Я сломаю свою плохую концовку

Пролог

Тяжёлые бархатные портьеры были плотно задёрнуты, но лунный свет всё равно пробивался сквозь щели, рассекая пол и край кровати тонкими серебряными полосами. В комнате пахло старым дубом, остывшим воском и сладковато-кислым дымком благовоний, которые Аманда зажгла несколько часов назад.

За её спиной, у стола, сидел Рандел. Рядом с его локтем стояла чашка давно остывшего напитка.

Аманда застыла у высокого окна, повернувшись к нему спиной. Кулаки сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони. Она цеплялась за эту боль, потому что больше ей было не за что держаться.

Не смотри на него. Посмотришь — и не сможешь продолжить.

— Рандел…

Голос прозвучал тонко и надломленно.

— Мне нужно тебе кое-что сказать. Прежде чем всё зайдёт слишком далеко.

Она сглотнула. В пересохшем горле болезненно щёлкнуло.

— В прошлой жизни я не была женщиной. — Она запнулась, собираясь с силами. — Я была мужчиной.

Тишина.

Где-то в коридоре тихо треснула остывающая половица.

— Я умерла. А потом очнулась уже такой.

Аманда резко вскинула руку, словно хотела указать на собственное тело, но жест вышел беспомощным. Рёбра, бёдра, чужие руки… Она опустила ладонь.

— Каждое утро я смотрю в зеркало и чувствую себя воровкой. Будто вломилась в чужой дом и так и не удосужилась из него уйти.

Её дыхание сбилось. Слова теперь давались с трудом.

— Я знаю, как безумно это звучит. Но ты заслуживаешь кого-то, кто с самого рождения жил в этом теле. А не меня.

Она повернулась.

Пришлось заставить себя поднять глаза и встретиться с его взглядом.

Рандел всё так же сидел за столом, не сдвинувшись с места. Его лицо побледнело так резко, словно кто-то одним движением отнял у него всю кровь.

Он смотрел на неё, широко раскрыв глаза и чуть приоткрыв рот.

Три секунды.

Пять.

Затем выражение его лица изменилось. Сначала пришло замешательство. Потом — холодная жёсткость, которой Аманда прежде в нём не видела.

— Ты, блядь, шутишь, что ли?

Он произнёс это негромко, почти бесстрастно.

Плечи Аманды невольно поникли.

— Я не выбирала этого. — Голос едва слышался. — Я не просила просыпаться в таком теле. Но ничего не могу изменить. И каждый раз, когда ты прикасался ко мне… когда говорил, что любишь меня… мне казалось, что я тебя обманываю. Всё это время.

Она сделала шаг к двери. Колени едва держали её.

— Я уйду. Если ты больше никогда не захочешь меня видеть… я пойму.

— Не смей.

Одно короткое слово хлестнуло по комнате.

Рандел оказался рядом в два стремительных шага. Его пальцы сомкнулись на её запястье с такой силой, что Аманда невольно вскрикнула. К утру наверняка останутся следы.

Он развернул её к себе.

Вблизи его глаза покраснели, в них читались боль и ярость. Но под ними, глубже, скрывалось нечто другое. То чувство, которое не исчезло, даже когда всё остальное в нём перевернулось с ног на голову.

Он всё ещё хотел её.

— Значит, всё было ложью? — спросил он. Голос становился всё громче, срывался, терял привычную твёрдость. — Каждая улыбка. Каждый поцелуй. Каждая ночь в моей постели?

Он запнулся, стиснув зубы.

— Я собирался жениться на тебе, Аманда. Я представлял, как ты будешь носить под сердцем наших детей. А теперь ты говоришь мне, что когда-то был мужчиной?

Глаза Аманды защипало от слёз. Она не стала отворачиваться. И не попыталась вырваться.

Рандел разжал пальцы так резко, словно обжёгся о её кожу, и отступил на два шага.

Обеими руками он провёл по волосам, а затем вцепился в них, с трудом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

— Проклятье…

Он замолчал, пытаясь совладать с собой.

— Я даже не знаю, что мне теперь чувствовать.

В его голосе не было ни капли веселья.

— Одна часть меня хочет разнести кулаком стену. А другая смотрит на тебя и всё ещё…

Он резко захлопнул рот. Челюсть напряглась, не позволяя закончить фразу.

— Мне нужно выйти. Подышать. Это слишком.

Рандел снова посмотрел на неё. На этот раз дольше.

Желание никуда не исчезло. Оно просто оказалось погребено под всем остальным.

— Я не позволю тебе исчезнуть этой ночью, — наконец произнёс он.

Голос снова стал тихим и ровным.

— Ты останешься в этой комнате. Но не жди, что я обниму тебя. Не жди, что я скажу, будто всё будет хорошо. Потому что сейчас я сам не знаю, будет ли.

Он отвернулся и вцепился обеими руками в спинку ближайшего стула.

— Ложись спать, Аманда. Или как тебя там звали.

Последние слова прозвучали особенно тяжело. В них не было прежней холодной уверенности — лишь усталость человека, которому за один вечер пришлось усомниться во всём, что он считал правдой.

— Поговорим завтра. Когда я смогу нормально думать.

Аманда осталась стоять посреди комнаты.

Её руки начали дрожать.

Он не ушёл.

Но взгляд, которым он только что одарил её, был взглядом, предназначенным для незнакомца.

Для чужого человека, который носит на себе чужую кожу.

Глава 1: С отличием

Июльское солнце раскалило ступени юридического факультета так, что жар чувствовался даже сквозь подошвы. В воздухе пахло горячим бетоном, свежей краской торжественных программок и приторно-сладкими цветами — ветер то и дело доносил запах чьего-то необъятного букета, все было отлично как и обычно.

Ямада Лайт стоял наверху лестницы и в третий раз перечитывал свой диплом.

— Ничего там уже не изменится, — сказал Дайчи, обнимая его за плечи. — Никто не выбежит с криком, что в твоём имени опечатка. Расслабься а? Задолбал уже смотреть на этот кусок бумаги как на святой грааль.

— У Окабэ в прошлом году была. Четыре месяца потом ждал новый диплом, если помнишь.

— Окабэ с отличием не выпустился.

Лайт ещё раз проверил дату. Печать. Зачем-то принялся разглядывать чёрточки в собственном имени, хотя писал его уже двадцать два года. Всё было правильно. Под именем красовался алый иероглиф «отлично», а он всё равно возвращался к нему взглядом. Та часть его натуры, из-за которой он читал договоры ради удовольствия, отказывалась верить хорошим новостям, пока не проверит мелкий шрифт.

— Прокурор Ямада, — произнёс Дайчи, словно примеряя новое обращение. — Да поможет бог подсудимым.

— Предпочёл бы, чтобы они сами себе помогли и не совершали преступлений.

— Вот из-за таких фраз тебя никуда и не зовут друг.

Лайт рассмеялся — слишком громко, но ему было всё равно. Телефон уже минут десять вибрировал в кармане. Юки прислала одиннадцать сообщений с одним и тем же смеющимся до слёз смайликом. Мама написала: «Горжусь тобой. Хадзимэ сказал, что в воскресенье ужин за его счёт. Он серьёзно, так что заказывай самое дорогое сынок».

Это сообщение Лайт прочитал дважды. А потом, оставив без внимания общие чаты, двоюродных братьев и сестёр и профессора, который хотел обсудить подготовительные курсы к экзамену, открыл переписку, которую приберегал напоследок.

Микаса. Фотография кастрюли на плите, подёрнутая паром. Под ней: «Твоя мама приготовила рагу. Говорит, опаздывать запрещено, она уже считает меня своей дочерью в какой-то степени и разрешила называть ее мамой».

Он попрощался с Дайчи, протиснулся сквозь толпу у ворот и в последнюю секунду успел на автобус в 16:10.

Автобус был битком набит выпускниками в чёрных, словно траурных, костюмах. Все одинаково потели в полиэстере. Лайт кое-как пристроился у поручня возле средних дверей, прижал телефон к уху и стал слушать гудки.

— Сдал?

— Сдал. С отличием, сам не до конца верю еще, наверное действие адреналина до сих пор.

Она то ли вскрикнула, то ли рассмеялась, да так громко, что стоявшая рядом женщина улыбнулась, пряча лицо в шарф.

— Я знала! Я твоей маме так и сказала: вернётся с таким довольным видом, что стукнуть захочется.

— У меня обычный вид.

— Ага, конечно. Я же слышу.

Она была права. Он отвернулся к окну, чтобы никто не заметил его улыбку. За стеклом в солнечном мареве проплывал город: круглосуточные магазинчики, вывески залов патинко, школьная команда на пробежке вдоль реки. Микаса рассказывала про мамино рагу — опять положила слишком много корня лопуха — и про то, как после ужина они пойдут гулять вдоль канала, где цикады стрекотали так громко, что для разговора приходилось наклоняться друг к другу.

Свободной рукой он нащупал в кармане пиджака бархатную коробочку. За два месяца он столько раз вертел её в руках, что уголки успели обмяться. Речь Лайт репетировал в душе до тех пор, пока слова не потеряли всякий смысл. Потом отбросил все заготовки и решил: скажет как получится.

— Надень белое платье, — попросил он. — То, с маленькими пуговицами.

— Зачем? Что намечается?

— Ничего. Мне просто нравится это платье.

— Лайт.

— Вечером расскажу за ужином. Ты… Это? Не важно, Вечером расскажу.

Через три остановки мужчина в сером костюме опустился на место для льготных пассажиров у двери и закрыл глаза. В двух шагах от него стояла беременная женщина: одной рукой держалась за ременную петлю, другую прижимала к пояснице.

Лайт наблюдал за ними целую минуту. Уговаривал себя не вмешиваться. Но всё-таки не выдержал:

— Извините. Это место предназначено для беременных, пожилых людей и…

— Лайт, — очень тихо сказала Микаса в трубке. — Опять?

— …пассажиров с травмами. Вот, под окном написано.

Мужчина открыл глаза. Посмотрел на табличку, затем на женщину, затем на Лайта. На его лице отразился не столько стыд, сколько злость человека, которому прилюдно указали на его неправоту. Он с недовольным фырканьем поднялся и протиснулся в заднюю часть автобуса. Женщина поблагодарила Лайта, смущённо поклонившись. Он поклонился в ответ и почему-то почувствовал себя так, словно только что выиграл первое дело в суде.

— Ты ведь понимаешь, — сказала Микаса, — что, если бы сидел сам, мог бы просто уступить ей место?

— Но я же стоял.

— Речь не об этом. И ты прекрасно знаешь.

— Немножко всё-таки об этом.

Она над ним смеялась. Он слышал, как она пытается сдержаться.

— Вот поэтому я за тебя и выйду, — сказала она. — И поэтому следующие пятьдесят лет покоя мне не видать.

У него перехватило дыхание. Она не знала. Не могла знать. Просто пошутила — так, к слову.

— Микаса…

— Вечером скажешь. Что бы ты там ни задумал. Хочу услышать это в том самом платье.

Он прислонился лбом к окну, стекло приятно холодило разгорячённую кожу. От улыбки уже болели щёки. Впереди загорелся зелёный. Слева к перекрёстку приближался высокий белый грузовик с логотипом службы доставки на боку.

Лайт заметил, что водитель смотрит вниз.

Больше он ничего заметить не успел.

Визга тормозов не было. Только грохот — будто захлопнулась исполинская дверь. Автобус оторвался от земли, и там, где за окном должна была быть дорога, вдруг оказалось небо. Чья-то сумка ударила Лайта по лицу. Телефон вылетел из руки. Он слышал, как Микаса зовёт его — едва различимо, откуда-то издалека: «Лайт, Лайт, что это было?» А потом со всех сторон посыпалось стекло, и её голос оборвался.

Он попытался дотянуться до кармана.

Рука не слушалась.

Кольцо, — подумал он. Какая глупость. Она же ещё не видела кольцо.

Потом медленно наступила темнота.

Было холодно.

Глава 2: Чужие глаза

Сознание возвращалось нехотя, словно что-то тянуло его наверх против воли.

За глазами пульсировала боль. Сердце билось часто и слабо — совсем не так, как прежде, в его собственном теле. Когда он наконец разлепил веки(которые оказались не легко разлепить почему-то), над ним оказался низкий потолок с грубыми деревянными балками. Пахло дымом, сушёными травами и чем-то приторно-кислым, похожим на прокисшее молоко или сыр.

Он лежал на жёсткой лежанке. Грубый мех царапал кожу.

Где я, чёрт возьми?

Он попытался поднести руку к виску — и замер.

Рука была чужая. Маленькая, бледная, с тонкими, почти кукольными пальцами.

Он судорожно вдохнул.

Слишком резко сел. Длинные золотистые волосы рассыпались по плечам, защекотали шею. От лёгкого, непривычного прикосновения по коже побежали мурашки. Даже двигалось это тело как-то не так. Слишком плавно. Будто само решало за него.

Что происходит блядь?!

На столе лежало маленькое серебряное зеркальце. Он кое-как добрался до него на дрожащих ногах и поднял.

Из зеркала смотрела девушка. Тонкие черты лица, золотистые волосы, широко раскрытые алые глаза. Он коснулся своей щеки. Девушка сделала то же самое.

Он попытался что-то произнести, но из горла вырвался мягкий, певучий голос — ничего общего с его прежним, низким. Лайт захлопнул рот.

И тут всё вспомнилось разом. Автобус. Скрежет металла. Кровь. Темнота.

Лайт умер.

И каким-то образом очнулся в чужом теле в неизвестном месте.

Скрипнула дверь.

— Аманда? Доченька, ты проснулась?

В комнату торопливо вошла пожилая женщина. По её морщинистым щекам уже текли слёзы. Он не успел отстраниться: она крепко обняла его, прижав лицом к своему плечу.

— Я думала, что потеряла тебя… — всхлипывала она срывающимся голосом. — Три дня в жару. Я молилась каждый час… Не пугай больше так маму. Никогда.

Он застыл в её объятиях.

Аманда. Она назвала его Амандой. У девушки из зеркала были имя и мать. К нему ни та, ни другая не имели никакого отношения.

И только теперь он осознал, чего лишился. Диплом. Будущая работа в прокуратуре. Семья. Микаса в белом платье. Кольцо, оставшееся в кармане его прежнего пиджака, он так ничего ей и не скажет никогда.

Ямада Лайт умер. Блядь, он умер!

А теперь оказался заперт в этом нежном, красивом, совершенно чужом теле и неизвестно где вообще.

Колени подогнулись. Лайт рухнул на пол, и его вырвало. Желчь обожгла горло.

Женщина вскрикнула и тут же опустилась рядом на колени. Дрожащими руками вытирала ему лицо, пыталась убрать с пола. Что-то ласково приговаривала, гладила золотистые волосы.

Он не оттолкнул её.

Смотрел в пол чужими алыми глазами, чувствовал тяжесть волос на спине, непривычные изгибы груди и бёдер.

Ничего своего.

Назад пути не было.

Следующие несколько дней слились в один долгий туман.

Он почти не вставал с лежанки. Он… нет, она. Чёрт. Даже мысленно это звучало неправильно. Что бы он ни делал, сначала приходилось вспоминать, что тело теперь другое. Руки казались почти невесомыми. Когда он вставал, равновесие смещалось, и приходилось хвататься за стену. Даже деревянную ложку нужно было держать сосредоточенно, чтобы она не выскользнула из слабых пальцев.

— Тебе нужно поесть, доченька, — снова сказала женщина мягким, усталым голосом.

Элена. Ямада заставлял себя называть её по имени — запоминал, как запоминал бы имя свидетеля. Глаза у неё опухли от слёз. Она протягивала очередную миску жидкой серой каши.

Он молча взял её и заставил себя проглотить безвкусное варево. Тело ещё не оправилось после лихорадки и ему нужны были калории. Пока только это и имело значение.

Он старался поменьше говорить. Боялся, что голос или одно неверное слово окончательно её сломают.

Когда миска опустела, лицо Элены просветлело, будто он сотворил чудо.

— Хвала богам… Уже поправляешься.

Он едва заметно кивнул.

А внутри всё ещё работал ум Ямады Лайта.

Ни электричества, ни пластика. Из металла — только грубые железные вещи. Снаружи доносилось кудахтанье кур, грохот телег, голоса торгующихся людей. Судя по всему, глухая, бедная деревня.

Крестьянская девушка. Истощённая, слабая, полностью зависящая от женщины, которая принимает его за свою дочь.

Он посмотрел на маленькие руки у себя на коленях и медленно сжал кулаки. Короткие, неровные ногти. Пальцы, которые, казалось, ничего тяжелее иголки не держали.

К третьей ночи он больше не выдержал.

Элена спала на тюфяке у очага. Дышала медленно, с лёгким хрипом. От огня остались оранжевые угли. Он лежал, глядя на потолочные балки, и всё, что выстраивал за день — выжить, окрепнуть, разобраться, куда попал, — вдруг рассыпалось.

Лицо Микасы. Белое платье. Кольцо, которое он так и не подарил. Мамино сообщение: «Горжусь тобой». Дурацкая ухмылка Юки. Сдержанный кивок Хадзимэ.

Лайт сунул в рот край одеяла и стиснул зубы.

Не помогло. Всхлип всё равно вырвался — высокий, тонкий, дрожащий. Чужим голосом. И от этого стало ещё хуже. Даже горе у него отняли и вернули так, что он не узнавал собственного плача.

Он свернулся на боку, подтянув колени к груди, и плакал, пока не заболела грудь и не разодрало горло. Всё это время прислушивался к дыханию Элены.

Она продолжала спать.

Когда слёзы кончились, он лежал опустошённый, без сил. Очаг почти погас.

К утру что-то в нём затвердело. Не надежда. Просто та часть его натуры, которая никогда не умела сдаваться, заставила его подняться. Больше было некому.

Если этот мир выдернул его из собственной жизни и запихнул в девичье тело — ладно. Он примет здешние правила. Пока.

Сначала выживет. Потом выяснит, куда попал и как здесь всё устроено. А дальше решит: есть ли смысл искать дорогу назад или придётся самому создавать в этой дыре хоть что-нибудь, ради чего стоит жить.

Сквозь маленькое окно пробивалось солнце. Снаружи деревня жила как ни в чём не бывало.

Элена принесла кашу. Вложила миску ему в руки, улыбнулась, заговорила о погоде. И тут он понял, что всё это время ждал одного — следил за её взглядом.

Она смотрела на его подбородок. На волосы. На миску.

В глаза — ни разу.

Глава 3: Ты всё равно моя

Дни стали неотличимы друг от друга.

Он лежал на лежанке и смотрел на тёмный сучок в потолочной балке, пока глаза не начинали слезиться. Волосы лезли в рот, пахли пылью и сушёными травами. Сколько ни убирай — снова оказывались на лице. По вечерам Элена расчёсывала их и напевала одни и те же три ноты. Ему хотелось попросить её перестать, но так ни разу и не попросил.

Крови он не ожидал.

Однажды утром Лайт, вернее Аманда проснулся на мокрой, тёплой простыне. Пахло медью. Он сел и смотрел на пятно, чуть приоткрыв рот. Нужное слово никак не приходило в голову. Просто красное. Больше ничего.

Вошла Элена. Увидела, привычно охнула и принялась хлопотать. Он не мешал. Руки у неё в тот день были холодные. Или у него кожа горячая.

Когда она ушла с бельём, он остался сидеть на краю лежанки. Нашёл на платье торчащую нитку и начал тянуть. Подол распустился почти до середины бедра. Зачем он это делал — он не знал, просто продолжал тянуть молча

С работой по дому было ещё хуже.

Он носил воду из колодца и большую часть расплёскивал себе на ноги. Потом стоял и смотрел, как между пальцами собирается грязь, будто ничего интереснее в жизни не видел. Попробовал взяться за топор — тот оказался едва ли не тяжелее его самого. Лезвие скользнуло по полену и вонзилось в землю в каком-то пальце от мизинца на ноге. Элена закричала. Что именно — он не запомнил. Только то, как на последнем слове сорвался её голос.

План, который Ямада составил в первый день — выжить, освоиться, разобраться в происходящем, — разбился о чужое тело. Он всё ещё мог повторить эти слова. Реальность оказалась куда хуже чем в аниме или в книгах, где герой осваивает все за пару глав.

Только от них ничего не менялось.

Томас встретился ему у колодца на девятое утро. Или на десятое.

Лет двадцати, нескладный, обгоревший на солнце, с тем самым открытым, честным лицом, которому Лайт за четыре года учёбы приучился не доверять у свидетелей. Прежде чем Лайт успел возразить, оба ведра Аманды уже оказались у него.

— Ты уже встаёшь, — сказал Томас. — Мать говорила, ты болела. Сильно.

— Да.

— Сейчас лучше выглядишь. — Уши у него покраснели. — Красивее, то есть. Хотя ты всегда… Просто теперь снова на себя похожа.

Лайт чуть не рассмеялся. На себя похожа. По старой привычке он мысленно оценил сказанное и сделал пометку: говорящий совершенно не знает обвиняемого.

— Спасибо, — ответил он чужим голосом, и прозвучало это мягче, чем хотелось.

Томас вытащил вёдра и протянул ему одно. Лайт потянулся к верёвочной ручке. Пальцы Томаса на мгновение обхватили его предплечье.

В животе всё перевернулось.

Жар поднялся по шее к лицу. И прежде чем он успел что-либо сделать, губы сами растянулись в дурацкой улыбке. Что-то в этом теле откликнулось на вопрос, которого он не задавал.

Он вообще не давал согласия на такие вопросы.

Домой он шёл, расплёскивая воду на колени, и ненавидел каждый свой шаг. Но улыбка держалась на лице почти всю дорогу.

Это было хуже всего.

Ночью в комнате стало нечем дышать.

Он не смог бы объяснить, что изменилось. Только что сидел у очага, смотрел на огонь — и вдруг дверь уже открыта, холод бьёт в лицо, а он бежит.

Босиком. Холодная земля, потом камни, потом мокрая трава хлещет по ступням. Ветки бьют по щекам, во рту вкус крови, но он всё бежит, пока нога не проваливается в пустоту и он не падает, вышибив из лёгких весь воздух.

Он лежал на спине в темноте, судорожно хватая ртом воздух, потом из горла вырвался какой-то звук, не сразу он понял, что смеётся. Смех был мерзкий, захлёбывающийся, до боли царапал горло.

Что тут смешного, он не знал.

Остановиться не мог.

Элена всё-таки нашла его. Продиралась сквозь кусты с фонарём, плакала так, что едва дышала. Ухватив его за руки, подняла с земли. Дома, усадив его возле очага, она принялась обтирать ему лицо и ладони мокрой тряпкой. Пальцы дрожали, дважды тряпка выпадала у неё из рук.

У очага она обтирала ему лицо и ладони мокрой тряпкой. Пальцы дрожали. Дважды тряпка выпадала у неё из рук.

— Ты больше не моя девочка, — наконец сказала она. Глядя на тряпку, не на него. — Ведь правда?

Он открыл рот.

— Аманда боялась темноты. Ни за что бы ночью в лес не пошла. Она однажды от курицы закричала. — Элена прерывисто вдохнула. — Кто вернулся ко мне после лихорадки? Скажи. Пожалуйста.

Он знал, что ответить. Слова стояли в горле. Он точно знал, как они прозвучат и что с ней сделают. Две недели назад она держала его, пока его рвало на её пол.

Правда стала бы приговором. Четыре года он учился их выносить. Но ещё ни разу — человеку, стоявшему перед ним на коленях.

Он промолчал.

Элена отложила тряпку и обняла его. В свете фонаря её седые волосы казались золотыми. От неё пахло дымом и травами, которые она добавляла в кашу.

— Ты всё равно моя, — проговорила она ему в плечо. — Кем бы ты теперь ни была, ты моя. Только больше так не делай. Второго раза я не переживу.

Руки так и остались висеть вдоль тела, он не обнял её в ответ. Но и не отстранился.

Просто стоял, позволяя ей прижиматься к нему и дрожать, пока в очаге не остались одни угли.

Утро выдалось серым, обыкновенным. Элена уже стояла у очага спиной к нему и помешивала кашу. Она почти не спала — это было видно по её устало опущенным плечам.

Он долго смотрел на неё.

Потом поднялся, пересёк комнату на ногах, которые всё ещё не вполне ему подчинялись, и коснулся её рукава.

— Мама.

Она замерла. Ложка остановилась. Элена обернулась — и лицо её дрогнуло. Она снова плакала и улыбалась сквозь слёзы.

Он произнёс это слово так, как подписывают заведомо ложные показания.

Если он всё сделает правильно, она никогда не узнает. Теперь он это понимал. Стоял в запахе варёной крупы, чувствуя её ладонь поверх своей.

Впервые после аварии он понял, что может хоть что-то сделать.

Глава 4: Три медяка

Базар устраивали раз в восемь дней, и Элена готовилась к нему, как другие готовятся к войне.

Повязала свой лучший синий платок, надела столько раз чиненный передник, что ниток в нём осталось едва ли не больше, чем ткани. Оттёрла Аманде лицо так, что кожу защипало, туго заплела золотистые волосы — у Лайта даже виски потянуло — и вручила ему корзину яиц.

— Пока не спросят, молчи. Улыбайся. И не урони.

Пожалуй, понятнее указаний он с пробуждения ещё не получал. Все одиннадцать дней или сколько там уже прошло, он и так жил по этим правилам: отвечать коротко, говорить попроще, ничего не объяснять. У него был целый список. В прежней жизни он постыдился бы признаться, насколько подробный.

Прилавки тянулись вдоль дороги, там, где она расширялась за колодцем. Гоготали гуси, торговались покупатели, ревел мальчишка, потерявший башмак. С дальнего конца рынка ему помахал улыбающийся Томас. Лайт немедленно занялся внимательным изучением яиц.

— Элена.

Торговец зерном Холлис, обрюзгший мужчина в чистой тунике, улыбался ей так, как улыбаются, осматривая телегу, которую рассчитывают купить задёшево.

— Ты насчёт муки?

— У меня яйца, — ответила Элена. — И три медяка сейчас. Остальное после жатвы.

— Конечно, конечно.

Холлис снял с пояса долговую бирку — расщеплённую деревянную палочку с рядом зарубок — и провёл по ним большим пальцем. К прилавку потянулись соседи, делая вид, что просто оказались поблизости.

— Одно могу о себе сказать, и любой здесь подтвердит: у меня для всех одна цена. Три медяка за меру, зимой и летом. Дело принципа.

Несколько человек кивнули. Холлис помолчал, давая словам подействовать.

— Так что за твои три меры, увы, по четыре медяка. Двенадцать.

Плечи Элены чуть опустились. Лайт заметил. Три сейчас, девять после жатвы. Куры плохо несутся, крышу пора перекрывать соломой. По её лицу было видно, как она считает.

Он держал яйца. Продолжал держать яйца. Напоминал себе, что это не его дело, что правила есть правила и что единственная его задача на сегодня — не уронить корзину.

Но рот открылся сам.

— Три медяка за меру, — сказал он. — Зимой и летом. Вы только что объявили это на всю улицу.

Рынок затихал не сразу — тишина расползалась от прилавка, как иней.

— Зимняя доставка, — после паузы ответил Холлис. — Мешки возить надо.

— Ваша мельница через дорогу. Отсюда дверь видно.

Голос звучал негромко и ровно, и Лайт с почти ужасом узнавал собственную интонацию. Так он разговаривал со свидетелями, только что запутавшимися в показаниях.

— Три меры по три медяка — девять. Три Элена уже заплатила. Осталось шесть.

За спиной кто-то из женщин фыркнул. Кто-то другой неубедительно закашлялся.

Холлис побагровел. Посмотрел на бирку так, словно она его предала. Потом перевёл взгляд на Лайта. Улыбка вернулась — узкая, как лезвие ножа.

— Забавно, — сказал он. — Раньше-то она дальше собственных пальцев считать не умела.

На этот раз никто не засмеялся.

Лайт всё понял разом — с тем внезапным провалом внутри, когда ставишь ногу на ступеньку, которой нет.

Все вокруг знали Аманду. Все — с самого детства. И только что она у них на глазах принялась считать медяки тоном судьи.

Элена уже отсчитывала в ладонь Холлиса монеты. Быстро, ни на кого не глядя. Он сделал зарубку маленьким ножом, надавив так, что дерево скрипнуло. Элена забрала у Лайта корзину и, взяв под локоть, увела прочь.

Первые сто шагов она молчала. Они миновали последний прилавок, последнего гуся, мальчишку, уже нашедшего свой башмак. Дорога пошла под уклон, к полям. Базарный шум остался позади.

— Аманда так и не научилась считать, — наконец сказала Элена. — Я пыталась учить. Ты плакала. Говорила, от цифр в голове будто пчёлы гудят.

— Лихорадка, — ответил Лайт.

— Я знаю.

Она произнесла это так ласково, что лучше бы накричала. А потом издала звук, от которого он вздрогнул, не сразу понял: смеётся. Коротко, надломленно — и тут же умолкла.

— Я не сержусь. Три медяка — тоже деньги. А таким красным я Холлиса со свадьбы его дочери не видела.

Она переложила корзину в другую руку.

— Но люди заметили, доченька. В деревне всё замечают. И не всё им нравится, будь осторожна.

— Буду.

— Не будешь, — почти ласково сказала она. — Но хоть постарайся.

Возле колодца, в тени стены, стоял старик в заплатанном пальто, опираясь на посох. Он был там, когда они пришли, и когда Лайт оглянулся, всё ещё стоял на том же месте и смотрел им вслед.

Встретившись с ним глазами, старик не отвёл взгляда. Медленно приподнял два пальца, не отрывая ладони от посоха.

Лайт не понял: тот поздоровался или что-то сосчитал.

Ночью, когда огонь прогорел и Элена задышала ровно, он попробовал побыть Амандой.

Поднял руку в темноте, подсвеченной углями, и начал считать на пальцах. По одному. Медленно, как ребёнок. Один. Два. Дойдя до пяти, нарочно сбился и начал сначала.

Это оказалось труднее, чем посчитать долг. Арифметика давалась ему без усилий. А когда он пытался изобразить, будто не умеет считать, пальцы замирали на полпути — словно отказывались подчиняться. В прежней жизни он лгал свидетелям в лицо, и слова шли гладко. Эта ложь застревала в горле костью.

Микаса бы над ним посмеялась.

«Ты ужасно врёшь, Лайт. Поэтому я тебе и верю».

Он опустил руку на одеяло и лежал не шевелясь.

Утром прибежал запыхавшийся мальчишка с мякиной в волосах. Староста хотел видеть Аманду. Сегодня, если ей удобно. Спешить незачем, но староста всё-таки любил получать ответ на свои просьбы.

Элена посмотрела на Лайта. Лайт — на мальчишку.

Он согласился: вежливого способа отказаться не было.

Только поэтому, сказал он себе.

Но та часть его натуры, которая заставила его открыть рот на рынке, очень хотела выяснить, что же считал старик.