Я, Смерть...

Глава 1

"Корпорация — это содружество живых и мёртвых."

Отто Герхард Эксле.

***Никогда посреди нигде***

Фигура, чьи контуры и пределы не может обозреть ни один глаз, даже божественный, и никто не хочет обозревать, ведь фигура может обратить на него внимание, сидит в мареве сумрачной тишины и перебирает в ладони что-то похожее на перловые зёрна или неровные жемчужины в ореоле мягкого серого света, как будто выискивая одно из них, наименее ущербное. Те, что были признаны неподходящими, просыпаются сквозь пальцы вниз и истаивают в падении в бесконечность, некоторые ненадолго задерживаются в пальцах, после чего в пространстве раздаётся "НЕТ" и зерно снова проваливается вниз, а неостановимый перебор возобновляется дальше. "НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ." - раздаётся с размеренностью и бесстрастием метронома.

"ДА." Одно зёрнышко, на вид и форму такое же, и как мириады предыдущих, поднимается повыше, удерживаемое волей и вниманием неведомого счетовода, слегка вращаясь вокруг незримой оси, затем окружающее расслаивается под выдохом-приказом "ИДИ", и непримечательная сероватая жемчужинка, словно пуля, улетает в бесконечность.

"НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ." - двигаются неутомимые пальцы...

***Где-то в бесконечности Мироздания***

- Копай, Пузырь, не телись! - две смутные тени копошатся в земле, деревянные лопаты, лишь окованные по кромке скверным дешёвым железом с тупым стуком вклиниваются в сыпучую серую землю, чуть подальше возвышается столбиком ещё одна фигура, нервно озираясь вокруг наподобие тощего филина, из-под драного плаща пробиваются тусклые лучики света, бросаемые огоньком, плящущим в масляном светильнике с глиняной крышкой.

- Да копаю я, копаю, будь оно проклято, это кладбище! Накой мы вообще на него попёрлись, плохое это место, говорил ведь...

- А где ты ещё трупешник спрячешь, чтоб ни одна собака искать не сунулась, умник? А то, что кладбище проклятое, так ить понимать надо - святой Игнаций проклинал, не хрен собачий, против нежити, значит, чуешь?

- Сдох твой Игнаций давным-давно, ему-то уже всё едино, а мы здесь...

- Не скули, Пузырь, уши вянут, ты прямо не ночной брат, а свинопас с выселков какой-то... Двести лет тут ни один мертвяк не вставал, давно всё вымерло, все надгробия разбили даже, копай давай!

Неведомые осквернители могил продолжают копаться в земле, сдавленно сопя и шурша осыпающейся землёй, сухая трава, старые корни и камешки с хрустом, нехотя поддаются усилиям плохих лопат и таких же плохих гробокопателей.

- Плохое место, ох, плохое... - начинает снова зудеть невидимый в темноте Пузырь. - Тут даже птицы не гнездятся.

- Слушай, Пузырь, закрой пасть, иначе я тебе так двину, что ты сам будешь сидеть тут заместо птицы и высиживать свои яйца, причём отдельно! - сдавленно рычит второй, перехватывая лопату с намёком на замах.

- Да понял, понял... - съёживается, как проколотый, и начинает мельче, но шустрее орудовать в неглубокой могиле такой же невидимый в темноте Пузырь.

Спустя некоторое время звук лопаты сменяется с хруста земли на высокий стук обо что-то твёрдое.

- Эй, Голован, посвети чуток! - оживает главный в двойке копателей, и, пока Пузырь шумно переводит дыхание, стоявший ранее столбиком фонарщик пригибается и соскальзывает вниз, попутно отводя плащ от пляшущего огонька. Тусклый жёлтый свет нехотя освещает провал в земле, где на самом дне смутно белеют старые кости и такой же старый череп пялится в небытие своими забитыми землёй глазницами.

Тот, кого назвали Голованом, поднимает череп, и старая могильная земля начинает с шорохом высыпаться из своего мёртвого прибежища, отчего кажется, что череп почти неслышно смеётся, но Голован без малейшего трепета трогает его длинными худыми пальцами. - Древние кости, пустые. Труп в яму, скелет сверху, я прикрою, работайте.

Двойка молча вычерпывает рассыпавшийся скелет наружу, стаскивая на его место свежего мертвеца и начиная присыпать его землёй, позволяя затем третьему разложить сверху небрежное подобие целого скелета, и затем снова засыпая получившийся натюрморт землёй. Безмолвный худыш ставит светильник на получившийся небрежный холмик и кладет поверх свежей земли обе ладони, начиная что-то неразборчиво бормотать, подёргивая лицом в такт наговору и силой воли удерживая то и дело инстинктивно пытающиеся оторваться от могилы пальцы - тело разумнее своего хозяина...

Спустя неполную минуту он поднимается с земли, подхватывая на лету свой светец и, ни говоря ни слова, уходит вниз, в темноту склона, двое копателей так же молча идут за ним - не первый раз, чай, учёные уже...

В тишине, изредка запинаясь о валяющиеся под ногами камни, но так же сохраняя полное молчание, троица подходит к чахлой рощице, где тихо, с мешками на мордах, перетаптываются черные силуэты мулов. Из травы бесшумно поднимается человеческий силуэт, всей своей фигурой изображая безмолвный вопросительный знак, на что Голован показывает скрещённые пальцы, на что оставленный "на стрёме" очередной ночной брат всем телом изображает невероятное облегчение, убирая арбалет, чей приклад и дуги старательно зачернены, за спину, и начинает распутывать свой гужевой транспорт, остальные занимаются тем же, стремясь поскорее убраться поближе к свету трактира, подогретому вину и бренчанию монет.

Некоторое время спустя.

Обычный придорожный трактир, которых несчитанное множество разбросано по всем землям бывшего Вармского конкордата, чей двор на короткое время впустил троицу обычных дорожных бродяг, припорошенных пылью и усталостью - стоптанные сапоги, драные плащи, заплатанные кафтаны, войлочные шляпы, надвинутые на самые брови. Оружие - да какое оружие у черни? Дубинки, ножи на поясе, пояса с пряжкой-тарелкой, да может, в рукаве да за голенищами сапог что-то припрятано. Грязные и опасные, как чумные крысы, и столь же бесполезные в любое другое время, кроме времени великих бедствий и великих перемен. Вышибала под навесом высокого крыльца, выглядящий чуточку культурнее и благожелательнее их - пост обязывает! - смерил троицу взглядом, мысленно прикинув количество металла, как заточенного, так и мягкого и звенящего, глядя поверх голов, вполголоса процедил: "Здесь не шалить, честной народ не смущать, ежели что - раки в затоне нонеча крупные уродились, к пиву как раз."

Только Пузырь попробовал открыть рот, как тут же получил тычок в бок от своего спутника и увял, а Голован, отвечая на все слова разом, сказал: "Мы не будем." - и тихо зашёл в дверь. Двое оставшихся спустились вниз и отошли к углу трактира, откуда сквозь приоткрытые окна выплёскивалась отнюдь не пьяная похвальба, треск разбиваемых голов и пивных кружек, перемежаемый визгом подавальщиц, как можно было бы подумать, а тихий неразборчивый людской говор, чуть тянуло дымком от большого зального очага и ароматом простых, но сытных кушаний, впрочем, для заезжего привереды повар мог вполне бы изобразить и что-нибудь эдакое - были бы денежки! Пузырь было заканючил снова, из под его шляпы неразборчиво понесло: "Сволочи, бу-бу-бу, честному люду хода нету, гу-гу-гу, фунфырь налимоненый, до-до-до", но получил в пузо от безымянного ещё раз и увял окончательно.

Спустя десяток минут глухо шлёпнула подбитая войлоком дверь, и из трактира вышли двое - один уже известный Голован, и второй, слегка иронично и мечтательно щурящийся в потёмки - синий бархатный колет, пояс с серебряным шитьём, высокие синие же сапоги всадника, впрочем, в такой темноте кажущиеся чёрными, рубашка отбелённого льна, с витой гардой и камнем в навершии кинжал на подвязках - этот неизвестный господин выглядел полновесно и респектабельно, пожалуй, впору мастеру какой-нибудь уважаемой гильдии вроде конезаводчиков или бронников, или не менее солидному бюргеру, владельцу двух-трёх лавок в столице какого-нибудь маркизата, в-общем, это был человек другого уровня, совершенно отличный от того отребья, с которым его свела судьба, и при этом совершенно их не боящийся. Вся ночная компания свернула за угол и исчезла из поля зрения вышибалы, отнюдь, впрочем, не обеспокоившегося этим фактом - свою службу он знает, а от лишнего любопытства жизнь отучила его давным-давно.

Дойдя до середины стены трактира, смутно высившейся над головой с рассеянном свете со двора да неплотно прикрытом окне на втором этаже, щёголь остановился, одеревенел лицом и бросил:

- Рассказывайте.

- Так мы ж... Того... Спроворили, как оно было - пыром в сердце, чучело в мешок да закорками тудой, на ухорон, стал-быть... Ухорон скопали, трупешник на дно да сверхова остяк старый кинули да заклинаниемумом прошлись тово-этово, стал быть, ищейки ежели чаво и надыбают, так токо кости старые да и то отстанут, уж больно там погано, аж душу крутит...

- Нашли чего? Не мнитесь, ну?

- Так... Серебришка чуть да медяков горсть.

- Пфф, в кабаке пропейте. Бумаги или иное что?

- Не было, обшарили всего, и под одеждой тож.

- Гербовые вещи не тронули? А то смотрите...

- Как можно! Ни кинжал, ни цепь, ни даже кошелёк - чай, не дурные поди, маркие-то короной брать...

- Кольцо?

- Так ить, как сговорено. Во, подсвети!

Голован молча протягивает руку, не разжимая кулак, сквозь неплотно сдвинутые пальцы начинает литься чистый и какой-то острый свет, как будто от полной злой луны, воющей над пустошами Нижнего мира...

- Вижу, молодцы... Так, головёнки поднимите - видите, гвоздь в стене, и на нём два кошеля? Оплата, как и уговаривались - в одном золотые, в другом серебряные. Кому сколько - сами решите, от кольца по пути избавитесь без лишних глаз, да в городе лучше лишний раз не светитесь. Меня здесь не было, вас здесь не было, есть дурные мысли - с разбега головой о стену и подумайте ещё разок, ага? Нужные будете - сам вас найду. Хиляйте сквозно, вороные...

Почтенный господин спокойно вышел из потёмков и вернулся обратно в зал, видимо, воздать почести поросёнку с кашей и вину с пряностями, а также приятной беседе с такими же солидными господами о видах на урожай, ценах на шерсть и слухах из дворцовых спален, а троица... Троица осталась в ночной тьме. Пахло мочой, полынью и почему-то черникой, окно надо головой тихо захлопнулось, оставив работников ножа и топора в окончательной темноте, не шумел ветер, не чирикали в траве сверчки, тишина укутала землю влажным и ватным одеялом... Стараясь не встречаться друг с другом взглядами, как оплёванные, молча забрали кошели и так же молча ушли со двора. Проводив их взглядом, вышибала презрительно сплюнул с крыльца, хрустнул шеей и вздохнул - предстояло проторчать на крыльце ещё час, прежде чем можно будет сменить с тем, что стоит внутри зала.

Некоторое время спустя.

Четвёрка прежних ночных скитальцев сидит на берегу речки, скорее, сильно заболотившегося ручья, поросшего ивняком и мелким чахлым осинником, отлично укрывающим их от взглядов с ближней дороги, да и кто будет ездить среди болот в такую ночь? Понурые фигуры сидят и смотрят в ямку, где горит маленький костерок, над которым готовится запеть вода в котле. Шуршит осадивший все берега рогоз, лениво всквакивают в темноте лягушки, позванивают крутящиеся над бурдюками с кровью комары, некоторые из них уже опалили крылья над жаром костра и упали вниз в его вечно голодную пасть, тихо шелестят листья над головой.

Зябко кутаясь в свои плащи, они молчат и смотрят смирно, как будто боятся привлечь внимание того, что рыщет вокруг в темноте, несмотря на то, что любой прожил на городском дне не один год, отвык бояться крови и своей, и чужой, и знает, что и ребёнок, и старик умирают одинаково, просто ребёнка легче закопать.

- Давайте поедим, наконец! - прорывает наконец почему-то не Пузыря, уставшего от угнетающей тишины, а Голована, пытающегося звуком голоса заглушить надвигающееся ощущение напрасно сделанной бессильной и бесполезной подлости. - Я колбасы купил, жареной! И сала копчёного - на похлёбку! И овощей тушёных горшок, и хлеба ещё утреннего, и зелени, и сыра, и винца баклажку! И денежки сейчас поделим!

Как будто сбросив оцепенение, люди начинают чуть живее двигаться и обсуждать славное дельце, которое они обстряпали и которым можно будет потом похвалиться перед другими ночными братьями, без деталей, естественно, потому что они фартовые бродяги, а не гнутые фуцины, как некоторые, и куда они потратят звонкие кружочки. На нытьё Пузыря, что монеты, мол, потёртые и не так красиво блестят, ему отвешивают подзатыльник и снисходительно советуют за монетой королевской чеканки сходить прямо в Багряную Башню, чтоб, значит, дознавателей не утруждать, а по этим ходовым их ни одна собака не отследит, и вообще - кончай ныть, скотина, и режь репу помельче! А ты мешай, чтоб не пригорело, и вообще - давай вино сюда, у меня оно целее будет, хо-хо!

Спустя час, впервые за день поев горячего, полирнув сверху красным вином, кисловатым и вяжущим, но не помоями какими-нибудь, поделив добычу, находившись и намахавшись за этот суетный день, убийцы расползались поокруг угасающего костра, привычно кутаясь в свои тряпки и прилаживаясь поверх набросанных на землю охапок веток да наломанного сухого рогоза, когда костёр испустил последнюю струйку дыма и угас окончательно, и на лагерь опустилась могильная тишина.

Глава 2

- Подъём!

- М-м-м? А-а-а? А-А-А-А-А!!!

- Не "а-а-а", а "подъём". Заклинание такое, служит для поднятия нежити, хе-хе. Не трепыхайся, сейчас твоё тело тебе неподвластно, а подвластно, как ни удивительно, мне. Ты немножечко умер, тебя немножечко похоронили, но теперь ты как гриб-подосиновик, сочный и червивый. Шучу, для червей прошло слишком мало времени. А теперь сам - ручки в землю, ножки поджать - и трепыхаемся-трепыхаемся-трепыхаемся, тут неглубоко! Левой-правой, раз-два, дышать - пока не дышим, ножками-ножками!

Могильный холм, накануне насыпанный незадачливыми "ночными", задрожал, осыпался и вывалил из своего нутра дергающееся нечто, словно утроба женщины, отторгающая травленый плод. Нечто сделало заполошный вдох, но вместо первого крика, как и подобает при рождении новой жизни, исторгло лишь сдавленное затихающее сипение, будто где-то проткнули пустой кожаный бурдюк. Опускающиеся сумерки своими тенями словно хотели укрыть этот акт противоестественного творения, а красный свет заката заливал разорённое кладбище потоками иллюзорной крови, будто бы вытекающей из чёрной раны бытия.

- Дыши, лежи, слушай.

Грудь лежащего существа задвигалась, хриплое, булькающее дыхание изредка сменялось кашлем, выкидывая сгустки слизи, постепенно дыхание утихало и уравновешивалось, будто бы нечто, как первая рыба, вылезшая на сушу, училось дышать заново.

- Моё имя - Йорген айн Варштайн, и ближайшее, пусть и короткое время, ты будешь меня слушаться и мне подчиняться. Ты умер, и был воскрешён. Не воскрес, а был воскрешён - понимаешь разницу? Кивать не надо, я слышу твои мысли, обращённые ко мне, да и не смог бы ты говорить, лёжа в земле с дыркой в груди. Найди в могиле мой череп, забери с собой и ищи укрытие, лучше у воды - тебе нужно пить, мыться и есть, твоё тело понесло ущерб. Исполняй.

После недолгого копошения в не успевшей улежаться могиле существо выдернуло череп и зажало его под мышкой, словно крестьянин, несущий репу с грядки к корзине, затем покрутилось, словно слепая собака, ловя запахи, доносимые уже ночным ветром, и поковыляло вниз, периодически останавливаясь и переводя дыхание, когда непослушные и запинающиеся ноги грозили уронить своего хозяина. Уже почти догорело небо, а полоса горизонта на западе окрасилась белёсым, когда существо вывалилось на берег, к самому урезу воды и обессиленно распласталось на земле.

- Пока отдыхай, затем иди вниз по течению, скоро уткнёшься в небольшой песчаный пляж, там раздеваешься, пьёшь, моешься, ждёшь, пока тебя найдут. Пока отдыхаешь, можешь говорить. Исполняй.

- Как я умер? И почему? Что это за место? Кто меня ищет? Зачем? И...

- Та-та-та, не так быстро. Забыл, какие живые бывают любопытные и суетливые... Начнём с первого - как ты умер - я не знаю, а как умерло это тело, ну, судя по дыре в груди - его ткнули каким-то скверным подобием свинокола - кинжалом это назвать нельзя, и закопали. Подойдёт? К тому же, ты задаёшь неправильные вопросы, правильный вопрос, который должен тебя сейчас волновать - кто ты такой?

- Ну, человек, с планеты Земля?

- Человек... В твоём случае - звучит гордо, выглядит отвратительно, и по сути неправильно. Ты - ревенант. Ты был воскрешён, помнишь? Ты почти жив, но и слегка мёртв, и вот это "слегка мёртв" - о-о-о, открывает для тебя бездну вариантов, начиная с того, что ты сейчас не бьёшься в истерике и воешь на Луну, кстати, она скоро взойдёт, но и то, что ты смог не задохнуться под землёй, не сдохнуть от потери крови или могильной лихорадки, и что твоё сердце всё ещё бьётся. Плохо, скверно, но бьётся, м? Теперь ты чуть меньше устаёшь, чуть меньше страдаешь от голода или жажды, от мороза или жары, чуть меньше нуждаешься во сне и даже чуть лучше видишь в темноте, но только чуть. Твоё восхождение ещё не... завершено, да и будет ли оно вообще... Считай себя обычным смертным и заботься о себе так же.

- А обратно... Нет?..

- Даже боги не в силах сделать бывшее небывшим, тем более, что ты сам этого хотел.

- Сам? СА-А-АМ? Да я...

- Шшш... Тишина. Что ж, пожалуй, пришла пора для небольшой лекции, как на самом деле устроен наш лучший из миров. Есть Силы, вокруг которых движется всё сущее, они собственно, и заставляют его двигаться, такая вот этимология... Силы, они же Основы, они же Столпы, они же Фундаменты, они же Власти, они же Начала и множество-множество других эпитетов, которые придумали людишки воображая, что стоит назвать явление, так ты тут же получишь над ним власть, хе-хе. Каждая из сил отвечает за свой аспект Бытия, они находятся в нестабильном равновесии, одновременно борясь друг с другом и поддерживая друг друга, объединяясь и разбегаясь вновь, и весь этот набор красок и рисует ту картину мироздания, которую мы можем видеть, особенно если хоть изредка отрывать своё лицо от плошки с кашей. Есть такая Сила - Ярость, и плохо, когда баланс смещается в сторону Ярости. Слышал такие выражения - "гневное море", "буря разъярилась" , "безумный ураган"? Представь, что ты живёшь в мире, где вся погода подвержена Ярости? По слухам, есть целые миры, одержимые ею, где небо воюет с землёй и водой, рыбы с птицами, звери с травами и наоборот, хотел бы ты жить в таком мире? Но при этом все звери живут с Яростью, которая помогает им жить, охотиться, бороться за территорию или самку, и прекрасно себя чувствуют. Есть такая Сила - Похоть, и все живые существа следуют на её зов, и творят разные вещи, одержимые желанием совокупиться, но если прекратят следовать - просто не будут размножаться и вымрут. Но представь себе мир, одержимый Похотью - где так же все стремятся совокупиться со всеми всеми возможными и невозможными способами - хотел бы ты жить в таком мире? Искупаться в тамошнем море, например, где стоит тебе войти в воду, как вокруг уже пять осьминогов с во-о-от такими щупальцами, и у них есть не только присоски? Или зайти в лес - а там лианы призывно помахивают, одна другой толще и узловатее, м? Есть Порядок, есть Хаос, есть Воля, а есть Уныние, и многие другие. И есть Жизнь, и есть - Смерть. И вот Смерти мы и служим - ты и я. Проблема этого мира в том, что когда-то давно Смерть здесь... подвинули. Не вытеснили совсем, конечно нет, люди как умирали, так и умирают, но... ты увидишь. А теперь вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Ревенант снова взгромождается на ноги и шагает дальше, стараясь теперь слишком сильно не приближаться к кромке воды, где заболоченная земля забирает лишние силы на выдирание ног из грязи. Над горизонтом выглядывает луна, погрызенная и желтоватая, как сыр в чулане, не убережённый от мышей неряшливой хозяйкой, и её свет рождает мягкие масляные блики на глади воды. Где-то кричит и замолкает выпь, квакает беззаботная лягушачья рать, что-то плещет в воде и уходит на глубину. Трава, хотя и высокая и сочная, ломается под ногами существа, как будто на дворе уже осень, пачкая и так невероятно изгвазданные сапоги, паутина липнет поверх, превращая их в что-то наподобие зимних войлочных обувок далёких северных населенцев. Но раньше, чем хождение по косогору выпивает и так невеликие силы новорождённого чудовища, заросли впереди сходят на нет и очерчивают полумесяц небольшого пляжика.

- Раздеваешься - вещи в одну сторону, одежду в другую, меня сверху, моешься, пьёшь - вода здесь плохая, но я уберегу.

Голая белая человеческая фигура, покрытая царапинами и синяками, с багровой звёздочкой-шрамом в груди, раскладывает свое облачение в две кучки - потёртую и дырявую одежду в крови и грязи направо, кинжал, пустой кошелёк и цепь налево, и ползает в воду. Вода затхлая, но тёплая, от берега раздаётся отчётливый вздох удовольствия, купальщик начинает яростно чесаться, затем ныряет с головой и начинает трепать уже волосы.

- Кожу можешь песком протереть, для волос мыльнянка рядом растёт, во-о-он кустик с розовыми цветами, ею же можешь одежду простирнуть. Разрешаю говорить.

- Стирать я не умею... - Мысленно произносит существо, начиная ничтоже сумняшеся подрывать кустик мыльнянки кинжалом.

- О, ваша светлость, достойное начало новой страницы вашей возвышенной жизни! Правда, слуг здесь нет, так что придётся вам эту проблему как-то решить. Слушай, ты и в прошлой жизни в батистовые пелёнки какал и с золота ел?

- Нет, но всё такое.. мутное, туманное, и ознобом пробирает.

- Это объяснимо, но сейчас неважно, для это придёт время позднее, когда ты будешь в безопасности, а сейчас тебя даже мимохожий бобёр загрызёт, хе-хе. А озноб - это ты пытаешь вспомнить свой уговор со Смертью, и боишься...

- Чего?

- Того! Как Её Взора, так и Её Воли, и даже того, чем ты за это заплатил. Наша Госпожа искала среди миров того, кто по своим качествам сможет выполнить возложенную на него... задачу. Ты попался первым, быстренько умер, тебе сделали предложение, от которого ты не смог отказаться, хе-хе, посмотрел бы я на то, как отказываешься от Её Благосклонности, и сунули сюда, в наш мир, в тушку очередного мертвеца, который - как ему повезло! - оказался в нужное время в нужном месте. И вот здесь... начинается для тебя всё самое неприятное. Ты должен будешь сделать то, что пытался и не смог когда-то сделать я. И самое противное - тебя нельзя будет ходить моими путями и жить моим опытом, потому что они уже привели к неудаче. Тебе придётся искать свой путь. И ещё более неприятное - ты уже должник Её, и для тебя отпадает путь, который обычно выбирают все неудачники - яд, петля или головой со стены, хе-хе, потому что если ты умрёшь, то... Догадываешься, куда ты попадёшь, и Кто тебя встретит, и что важнее - КАК?

- Значит, ты, старый пердун, из которого уже даже песок весь высыпался, облажался, а подтирать за тобой буду я?!!

- О-о-о, какая экспрессия, какие жесты, какие гримасы, браво, браво! Если выгонят из замка - всегда сможешь поселиться в другой! Шутом, правда, но ведь не в хлеву со свиньями, хе-хе? А теперь тихо. Я потерпел неудачу, признаю, но я за свою неудачу заплачу сам. Ты уже принял плату, но не вернул из своего долга даже медяка. У тебя ничего нет, и ты всем должен! Ты голодранец!

Существо, отбросив подкопанные корневища, судорожно вцепляется в кинжал и замирает, почти не дыша и трясясь мелкой дрожью, затем бросает и кинжал, опускается на колени и поднимает голову к луне. Луна жёлтым глазом волка косит с мутного неба, незаметно затянувшегося легкими перистыми облаками, а её нижний затенённый край торчит гребёнкой, как зубы людоеда-великана.

- У тебя ничего нет, и у тебя нет самого главного - выбора. А значит, ты можешь и должен будешь сделать всё, что необходимо для достижения цели. И пусть пока ты не готов в полной мере осознать величину задачи, которая перед тобой стоит, начинай привыкать к этой мысли. Теперь иди, попей водички, хе-хе, приди в себя. В обычное время ты бы после этого помер от кровавого поноса или был нафарширован червями, как праздничная курица - рисом, но я не позволю. Скоро сюда пожалуют, и настанет время пиршества...

Глава 3

Под неверным светом луны четыре человеческих фигуры идут по ночной тропе, хрустя высоким, до пояса, бурьяном. Они не переговариваются, не шутят, не проваливаются в норы, выкопанные местными животными, их не пугают неожиданные птичьи крики, наоборот - при их приближении всё вокруг затихает, даже сверчки, а лягушки прекращают свои ночные серенады и лавиной прыгают в воду, ожидая, пока негаданная напасть минует их стороной.

Их глаза с палевым отсветом немигающе всматриваются в что-то отдалённое, ведомое только им, а руки свободно болтаются вдоль тела, даже не пытаясь отводить хлещущие по телу или лицу ветки. После того, как нежданные гости скрываются в ночной темноте, ночное хоровое пение луговых обитателей снова просыпается, сначала робко, потом всё сильней и сильней, как будто стараясь заглушить треск сминаемой вдали растительности.

- Ааа, вот и они...

- Кто они?

- Твои убийцы. Сейчас сам увидишь. И услышишь. И не дёргайся, не дёргайся, стал бы я тебя воскрешать, чтобы спустя один жалкий день снова уложить под дерновое одеяльце, хе-хе.

- Кто тебя знает, чёрта старого, ты ж обращаешься со мной, как с шампиньоном - держишь в темноте и кормишь дерьмом!

- Ну-ну, до объяснений мы дойдём, но сначала нужно позаботиться о твоей... оболочке. Молчи. Собирай пока хворост. Действуй.

Голая человеческая фигурка, жалко подрагивая под порывами ночного ветерка, принимается шарить по кустам в поисках сухой травы и веток, стаскивая их в одну кучу. Отдалённый шум тем временем приближается, шорох и хруст нарастают, пока четыре фигуры не проламывают стену кустов и не застывают на песке.

- Воайя, как я и говорил - четыре отброса рода человеческого, оборвавших твою трижды никчёмную жизнь. Они пока займутся обустройством лагеря, а ты садись и слушай. Там, в мешке, есть еда, что не успели сожрать эти бесполезные проглоты. Знаешь, была мысль заставить их подкрасться к тебе во тьме ночной, а потом выпрыгнуть из кустов с криком "Мозгиии!", но я решил, что это будет пустой тратой времени, хотя было бы забавно почувствовать твой страх. Впрочем, у тебя ещё будет время вдоволь попугаться...

Мертвецы тем временем расползаются по поляне: бросают свои мешки перед человеком, туда же сваливают посохи и ножи, один собирает одежду и идёт к реке её полоскать, второй садится разводить костёр, третий и четвёртый уходят уходят обратно в кусты и начинают там хрустеть. Единственный живой подгребает к себе мешок, из которого до обострённого нюха изголодавшегося доносятся запахи съестного и начинает его исследовать, щурясь привыкшими к темноте глазами на снопы искр, которые выбивает кресалом второй мертвец. Огоньки падают к сухой траве, пока наконец из неё не прорастает огонёк побольше и жадно набрасывается на стебли и прутики, как человек набрасывается на овощи, черпая их рукой прямо из горшка. На поляне слышны лишь треск и чавканье, тонкая струйка дыма отрывается и улетает в высокое безразличное небо.

- Знаешь, с твоей смертью очень удачно совпало. Наконец-то на кладбище зарыли кого-то более-менее... значимого, да ещё получилось зацепить не только тебя, но и твоих могильщиков. А так, двести лет тишины, только редкие-редкие бродяги, пытающие закопать таких же неудачников, да совсем отчаявшееся ворьё, рыщущее среди давно разграбленных могил в поисках чего-то нетронутого. Но я не гордый, я принимал всех, хе-хе, никто не ушёл обратно. Удачно - что твой, м-м-м, "поставщик" - представитель аристократии, пусть глядя на тебя этого и не скажешь, это значит, что у тебя будут некоторые стартовые возможности, которых не было бы у какого-нибудь бондаря или горшечника, но это же создаёт для тебя дополнительные угрозы. Как понимаешь, аристо не должны хоронить в безымянной могиле, как безродную псину.

Из темноты вываливаются уходившие туда двое, каждый похож на небольшой стоге сена - настолько много растительности они тащат с собой. Сбросив рядом свой груз, они начинают мастерить шалаш, второй выбивает себе оттуда сухие ветки, продолжая подкармливать костёр, а первый, вернувшись, развешивает вокруг костра на ветвях мокрую одежду.

- Доедай всё, еда уже начинает портиться, и ложись спать. Когда заснёшь - я займусь твоими мозгами, утром ты должен будешь вспомнить, как тебя зовут, откуда ты, и что ты вообще делал в этом позабытом всеми богами пограничном городишке, как там его, Мерье.

Человек молча доедает всё, что осталось несъеденным в мешке незадачливыми мертвецами, закутывается в чужой плащ и заползает внутрь шалаша, откуда вскоре начинает доноситься тихое размеренное сопение. На ночной макабрастический бивак опускается спокойствие, и только тихий потрескивающий костёр продолжает тревожить пляшущие тени да бледный парок истекает от отсыревшей одежды...

Из речного тумана нехотя соткалось жёлтое утро.

- Подъём! Проснись и пой, твоё благородие, хе-хе! Новый чудный день приходит, будь он неладен!

Закутавшееся на манер гусеницы в плащ человеческое тело вздрагивает и начинает судорожно извиваться к выходу из шалаша, покуда не вываливается под слабые лучи утреннего солнца, как бледная и тощая ночная бабочка.

- Иди в кусты, погадь, избавься, так сказать, от внутреннего зла, хе-хе!

Фигура, аккуратно обходя лежащие вповалку тела, отходит в кусты, откуда вскоре вскоре доносятся звуки, как будто инквизитор действительно изгоняет демона из несчастного одержимого.

- Умойся, оденься, если не одежда не до конца просохла, ну, что ж, будешь сушить на себе.

Человек уходит по пояс в воду, после завершения умывания возвращается к потухшему костру и начинает натягивать ещё слегка влажный костюм, морщась, когда ткань прилипает к телу и начинает тянуться, цепляясь за кожу.

- Молодец. Можешь говорить и ходить сам, разрешаю.

Человек вздрагивает, запускает руку по одежду и начинает неистово чесаться, попутно вполголоса матерясь.

- Старый хрен, да меня всего вши загрызли, да у меня всё тело затекло, и грудь жжётся, демоны бы тебя побрали!

- Ну, если у тебя что-то болит, значит, ты ещё жив, а если чешется рана - то заживает. Радуйся, остолоп! Кстати, имя-то своё вспомнил? И вообще что-то вспомнил?

- Меня зовут... Этого несчастного зовут... Гвидо рей Гонти. Я... Он - Первый виконт Гонтской марки. Нет, просто виконт - младший брат умер два года назад. Несчастный случай во время охоты? Мне... Ему двадцать лет, я... год пробыл в Майенской академии, где изучал... зодчество? Что за чёрт, лучше бы изучал финансы! Или право! Или даже изящные искусства! Я что - должен был строить мосты? И меня за глаза звали бы "Гвидо-мостостроитель"? А-а-а!

Человек перестаёт чесаться и начинает орать в равнодушное небо. Затем сплёвывает на песок и начинает ходить кругами вокруг кострища.

- Рей - это значит, что я аристократ. Да, я аристократ, после смерти брата - единственный наследник своего отца. Мой отец неожиданно скончался два месяца назад, и управляющий прислал мне письмо. Я ехал обратно в столицу графства... нет - маркграфства! В столицу - Гонтье. Х-м-м, что за дурацкое название, надо будет переименовать. На постоялом дворе в Мерье я остановился в трактире, поужинал, выпил вина, да ещё как выпил, вышел отлить - дальше не помню.

- Дальше тебя убили, болван. Труп погрузили на мула и увезли на кладбище бывшего города Турмса, такой же приграничной дыры, как Мерье, где и зарыли, как собаку. А потом на сцену вышел я - и представление пошло уже по моему плану, хе-хе! Кстати, размышляй уж лучше про себя, а то привыкнешь болтать сам с собой - окружающие начнут шептаться, мол, графёнок-то наш совсем скорбен умом, надо бы его в асилум сдать, под надзор Добрых Братьев. А тебе нельзя давать ущерб своей репутации даже в такой малости - тебе ещё за маркграфство драться. Думаешь, приедешь и сразу сядешь на трон, начнёшь пьянствовать и ухлёстывать за пейзанками? Нее, покой тебе только снится, покой надо заслужить, особенно тебе, хе-хе.

- Ну, спасибо, обрадовал, а я уж размечтался - возложу на себя корону и начну собирать гарем, и непременно из всех цветов - и чтоб блондинки, и брюнетки, и рыжие... Или этикетки от винных бутылок - тоже неплохо.

- Нет, это будет не так. У тебя в кошеле лежит кольцо - доставай и надевай на безымянный палец левой руки. Твоё счастье, что я этих никчёмных подчинил раньше, чем они от него избавились, иначе бы ты за ним ползал по всем окрестным канавам, или в болото бы нырял, хе-хе.

Свежеиспечённый виконт выдохнул и полез в кошель, откуда, побренчав металлом, выудил кольцо и поднёс к глазам. Обычное кольцо из серебра с овальной печаткой не представляло и себя какого-то шедевра ювелирного искусства. Нет, это было простое, на грани примитивизма кольцо - ровный ободок без чеканки, воронения или иных украшений, такой же простой овал щитка-печатки, внутри которого, занимая всё пространство, был помещён герб - скачущий по чёрному полю белый конь. Виконт вздохнул ещё раз и натянул кольцо на указанный палец, отчего скорчившись упал на землю.

- Чёрный подгорный агат и светлое лунное серебро. Каждое кольцо индивидуально, привязывается один раз в жизни по крови, очень прочное - можешь бить по нему молотом, а оно только поцарапается, а потом с течением времени само залечит повреждения, и по размеру само подгоняется, что очень удобно, признаёт только своего хозяина, выступает подтверждением личности своего владельца, позволяет заключать сделки и заявлять права, свидетельствовать в суде, объявлять и прекращать войну, и так далее, и так далее, и так далее. В случае же смерти хозяина превращается просто в красивую и дорогую безделушку, почти как в твоём случае, а если посторонний попытается надеть кольцо - будет медленно и со вкусом убивать чужого носителя, дабы другим неповадно было. Но тут у нас есть один вариант - ты-то у нас почти жив, хе-хе. Лежи спокойно.

Человек, распластавшись на спине и сквозь зубы, дыша, прошипел:

- А раньше сказать нельзя было, старый хер?

- О, нет-нет-нет, иные вещи надо прочувствовать на себе, нежели пытаться долго объяснять. И-и-и, раз - готово! Колечко радо, что ты жив, а что у тебя сердце какое-то время не билось - ну подумаешь, глубоко заснул, хе-хе. В конце-концов, не самая сложная в мире вещь, мда... Хочешь фокус? Посмотри, как оно реагирует на магию.

Будто в ответ на слова, кольцо начало светиться призрачным колким светом, и затем снова потухло.

- Э-хе-хе, когда-то эти кольца носили лишь правящие аристократы, главы домов, те, кто был рождён только править, а теперь? Всякая шелупонь... Скажи-ка мне, мой бестолковый друг, а не возникло ли у тебя никаких вопросов к своему или к моему имени? Нет? Так я и думал, каждое следующее поколение глупее предыдущего, хе-хе. Ну, слушай. Твоя часть имени "рей" обозначает, что ты являешься потомственным аристократом, новопредставленные аристократы обозначаются приставкой "да", а вот "айн" обозначает, что ты видишь перед собой мага или церковника, или мудреца, или как говорят нынче - учёного, того кто правит не мечом, а словом, а слово, понимаешь ли, может быть поразрушительнее даже сотен и тысяч мечей... Бывает ещё, когда один человек совмещает в себе качества и мудреца, и правителя, и такого человека титулуют "рейн" - но это очень редкое явление. Обычно такой человек или хреновый правитель, или хреновый маг, или и то и другое одновременно. Чаще "рейнами" бывают ректоры старейших и известнейших университетов, где учатся будущие элиты обществ, ну, или они так о себе думают, хе-хе, ещё кардиналы - князья церкви. Мало им власти над душами, власть над земелькой они тоже очень любят, ну, и некоторые другие. В конце-концов, поставить в стойло вырвавшегося из-под родительского пригляда и начавшего чудесить недоросля намного проще, если ты и аристократ, и преподаватель, чем только одно из двух. Так вот, если аристо начинал видеть, как его кольцо светится - это означало, что он или пересёк область действия чар, или тянет руки к магическому предмету, или является целью заклинания - что для воина и уже тем паче правителя - часто было жизненно важно знать. Впрочем, в сегодняшнем бардаке с бродячей магией или сворой волшебников-недоучек это уже не столь... выразительно, но часто может спасти твою шкурку.

- Ну, допустим, дойду я до столицы, приму венец и стану править. Что-то мне подсказывает, что просижу я весьма недолго. Ещё даже и доехать не успел - уже помер.

- Вот, умнеешь на глазах! Помрёшь ещё разика два-три - совсем гением станешь, хе-хе! А скажи-ка мне, мой не по годам умный графин, отчего так?

Глава 4

- Потому что меня убили?

- Ты повторяешься. Потому что тебя убили четыре калеки, гордо именующие себя Ночными Братьями, и убили за сколько там - 100 золотых четвертькрон и 100 серебряных марок? Итого - 35 крон золотом, как за рыцарского коня? Ах, прости - за рыцарского коня с уздечкой, попоной и седлом! Граф по цене коня - отличная сделка, как ни посмотри! Правда, на коне хоть ездить можно... Понимаешь теперь, насколько теперь шатко твоё положение? На бумаге ты маркграф, а на деле ты беднее крысы в логове нищих, у тебя не было даже охраны, а твоё политическое влияние можно накрыть шапкой, как жука - раз уж тебя решились именно убить, а не заточить в темницу и потребовать выкуп, например. Потому крутиться ты будешь, как уж на вилах, хе-хе... Ну а теперь, мой дорогой графин, вставай - начнём урок практической некромантии. Урок первый - "как приручить скелета"!

Человек завозился и встал, а четыре мертвеца, как часовые, застыли перед ним.

- Итак, братья-акробатья - Сильный, Умный, Тихий и Трусливый. Так как сил у меня осталось немного, а у тебя их сейчас вообще нет, то придётся нам троих уволить, так сказать, окончательно. Кого из них ты оставишь?

- Ну-у-у... Я бы оставил сильного - он драться сможет, если что, или вещи таскать...

- И-ди-от. У скелета нет мышц. Да, за счёт своей магии скелет первого ранга может поднять пару-тройку килограмм, но и только-то. Можно поднять ему ранг, или улучшить скелета до старших умертвий - до воина, до рыцаря, даже до мага, но и содержать его будет стоить больше сил.

- Да тьфу на тебя, тогда мелкого! Пусть будет поменьше привлекать внимание, да и прокрасться куда-нибудь сможет половчее.

- Э-хе-хе, мой лопоухий друг, и насколько меньше внимания будет привлекать твой "мелкий" скелет посреди городской площади? А насчёт "красться" - он у тебя великий ночной убийца с личным кладбищем под тысячу голов? Это будет обычный скелетик - слабый, неловкий, будет регулярно спотыкаться, мазать, брякать костями, в-общем - расходный материал, дрова войны. Надо было оставлять Умника - он был когда-то магом, пусть слабеньким, но был. Но его потенциал ты сможешь раскрыть очень нескоро - вначале это будет обычный костяк, к которому я привязал часть души... владельца.

- Откуда мне знать, что он был магом?

- Ты должен был просто спросить, мой восхитительный простофиля. Самый плохой вопрос - незаданный, а прямой путь иногда - самый короткий. А теперь мы должны будем... подготовить нашего первого слугу к торжественному и деликатному мигу... рождения. Так-с, один нож и один посох я оставлю тебе, пригодится в дороге, а остальным придётся поработать.

Мертвецы, повинуясь неслышной команде, подхватили брошенные ножи, развернулись, и двинулись в кусты, безразлично треща зарослями ивняка. Чуть после из кустов раздался треск разрываемой ткани, влажный хруст и скрежет металла о кость.

- Они что там - жрут? - пробурчал под нос Гвидо.

- О нет, мой оголодавший ученичок, они просто обдирают плоть с костей. Видишь ли, чтобы поднять обычный скелет из трупа - надо или намного больше сил, чем есть у тебя и у меня сейчас, или специально подготовленное место. Но ни Крипты, ни Проклятого кладбища, примерно такого, на котором я оживил тебя, хе-хе, у меня под рукой нет. Сейчас они освежуют нашего будущего миньона - он ведь уже начинал пованивать, отнесут... отходы производства в реку, утопятся в ней сами - и концы в воду. А ты, твоя светлость, собирай вещи - пора завоёвывать собственную столицу. Цепь под рубаху, колечко внутрь поверни, кинжал за отворот засунь, и не забудь мою черепушку. И кошельки - денег тебе нужно мно-о-ого...

Если бы вдруг одарённый художник этим ранним утром вдруг оказался среди болотистых пустошей Гонтской марки, то узрел бы картину, от которой всё его существо содрогнулось бы, а увиденное зрелище надолго бы поселилось в памяти, и быть может, родило бы множество апокалиптических полотен, гравюр и фресок в назидание потомкам.

По еле видной тропке, вьющейся среди торфяников и островков низкой растительности, шёл нищий - изношенная одежда, когда-то бывшая прекрасным образчиком портновского искусства, испятналась прорехами и травяным соком. Драный плащ, чёрная войлочная шляпа, грубый и корявый дубовый посох, худой заплечный мешок - не иначе, великая нужда заставила тронуться его в дорогу. Следом за нищим волочился, иначе это не назвать, человеческий скелет с ножом в руке, его чёрно-красно-белые кости изредка брякали в такт шагам, отчего нищий вздрагивал и ускорял шаг, впрочем, вскоре снова замедляясь - болото нещадно тянуло силы, неверная торфяная подушка играла под ногами, чавкала вода, затягивая следы. Было жарко, душно, воняло тухлятиной, над скелетом жужжащим серым облачком курился гнус. Розоватый ковёр вереска гипнотически шуршал под ногами, жёлтые брызги дрока пятнали кочки, коричневые початки рогоза торчали из низин, как свечи на панихиде. Солнце натужно тянулось выше, выгоняя и истаивая своими лучами туманную дымку, не кричали птицы, не квакали лягушки, не было слышно тявканья лисиц или шакалов. Топ, топ, топ - только глухое обутых в стоптанные сапоги ног человека да неслышное шлёпанье голых костей по мху разносилось и гасло над болотищем. Смерть неслышно шагала вслед человеку, не наступая на пятки, но и не отходя слишком далеко.

- Йорген?

- Больше, больше почтения в голосе! Скажем, о великий из величайших и сильнейший из сильных, мой любимый и единственный мессир Йорген! Снизойди ко мне и пролей свет своей мудрости на тьму невежества моего, лишь на тебя уповаю! Попробуй.

- Мессир Йорген, а зачем ты... вы - измазали скелет сажей?

- Глупый, как вся твоя жизнь, вопрос. Скелет, будучи белым и блестящим, сильно бросается в глаза, особенно ночью. Сажа и зола - необходимая маскировка. Когда мухи дожрут остатки мяса и крови - будет почти идеальный слуга, почти. Кстати, так как это первый твой слуга, не хочешь ли отметить это?

- Да я бы с радостью, но вина-то твои мертвяки не принесли - сами всё вылакали перед смертью, так ведь?

- Бестолочь, дай ему имя.

- Ааа... Ну, так как он длинный и страшный - пусть будет Пугало.

- Слишком длинно, в бою тебя зарежут раньше, чем ты его позовёшь.

- Пуг!

- Нет, слишком... примитивно, как будто даёшь кличку хряку.

- Учитель, да вы заколебали! Длинно - плохо, коротко - плохо! Пусть будет Пуго!

- Во-о-т, немножко злости - и всё получается, хе-хе! Радуйся, что я давно мёртв и не могу испытывать эмоции, иначе немножко злости испытывал бы уже я. А ты ведь не хотел бы этого, мой мягкотелый ученик, м?

- Нет...

- Молодец, хороший мальчик. Шагай-шагай, не сбивайся с темпа. Дня через три, если всё пройдёт удачно, выйдешь к берегу реки, на которой ты уже бывал. Если ничего не изменилось за все эти годы, там будет деревенька. В деревеньке наймёшь лодку и по реке двинешь вверх по течению, а там до столицы графства рукой подать.

- Откуда вы знаете, мессир?

- Да бывал я когда-то, в этих местах. Давно... Да и убивцы твои бесталанные кое-чего рассказали после смерти, хе-хе.

- Почему нельзя было пойти по дороге? Лучше, чем здесь грязью обрастать и кормить комаров.

- Ну-ну, не так-то они тебя и жрут. Видимо, со временем ты становишься всё более чёрствым и невкусным. У тебя нет коня - а значит, ты будешь двигаться очень медленно, а чем дольше ты в дороге, тем больше у тебя шансов вляпаться в очередной водоворот событий. Да и представь: поедет какой-нибудь торговец или бродячий проповедник в твоё захолустье, и узрит тебя в компании с твоим слугой. Слово за слово, слухи по приграничным кабакам, и глядишь, на будущий год, аккурат весной, ты получаешь маленький и симпатичненький крестовый поход, по-соседски, так сказать. Оно тебе надо? Нет? Вот и я думаю, что не надо. Шлёпай, часа через три сделаешь привал, по жаре из тебя дальше ходок никакой.

- Кстати, учитель, а как быть с вашим черепом - он не вызовет у этих самых бродячих проповедников никаких подозрений, так ведь?

- О, а тут для тебя есть лёгкое и изящное решение. Можешь объявить меня мощами какого-нибудь мелкого святого, которых тут, как блох на собаке. Только не крупного - они все в сфере внимания, и, пусть даже у каждого из них по пять голов и восемь рук, распиханных по разным монастырям, появление ещё одного головы у какого-нибудь святого Христофора привлечёт к тебе очень ненужное, и, я бы даже сказал, враждебное внимание. Скромнее надо быть, скромнее - дольше проживёшь, хе-хе. Я буду мощами... кто бы, кто бы, кто бы... о - преподобного Когнация! Был такой не от мира сего, лет так шестьсот назад...

- Святой Когнаций?

- О, нет-нет-нет, преподобный - смотри, не перепутай! Видишь ли, мой нерелигиозный друг, данный фантазёр призывал в обычной жизни руководствоваться не верой, а познанием, вместо избыточности проповедовал умеренность, а вместо богатств призывал накапливать хорошую репутацию и добрые дела.

- Больной какой-то...

- Ну, не совсем. Он-то как раз был исследователем, двигал науку, изобрёл несколько приятных вещей, которыми до сих пор пользуются все люди, да и чудеса изредка нет-нет да и творил. Но, как ты понимаешь, его слова многим пришлись отнюдь не по нутру. Представь слышать такое в свой адрес какому-нибудь жирному прелату, который за всю жизнь пальцем о палец не ударил, а тут приходит такой проповедник и начинает с порога - нельзя, мол, столько жирного жрать - живот заболит, и винищем с утра накачиваться тоже не след - облик надо держать строгий и благообразный, а уж на ночь в келью к послушнице, и тем паче - послушнику, для проведения глубокой проповеди и вообще заглядывать не моги, хе-хе!.. Да ему это хуже копья в задницу! Аристократам тоже его проповеди были не ко двору, как это можно-то: не жрать, не пьянствовать, по засеянным полям за оленем не скакать, девок не портить? А там уже и крестьяне начинают не пойми о чём задумываться, и вилы пальцем пробовать - мол, достаточно ли остры? В-общем, напали как-то на Когнация в пути некие люди и предали его смерти лютой. Местный феодал под шумок развесил по деревьям пару-тройку десятков неугодных, местный епископ с амвона с постной рожей заявил: "мол, это были какие-то еретики, но они все закончились, не на что смотреть." Затем по Когнацию устроили поминки, плавно перетёкшие в двухнедельный пир - с шутами, стрельбой из лука, турнирными рыцарскими сшибками и собачьими боями - всё как положено, ну а спустя год местный собор клириков сквозь зубы заявил, что, мол, поминайте Когнация отныне аки преподобного - на святого не заслужил. Так и повелось - почитают с той по поры Когнация по тихим углам, да ещё нищие студенты и фрондерствующая молодёжь.

- Ну, пусть так... А с местными попами проблем не будет?

- Будут. Но ты, как высшая власть на этой земле, можешь запросто выгнать их всех взашей, и сам исполнять все религиозные таинства как церковный иерарх. А можешь просто запретить хоть все религии, и даже король не сможет этому помешать - да и далеко он, королёк-то. Отношения, правда, с соседями могут слегка натянуться - но ничего не проходит бесследно. Хочешь чего-то достичь - надо чем-то жертвовать...

- А для тебя этот... "культ" - будет иметь значение?

- О нет, я же не какое-то мелкое божество, рыщущее по снам и чаяниям человеческим в поисках благодати. Мы принадлежим Смерти, и ей одной лишь служим. Так что, эти мелкие молитвы и слабые жертвы ничего мне не дадут... С другой стороны, воздвигнув официально культ, ты сможешь невозбранно распространять своё влияние по соседним землям, да и отправиться в паломничество, а уж тем более - возглавить его, тебе никто не сможет запретить. Поразмысли об этом в более спокойной обстановке, когда расправишься с первоочередными проблемами...

Глава 5

Несколько дней спустя...

Всадник в красной гербовой котте с вышитой на ней белой когтистой орлиной лапой настойчиво проталкивался сквозь толпу на улицах города. Слыша над головой конское фыркание, горожане неохотно оборачивались, но увидев герб, тут же начинали настойчиво расталкивать соседей и уступать дорогу: злить посланца графа Амье не хотелось в городе никому - быть выброшенным за пределы стен или даже закончить свои дни на плахе можно было запросто, благо город бы и не заметил утраты нескольких человек. Конь устало цокал по скользкой выпуклой брусчатке, над головой лениво колыхались вывески лавок и вымпелы городских гильдий - горшечников, плотников, метельщиков, трубочистов и прочей чёрной кости, на чьих плечах лежит каждодневная забота о жизни города, и без которых он быстро и неминуемо умрёт. Серые грязные стены домов в пятнах лишайников проползали мимо, узкие окна-бойницы недоверчиво щурились на людей внизу, домовые арки, вынуждающие всадника наклонять голову, множили эхо копыт, в канавах вяло текла зловонная жижа, где роились мухи, воняло помоями и гнилью, в высоте безжалостно светило щедрое южное солнце.

Лето.

Грязный Нижний город потихоньку уплывал назад и вниз, улицы становились шире, площади наоборот - меньше, дома из пятиэтажных превращались в двух-трёхэтажные, побеленные извёсткой, с фигурными флюгерами и фестончатыми козырьками над дымовыми трубами. Окна шириной уже не напоминали заплывшие глаза запойного пьяницы, нет, эти окна гордо сверкали пластинками слюды, а некоторые - подумать только! были набраны из аккуратных квадратиков стекла, пусть маленьких и мутных, но ведь стекла! Перед домами появились пусть крохотные, но палисадники, в которых, свесив головы, росли побитые жарой маргаритки и даже пионы. Вывески стали меньше и изящнее - на них появились гильдейские знаки кондитеров, портных, сапожников, виноторговцев, на площадях встали фонтанчики, пусть сухие по причине продолжительной жары, людей снаружи стало несколько меньше и одеваться они стали наряднее. Средний город - место жительства для купцов и лавочников, для глав гильдий и мастеровой старшины, для лейтенантов городской стражи, для ювелиров и аптекарей. Воздух стал чище и чуть прохладнее, вместо помоев тянуло дымком, цветами, выпечкой. Красномордые пузатые усачи в начищенных кольчугах, с копьями, вытирая изредка струйки пота, стекавшие по лицам из-под железных шлемов-шапелей, уже не чеканя шаг, а просто топая вразнобой, с нетерпением поглядывали на небо, когда уже солнце доберётся до той невидимой черты, когда можно будет сдать смену другому отряду и уйти в прохладную кордегардию, где сбросить, наконец, осточертевшее железо.

Верхний город, как и Средний, и Нижний, разделяли не слишком высокие, но, тем не менее, каменные стены, где перед воротами с поднятой по дневному времени решёткой, в караульном помещении несли свой пост такие же красномордые и усатые стражники. Но те, что на посту перед Верхним городом, уже были облачены не в железо, а в сталь, сверху были наброшены светло-серые хлопковые накидки с гербом в области сердца - пятиугольный червлёный щит с шитой серебром орлиной лапой. Внутри караулки висел и даже работал погодный амулет, нагоняя приятную прохладу, отчего стража не расплывалась бесформенной медузой по брусчатке, а зорко и бодро сверлила взглядами всех приближавшихся к воротам.

Не стал исключением и давешний всадник. Несмотря на то, что облик его был охране весьма хорошо знаком, его точно также остановили перед рогаткой, загораживавшей проезд, проверили хрустальным жезлом, проведя им вдоль тела - жезл никак не отозвался, осмотрели медальон, который всадник предъявил, достав его из-за ворота, убрали заграждение и уже с улыбками и подмигиванием пропустили дальше. Сам всадник, впрочем, на эмоции остался скуп, и дав коню шенкеля, порысил дальше.

Улица, шедшая от ворот сквозь Верхний город, производила совершенно иное впечатление. Широка - впору четырём телегам разъехаться, с поднятыми над землёй тротуарами - чтоб не мочить ноги в слякоти весной и осенью, и упаси Создатель - только в воде, никакой чтоб грязи, каменные столбы с набалдашниками фонарей, высокие кованые ограды перед парадными подъездами к особнякам, чьи двери украшала тонкая резьба или накладные чеканные узоры, а в саду на заднем дворе можно было запросто устроить приём на сотенку-другую гостей - и никому не пришлось бы тесниться, да! Красные, и зелёные, и синие крыши, крытые рельефной тонкой черепицей, а не каким-нибудь пошлым камнем или того хуже - соломой. Компания в этом райском местечке подобралась соответствующая - городской архивариус, городской казначей, городской судья, капитан городской стражи, главы гильдий парфюмеров, ювелиров и алхимиков и прочие весьма богатые и респектабельные личности.

Было, впрочем, два некоторых исключения. Городской глава, он же бургомистр, предпочитал больше находиться в городской ратуше, стоявшей здесь же неподалёку, нежели дома. Для себя и окружающих он объяснял это тем, что просто-таки сгорает на работе в неустанных трудах на благо города, но злые языки шептались, что дело в его жене, Большой Берте, чьи руки своей толщиной могли вызвать зависть у любого ярмарочного борца, а цельнолитой характер и звучный голос, по выражению тех же злых языков, могли соперничать по тяжести и громкости с самым большим колоколом на этой же ратуше.

Городской же маг вообще предпочитал жить не в городе, а в замковой башне господина графа. Для всех окружающих он так же объяснял это тем, что делает это лишь для того, чтобы по первому зову явиться пред светлы очи своего господина, но те же злые языки утверждали, что делает он это лишь из-за своей скаредности, соперничающей с его же склочностью. Ведь мало иметь дом с садом и постройками! Надо иметь и орду слуг, которая будет следить за всем этим хозяйством, ведь не будет же многоуважаемый господин маг лично варить себе обед, стирать бельё и натирать до блеска бронзовую ручку входной двери. А слуги склонны воровать, пить хозяйское вино, болеть, а некоторые даже умудряются втихаря воровать соль из кладовой! За слугами нужен глаз да глаз, поэтому придётся нанимать ещё и мажордома, которому, впрочем, его сан совсем не мешает тоже пить хозяйское вино и даже подворовывать из домового содержания, и всей этой камарилье приходится, о ужас, платить жалованье! Впрочем, другие злые языки утверждали, что склочность господина мага всё же превалирует над его же скаредностью, доказательством чего служило то, что ни один ещё слуга не работал у него дольше нескольких месяцев. Так и продолжал господин маг жить в замке без забот и хлопот, на всём готовом, продолжая давать пищу записным острякам для упражнения в остроумии.

Лошадь, хорошо зная дорогу, уже самостоятельно цокала по улице, предвкушая заслуженный отдых, ясли, полные овса и корыто со вкусной колодезной водой, а также купание и чесание от рук умелых замковых конюхов.

В конце квартала, аккурат после конной статуи графа Амьенского Первого, улица постепенно переходила в замковую дорогу, петляя вверх по склону небольшой возвышенности, где и стоял графский замок. Снова пройдя проверку уже на замковых воротах, конник спешился и повел коня под уздцы шагом, давая и ему, и себе перевести дыхание. Передав поводья слугам и на прощанье хлопнув жеребца по крупу, потный и запылённый мужчина зашагал в сторону бывшего донжона, за многие года перестроенного в небольшой дворец, но сохранившего центральную высокую башню. В прихожей, наскоро позволив уже другим слугам обмести себя влажными щётками из конского волоса, вытереть лицо распаренным полотенцем с капелькой душистой воды и слегка причесаться, он тяжёлой и усталой походкой двинулся на второй этаж по главной лестнице. Толстый шерстяной ковер гасил его шаги, гобелены на стенах, выцветшие и изгладившиеся от старости, колыхались в такт, вышитые сцены пиров, охот и битв оживали при его прохождении, и снова застывали в неподвижности, вялые и безжизненные.

В небольшой зале, погружённой в благословенную тень, перед столом секретаря мужчина остановился, сыграв лицом короткую пантомиму:

"Господин граф у себя?"

"Да." - также безмолвно изобразил секретарь.

"В каком настроении?"

"В приподнятом."

Кивком поблагодарив секретаря, он подошёл к высоким двустворчатым дверям, постучал, и, выждав несколько вдохов, открыл дверь и зашёл внутрь. Двое гвардейцев, стоявших по обе стороны двери, в доспехах и с протазанами, проводили его взглядами, но не сдвинулись, продолжая и дальше изображать статуи эпохи классицизма.

Внутри отдельной комнаты, даже целого кабинета, было тихо, прохладно и пышно. Стол, кресло с высокой спинкой и бархатной обивкой, книжные шкафы, жирандоль под потолком, портьеры - всё было обильно украшено золотой вышивкой или золотой лепниной. За столом, в алом камзоле с золотыми пуговицами, с надетой золотой "походной" графской короной, золотой цепью с гербом и простеньким перстнем из лунного серебра сидел мужчина - граф Бриан рей Амье Седьмой, в данным момент с мечтательным выражением лица лелеющий надежду на то, что в скором времени на этом свете появится и Амье Восьмой.

- А-а-а, Жиро! Наконец-то, наконец! Признаться, мой дорогой друг, я уже тебя заждался. Надеюсь, и ты прибыл с хорошими вестями?

- Доброго дня, Ваша Светлость! Я скакал так быстро, как мог, и могу вас обрадовать - вести хорошие!

- Так-так-так, мой дорогой, это замечательно! Ах, право, такие новости не стоит слушать насухую - бокал охлаждённого белого отлично оттенит ваши слова. Прошу - проходите.

Бриан повозился в тумбе рядом со столом, и, пока Жиро шёл к столу от двери, достал бутылку и два монументальных золотых кубка, в которые с немалой сноровкой её и разлил.

- Прошу! За нашу удачу! Итак?

Жиро сделал пару глотков, покатал вино во рту, оценивая букет и собираясь с мыслями.

- Как и было условлено, приехал в Мерье заранее, с поручением об инспектированием дорог, мостов и городских укреплений. Облазил весь городишко и окрестности, попутно искал чужих и любопытных, но всё было спокойно. Затем сменил личину в трактире - Жиро ушёл в тень, и на сцену вышел Фоггер. "Я-Фоггер" по условным знакам опознал исполнителей, передал им описание заказа и условия - захоронить убитого на Турмском кладбище и забрать в качестве доказательства кольцо, но больше никаких вещей не брать. Кольцо проверить, но не показывать. После предоставления доказательства заплатить, указать избавиться от кольца и покинуть город.

- И всё прошло как по маслу, верно?

- Да, прикормленная стража слегка задержал виконта на границе, одновременно подав весточку. Так как он не успевал проехать Мерье засветло, ему пришлось остановиться на ночлег, где его подпоили и закололи. В качестве доказательства показали свет от кольца. Той же ночью Фоггер исчез, а утром уже "Я-Жиро" отъехал обратно в Амье.

- Браво, Жиро, браво! Вы, как всегда, радуете своей исполнительностью! Как вам вино? Право, к нему чудно бы подошли наши устрицы, но увы - пока ещё не сезон...

- Вино радует, Ваша Светлость, особенно в эту треклятую жару.

- Мда, погода нынче стоит неприглядная. О пассатах, как в старые добрые времена, остаётся только мечтать, а жара хороша для винограда, но отвратительна для зерна...

Бриан задумчиво прошёлся по кабинету, покачивая своим кубком, но там ничего и не отпил. Жиро так же задумчиво потягивал вино из своего, пока наконец не решился.

- Позвольте спросить, Ваша милость, а отчего вы отдельно подчеркнули, что я должен буду видеть свет кольца, но не само кольцо? Ведь "ночники" могли просто притащить другое кольцо в качестве доказательства?

Бриан прекратил расхаживать и коротко рассмеялся, снисходительно посмотрев на своего визави, затем тоже отпил вина.

- Ах, Жиро-Жиро, где бы эти нищеброды нашли другое кольцо, учитывая их ценность и то, как их берегут? Нет, это было то самое кольцо, сам знаешь, с живого снять его нельзя. А свет... Понимаешь ли, так как ты не видел герба, то ты можешь смело и открыто клясться пред лицом хоть всех богов, хоть всех стихий, хоть даже Властей, что ты ничего не видел, ни-че-го. А учитывая дело, которым нам предстоит заниматься... Я бы не хотел лишнего внимания к себе ни от одной Силы, особенно Жизни. В конце концов, жизнь ведь так хороша, а? Хороша ведь?!

- Безусловно, господин.

- А что до этих, как ты говоришь, "ночников", я ведь не зря выставил условием именно Турмс. Тамошнее кладбище в узких кругах известно тем, что все, ступившие на его землю - умирают. Днём раньше, днём позже, но все. Видишь, как всё "удачно совпало"?

- Не будет ли в будущем проблем с гильдией? Всё-таки, один из них был маг? - скривился Жиро.

- Да какой там маг, так, смех один. То, что они умрут после - так мы тут ни причём, ты ведь их и пальцем не тронул, "ночники" подумают, что они легли на дно или вообще - удрали через границу. Если кто-то найдёт их трупы - учитывая, сколько при них было денег, то он ограбит и бросит тела куда-нибудь в овраг и будет молчать до конца жизни. Насчёт кладбища... Ворьё не любит читать старые пыльные хроники, ворьё любит пить и жрать, поэтому здесь мы тоже вне подозрений, а если атаман надумает взбрыкнуть - что ж, гвардии не помешает небольшая разминка в Нижнем городе. Воры как крысы - хоть изведи всех, через неделю заведутся снова, и снова будут прислуживать власти.

Граф перестал расхаживать по комнате в оживлении, снова уселся за стол, и, сцепив пальцы, упёрся в них переносицей, глядя на своего конфидента через них, как через прицел. Воин глотком допил вино, поставил кубок на стол и вытянулся, ожидая реакции своего патрона.

- Ты молодец, Жиро, ты славно послужил мне. Награду тебе выдаст казначей, неделю тебе на отдых, а потом снова явишься ко мне. Ступай.

Глава 6

В неверных лучах встающей луны, под волнующимися от ветра зарослями ольховника лежали двое. Один из них был человеком, чьё заострившееся от дорожных лишений лицо было задрано к луне, лучи которой безразлично лились на полуприкрытые глаза. Другой тоже был человеком, но когда-то очень давно, и от него остался только костяк. Несмотря на то, что костям обычно полагается лежать смирно, этот всем видом опровергал данный постулат и в данный момент размеренно крутил головой, вернее черепом, слева направо и обратно, проще говоря - бдел.

- Нет, снова не так. Ты напрягаешься, а надо расслабляться. Попробуй ещё раз, почувствуй и тяни в себя.

- Я больше хочу почувствовать кусок жареного мяса в руке или тяжесть кружки пива...

- Для будущего правителя этих земель у тебя слишком плебейские вкусы, а аристократу твоего уровня положено пить исключительно вино.

- Когда стану правителем этих земель, к чертям запрещу эту кислятину, и обяжу всех пить исключительно карамельный портер и красный стаут.

- Для начала им надо стать. А теперь прекращай себя жалеть и пробуй снова. Вдох, выдох, через кожу, тяни всем телом...

- Я ничего не чувствую, как будто вокруг ничего нет. И трава высокая, и деревья зелёные, и птицы чирикают.

- Мы в болотах, а это значит, здесь вокруг смерть. Или твоя, или чья-то ещё. Если не освоишь хотя бы основы поглощения, значит, будет твоя смерть. И ты помнишь, что последует за ней?

Лежащий человек передёргивается в судороге ужаса.

- Вот, вот, вот это самое ощущение страха живого перед мёртвым, ощущение конца всего - тяни, пропусти через себя!

Лежащий человек обмякает и замирает неподвижно.

- И что, так будет всегда? Каждый раз?

- Ничего, привыкнешь. Опять же, ты пока слишком... живой, но в будущем мы это поправим. Хе-хе...

- И теперь стану магом, некромантом, как ты?

- О нет, мой необразованный друг. Магом нужно родиться, для мага нужна, если так можно выразиться, кристальная душа - твёрдая, звонкая, прозрачная, организованная. А ты у нас - конструкт, слепленное невесть что из двух половинок. Ты можешь быть лишь колдуном, ибо сила твоя - заёмная, ты берёшь её от Смерти - буквально. Больше смерти - больше силы.

- Больше силы... больше смерти?

- Болван, говорю же - не повторяй моих ошибок. Делай свои собственные, хе-хе...

- Но, учитель, я не понимаю...

- Не торопись. Ты ещё не пришёл в себя после переселения, твоя душа ещё должна... сплавиться, а про твою миссию поговорим после. Сейчас твоя первоочередная задача - добраться до столицы и сесть на трон. А пока - посмотри в себя. Да не глазами, бестолочь, мертвые не смотрят глазами. Вспомни про своего Пуго - разве у него есть глаза? Свои закрой и обратись внутрь себя. Попробуй найти этакий столб, идущий внутри снизу вверх, ну, или сверху вниз, как тебе удобнее. Можешь даже представить такой метафизический кол, на которого тебя насадили - так любят казнить на Юге, хе-хе.

- Нет, не вижу.

- Ладно, одно достижение у тебя есть, пока ложись спать. С утра попробуешь с новыми силами.

- Старик?

- А?

- Не слишком ли долго мы идём?

- Нет, мы идём как надо. Смерть никогда не торопится и никогда не опаздывает. Спи.

Деревня, которую с большой натяжкой можно было назвать бы назвать рыбацкой, показалась уже после того, как окончательно взошло солнце и начало снова жарить землю, рождая удушливые болезнетворные испарения из гнилой болотной воды. Но люди поступили хитрее - обжили высокий западный берег в излучине реки, где лёгкий бриз, дувший вдоль русла реки, приносил немного свежего воздуха, а в пойме только рыбачили, пасли скот да разбивали нехитрые огороды. Сама река, не смотря на свою немалую ширину, больше напоминала широченную канаву, аж берег теряется из виду - куча ряски и водорослей, целые поля кувшинок и лилий, вдоль берега сплошной стеной вымахал камыш намного выше человеческого роста, да курчавились широченные, с искрученными временем стволами вётлы.

- Так, не торопись. Ты же не забыл, что идёшь не один? А местные крестьяне вряд ли оценят твоего компаньона. Скорей, тебя поднимут на вилы, а костяшку забьют дрекольем.

- Как, я же местный граф! Я им кольцо покажу - они сразу подчинятся!

- Ты пока не граф, а выглядишь вообще - как опасный бродяга, а учитывая твоего Пуго - ты колдун и пришёл извести этих добрых селян. Поэтому тебя надо поймать, всё ценное отобрать, а самого сжечь. А если вдруг заявится княжеский наместник - вся деревня на голубом глазу поклянётся чем угодно, что чужие здесь не ходят, а ты к тому времени действительно отойдёшь, хе-хе, и не факт, что в лучший мир.

- И что, закопать Пуго здесь, и потом вернуться?

- Можно и закопать, только когда ты вернёшься? Думаешь, у тебя не будет более важных дел?

- Пусть сам тогда идёт, по ночам - у него это неплохо получалось все эти дни.

- Балбес, идти куда? Он уже у тебя в городе не был, дороги не знает. Да если бы и был - он же тупенький, ума в нём нет. Конечно, можно развить и его, даже в таком скелетике, но это требует времени и сил, а у тебя с этим пока негусто. Негусто же, да?

- И что делать?

- Меня слушать и восхищаться моей мудрости, хе-хе! Скомандуй скелету "Рассыпься!", и он действительно рассыплется грудой костей. Соберёшь в мешок, так и понесёшь. Он нетяжёлый, килограмм десять всего.

- А обратно - "соберись"?

- Молодец, умный мальчик!

- А если пристанут с вопросами - что в мешке?

- Так и скажешь - кости. Жил да был один монах, помер, завещал похоронить у тебя в столице, вот, исполняю последнюю волю святого человека.

- А если начнут копаться и найдут уже твой череп? Не мог же монах быть с двумя головами?

- Соври что-нибудь. Скажи, что несёшь мощи преподобного Когнация, мол, как его последователь. Да и по внешнему виду ты уже на него походишь, как есть блюдущий аскезу голодный нищий оборванец, ха-ха-ха!

- Очень смешно.

- Правда - самая смешная на свете вещь, запомни это.

- Пуго - рассыпься!

Скелет опал на землю неопрятной кучкой, только брякнули кости да взметнулась листва. Человек раскрыл заплечный мешок, в котором по виду вряд ли лежало что-то больше, чем на десять медяков добра, и принялся собирать туда почернелые, будто закопченые останки, пачкая чернотой и свои и без того не слишком чистые пальцы, да такой же просто грубый нож. Затем с усилием взгромоздил мешок на спину, и натужно опираясь на посох, побрёл в горку к человеческому жилью.

Домишки, собранные из кривого серого горбыля, веток, обмазанные рыжевато-жёлтой глиной и крытые соломой да сухим тростником, потихоньку придвигались ближе, всем видом показывая бедность и убогость места, в котором им довелось стоять. Только щедрое тепло окрестных земель позволяло их таким же бедным обитателям не умереть за зиму в столь плохо сложенном жилище. Откуда-то из-за плетней лениво забрехали собачонки, такие же мелкие и невзрачные, как окружающие их жилища. Откуда-то из за полуоткрытых ставень по коже Гвидо проходились чужие взгляды, заставляя её покрываться пупырышками, но никого не было видно - сиеста, да и показываться чужаку на глаза дураков нет. Наконец, видимо, убедившись, что никто больше не появится, а сам пришлец выглядит достаточно безобидно, из дверей показался местный житель.

- Ну, чаво ты тут? - пробурчал он сквозь бороду и глядя исподлобья, держа руку на узком топорике с длинной ручкой, замечательной вещью для всяких нужд - и по горам ходить, опираясь как на палку, и лесину подходящую срубить, и в споре по голове тюкнуть кого-нибудь слишком умного. - Спереть чего собрался?

- Здравствуй, добрый человек. Скажи, не найдётся ли в деревне лодки? - сказал Гвидо, опираясь на посох и утирая пот со лба.

- Ну, положим, может и найдётся. Тебе-то чаво? - по-прежнему поглаживая топорище, пробурчал угрюмец. - Рыбачить, что ль, собрался? Али вообще - топитси?

- Да нет, в столицу доплыть хочу. - По-прежнему стоя на месте, ответил Гвидо.

- В ста-а-алицу-у-у? Да ты, стал быть, важная птица? В ста-а-алицу-у-у... - Ехидно протянул крестьянин.

- Нет, просто нужно мне туда. Последнюю волю человеческую исполнить.

- Хм, то дело благое. А то, смотри у меня! Тута и похороним, ежели чо. Марик!

- Здеся я! - раздалось из-за окна.

- Подслушиваешь, шельмец? Ужо вот тебе будет! Проводи этого зайду до Ерьки, да марш домой тотчас же!

- Ага, я мигом! - из дому шустрым воробьём выпорхнул пацанёнок пяти семи, одетый лишь в драную рубаху до колен и босиком. - Айда, дяденька!

- Гвен. Зови меня Гвен. - ответил Гвидо, начиная медленно и тяжело шагать вслед за шустрым мальчишом, чьи ноги ещё не тянули к земле гири болезней и забот.

- Поторопись, дяденька, а то мне отец потом розог задаст, а они болючие! А ты в столицу едешь? А зачем? А что в мешке? Ой, а чегой-то он брякает? А в столице принцесса есть? Красивая, наверное... Вот бы посмотреть одним глазком! А ты принцессу видел? А говорят, што там дома бывают - агромины! В три этажа, и даже больше! А замок вообще - башней до неба! Врут, поди - это где ж столько глины набрать? Да и не держит она - мягкая! Знаю, сам месил! Видел, какие у нас стены? Ровныя... - вопросы сыпались из щербатого рта как горох из дырявого мешка, мелко и обильно.

- Принцесса - это дочь короля, а у вас вроде не король, а граф.

- А гарф - это лучше или хуже короля?

- Не гарф, а граф! - Усмехнувшись, поправил Гвен-Гвидо, затем помрачнел. - А демон его разберёт. Вроде бы у короля силы больше, и земель, и денег, но с другой стороны - ему каждый первый завидует, каждый второй ненавидит, а каждый третий мечтает, чтобы он скоропостижно преставился. Только ты смотри, не ляпни такое при Герое Жизни, а то устроит - смерть за счастье покажется.

- Значит, нет графа принцесс, только принцы? Жалко... - Мальчишка тоже нахмурился. - А и что, что нельзя такое просить. У нас в деревне вот у Мирониуса есть прапрапрадед, ему уже больше сотни лет, он уже и не видит, и не слышит, и не ходит, только ест да гадит, а смерть его всё никак не забирает. Почему так? Она, что - ленится? У нас за такое мигом бы таких всыпали, у-у-у, неделю бы потом пластом лежать. Плохая смерть, глупая ленивая старуха! Он и не живёт, и не мрёт, только мучается и всех вокруг мучает!

- Ну-ну, я передам, хе-хе...

- Не трожь ребёнка!

- Ты, Марик, думай, что говоришь. Не нами ведь сказано: язык твой - враг твой. - Стараясь выглядеть важным и рассудительным, произнёс Гвен-Гвидо.

- Ой-ой, бе-бе-бе! До чего взрослые такие нудные - туда не ходи, сюда не смотри, этого не делай! - скорчил рожицу Марик, старательно передразнивая. - И вообще, скажу отцу - он тебя побьёт! - И, задрав нос, поскакал впереди по улице.

Гвидо шёл, за ним, стараясь не отставать. В пыльной колее густо попадались осколки раковин, рыбья чешуя и вроде бы даже лягушачьи шкурки - деревня обильно брала с реки свою дань.

Марик, как и всякий ребёнок, не смог дуться долго на такого нового и интересного взрослого, и покружив вокруг, словно мелкий и жужжащий овод, снова принялся забрасывать его вопросами:

- А как рыцарь чешется, когда он в доспехах? А правда, что рыцарский конь умнее своего хозяина? А сколько золота нужно, чтобы купить настоящий меч? А правда, что в каждом замке обязательно живёт маг? А ты видел настоящее колдунство, чтобы вжух - и все лежат?!

- И не только видел, хе-хе...

- Йорген!

- Мессир Йорген!

- Мессир Йорген.

- То-то...

- Ну-ну, замолола мельница, завеяла веялка, закрутилась прялка. Рыцарь чешется по команде - он человек военный, ему уставом положено стойко переносить тяготы и лишения. А вообще, у каждого рыцаря есть пажи - пусть у них об этом голова и болит. Рыцарский конь - очень умное животное, а умнее ли он своего хозяина? Не знаю, но, по крайней мере, конь вина не пьёт и последний стог сена в кости не проигрывает. Обычный пехотный меч стоит четыре-пять марок серебра, меч рыцаря для конной сшибки уже десять-пятнадцать марок, потому что он длиннее и тяжелее, его трудней сковать. Ну, а если это меч герцога или тем более короля - с чеканкой, с гравировкой, черен чтоб с драгоценными камнями, да из лучшей стали, да если ещё Маг Земли руку приложит - то там золотом за вес платят, да не плачут, что дорого. Маги - существа редкие и капризные, абы где жить не станут. И комфорт любят, и почёт, и желательно чтоб стихия родная под боком, а потому чаще всего селятся они в замках богатых сеньоров, не обязательно самых крупных, но обязательно богатых. А про магию, которая как ты говоришь, чтоб все лежат - нет, не видел. - Закончил обстоятельный ответ фальшивый бродяга, по-прежнему стараясь не выпадать из образа взрослого и рассудительного мужчины.

- Ты ску-у-учный. Колдунство не видел, меч за медяк не купить, рыцарь не чешется, даже конь не пьяный. Не умеешь ты истории рассказывать!

Гвен сдавленно хрюкнул, покосился на своего мелкорослого собеседника, и открыл было рот, чтобы припечатать того взрослой жизненной мудростью, как тот заголосил:

- Дядя Ерька, дядя Ерька, к вам какой-то бродяга! Говорит, он коня с мечом видел на пьяном рыцаре! И что рыцарь колдовал!

Глава 7

На вопли мелкого возмутителя спокойствия из глубины такой же невзрачной, как и все прочие, хижины вышел другой обитатель деревни, сам весьма примечательный на вид - высокий, тощий, с водянистым округлым животом, тонкими, но жилистыми руками, со скрюченными артритом узловатыми пальцами, покрытыми шрамами от крючков, линей да рыбьих зубов. Кожа его загорела до цвета дубового отвара, а волосы наоборот - высветлились как лён. Глаза, тёмные и спокойные, как гладь реки внизу, смотрели прямо, без интереса или осуждения. Морщины уже изрезали лицо, как овраги уже изрезали землю вокруг деревни, но спина ещё не гнулась под тяжестью лет. Уже поживший мужчина, но ещё не собирающийся на покой - вытертый овчиный жилет поверх рубахи скорее выглядел как рабочая одежда, чем последняя отрада для вечно зябнущего тела старика. Внимательно и неторопливо осмотрев гостя, он пригладил бороду рукой и произнёс:

- Поздорову что ль, пришлый?

- Доброго дня, уважаемый Ерька.

- Кому Ерька, а кому Еронимус. - фыркнул в усы старик.

- Прощенья просим, достопочтенный Еронимус, но сей молодой человек назвал вас именно так. - слегка поклонившись, ответил Гвидо.

- Марик-то? Известный болтун, вся деревня знает - голова без ума, язык без костей да задница без порток. Да, Марио?

- А что сразу Марик-то? - обиженно насупился пацан, ковыряя землю ногой, исподлобья переводя взгляд от одного взрослого на другого. - И Марик не болтун, Марик в жизни бы не сказал, что кони бывают пьяные!

- Ну-ну, много ты той жизни повидал, Марио. Кстати, отгадай загадку: свистит, гуляет, ума добавляет? Знаешь ответ-то, поди? - ехидно прищурился Еронимус.

- Злой ты, дядька Ерька, такие шутки шутить! - с вызовом задрал нос Марио, услышай своё взрослое именование. - Розги это, все знают!

- А раз знаешь, шельмец, марш домой! Отец, поди, так сразу и предупредил?

- Предупредил!

- Ну? - встопорщились воинственно усы.

- Да ну вас, ворчьё-старичьё, оставайтесь бурчать сами! - и ускакал за угол, только качнулись макушки бурьяна.

- Уши оборву, паршивец! - беззлобно, скорей для порядку крикнул вслед "дядька", затем обернулся.

- Звать-то тебя как, пришлый?

- Гвеном зови, как и все.

- Ну-ну, Гвен, заходи, коль пришёл. В дом не позову, а во дворе поговорим. Шагай следом. - произнёс Еронимус, и, отворив калитку, развернулся через плечо, потопал вглубь двора, под крону старого тополя, где торчали вкопанные в землю чурбаки да такой же примитивный стол - четыре вкопанных коротких брёвнышка да крышка из горбыля, кое-как обтёсанного лишь до той степени, чтоб не переворачивалась посуда. Гвен затворил калитку и пошёл следом, возле дерева снял и аккуратно положил мешок, мысленно молясь, чтоб не звякнули сложенные на самом дне монеты, на что Еронимус только вопросительно поднял бровь, но ничего не сказал. Постоял, выбирая место, затем обессиленно присел на пень-табурет, снимая шляпу и вытирая пот со лба. Хозяин молчал, продолжая смотреть да поглаживать бороду, Гвен молчал, переводя дыхание.

- Сынок, принеси-ка воды! - крикнул, слегка поворотя голову, Еронимус.

Из хижины молча вышел такой же высокий, жилистый и загорелый мужчина, неся с собой глиняный кувшин и две деревянных кружки, так же молча расставил всё на столе, тоже внимательно смотря на гостя, и так же молча ушёл обратно.

- Ну, будем! - разлил он воду по кружкам и подавая пример, первым пригубил.

- Пей медленно...

Гвен, стараясь не меняться в лице, начал медленно тянуть восхитительно прохладную воду и пить её мелкими глотками, хотя его подмывало жахнуть даже не кружку залпом, а весь кувшин целиком. Почувствовав, что в него что-то попало, живот предательски заурчал и втянулся, заставив хозяина выпучить глаза.

- Что, есть хочешь? - глухо проговорил старик, внимательно глядя на гостя поверх обреза кружки.

- Неплохо бы, хозяин, четвёртый день уже как не ел! - радостно и даже несколько безумно оживился гость, услышав о еде.

- Что ж, гостя накормить - благое дело. Только не взыщи, мил человек, еда на деревьях не растёт, а у меня в семье и так десяток ртов. Деньгой расплатишься - будет тебе еда.

- У меня есть деньги, неси! - так же радостно и воодушевлённо произнёс Гвен, предвкушая, наконец, избавление от постоянного сосущего чувства голода, из лёгкого постепенно переходившего в непереносимый.

- Добро, сиди здесь. - и ушёл под крышу дома, откуда чуть погодя донеслось бренчание и стук. Через несколько минут он вернулся, поставив на стол широкую пузатую миску, укрытую сверху половинкой лепёшки, такой же тёмной и грубой, как вся хозяйственная утварь вокруг. - Разносолов нет, господин хороший, но, как говорится, чем богаты - гороховая похлёбка утрешняя, хоть и остыла, да хлеб ещё свежий. Два медяка за всё.

Гвен побренчал тощим кошельком на поясе, несколько напоказ выгреб жменю мелочи, и, перебирая пальцем, начал ловить самые мелкие монетки, которые потом положил на стол, затем полил себе из кружки поочерёдно водой на руки, стараясь хоть немного отмыть их от грязи, набившейся в складки кожи за все дни походной жизни, на что старик снова поднял бровь, и снова ничего не сказал. Закончив свой марафет, гость несколько растерянно уставился на миску, что-то соображая, затем лицо его разгладилось, и, недолго думая, он просто принялся есть похлёбку через край, помогая себе куском лепёшки.

- Медленно ешь.

- Отравлено?

- Дурень, делай что говорю.

Когда в миске показалось дно, а перелить еду через край уже почти не получалось, в дело пошли остатки лепёшки - ею насухо выскребли остатки гущи, а затем с удовлетворённым вздохом брякнули на стол.

- Благодарствую, хозяин, целых сто лет ничего не ел! - вытирая испарину со лба, выступившую и от жары, и от еды, расслабленно-невнятно проговорил Гвен. - Эх, ещё бы пива! С сушёной рыбкой!

- Пива? Пива нет... - тихо проговорил Еронимус, внимательно продолжая глядеть на нежданного едока. - Если уж сто лет на свете прожил, то сам должон знать, что пиво по осени ставят, а до ней ещё далече.

- Да какие сто лет? Это присказка такая! - немного нервно отмахнулся любитель пива, после чего охнул, выпучил глаза и медленно полз на траву рядом со столом. - Ох, что-то мне нехорошо...

- Ну, полежи-полежи, соберись с мыслями... - по-прежнему тихо ответил Еронимус, казалось, теряя всякий интерес к страдальцу.

- Точно говорю - отравил, гад!

- Дурень, ты уже сколько не ел? Желудок отвык просто. Полежи, сейчас оклемаешься.

- Ну, а ко мне у тебя что за дело? - спустя несколько минут молчания снова ожил хозяин дома.

- Ох, как крутит-то... В столицу мне надо, а у тебя, говорят, лодка есть? - слабо пробулькал откуда-то из-под стола объевшийся с голодухи страдалец.

- А чего по земле не идёшь? Дорога ить, бесплатная, ежели ты не купец, а ты по виду на купца точно не тянешь, ась?

- Ноги жалко бить, дорога эта - не дорога, а буераки сплошные, да чёртова жара, да пыль, да мухи проклятущие! - выдал почти матерную тираду Гвен и снова обессиленно затих.

- А по реке, значит, лучше?

- Там хотя бы ямищ таких нет!

- Ну-ну, ну-ну... - пожевал губами ворчун, снова насупился, закрывшись от мира щётками бровей.

- А в мешке у тебя чавось? А то его бережно кантуешь, ровно там королевский сервиз? - продолжил допытываться старый хрен. Гвен вспомнил давешние слова Марика про его собеседника и уже начал было мысленно с ним соглашаться.

- Кости там. - просто и бесхитростно бухнул он в ответ, глядя глазами младенца, чистыми и круглыми.

- Кости-и-и? Ты из этих, что ль, труположцев? Али волшбой чёрной пробавляешься? - моментом выпрямился старик, а в доме за ставнями скрипнули половицы.

- Не, студиозус я. На зодчего учился в городе, далеко на юге. А в городах сами знаете, народу - тьма, друг у дружки на головах сидят, болезни ходят просто тыщи! Не уберёгся, заболел, думал - помру, но один добрый человек просто-таки вернул с того света ("Истину глаголишь, отрок!"), да сам не уберёгся, заболел и помер ("Враки! Чтоб я, да от какой-то болезни?"). - вдохновенно продолжил нести чушь Гвен, глядя такими же чистыми и бесхитростными глазами. - И завещал сей воистину святой человек похоронить его прах где-нибудь в Гонтской столице, мол, был он родом из тех краёв.

- Складно гуторишь. А ну, покажи-то! - встал недоверчиво и навис над мешком.

- Ну что вы мне не верите? Я вам что, жулик какой-то из подворотни? - с расчётливо отмеренной обидой в голосе протянул Гвен и, кряхтя, взгромоздился обратно на пенёк, подтянул к себе лямки и начал распутывать завязки. - Глядите! Вот ребро, а вот - хмм... рука, а вот... вот... вот череп. Бедняга, ужасная смерть...

- Кости свежие, а мясо-то где? Сам, что ль, съел? - по-прежнему раздалось из бороды.

- Упаси святые угодники, как же можно так про живого-то человека говорить? Сжечь пришлось, труп целиком бы я просто не донёс - тяжёлый он, и да и вонять будет, по жаре. - Гвен едва не перекрестился, но отдёрнул руку, чёрт его знает, как и какие здесь знамения в ходу.

- Да, а кровь чегось на костях? Да и жилы вон кое-где видно? Обожжённые кости не так-то выглядят. Точно ведь съел, признавайся!

- Да ну вас, что ж вы такое наговариваете на честного человека, папаша? - едва не пустил слезу "подозрительный некрофил и некромант". - Вокруг города знаете, одни поля! Деревьев нету, торгаши на рынке за вязанку хворост ровно за палисандровое бревно деньги дерут, а откуда у бедного студента деньги? На сколько хватило - на столько и купил! Вот! А остальное - пришлось самому... доработать. Чуть не стошнило... Два раза.

- Упаси меня Свет от таких детей! - аж отшатнуло Еронимуса, чья борода маятником качнулась в воздухе. - Да чтоб мне медведицу в жёны, тьфу! Скажешь тоже - папаша!

Он тоже сел рядом на другой пень, почесал затылок, посопел, сплюнул, и наконец проворчал:

- Чужак, ты конечно, подозрительный, спору нет, но без вроде гнильцы. Сам с юга, это точно, был бы с севера - выпнул бы за околицу, а там живи, как знаешь.

- А отчего вы решили, что с юга? И чем так плох север?

- Тьфу, чему вас только в ваших говназиях учат! Зло всегда приходит с севера, даже дети это знают! Что южанин - потому что воду не стал пить взахлёб, иначе бы осоловел как девка на сеновале! А от холодной бы горло схватило!

- В гимназиях уч...

- Я и говорю - в говназиях! - продолжал бушевать поборник кондовости бытия. - Чему хорошему можно научиться в таком месте, да с таким названием? Вон, ты - ручки белые, рубаха в кружевах, аки девка непотребная, а в дорогу пошёл - ни фляжки, ни ложки, один нож на поясе, как у варнака! Всю миску сразу схомячил, как чайка! Что, не привык голодать, не знаешь, как оно, а? Умник, днём в яму упадёшь! Тьфу!

Повисла напряжённая тишина. Потом Еронимус продолжил:

- Полторы серебряных марки с тебя, и через четыре дня будем на месте.

- Полторы марки? Да ты с дуба рухнул, у тебя там что - яхта стометровая, с бассейном и кинотеатром? - выпучился Гвен, судорожно вспоминая, сколько мелочи у него осталось с собой.

- А ты мою лодку не хай, чужак, нет там никаких бесовьев, и трактиров для коней нету, тьфу, совсем у вас в городах с жиру бесятся! Но до столицы по реке дойдем, слово моё верно! Харч для четверых человек надо? Надо! Лодку смолить надо? Надо! Или у тебя это всё в мешке есть? Так вытряхивай, сейчас же поплывём!

- Так нету у меня столько, старый пень!

- А сколько есть? А ты посчитай-то, а?

- Да чтоб тебе до самой смерти никогда пива не пить! Давай считать! - трясущимися от злости руками Гвен хряснул своим кошельком по кривому, как вся его новая жизнь, столу.

- Осень наступит - и попью. Погодь, счас рогожку подстелю - стол, вишь, какой... Так и дровины доброй да ровной у нас окрест не растёт. - моментально успокоившийся и даже слегка повеселевший крестьянин бодро потрюхал до сарайки, сдёрнул какой-то свёрток из-под стрехи, потом бухнул его на столешницу и бодро раскатал старую тростниковую циновку.

Смурно поглядев на циновку, на горевшие предвкушением глаза, на особенно тощий и жалкий по сравнению с предстоящими тратами кошелёк Гвен скривился, тяжело вздохнул и перевернул его вверх дном. Никакого благородного звона, естественно, не раздалось - только сдавленное звяканье, как будто где-то под столом кто-то невидимый душил лепрекона. Две головы склонились над столом, едва не упираясь макушками, и начали водить пальцами: "Один, два пятака, да полтина, да ещё один медяк..." Долго ли, коротко ли, а набралось без малого две марки - три серебряных полтины и тридцать два медяка россыпью. Совсем просветлевший лицом Еронимус уже протянул руку, чтобы забрать СВОИ деньги, как...

- Погоди! - сверху горки опустилась другая рука. - А мне что останется? Три десятика? А жить в городе? А поесть - знаешь, какие там цены? А тризну заказать, да погребенье? Оставь мне полтинник, а остальное, так и быть, забирай!

- Ещё чего! - от возмущения борода Еронимуса аж вытянулась вперёд, как носовой таран древней галеры-триремы. - Ты, дармоед, ври-ври да меру знай! Полторы, стал быть - полторы! Вынь да положь!

- Да нету больше, дурья твоя башка! - начал махать руками возмущённый Гвен. - Нету! Я ж тебе не золотой баран, чтоб ты меня стриг!

- А мне что с того? Хучь в столицу - плати! Нет денег - вон, нож давай! Справный он у тебя, в зачёт пойдёт!

- Нож хочешь? На! - спустя несколько секунд на столешницу бухнулся, едва не рассыпав деньги по траве, второй нож из мешка, который "принадлежал" Пуго. - Кровопиец!

- А ты не меня горлом не дави! И железку убери свою, ты ей, что - в заднице дохлого беса ковырялся? С пояса отдавай, да с ножнами!

С красным от злости лицом, сжав зубы, чтобы не ляпнуть ещё что-нибудь такое, что изворотливый крохобор снова сможет вывернуть в свою пользу, Гвен стащил с пояса ножны и бросил на стол, забрал из получившейся кучки металла старый, грязный и выщербленный разбойничий, иначе не назвать, свинорез и один, самый новый и блестящий, полтинник. Одержав таким образом пусть маленькую, но победу, он фыркнул и начал демонстративно прилаживать пустой кошелёк на пояс, в котором беззвучно канула одинокая серебряная капелька...

Не менее демонстративно фыркнув, Еронимус, пришедший в самое хорошее расположение духа, сказал:

- Вон в углу отхожее место, сходи, сбрось злость, а то лопнешь невзначай, га-а! Скоро отплывём, а до вечера к берегу не пристанем - будешь гадить через борт, аки птица курица. Как закончишь - иди вниз от околицы по косогору, внизу под откосом есть лодка - она одна на воде, остальные кверху дном лежат, не перепутаешь. Жди там, мы скоро.

Глава 8

Несмотря на витающие в голове подозрения, реальность для Гвена оказалась ровно такова, как её описывал Еронимус - под высоким глинистым берегом, усеянным дырами чьих-то гнёзд, на песчаном берегу, где вездесущая зелень расступалась и открывала зеркало стоячей и дурнопахнущей воды, стояла, будто впаянная, небольшая вёсельная лодка, не больше шести метров от носа до хвоста, привязанная верёвкой, наброшенной узлом на вбитый в берег кол.

- Ну что, лопух, оценил, как тонко тебя надули?

- Это с чего вдруг?

- Да, с такой наивностью ты даже снега летом не продашь. Хрен это старый постоянно пытался тебя в чём-то обвинить и завиноватить, чтоб ты оправдываться начал и попал в положение слабого и подчинённого, ибо тот, кто оправдывается - всегда выглядит жалко и слабо. А потом смотри - еду тебе продали, но по трактирной цене. Где трактир, а где эта халупа? Да и лепёшку дали не целую, а половину, так что еды ты получил не на целых два медяка, а на две трети от одной медяшки. Нож ты отдал, считай, задарма - так он пол-марки стоит, пусть и прямо с торга, а с ножнами - ещё больше, да и выбрал он самый новый, хе-хе. А про траты на питание - он обязательно будет рыбу в пути ловить, вот увидишь, так что и здесь сэкономит, ещё и повезёт в город что-нибудь и распродастся - крепкий хозяйственник, клейма ставить негде! Учись, студент!

Словно по заказу, над косогором, показалась цепочка людей - сам Еронимус, и его безымянные сыновья, числом пять человек, последний, совсем подросток, тащил на загривке вёсла. Все что-то тащили в руках или на плечах, привычно цепляясь за землю босыми ногами, и уверенно спускались вниз, видимо, тропа эта была для них давно знакома и хожена уже сотни раз. Спустившись вниз, они сноровисто перекидали свои не очень большие, но весьма увесистые мешки на борт, и даже вгромоздили туда один небольшой бочонок, рядом сложили кожаные сапоги-поршни, связанные попарно шнурками, небольшую мачту с обёрнутым вокруг парусом, потом двое старших взошли на борт и выжидающе уставились на Гвена. Неуверенно ступая по качаюшейся на воде лодке, он взошёл на борт и сразу сел на гребную скамью. Последним привычно вскочил на корму Еронимус, привычно принял брошенный с берега конец, привычно оттолкнулся рулевым веслом, более коротким и широким, семья дружно махнула друг другу - кто с берега, кто с воды, оставшиеся потопали наверх, гребцы встали по бортам, и, не вздевая вёсел в уключины, принялись сноровисто выгонять лодку сквозь травяной лабиринт на большую воду плавными и длинными гребками.

Одиссея живых и мёртвых началась.

Выплыв на стремнину - хотя вялое колыхание столь могучей реки назвать так было бы большой насмешкой - гребцы снова молча воткнули вёсла в уключины, взгромоздили на носу мачту с куцым прямоугольным парусом, который было заполоскался и даже поймал какой-то ветерок, и начали экономно работать вёслами, гоня лодку вверх по течению. Не было сказано ни слова, только плеск воды, скрип дерева да хлопки ткани. Еронимус правил скупыми движениями кормила, работая им скучно и привычно, также скучно и привычно, как и его дети, за долгие годы изучившие эти воды лучше, чем король прелести своей очередной фаворитки. Гвен примостился у борта, натянул на брови свою изрядно уже прохудившуюся шляпу и погрузился в дремоту.

- Обрати внимание, он даже не заставил тебя работать веслом, мой ленивый ученик, хе-хе, хотя и при его скаредности этого следовало ожидать!

- Учитель, прошу, напомни мне, чтобы когда я стану графом - я бы поднял налоги на этот драный вперехлёст волчьеглушск минимум вдвое.

- Что за мелочное жлобство, мой мстительный простофиля, сними с жабы хоть три шкуры - всё одно на сапоги не хватит, хе-хе!

- Ничего, отомщу и забуду.

- О, я вижу, что ты уже отъелся и отдохнул, раз тебе хватает сил на такую бесполезную и непродуктивную эмоцию, как злость? Это просто замечательно, мой пылкий и восторженный мальчик, это прелестно!

- Что в этом прелестного? Всё вокруг дерьмо - еда, компания, погода, одежда!

- Выше нос, ниже хандра! Обрати внимание, мы плывём с юга на север, а значит - что?

- Что?

- Что раз мы идём с юга, то мы самое что ни на есть добро, хе-хе! Ведь как сказал этот крестьянин - с севера приходит только зло, и мы ведь не можем не доверять этой глубинной народной мудрости? Не можем, а?

- Ну-у-у...

- А значит - что?

- А значит, мы непременно победим, ведь добро всегда побеждает, хи-хи! А теперь прекращай скулить и займись развитием - тяни эссенцию! Или попробуй увидеть Основу, наконец, столько дней уже прошло! О Великая, зачем ты послала мне того, чьей дубовости могут позавидовать даже эти вёсла!

- Да что тут тянуть - вода кругом! А вода - это жизнь!

- Где жизнь - там смерть! А река - это просто пир смерти! Лягушки жрут жуков, змеи жрут лягушек, птицы жрут змей, звери жрут птиц, звери дохнут и их жрут жуки! Круг замыкается и снова начинается набело! А теперь, начинай - или эссенция, или Основа!

До самого вечера Гвидо пытался тянуть в себя ощущения маленьких смертей, что происходили вокруг - и под водой, и в воздухе, и даже где-то на самой лодке, но они упорно ускользали, как головастики от рук пьяного дровосека в деревенском пруду. Ощущение близкой и недоступной силы бесило, сводило с ума, словно моряка, дрейфующего после кораблекрушения на плоту, страдающего от жажды и не могущего сделать и глотка из такого огромного океана воды. Хитрожопый Ерька - теперь он про себя называл только таким именем, как и предсказывал учитель, всё же попробовал заставить его поработать веслом, но, поглядев на то, какие вихляющие кругаля оно выписывает в воздухе и как быстро выдыхается его новый гребец, ещё не отошедший от ходьбы по болотам, скривился, бросил эту идею и остаток дня дулся на весь белый свет, будто сват, которому на уговоре невесты вместо деньги бросили подкову - вроде и дали что-то, а всё равно обидно. Впрочем, от разбивки лагеря его это не избавило, но он и не роптал - рубил дрова и лапник для подстилок, разводил костёр, с каким-то новым для себя и немного детским ощущением глядя, как из камня и железки рождается маленький огонёк, обещающий тепло, защиту и пищу. И снова, как и предсказывал его учитель, они тягали рыбу с лодки - наживил червя, бросил за борт лесу с поплавком из гусиного пера и сиди, жди поклёвки. Рыбы попадались страшенные - зеленоватые и коричневатые, с раздутыми брюхами, с частично откушенными плавниками, а разок даже попался окунь с наполовину прожёванной, вместе с плавником, спиной. Ерька скривился, но такого калеку выкинул, как будто от сердца отрывал. На вкус рыба была не лучше - склизкая, пахла тиной, мясо было мягким, как кисель, а увидев выбрасываемые за борт потроха, Гвен чуть было сам не блеванул следом - количество червей там едва не превышало количество чешуек на самой рыбе. Но речных флибустьеров это ничуть не смущало - тушка рубилась на куски, замачивалась в воде, куда Ерька капал что-то из заначенного в своём мешке бутылька, а потом после промывки просто и незатейливо варилась в котле, в итоге превращаясь в неплохую, в общем-то, уху. Котелок вылизывался до блеска - на нехватку аппетита никто не жаловался, но при этом никто и не толстел.

Ночью, стараясь мысленно отстраниться от храпа дружной семейки, он смотрел в ночное небо и считал звёзды. Ему казалось, что они - неправильные, не так светят, не так стоят, да и вроде бы их больше, чем всегда было. Ещё он пытался смотреть на луну, катая где-то внутри разума однажды услышанную фразу "Луна - солнце мёртвых", но луна пряталась низко за кронами деревьев, а дождаться он её не мог - засыпал, слабое тело подводило и требовало отдыха. Утром, пока никто не проснулся, он бродил по прибрежному лесу и собирал травы - учитель только произносил их названия и говорил, как они выглядят, но остальное время молчал и на попытки своего ученика поговорить не отзывался. Собранные травы помятый и злой Ерька недовольно осмотрел, потом недоверчиво обнюхал, потом поднял бровь и велел - виданное ли дело! - одному из своих отпрысков самому сходить за водой. Собранный лесной букет мелко порвали и заварили, причём Ерька то и дело вопросительно смотрел, мол, правильной ли мерой кладут, на что Гвен, следуя тем же односложным советам мессира, подтверждающе кивал. Когда взвар остыл и его стало можно пить, ему налили первую кружку и с ожиданием уставились на его лицо, ожидая то ли страшных гримас, то ли приступа падучей, а он спокойно выпил. Отвар, вне ожидания, совсем не был горьким, оставляя на языке послевкусия мяты и аниса, хотя ни мята, ни анис в здешних дебрях не росли. Так он и пил его с наслаждением, упиваясь каждой каплей, ощущая, как зрение приобретает глубину и чёткость, уши начинают слышать скрип каждого отдельного дерева вокруг, раньше сливавшихся в мутную лесную какофонию, а кровь, казалось, начинает пузыриться, как минеральная вода в далёких горных источниках. Недоверчиво похмыкав в бороды, кержацкая троица, как подобает настоящим морским волкам, менжеваться не стала и лихо дербалызнула по порцайке отвара сразу залпом, отчего немедля выпучила глаза и застыла, как суслики на гребне оврага. Гвен, держа равнодушное лицо, налил вторую кружку и так же медленно, не торопясь, выцедил. Однако она уже не вызывала того пьянящего ощущения рождения заново, а была всего лишь горячим питьём, пусть и с необычным вкусом. Отмерев, перестав тереть глаза и щипать уши, а также скрести о зубы языком, как будто на нём начали расти волосы, лихая троица, стремительно разжалованная до сухопутных собак, вторую кружку пила уже медленно и с опаской, с затаённом обидой посматривая на приблудного чужака - а чего, мол, не предупредил?

Спустя пару часов, когда они уже свернули лагерь и снова продолжили сводящее с ума своей монотонностью плаванье по реке, Ерька начал многозначительно и пространно рассуждать, какого высокого положения в "уважаемом опчестве" может достичь хороший травник, а уж тем более - аптекарь, и как расцветёт их деревня, к которой все окрестные люди будут идти на поклон. Гвен невпопад угукал, пытаясь ловить снова и снова ускользающие от постижения вспышки маленьких смертей вокруг, а вечером всё так же смотрел на звёзды, ожидая свидания с луной, но луна так и не пришла - он снова уснул раньше.

Наутро всё повторилось - он снова встал раньше всех и бродил по лесу, ища травы, пользуясь короткими указаниями своего мастера, отвар снова был сварен и выпит, даровав ощущение, как будто перед ним протёрли мутное стекло и мир стал чётче и богаче на полутона, и снова его спутники, наученные горьким опытом, тоже тянули его медленно, как густой мёд, и тоже сдвигали густые брови и переглядывались. И снова жара и влажность, плеск весёл и ленивое хлопанье паруса, снова слишком уж щедрое южное солнце, больно жалящее глаза бликами от воды, снова.

Днём Ерька подумал, что клиент поплыл и надо усиливать натиск, сменил пластинку и начал разговор о том, что какие хорошие травы растут вокруг его деревни, и как лучше дышится в ней, чем в этом продымленном и скученном городе. Гвен, лично ползавший по тамошним смрадным топям по колено в грязи, а из всех растений уверенно опознавший лишь камыш да иву, изумился, мысленно переименовал Еронимуса в Херонимуса и угукать перестал, но было уже поздно. Херонимус завёл шарманку про сельскую пастораль и преобладание духовности над пошлым стяжательством, и гундел без остановки, прерываясь только на перекус на да стягивание очередного больного страшилища с удочки. Херонимус принял молчание за ступор, постигший собеседника от величия и неопровержимости его блистательных аргументов решил, что настало время подсекать заглотившего наживку юнца и в очередной раз сменил пластинку, затянув речь о том, что для "настаяшчева мушчыны" самое главное в жизни, стал быть, семья, а него как раз дочка - в самом соку, собой лепа да в хозяйстве рукодельница каких поискать. А ежели ужо "господин аптекарь" - тут Херонимус попытался сыграть лицом сложные чувства, но сумел изобразить лишь гримасу мужа, застигнутом в сарае врасплох женой за попыткой пристроиться к козе - "господин аптекарь" проявит немного смелости и гибкости, то он, Херонимус, может стать и старостой, сперва деревни, а потом и всего уезда, и тогда - ух!

Гвен про себя изумился ещё сильнее, переименовал Херонимуса уже в Дегронимуса, изобразив лицом деревенского дурачка, которого в детстве челомкнула в лобик богиня, и задвинул бессвязную, но эмоциональную речь, что материальное действительно пошло и преходяще, а духовное вечно и незыблемо, а потому - тут он для большего эффекта сперва выпучился, а потом поднял очи ввысь - уйдёт в отдалённый горный монастырь, ибо лично на себе испытал всю грязь и несовершенство этого порочного мира, а потому хочет пребывать от этого мира подальше, приняв на себя обеты молчания, безбрачия и бессребреничества, вознося молитвы во спасение и искупление для всех грешных и заблудших. От этого спича Дегронимус выпучился ещё сильнее, надулся как сыч и заткнулся, и просидел надувшись до самого вечера, как будто тоже вдохновился и уже начал исполнять обет молчания.

Между тем, пейзаж вокруг постепенно менялся - берега вокруг начали повышаться, трава на них начала редеть, а деревья наоборот, стали редеть - лес вблизи города вырубали на дрова и постройки, да и ремесленникам он тоже был нужен. Постепенно и лес стал пропадать - остались только кусты да невысокий, метра три, подрост, да и оставался лишь в ложбинках между холмами, своими лысыми макушками торчавшими тут и там, словно головы погребённых великанов. В одну из таких ложбинок там, где берег сбегал к самой воде, они и причалили на ночлег. Поужинали той же самой, уже слегка поднадоевшей ухой, и легли спать, но Гвену уже традиционно, опять не спалось - надоел и храп невольных попутчиков, и скудная однообразная пища, и сырость, и комары, и орущие лягушки, и неопределённость собственного будущего - как примет графство своего нового правителя, да и примет ли вообще? Не придётся ли ему остаток времени на троне крутиться между заговорами и покушениями на свою жизнь? Между тем, в кои-то веки на небосвод начала выплывать луна, уже больше не закрываемая стеной деревьев. Поворочавшись, он решил, что сна в таком раздрае ему не видать, и медленно, стараясь не шуршать травой и не хрустеть сучьями, чтобы не разбудить никого, пошагал к верхушке ближайшего холма, путаясь ногами в привольно вымахавшем бурьяне. На верхушке холма, плоской и пустой, словно сделанной гигантской сковородкой, хлопнувшей в незапамятные времена сюда сверху, он и остановился. Было тихо и слегка свежо, ясно видимая с верхотуры под холмом протекала река, будто посыпанная каменной солью - это в волнах играл и разбивался лунный свет. Он отвернулся, прошёл в центр каменной лысины и сел на землю, обхватив колени руками. Отсюда луна, уже набравшая полную силу, была видна особенно хорошо, а ущербный ранее круг выправился, избавившись от малейшей тени. Подумав, Гвидо лег на спину и вытянул руки вдоль туловища и уставился на ночную хозяйку, как когда-то, в самый первый день своего появления на этот странный и непонятный свет. Лунные лучи вольно лились сверху, как потоки призрачного тумана, зрение, обострившееся за предыдущие дни отварами продолжающего отмалчиваться мессира Йоргена, легко находило на поверхности кратеры и тёмные пятна "морей", казалось, иногда складывающие в какой-то узор, слишком правильный, чтоб положиться на слепую игру природы.

Когда луна взошла уже в самый зенит, а её сияние стало настолько сильным, что зрение поплыло и стало скрадывать детали, Гвидо представилось, что на небе на самом деле две Луны, и одна из них - черная, прячется за своей более известной соседкой, а кратеры и пятна на ней - это выщербины и дыры в броне, как на металле вышедшего из тяжёлой битвы панциря. Разум твердил, что этого не может быть, и что Луна - это просто кусок безжизненного камня, нарезающего круги вокруг мира со страшной скоростью в ледяной пустоте, но глаза твердили обратное: будто бы эта чернота расползается, спускаясь ниже и поглощая звёзды, а затем чёрная Луна упала с неба и врезалась ему в лицо, погасив искру сознания.

Глава 9

Утром он проснулся позже обычного, когда остальные спутники уже варили внизу нехитрый завтрак. Его отсутствию не придали особого значения и не огорчились, баба с возу - кобыле легче, а денежки уже уплачены. Его появлению не сильно порадовались, а на недовольное бурчание, чего, мол, ты по ночам туда шляисси он отшутился, что его окончательно забодали комары, а наверху ветерок и потому он уполз туда, да и звёзды оттуда лучше видно. На этой сентенции на него окончательно махнули рукой, записав в категорию безобидных идиотов, он не обиделся. Не получившие обычную порцию утреннего отвара мужики бурчали, без чудесного напитка мир снова потерял чёткость и пестроту красок, но в здешних холмах эти травы не росли. Доев остатки провизии, ведь сегодня уже должен быть город, а там там проще и лучше закупиться свежим, быстренько свернули лагерь и отчалили. Нельзя сказать, чтобы гнали, но вёслами махали чаще, можно даже сказать ожесточённее, да и ветер в здешних местах гулял уже свободно - лысые горы не тормозили вольный бег извечного бродяги, который надувал парус впервые за все эти дни без хлопков и полоскания, отчего лодка прибавила ещё пару узлов прыти.

Гвидо сидел в прострации, пытаясь понять, привиделось ли ему всё это ночью под влиянием зелья, чьё действие для него так и оставалось загадкой, или он в самом деле видел чёрную Луну. С виду он оставался таким же, как прежде, рога у него не выросли, глаза не светились, а при разговоре изо рта не вылетали клубы сернистого дыма. Поэтому он плюнул на бесплодные терзания, уселся у борта поудобнее, привычно натянул шляпу на глаза и погрузился в себя. Основа, как и прежде, не находилась и не отзывалась никак, и никакого пресловутого столба мистического света от головы задницы он так и не наблюдал. Оставалось лишь продолжать свои бесплодные попытки по укрощению эссенции. Он, как и советовал учитель, закрыл глаза и расслабился, начиная поиски вспышек маленьких смертей вокруг. Смерти, как опять же и говорил учитель, по прежнему клубились вокруг, но теперь он решил не гоняться за всеми воробьями сразу, а выбрать какую-то одну и сосредоточиться на ней. Самая близка вспыхнула, казалось, на расстоянии вытянутой руки - стрекоза поймала комара, и он воткнулся в неё, как кинжал, стараясь успеть быстрее, чем рассеется эта микроскопическая вспышка страдания маленького комочка хитина. Вспышка пропала. Не ускользнула, как было раньше, не проигнорировала, даже не заметив чужого внимания, а канула в небытие, словно капля воды в бархане. Не понимая наверняка, смог ли он или она всё же рассеялась раньше, он поискал другую, такую же мелкую, с маковое зерно, и снова постарался проткнуть ей со всей возможной скоростью, как будто ловил рукой муху, и снова маленькая чужая смерть канула внутри.

Дальнейшее для него выглядело как скачка степняка верхом на лошади с копьём в руке и попыткой попасть его наконечником в болтающее на нити привязанное кольцо. Сперва это было невероятно утомительно - то "конь" скакал слишком быстро или вообще начинал брыкаться, то "копьё" извивалось как змея, то "кольца" крутились, как флюгер во время бури, но постепенно он приноровился, своей волей буквально замораживая эти капельки силы и вминая их в себя. А потом его затрясли за плечи, как медведь осину, и проорали на ухо: "Хорош спать, вылезай!"

Оказалось, что лодка стоит, приткнувшись бортом к старой каменной набережной, выщербленной, потерявшей множество булыжников, поросшей пучками травы, но всё равно, такой восхитительно неподвижной и сухой. Дальше от набережной, метрах в пятидесяти, высилась каменная стена в таком же состоянии, как будто ни разу не ремонтировавшаяся за последнюю сотню-две лет, беззубые башни с заколоченными бойницами, а ворота, когда-то открывавшие проход между пирсом и портовым кварталом, были просто засыпаны горой каменных обломков, трухлявыми брёвнами и мусором, превратив таким образом речные ворота города в банальную свалку.

- Ну, стал быть, вылезай, убогой, мы свой уговор выполнили. - разом надувшись и преисполнившись величия, даже не проговорил, а продекламировал Еронимус. - И давай быстрей, нас-то на торгу люди ждут!

Гвен проморгался, цвета почему-то плыли, словно поверх глаз наложилась радужная плёнка, какая бывает на поверхности воды в стоячих торфяных болотах, с силой зажмурился несколько раз - помогло. Молча он вытащил свой мешок на сушу, вылез сам и кивнул головой, бывайте, мол, ихтиандры хреновы.

- Ты, ежли чо, подумай насчёт аптекарства! - не смог не оставить за собой последнее слово капитан вёсельного дредноута. - И дочка-то, смотри - долго ждать не будет!

Представив себе, какая Ассоль его может ждать на том берегу, Гвидо передёрнулся и сплюнув, зашагал по полуразрушенному пирсу, плавно переходившему сначала в мешанину камней и земли, а потом просто в землю с рытвинами, откуда камень уже успели вытащить, но дальше пройти поленились. Лодка между тем отчалила и пошла по стремнине вверх, где видимо, и находился тот самый торг. В небольшом отдалении проплывал бывший городской ров, сейчас превратившийся в помойную яму, в которой побрезговала бы жить даже самая непритязательная крыса. Шёл он почти пол-часа - город оказался немаленьким, хотя по прежним впечатлениям бывшего хозяина этого тела состоял всего из нескольких кварталов, и жило в нём от силы тысячи три жителей, а может, и две. Наконец, слева показалась башня, в которой - о чудо! были нормальные двери, даже распахнутые, возле которых, с копьями в обнимку, дежурили два стражника. К башне через ров когда-то был переброшен деревянный мост, но за давностью лет он давно сгнил, а на его месте насыпали перемычку из земли и всё того же мусора. Пока он перебирался через кучу хлама, стараясь не сломать себе ноги и не изорвать сапоги уж совсем до непотребного состояния, стражники лениво смотрели на него, не меняя своего положения, но, стоило ему ступить на тропинку, ведущую к башне, как они подобрались, один взял копьё на изготовку, а второй бухнул пяткой такого же копья в створку ворот, подавая сигнал кому-то внутри.

- Стой! Кто таков? - крикнул первый, чуть наклонив голову и глядя взглядом человека, которому давно всё осточертело и он только и ищет повода на ком-то сорваться.

- Обычный человек, из плоти и крови, как и вы. Старший кто? - ответил Гвидо, останавливаясь от стражи на расстоянии несколько шагов и внимательно поглядывая на копейное острие. Острие внушало. Из тени башенной арки вышел ещё один стражник, видимо, сержант, одетый уже не в кольчугу, а в кожаный колет с небольшим кованым нагрудником поверх, коротким пехотным мечом на поясе и круглым щитом в левой руке.

- Ну, я старший. Чего беспорядничаем? Или давно в зубы не получал? - ответил он, с пренебрежением оглядев одежду стоящего перед ним бродяги, почти дошедшую до состояние "лохмотья делюкс".

- К начальнику стражи, будь добр, проводи, разговор есть. - вежливо, с каким-то даже равнодушием произнёс Гвидо. С одной стороны, нарваться на побои от стражи буквально на пороге доме не хотелось, с другой стороны, моральных сил хоть на какие-то чувства уже почти не осталось.

Троица вояк коротко хохотнула, донеслось "что за дурак", "дать пинка и пусть катится", Гвидо стоял неподвижно. Потом, покопавшись за пазухой, достал наконец свой кинжал который уже почти пустил корни и оброс грибами за много дней пути под одеждой, и взяв его за ножны, так же спокойно пошёл на сержанта, равнодушно игнорируя то, что двое обходят его с боков, опуская копья, а мечник поднимает щит, закрывая грудь.

- Герб... герб узнаёшь? - повернул он кинжал гардой к лицу, пуская её солнечные зайчики, потом медленно и размашисто, по широкой дуге бросил его перед собой. Костистая мозолистая кисть поймал кинжал, покрутила перед лицом, поковыряла герб ногтем - не обманка ли? потом заткнула его себе за пояс.

- Откуда? - по-прежнему с щитом на изготовку стоял сержант, положив руку на черен уже своего меча.

- От сына графского, весточку прислал. Мне б начальника городской стражи повидать, или лучше даже кастеляна. - так же спокойно и равнодушно ответил Гвидо, стартельно изображая собой почтового голубя, с которого спросу нет, потому что птица глупая и мудрствованиям не обученная.

- Ха, ну ты хватил - кастеляна! Может, тебе и мажордома ещё позвать? - коротко хохотнул сержант.

- Да нет, начальника стражи, я слова передам, а дальше пусть у большого человека сама голова болит, а я лучше в харчевню, уже день толком не жрамши.

- Хм... Так, ты! - повернулся он к солдату. - Остаёшься на посту, двери запрёшь, сидишь в караулке, ждёшь смены. - Ты! - ко второму. - Со мной в подмогу!

- Ну, а ты, блудодей, со мной. Дёрнешься - пожалеешь! Кинжал у меня пока будет, для сохрану, понял? - уже поворачиваясь, через плечо донеслось до Гвидо.

Вопреки ожиданиям, за башней не начинались ряды домов, закрывающие солнце где-то в вышине, и даже не теснились хибары бедняков, вместо этого там тянулся пустырь, поросший бурьяном, со стоящими каменными каркасами, обрушившимися внутрь себя и раскатившимися глыбами по округе. Так они и шли - справа стена, слева развалины, пока дорога не упёрлась в небольшую площадь, которая, как и ворота, носила простое и незамысловатое название Восточной.

От восточных ворот они повернули налево и по центральной улице пошли прямиком ко дворцу. Гвидо крутил головой, осматриваясь - он очень давно не был в этой части города, но по его памяти она должна была выглядеть куда более презентабельно, но спрашивать об этом он поостерёгся, не желая раздражать своих провожатых. До городских казарм они добрались без приключений. Гвидо по-прежнему удивляло немногочисленное население города, которое попадалось навстречу, а также очень обветшалый вид домов. Начальника стражи за воротами казарм они нашли по голосу, достаточно было услышать как он громко, матерно и с чувством распекает каких-то провинившихся бойцов. Дождавшись окончания экзекуции сержант обратился к начальнику, который носил чин лейтенанта и представил ему своего провожатого:

- Господин лейтенант! - сказал он. - Поймали бродягу какого-то, при себе имел кинжал вот этот, говорит, что есть сведения о сыне нашего графа. Лейтенант внимательно смотрел кинжал, поковырял ногтем герб, пристально окинул Гвидо с ног до головы, поморщившись и от вида его лохмотьев, и от запаха который от него исходил, и недовольно скривившись, произнёс:

- Ну, что там у тебя... Докладывай.

- Не здесь, не при всех. Впрочем, могу и при всех, но отсылать в глухие края, чтобы никто не проболтался потом будете своих людей сами.

Сержант попытался отвесить тумака, но наткнулся на мешок поэтому удар ушёл впустую, только кости в мешке брякнули.

- Ну, хорошо, давайте хотя бы отойдём чуть подальше, чтобы они ничего не слышали. - слегка сменил линию поведения Гвидо.

- Ну, пойдём. - сказал лейтенант. - Смотри мне, если окажется, что ты меня побеспокоил зря, а кинжал подделка или ты его украл, последние твои дни будут долгими, мучительными и неприятными - на каменоломне.

Они отошли к углу казармы в тень, причём Гвидо встал так, чтобы загородиться спиной от остальных стражников, приложив левую руку с отставленным пальцем к губам, потом разжал кулак и показал гербовое кольцо, одновременно заставив его едва тускло сиять, как когда-то учил его Йорген. К чести лейтенанта, его удивление выдали только расширившиеся глаза, и больше ничего. Немного подумав, он начал распоряжаться: отправил смену, которая привела его, обратно на пост, залётчиков услал за мётлами - подметать плац, и делать это пока солнце не сядет, и чтоб ни пылинки, оглоеды! Убедившись, что посторонних рядом больше нет, коротко поклонился и сказал:

- Я полностью в Вашем распоряжении, Ваша Милость. Какие будут приказания?

- Мне нужно попасть в замок, не привлекая лишних глаз. Думаю, лучше идти сразу к капитану гвардии, кастелян или мажордом тебя вряд ли согласятся выслушать, ни ты им, ни они тебе не подчиняются, и ты не в их зоне интересов.

Лейтенант немного подумал:

- Есть вариант. Поедем по городу до замка на двуколке, мы возим на ней дрова, сено и прочий скарб. Вы зароетесь внутрь копны и я провезу вас в замок, меня на воротах знают и проверять никто не будет.

- Годится. - ответил Гвидо.

- Тогда ожидайте здесь, я быстро.

И в самом деле, не прошло и десяти минут, как лейтенант вернулся на двухколке, запряжённой одиноким коньком, при этом он успел избавиться от шлема и вместо военного красного плаща набросил обычный серый из небелёного полотна, превратившись таким образом внешне в рядового гражданина, уселся на облучок, подобрав поводья, чмокнул губами и пожилая коняшка понуро затрусила по жаре. Гвидо зарылся в сухое и колючее сено, и, пока они ехали к замку, даже немного подремал. Точно также, не шевелясь и не привлекая внимания, он прослушал, как сержант перекликается со стражей на замковых воротах и перешучивается с ними, говоря, что приехал по собственной надобности и предупреждать никого не нужно, мол, сам доложится. Двуколка простучала колёсами по брусчатке замкового двора, затем заскрипела и остановилась где-то в тени. Конь облегчённо вздохнул и трубно испустил ветры. "Вместо фанфар". - подумалось Гвидо.

До него донеслось - "Вылезайте, Ваша милость, приехали." Уже не таясь, Гвидо свалился с повозки вместе с пуком сена, попутно отряхиваясь от соломинок и трухи. Над ним высилась так называемая Щитовая башня, башня, стоявшая прямо напротив въезда внутрь замковых стен, от которой под углом расходились два трёхэтажных каменных крыла, с бойницами на уровне второго и третьего этажа и полностью глухим первым, а они сейчас стояли с обратной стороны, обращённой к замку. Замысел архитектора был понятен - если ворота падут, то атакующих встретит крепкий орешек - в окна не влезть, вход только один и простреливается из любых точек Щитовой, да и тот на высоком крыльце - попробуй, выломай дверь даже с тараном! Гвидо вспомнил, как его мать вечно ругала отца за это, как она выражалась, бесполезное страшилище, которое мешает красуясь и с ветерком промчаться от замкового крыльца до самого выезда из города, и чтоб гонцы мчались вперёд и разгоняли плетьми эту бесполезную чернь, так, как ездят её товарки. Отец отшучивался, говоря, что точно также она помешает их врагам промчаться с ветерком прямо к замковому крыльцу. Гвидо сморщился от нахлынувшей тоски и прикрыл глаза рукой: мать, брат, отец. Да и он сам уже подздоровался с костлявой. Что это - случай, умысел, рок? Что ж, он разберётся, он последний мужчина в роду, и он разберётся со всем - и с местью, и с долгами, и с памятью. Лейтенант, приняв гимасу на свой счёт, стоял замерев, и только молча смотрел, Гвидо, вынырнув из мыслей, кивнул: "Пойдём".

Они поднялись по крутым узким ступенькам к запертой двери, лейтенант бухнул кулаком, дождался, пока в двери откроется маленькое смотровое оконце, позволил себя рассмотреть, на Гвидо мотнул головой, мол, это со мной. В двери скрежетнул засов и она медленно и величаво распахнулась наружу, заставляя их попятиться по площадке на пару шагов назад. "У себя?" - спросил лейтенант, оставаясь в тамбуре, пока гвардеец медленно и с ленцой осматривал и его, и Гвидо. "Ну..." - проронил он и кивнул куда-то вбок. Там кто-то вздохнул, затопал, что-то лязгнуло и гвардеец налёг на вторую дверь, распахивая и её. "Левый второй этаж" - проронил он напоследок и скрылся в боковой караулке, откуда сквозь бойницы можно было простреливать и тамбур, и входное крыльцо, и часть коридора. Грубая каменная кладка, стенные кольца с торчащими в них факелами, сейчас потушенными, закрытые низкие двери и винтовая лестница наверх. Всё, как обычно и заведено в таких башнях: толсто, прочно, увесисто, надёжно. Второй этаж светлее - через бойницы попадает свет, в конце короткого коридора дверь, перед которой за небольшим квадратным столом без скатерти - с подсвечником для одной свечи, бумажными свитками и большой бронзовой печатью, сидит, видимо, адьютант, в кольчуге и с кинжалом за поясом, сбоку на стенных крюках - меч, щит и шлем.

- Лейтенант? Что-то срочное? - он спокойно поднимает голову, отрываясь от чтения очередного свитка, с подозрением и лёгкой брезгливостью осматривая его спутника.

- Есть сведения о сыне господина графа. - вытянувшись, докладывает лейтенант, затем, дождавшись поощрительного кивка, шагает к столу и кладёт на него гербовый кинжал. Адьютант точно также внимательно осматривает кинжал, проверяет герб на крестовине, затем бросает: "Ждите". Встаёт, стучится в дверь, и, дождавшись одобрительного начальственного рыка, пропадает внутри кабинета. Через пол-минуты возвращается и сразу спрашивает лейтенанта:

- Оружие?

- Нет, у меня глаз намётанный. - отрицательно крутит тот головой.

- Хорошо. Лейтенант, возвращайся на пост.

- Слушаюсь.

- А ты - бросай свой мешок в угол, дрань свою тоже, чтоб лицо и фигуру было я видел. Ближе пяти шагов к столу не подходить, глаз не поднимать, говорить коротко, тихо и вежливо. Понял?

- Понял. - со вселенской усталостью отвечал Гвидо, сгружая в угол мешок, дырявый плащ и шляпу, уже годную только для украшения пугала, проходя затем в оставленную приоткрытой дверь, за ним неотрывно перемещается его конвоир, держа руку на ножнах.

Хозяин кабинета, увидев своего собеседника, тоже кривится в брезгливой гримасе, и даже было поднимает руку, чтоб остановить приближение...

- Что, Дубина, не рад меня видеть?

Глава 10

- Стоять! - крикнул капитан, вскакивая на ноги. - Берт, стоять!

Гвидо оглянулся - Берт стоял за ним занесённой для удара рукой, вздохнул, сделал несколько шагов по комнате, обернулся к капитану и сказал:

- Отошли его, и пусть нам некоторое время не мешают.

- Выйди. - сказал капитан.

- Но...

- Выйди! Закрой дверь.

Перед самой дверью Берт оглянулся ещё раз, выражением лица напомнив нашкодившего щенка, которого отругали, но он так и не понял, за что. Дверь закрылась.

- Это действительно ты! - сказал капитан. Кольцо на поднятой руке засветилось:

- Извини, что назвал при подчинённом. Думал, что так ты меня узнаешь гораздо быстрее. Внешне я, видишь ли, сильно изменился...

- О, хвала Свету! Я хочу поверить, и я не могу поверить! - сказал капитан. - Речь точно твоя, но выглядишь ты... ведёшь ты себя совершенно иначе?

- Ох, если бы Свету... Трудности закаляют и меняют человека, Гильермо.

- Ха, воистину с тобой случилось что-то невероятное! Хорошо! Раз уж ты вместо моего прозвища в этот раз решился назвать меня по имени...

- Можешь считать, что я наконец-то повзрослел и что дурацкие детские прозвища там и остались, в прошлом... - печально посмотрел на него Гвидо.

- Ваше появление, оно..! Ваша милость, сейчас всё будет организовано. Прошу за мной.

Они вышли обратно в прихожую.

- Бертиньо, встань! Если уж ты сам не узнал нашего гостя, то позволю предоставить самостоятельно - Гвидо рей Гонти, наследник графа Гонти, и будущий граф Гонти.

- Ваша Светлость! - Берти вскочил, изобразив лицом ещё более ошарашенный и обиженный вид.

- Проводи Его Светлость в купальню, организуй цирюльника, портного, организуй доставку еды и питья, если понадобится врача. Меня ни для кого нет, я убыл по делам графства. Стражников на входе предупреди, что они ничего не видели и не слышали, и никому ни слова, сам тоже молчи до особого распоряжения. Понял? Исполняй! - и капитан Гильермо также стремительно ушёл по коридору вниз, только дробное эхо шагов донеслось с лестницы.

- Ну что, Берт, веди меня. Надеюсь, начальник ценит тебя не только за быстроту действий?

- Ваша Светлость...

- О нет, пока ещё не светлость, я ещё официально не сел на трон и не возложил на себя корону. Так что - "господин граф" будет достаточно, но об этом позже. Верни кинжал, подбери мой мешок и пойдём. Признаться, за пару лет я уже подзабыл здешние виды...

Гвидо блаженствовал.

Он лежал в каменной ванне с толстыми стенками, весьма хитроумно организованными: подо дном ванны был расположен очаг, в котором тлели угли, а дым по трубе выводился за пределы комнаты. Тепло от углей равномерно подогревало воду, не давая слишком быстро остыть и при этом не давая самому человеку поджариться. Он тёр себя мочалкой, с удовольствием чувствуя, как отваливаются многодневные слои грязи, скатываясь в валики и всплывая в воде, как кожу начинает покалывать, а кровь начинает быстрее бежать. Конечно, полностью за один раз отмыться не получилось, но он не отчаивался - будет и второй, и третий, четвёртый, в конце концов. Теперь он находится у себя в столице, и это будет меньшей из проблем, которые ещё будут.

В его дверь постучались, затем она приоткрылась и в проёме показалась голова Берта:

- Ваша милость, прибыл цирюльник.

- Да, хорошо. - сказал Гвидо. - Сейчас вылезу, через пару минут пусть заходит. И смените воду, наконец, она уже грязная. Проскрипела закрывающаяся дверь, он вылез, обтёрся и закутался в халат. Цирюльник вошёл, стараясь пристально не смотреть в глаза и непрестанно кланяясь: "Доброго дня, ваша милость, как Ваше здоровье, ваша милость", сыпалось из него как горохом из худого мешка.

- Успокойся. - сказала "его милость", усаживаясь в кресло спиной к двери и закрывая глаза. - Подстриги меня. Как видишь, за время моего... отсутствия я несколько оброс.

- Ох, какой ужас, какой ужас! - причитал цирюльник, обходя Гвидо по кругу, и затем поставил рядом с собой саквояж, в котором принёс инструменты своего мастерства.

- Ох, какой ужас! Мастер, - сказал он. Как же вас подстричь?

- Убери всё сбоку и сзади накоротко сверху, оставь небольшой ёжик волос три пальца шириной, не больше.

- Но мода... - протянул было цирюльник.

- Исполняй. Да, я знаю, в среде аристократии это не в моде, но мода меня сейчас волнует в последнюю очередь.

Брадобрей и парикмахер вздохнул и запустил руки в шевелюру своего патрона. В комнату впорхнула стайка девиц, замыкаемая степенной распорядительницей этого царства огня и пара, за которой тихой тенью проскользнул Берт. Девицы сноровисто спустили воду, используя хитроумную систему слива под той же ванной, которая выводила сток сразу в канализацию замка, плеснули воды в чашу и начали её отмывать, затем открыли краны и заполнили её заново, не забыв подкинуть несколько тонких поленьев в топку внизу. Гвидо сидел, закрыв глаза с отсутствующим видом, не обращая внимания на их улыбки и взгляды из-под ресниц - боролся со сном, наконец-то оказавшись в безопасности, после принятия ванны его тянуло расслабиться и забыть всё, как страшный сон. Пока цирюльник осторожными, но уверенными движениями приводил приводил его шевелюру в порядок, снова открылась дверь и снова впорхнули те же самые девицы, неся на руках различные блюда с замковой кухни и начали заставлять ими столик, стоящий рядом с ванной, выдали очередную порцию улыбок и любопытных взглядов, но, не дождавшись реакции, несколько разочарованно ушли за дверь.

Ножницы гуляли вокруг головы, с лёгким хрустом обрезая отросшие пряди, Гвидо легонько улыбался в бороду, чувствуя, как голове становится легко и свободно, затем по тем же местам прошлась бритва, очищая кожу до скрипа и блеска.

- Усы и борода, ваша милость? - спросил цирюльник.

- Брей начисто.

Закончив брить, подравнивать виски и затылок, он засобирался, очищая и укладывая свои инструменты обратно в сумку, а затем снова поклонился Гвидо и Берту, который молча стоял и смотрел на него всё это время, и исчез за дверью.

- Ваша милость. - сказал Берт и выставил на край ванны несколько флаконов. - Первый нужно добавить в воду, вторым нужно протереть тело, третьим нужно вымыть волосы, так сказал лекарь.

- Хорошо, предписания врача надо выполнять. Кастелян и мажордом уже пришли?

- Ещё нет. - ответил Берт.

- Что ж, когда придут, пусть сразу заходят ко мне, никого не спрашивая и ничего не ожидая, нам нужно будет о многом поговорить.

- Слушаюсь, ваша милость. - ответил Берт, склоняясь. - Что-нибудь ещё?

- Нет, спасибо, всё хорошо - ты замечательно исполнишь свои обязанности. Можешь пока идти.

Дождавшись пока он выйдет, Гвидо начал уничтожать принесённые до этого кушанья, не особо разбираясь, где что лежит. Набив таким образом живот, он подошёл к ванне, потрогал воду - вода была ещё прохладной, и пусть толстые каменные стены и надёжно держали тепло, но прогреть такое количество воды сразу им было не под силу. Он поочерёдно открыл и понюхал все три флакона - пахло незнакомыми травами. Впрочем, вряд ли бы дворцовый лекарь рискнул его отравить, тем более в такой день, усмехнулся он про себя и вылил в воду первый флакон. Затем, немного поколебавшись, решил, что небольшое количество холода ему не страшно, да и шансов, что он заснёт прямо в воде, разморённый теплом и сытостью сильно меньше, полез в воду. Отплескавшись, вымыв и голову, и тело травяными отварами, которые, как он подозревал, должны были избавить его от подцепленных за время путешествия паразитов и прочих телесных хворей.

Когда он уже приканчивал очередную фаршированную перепёлку - повар, каналья, был чертовски хорош! - пришли те трое, кто на нынешний момент составлял всю верхушку власти замка, а значит, и города, и графства.

- Добрый день, ваша милость! - несколько вразнобой поклонились они.

- Прошу, господа, рассаживайтесь кто где сможет, без церемоний! Вина? Может, рулетик? Если кого-то оторвал от обеда или важного дела, что ж, дела не ждут.

- О да, ваша милость, дела не ждут! - слегка поклонившись, ехидно произнес один из них. - Видимо, поэтому вы не сильно торопились обратно в родные пенаты, для того чтобы принять дела из рук вашего умирающего отца.

Гвидо остановился, наклонил голову и искоса посмотрел на говорящего: "Кастелян? Что ж, этого следовало ожидать."

- Прошу, господа, подойдите поближе, мне нужно вам кое-что показать.

Переглядываясь, все трое подошли к нему. Гвидо ослабил завязки халата, выпростал левое плечо и повернулся к ним, ткнув себе пальцем в грудь.

- Видите? Прошу, посмотрите поближе! Можете даже потрогать, убедиться, что это не восковая нашлёпка или не грим, сделанный уличными артистами - это шрам. Шрам, оставленный кинжалом. Меня пытались убить, господа! Вот в чём причина моей задержки: сперва мне пришлось задержаться для излечения ("ни слова неправды..."), а потом долго пробираться окольными тропами под личиной самого обычного бродяги. А то, что я не умер - это невероятная удача ("и снова ни слова неправды").

Гвидо отвернулся и снова зашагал по комнате, троица вельмож следила за ним, как загипнотизированная.

- Попытка убить меня - вашего будущего водителя - это объявление войны. Я не могу расценивать это никак иначе! Хуже того, мы даже не знаем, кто объявил нам эту войну, и по какой причине. Поэтому у меня к вам будет несколько поручений: я прошу вас обратить внимание на то, как идут дела в ваших ведомствах, нет ли каких-то необычных перестановок среди служащих, досрочных прекращений договоров найма с людьми, срыва поставок или заключения договоров... В общем - всего того, что нарушает обычное течение жизни.

Он остановился, запахнувшись в халат, как в королевскую мантию.

- А вас, капитан Гильермо, попрошу отправить разведчиков на границы нашего графства, чтобы посмотреть, в каком состоянии чужие приграничные крепости - не приводятся ли они в порядок, не проводятся где-то ремонт дорог, не поднялись ли цены на продовольствие или лекарские припасы - возможно, их уже закупают и запасают впрок, а мы ни сном, ни духом? Мы должны хотя бы вчерне представлять, откуда может быть нанесён удар! Наше счастье, господа, что мы живём практически посреди огромного-огромного болота и провести сюда большую армию просто невозможно, среднюю армию невозможно провести очень быстро, скорее всего, это будет небольшой отряд. Но даже небольшой отряд нужно будет собрать, подготовить, обеспечить всем необходимым. Поэтому мы сейчас поступим вот как...

Он подошёл к двери, открыл её и крикнул: "Берт, одежду принесли? Хорошо, заносите и оставляйте здесь, в прихожей, и оставьте нас, все!"

Будущий маркграф сбросил халат, ещё раз вытерся уже насухо новым полотенцем и пошаркал в прихожую купальни, за ним гуськом потянулись и его гости. Гвидо начал одеваться: исподнее, рубаха, чулки, носки, башмаки сверху камзол, на пояс кинжал, на шею цепь, кольцо повернуть печаткой вперёд, чтоб все видели и на голову шляпу - привык, как-никак, за столько дней.

- Итак, господа, сейчас мы идём в склеп, где я принимаю наследство своего отца, а вот с официальной коронацией мы подождём. Вы должны знать, что я нахожусь в графстве и что я принял на себя бремя власти, но нашим тайным врагам этого знать пока не нужно. Если кто-то будет спрашивать, где находится граф - говорите, что вы уполномочены вести все дела от его лица, заключать все необходимые договоры, подписывать все необходимые бумаги, и исполнять все принятые на себя обязательства. Если кто-то будет настаивать, говорите, что я занят изучением древних свитков - в конце концов, будем поддерживать репутацию книжника не от мира сего, раз уж так оно сложилось...

Погрызенные временем и непогодой каменные стены склепа уже давно не видели такой представительной компании: обычно все графы Гонти передавали власть своему наследнику ещё при своей жизни, не дожидаясь, пока костлявая окончательно закроет им глаза, но, как бы то ни было, древние были предусмотрительными людьми, и поэтому Гвидо сейчас предстояло исполнить весьма древний и редко используемый ритуал передачи власти от мёртвого живому, чья формула всплывала в памяти, как будто он только вчера заучил её.

Они закрыли двери за собой - охрана была проверенной, но осталась снаружи, ибо даже ей не следовало видеть того, что сейчас будет происходить. Пламя факелов, вставленных в стенные держаки, трепыхалось и бросало изменчивые тени на лицо прежнего маркграфа, чей гроб был выставлен на виду. Несмотря на прошедшие два месяца оно оказалось практически живым, как будто граф всего лишь заснул, утомлённые долгим, тревожным и тяжёлым правлением. Гвидо проколол себе палец и провёл им губам отца, сказав слова: "Кровь к крови!" Когда он убрал руку, на лице не было ни капельки - как будто она вся, до последней мельчайшей частицы впиталась в мёртвую кожу. Он прикоснулся своим кольцом наследника к кольцу отца, сказав слова: "Наследие к наследию!", и стянул с его мёртвой руки кольцо правителя. Потом Гвидо повернулся лицом к своим спутникам, надел кольцо на указательный палец правой руки, как символ того, что его носитель может повелевать и распоряжаться всем, на что укажет его перст, и произнёс завершающие слова: "Власть к власти!"

Из гроба донесся тихий шум. Не мешкая, четверо мужчин подхватили стояшую рядом деревянную крышку и принялись её заколачивать, второпях промахиваясь по шляпкам гвоздей и делая вмятины на тёсаном дубе. Гвидо знал, что сейчас тело внутри ураганно разлагается, как будто пытается вместить эти два месяца за несколько секунд, и даже примерно мог предполагать, почему это происходит. Гроб пока останется здесь, затем гробовщики уложат его в каменный ковчег и поместят в стенную нишу, снабдив табличкой "Здесь покоится прах Альберто рей Гонти, восьмого маркграфа Гонти", но это будет потом.

Троица свидетелей глубоко склонилась перед ним, признавая теперь в нём, по крайней мере открыто, своего господина и повелителя, он тоже поклонился, но гораздо мельче и короче.

- Что ж, теперь вы свободны. А вас, Гильермо, я попрошу остаться.

Переглянувшись, кастелян и мажордом вышли, на лице капитана не дрогнула ни одна жилка, он так же спокойно и отстранённо стоял навытяжку, ожидая дальнейших указаний. Гвидо медленно заходил перед ним взад-вперёд, смотря в глаза, затем остановился и произнёс:

- Я должен вам кое в чём признаться, Гильермо. Тогда, два года назад, на охоту мы должны были ехать вместе - и он, и я. Но я поругался с ним буквально за день до охоты и потому уехал из графства - учиться строить, а не разрушать. Да, я понимаю, что сейчас это выглядит как эпизод мелкой подростковой фронды, но тогда мне это так не казалось. Однако, мой брат был смелым и отважным человеком, немного горячим и порывистым - настоящим рыцарем, но он не был глупцом и он понимал, что на каменного льва берут не охотничье, а подходящее ему боевое оружие - молоты, булавы, клевцы, ловчие сети. Каменный лев хищник хоть и очень опасный, но вполне одолимый. Однако произошло то, что произошло. Я прошу вас, пусть спустя и столько времени, попробовать осторожно, слышите - осторожно выяснить всё о той охоте: кто предложил охоту, кто организовал охоту, кто предоставил лошадей, проводников, понимаете, это был очень удобный случай обезглавить графство буквально за один день. Это всё. Действуйте, Гильермо!

- Да, Ваша Светлость, можете на меня рассчитывать! Я не подведу! - он коротко поклонился, и, повернувшись через плечо, вышел.

"Да, мой дорогой капитан." - подумал Гвидо, глядя ему вслед. - "Но ведь есть и третий вариант, про который я тебе не сказал: когда мы оба уезжаем на охоту, а возвращается с неё только он один - в ореоле героя, который сразил в одиночку каменного льва, но не смог сберечь жизнь своему брату, такому умному и рассудительному, но совершенно непригодному для схватки. Мой брат был смелым и отважным человеком, но всё-таки глупцом - настоящим рыцарем, как я и сказал, он бы не смог придумать настолько сложный план и тем более не смог бы обеспечить его исполнение. Чтобы заставить подчиниться каменного льва, нужен "Амулет Зверомастера". А чтобы сделать такой амулет, нужно быть как минимум Вознесённым Чемпионом Жизни, а они не валяются под каждым кустом и не предлагают свои услуги на базарных площадях. Интересно, что он успел подумать в свои последние секунды, когда понял, что амулет отказывается ему подчиняться?"

Глава 11

- Вставай, ученик.

Лежащий на кровати человек зажмурился, потёр глаза ладонями и со стоном поднялся на кровати.

- Учитель?

- Да-да, неуч, это я. Вставай давай, утро на дворе, у нас полно дел.

- Учитель, я, конечно, чертовски рад снова вас слышать - кстати, куда вы пропадали? - но я так поздно вчера лёг спать...

- В гробу выспишься, хе-хе. Я не пропадал, я тратил все свои силы, чтобы пнуть такую бездарность, как ты, хоть ещё на шажок вперёд по дороге могущества - и у меня получилось. И, как ты понимаешь, мне было не до праздной болтовни.

- Значит, я стал сильнее?

- Ты? ТЫ? Пфф, судя по тому, с какой неуверенностью ты это спрашиваешь, мой деревянный мальчик, ты не стал даже смелее. Слабый, тупой, трусливый осёл! О Великая, как же сложно было тебе заставить узреть незримое! С какой ленью и робостью ты пытался спрятаться в своей раковине, не желая из неё выползти и принять изменения себя! Ты начинаешь сердить меня, ученик! Помни, морковку к ослу можно применить не только спереди, но и сзади...

- Как я рад вас снова слышать, о мессир, как мн...

- Быстро.

Спустя пол-часа новоявленный аристократ Гвидо, Девятый маркграф из славного рода Гонти, в панталонах, меховых туфлях на босу ногу и мятой батистовой рубашке, с хмурым видом невыспавшегося и сердитого на весь белый свет человека неаккуратно и спешно ел, роняя крошки и разбрызгивая на себя капли соуса. Слуги серыми мышками скользили мимо, стараясь безвинно не послужить громоотводом, тем более, что никто из них не знал ни нрава, ни привычек своего внезапно свалившегося на голову сюзерена, виночерпий же и вовсе стоял навытяжку, словно гвардеец на торжественном смотре, стараясь даже не дышать и моргать через раз, всей своей фигурой изображая предмет интерьера навроде статуи.

Заскрипела, распахиваясь, толстая дубовая дверь, и внутрь шагнул воин, поклонившись и звякнув укрытой под кожаным колетом бронёй. Впорхнувший следом сквозняк заставил трепыхаться огоньки масляных ламп, пустив по стенам и потолку причудливые изломанные тени, заставив поморщиться господина графа.

- Забери кувшин и садись поближе. Все остальные - прочь.

Виночерпий с поклоном вручил кувшин вошедшему и буквально телепортировался наружу, следом, кланяясь, выскользнула прочая обслуга, снова, поскрипев, глухо бухнула в подбитый войлоком косяк дверь, заставив метнуться и застыть светильники, оборвалось тихое завывание ветра под сводами комнаты, тени снова успокоились и сползлись поближе, наблюдая за живыми.

- Охх, времени мало, дел много, а проблем ещё больше... Хм, жаркого уже нет, яичницу я съел, вот рулет, соленья, соусы, хлеб, сыр, колбасы. Мне плесни чуть, себе вволю. Будет Дубина ворчать - скажи, я заставил. Пить вино в одиночестве - первый шаг к пьянству. - Собеседник, не чинясь, от души плеснул тёмно-розовой влаги, бронзово стукнулись друг о друга кубки. - Твоё здоровье, Берт!

- Вашей милостью, господин граф! - Берт-Берти-Бертиньо, не чинясь, влил в себя половину своей доли и придвинув блюдо, начал сооружать многослойный бутерброд из всего, что было на столе, с завидной ловкостью орудуя кинжалом. Гвидо откинулся от стола, вытерев лицо распаренной салфеткой, затем помассировал себе пальцами набрякшие веки и ненадолго умолк.

- Первое: пришли ко мне вчерашнего лейтенанта, который встретил меня в городе. Второе: нужен будет такой же солдатский доспех с оружием и конь для меня, чтоб не выделяться. Третье-третье-третье... Третье: найди порученца, посыльного, как его...

- Адьютанта, Ваша Светлость?

- Ой, давай без светлостей, если не на людях, так проще и быстрей. Да, адьютанта. Найди из своих, гвардейских, кто к строевой из-за возраста или увечья непригоден, но чтоб мимо цели не промахнулся, за себя постоять мог, был приметлив, памятлив да такой - внешне неброский. Чтоб если нужно будет весть или приказ передать - я лично бы по городу не носился. Своих предупреди заодно - у него будет право забрать десяток гвардии или городской стражи по моему указанию, но не больше - мало ли придётся быстро кого-то подловить. Это не срочно, но, надеюсь, за пару дней управишься.

- Будет исполнено.

- Так, четвёртое, четвёртое... Демоны, ничего спросонья в голову не идёт. Впрочем, у тебя своя служба. Ешь, пей, будешь уходить - кликни слуг, пусть уберут здесь. Я наверх, на крышу башни - мечом помашу по холодку, может, проснусь побыстрей.

- Слушаюсь, господин граф! - произнёс Берт, одновременно запихивая в себя остатки пищи и уже стоя набулькивая себе новый кубок. - Долгих лет правления Вашей Милости!

Прожурчало вино, брякнул о стол кубок. Чётко, как на параде, развернувшись, Берт прошагал к выходу. Бумкнула дверь, и, оставшись наконец в одиночестве, Гвидо от души и с протяжным подвыванием зевнул, шаркая ногами обратно к спальне. Начинался новый трудный день, чёрт бы его побрал...

Смирный пожилой конёк, рыжий, усыпанный по шкуре узорчатыми белыми пятнами навроде дивного заморского зверя леопардуса, привычной дорогой трюхал по брусчатке, ровно неся своего седока. Солнце, как беременная медуза, вяло ползло в вышину, обещая скоро залить всё безжалостной рекой огня и света, но внизу, в тени стен и крыш городских домов, пока ещё дышалось привольно. Рядом с ним цокал ещё один, но уже моложе и резвее, с нарядной серой шкурой, чистой, с переливами. Оно и понятно, ведь везёт он не абы кого, а самого господина лейтенанта городской стражи - фигура, понимать надо! На солдата же рядом никто не обращал внимания - худощавый безусый юнец, в старой железной кольчуге, рыжих кожаных поножах, в когда-то белой, а теперь застиранной до серости накидке с въевшимися пятнами да таком же сером, со следами штопки полотняном плаще. Тьфу - ни стати воинской, ни власти городской, ни капитала звонкого, чего на него смотреть? Из под полей приплюснутой железной шапки смотрят усталые глаза, лицо скуластое, щёки впалые - оно и понятно, жалованье стражницкое не сильно жирное, а этого, видимо, отцы-командиры гоняют в хвост да в гриву, а про сладкий дозор на городские ворота, где и купцы проезжают, и крестьяне на торг норовят что-то в глубине телеги тайком протащить, ему остаётся только мечтать. Эх, не грусти, служивый, и тебе чин высокий когда-нибудь обломится - может быть, хе-хе...

Господин лейтенант, впрочем, на постороннее не отвлекался - на молочниц не глазел, на кивки простых горожан не отвечал, разве что до городской старшины - они в городской табели повыше его будут. Короче, службу блюл, тихо ведя разговор только со своим подчинённым, как видно, вводя свежее пополнение в курс непростых городских дел. Но услышь этот разговор горожане - озадачились бы они до невероятия.

- А здесь кто живёт?

- Здесь ремесленники. Плотники, портных пара есть, хлебопёки, молочники и им подобные.

- Кузнецы?

- Эти у городских стен - шум от них, гарь, никто такое соседство не любит.

- Ювелиры, златокузнецы?

- Таких в городе нет, только в замке.

- Чеканщики, медники?

- Те на другой улице, которая как раз от кузнецов ведёт - так им металл возить проще.

- Оружейники, броники?

- Оружейник один, есть другой, но тот сам не куёт, только торгует. Бронников пара. Мастерские у них там же, в кузнечной стороне, в городе только лавки.

- Горшечные, посудные, фарфорные мастерские?

- Горшечники только за городом - там и вода, и глина, и дрова, а фарфор в городе никто не делает - нет мастеров. Тот, что привозят - бешеных денег стоит. Да и тяжко сюда везти - дороги плохие, побить всю посуду можно, отчего цены ещё выше.

- А по реке?

- По реке-то можно, да только иногда пираты налетают.

- Пираты? Здесь??? Что, прямо на реке?

- Нет, что вы, ваш... В море уже. Там напротив устья острова есть, в паре дней пути, там они и гнездятся, ублюдки.

- Понятно... Дровосеки, углежоги, пастухи - эти совсем далеко, я так понимаю?

- Да. Здесь, на равнине, топко. Лес только в предгорьях растёт, хороший лес, строевой, там же охотники дичь бьют. Углежоги живут до осени, травники бродят. Скотоводы ещё выше, у самых подножий. Там прохладно, травы высокие. Пасутся до поздней осени, потом перегоняют стада сюда. Здесь осенью уже не так жарко, трава, считай, на озёрах всегда есть, и в пойме реки тоже. Гнус донимает, ну, что ж делать...

Помолчали, проехали дальше. Улица шла прямо, не виляя, дома, пусть и обветшалые, с кривыми ставнями, кое-где выпавшей черепицей, упрямо тянулись ввысь - подумаешь, черепица, да сколько того дождя! Вот то ли дело раньше: старики рассказывали, что и лето было прохладнее, и дожди падали чаще, и урожаи гуще, и даже девки красивее, не то, что сейчас. Некоторое, особо старые и выжившие из ума, вообще несли невероятные небылицы, что, мол, их деды рассказывали им, что им рассказывали их деды, как иногда зимой с неба начинала падать твёрдая белая вода, отчего дороги становились непроходимыми и скользкими, люди поскальзывались и расшибались на ровном месте, лошади вместе с телегами падали в пропасти, а слишком самоуверенные или слишком ленивые пейзане попросту умирали в своих домах, если не запасали достаточное количество дров для своих очагов. Впрочем, такие сказки хорошо слушать вечером, потягивая что-нибудь прохладное из погреба, а днём оно звучит как сплошное издевательство. Проклятая жара...

Улица, между тем, мало-помалу вытекла на площадь, и очень немаленькую - в лучшие годы она могла вместить и десять тысяч горожан, и двадцать тысяч, пусть бы им пришлось для этого потесниться. Впрочем, эти славные дни давно прошли, и жило в городе намного меньше народу - Гвидо помнил развалины на месте когда-то стоявших в общей линии домов, отчего она напоминала челюсти запойного пьяницы, чьи зубы давно покинули общий строй из-за кулаков собутыльников, скверной пищи и просто неудачных падений по достижении желанного алкогольного забытья. Когда-то здесь собирались весёлые и нарядные бюргеры, а в особо важных случаях допускалась даже городская беднота - при объявлении указов, при вести о прибавлении в семействе Его Светлости господина маркграфа, при объявлении войны или мира с соседями, последнее иногда даже плавно перетекало в вести о помолвке между ещё вчера враждебными родами, или об объединении их в единую армию для того, чтобы наподдать третьему, ещё более враждебному.

Да, эта площадь видела немало людских страстей, и немало людских слёз, и пота, и крови, ибо здесь же проводилась Большая Осенняя Ярмарка - именно так, всё с большой буквы, ведь сюда съезжались не только жители графства, закончившие свои дела за пределами города - и торговлю, и сбор урожая, и перегон скота, и путешествия к соседям по различной важной надобности, но и приезжали гости из соседних доменов, а дикие горцы наоборот, расторговавшись, спешили в свои горные селения, пока непогода окончательно не блокировала перевалы. Вино лилось рекой, степенные матроны отплясывали, как будто им снова стукнуло шестнадцать, не менее степенные бюргеры в такт им трясли упитанными телесами, как бы демонстрируя всем, что они ещё ого-го, шуты делали сальто и крутились на голове, как будто там нечему болеть, хотя, как известно, у этих дурней она явно пустая, на то они и шуты! А потом начиналось самое любимое горожанами представление - казни, ведь ничто так не сплачивает и не воодушевляет людей, как наблюдение за страданиями вчера ещё ближнего своего, ведь с одной стороны, легко и радостно ощущать - "не меня!!!", а с другой стороны, будешь недостаточно сильно радоваться, соседи, упаси вас от этого, могут и заподозрить в каких-то там симпатиях, или не дай Основа Порядка, этом, как его - гуманизме? Впрочем, изголодавшая по зрелищам за время долгого и напряжённого летнего труда такими тонкими материями не озадачивалась, легко и весело встречая шутками и хохотом каждую новую гримассу или крик агонии жертвы, иногда в порыве животной благодарности начиная метать на эшафот огрызки в жертву или наоборот - деньги в его мучителя, а палачи своё дело знали, да, никто из казнимых не умирал быстрее, чем за пол-дня, а для особо отличившихся могли и пригласить Адепта или даже Героя Жизни, и уж там эшафот мог быть занят просто пару-тройку дней. Впрочем, такое случалось редко - и набедокурить надо было как следует, и жрец должен был быть поблизости, да и брали они за свои услуги так, как будто служили не Жизни, а Богатству, а затем расчувствовавшиеся и разогревшиеся отцы и матери семейств одухотворённо расползались по своим домам зачинать новых детей, давая выход накопившимся страстям, и даже если где-нибудь в укромном уголке юноша уламывал неприступную прежде девицу на "это самое", то потом отделывался лёгкой затрещиной в качестве родительского благословения и вёл красную как мак новонаречённую к алтарю, ибо таков он - Осенний Урожай.

Вот такие были когда-то обычаи в славном графстве Гонти в старые добрые времена, да!