомол устал терпеть»?

- Не пропустит главный? А если ему из Комитета позвонят? Какого комитета? Паша, не тупи. Глубокого бурения – Заславский хмыкает в трубку – Да, так и скажи ему! Мне-то позвонили. Если надо, я еще раз наберу ему в приемную. Нет, «вертушку» мне еще не поставили. Хотя уже пора. Поговорить с Русиным? Ну приезжай. Пашка, ты же ленивый черт, задницу от стула не оторвешь, чтобы заехать к нам на Моховую . Ладно, на, поговори с Русиным, он у меня сидит…

Теплая трубка перекочевывает ко мне. Прокуренный мужской голос интересует подробностями происшествий. Вспоминаю детали, делаю реверансы столичной милиции – в обоих случаях сработали быстро и корректно. Наконец, разговор завершается, смотрю на Заславского. Тот опять рисует рогатых чертиков на обратной стороне какого-то документа.

- Отблагодарил? – декан, наконец, поднимает на меня взгляд – В понедельник выйдет в Комсомолке. Но пока без фотографии. Не дорос еще

- Отблагодарили – я прижимаю руку к сердцу и решаю обнаглеть – Еще две просьбы. Маленькая и большая

Заславский тяжело вздыхает. Чертики превращаются в отвратительных бесов с огромными животами, кривыми ногами.

- Давай большую

- Пристройте меня к Аджубею в Известия. Стажером на лето

Бесы превращаются в дьяволов с кровавыми косами.

- Ты знаешь кто такой Аджубей?

- Э… главный редактор Известий. Ну, еще зять Хрущева

- Нет, это страшный человек. Знаешь, сколько судеб он сломал?

Я мотаю головой.

- Песни Марка Бернеса слушаешь?

Я, разумеется, кивнул головой. Кто не знает Бернеса? «Журавли», «Темная ночь», «Шаланды полные кефали», «Я люблю тебя жизнь»… А в скольких фильмах он снялся!

- Шесть лет назад Марк влюбился в актрису. Изольду Извицкую. Снималась у Чухрая.

- И что здесь такого? – удивился я

- Помимо того, что он был женат? – усмехнулся Заславский

Я почесал в затылке. Да, брак – это святое. Или нет?

- За Извицкой ухаживал Аджубей. А он, кстати, на 13 лет младше Бернеса.

- Извицкая выбрала Марка – декан скомкал документ с чертиками, выкинул в корзину. Взял новый лист бумаги.

- И Аджубей отомстил. Да как! Он тогда главредом в Комсомолке работал – Ян кивнул на телефон - А Марк подставился сильно. Скрылся с места дтп. Ребята Аджубея раскопали протокол. И дали в газету фельетон. «Звезда на Волге». Где-то он у меня даже был.

Заславский покопался в ящиках стола, вытащил папку, куда были подколоты разные вырезки из газет. Фельетон был обведен черным.

«Пятилетний Вовка, крепко держась за мамину руку, возвращался из детского сада домой…» - хорошее начало. Просто фильм ужаса. Я посмотрел на Заславского – он мне лишь покивал сочувствующе. Дальше – больше. Бернес таранит пассажиров, выходящих из трамвая. Скрывается с места преступления. Погоня. Марка догоняет ОРУДовец, пытается открыть дверь. Бернес обещает того задавить… «Десять метров тащила «Волга» за собой инспектора, а потом, освободившись от него, снова пустилась наутек»… Наконец, машина останавливается. Но для чего? Правильно, в нее садиться пассажирка (намек на Извольскую). Инспекторы, вытаскивают Бернеса.

«..Кинозвезда бушевал. Он требовал к себе уважительного отношения как к звезде первой величины. Марк Наумович претендовал на снисходительность в силу его особых заслуг перед советской кинематографией. Кроме того, он ссылался на свою пылкую любовь к автомобилизму. К кому же, как не к нему, владевшему уже шестью различными машинами, работники ОРУДа должны питать особо нежные чувства?

Но нам думается, что для кино– и иных «звезд» ни на московских, ни на ленинградских, ни на одесских перекрестках нет нужды изобретать какие-то особые, персональные светофоры. И совершать прогулки за рулем машины, подвергая опасности жизнь прохожих, не уважая наших порядков, непозволительно даже Марку Наумовичу Бернесу».

Я дочитал фельетон и уставился в окно. Это все надо было переварить.

- После этой статьи – Заславский забрал у меня газету – Марка прекратили приглашать на концерты и снимать в кино. Изольда его бросила, Бернес перебивался озвучкой ролей.

- Может быть не стоило таранить пассажиров трамвая? – осторожно поинтересовался я. Наезд Аджубея через газету выглядел отвратительно, но и Бернес тоже повел себя ужасно.

Мы опять помолчали.

- Ты не передумал? – наконец, с некоторой обреченностью в голосе спросил Заславский – Сам Аджубей в разъездах, но его зам мне кое-что должен…

- Не передумал

- Хорошо, я позвоню – декан тяжело вздохнул – Какая вторая просьба?

- Две пачки бумаги

Заславский настороженно побарабанил пальцами по столу.

- Зачем?

- Идея одного романа в голову пришла

- Какой роман, Русин?! На дворе сессия

- У меня уже все зачеты сданы. Половина автоматом – я вытаскиваю зачетку из портфеля, подаю ее декану. Тот ее бегло просматривает.

- Алексей, скажи мне, что ты не собрался писать что-то… запрещенное или пограничное…

- Мы пограничники охраняем границу, но не переходим ее – я засмеялся

Заславский тоже улыбнулся

- Как только черновик будет готов - декан наставил на меня указательный палец - Тут же копию мне на стол. Тут же! Это понятно?

- Предельно ясно.

Декан опять покопался в ящиках тумбочки, протянул две пачки сероватой бумаги. Я как величайшую драгоценность, прижал их к груди и метнулся обратно в библиотеку.

*****

- АААА!

Громкий женский крик выдернул меня обратно в реальность. Рядом с моим столом стояла та самая молодая библиотекарша. Руки прижаты ко рту, глаза круглые, словно блюдца. Вокруг начинают собираться студенты. Подходит пожилая преподавательница. Кажется, русского языка.

- Маша в чем дело?

- Я иду мимо, а он – библиотекарша тычет в меня пальцем – Печатает, закрыв глаза.

Вот же засада! Запалили меня. А я ведь так удобно устроился. Дар позволял не только попасть в любой день и минуту, но и остановить память в нужный момент.

Закрываю глаза. Проматываю плёнку кинофильма "Моя жизнь" и останавливаюсь на 14 Мая 1978-й года.

На меня наваливается тяжёлый аромат цветущей возле подъезда сирени. Во дворе сосед заполняет багажник "Москвича" многочисленными свертками. Сегодня воскресенье и он едет на дачу. Из раскрытой двери балкона доносится мамин голос.

Я резко закидываю голову и вглядываюсь в голубое небо, которое перечёркивает белоснежный след от самолёта. В слезящиеся глаза бьёт яркое солнце и я опускаю голову вниз. На коленях лежит раскрытая на первой странице книга Семенова "Майор Вихрь"...

"Председатель имперского народного суда Фрейслер то и дело срывался на крик. Он просто не мог слушать показаний обвиняемого, перебивал его, стучал кулаком по столу и чувствовал, как от гнева холодеют ноги."

Фиксирую в сознании открытый лист книги и начинаю перепечатывать. Только каретку машинки успевай двигать.

- Это специальный метод печати. Называется слепой – я начинаю объяснять окружающим – Пальцы фиксируются на литерах, у каждого пальца есть «свои» буквы.

- Ну так печатают многие машинистки – соглашается преподавательница

- Но они же смотрят на лист! – удивляется библиотекарша

Они-то смотрят, а вот я не могу одновременно разглядывать «скриншот» памяти и лист. Так что приходится закрывать глаза. Ошибок становится больше, но перепечатка - спасает.

- Тренируюсь – туманно отвечаю я. Народ пожимает плечами, расходится. А я разглядываю получившийся результат. Первая глава Вихря готова. Кроме названия книги, я и псевдоним главного героя поменял. Капитан Шторм. На всякий пожарный.

Закончив работу, спешу на Арбат. Не могу ничего с собой поделать, хочу посмотреть на себя молодого. Переулками прохожу к нашему старому дому. Сажусь на лавочку возле детской площадки. Жду. Дети играют в песочнице, раскачиваются на качелях. Мужики за большим деревянным столом забивают козла, попутно прихлебывая пиво из трехлитровой банки. Ругают Хрущева. Самая вежливая кличка - «Турист». Никита и правда последнее время не вылезает из загранкомандировок. Все несет коммунизм арабам и прочим народам. Буквально вчера открывал Асуанскую плотину вместе с Насером. В кою плотину СССР закачал миллиарды. Это еще мужики не знают, что Хрущев даст президенту Египта Героя Советского Союза. Что вызовет гнев всех фронтовиков страны.

Наконец, из подъезда выбегаю я юный. Вихрастый пацан в трениках и майке. В руках жестяной бидончик. Вспоминаю, что с ним меня мама посылала за сметаной, которую в магазинах наливают в разлив. А вот и она сама:

- Трофим! Не вздумай опоздать! – мама высунулась в окно третьего этажа. У меня перехватывает дыхание. Молодая, красивая… родная! На голове – бигуди. Я быстро моргаю, на глазах – слезы.

- Будешь играть с парнями из 3-го дома в секу – отец ремня даст – мама захлопывает окно, а «я» расстроенный бреду к выходу со двора.

- Эй, «Лысенко» - смеются мужики – Давай с нами в картишки

«Я» краснею и ускоряю ход. И так всю школу проходил с кличкой «агроном». Невольно сжимаю кулаки. Надо как-то помочь себе молодому. И родителям заодно. С этой мотивирующей мыслью я отправляюсь в общагу. У входа в метро, покупаю у какой-то бабули букет красных тюльпанов. Надо реабилитироваться у Вики. Отдаю последние деньги, в кошельке остается лишь мелочь. Интересно, удастся перехватить из кассы взаимопомощи? Помнится Пылесос собирала с нас по пятьдесят копеек в прошлом месяце. А если не удастся, то как быстро заработать много денег? Где хранятся клады у меня в памяти не осталось. У Русина тем более. Кажется, что-то было в Питере, в Константиновском дворце. Ценности царской аристократии. Гастарбайтеры ремонтировали стены и нашли тайник. А в нем фамильное серебро, золотые монеты… Идиоты не нашли ничего лучшего, чем собрать все в обыкновенные магазинные пакеты и потащить в скупку на рынке. Там то, прямо перед милицейским патрулем столовые приборы порвали пакеты. Клад вывалился на асфальт. Вот поди менты удивились.

«Нет, Шурик, это не наш путь». Где именно клад я не знаю, как и кому его продать и не спалиться, тоже не понятно. Лотерея? Не знаю выигрышных комбинаций. Молчащее Слово подтверждает мое решение. А что если подумать в сторону криминала? Ведь цель явно оправдывает средства. Тем более если выбрать такой криминал, который вовсе и не криминал. Экспроприация экспроприаторов.

Вика цветам рада. На щеках появляются милые ямочки, я удостаиваюсь мимолетного поцелуя. В губы! Боже, как хорошо быть молодым! В приемной медицинского кабинета пусто, поэтому иду в атаку и пытаюсь еще разок потискать девушку в дверях. Получаю по рукам, но так, без энтузиазма, формально. А дело то продвигается!

Впрочем, радуюсь не долго. Вика осматривает мой шрам и попутно интересуется, сходил ли я к докторам эмгэушной поликлиники.

- Русин! – ноздри девушки гневно раздуваются – Как можно так наплевательски относиться к собственному здоровью?? Завтра же отправляйся к врачу!

- Зая, ты так очаровательна, когда злишься! – десятилетия работы в женском коллективе наложили свой отпечаток. Множество романов с учительницами, большой опыт комплиментов, флирта… И да, два брака. Два развода. Увы, Бог детей не дал. Может быть потому и не дал, что у Него были на меня далеко идущие планы?

- Какая я тебе, зая? – Вика уже успокоилась и на ее лице появилась ироничная улыбка

Правда, на заю она совсем не похожа. Надо срочно придумать что-то другое? Тем более и «капусты» то у меня нет. Я с грустью подумал о пустом кошельке.

- Как насчет солнышка? – Викины волосы были сегодня как-то по-особому распущены и светились в лучах заходящего солнца.

- Пойдет – девушка скинула халат, под которым была белая блузка с узкой, голубой юбкой. Закрыв кабинет, Вика взяла меня под руку и мы направились к главному входу МГУ. Цветы остались стоять в вазе на столе.

- Завтра меня будут радовать – пояснила красавица на мой недоуменный взгляд

Спустившись вниз, мы прошли мимо памятника Ломоносову и стали прогуливаться по университетскому парку. Тут также было множество парочек, так что мы особо не выделялись. Иногда мимо проходил патруль дружинников в красных повязках. Молодые парни строго смотрели, чтобы никто не обжимался и не целовался. Руссо студенто! Облике морале!

Прижимаясь к теплому боку девушки, я все размышлял над сакраментальным вопросом «где»?? Мы оба живем в общаге, знакомых с московской квартирой у меня нет. Прямо хоть баню арендуй. Тупая шутка, Вика бы не оценила. Да и не пойдет она – ученая. Тут нужно как-то все красиво обставить.

- Леша, девчонки в общаге узнали о твоей вчерашней… стихотворной дуэли – Вика замялась, заторопилась – Я ничего не говорила! Честно комсомольское!

Понятно. Москва при всех ее размерах - маленький город. Главный канал информации при тотальной цензуре – слухи. Говорят, даже в КГБ есть специальный отдел. Который собирает слухи и вкидывает в общество нужные.

- И?

- Ты можешь почитать нам свои стихи? Аудитория будет! Ленка обещала.

- Что за Ленка

- Подруга моя.

Я задумался. Идти по пути Евтушенко и Вознесенского? Греметь в стиле Маяковского:

Любовь неразделенная страшна,

но тем, кому весь мир лишь биржа, драка,

любовь неразделенная смешна,

как профиль Сирано де Бержерака…

А потом еще найти «собственного Есенина» и устроить с ним «батл»?

- Я подумаю. Меня сегодня декан вызывал.

- По поводу драки? – Вика сжала мой локоть

- И по поводу нее тоже.

Мы помолчали.

- Леш, мне пора – вздохнула Вика – Я к экзаменам готовлюсь на биофак, а еще ужин приготовить нужно…

- Когда мы теперь увидимся? – я беру девушку за вторую руку

- В воскресенье? Давай в Ленком сходим. Там говорят, хорошая пьеса идет. «Вам 22, старики»

Я мысленно взвыл. Какой Ленком?? Я за день не успею достать билеты. Да и на какие шиши?? Или это такая проверка?

- Конечно, солнышко – мой язык – враг мой – Я все устрою. Тогда до воскресенья?

*****

В совершенно мрачном настроении я возвращаюсь в журфаковскую общагу. В нашей комнате застаю такого же угрюмого Когана с фингалом под глазом. Кузнецов заваривает другу чай и попутно учит жизни.

- … разорвал дистанцию, двойку в корпус и голову. И опять рывок…

Я рассматриваю тщедушного Леву и понимаю, что для того не то, что двойка проблема, но даже разорвать дистанцию мало реально. Все кроссы на физре проходят по одному сценарию. Мы с Димоном и Петровым занимаем первые места – Коган еле добредает до финишной черты.

- Что случилось? Откуда фингал? – я присаживаюсь за стол, тащу к себе бутерброд, что сердобольный Кузнецов успел настрогать Леве. Мм… Вареная колбаса. Вкуснотища!

- Побили хулиганы. Во дворе дома – Кузнецов подает Когану чай, присаживается к нам

- Во дворе дома?? – я искренне удивляюсь – Вы живете в высотке на Котельнической! Элитное же место!

- В соседнем доме побили – уныло отвечает Лева – Очки разбили

- И что ты там делал?

- Искал скрипку брата. Дорогую, между прочим. Они хотят пять рублей. Завтра в полдень должен принести

Совершенно нереальная сумма. При средней зарплате в стране в 80-90 рублей.

В ходе долгих расспросов выяснилось следующее. Коган-младший занимается в музыкальной школе. Дорога, к которой проходит через соседние полукриминальные кварталы. Где обитают целые банды подростков, которые очень трепетно относятся к тому, что на их территорию попадают чужие. Сначала слегка побили и забрали скрипку у Когана-младшего. Школьника пятого класса. Затем как следует побили Когана-старшего. Третьекурсника МГУ. Вытащили из кошелька всю наличность. Лева демонстрирует нам синяки на теле. Мы сочувствующе киваем. Местные гопники, разумеется, не знают истинной цены скрипки. Им покуражится важнее.

- И что теперь делать? Отец нас прибьет.

- Все рассказать родителям. Или идти в милицию – в комнату входит Индустрий, который сходу врубается в ситуацию – Они быстро приструнят хулиганов

- Не по-пацански – грустно отвечает Коган. Даже странно такое слышать такое от эмгэушного отличника. Насколько же глубоко в нас укоренились криминальные привычки.

- Индустрий прав - жестко говорит Кузнецов – Иди в милицию

Коган набычился, молчит. Мы переглядываемся, пожимаем плечами.

- Ладно, поможем товарищу – решаюсь я – Завтра пойдем выручать твою скрипку

- Я не пойду – мотает головой Индустрий – Вы забыли? Завтра консультация у Розенталя! Экзамен по практической стилистики через две недели

Ох, как же я пропустил такое! Закрываю глаза, погружаюсь в память Русина. Розенталь - главный русский и советский лингвист. Величайший лингвист. Причем польский еврей! Написал больше 100 учебников, словарей и учебных пособий. По его книгам будут преподавать и через 100 лет. Живой классик. Если бы я сказал нашей русичке, ратовавшей за Толкина, что увижу Розенталя…

- Мы пойдем выручать скрипку Левы – я открываю глаза и пристально смотрю на Индустрия – А ты как хочешь.

Лева сразу приободряется, Кузнецов одобрительно кивает. Индустрий бледнеет, отводит взгляд. Вот так и проверяется мужской характер.

- Парни, я… мне… позаниматься надо

Пожимаю плечами, доедаю бутерброд. Димка презрительно хмыкает.

Еще четверть часа болтаем ни о чем. Рассказываю Леве о Маяке, свидании с Викой и шраме… Слушаю восторженные охи. Потом провожаем друга и ложимся спать.

Глава 3

Вся наша склонность к оптимизму

от неспособности представить,

какого рода завтра клизму

судьба решила нам поставить.

И. Губерман

- Лева, а сколько стоит скрипка?

Коган молчит. Долго молчит. Даже Кузнецов начинает беспокоиться, вертеть головой. Мы идем по Котельнической мимо знаменитой сталинской высотки. Солнце в зените, жарит. Я закатал рукава рубашки.

- Ребята, а зачем вам лопаты? – по-еврейский, вопросом на вопрос, отвечает Лева

Лопаты мы взяли в подсобке университетского парка. Утром она всегда открыта – садовники начинают свою работу.

- Лева, я жду – приходится немного надавить на Когана.

- Две тысячи – парень опускает взгляд, мнется – Она старинная, известного французского мастера Вийома

Кузнецов качает головой, я тоже в легком шоке.

- Школьник со скрипкой ценой в Москвич разгуливает один по городу??

- А что такого? - защищает брата Коган – Скрипка застрахована. Это во-первых. Во-вторых, у нас спокойно. Было спокойно, пока не выпустили из тюрьмы этого Хриплого.

- Что за персонаж? – интересует Димон

- Какой-то блатной. Собрал вокруг себя местных пацанов, травит им тюремные байки, угощает пивом.

Понятно. «Украл, выпил - в тюрьму. Романтика!»

А вот и «джентелемены удачи». Мы заходим во двор серой длинной четырехэтажки и видим шестерых парней, сидящих на спинке скамейке. Вся земля вокруг скамейки заплевана шелухой от семечек. Среди пацанов выделяется главный - высокий худой мужик с испитым лицом. Руки синие от татуировок, в зубах папироса-беломорина с мятым мундштуком, на голове заломлена кепка-восьмиклинка.

- О, жиденок пришел – «испитый» спрыгивает со скамейки – Принес бабки? А это что за кенты?

Голос у блатного действительно с хрипотцой. Коган делает шаг назад, прячется за нами. Мы с Кузнецовым выдвигаемся вперед, позади главаря встают парни. Все лет 15-16-ти, некоторые уже тоже с татухами.

- Думаешь, привел дружков с лопатами и…

На этой фразе я закручиваю сельхозинструмент вокруг себя. Лопата со свистом режет воздух, парни отшатываются назад. На их лицах страх. Мое движение повторяет Кузнецов. Не зря мы утром вставали и вспоминали комплекс с малой саперной лопаткой. Конечно, к ее «большому» брату не все приемы подходят, точнее вообще ничего не подходит, но основные перехваты одинаковы, хоть для шеста, хоть для нунчаков.

Хриплый с матом вытаскивает нож, делает несколько махов.

- Брось перо, баклан - я делаю шаг в сторону и одним движением, на выдохе срубаю чахлое деревце. Молодой дубок падает на землю, парни Хриплого слитно делают шаг назад.

- Ну что? Отрубить тебе руку? – я втыкаю лопату в землю в землю и спокойно смотрю на блатного

- Ладно, фраерА, ваша взяла – Хриплый убирает нож в карман брюк – Пятак, сбегай за скрипкой

Один из парней срывается на бег и через несколько минут приносит футляр. Коган с благоговением заглядывает внутрь.

- Все в порядке – мы молча разворачиваемся и идем прочь. Я вижу, что Хриплый нам хочет что-то крикнуть вслед, но сдерживается.

*****

- Пацаны, я ваш должник – произносит Лева, когда мы уже наконец, подходим к сталинской высотке – Зайдем ко мне чаю выпить

Я смотрю на часы, потом на Кузнецова

- На консультацию опоздали – вздыхает тот – Пойдем, перехватим чего-нибудь

- У нас пряники есть и конфеты – зачастил Коган – Чай индийский, высший сорт

- Конфетами ты, Лева, не отделаешься – засмеялся Димон – Обед давай

- Конечно, конечно – засуетился Коган – Дома и первое есть, и второе

Мы поднялись по широкой гранитной лестнице к массивным дубовым дверям. Тяжелые, поди… Но двери открылись неожиданно легко. Внутри был огромный, высокий холл. Лева вежливо поздоровался с консьержкой, та на нас подозрительно глянула, но ничего не сказала. Лифт явно произвел сильное впечатление на Димона. Он потрогал красное дерево, медные поручни… Двигался лифт бесшумно и только меняющиеся цифры лампочек на табло говорили о том, что мы едем вверх.

Вышли на 15-м этаже. Двери квартиры тоже были массивные, дубовые.Лева, покопавшись в кармане, достал ключ. Стоило только ему вставить его в замок, дверь сама открылась. В прихожей стоял пожилой, сгорбленный мужчина в красном домашнем халате. Под халатом была белая, накрахмаленная рубашка. Уже по его нахмуренному лицу, с резкими морщинами, я понял, что у нас проблемы:

- Лев, где ты был и кто эти молодые люди?

Мы вошли в прихожую, Коган попытался спрятать за спину футляр со скрипкой.

- Ты вернул Вийома? Твой брат мне все рассказал.

Лицо Когана-старшего расслабилось, он пригладил седые волосы по бокам сверкающей лысины.

- Да, папа – Лева повесил голову – Если бы не ребята…

- Ну представь нас

Началась процедура знакомства. Коган-старший оказался Марком Наумовичем. Миниатюрная женщина, вышедшая из кухни в переднике – была представлена женой Марка - Мирой Изольдовной..

- А это Давид – Лева подтолкнул вперед грустного чернявого паренька – Из-за него все закрутилось

- Я не виноват!

- А кто виноват?

- Молодые люди, пойдемте в гостиную – Марк Наумович приглашающе махнул рукой – Надевайте тапки

Квартира Коганов поразила даже меня. Четыре большие комнаты – две спальни, гостиная, кабинет-библиотека. Плюс кухня и раздельный туалет. По советским меркам – супер элитная недвижимость. Круче только правительственные дома.

В гостиной мы с Димоном, мельком глянув на мебельный гарнитур и немецкий телевизор Грюндинг, сразу принялись рассматривать странно изогнутую маленькую сосну в большом горшке

- Бонсай – пояснил Марк Наумович, усаживаясь во главе стола – Японская декоративная сосна

- Кучеряво живете – шепнул на ухо Леве Димон. Я услышал.

- Присаживайтесь, молодые люди. Сейчас будет обед. А пока ждем – расскажите о ваших приключениях.

Мы приземлились за стол напротив Когана-старшего. Я взял на себя роль рассказчика и коротко пересказал инцидент с Хриплым. Лева положил на стол футляр и Марк Наумович внимательно осмотрел скрипку.

- Хорошо то, что хорошо кончается – после некоторой паузы произнес Коган-старший – Вы очень рисковали, Алексей. У этих бандитов не только ножи бывают. Я сделаю несколько звонков, этого Хриплого уберут из нашего района.

- В каком смысле уберут?? – опешил Димон, на чьих глазах моментально решилась судьба человека – Посадят?

- Зачем же так грубо – тонко улыбнулся Левин отец – Вышлют за 101-й километр. Как «прочий» элемент.

Тем временем Мира Изольдовна стала носить из кухни посуду и накрывать на стол. Сначала хозяйка вынесла пару салатов и сухарики с сырно-яично-чесночной пастой. За ними последовали пирожки из тончайшего слоёного теста с курицей. А потом я чуть не вывернул голову, когда разнюхал божественный аромат - в гостиную важно внесли фарфоровую супницу и хозяйка лично наполнила мне первому тарелку золотистым бульоном с белой фасолью. Лев пододвинул блюдце с нарезанной петрушкой и укропом. Марк Наумович выставил на стол бутылку коньяка Арарат. Принялся рассказывать про каждое блюдо лекцию. Коганы-младшие устало закатили глаза.

На второе нас ждал – фаршированный судак с печеным картофелем. Обед длился целый час и под конец я уже еле ворочал вилкой.

- Алексей, можно тебя на несколько минут? – Коган-старший встал из-за стола

Мы зашли в кабинет, я мысленно охнул от размера библиотеки. Чего тут только не было – энциклопедии Брокгауза и Ефрона, длинные стеллажи подписных изданий… Видно, что книги все читанные, в некоторых торчат закладки.

- Я хотел бы чем-то отблагодарить тебя. Отказа не приму

Марк Наумович раскурил трубку, пахнул на меня табачным ароматом. Я сел напротив него в кресло, задумался.

- Почему только меня? Кузнецов тоже участвовал

- Ему я сделаю подарок. Вот хотя бы часы – Коган встал, достал из ящика стола позолоченную Победу – Пойдет?

Я только кивнул, удивленный щедростью Когана. Или нас так банально покупают?

- Ты же достоин большего – Марк Наумович вернулся в кресло, затянулся трубкой – Хочешь после института остаться в Москве и работать в Правде? Договорюсь о распределении, подумаем насчет служебной квартиры.

Щедрый подарок. Или все-таки Коган меня так дешево хочет «купить»? Интересно, скрипка правда стоит две тысяч?

- Я уже договорился о стажировке в Известиях

- У Аджубея? – Марк Наумович вздохнул – На ходу подметки режет.

- В каком смысле? – удивился я

- Такие ценные кадры успел получить – хмыкнул Коган-старший – Причем, как я догадываюсь, даже ничего для этого не делал. Уж больно он ушлый. Все лезет везде, в каждой бочке затычка…

Марк Наумович похоже сел на любимого конька. Не любит он Аджубея.

- Ты думаешь он главред Известий? Его в Известиях месяцами не видят. Он у Хрущева министром иностранных дел работает. Неформальным. Встречается с Папой Римским, гостит в доме Кеннеди, рыбачит с Насером… А потом тестю все докладывает. Громыко уже воет от него – постоянно в дела МИДа лезет.

Я пожимаю плечами. Где я и где Аджубей

- Это же просто стажировка, на лето.

- Ладно, что же ты все-таки хочешь? Я не могу тебя просто так отпустить.

- Марк Наумович – пришла мне в голову идея – Помогите достать два билета в Ленком. На завтрашний спектакль

- Какая ерунда – Коган-старший снял трубку телефона, набрал номер – Изя, ты? Шалом дорогой. Да, кряхтим потихоньку. Как тетя Фира? Хорошо? Ну и ладненько. Я чего звоню. Нужно срочно два билета в Ленком. На завтрашний спектакль. В первый ряд.

Я открыл рот от удивления. Первого ряда я не просил.

- Изя, не делай мне мозг. Я же не в правительственную ложу прошу. Да, я знаю, что ты можешь и в правительственную. Но я не сын Рокфеллера. И даже не внук Ротшильда.

На другой стороне трубки слышен смех.

- Да, запиши на мой счет. Лева сегодня заедет к тебе. Все, спасибо, целуй тетю Фиру.

Коган-старший вешает трубку телефона, усмехается:

- Это такая мелочь, завтра Лева тебе завезет билеты в общежитие.

Я поразился как быстро и легко решился вопрос.

- Алексей – Марк встал, подошел ко мне. Положил руку на плечо – Я очень одобряю вашу дружбу с Левой. Знай, что вся наша семья тоже отныне твои друзья.

А вот это обещание дорого стоит. Дороже золотой Победы и работы в Правде.

*****

Вечер субботы я трачу на Майора Вихря. Опять еду в библиотеку на Моховой, долблю по клавишам как заведенный. Печатаю и перепечатываю. Правлю ошибки. Постоянное удерживание картинки с текстом перед внутреннем взором не проходит даром. Снова начинает течь кровь.

После романа, сижу еще пару часов над учебниками. Память Русина в моем распоряжении, но и обычный учебный процесс еще никто не отменял. Даже интересно почитать старые пособия, познакомиться с предметами. Идеологию – вроде политэкономии – сдавать будет легко. Знай повторяй как попугай цитаты и главные мысли из основоположников. Со специализацией вроде Розенталя будет посложнее. Придется повозиться.

В общагу возвращаюсь последним поездом. Индустрий храпит так, что стены трясутся, Кузнецов не спит, валяется в постели, рассматривает Победу в свете настольной лампы. Явно чем-то напряжен.

- Лопаты отдал? – я раздеваюсь, валюсь в кровать

- Ага

- Садовники ругались?

- Не, я незаметно положил их обратно. Рус, ответь мне на вопрос – Кузнецов хмурится, трет лоб ладонью

- Давай, только быстро – очень хочется спать и я подозреваю о чем Димон хочет поговорить

- Вот Коганы. Марк Наумович член Партии, большой человек в Правде. Я все понимаю. Но откуда такое богатство? Квартира эта, золотые часы, скрипка за две тысячи! У нас в деревне народ, конечно, лебеду не ест, но весной голодно. Мяса мало, колбасу по праздникам видим, хлеба и того стали совсем чуть-чуть выпекать.

- Не только у вас. Про Новочеркасск слышал? – я отдергиваю руку от шрама. Чешется!

- Были какие-то слухи про восстание

- Ага, войсками давили. Тоже из-за еды все началось. В столовке рабочим что-то не доложили

- Вот твари! Такие предатели, вредители убивают веру людей в коммунизм!

- Ладно, давай спать – я честно попытался соскочить с пограничной темы

- Нет, постой – Кузнецов уже завелся. Встал с постели, взял стул, подсел ко мне – Ты не ответил на вопрос

- А понравится ли тебе ответ?

- Говори – набычился Димон

- Партия – превращается в новую аристократию. В нее вступают, чтобы сделать карьеру, получить спецпаек, спецквартиру… Такую как у Коганов.

- В новую аристократию?? – ужаснулся Кузнецов – Зачем же мы тогда царя свергали?

- Пока был жив Сталин – они не успевали «обрасти жирком» – я не ответил на риторический вопрос друга – Хрущев же запретил КГБ разрабатывать членов партии, начиная с секретарей обкомов. Секретари ЦК так вообще уже никому не подотчетны. За коррупцию сажают только людей уровня директора завода, да и то очень редко. Переведут на другую работу – воруй дальше. Максимум из Комитета партийного контроля погрозят пальцем.

- Так это же конец! – громко крикнул Димон, ударил кулаком по коленке. Индустрий прекратил храпеть. Перевернулся на другой бок

- Тише ты!

Мы дождались пока сосед опять начнет выводить рулады, после чего продолжили.

- Это же конец – громким шепотом говорит Кузнецов – Если Партия переродится… Если в ней останутся только карьеристы, воры… Это же конец стране, всему коммунистическому движению в мире

В корень зришь, Кузнецов.

- Рыба гниет с головы – соглашаюсь я, тоже переворачиваясь на другой бок – Давай спать

- А ну подожди! – Димон хватает меня за плечо, разворачивает обратно – Мы же комсомольцы! Мы должны что-то сделать! Наши братья строят заводы, города, рискуют жизнью… А ты хочешь пить коньяк у «коганов»??

- Сам Марк Наумович как раз на передовом крае борьбы – не согласился я – Ему не зря квартиру такую дали. Знаешь, сколько воров-министров сняли после его фельетонов в Правде? Но в целом ты прав. Противно и горько наблюдать этих перерожденцев. Если хочешь знать мой прогноз – дальше все только будет хуже.

Меня уже несло, но я не мог остановиться. Сел на постели, стал шептать прямо в лицо Кузнецову

- Хрущев уже всех достал своими метаниями. В ЦК от него устали, наверняка готовят смещение. Дальше управлять страной будут какие-нибудь старики, вроде Брежнева или Суслова.

- Брежневу 60-ти еще нет – удивился Димон – Какой же он старик? Хрущеву 70!

- Никита и в 70 - боевой, неугомонный. Хоть и дурак. Эти будут тихо стелить, «всем сестрам по серьгам»… При них воровство станет еще больше – «своим все – остальным закон», страна покатится под откос. Они-то поумирают лет через пятнадцать, а вот им на смену точно какой-нибудь молодой могильщик придет. Договорится с капиталистами, и никакие ядерные ракеты нам не помогут… Продадут все за чечевичную похлебку. Внуки и продадут. Третье поколение, сечешь? Первое – делало революцию. Железные люди. Скоро умрут. Второе – воевало. Стареют, уходят на пенсию. А третье – только жрало. Не все конечно, но многие. И вот когда они придут к власти…

Мои слова поразили Кузнецова в самое сердце.

- Мы это так не оставим! СЛЫШИШЬ! Не имеем право! Иначе наши отцы и деды, погибшие в Революцию, в Войне из могил на нас плюнут.

Индустрий опять перестал храпеть, почмокал губами.

- Да тише ты! – я тяжело вздохнул – Пойдем, выйдем

Мы вышли в коридор, добрели до урчащего холодильника.

- Что ты предлагаешь? – я решил перевести наш с Кузнецовым разговор в конструктивное русло

- Я не знаю – развел руками Димон – Ты у нас мозговитый, ты и предлагай. Я готов. Хоть подпольную ячейку организуем, хоть боевую группу

Теперь уже рот открыл я. Не ожидал в этом здоровяке такой решительности. И безрассудства? Я прислушался к себе. СЛОВО внутри начало звучать по-особому. Мне нужна своя команда? Все правильно?

- Новая молодая гвардия – я сделал первый шаг по спасению СССР – Коротко, НМГ.

Кузнецов внимательно на меня посмотрел, медленно кивнул.

- Но имей в виду, Димон, нырнуть в дерьмо придется глубоко. Обратной дороги нет.

- Я не подведу! Хочешь, клятву произнесем. На крови

- Дима, что за детство?!

*****

Разумеется, никакой подпольной ячейки я организовывать не собирался. По той простой причине, что КГБ очень эффективно с ними борется. Даже у нас на курсе полно осведомителей, что уж говорить в масштабах страны. Но Дима был мне нужен. Верный, надежный товарищ. С таким легко хоть в разведку, хоть в поход. А чтобы «ходить в разведку» - нужна легенда. Молодая гвардия, которая борется с новой ползучей контрреволюцией… Звучит!.

После разговора с Кузнецовым в коридоре общаге, сон совершенно не шел. Ворочался с боку на бок, слушал уже два храпа. Иногда в унисон. Все-таки какая здоровая крестьянская психика у Димона. Только что мы договорились о заговоре и вот он спит как младенец. А я пытаюсь вычислить точки приложения к спасению СССР.

Сначала государственная гигиена. Шпионы и предатели. Пеньковского уже расстреляли, Носенко сбежал. Гордиевский, Калугин, Митрохин, Толкачев и Суворов-Резун еще не работают в спецслужбах или не завербованы (это из самых вредных). На сегодняшний день в СССР всего одна крупная дыра в безопасности страны. Старший офицер третьего управления ГРУ Дмитрий Поляков. Завербован ФБР. Оперативный псевдоним «Топхэт». Выдал нелегалку Мэйси (капитан ГРУ Доброву), а также кучу посольских разведчиков в Штатах. Дослужится до звания генерал-майора и будет арестован только в 86-м году. Один из самых «долгоиграющих» шпионов. Его надо убирать и быстро. Одного анонимного письма на имя главы ГРУ Ивашутина будет достаточно. Надо только придумать как не оставить на письме отпечатков пальцев и других следов. Пишущие машинки в СССР перед продажей отстукивают на предмет оттиска. Придется менять почерк или лучше наклеить буквы, вырезанные из газеты Правда. Так вернее. Ставлю себе памятку – не забыть выкинуть в реку клей и ножницы. По ним тоже могут идентифицировать.

Перебежчики. Угонять самолеты, оставаться после гастролей, уплывать с кораблей, а затем выступать на Голосе Америки и Радио Свобода перебежчики начнут еще не скоро. С начала 70-х годов. Сейчас это «не модно». А значит, пока делать ничего не надо.

Наконец, маньяки. Эти твари не зависят от политики и текущего положения в стране. Во-первых, конечно, Борис Гусаков, работавший фотографом в детском приёмнике-распределителе ГУВД Мосгорисполкома. Тот еще ублюдок. Жертвами его в основном становились девушки (школьницы, абитуриентки и студентки), которых он заманивал в укромное место, оглушал ударом тупого предмета, раздевал, насиловал и убивал. На его счету 10 покушений, 5 убийств. До 68-го года будет бегать.

Во-вторых, маньяк уровня Чикатило. «Заслуженный учитель РСФСР» Анатолий Сливко. Эту тварь хочется прикончить собственными руками. Скольких детей он замучил! И ведь гад состоит в КПСС, значится «ударником коммунистического труда», будет несколько раз избираться депутатом Невинномысского горсовета. Местная, сука, знаменитость.

Сон совсем с меня слетает. Делаю несколько глубоких вдохов. Будто из унитаза воду попил.

Ладно, с гигиеной решил. Анонимки в уголовный розыск и КГБ, максимально шифроваться…

Внешняя политика. А тут на удивление все отлично. Несмотря на метания Хрущева, СССР вступает в относительно благополучный период истории. Американцы в следующем году увязнут в войне во Вьетнаме. Союз будет поставлять братскому народу оружие. Обкатает кучу технологий – от радаров, до зенитных ракет. Штатовцам будет больно. Очень. На долгие годы у них будет большая головная боль. Не до мировой гегемонии.

Англия. И здесь все прекрасно. Комитетчики сработали ювелирно. Запустили и раскрутили Дело Профьюмо. Являясь действующим военным министром (и будучи женатым), Джон Профьюмо в Палате общин Великобритании сделал заявление об отсутствии у него внебрачной связи с танцовщицей Кристи Килер. Разумеется, он с ней спал. И разумеется, Килер была подставлена министру Евгением Ивановым — помощником военно-морского атташе посольства СССР. Которому она сливала всю информацию, что добывала у Профьюмо. Разразился неимоверный скандал. Килер стала настоящим киллером, не только для Профьюмо, но и для правительства Гарольда Макмиллана. Консерваторы в глубокой заднице, к власти осенью в Англии приходят дружественные СССР лейбористы.

На этом фоне резко улучшаются отношения и с Францией. Совсем скоро состоится успешный визит Де Голля, после которого он вообще выведет страну из НАТО. А заодно отправит в Штаты целый корабль с долларовыми купюрами. И попросит обменять зеленые фантики на золото. Ведь бакс «обеспечен» желтым металлом! Самая надежная валюта в мира! Тридцать пять баксов – одна унция. И вот тут и выяснится, что «король то голый». Американцы откажутся менять и золотой стандарт рухнет. Штатовцы не простят Де Голлю измены. Еще спустя несколько лет во Франции случатся студенческие волнения. В 69-м году он уйдет в отставку.

Я посмотрел на часы. Три часа ночи! Нет, пора спать. Подошел к окну, открыл форточку. Может ночная прохлада поможет уснуть? Увы. Мозг лихорадочно искал выход.

За год до отставки Де Голля случится Пражская весна. Обуржуаживание чехословаков уже идет быстрыми темпами. В конце десятилетия они захотят и политических свобод. СССР придется вводить войска, это крайне негативным образом скажется на взаимоотношениях и с союзниками и с Европой в целом. Внутри страны вновь поднимут голову диссиденты. Как же… Можем править только с помощью штыков.

Я ложусь в постель. Какие-то мысли еще бродят в моей голове, еле слышно шепчет СЛОВО и тут я незаметно проваливаюсь в сон.

*****

«Нас утро встречает прохладой…». У Индустрия срабатывает большой круглый будильник и мы просыпаемся. Я с громадным скрипом. Глаза красные как у вампира. Щетина еще больше отросла – шрама уже под ней не видно.

Водные процедуры, уборка комнаты. Легче всего это делать в воскресенье, на энтузиазме. Никуда не надо срочно бежать, перед кем-то отчитываться…

- Русин! Тебя звонят – к нам в комнату заглядывает дежурный. Тащусь к телефону, беру у трубку:

- Общежитие слушает

- Привет, шутник – в трубке раздается резкий мужской голос – Загляни ко мне сегодня. К 12

- Куда? – мозг отказывается узнавать собеседника.

- На Таганку

В трубке раздаются короткие гудки.

Я иду в душ, включаю воду. Сначала холодную, потом горячую. Чередую. Закрываю глаза, терзаю память Русина. Мне только что звонил Степан Денисович Мезенцев. Фронтовой друг отца. Генерал, начальник 3-го главка КГБ. Военная контрразведка - особые отделы в армии, на флоте…. Видел его Русин после смерти матери трижды. Сразу после дембеля, на первом и втором курсе. Все разы - на конспиративной квартире. В первую встречу Мезенцев настоял на МГУ. Во вторую и третью, дал денег. Много. Собственно, с этих средств куплена Спидола, часы, фотоаппарат…

Я завтракаю, одеваюсь.

- Куда собрался? – Димон похоже готов ехать со мной

- Надо встретится… с одним человеком.

Кузнецов понимающе кивает. Подмигивает мне. Хорошо, что Индустрий корпит над учебниками и ничего не видит.

Я качаю головой. Кузнецову, как и мне – 24. А в заднице все еще детство играет. Зарница плюс Казаки-разбойники.

Я выхожу из метро Таганская и нос с носом сталкиваюсь… с двухэтажным автобусом. Сначала стою в некотором оцепенении, наблюдаю, как народ грузится внутрь. Причем, практически никто не поднимается на вторую «палубу». Подхожу ближе, смотрю шильду на капоте. Да это же немецкие Büssing Do-56! Кажется, Хрущев получил их в подарок от председателя немецкого Совмина Отто Гротевеля. Пару или тройку штук. А они оказались не очень удобными. Опасно раскачивались при движении, грелись… И их скоро списали. Выходит, что пока нет… Живы еще бродяги.

Подивившись на ретро-автобус, я дошел пешком до Воронцовского переулка. Тут в старом, еще довоенной постройки здании, на третьем этаже располагалась служебная квартира. Их еще называют оперативными. Я позвонил, дверь открыл лично Мезенцев. Подтянутый мужчина, среднего роста, в обычном двубортном костюме. Высокий лоб был украшен многочисленными морщинами. Глаза карие, узкие губы. Взгляду зацепиться не за что.

- Проходи - Степан Денисович тоже внимательно осмотрел меня с ног до головы. Похоже, заметил шрам на скуле. Внимательный. Я мысленно поежился. Тяжело будет с таким.

Я зашел внутрь. Двухкомнатная квартира была обставлена в странном эклектичном стиле. Кожаные кресла, бюро с инкрустацией, в спальне была большая железная кровать с никелированными шарами, в шкафах заметил много книг по ботанике. На письменном столе в гостиной стоял мраморный чернильный прибор и ручки с железными перьями. Такими я писал в первом классе.

Мезенцев уселся за стол, я рядом на стуле.

- Алексей, ты знаешь, зачем я тебя позвал? - Степан Денисович достал пачку Мальборо, закурил

- Вы испытываете чувство вины – с такими людьми надо сразу играть «в открытую» - Наверное, мой отец просил вас заботиться обо мне и маме, если с ним что-то случится.

Я сумел удивить Мезенцева. Тот расслабил узел галстука, скинул пепел с сигареты в хрустальную пепельницу.

- Откуда ты об этом знаешь? Подслушивал наши разговоры с мамой в Самарканде?

- Да.

- Не ожидал… И в чем же моя вина?

- Вы не смогли позаботиться о маме, от меня отделываетесь деньгами

Мезенцев глубоко затянулся. Я видел, что он хочет мне сказать что-то резкое, но сдерживается.

- Ты стал… каким-то другим, колким... Впрочем, всегда таким был – генерал сильно вдавил сигарету в пепельницу – О маме я позаботиться не смог, это правда. Был в служебной командировке. Длительной. Хотя очень хотел… Даже готов был забрать вас в Москву. Я сильно обязан твоему отцу – он мне жизнь спас. Там, на фронте

Мы помолчали.

- Я, обещал ему. Но видишь, не сдержал обещание.

- Это не ваша вина – примиряюще произнес я

- Моя! – Мезенцев резко щелкнул зажигалкой, закурил новую сигарету – Я бы мог позаботиться о тебе, забрать из детского дома к себе. Но я тогда… женился. И в общем, супруга была против

А кольца то на пальце нееет!

- Это жизнь – философски вздохнул я

Генерал держит паузу. Мхатовскую.

- Ладно, это все лирика. А позвал я тебя, Алексей, вот для чего. Твоя фамилия появилась в суточной сводке по Москве. Ты позавчера был у памятника Маяковского, читал стихи на публике. После чего попал в нашу учетную картотеку. Это само по себе не очень хорошо, пусть и стихи твои были правильные, и ты все делал из лучших побуждений. Потом еще эта драка. Я глянул протокол допроса. Наш сотрудник не имел права его изымать. По закону, ты – пострадавшая сторона. Если над стилягами этими будет суд, а там ребята очень непростых родителей…

Мезенцев замялся.

- Короче, нарушена социалистическая законность.

Мы опять помолчали. Генерал курил, я разглядывал книги на полках.

- Сейчас у нас в обществе разворачиваются всякие непростые процессы – туманно продолжил Степан Денисович – Куда все пойдет – совершенно не ясно. Поэтому, очень тебя прошу, и даже как друг твоего отца, требую! Держись от всего этого подальше! Не надо соваться под катящийся каток. Учись, на лето найди подработку, встречайся с девушками… Через полгода станет ясно, в каком направлении двинется страна. Тогда я тебя куда-нибудь пристрою. Одного не брошу.

Я согласно кивнул. Интересно, а Мезенцев участвует в заговоре против Хрущева? Должность у него большая, но состоит ли он в ближайшем окружении Семичастного? Насколько я помнил мемуары, точно участвовал генерал, который отвечал за прослушку. Он то и докладывал Семичастному о «протечках» в заговоре. А председатель КГБ принимал меры.

- Кстати, о девушках – располагающе улыбнулся Мезенцев – Ну ка доложи о своих успехах в деле покорения женского пола. Вроде бы у тебя была подруга на 1-м курсе?

- Была да сплыла – эту сцену в памяти Русина я внимательно рассмотрел – Лена Володина.

- Помню такую – рассказывал.

- Она не москвичка… - замялся я – По лимиту приехала в столицу, работала, то есть работает на хлебобулочном комбинате, живет в общежитии. Ну и…

- Не дождалась? – проницательно заметил генерал

- Вроде того. Замуж очень хотела. А куда я ее приведу? В общагу? Мне еще учится четыре года! А если дети пойдут? Куда я их пропишу?

- Ну-ну, не заводись – Мезенцев налил мне воды из графина – Сейчас то кто-то есть?

- Ухаживаю за одной девушкой – я глотнул из стакана – Вика зовут

- Молодца – генерал покопался в ящике – Вот тебе на расходы и на ухаживания

На стол легли две пачки денег в банковской упаковке. Десятки. Да тут пара тысяч, если не больше. Сумма огромная. Но если на год… Что же делать? Деньги очень нужны. На новое свидание с Викой пришлось занимать у Кузнецова.

- Не возьму

- Почему??

- Мы это уже обсудили. Степан Денисович, я вам и так благодарен за поддержку… А деньги… Деньги я сам заработаю.

Мезенцев внимательно посмотрел на меня.

- Уважаю. Можно узнать способы заработка?

Можно, но не все.

- Устраиваюсь на стажировку в Известия плюс роман пишу.

Генерал убрал пачки в ящик, запер его.

- Известия… хм.. ладно, пока не вижу особых проблем. А что за роман?

Рассказываю про Асю Федоровну, шефскую помощь, разведгруппу в Кракове.

- «Город не должен умереть»?? – Мезенцев удивлен, качает головой – Точно рассекречено?

Киваю.

- Я уточню это по своим каналам. Рукопись мне сразу на стол – генерал слово в слово повторяет декана – Вот мой прямой телефон приемной на Лубянке

Мезенцев записывает на бумажку номер, протягивает его мне.

- Как только будет готово, сразу же привози. Помогу с публикацией.

*****

По дороге обратно в общагу, я возвращаюсь мысленно к обстановке в стране и за рубежом. Арабы. На них Никита сделал большую ставку. Дружит со всеми кроме саудитов – Алжир, Египет, Сирия и прочие… Все они декларируют движение по социалистическому пути развития. И все кинут. Ну какой социализм прямо из феодализма? Даже теоретики марксизма это понимают. Но Хрущев закусил удила, вваливает в арабов огромные и невозвратные кредиты. Их потом будут списывать уже после развала СССР. До 2000-х годов включительно.

Арабы встали на путь войны с Израилем. Который им как кость в горле. Впереди две большие войны. Шестидневная и Судного дня. В 67-м и 73-м. Обе неудачные. Ибо арабы воевать не умеют. Даже при всех советниках и оружии, что СССР им будет поставлять. Евреи оба раза расчихвостят Египет и Ко всего за несколько дней. После чего арабские лидеры большей частью с воем и слезами переметнутся к Штатам. Плакали наши денежки. И что тут можно сделать? Не знаю. Воевать за арабов? Сажать наших пилотов за штурвалы самолетов? А почему бы и нет? В следующем году будут же воевать наши зенитчики во Вьетнаме. И ничего, американцы проглотят. Или за евреев они плотнее впишутся? Тут ведь под угрозой их «непотопляемый авианосец» на Ближнем Востоке. В США – огромная и богатейшая еврейская община. Половина Уолл-Стрита – евреи. Черт, как все сложно…

- Станция, Ленинские горы

Поезд останавливается на мосту через Москва-реку. Передо мной в окне открывается прекрасный вид на пейзажи столицы. Часть пассажиров выходит. Целая толпа молодежи, с гитарами и рюкзаками, идут в сторону выхода на Ленинские горы. На пикник? Самое оно. Солнышко ласково светит, водичка умиротворяюще плещет. Птички поют… Лепота! Сам бы все воскресенье провалялся на травке, поел шашлычка. Но у меня внутри бухает СЛОВО. В такт сердцу. СЛОВО зовет, требует…

- Осторожно, двери закрываются. Следующая станция, Университет

Арабам все-равно придется помогать. Война с Израилем, как бы она не закончилась – это политика эмбарго и высокие цены на нефть. Точнее рекордные. Как раз в октябре открывается нефтепровод Дружба. Он свяжет СССР с Европой. Дальше будут строится новые ветки, увеличиваться объемы поставок «черного золота». Наконец, отгрохают газопровод Союз и «Уренгой — Помары — Ужгород». Доходы от нефти и газа позволят сгладить экономические проблемы СССР. А сверхдоходы в эпоху Брежнева так и вовсе обеспечат возможность проводить Олимпиаду, строить БАМ и оплачивать прочие советские мегапроекты.

Главным из которых, безусловно должен стать «цифровой скачок». Процессоры, компьютеры, программное обеспечение, сотовая связь… Вот на что надо тратить нефтедоллары. Впрочем, до «цифрового скачка» и в Штатах еще долго. Эпл появится в 76-м году, Майкрософт в 75-м году. IBM уже активно работает, но до массового персонального компьютера (81-й год) – еще грести и грести. Хотя в этом году будет представлено семейство IBM System/360 – первый универсальный компьютер с байтовой адресацией памяти. У нас академики тоже понимают важность компьютеризации. Глушков, Китов, Левин еще в 62-м году начали процесс создания вычислительных центров (АСУчивание). Но все делается через задницу, без единых стандартов, кто во что горазд…

- Станция, Университет

Я выхожу из поезда, иду весь в мыслях к эскалатору. И уже перед самыми ступеньками получаю хлопок по плечу. Оборачиваюсь, вижу высокого мускулистого парня в футбольной майке Спартак. Мужественное лицо, голубые глаза, на голове лихая почти «кубанская» челка. Петров. Бывший парень Виктории.

- Слышал, Рус, что ты за Селезневой ударяешь? – бывший комсорг встал на одну ступеньку со мной

- Здороваться не надо? – я смотрю в глаза Петрова. Там горят какие-то нехорошие огоньки

- Ну, здравствуй, Русин – парень разворачивается ко мне всем телом – Так это правда? Про Вику?

- Допустим, правда и что? – я иду на обострение

- Это моя девушка! – повышает голос бывший комсорг

- Она была твоя. Пока ты не налажал! – я тоже говорю громко. На нас оборачиваются пассажиры. На эскалаторе свободно, но люди есть.

- Ты точно уверен в своих словах? – Петров нависает надо мной, хватает за шею правой рукой. Я перехватываю его кисть сверху и с небольшим шагом вперед срываю руку. С усилием выворачиваю наружу. Петров шипит от боли, сопротивляется. Я добавляю левой рукой под его локоть. Парень совсем скрючился, наклонился к ступенькам.

- Молодые люди! Сейчас же прекратите! – раздается голос дежурной по эскалатору. Он разносится через встроенные динамики. Теперь на нас смотрят все. Я продолжаю держать Петрова, тот дергается. Наконец, эскалатор поднимается наверх. Перед нами никого. Сильным пинком я придаю Петрову ускорение под зад и он выскакивает в вестибюль. Пытается тут же бросится ко мне с кулаками, но его останавливает взгляд милиционера, незаметно стоящего сбоку эскалатора.

- Молодые люди, что здесь происходит?

- Так, дурачимся. Правда, Коля?

Петров мрачно кивает.

- Дурачьтесь в другом месте! Эскалатор – место повышенной опасности

Мы дружно киваем, Петров первым выходит наружу. Я за ним. Милиционер смотрит на нас через окна станции.

- Ну, Русин, еще увидимся – бывший комсорг потирает кулак – Ходи аккуратно

- Давай, Петров, дуй в общагу, не задерживай пешеходов – я спокойно иду к светофору, даже не оглядываясь.

*****

- Леш, а ты где был? – интересуется Индустрий, когда я захожу в комнату

- Там где я был, меня там уже нет – туманно отвечаю соседу – А что?

- Коган приходил, конверт оставил. Просил тебя еще раз поблагодарить. Ты сам знаешь за что

Индустрий просто лучится любопытством.

- А что было вчера? Вы так ничего и не рассказали.

- Добро победило зло. Сиди, занимайся – у меня нет никакого желания общаться с этим трусом. Индустрий обижается, утыкается в учебник.

Рядом с конвертом лежит записка от Димона. «С Левой поговорил, он тоже готов. Ушел в магазин».

Я мысленно стону. Вот так и сыпятся агенты. Один сказал другому, другой третьему – а третий оказался сексотом. Еще и Индустрий, наверняка, прочитал.

Открываю конверт – там два билета на «Вам 22, старики». В первый ряд. Мнда.. Коган-старший держит слово.

Быстро обедаю в столовой, переодеваюсь в костюм. Хорошо бы прогуляться по Москве перед спектаклем. Спускаюсь на этаж женской общаги, прошу вахтершу позвать Селезневу. Та с ворчанием, но все-таки идет по коридору. Стучит в дверь:

- Селезнева! К тебе пришли

Из комнаты выскакивает Вика. В коротеньком халатике, вся такая свежая… Волосы распущены, глаза светятся. Я с трудом сглатываю слюну.

- Ой, Леша! А я еще не готова… Куда мы идем?

- Куда и заказывала – я с большим усилием отвожу взгляд от ее высокой груди. Пожилая вахтерша недовольно качает головой.

- В Ленком

- Ой! Какой же ты молодец! – меня удостаивают поцелуем в щечку – Я буду готова через полчаса. Погуляй пока

Делать нечего, иду гулять по пустому МГУ. В одной из открытых аудиторий слышу надрывный детский плач. Ребёнок чуть не захлёбывается криком. А еще и безысходный женский.

Заглядываю. Молодая девушка, прикрывшись кожаной сумкой, пытается покормить ребенка грудью. Тот лишь упрямо вертит головкой и орет еще сильнее. Девушка же сама рыдает. Крокодильи слезы капают на лысую, покрытую красными пятнами головку младенца.

- Ну и что тут у нас за слезливое море разлилось? – участливо спрашиваю я и захожу внутрь. Разглядываю мать. Миловидная такая. Темные волосы, большие глаза, пухлые губки. Одета в светлый летний костюм, юбка которого пуритански прикрывает коленки, шёлковую светлую блузку, кожаные бежевые лодочки на шпильке. Всё импортное, качественное, очень дорогое. Кто же ты такая птица-небылица?

Ребенок не сказать чтобы совсем младенец. На голове есть пушок, взгляд фокусирует, смотрит по сторонам. Пока я разглядываю парочку, ребенок успокаивается. Мама тоже.

- Ты кто? – шмыгает носом девушка

- Я Русин. А ты - Света Фурцева, да?

- Козлова!

- Ой, да все на курсе знают, что ты Фурцева, - смеюсь я, - дочь министра культуры.

- Я по мужу Козлова! - мне демонстрируется палец с кольцом.

«- А муж у нас кто?

-Волшебник.

- Предупреждать надо!»

Кто у нас Козлов-старший? Член Президиума ЦК КПСС, один из ближайших соратников Хрущева. Сейчас сильно болеет, в следующем году умрет. Его сынок и так ведет разгульный образ жизни, а без тяжелой руки отца так и вовсе пустится в загул. Светлана с ним разведется. Выйдет замуж повторно. Но сейчас династический брак еще в силе.

- Почему ребенок плачет?

- Не хочет грудь брать – краснеет Светлана – Она у няни привыкла к бутылочке…

- А где няня?

- Уехала к родственникам. Я приехала к подругам в общагу, а дочка раскапризничалась

- Попробуй не совать грудь, а сжать ее, чтобы молоко брызнуло в рот – у моей сестры было аж трое детей. Знаю почти все про выращивание младенцев.

- Отвернись!

Я подхожу к доске, встаю спиной к Фурцевой. Разглядываю формулы. Математики занимались? Послышалось детское причмокивание.

- Слушай, ест!

Мнда… Вот вам и мамашка.

- Как ребенка то зовут?

- Марина

- Понятно. Ладно, раз все хорошо, я пойду

- Постой! Откуда ты знаешь про грудное вскармливание? – в голосе Светланы слышны нотки традиционного женского любопытства

- Пусть это останется моим секретом – усмехаюсь я – Детей грудью не кормил

Фурцева смеется.

- Ты любопытный! Мне кажется, в тебе что-то есть. Какой несоветский вызов – Фурцева-младшая тайком заправляет грудь в платье, встает. Ребенок наелся и уснул. Может слинги изобрести? Только кому я в Союзе «продам» идею?

- Ладно, еще увидимся! Чао!

Светлана вешает сумку одной рукой на плечо, девочку прижимает к себе. Стремительно выходит из аудитории. А я иду обратно в женскую общагу. На проходной меня уже ждет разодетая Вика. Выглядит Селезнева очень стильно. Голубое платье, открывающее плечи. Широкий красный ремень, который подчеркивает ее талию. Такие же крупные красные бусы. Аккуратные стрелки на чулках. Лодочки на шпильках. Из-за угла выглядывает и тут же прячется рыжая голова. Раздаётся хихиканье. Понятно, Вику на свидание собирали всем миром.

- Чего такой задумчивый? – девушка игриво пихает меня в бок

Идем молча в сторону метро. Наконец, я рассказываю про Фурцеву-младшую. Вика сочувственно кивает головой и подтверждает ее неудачный династический брак. Рассказывает о Козлове младшем, про которого ходят нехорошие слухи в МГУ. Дочка Фурцевой, оказывается, ушла от мужа и проживает с дочкой на даче в Переделкино.

Богатые тоже плачут. Деньги и положение могут помочь во многом, но только не в чувствах.

Спектакль в Ленкоме проходит на отлично. Когда я провел Вику в первый ряд – та аж задохнулась от радости и удивления.

- Леша, твоя фамилия случайно не Корейко? - шутит девушка с раскрытыми от восторга глазами, разглядывает сцену, потолок, портьеры.

- Дай миллион, дай миллион – я корчу рожи и хватаю Вику за рукав, пародируя старика Паниковского из "Золотого теленка".

Вика заливается беззаботным смехом и украдкой утирает выступившие слёзы на густо подведённых стрелками глазах. В это мгновение она хороша, как никогда. Окружающие мужчины бросают на мою подругу заинтересованные взгляды.

Я практически не слежу за сюжетом – впитываю в себя молодого Державина, Ширвиндта, Збруева… Зал – битком. Аплодируют. Несут на сцену охапки пионов, поздней сирени. Счастливые лица вокруг. Хочется обнять весь мир. Атмосфера такая, будто хрущевская оттепель вовсе и не закончилась.

После спектакля мы гуляем по Москве. Вика вздрагивает от прохладного ветерка и я накидываю ей на голые плечи свой пиджак. Она благодарно улыбается в ответ. На центральных улицах опять толпы народу. Воскресенье, вечер.

- Это все приезжие – замечает Вика. Глазастая.

- Как и мы – я пожимаю плечами

Просто погулять – основное развлечение жителей столицы. Этот обычай принесли с собой выходцы из маленьких городков и поселков. Москва интенсивно заполнялась провинциалами уже несколько десятилетий. Вначале приезжали на строительство заводов, метрополитена. После войны приток был небольшим, но, когда колхозникам стали выдавать паспорта, Москва стала быстро расти. И с окраины вечерами и в праздники бывшие жители маленьких городков и деревень съезжались в центр, чтобы пройтись по главной улице, на людей посмотреть и себя показать.

По тротуарам двигается довольно плотная толпа, кто-то останавливался у витрин. Магазины уже закрылись, что не мешает людям разглядывать товары.

Идем, болтаем. Вика делится впечатлениями от спектакля. Восторгается игрой актеров. У меня же мысли о другом. Сейчас бы пригласить Вику в ресторан, шикануть. А потом… Собственно куда потом? Проклятый квартирный вопрос!

Спустя два часа добираемся до МГУ. В парке пусто. Беру Вику за руку, отвожу за большой дуб. Нежно целую. Девушка отвечает! Да еще так страстно… Теперь шейка, ключица… Быстро возбуждаемся. Я лезу руками ей под платье. И это мне позволяют! Проклятые советские чулки, пояс, резинки... Как же все сложно устроено!

- Леша, постой – наконец, Вика приходит в себя, отталкивает руки. Девушка раскраснелась, грудь бурно вздымается. Я с большим трудом делаю шаг назад. Глубоко вдыхаю, выдыхаю.

- Мы же договорились не торопиться, а ты уже под юбку лезешь! – с деланным возмущением говорит мне Селезнева. Грозит пальчиком. Я ловлю ее руку, целую ладонь. Вижу, что ей это нравится.

- Все, пошли в общагу. Вахтерша ругаться будет

Действительно, старушка на входе в женское общежитие ворчит: «Когда же вы нагуляетесь??»

- Сами молодой не были? – смеется Вика, целует меня в щеку и упархивает к себе. А я отправляюсь к себе. Парни уже спят, пора и мне.

Глава 4

Давно уже две жизни я живу,

одной – внутри себя, другой – наружно;

какую я реальной назову?

Не знаю, мне порой в обеих чуждо.

И. Губерман

- Сони вставайте! Я пришла к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало и оно горячим светом по листкам затрепетало…

- Да что же это за наказание нам?!? – я узнал голос Оли Пылесос и просто взвыл. К моему стону присоединились Димон с Индустрием. Продрал глаза, сел на кровати. Пылесос уже стучалась в дверь. Димон пошел ее открывать. Я посмотрел на часы. Староста была пунктуальна. Сегодня опять пришла в 7.30. И уже при параде. Кремовая блузка, черная юбка. Белый верх – темный низ. Классика.На блузке комсомольский значок.

- Как ВРИОкомсорга курса – Оля проигнорировав наш полураздетый вид, официально обратилась ко мне – Выражаю тебе Русин благодарность.

- За что? – тут же вылез позевывающий Индустрий

- Газеты надо читать! – Пылесос протянула парню Комсомольскую правду, но я успел ее перехватить. Газета была уже сложена на нужной странице. Ага. «Комсомол устал терпеть». Статья Павла Деревянко. Того самого, кому звонил декан. Паша себя явно не утруждал. С минимальными правками напечатал слова Заславского. Разбавил их моими фразами. Получилось тяп-ляп, но броско. С реверансами в мою сторону. «Молодой, начинающий поэт и комсомолец… ». Ладно, для начала пойдет.

- Спасибо, Оленька – я передал газету не приплясывающему от нетерпения Индустрию, а Димону – Прощаем тебе нашу раннюю побудку.

К такой назойливости надо относиться спокойно. В СССР нет личного пространства. Народ живет большей частью в коммуналках, у всех на виду. Откуда пошел обычай мусор с утра не выносить? Оттуда же. Во дворе днем оживленно, пластиковых пакетов нет, все увидят, по мусору что ты ешь. Еще лет тридцать назад это вполне могло закончиться доносом. Просто из зависти.

- Русин, ты просто обязан прочитать нам свои стихи! – староста была непреклонна –Послезавтра. Комитет комсомола договорится об актовом зале. Третий курс будет полностью, возможно второй и первый тоже.

У меня челюсть поехала вниз.

- Что значит прочитать свои стихи??

- Пустим это в рамках мероприятий по политпросвещению – Оля была на своей волне – У тебя же есть политически правильные стихи? Конечно, есть. Вот же Комсомолка их цитирует

Староста ткнула пальцем в газету, чтобы была у Кузнецова.

- Почему скрывал от общественности? Ведь классные стихи

Я продолжаю бессмысленно лупать глазами.

- Короче послезавтра, в семь вечера!

Ольга унеслась. Мы с Димоном в обалдении посмотрели друг на друга. Индустрий, наконец, добрался до газеты, впился глазами в статью. Под его «ого», «вот это да!», я начал одеваться. Брюки, белая рубашка. Быстрый завтрак и мы все вместе идем на учебу.

Сегодня нас ждет целых две консультации. Доцент Ухалов готовит нас к экзамену по истории русской журналистики, профессор Западов - к экзамену по редакционно-издательскому делу. Предметы интересные, преподаватели тоже стараются. Пытаются вложить в наши головы еще немного знаний. Но как говорится, перед смертью – не надышишься. В перерыве между доцентом и профессором у меня окно. Отбившись от любопытных однокурсников с газетами и от просьб почитать стихи (Индустрий растрепал), захожу в одну из пустых аудиторий. Подпираю дверь стулом. После чего делаю анонимки. Надеваю резиновые напальчники, вырезаю буквы из самой массовой советской газеты Правда, высунув язык, клею их пинцетом на листы бумаги. Тщательно разглаживаю и протираю тряпочкой – стираю все следы и отпечатки пальцев. Получаются прямо «пляшущие человечки» Конан Дойля. Кому-то в органах едет настоящий сюрприз. И звездочки. Поди повысят за поимку маньяков и предателей.

После профессора Западова и обеда, меня отлавливает Димон. Позади маячит Лева. Выходим в пустой коридор, встаем у окна.

- Мы тут подумали. Нам нужна своя программа!

- Какая программа? – я тяжело вздыхаю

- Новой молодой гвардии, конечно – удивляется Кузнецов – Вон, Лева и тезисы уже накидал.

Коган протягивает мне рукописный текст, разбитый по пунктам.

- Еще копии есть?

- Нет – Лева мотает головой

Я захожу в мужской туалет. Удивленные ребята идут за мной. В туалете пусто и я направляюсь в одну из кабинок. Рву страничку с тезисами на мелкие кусочки, бросаю в унитаз. Спускаю.

- Вам все понятно? – поворачиваюсь к друзьям

- Все понятно – уныло отвечает Коган – Все это художественный свист про Гвардию. А я повелся

Кузнецов лишь напряженно на меня смотрит. Еще верит! Не будем разрушать его веру.

- Первое правило Новой Молодой Гвардии – никому не говорить о Новой Молодой Гвардии! Это понятно?

Лица друзей просветлели, они дружно кивнули.

- Второе правило Новой Молодой Гвардии – никому никогда не говорить о ней. Ничего о ней не писать, не шептать на ушко любимой женщины. Это ясно?

Опять дружный кивок.

- Какое третье правило Новой Молодой Гвардии? – спрашивая я грозно, выглядывая на всяких случай из туалета. Пусто.

- Никому не говорить о Новой Молодой Гвардии – дружно, но грустно отвечают парни

- Лева, что Димон тебе рассказал о нашем движении? – интересуюсь я у Когана.

- Ну про ползучую контрреволюцию - начинает перечислять тот - Про то, что капиталисты, не смогли нас победить извне. Теперь будут вредить изнутри. Про разложение Партии. Я тоже обо всем об этом долго думал - Лева повышает голос, начинает говорить с жаром - Я же не слепой, вижу как живут соседи, какие друзья приходят к отцу. Слышу, о чем они говорят. Никто не верит, что следующее поколение будет жить при коммунизме. "Хочешь жни, хочешь куй, все-равно получишь х#&$".

И это в умах элиты! Чтоже в головах простых граждан? Или там все как раз пока все здорОво?

- Еще про заговор против Хрущева - вдруг выдает Лева

Я с ужасом смотрю на Димона. Тот пожимает плечами:

- Ты же сам сказал, что его скоро снимут "старики".

- Это тебе твой эээ патрон рассказал? Генерал Мезенцев? - спрашивает Коган и смотрит на меня наивными, чистыми глазами.

А я хватаю воздух губами. Пи#&$*@ц! Да, про заговор многие знали, а под конец лета, судя по воспоминаниям Семичастного, в которые я заглянул в своей памяти, свободно болтали по всей Москве. Но чтобы в мае...

- Леша, если ты что-то знаешь, то надо сообщить в КГБ! - Лева хватает меня за руку

- А Мезенцев его, сам думаешь, где работает? - хмыкает Димон - Они то все и устроят.

Знают, черти, о Мезенцеве. Русин еще на 1-м курсе рассказал.

- Значит так! - железным тоном говорю я - Какое у нас первое правило Молодой Гвардии?

- Никому не говорить о Молодой Гвардии – послушно произносят парни

- Нет! Это теперь второе правило. Первое правило - никому не говорить про заговор. НИ-КО-МУ - говорю вам специально по слогам - За такие слова вас упекут за Полярный круг брать интервью у белых медведей. Или чистить льдины от снега. Кому как повезет. Все понятно?

- Да - Димон набычился - Об этом не говори, о том молчи... А делать то мы что будем? Смотреть, как страна гибнет?

- В корень зришь, Кузнец. Смотреть не будем, будем действовать. Что говорил Владимир Ильич о базисе и надстройке?

- Ничего не говорил - самый умный у нас - Лева - затараторил - Это у Маркса. В общественном производстве люди вступают в необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определённой ступени развития их материальных производительных сил.

Мы с Димоном невольно кивнули. Вот она сила пропаганды!

- Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания.

- Вот! - я назидающе поднял палец - Сначала нашей Молодой Гвардии нужен базис. Экономическая структура.

- То есть деньги - закончил за меня Коган

- Именно. Ими и займемся.

*****

Не успел я закончить с парнями, как уже перед самой учебной аудитории меня поймала высокая, нескладная девушка с длинной русой косой. Одета она была точно также как и Оля Пылесос. Белый верх, черная длинная юбка. Голубые глаза смотрели на меня доверчиво, в руках "баскетболистка" держала большой белый лист ватмана.

- Вы, Алексей Русин?

- Я. А вас как красавица зовут?

- Лена Антонина - девушка замялась - Я подруга Вики Селезневой. Она много про вас рассказывала

- Я весь в смущении - развожу руками

- Я еще в комитете комсомола состою. У нас было собрание по подготовке вашего выступления послезавтра. Оля Пыле... ой - Антонина стремительно краснеет - Оля Быкова сказала приготовить плакат - мне демонстрируется пустой лист ватмана - И заметку в стенгазету.

- Хорошее дело - одобрительно киваю

- Как вас.. тебя дать на плакате? Я хорошо рисую, могу изобразить твой портрет.

- Давай, я не против - тоже перехожу на "ты"

- А как тебя представить? Комсомолец, поэт?

- Не просто поэт! - вокруг нас останавливаются студенты, начинают прислушиваться - Поэт-метеорит!

- Это как?? - Лена улыбается, не понимает

- Обычные поэты как входили в литературу?

- Как?

- Долго и упорно. А я и мои последователи - ворвутся в нее словно метеориты!

Эх, если играть по-крупному - то ходить с козырей. Надо себя зарекомендовать

Толпа вокруг становится еще больше. Кто-то выкрикивает: "Стихи, метеорит!"

Что же прочитать?! Мозг переходит в ускоренный режим, СЛОВО взвывает в голове".

"Мы — два в ночи летящих метеора,

Сев дальних солнц в глухую новь племен;

Мы — клич с горы двух веющих знамен,

Два трубача воинственных времен..."

-Что здесь происходит??

Из аудитории выглядывает преподаватель. Пожилой, сгорбленный мужчина в очках. Крупный нос, проплешина на голове. Слегка похож на будущего премьера Косыгина.

- Здравствуйте, Дитмар Эльяшевич! - здороваюсь с великим Розенталем - Вот, читаю стихи

- Слышу - скрипит лингвист - Что это за рифма "племен-знамен-времен"? Парная, перекрестная, сквозная?

- Не знаю

Я растерялся. Рифма и правда, не подходит ни к одному из перечисленных видов. Окружающие студенты смотрят на нас с интересом. Толпа стала еще больше.

- Тоже мне метеорит - улыбается Розенталь - Вот если бы ходил на консультации, знал бы. Заходи в аудиторию, сейчас начнем занятие. А вы расходитесь - это уже толпе - Будет вам послезавтра метеор и комета и вся солнечная система в придачу.

Народ смеется. Я краснею. Похоже мы так громко разговаривали с Антониной, что Розенталь все слышал в приоткрытую дверь.

После практической стилистики, я собираюсь ехать на Моховую – печатать нетленку. Хрен там.

- Русин, к ректору! – в аудиторию заглядывает куратор курса. Пожилой мужчина, бывший военный, старшина. За три года имел с ним всего два разговора. Я отличник, поэтому ко мне нет вопросов по учебе. Активный комсомолец – нет вопросов и по общественной деятельности. Все разговоры свелись к армейским байкам. Я Степану Николаевичу, смешные истории про пограничников и собак, он мне из своего фронтового прошлого «а еще у нас был случай. Одного обозника насмерть убило упавшим мешком с горохом»… При этом мужик – мировой, реально болеет за студентов курса, помогает чем может. Но очень простой.

- Ты зачем, Петровскому, понадобился? – интересуется Степан Николаевич – Колись. Признание смягчает вину.

Ясно. Куратор не читал сегодняшнюю Комсомолку.

- В Штаты хотят меня отправить. На учебу. По обмену

- Да ладно!

- В Гарвард. Но в ЦК мою кандидатуру не утверждают. Сына Аджубея пихают

- Вот твари…

- А к нам вместо меня Кеннеди-младший приедет

- Не может быть! Сын этого, застреленного?

- Ага, у парня психическая травма, он в машине с отцом был. Мозги отца прямо на него попали. Вы тут с ним поаккуратнее.

Николаич прямо рот открыл. Простой – как две копейки.

- Мне говорили, он гамбургеры любит и картошку фри.

- Что это??

- Еда американская. Котлета с овощами между булками хлеба и жареная в масле картошка.

- Ох беда… - куратор искренне расстроился – Где ж мы ему такую еду то найдем?? Картоху еще ладно, ее завались. А хамбургер? Надо на кухне спросить. Неужели котлету не смогут в хлеб запихнуть?

Нет, золотой у нас все-таки народ!

- Ладно, я побежал. А то Петровский без меня в ЦК уедет.

- Да, Леш, давай там, пожестче… Нечего эту золоту молодежь пихать куда попало. Пусть в Штаты едут такие боевые хлопцы, как ты.

Под это пророческое напутствие я направился в сектор А, на 9-й административный этаж. Здесь царил покой и порядок. Зайдя в заполненную наполовину приемную, я назвал свое имя. И тут же, вне очереди, был допущен к ректору. В кабинете находится два человека. Сам ректор и секретарь парткома МГУ Солодков Михаил Васильевич. Солодков массивен, медлителен, на пиджаке - орденские планки. Из-за переговорного стола вышел, руку пожал.

Ректор же больше похоже на шарпея. Полностью лысый, морщинистый. Одет демократично – брюки, светлый пиджак. Галстука нет. Сидит за письменным столом, сжимает папку. Петровский и Солодков рассматривают меня, а я их.

Странный тандем. Михаил Васильевич - известный экономист, партийный лидер универа. Иван Георгиевич - талантливый администратор, математик. Очень много чего сделал для МГУ в частности и для советской науки в целом. Но при этом в Партии не состоит, возглавляет в Верховном Совете СССР блок беспартийных. На что у него было, как говорили, разрешение аж самого Сталина. Вот, мол, посмотрите, беспартийные у нас могут занимать руководящие посты. Показуха.

- Так, так, так… Русин Алексей – ректор открыл папку, начал вслух ее просматривать. Похоже, что мое личное дело – 1940-го года рождения, третьекурсник факультета журналистики, служил в пограничных войска, имеет медаль. Русский, из-под Донецка. Комсомолец...

Я переминался с ноги на ногу, разглядывал кабинет. Мнда.. Библиотеки Когана и Заславского отдыхают. В десятках дубовых шкафах Петровского находились тысячи томов. Отечественные книги, зарубежные, раритетные…

К ректору присоединяется Солодков. Просит присесть за переговорный стол, протерев очки, начинает форменный допрос. Сначала пробежался по биографии, потом дошел до родителей. Что-то себе записал. Дальше были дедушки и бабушки. Я не сразу понял, но потом догадался – ищет в биографии темные пятна. Репрессированных родственников, дворян… Не найдя ничего интересного, Солодков допрос прекращает. Смотрит зачетку. Удовлетворенно кивает – там одни пятерки.

- Характеристики у тебя хорошие - ректор присаживается к нам - Комсомольская организация тебя хвалит.

- Еще и вот это – Солодков кладет на стол Комсомолку со статьей про меня – Я говорил с Заславским, райкомом. Они поддержали мое решение.

- Какое решение?

- Предлагаю тебе вступить в ряды Коммунистической партии Советского Союза.

Я растерялся. Вот так сразу? Стоило выйти статье в Комсомолке? Или у них разнарядка? А тут такая оказия…

- Чего молчишь? - Петровский внимательно на меня смотрит

- Это большая честь – осторожно ответил я – Сомневаюсь, достоин ли?

- В Партии есть специальный механизм для таких сомневающихся - улыбается Солодков - Сначала комиссия на парткоме. Погоняем тебя по Уставу, другим вопросам. Потом походишь годик кандидатом. Присмотримся к тебе. Ты парень резкий, но политически грамотный, правильно понял момент с этими диссидентами и стилягами. Нам такие нужны.

- Иван Георгиевич, Михаил Васильевич вот объясните мне – решился я – Почему этих стиляг и диссидентов не разгонят органы? Ведь в центре Москвы все творится, они же выражаясь капиталистически, себе рекламу делают, новую молодежь в свои ряды вербуют

- Думаешь, не пытались? – вздыхает Петровский – Главарей то изолировали. Но у них сетевая структура. Слышал про такую? Американские спецслужбы придумали. Сначала в Венгрии опробовали, теперь по всему миру используют. Создаются ячейки протестующих. Они связны друг с другом и вертикально и горизонтально. Потеря одной или даже нескольких ячеек не критична – структура быстро восстанавливает свою целостность. Наши математики даже обсчитывали на вычислительных машинах сколько элементов сети надо разрушить, чтобы ее гарантированно уничтожить.

- И сколько?

У Петровского на столе зазвонил телефон. Ректор встает, берет трубку.

- Да, у меня. Говорим. Парень хороший, согласен. Рекомендации дадим. Солодков и декан. Двое наших?? Не может быть! Кто родители?

Ректор, отвернувшись, шепотом ругается. Парторг хмурится. Петровский, что-то записывает в блокнот, кидает ручку в раздражении на стол.

- Да, примем меры. По комсомольской линии и вообще. Согласен, что таким не место у нас… Хорошо, до свидания.

Петровский вешает трубку, стоит, тяжело задумавшись. Я тихонько молчу.

- Ну что там Ваня, не томи - первым не выдерживает Солодков

- Дело видишь как завертелось – мужчина садиться в кресло, трет лицо руками – В той драке – ректор кивает на газету – Двое наших студентов участвовали. Один с мехмата, второй с биофака. Первокурсники. В больнице с переломами лежат. Неужели нельзя было бить аккуратнее??

Лицо Петровского кривится как от зубной боли.

- Только сейчас выяснилось. Родители не простые, а дедушки так вообще старые партийцы. Еще Ленин принимал. Звонили из ЦК, просили принять меры. Понимаешь, какую кашу ты заварил?

Оба мужчины смотрят на меня.

- Этот нарыв все-равно бы лопнул – философски пожимаю плечами – Я так понимаю вопрос с моим вступлением наверху решен.

- Да, решен – ректор думает о чем-то своем. Непростое у него сейчас положение. И рыбку съесть и в дамки влезть. Что же мне делать с партией? В своей «прошлой» жизни я в ней состоял, но больше частью формально, для галочки. Думал сделать карьеру в школе. Завуч, потом замдиректора, директор школы. Мужчин мало, их охотно назначают на руководящие должности. Но с одним условием. Ты должен быть в партийной номенклатуре. Так на любом заводе начальник цеха - номенклатура райкома, директор – номенклатура горкома партии. Без их согласования не происходит ни одного назначения. Партийные органы контролируют движение по должностям во всей стране вплоть до Политбюро, которое сейчас называется Президиумом ЦК.

- Я согласен. Спасибо за доверие. Что от меня требуется?

- Михаил Васильевич, даст тебе образец – напишешь заявление. И учи Устав. Читай газету Правда.

- Гонять на комиссии будем жестко - продолжает Солодков - Но если все пройдет хорошо...

Кто бы сомневался...

- ...то выступишь с докладом на парт-конференции МГУ 29-го мая.

- Разве мне положено? – удивляюсь я

- 28-го погоняем тебя по Уставу, к 29-му документы будут готовы.

- И на какую же мне тему выступать?

- Ты же с факультета журналистики? Давай про успехи социалистической журналистики в деле построения коммунизма.

Я внутренне морщусь. Ну что за... цензурных слов нет.

- Нам нужно, чтобы от молодежи было два докладчика - продолжает Солодков - Из горкома приедут на парт-конференцию. Имей в виду. И вот что еще… Побрейся!

- Никак нельзя, товарищи! Врачи шрам запрещают беспокоить.

Делаю расстроенное лицо, пожимаю плечами. Ректор и Солодков переглядываются. Петровский машет рукой. Попрощавшись и написав заявление я отправляюсь печатать Город. Роман сам себя не напишет.

19 мая 1964 года, вторник, 13:43

Москва, район Пушкинской площади

- Это он?

- Нет, не он

Я присмотрелся к молодому парню, что зашел в подъезд. Нет, не похож.

- Сессию завалим – тяжело вздохнул Коган – Это у тебя одни автоматы, а меня преподы не любят

- А ты умничай поменьше – хмыкнул Кузнецов – И все будет пучком

Мы втроем сидели во дворе дома номер три, рядом с Пушкинской площадью и делали вид, что читаем книги. Рядом Литинститут, учебный театр ГИТИС – картина привычная. Нас не видно – мы сидим за небольшими цветущими березками. Но нам видно все. И мы ждем в гости Юру Айзеншписа.

Откуда я это знаю? Из мемуаров самого продюсера. Который сейчас к музыке никакого отношения не имеет, а является крупным теневым воротилой. Спекулирует валютой, крутит различные противозаконные сделки. Одна из схем, по которой работает Юра - и он сам подробно рассказывает о ней в мемуарах, с которыми мне удалось ознакомиться в «прошлой» жизни - скупка в магазинах Внешторгбанка золотых слитков и перепродажа подпольным цеховикам. Несмотря на то, что «желтый металл» продается только за валюту и только иностранным гражданам - это не является препятствием для Юры. На него работает целая команда иностранных студентов из Университета Дружбы народов. Сначала Айзеншпис закупается валютой у «бегунков». Это специальные люди, которые в Москве пристают к иностранным туристам и просят продать доллары. Ручеек баксов стекается в карман Айзеншписа со всей столицы. «Бегунки» работают у гостиниц, рядом с Кремлем, у ГУМа… Стоимость долларов на подпольном рынке – 4 рубля за один бакс. При официальном курсе 90 копеек. Далее валюта вручается студенту, иногда даже импозантному негру, и тот покупает килограммовый слиток. За полторы тысячи долларов.

Таких крупных покупателей в обязательном порядке «пасет» КГБ или ОБХСС. Но и это предусмотрено. Студент сразу после покупки прыгает в специальное такси с прикормленным водителем. Тот дает по газам и отрывается от слежки. Есть даже особое место – дорога вокруг пруда возле метро Сокол. Если проехать по периметру пару раз - видно, следует ли кто за тобой или нет. Студент выходит, оставляя слиток на заднем сидении — «ах, забыл, какой растяпа»!

Даже если схватят водителя, определив по номерам машину, то тот только разведет руками. Ну мало ли, что забыл пассажир. И мало ли, что нашел следующий пассажир.

Ясно, что после студента, на заднее сидение садился именно Айзеншпис. И ехал он на Пушкинскую, продавать слиток цеховикам. При общих расходах в 8500 рублей, слиток продается за 20 тысяч! Больше ста процентов прибыли. Ну кто может устоять? Не устоял и Юра. Каждый вторник он лично сдает золото на явочной квартире. Примерный адрес которой зачем-то приводит в мемуарах.

- Этот?

- Нет

Лева недовольно засопел, хлопнул книгой по скамейки.

Теперь уже нахмурился Кузнецов.

- Мы рискуем всем. Учебой, именем, ради денег того, чтобы прищучить каких-то цеховиков?

- Дима, мы уже это обсуждали. С чего начинали большевики? С эксов! Сталин с Камо грабил банки, братья Кадомцевы на Урале проводили экспроприации…

- Это была царская Россия! А мы в СССР живем…

- Парни – Лева отбрасывает книгу – Я боюсь. Просто боюсь. Я с вами, но…

- Это Айзеншпис! – я замечаю молодого, худого мужчину, идущего вдалеке по улице. Делаю мгновенный прокол в свою память. Смотрю на фотографию на обложке книги. Опознать молодого «продюсера» легко – большие уши, сломанный нос. Айзеншпис несет в руках небольшую сумку. Озирается. Нас не видит – деревья скрывают. Я гляжу по сторонам. Во дворе пусто. Лишь ветер несет по улице пыль.

Внимательно смотрю на Леву.

- Еще не поздно уйти. Потом все.

Коган упрямо сжимает губы.

- Я с вами.

- Даже не сомневался – ворчит Димон, наматывая армейский ремень на руку. Я повторяю его движение. Петля обвивает кисть, бляха с частью ремня образует ударную часть. Эффективное оружие. А главное, неоднократно апробированный в драках. Сначала Кузнецов, когда узнал о моем плане-импровизации, предложил вооружиться совсем конкретно. Ножами, арматурой… Но Айзеншпис писал, что встречался с цеховиком один на один. Справимся и так.

- Только держись позади нас – напоминает Леве Димон – Мы вынесем их и только потом ты зайдешь

- Не дурак, понимаю – буркнул Коган

Хлопает дверь. «Продюсер» зашел в подъезд. Мы по одному быстрым шагом догоняем. Вокруг по-прежнему пусто. Рабочий день, плюс жара. Желающих прохлаждаться во дворе – нет. Если бы были – я бы отменил акцию. Зачем нам лишние свидетели?

Аккуратно просачиваемся внутрь. Слышу как на третьем этаже раздается гортанный голос, что-то бурчит Айзеншпис. Мы натягиваем на головы зимние шапки-петушки. С прорезанными глазами. Когда Лева узнал, что придется испортить головной убор – его чуть кондратий не хватил. Жалко было. Пришлось пообещать ему пыжика. Или шапку из ондатры.

Смотрим друг на друга. Качаем головами. Видок, конечно, еще тот… «Всем лежать, работает ОМОН». Тихонько поднимаемся на третий этаж. Тут пусто. Две двери. Одна простая, деревянная, без глазка. Вторая дерматиновая, с глазком. Я киваю на лестницу. Мы встаем на пролет, который ведет на 4-й этаж. Прижимаемся к стене. Ждем. Меня потряхивает, что уж говорить про ребят. Я прямо слышу, как стучат их сердца. Ну сколько может продлится сделка? Отдал слиток, пересчитал деньги. Обсудил планы. Пять минут, десять? А если обмоют? Нас же тут первый жилец запалит. Потряхивание усиливается.

Слышу голоса, дверь со скрипом открывается. Я огромным скачком прыгаю вниз на этаж, дергаю ее нараспашку. В квартиру тут же рвется Димон. Резкий удар с правой в голову, и стоявший первым в прихожей Айзеншпис, с приглушенным криком валится на пол.Я тоже врываюсь внутрь прихожей. Кровь из разбитого носа летит на крупного, бородатого мужчину. Грузин или армянин. Вылупил глаза, лапает карман брюк. Димон сцепился с хозяином, они перешли в клинч. Бью ногой в голову цепляющемуся за стену «продюсеру». Теперь тот гарантированно в нокдауне. Рядом Кузнецов борется с «грузином». Тот что-то хрипит. Пытается крикнуть, но Димон сжал его шею. Мужик тоже пытается душить друга. Удар пряжкой в висок. Лишь бы не убить. «Грузин» качается, падает на колени. Мощный. Шея как мое бедро. Теперь по затылку. Хозяин квартиры со стоном падает, раскинув руки. Все, победа.

На сцене появляется Коган. Шепчет мне:

- Что делать??

- Закрой дверь! – Димон первый приходит в себя. Переводит дух. Трогает шею сначала «грузина», потом Айзеншписа.

- Живы.

Я мысленно вытираю пот со лба. Не хотелось бы начинать все с мокрухи. Легко отделались.

- Иди, ищи балкон – я поворачиваюсь к Когану – Там должны быть бельевые веревки. Свяжем их. Ноги, руки сзади.

Я тоже как и Димон шепчу. Голос можно опознать. Шепот нет.

Мы осматриваем квартиру. Большая двушка. Стаскиваем гостя с хозяином в спальню, обыскиваем и связываем. Димон демонстрирует мне пистолет. ТТ. Вытащил из кармана «грузина». Выщелкивает магазин. В солнечных лучах масляно блестят пули. Коган охает.

Мы выходим из спальни, закрываем дверь. С фырканьем стаскиваем шапки. Вытираем пот. Волосы прилипли ко лбу, вид у нас очумелый. По краю прошли. Я смотрю на часы. Полтретьего.

В большой гостиной комнате битком мебели. Шкаф для посуды, большой стол, стулья с гнутыми ножками – в таких Киса Воробьянинов искал бриллианты. И огромный, железный сейф. Черного цвета. Еще дореволюционный. «Бушель и сыновья». Дверка сейфа открыта настежь, в замок вставлены ключи. Коган опять охает, Димон матерится.

- Да тут тысяч сто или двести будет – Лева берет банковскую пачку, хрустит ею. Сейф по крышку забит деньгами. В основном рубли, но есть американские доллары и британские фунты. И еще двадцать четыре золотых слитка. По килограмму. Только слитки стоят больше двухсот тысяч! Находим еще один пистолет. На сей раз Макарова. С пачкой пистолетных патронов.

- Мы это не унесем – Кузнецов мотает головой, засовывает ТТ за пояс, прикрывает рубашкой навыпуск.

- Лева, ты складываешь деньги – я срываю скатерть со стола, кидаю ее перед сейфом - Дима, ты у входной двери, смотри в глазок. Может кто-то придет.

- На балконе, когда снимал веревки, видел чемоданы – Лева начинает кидать пачки на скатерть, попутно пересчитывая.

Я иду на кухню. На плите – сковородка со скворчащей жаренной картошкой. На обеденном столе - тарелки с порезанным салом, лучком, бутылкой Киндзмараули. Желудок призывно урчит. На автомате выключаю газ в плите, нахожу коричневые чемоданы, три штуки. Тащу их в гостиную. Часы с кукушкой тихо тикают, за окном поют птички. Даже представить трудно, что десять минут назад в квартире было побоище, да такое, что весь пол в коридоре заляпан кровью. Похоже нос Айзеншпису Димон свернул по второму разу.

Мы быстро упаковываем деньги.

- Восемьсот двадцать шесть тысяч рублей, двенадцать тысяч долларов, три тысячи фунтов – Коган успевает каким-то образом посчитать пачки - Итого ценностей больше миллиона.

Все еле влезает в три чемодана. Заглядываю в замочную скважину спальни. Наши «клиенты» все еще без сознания. Здорово мы их приложили. А вдруг притворяются?

- Иди протирай все ручки– тихо на ухо инструктирую Когана - и вообще все, до чего мы дотрагивались.

Я выношу «багаж» в коридор. Чемоданы реально неподъемные. Просто рвут руки. Одних слитков по восемь кило на брата.

- Засунь пистолет в чемодан – киваю на ТТ за поясом Димона – Не ровен час выпадет из-за пояса

Кузнецов без споров начинает прятать оружие, а я осматриваю себя и его на предмет следов крови. Повезло, не заляпались. Лишь на рукаве Димона есть небольшое пятно. Он закатывает рукав и пятна не видно.

- Что дальше? – возвращается Коган и тоже начинает себя осматривать.

- Тихонько выходим – опять шепчу я - Если во дворе никого, по одному идем к остановке автобуса. Ты на улице Горького – я тыкаю в Кузнецова – Ты – на бульваре. Коган кивает.

- Доезжаете до метро – я шепотом начинаю раздавать указания – Ты – тыкаю в Димона-на Киевский вокзал.Я на Курский. А ты - следующий Лева – на Белорусский. Сдаем чемоданы в камеру хранения, получаем квитанции.

Я заглядываю в глазок. На лестничной площадке – никого.

- Выходим. Не забудьте выкинуть шапки. А ты – я киваю Димону – Ремень.

Мы покидаем квартиру, аккуратно прикрываем дверь. Я прислушиваюсь. Тишина.

- Собираемся у нас в общаге. Удачи, парни!

*****

- Собаку пустят!

- Ну и что? – Лева пожимает плечами – Доведет она их до автобусной остановки и все.

Полшестого вечера. Мы забрались в самый дальний уголок МГУ-шного парка. И тихонько распиваем. Я захватил Киндзмараули. Штопора не было, поэтому открыли бутылку старым студенческим способом – путем стука дном об дерево. Пробка тихонько вылезает, потом ее поддевают зубами. Пьем прямо из горла. Я лишь для вида – еще сегодня выступать на творческом вечере - ребята как следует прикладываются. Явно одной бутылкой не ограничатся.

- Опросят кондукторов. Кто входил с чемоданами – Димон работает сегодня следователем, а Лева - адвокатом «дьявола»

- А мой чемодан кондуктор не видела – автобус битком был.

- И мой – киваю я – Просто передал деньги через пассажиров.

Димон тоже признается в том, что кондуктор вряд ли его мог заметить.

- Да не будет никакого поиска – успокаиваю я – Что, цеховики и фарцовщики пойдут в милицию срок себе вешать? За такие суммы – вышка грозит.

- Миллион рублей – Коган качает головой – Это же цена готового многоквартирного дома.

- А то и двух – поддакивает Кузнецов, допивая Киндзмараули

- Откуда у грузина такие бабки?? – Лева грустно смотрит, как из перевернутой бутылки капает последняя капля вина

- Подпольные цеховики – уверенно произносит Дима –Они то нас искать ой как будут. Леш, там все чисто по наводке? Точно не дотянутся?

- Могила – заверяю я повеселевших парней – Идеальный экс.

- Нет, все-равно поверить не могу – Коган пинает бутылку ногой, та жалобно звенит и закатывается в кусты – Золото, доллары, фунты… Откуда?? Мы же не в гангстерском Нью-Йорке!

- Про Рокотова слышал? –устало опускаюсь на траву, ложусь на землю. Накатывает легкое опьянение

- Этот валютчик? Которого расстреляли пару лет назад? – Лева садится рядом

- Помню такого, по телевизору показывали – Димон достает бутылку из кустов, относит ее к урне. Я терпеливо жду, разглядываю парк. Народу прибавилось, но к нашему укромному убежищу на самом краю внимания никто не проявляет. Кузнецов возвращается, тоже ложится на траву.

- Не просто расстреляли, а задним числом. Приняли новый закон и повторно судили. У него оборот был… держитесь за землю, двадцать миллионов!

- Правильно его расстреляли! – злится Коган – Такие вот теневые бароны и разрушают страну, наш строй…

- Про оборот это тебе Мезенцев рассказал? – интересуется Димон

- Может и про грузина с этим ушастым тоже он сдал? –добавляет Коган, хитро на меня посматривая

- Все, закрыли тему! – я сажусь – Наша задача сейчас не спалиться с деньгами. Большой соблазн начать кутить. В личных целях к чемоданам пока не притрагиваемся. Согласны?

Парни кивают.

- Вот вам по двести рублей – я вытаскиваю из кармана десятки – Этого пока достаточно на любые нужды. Кстати, Кузнец, держи червонец. Отдаю должок.

Деньги перекочёвывают «молодогвардейцам». Те счастливо щурятся. Потом Коган начинает хмуриться.

- А чемоданы? Квитанции то в камеры хранения на неделю!

- Поменяем вокзалы

- Это просто вопрос времени, когда мы там примелькаемся – вздыхает Лева

- Я работаю над этим – встаю на ноги, отряхиваюсь – Все, я пошел читать стихи. Вы как?

Парни переглядываются. С одной стороны, душа требует «продолжения банкета» и снятия стресса. С другой стороны – стихотворный вечер. Культурный досуг побеждает.

- Мы с тобой – Кузнецов тоже встает – Только давай зайдем к нам, у меня лаврушка есть, зажуем запах.

*****

- Русин, ты где ходишь?? – стоило мне появится у актового зала как ко мне бросилась Оля Пылесос. Староста была принаряжена. Кремовое платье с розами, туфельки на каблуке. Прическа явно носила следы укладки. Глазки подведены, губы накрашены.

- Переодевался – коротко ответил я, пытаясь настроиться на нужный лад. В актовом зале явно было полно народу, у входа висел лист ватмана с моими ФИО, неплохим портретом. «Баскетболистка» на заднем фоне нарисовала даже метеорит. Кто-то прилепил рядом страницу со статьей из Комсомолки.

- Выглядишь хорошо – резюмировала староста, рассматривая мой темный костюм, галстук-шнурок – Пойдем? Народ уже ждет

Зал был битком. Люди разве не на головах сидели. Галерка, проходы – все было занято. Я даже не удивился. Сейчас поэты – в моде. Собирают огромные залы. Плюс Комсомолка рекламу сделала. Первым на сцену вышла Оля.

- Товарищи! Творческий вечер Алексея Русина прошу считать открытым.

Народ зааплодировал. Я тем временем из-за занавеса разглядывал публику. Молодежь, однокурсники. Нашел Вику сидящую рядом с подругой-художницей, Когана с Кузнецовым, Индустрия. Был тут и Заславский с Фурцевой-младшей. Сидели в первом ряду. Мой взгляд вернулся к Вике. Сегодня она была чудо как хороша. Заплела волосы в две милые косички, надела красную блузку с весьма смелым вырезом. Адреналин и прочий гормон у меня в крови тут же резко подскочил.

- Алексей – новое слово в отечественной поэзии – вещала тем временем староста - Как он сам себя называет, поэт – метеорит. Давайте же послушаем его творчество.

Еще порция аплодисментов, выхожу на сцену, прихватив стул со спинкой. Знаю по опыту публичных выступлений, что нужен какой-то реквизит, точка, вокруг которой строится мизансцена.

- Товарищи – обращаюсь в первый ряд, где сидит Заславский – Хочу сразу предупредить. Поэт я начинающий, свой собственный стиль еще не выработал. У меня тоже есть любимые авторы, и не удивляйтесь, что их творчество оказывает на меня сильное влияние. Наконец, некоторые стихотворения, которые вы сегодня услышите написаны в разные периоды жизни. В школьные годы, в армии… Поэтому не судите строго.

Так, индульгенцию себе на разные стили я выписал, теперь не придерутся. Ставлю ногу на планку, и без приветствий, предисловий начинаю с «210 шагов» Рождественского:

«Было училище.

Форма - на вырост

Стрельбы с утра.

Строевая – зазря.

Полугодичный

ускоренный выпуск.

И на петлице

два кубаря.

Шел эшелон

по протяжной

России,

Шел на войну

сквозь мельканье берез

«Мы разобьем их!»,

Мы их осилим!»,

«Мы им докажем!» -

гудел паровоз…»

Слушают очень внимательно, напряженно. Стих явно «заходит», хлопают искренне. После Рождественского, решил вдарить Высоцким. Да так, чтобы молодые парни и девчонки задумались о себе. «Баллада о борьбе», как и «210 шагов», еще не написана, но уже звучит нервом нового поколения. Я же просто камертон, который передает вибрацию:

«…Сpедь оплывших свечей и вечеpних молитв,

Сpедь военных тpофеев и миpных костpов

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастpоф…»

Баллада тоже попадает в струю. «Книжные дети» узнают себя и свои «мелкие катастрофы». Мне уже не просто хлопают, мне кричат: «Молодец!», «Еще!», «Давай «К диссидентам!». Надо же, сами назвали стих, что я прочитал на Маяке. Ну что ж… Вдарим стихотворным автопробегом по диссидентскому бездорожью:

«Из вас не сделают героев

Вас не отправят в лагеря

Костюм «страдальцев и изгоев»

Вы на себя пошили зря…»

Еще несколько заимствованных поэм, и я перехожу от героики и патетики, к любовной лирике. Все-таки больше половины зала – девушки. Нужно дать им хороший повод пообсуждать меня вечерком. Практически у каждой дамы есть своя женская тетрадка, куда записываются и стихи, афоризмы, вклеиваются вырезки из модных журналов…

Глава 5

Опять весной мечты стесняют грудь,

весна для жизни – свежая страница.

И хочется любить кого-нибудь,

но без необходимости жениться.

И. Губерман

- Без кайфа нет лайфа, - говорит вертлявый парень в белом пиджачке - Я тебе фенечку расскажу. Зацепил я клёвую герлу, у неё пэрэнты крутые совки. Фазер ходит в вайтовых трузерах, а шузы все равно совковые. Ха-ха-ха!

- Кончай свой стёб, - отвечает долговязый товарищ в узких черных штанах – Лучше посмотри вон туда. Бундесы чапают, зуб даю. Сейчас дойдут до фонтанаи мы их сделаем.

- Меня сделайте – я выхожу из пролета лестницы ГУМА на верхнюю галерею, подхожу к парням. Типичная фарца. Молодые парни, москвичи. Числятся в какой-нибудь переплетной артели, а сами торгуют шмотками. Скупают или выменивают у иностранцев модную обувь, джинсы, электронику, жвачку, импортные сигареты. Потом перепродают втридорога.

Вчера, на концерте, в который превратился мой творческий вечер, замечая влюбленные взгляды Вики и о боже… Оли со Светой, я со всей ясностью понял – пора заняться имиджем. Писателей в стране много, поэтов – еще больше. Костюм с галстуком – это скучно. Надо выделяться. Надо, чтобы про меня говорили. Так что на следующее же день я отправился в ГУМ. Здесь на верхних галереях тусовались фарцовщики. Высматривали иностранные делегации, отдельных туристов. После чего пытались выторговать у них любую западную шмотку.

- Мэн, ты не по адресу – вертлявый равнодушно отвернулся. Боится. Фарцу гоняют. И милиция и гэбэшники. Только вот я на них совсем не похожу. На лице – многодневная щетина, которая переходит в бородку. Оперативники – обязательно бреются. Ботинки не блестят (всех силовиков еще в училище заставляют до блеска чистить обувь и это сохраняется на всю жизнь). Долговязый внимательно меня рассматривает. Я достаю из кармана пачку десяток. Пересчитываю их. Убираю. В глазах вертлявого загораются огоньки интереса.

- Подожди, Боб–долговязый подходи ближе – Мэн то правильный. Чего хочешь?

- Джинсы Левайс, модный свитер крупной вязки под горло, ботинки на высокой подошве. Лучше немецкие.

- Неплохой заказец. Давай так. Выходишь из ГУМа в сторону улицы 25-го октября, направо. Доходишь до Никольского тупика. Там справа подъезд дома будет. Жди там.

-Подожди. Не торопись. Сколько вся эта "музыка" будет стоить?

Долговязый поднял глаза к потолку, пошевелил губами что-то прикидывая в уме.

-Ну думаю в двести рублей уложишься...

-Во сколько!- моему возмущению не было предела- Ты мне деним с золотой фурнитурой что ли втюхиваешь?

-Да правильные цены. Шмотье фирменное, не самопал. Ну может скачуху тебе еще дадут..Как крупному клиенту.. Все. Давай до Тупика.

Делать нечего, я киваю, иду по указанному адресу. Быстро нахожу подъезд, захожу. Ждать приходится долго. Но оно того стоит. Тот самый вертлявый, словно на шарнирах парень по кличке Боб приносит все, что я заказал. Фирменный джинсы (я проверяю не самострок ли), отличный черный свитер, такие же черные ботинки на высокой рифленой подошве.

- Сам то кто будешь? – как бы невзначай интересуется Боб, пока я примеряю обновки

- Поэт

- Да ладно!

- Я пришел к тебе на хаус

В модных джинсах "Леви Страус".

Ну а ты кричишь - Смотри!

Вся столица носит "ЛИ"

Боб громко ржет, хлопает себя по ляжкам.

- Клево! Давай еще!

- Давалка сломалась, считай деньги – протягиваю фарцовщику купюры

- И что поэты такие бабки зарабатывают - как бы промежду прочим интересуется Боб

У меня тут же в голове громко прозвенел звонок. Говорил ребятам не шиковать, а сам тут же пошел купюрами шелестеть:

- Ты, Боб, случайно не в ансамбле играешь в свободное от фарцы время - спрашиваю я

- В каком смысле...

- Ну типа" барабанщиком" не подрабатываешь - добавляю немного угрозы в голос

- Не.... – фарцовщик пугается - Просто так спросил!

- Ну если только просто так... Гонорар получил за концерт. Давай по деньгам решать.

Все шмотки обходятся мне в 186 рублей! Нормально. Вписываюсь. И ведь с размерами угадал...

Я опять остаюсь без копейки. Это даже смешно. В чемоданах на вокзалах хранится грузинский миллион, а я нащупываю в кармане 5 копеек, чтобы доехать на метро до Моховой.

Пока еду, размышляю, что же мне делать с резким наплывом женщин в моей жизни. Во-первых, Вика. С ней у нас предстоит третье свидание. Позвал в ресторан Центрального дома литераторов. Приличная кухня, вино… Девушка меня сильно привлекает. Красива, умна, скромна. Ну ладно, не так уж скромна, раз с Петровым гуляла. Теперь дует на воду, обжегшись на молоке. Дуть может долго. Пока не сложатся звезды, циклы и прочие женские факторы.

Во-вторых, Оля Быкова. Подпольная кличка Пылесос. Она же староста и комсорг. Активист и просто жизнерадостный, активный человек. Тоже красивая. Одевается, конечно, не ахти, но это поправимо. Чем-то я ей глянулся и она сама меня позвала на свидание. После творческого вечера, только я вышел за кулисы, мне было прямо и без намеков предложено в субботу вечером сходить на «Жаворонка». В начале мая вышел замечательный отечественный фильм про советских солдат, которые бегут из плена на танке Т34. Я уставший, еще не отошедший от бурных аплодисментов, сходу дал согласие. Потом конечно, задумался. Даже посоветовался с Димоном. Но тот только одобрительно хлопнул меня по плечу:

- Давай, Рус, не стесняйся. А если Вика теперь играет за команду«динамо»? Оля – вулкан! Тут друзья тайком Фрейда приносили почитать – зашептал мне Кузнецов – Это называется сублимация подавленного либидо. Ей хочется, очень. Но не с кем. Вот она и тратит свою либиду на всю эту общественную деятельность.

Фрейд сейчас запрещен в Союзе. Ходит в самиздатовских перепечатках. Теоретически его можно взять в спецхранилище библиотеки. Но нужно получить такие! визы и подписи на заявлении…

Наконец, Света Фурцева. Эта поступила тоньше. Дождалась пока все разойдутся после творческого вечера, поймала меня уже в коридоре.

- Очень понравилось! Ты прямо талант

Девушка была одета в строгую длинную юбкупо щиколотку, блузку и приталенный пиджак серого цвета. Прямо министерская дама. На щеках румянец, глаза сияют.

- Я уверена, что у тебя большое будущее в литературе.

Ага, совместно с Высоцким, Рождественским и Евтушенко.

- Мне особенно понравилось «Некрасивых женщин не бывает». Я даже записала – Света достала из сумочки тетрадь, открыла ее:

«…Некрасивых женщин не бывает,

Красота их — жизни предисловье,

Но его нещадно убивают

Невниманием, нелюбовью…»

- Какие верные и точные слова! Сегодня же покажу маме. Я думаю – Фурцева-младшая замешкалась, подбирая слова – Даже уверена, она захочет с тобой познакомиться.

- У министра культуры есть время на начинающих поэтов? – удивился я

- Ты необычный. Я сразу почувствовала, что в тебе что-то есть! Приходи 1-го июня к нам на прием.

А Света то на меня запала! И оно мне надо, чтобы замужняя девчонка с годовалым ребенком так на меня обожающе смотрела? С другой стороны, с Фурцевой-старшей все-равно знакомиться. Министр переживет снятие Хрущева и дотянет до 74-го года. Еще десять лет будет рулить всей советской культурой.

Так почему бы нет?

- Какой прием?

- Приезжают немцы из ГДР подписывать договор о дружбе. У них в делегации будут писатели и музыканты, мама устраивает для них прием. Я тебе достану пригласительный.

Тонкий подход! И как тут отказаться?

- Я согласен.

Света лучится от удовольствия, а потом неожиданно берёт мою руку и говорит – Спасибо!

Смелая.И горячая!

Родная, а как же муж и ребенок??

- Значит, до следующей пятницы?

Я лишь киваю.

*****

В библиотеке на Моховой многолюдно. Сессия в разгаре и студенты торопятся добрать знаний к экзаменам. Только я подошел к своей любимой «Башкирии» - заметил знакомые стриженные головы, склонившиеся над разбросанными на столе книгами. Коган и Кузнецов. Сели в уголке, что-то выписывают. У меня появилось нехорошее чувство.

- Слышали свежий анекдот?

- О, Рус пришел! – Коган мне рад, Димон тоже улыбается.

- Давай, свой анекдот – Кузнецов подвигает ко мне стул.

- За месяц до сессии послал Бог ангелов посмотреть, как студенты готовятся. Прилетают ангелы обратно.

Бог говорит им:

— Докладывайте.

Ангелы докладывают:

— Были мы в Педагогическом, Медицинском и на факультете журналистики МГУ. Студенты везде пьют, веселятся, не готовятся.

Послал Бог ангелов за неделю до сессии снова.

Прилетают они обратно, говорят:

— В Педагогическом взялись за книжки, в Медицинском и в МГУ пьют, веселятся.

Послал их Бог за день до сессии. Прилетают, говорят:

— В Педагогическом учат, в Медицинском за книжки взялись, журналистыБогу молятся.

Бог говорит:

— Мне молятся? Ну, вот им-то мы и будем помогать.

Парни заржали, на нас стали оборачиваться. Библиотекарша нахмурилась, погрозила издалека пальцем.

- А мы тут, Леш, выписываем из Ленина – я вижу рядом с Коганом и Кузнецовым несколько книг из собрания сочинений основоположника

- Что выписываете?

- Способы как революция делалась – шепотом отвечает Лева – Первым делом для НМГ открываем подпольную газету. Типа Искры. Я договорюсь насчет покупки старого пресса с рук.

Я мысленно закатываю глаза, делаю глубокий вдох. Да когда же это закончится?

- Потом начинаем создавать реестр предателей дела Партии – на другое ухо шепотом говорит Кузнецов

Это что-то новенькое. Такого у Ленина не было.

- Так, пойдемте в курилку выйдем.

Мы выходим на лестничную площадку, где стоят урны. Тут пусто, хотя недавно кто-то курил. Я поднимаюсь на пролет вверх и спускаюсь на пролет вниз. Никого.

- Значица так, революционеры! – я наставляю палец на напрягшихся парней – Подпольную газету запалит первый же сексот, к которому она попадет. По цепочке распространителей КГБ выйдет на издательство. Это во-первых. Во-вторых, реестр. Как вы собираетесь собирать для него информацию? Как определять кого включать, а кого еще нет?

- Наймем своих осведомителей – пожимает плечами Коган – Деньги то теперь есть.

- Ну а что ты предлагаешь? – заводится Кузнецов – Сидеть на этих чемоданах, таская их как Корейко с вокзала на вокзал?

- Я предлагаю, сначала легализовать деньги.

- Как? – ребята таращат на меня глаза

- Надо написать несколько пьес про Ленина. Что-нибудь революционное – я кивнул в сторону библиотеки, где остались книги основоположника - Самые богатые литераторы, да и вообще люди в СССР – это драматурги. Они получают 1.5% валового сбора театра за акт. Пишем семиактовые пьесы. Это уже 10.5%! Рассылаем во все советские театры. Их больше тысячи по стране. Мне доцент Ухалов рассказывал про драматурга Барянова, который за публичное исполнение только одной написанной им пьесы «На той стороне» получил около миллиона рублей процентных отчислений.

Ребята восторженно ахнули.

- Драматург Софронов заработал 600 тыс. рублей – я продолжил корежить психику друзей -Братья Тур — 750 тыс. рублей.

- Это дореформенные рубли – я вижу как заработали калькуляторы в глазах Когана

- Даже если разделить на десять – пожал плечами я – Все-равно огромные деньги.

- Ладно, мы легализовали чемоданы – кивнул Кузнецов – Что дальше?

- Нам нужна база. Какой-нибудь большой дом в Подмосковье. Можно генеральский или академика какого-нибудь умершего. Купим официально, заплатим налоги. Там мы сделаем нашу штаб-квартиру. Оформим все под литературный клуб. И вот тогда! – я назидающе поднял палец – Мы можем начать вербовать людей. Аккуратно! Ни в коем случае ни слова про Новую Молодую Гвардию, подпольную партию... Лишь разведываем настроения, приглашаем и приручаем к клубу нужных людей. Нужно будет обязательно взять сексота. Пусть пишет доносы о литературных спорах и дискуссиях. В КГБ спокойны, все под контролем.

- Назовем его Советский Патриотический Клуб – решился я - эСПэКа. Очень удобно запомнить.

Парни внимательно меня слушают, кивают.

- И еще – я помолчал, тяжело вздохнул – Кому-то из нас надо пойти во власть. Во-первых, прикрытие сверху. Во-вторых, точные планы по противодействию контрреволюции можно составить, обладая полной информацией. А она есть только на Лубянке или на Старой площади.

- Чтобы попасть в ЦК или КГБ – засмеялся Коган – Надо жизнь прожить. Сначала закончить универ, вступить в партию, пройти обучение в высшей партийной школе или краснознаменном институте КГБ, делать карьеру десятилетиями… К этому времени уже будет поздно.

- Есть способ ускорить весь процесс – туманно ответил я – Я уже подал заявление в партию. Солодков предложил

Друзья вытаращились на меня.

- Вот это номер! – покачал головой Лева – Сам парторг универа!

- Далеко пойдешь, Рус – согласился Димон–Я так понимаю, это ты у нас во власть нацелился?

- Короче, вы еще со мной?

- Да ты шутишь. Мы же поклялись! – Кузнецов ударил кулаком по ладони

- Да и план неплох – согласился умный Коган – Будет собственный дом… Там такие дела можно крутить…

Лева выглядит как кот, объевшийся сметаны. Поди устал жить в одной комнате с младшим братом.

- Только вот написать пьесы про Ленина… - погрустнел Коган – Да еще такую, которую запустят в театрах... Знаешь, сколько таких желающих миллионы сшибать?

- Тоже есть способ. Меня к Фурцевой на прием пригласили

Опять глаза как блюдца. Нет, ребята. Дело не в Фурцевой. А в моих походах со школьными классами на обязаловку. Еще в советское время из РОНО спускали разнарядку. Такие-то классы в такой-то театр. И разумеется, смотрели мы не Кармен в Большом – «наслаждались» мы пьесами Шатрова. «Так победим!», «Революционный этюд»… Дети, конечно, скучали, зевали. Я же с удовольствием теперь вспоминаю молодого Калягина в образе Ленина. Талант – он везде талант. Материал есть. Способ его записать тоже. СЛОВО в голове одобрительно бьется, аж череп звенит.

- Фурцева это клево! То-то Светочка на тебя так пялилась – засмеялся Димон

- А как же Вика? – удивился Лева

В курилку спустились сразу трое студентов. Начали быстро смолить папиросы, попутно ругая какого-то профессора Привалова. Разговор сам собой прекратился. Лева с Димой отправились сдавать книги, а я вернулся за «Башкирию». Меня ждал капитан Шторм и «Город не должен умереть».

Закончив с романом, раскладываю его по папкам. Благо купить канцелярские принадлежности в Москве проблемы не составляет. Клею сверху бумажку с названием и автором, завязываю тесемки. Взвешиваю в руке три папки. Тяжелые. Моя первая ступенька наверх.

Надо бы отметить окончание «Города», но спиртного не хочется. Хочется любви! Вздохнув, я всаживаю в пишущую машинку новый лист. Как там выразился Димон про Фрейда? Сублимация подавленного либидо? Что ж… Будем сублимировать.

Начну с «Большевиков» Шатрова. Самая успешная пьеса про Ленина. Максимальные сборы. «Так победим!» отдам Кузнецову, «Революционный этюд» - Когану. Студенческий подряд. И охват!

Уже на выходе из читального зала меня подзывает к себе пожилая библиотекарша.

- Ты Русин?

- Я

Ведет к себе в кабинет.

- Тебя – мне протягивают трубку желтого телефона

- Русин. Слушаю.

- Ой, наконец! – в трубке раздается взволнованный женский голос – Еле нашла. В общежитие звонила три раза. Никак не могу вас застать.

- А в чем собственно дело?

- Ой, простите, я не представилась. Элла Петровна, редактор программы «Голубой огонек». Мы завтра в час дня записываем субботний выпуск, хотели бы пригласить вас к нам на Шабловку. Прочитаете пару своих стихов. Сможете?

- А почему я? – даю немного удивления. Все развивается как-то очень быстро. И это в медленном, неторопливом Советском Союзе.

- Говорят, вы – восходящая звезда отечественной поэзии – в голосе Эллы Петровны слышится кокетство – Комсомолка пишет о вас хорошо. Где, кстати, можно познакомиться с вашим творчеством?

- Пока нигде. Книга еще не издана.

Вот еще одна головная боль. Мало мне пьес, теперь еще сборник стихов делать.

- Хорошо, я приеду

- Замечательно! В час. Пропуск будет на проходной, вас проводят. Не забудьте паспорт.

Вернувшись в общагу, тихонько включаю Спидолу. Надо же узнать, что в мире творится – вдруг на ТВ спросят мое мнение. Хотя такие программы делают по шаблону. Минута на героя, по утвержденному сценарию. Да и кого интересует мнение студента Русина?

Димон уже спит, Индустрий за столом вполголоса повторяет неправильные английские глаголы.

А я слушаю Маяк. Практически ничего интересного. ВВС США совершили первый налёт на освобождённые районы Лаоса. Десятки погибших. Позор американской военщине. Никита Сергеевич открыл Ассуанскую ГЭС. Да здравствует дружба между советским и египетским народом. И все в таком духе. Так и не услышав ничего ценного, ложусь спать. Утро вечера мудренее.

******

Меня бьет легкий мандраж. Все-таки святая святых советской литературы - правление Союза писателей СССР. Большой желтый особняк с надписью «охраняется государством». Бывшая городская усадьба князей Долгоруковых. Во дворе – памятник Толстому. Тот с угрюмым видом смотрит на ту суету, что царит на территории усадьбы. Останавливаются черные Волги и Москвичи, писатели быстрой снуют по парадной лестнице, бегают какие-то курьеры...

- Ты выглядишь… как… - Вика пытается подобрать нужное слово, но не может

- Я не просил тебя идти со мной – огрызаюсь я. Сам в напряжении. Это мой бенефис. Нельзя второй раз произвести первое впечатление.

- Вот! Моряк. Ты выглядишь как моряк. Хотя нет, как геолог! Только что вышел из тайги – находится Вика. Девушка на моем брутальном фоне выглядит воздушным созданием. Юбка-колокольчик в горошек, легкая белая блузка. Косички расплела - волосы убраны в длинный хвост.

Я же с помощью фарцовщиков принял образ старика Хэма. Массивные немецкие ботинки, черные джинсы, свитер под горло. Рукава подтянул до локтя. На правом запястье – часы. Почему не на левом? А пусть спросят, внимания проявят. Пока еще небольшая бородка дополняет мой имидж. Спустя лет пять по этому пути пойдут сотни графоманов. В 65-м году в Союзе будет издан 4-х томник великого писателя с фотографиями. Все примутся копировать Хемингуэя. Но сейчас я первый.

- Я не могла не пойти – хихикнула Селезнева – Надо же насладиться реакцией публики.

Девушка берет меня под левую руку. В правой – папка с романом. Мы уверенным шагом поднимаемся по лестнице, входим внутрь. На входе сидит строгая вахтерша. Она требует от посетителей удостоверение члена Союза писателей. Нет удостоверения? Иди в экспедицию, дозванивайся, оформляй пропуск. Если дадут. Правление одно – попрошаек от литературы много.

Первый экзамен. Вахтерша смотрит на меня, потом на Вику. Ее взгляд мечется между нами, женщина явно в ступоре. Действует! Уверенным шагом проходим мимо. На нас смотрят все присутствующие в фойе. Мужчины, женщины… Воцаряется тишина.

Планировки я не знаю, но спокойно поворачиваю направо в коридор. И не ошибаюсь. Тут лестница, рядом с которой курит пожилой усатый мужчина в полувоенном френче.

- Это же Шолохов!! – шепчет мне на ухо Вика. В ее голосе восторг. Вот и сходила на экскурсию.

- Михаил Александрович – спокойно произношу я – Мое почтение. Федин у себя?

Шолохов внимательно нас рассматривает. Медленно. Сначала меня, потом Вику. Девушка вспыхивает от смущения.

- Мы знакомы? – нейтральным тоном интересуется писатель. Через год Шолохов получит Нобелевскую премию по литературе и станет самым именитым советским прозаиком. И пожалуй, самым неоднозначным. Выступал против Пастернака, давил своим авторитетом Солженицына...

- Пока нет, но никогда не поздно – перекладываю папку в левую руку, протягиваю ладонь – Русин. Алексей. Объединение писателей-метеоритов

- Даже так? – Шолохов иронично поднимает бровь, но руку жмет – Вообще, по правилам этикета сначала представляют дам

- Ах да, где мои манеры – Виктория Селезнева. Моя муза.

Шолохов с удовольствием жмет музе руку. Та еще больше раскраснелась. Правильно писал поэт:

Я был везунчик и счастливчик,

судил и мыслил просвещенно,

и не один прелестный лифчик

при мне вздымался учащенно.

Это про Шолохова. Мужчина он еще ого-ого, небось, немало студенток не прочь познакомиться с ним поближе.

- Значит метеорист – двусмысленно произносит классик, которого в школе проходят – Что за движение, почему не слышал?

- Вы ослышались - дипломатично отвечаю я – Метеорит. Движение новое, только что появилось Вика, несмотря на медицинское образование, двусмысленной шутки Шолохова, похоже, не поняла.

- Ладно, молодые люди – Шолохов докуривает сигарету, бросает ее в урну. Еще раз разглядывает мой экзотичный наряд – Пойдемте, я вас провожу к Федину. У тебя же роман в папке? Дебют?

- Да – отвечаю я и краем глаза вижу, как "поплыла" Вика. И мне это не нравится.

- Мнда… Такого у нас еще не было – классик начинает подниматься по лестницы, мы вслед за ним – Делегация зулусских писателей была? Была. Инвалид, пишущий без рук ногой был? Тоже был.

Похоже, Шолохов разговаривает сам с собой. Наше участие не требуется. По длинному коридору, устланному красным ковром мы доходим до приемной Секретаря союза Писателей СССР. Об этом гласит медная табличка у двери. Шолохов, не останавливаясь, проходит через приемную. Мы идем следом. На стульях сидит десяток человек – мужчин и женщин. Их взгляды скрещиваются на нас, гул разговора замолкает.

Дубовую дверь кабинета закрывает собой молодая, пышногрудая секретарша.

- Михаил Александрович! – причитает красавица – Никак нельзя! Очередь же.

- Мы на минутку - примиряюще говорит Шолохов.

- Константин Александрович со Старой Площадью разговаривает!! - бросает последний аргумент девушка.

- А мы не помешаем – мужчина ловко обходит секретаршу, открывает дверь. Очередь смотрит неприязненно, но с интересом.Меня буквально «фотографируют» взглядами. Какие же они все скучные! Костюмы времен пакта «Молотова-Риббентропа», невзрачные платья из крепдешина у дам… Ну ничего, мы плеснем бензинчику в этот затухающий костер советского соцреализма.

Вслед за Шолоховым мы заходим в большой, просторный кабинет. Длинный стол для совещаний, массивный письменный стол, полки c книгами, бюст с Лениным в углу. Один из шкафов забит под завязку сувенирами. Фигурка сталевара, вытирающего пот, снопы пшеницы, коврики с цитатами из Маркса – чего только нет.

- Миша разве нельзя подождать? – раздраженно произносит узколицый мужчина в строгом аппаратном костюме серого цвета, вешая трубку белого телефона с гербом. Профиль Федина – а это явно глава Союза писателей – выглядит ястребиным. Сейчас раз и набросится! Вика обеспокоенно сжимает мой локоть.

- Смотри, каких литераторов я тебе нашел! Фактурных – Шолохов садится за переговорный стол, еще раз с удовольствием нас осматривает – А ты жалуешься. «Молодежи нет, молодежи нет».

Теперь нас рассматривает Федин. И я ему не нравлюсь. Чем именно, он явно понять не может. Я необычный. Одет не по-советски. Но и стиляжного во мне ничего нет. Что же… Будем и вести себя необычно. Подвожу к Федину Вику, представляю. Красивая девушка смягчает секретаря Союза писателей. Руку он мне жмет твердо, приглашает присесть рядом с Шолоховым.

- С чем к нам пришли? – нейтрально интересуется Федин

- Вот, роман написал – я подаю мужчине папку – Хочу издать

- А чего сразу не в ЦК? – язвительно смеется Шолохов

- Подожди, Миша, надо разобраться – глава Союза писателей открывает папку. В начале романа идет краткий синопсис на две странички. Это необычно, так советские писатели не делают.

- Очень по-деловому – одобрительно кивает Федин, быстро читает краткое содержание. Удивленно поднимает на меня глаза.

- Это правда??

- Что?

- Про взрыв немцами Кракова!

Теперь круглые глаза у Шолохова с Викой. Классик забирает папку вчитывается.

- Чистая правда. Наш комсомольский отряд шефствует над ветераном, Асей Федоровной, радисткой разведгруппы. Позывной «Груша».

Я пересказываю историю разведгруппы. Все в шоке.

- Это же бомба! Точно все рассекречено ГРУ?? – Федин вскакивает, начинает ходить по кабинету

- Так утверждает Ася

- Надо обязательно проверить. Я позвоню в Главлит.

Да, советские цензоры самые строгие в мире.

- Звоните сразу в КГБ, генералу Мезенцеву – я показываю листочек с номером телефона – Он обещал уточнить по своим каналам

Вот как выглядит триумф. Викина грудь уже вздымается в мой адрес, с Шолохова слетела вся насмешливость. Федин же обеспокоен:

- Откуда знаешь Мезенцева?

- Фронтовой друг отца

Мужчины переглядываются.

- Расскажи о себе – Федин забирает папку у Шолохова, быстро ее пролистывает

Даю краткую биографию, упоминаю, про Заславского и вступление в партию. В дверь осторожно заглядывает секретарша, но повинуясь взмаху руки Константина Александровича исчезает.

- Да… богата русская земля талантами – резюмирует Федин, захлопывая папку – Похоже, спать сегодня мне не придется.

- Что же с тобой делать, талант? – интересуется Шолохов – Вторая копия есть?

- Еще две. Но я их обещал декану и генералу.

А еще надо Асе дать рукопись. Ох… как же не хватает обычного ксерокса!

- Миша, я передам тебе свою копию, как прочитаю – Федин встает, смотрит в окно – Чувствую, это будет роман года. Ты, Русин, нашел настоящую золотую жилу. Секретная операция, патриотическая тема, интрига… Насчет писателя не знаю, а журналист из тебя получится!

И поэт. И спасатель страны.

- Спасибо, вы же тоже по образованию журналист?

- Бери выше! – хмыкает Шолохов – Костя, был специальным корреспондентом «Известий» на Нюрнбергском процессе

Мы почтительно киваем.

- А вступай ка к нам в Союз! – вдруг предлагает классик – Роман у тебя есть, с изданием книги поможем

- По правилам нужны две книги – сварливо говорит Федин – Хотя в данном конкретном случае, конечно, можно пойти навстречу. Но я бы все-таки хотел сначала почитать «Город». Если это то, что я думаю, то нам такое сейчас позарез нужно. Отвлечь молодежь от этого западного визга. Из ЦК уже всю плешь проели.

Это вы товарищи дорогие, еще не знаете, что в августе выйдет пятый, шедевральный альбом "Битлз" "Help!". С него начнется повальная битломания во всем мире и в СССР тоже.

- Вот что Русин – решается секретарь союза писателей - Позвони мне завтра. Где-нибудь вечерком. Я прочитаю роман и наведу справки в Главлите. Вот мой телефон.

Федин вынимает из бювара листок и пишет номер, жмет мне руку. Мы прощаемся с Шолоховым, выходим на улицу. Я делаю глубокий вдох. Прохладный воздух приводит меня в чувство. Это хорошо, что сегодня немного похолодало – в жару в свитере я бы упарился.

- Какие люди! – рядом тоже вздыхает Вика – Ты, кстати, про «Город не должен умереть» так ничего и не рассказал

- Не хотел сглазить… Пить хочется

Мы идем в сторону красного автомата, который продает газировку.

- Дашь почитать?

У автомата я приобнимаю девушку, шепчу на ушко:

- Сам тебе почитаю отрывки

Мою стакан, бросаю внутрь копейку. Автомат урчит и выдает мне порцию газированной воды.

- Может все-таки не стоит одеваться как моряк? Тебе еще трубки не хватает – смеется девушка - Неужели нельзя было в костюме, бритым?

- Нельзя – я допиваю воду, ставлю обратно стакан - В костюме и бритый я выгляжу как пацан. А пацан может написать серьезный роман о Великой Отечественной войне? Нет, не может.

- Ты и с бородой пацан – нежно проводит рукой по моей щеке. Меня пронзает «электрический» заряд. На улице почти никого. Прислоняю девушку к автомату, целую. Наши языки сплетаются, рука сама собой опускается на аппетитную попку подруги. Я чувствую, что сегодня мне все можно. Можно, но нельзя. Но на улице появляются прохожие, я с сожалением отпускаю возбудившуюся девушку.

*****

После Союза писателей, попрощавшись с Викой, еду развозить другие копии. На Лубянке с проходной звоню Мезенцеву. Генерала нет, за папкой спускается его адъютант. Молодой, улыбчивый лейтенант. С Заславским все проходит тяжелее. Перед поездкой на Моховую, я заезжаю в общежитие, переодеваюсь. Не зачем дразнить гусей еще и в универе.

Декан в своем кабинете, что-то быстро пишет. Увидев меня, возмущается:

- Русин, мне самому тебя побрить?

- Ян Николаевич, врачи все еще запрещают – пожимаю плечами – Нельзя шрам тревожить. Вот справочка.

Подаю справку, которую мне выписала Вика утром. Пришлось долго упрашивать, пообещать Луну с неба, но результат того стоил. Заславский сдувается.

- В Известиях не обрадуются твоему внешнему виду – ворчит декан – Я уже договорился, 29-го мая выходишь в отдел репортажей. К Седову. Это наш выпускник, он о тебе позаботится. Справишься одновременно с работой и со сдачей экзаменов?

- Спасибо! – я прикладываю руку к сердцу – Справлюсь

- Ладно, поверю. Что у тебя в руках?

Показываю папку с названием романа. Брови Заславского лезут вверх.

- «Город не должен умереть»?? Роман за неделю? Я даже читать эту графоманию не буду. Запомни! Роман за неделю не пишется. Главу еще можно. И то если сильно напрячься.

- Я тогда пойду? – делаю вид, что разворачиваюсь – Отнесу в КГБ

- В Комитет?

- Да, генерал Мезенцев просил почитать

Заславский барабанит пальцами по столу, раздумывает. Протягивает руку. Отдаю папку с рукописью.

- Мнда… - декан протирает очки, читает синопсис. Поднимает на меня удивленный взгляд – Похоже, я сегодня ночью не засну.

Вот! Еще один полуночник появился.

И уже себе, тихонько под нос, декан шепчет – Просто уникум какой-то. Роман за неделю!

- Это я напечатал за неделю – решаю расставить точки на i – А замысел Города мне еще в начале знакомства с Асей пришел. Кое-что записывал от руки, героев там, сюжет…

Вряд ли Заславский будет допрашивать «Грушу».

Декан быстро просматривает рукопись, останавливается в каких-то местах, несколько раз перечитывает. Смотрит на меня в некотором обалдении, качает головой. Прости, Юлиан Семенов, но мне важнее. Твой роман станет моей ступенькой во власть. А власть даст возможность спасти страну.

- На первый взгляд все отлично. Но я просто глазам поверить не могу… Как такое возможно?

- Что-то щелкнуло в голове и все сложилось – вру я не краснея – Персонажи, сюжет…

- Мне говорили, что ты падал в обморок на лекции?

- Да, у Сыча

- У Сычева! Имей уважение к заслуженному преподавателю – Заславский злится. И злится он потому, что не понимает. Пришел какой-то вундеркинд, притащил роман. Ладно стихи, их каждый третий сочиняет. Но роман! Большую прозу заслуженные писатели годами пишут, а тут какой-то студент… Надо его «переключить».

- Ян Николаевич, а можно мне экзамены досрочно сдать? С Розенталем я уже договорился, Западов и Ухалов, думаю, тоже не будут против.

- А Сычев?

Я тяжело вздыхаю. Этот преподаватель меня не любит, а когда увидит «в бороде»…

- Ладно, с ним я сам поговорю. Вот тебе записка – декан быстро пишет на листке бумаге – Отдай секретарше, она проведет приказом.

*****

На Шабловку я приехал на полчаса раньше. Несколько раз прошелся вдоль забора из бетонных блоков, поглазел на железную ажурную башню. За пять минут до назначенного встал в небольшую очередь на проходной. Это была довольно большая комната с окошечками, куда протягивали паспорта и говорили:

– На «Голубой огонек».

После получения пропуска – специальный человек отвел меня в гримерную. Тут меня припудрили, чему я удивился.

- Софиты очень жаркие – пояснила женщина, что меня пудрила – Лицо начинает блестеть от пота, бликовать…

После визажиста, за меня принимается Элла Петровна. Та самая редактор программы. Бойкая толстушка с высоким начесом на голове. Предлагает кофе. Я соглашаюсь и меня ведут в кафе на 1-м этаже студии. Тут битком, но столик нам находится.

На стойке был расположен никелированный кофейный аппарат с рукоятками. Буфетчица насыпает кофе, нажимает рукоятку, чашка мгновенно наполняется дымящейся темной жидкостью. Все с удивлением смотрят на процесс. Экзотика! К нам подсаживается высокий мужчина с высоким лбом и квадратным подбородком, в строгом костюме.

- Вот, Алексей, познакомься. Игорь Кириллов, будет у вас ведущим.

Знаменитый телевизионщик здоровается со мной достает бутерброды из портфеля, тоже заказывает кофе.

– А это, Игорь, наша новая звезда. Алексей Русин. Поэт

- И писатель! – вставляю я

- И писатель – соглашается Элла

- Еще не изданного, но уже нашумевшего романа «Город не должен умереть» - наглею я

- Так и представлять? – удивляется Кириллов

- Так и представлять – киваю я

– Ну хорошо – соглашается ведущий, поворачивается к редактору - Ты знаешь, что сегодня будут космонавты?

– Еще бы – отвечает Элла – С утра ребята из конторы проверили все камеры и опечатали студию.

– Героев надо беречь! – пафосно говорит Кириллов своим торжественным дикторским голосом, доедает бутерброды, допивает кофе. Уходит. А Элла просит меня прочитать стих, который я собираюсь представить в студии. Начинаю читать, на нас все оборачиваются.

- Да… Это сильно. Не зря мы тебя позвали.

Прихлебывая кофе, я тем временем рассматриваю окружающих. Мужчины очень обыкновенные. Все одинаковые, в костюмах, при галстуках. Некоторые с медалями. Женщины делятся на две группы. Те, которые держатся свободно, смеются, курят, явно работают на телевидении. Другие, в модных прическах с начесом, покрытым лаком - приглашенные. В основном работницы разных предприятий. Их можно опознать по рабочим рукам без маникюра.

В буфете я также замечаю несколько молодых мужчин в серых костюмах и черных до блеска начищенных ботинках. Они осматривают каждого входящего и выходящего. Ясно. Эти из Комитета госбезопасности.

Элла двумя глотками допивает кофе, достает из пачки картонный номерок

– Будешь сидеть за пятым столиком

– Как все будет проходить? – я смотрю на часы, подходит время съемок

– Ты видел когда-нибудь «Огонек»?

– Конечно.

– Все смотрят на тех, кто выступает на сцене. Ведущий иногда подходит к столикам, за которыми сидят всякие знаменитости, и задает им вопросы. Все заранее оговаривается – и вопрос, и ответ. Кирилов подойдет к тебе, представит и ты прочитаешь свой стих. На сцену подниматься не надо. А так… Сиди, смейся, когда смешно, и аплодируй, когда аплодируют. И все. Да, на столиках будут стоять, фрукты, кофе и лимонад. Фрукты лучше не есть.

– А почему? – удивился я – Они восковые?

– Сегодня натуральные. Но когда надкусываешь яблоко, то широко раскрываешь рот. Это некрасиво. На монтаже потом такое вряд ли оставят. Ты лучше не рискуй.

– Не буду – пообещал я.

– Мне пора – Элла посмотрела на часы – Ты подожди здесь. Вас вызовут. И ты пойдешь в первую студию.

Я остался, а редактор ушла. Вставать за новой порцией кофе нет смысла - как только кто-то вставал из-за столика, его место тут же занимали. Допив напиток, я погрузился в свою память. Надо закончить "аудит" Союза. Про внешнюю политику все ясно, что с внутренней тоже понятно – заговор Брежнева и «комсомольцев» зреет, времени определяться «с кем вы мастера культуры» - остается все меньше.

Экономика. Вот с ней у Союза конкретные проблемы. Весь распад страны был связан большей частью с экономическими проблемами.

Со всем можно справиться. И с прогнившей элитой и с бунтующими окраинами. А вот плановое хозяйство – это те рельсы, с которых просто так не свернешь. И ведут они в пропасть.

Классическая, сталинская модель социалистической экономики уже не работает. Она годилась для индустриализации, подготовки к войне и для послевоенного восстановления. Но больше не объявить мобилизацию кадров и ресурсов (деревня вычерпана до дна), исчез страх, и возникли задачи посложнее, чем «даешь больше чугуна и стали!». А приказ «больше хороших товаров!» советская экономика не в состоянии выполнить – она их не отличает от плохих. Конкуренции то нет!

В 65-м году на мартовском пленуме ЦК колхозам и совхозам спишут долги, повысят закупочные цены, а цены на технику снизят. Иначе увеличения продовольствия не добиться: сельскому хозяйству нужна хоть какая-то заинтересованность. Признают дефицит «товаров народного потребления» - одежды, обуви, мебели и прочего. Тоже пообещают выпускать побольше.

В том же году на сентябрьском пленуме премьер Косыгин объявит о переводе промышленности на «хозяйственный расчет»: заводы, оставаясь госпредприятиями, вроде бы сдаются в аренду и дальше живут на самофинансировании. Главный показатель работы – не выпущенная продукция (как прежде), а проданная. Дирекция вправе расходовать часть прибыли на премии. Но план при этом не отменяется.

Перейти от «государственного капитализма» к «коллективному» не удастся. При монопольном положении Госплана, Госснаба и Госкомцен не возникают конкуренция, рынок и равновесие спроса и предложения. Экономическая логика, может, и заставила бы сделать следующие шаги. Например, запустить какие-нибудь социалистические биржи для внеплановой продукции.

Но впереди маячили политические риски: появление «как бы хозяина» ставило вопрос о собственности. Уже на первом этапе реформы деятельность предприятий должен был оценивать потребитель, а не министерство и ЦК, которые назначали директора. Но как тогда вообще быть с партийным руководством? Зачем оно тогда нужно? Сказывалась и личная ревность Брежнева: реформа сделала бы премьера – регулятора экономики – самым влиятельным лицом в стране. Окончательно «окно возможностей» захлопнется в 1968 году – события в Чехословакии покажут Кремлю, к чему ведет «обновление социализма». Люди выходят на улицы и требуют к экономическим свобод политических.

Тем не менее, это требование свобод в Китае на площади Тяньаньмэнь удалось подавить. По сути капиталистическая экономика со свободным предпринимательством может сосуществовать с диктатом Партии. В Поднебесной смогла. Но раз смогли китайцы, сможем и мы. Решено! Мягким реформам Косыгина-Либермана быть.

СЛОВО в голове вдруг взвыло. Я очнулся и обнаружил в кафе нового персонажа.

Точнее старого. Старший лейтенант КГБ Андрей Литвинов. Беседует о чем-то с коротко стриженными парнями, замечает меня. Я встаю, подхожу.

- Поэт-метеорит? – усмехается Литвинов – Пойдем, поговорим

Мы выходим в коридор, мимо бегают запаренные сотрудники телестудии. Литвинов молчит, мнется. Лицо его нахмурилось, по широкому лбу пролегли складки.

- Сегодня здесь? – начинаю разговор я

- Да, на Маяк других бросили

- Что-то случилось? – нейтрально спрашиваю

- Не имел я права твой протокол допроса из милиции забирать - вздыхает лейтенант – Теперь у меня проблемы по службе

- Ясно…

Литвинов мне нравится. Открытый, целеустремленный. Надо ему помочь.

- Дело вот в чем – осторожно начинаю я – Твои проблемы из-за меня и я хочу помочь.

- Мезенцев? – прямо спрашивает меня лейтенант

- Откуда знаешь? Ах, да «глубокое бурение» - я улыбаюсь, Литвинов тоже – Давай, я попрошу генерала – он все уладит с твоим начальством.

- Пусть он меня из 7-ки к себе заберет – решается лейтенант – Даю слово, не пожалеете!

- Лады, договорились. На днях с ним встречусь и поговорю.

Литвинов крепко жмет мне руку, уходит. И тут же объявляют:

- Товарищи, кто на «Голубой огонек», прошу пройти в первую студию!

Снова появился человек, который провожал меня с проходной и все двинулись за ним в студию.

Впереди шли генералы. Когда один из приглашенных, может быть боясь, что ему не достанется места за столиками, попытался вырваться вперед, перед ним сразу же возникла спина молодого человека в сером костюме. Приглашенный попытался обойти эту спину, но дорогу ему перекрыла другая, точно такая же. Вижу Литвинова. Тот мне подмигивает.

Нет, в будущем как-то все попроще будет. Но сейчас телевидение – это самая модная игрушка властей. Над ней трясутся, вкладывают большие деньги. Очень скоро будет открыт телецентр в Останкино, построена самая высокая в мире телебашня, будет запущено цветное вещание.

У входа в студию парни в серых костюмах проверяли пропуска и номерки. Одна женщина шла с цветами, ее попросили отойти сторону и прощупали букет.

На столиках стояли номера. Я нашел свой пятый. Здесь уже сидели молодая женщина с медалью «За трудовую доблесть», седой пожилой мужчина с двумя орденами: «Знак Почета» и «Трудового Красного Знамени». Еще одно место было свободно.

– Не будет ли дама возражать, если я сниму пиджак? – обратился седой к медалистке

– Я-то не буду – ответила женщина – А вот как они? – она кивнула в сторону телевизионных камер.

– Не они нам нужны, а мы им – засмеялся мужчина, открыл бутылки, разлил всем лимонада и спросил женщину:

– Вас как зовут?

– Надежда

– А меня Виктор Степанович.

Представился и я.

- Кто-нибудь знает, почему у нас свободное место?

Мы с Надей пожали плечами.

В этот момент молодой парень, который снимал со столов таблички с номерами, увидев, что открыты бутылки и все пьют лимонад, набросился на нас:

– Вы что, не могли подождать? Всех же предупреждали, ничего не трогать до передачи.

– Меня не предупреждали – ответил Виктор Степанович.

– Нет, предупреждали, – настаивал парень.

– Иди, гуляй! – я сделал морду кирпичом. Поискал взглядом редактора. Элла как раз зашла в студию.

Парень хотел что-то ответить, но передумал и направился с жалобным лицом к редактору.

- Ну сейчас будет скандал – я допил лимонад

- Не будет – уверенно ответил Виктор Степанович

Элла подошла к столику, открыла папку, достала лист бумаги, на котором, по-видимому, было помечено, кто такие Надя и седой мужчина, глянула в него, сказала:

– Извините!

И пошла, что-то раздраженно выговаривая парню. Работница с медалью облегченно вздохнула –тоже испугалась скандала. Только Виктор Степанович был абсолютно спокоен. Какой-то он непростой товарищ.

И тут в студию ввели космонавтов. Первым шел генерал, за ним Юрий Гагарин и Герман Титов. Их встретили аплодисментами. Женщина с букетом, подбежала к Гагарину и вручила ему цветы. Он улыбнулся, пожал руку. Это вызвало новую порцию хлопков.

Наконец, все успокоились и редакторы начали рассаживать героев. Гагарина определили к нам за стол.

- Ну вот теперь ясно кому свободно место – улыбнулся Виктор Степанович

- Юра. Гагарин – по-простому представился космонавт, кладя цветы на стол. Улыбнулся. Да… Я на себя почувствовал магию гагаринской улыбки. Мужественное лицо, короткая стрижка… Космонавт был в форме - зеленые китель и рубашка с галстуком, синие брюки, звезда героя на груди, депутатский значок.

- Внимание! – с потолка раздался мужской голос из колонок – Начинаем запись.

У камер загорелись красные огоньки, на сцену вышли Игорь Кириллов и Светлана Жильцова. Совсем молодая, пухленькая.

Слова произносились привычные: о нашем первенстве, о героях космоса. Гагарин встал, еще раз улыбнулся.

Первыми выступали куплетисты Рудаков и Лавров.

«Что ни день - сдаёт в продажу холодильники завод.

Но народ их, прямо скажем, втрое больше ждёт и ждёт.

Ах, снег-снежок, белая метелица –

Холодильник не поллитра - на троих не делится».

Я смеялся вместе со всеми. Куплеты и правда, были смешными и едкими. Кто говорил, что в СССР не было критики и всех закатала в асфальт цензура?

Вторым спел песню Кобзон. Очень понравился его мощный голос и манера держаться на сцене. Наконец, дело дошло до меня. Сначала подъехала камера. Потом подошел с микрофоном Кириллов.

- А теперь нам прочитает свои стихи молодой поэт, писатель, автор нашумевшего, но еще не изданного романа «Город не должен умереть», Алексей Русин. Поприветствуем его.

Встав под аплодисменты и улыбнувшись, я начинаю в микрофон Кириллова:

«Не думай о секундах свысока,

Наступит время, сам поймёшь, наверное.

Свистят они, как пули у виска,

Мгновения, мгновения, мгновения…»

Адресуюсь я к Гагарину. Он поймет. Уже понимает.

«…Из крохотных мгновений соткан дождь,

Течёт с небес вода обыкновенная,

И ты порой почти полжизни ждёшь,

Когда оно придёт твоё мгновение…»

Подъезжает вторая камера. Берет крупно мечтательно лицо Юры. Уверен, что он вспоминает свои мгновения в космосе. Моя же задача не скатиться на пение а-ля Кобзон. Поэтому читаю стих немного рублено, слегка вытянув левую руку в сторону Гагарина.

«..Придёт оно большое, как глоток,

Глоток воды во время зноя летнего,

А в общем, надо просто помнить долг

От первого мгновенья до последнего…»

Аплодируют мне мощно. Некоторые даже вскакивают на ноги. Операторы суетятся, берут планы. Гагарин не выдерживает, тоже вскакивает, сильно жмет руку. Даже немного больно. Ну и хватка у Юры. А ведь я совсем не хлюпик.

- Как же называется этот замечательный стих?? – подходит Жильцова с микрофоном – Наверное, Мгновения?

- Совершенно верно. Написал после полета Юрия Алексеевича, но вот не было возможности лично прочитать

- Теперь у вас такая возможность появилась – Кириллов улыбается, поворачивается к Гагарину – Может быть стоит позвать Алексея в Звездный городок? У вас, Юрий бывают творческие вечера?

- Я и сам об этом сразу подумал – просто отвечает Гагарин – Обязательно позовем и не один раз! И спасибо нашему советскому телевидению, что предоставили такую возможность познакомиться с творчеством товарища Русина. Очень хочется прочитать и другие его стихи. Вдохновляет!

На этом наше мини-интервью заканчивается, ведущие переходят к другим гостям. Я же просто падаю на стул. Чувствую себя шариком, из которого сдули весь воздух.

- Алексей, я тут записала стих – шепчет мне на ухо Надежда-орденоносец – У меня просто слов нет!

Виктор Степанович одобрительно хлопает по плечу.

Съемки идут своим ходом. С небольшими перерывами все занимает часа два. После окончания, я обмениваюсь телефонами с Гагариным и Виктором Степановичем, который оказывается известным физиком, еду в общежитие. Надо отдохнуть.