Я системная заплатка Эхо

Глава 1

Голосовой чат рвёт уши, голоса в наушниках сливаются в кашу, и я чувствую, как от децибел начинает пульсировать висок.

— Леон, давай! Давай, кастуй!

— Сейчас, не мешай.

— Поднимем нубов потом, когда уже отхилимся!

Я не отвечаю сразу. Смотрю на таймер в правом верхнем углу экрана — красные цифры, мигающие, злые, отсчитывающие секунды до конца волны. Пятнадцатый уровень Орды. Времени осталось столько, что если я сейчас подниму голову от монитора, чтобы моргнуть по-человечески, мы потеряем три процента здоровья у танка, и всё покатится к чертям.

Заказ у клиентов конкретный — металлическая пыль, тяжёлая, расплавленная, за которую платят. Ресурс, который выбивается только в таких забегах, где обычные игроки, те самые «ну я поиграю вечерком», сыплются пачками на третьей волне и уходят плакать на форум.

— Да знаю я, — бурчу в микрофон. — Не ори.

Пальцы бегут сами. Комбинация идёт на автомитике, как дыхание — перекат, форма зверя, каст, откат, снова форма. Я даже не смотрю на клавиши. Мне не нужно. За четыре года эти движения вбились глубже рефлексов, глубже привычки, куда-то в ту область мозга, которая отвечает за дыхание и сердцебиение, и пальцы работали с таким же автоматизмом — левый мизинец на шифт, безымянный на Q, средний на W, указательный гуляет по E-R-T, большой палец правой руки лежит на пробеле. Все это вместе создаёт ритм, ровный, точный, как метроном, и друид на экране двигается в этом ритме, хищно, чисто, эффективно.

Мой друид, это я. Вернее, лучшая версия меня, та, которая умеет всё, что я не умею в реальном мире. Топ-20 сервера. В прошлом сезоне — второе место. В этом я хочу первое, и хочу так, что от этого сводит челюсть, когда я думаю об этом. Ладони потеют, и сердце начинает стучать чаще, хотя я сижу в кресле и единственное, что двигается, — мои пальцы.

— Леон, я сейчас сольюсь!

— Почисть возле меня, — кричит второй.

— Да мобы мешают, лаги! Серваки не тянут!

— Потому что они сюда вывалили половину локации, — отвечаю я спокойно. — Терпи. Через двадцать секунд волна кончится.

Орда перегружена. Монстров на экране столько, что модели сливаются в кашу, полосы здоровья мерцают одна поверх другой, эффекты заклинаний перекрывают друг друга. Сервер захлёбывается, дёргая картинку рывками, как старый проектор. Но мой билд тянет. Он всегда тянул. Я не делаю универсалов. Я собираю машины под конкретную задачу — друид с перекосом в урон, оптимизированный до последнего процента, до последнего камня в слоте, до последнего очка таланта, выставленного по таблице, которую я сам же и написал.

Двадцать седьмой час за компом, и тело об этом знает лучше, чем я.

Я это понимаю по телу, только по телу. По тому, как немеют плечи, тупая, ватная тяжесть, которая начинается в трапециях и расползается к шее, и если повернуть голову, мышцы хрустят, как старые петли. По сухости в глазах, веки шершавые, моргать больно, и каждый раз, когда я моргаю, мне кажется, что по роговице проводят наждачкой. По лёгкой дрожи в пальцах, которую приходится гасить усилием воли, потому что дрожащие пальцы, это мисклик, мисклик, это вайп, вайп, это потерянный час, и потерянный час, это деньги, которые я не могу себе позволить терять.

Вставать нельзя. Сначала — закрыть этих нубов. Забрать ресурсы. Выйти. Продать. Потом можно будет отодвинуть кресло, встать на ватные ноги, дойти до кухни, налить воды из-под крана и выпить её, стоя у раковины. Вода будет невкусной, тёплой, с привкусом старых труб. Но это будет первая жидкость за шесть часов, и от неё по телу пройдёт волна, медленная, тяжёлая, как будто организм вспомнит, что он живой.

Деньги нужны. За квартиру, двенадцать тысяч в месяц, коммуналка, плюс интернет, плюс электричество, которое мой комп жрёт как маленький завод. За еду, доставка, выходить из квартиры я не люблю, и готовить я не умею, а микроволновка стала моим главным кухонным прибором, и лапша быстрого приготовления, моим главным блюдом.

Бустинг — это работа. Моя работа. Единственная, которую я знаю и единственная, в которой я хорош. Я поднимаю чужие аккаунты за деньги. Вывожу игроков на ранги, до которых они сами не доберутся. Фармлю ресурсы, которые стоят реальных рублей на площадках. Четыре года в этом режиме — ем, сплю, играю, продаю, повторяю. Я знаю мету каждого класса, знаю рынок, знаю людей. Знаю, сколько стоит ошибка и сколько стоит выдержка.

— Леон!

— Кастую, — коротко отвечаю я.

Наушники на голове сидят привычно, плотно, и амбушюры давят на виски двадцать семь часов подряд. Под ними кожа влажная, горячая. Я знаю, что когда сниму их, на висках останутся красные полосы, и уши будут гудеть ещё минут двадцать. Клавиатура — кастом, собранная лично, с линейными свитчами на сорок пять грамм, подобранными по скорости срабатывания, и каждая клавиша отвечает мгновенно, и пальцы чувствуют это — отклик, послушность, точность. Мышь под правую руку, подогнанная по весу грузиками внутри. Всё заточено под мой скилл.

На кнопке Escape — мягкая розовая лапка собаки. Силиконовая, с подушечками, дурацкий антистресс, который я купил на маркетплейсе за сто двадцать рублей два года назад, и с тех пор она живёт на этой клавише, и иногда, когда совсем тяжело, когда глаза горят и пальцы дрожат и хочется встать и послать всё, я машинально давлю на неё большим пальцем, и мягкий силикон проминается, и от этого крошечного ощущения что-то внутри расслабляется, на секунду, на полсекунды, и я возвращаюсь в ритм.

Экран вспыхивает белым — волна пройдена, последний моб рассыпается анимацией смерти, и цифры опыта всплывают золотым шрифтом. Я чувствую, как плечи опускаются на полсантиметра, и дыхание, которое я не замечал, что задерживаю, выходит из груди длинным выдохом.

— Хух, — выдыхает Криток в микрофон так, словно только сейчас вспомнил, что вообще-то можно дышать. — Ну всё, волны закончились. Мы молодцы.

— Да какие вы нахрен молодцы, — отвечаю я, не отрываясь от экрана. — Если бы я один тут не тащил, вы бы давно слились.

— Да ладно, ты видел, как я своей магичкой огня всех раскатывал? Ты видел, какой у меня ДПС?

ДПС — это урон в секунду. Damage per second. Число, которым меряются все, кто хочет казаться полезным. У Критока этот ДПС был примерно как у поварёшки — формально оружие, практически бесполезно.

— Да иди ты со своим ДПСом, знаешь куда.

Корито тоже пытается вставить слово, но я его гашу сразу, на автомате, без злости — просто чтобы не размазывать время.

— Ладно. Хватит трындеть. Нам ещё трёх боссов валить. Поднимайте нубов, они всё равно не держат.

Нубы — это наши клиенты. Пять человек, которые заплатили за то, чтобы мы протащили их через контент, который им не по зубам. Они лежат мёртвые на полу подземелья, серые иконки на экране, пока Криток поднимает их одного за другим, и они встают, бегут за нами, через минуту снова лягут, потому что ни один из них не умеет играть, и мы все это знаем, и им всё равно, и нам тоже, потому что они платят, и мы несём.

Пальцы уходят в игровой чат. Я пишу по-английски, коротко.

«Stay here. Don't follow me. Bobo ahead.»

Бобо, это босс. Точнее, так мы его называем в нашей команде: настоящее имя у него из двадцати символов, и выговорить его может разве что носитель эльфийского, а Бобо — коротко, ёмко и сразу понятно: дальше опасно, стойте на месте.

В голосовом чате прорывается гоготание, хриплое, довольное, и наушники вибрируют от басов чужого смеха:

— Там Бобо, мать твою. Бобо.

Криток ржёт в голос, и я слышу, как он хлопает ладонью по столу, и удар отдаётся в микрофоне глухим стуком.

— Ну ты как обычно, Леон.

— А что? — отвечаю я. — Они всё равно сейчас попрутся с нами. Сто процентов даю.

— Да, понятно, — соглашается он. — Боссы станут только злее от количества персонажей на локации.

Это механика игры — чем больше игроков в зоне босса, тем больше у босса здоровья и урона. Пять лишних тел, которые не наносят урона и мрут за секунду — это пять лишних множителей сложности, за которые расплачиваемся мы.

От раков, наших клиентов, которых я мысленно называю раками за их манеру двигаться боком и щёлкать клешнями мимо цели, прилетают два ответа.

«OK.»

«OK.»

— Ну отлично, — бурчу я. — Вроде поняли. Пошли, пацаны. Закрываем и идём.

Я кликаю по карте, по маршруту, который ведёт вперёд, друид бежит по тёмному коридору подземелья, мимо трупов мобов, мимо луж пиксельной крови, мимо разбросанных костей, и рядом бегут Криток и Корито, два мелких силуэта, мой танк и мой хилер, мои постоянные напарники по бустингу, с которыми я работаю уже второй год, и которых я ни разу не видел в жизни, и голоса которых я знаю лучше, чем голос любого живого человека в радиусе километра от моей квартиры.

— Я, наверное, всё на сегодня, — говорю я вслух. — Последний рейд. Распродамся и спать.

— Да, — отвечает Корито. — Я тоже. А то уже… блин… глаза болят.

— Сегодня день двойной экспы и двойного дропа, — добавляет Криток. — Эти сутки стоило откатать.

— Согласен. Сколько, кстати, по рейтингу поднялся?

Я продолжаю вести нас по карте, не сбиваясь с темпа.

— На три позиции. Был двадцать третий, сейчас двадцатый.

— Красавчик.

Экран полыхает адом. Кроваво-красная локация, огненная, вязкая, с потёками лавы и обломками колонн, и мой друид на этом фоне выглядит издевательски — ярко-зелёный костюм с листвой и рогами, индейская раскраска, которая в этой мясорубке смотрится как ошибка палитры, как случайный клочок леса посреди ада.

Мы подходим к двери босс-комнаты, и я чувствую, как сердце чуть ускоряется, и это рефлекс, четырёхлетний рефлекс на этот конкретный звук — скрип пиксельных петель, грохот цепей, и музыка меняется, и бас бьёт в наушники, и тело знает: сейчас будет.

— Ну что, готовы?

— Да, запускай.

Я кликаю по входу, и экран темнеет на секунду, и загружается новая локация, и музыка меняется на низкий, гудящий бас — финальная стадия.

Тянуть пятерых на моём уровне — сложно. Нубы стоят позади, но механика считает их присутствие, боссы надуваются от лишних тел, здоровья у них прибавляется на треть, и атаки бьют шире. Все это ложится на нас троих — на меня, на Критока, на Корито. Вернее, на меня, потому что Корито сейчас сольётся, и Криток тоже, и я знаю это заранее с вероятностью процентов в девяносто пять.

Мы начинаем долбить, и, конечно же, они начинают сливаться почти сразу, как по сценарию.

Корито срывается на крик, и голос у него ломается на высокой ноте, как у подростка, хотя ему двадцать шесть.

— Леон, переагри его на себя! Я не тяну по хп! Пусть они тебя бьют, танкуй!

У меня внутри что-то щёлкает — усталость, которая уже не прячется за привычкой.

— Да вы чё, блин, пацаны… Я же вам скидывал мету. По которой нужно играть. По которой нужно собирать ваших персов.

Мета — это оптимальная сборка персонажа. Лучшие навыки, лучшее снаряжение, лучшие связки для конкретного контента. Я рассчитываю мету для каждого забега, скидываю ребятам в чат, и они каждый раз находят причину её не выполнить.

— По какой? — огрызается Корито. — Я наручи ещё не выбил!

— Да на хрен твои наручи, — режу я. — У тебя должен быть амулет, который держит реген хп в нормальной зоне и ещё даёт шипы. Я же объяснял: твои наручи в жопу не всрались.

— Я хочу наручи…

— Ну вот сейчас и сольёшься, как придурок.

— Так тебе ж потом одному и придётся всех тянуть! Пятерых!

— Да вытяну я вас, дебилов, — отвечаю я и сам понимаю, что это правда. Вытяну. Я уже вытягивал, и не раз, и не два, и каждый раз после этого я сидел перед выключенным монитором и смотрел на своё отражение в чёрном экране, отражение было уставшим, серым, с кругами под глазами и щетиной, которую я забывал брить, и я думал: ещё сколько. Ещё сколько таких забегов. Ещё сколько таких ночей.

Мы дожимаем, и я вижу, как полосы хп у босса текут вниз, последними каплями. Ещё чуть-чуть, ещё один каст, и фаза должна рухнуть.

И в этот момент, на самом тупом, самом невозможном месте, вырубается свет.

Экран гаснет. Монитор щёлкает, и зелёный огонёк на его корпусе мигает и тухнет. Системник замолкает — вентиляторы, которые гудели фоном двадцать семь часов подряд и стали частью тишины, остановились. Я услышал тишину, настоящую тишину, и она была оглушительной. В наушниках — обрыв, и голоса Критока и Корито исчезли, как отрезанные, на их месте осталось шипение, которое тоже умерло через секунду.

— Да что, мать твою, происходит?! — ору я в темноту, и голос звучит странно, глухо, без эха наушников. Я понимаю, что ору в пустую комнату, и комната не отвечает.

Темно. По-настоящему темно — ни индикатора на системнике, ни подсветки клавиатуры, ни экрана телефона, который секунду назад лежал на столе. Окно занавешено плотной шторой, которую я не открывал, может быть, неделю, и за шторой то ли ночь, то ли день, я не помню, какое сейчас время суток, и это говорит обо мне больше, чем хотелось бы.

ИБП. Я же ставил ИБП — бесперебойник, маленькую чёрную коробку, которая должна была вытянуть хотя бы минуту при отключении, чтобы я успел корректно выйти и не потерять прогресс. Я посмотрел вниз, под стол, туда, где стоял бесперебойник, и увидел, что индикатор на нём мигнул красным и погас. Батарея сдохла. Я давно замечал, что он стал хуже держать, что писк при переключении стал чаще, что время автономной работы сократилось с минуты до двадцати секунд, потом до десяти, и я каждый раз думал — надо заменить батарею. Потом. Позже. Когда-нибудь.

Скорее всего, пробки. Квартира старая, советская, однушка, которая досталась мне от бабушки. Бабушка умерла, когда мне было двадцать. Мама с папой — раньше, в аварии, когда мне было шестнадцать, и с тех пор я жил с бабушкой, и бабушка учила меня жить, и кормила, и ругалась, что я слишком много сижу за компьютером, и я кивал и продолжал сидеть, и потом она умерла, и квартира осталась мне, и компьютер остался мне, и жизнь осталась мне, и я не знал, что с ней делать, и решил делать то единственное, что умел, — играть.

Электрику в квартире я так и не перепровёл. Алюминиевая проводка, тонкая, хрупкая, на которой пробки-автоматы старого образца, рассчитанные на утюг и телевизор, держат мой комп — четыре постоянной мощности. Две видеокарты, процессор, охлаждение, блок питания на тысячу ватт, всё это железо, которое я сам собирал, докручивал, вылизывал под производительность. Плюс монитор. Плюс колонки, плюс хаб, плюс зарядки. Всё на одну линию. Удивительно, что пробки не вылетели раньше.

Телефон начинает вибрировать в кармане штанов. Я достаю его, и экран бьёт по глазам белым светом, и я щурюсь, и вижу сообщения, одно за другим:

«Ты где?»

«Ты чё?»

«Леон?!»

Я не отвечаю, каждая секунда, потраченная на набор текста, — это секунда, за которую клиенты могут написать жалобу, и площадка может заморозить выплату, и весь двадцатисемичасовой забег уйдёт в пустоту.

Я встаю из кресла, ноги подгибаются, не от слабости, от того, что я не вставал шесть часов, и кровь в них загустела, мышцы затекли, колени хрустнули, и в голове на секунду потемнело. Я схватился за край стола, и переждал. Пошел к щитку, вслепую, по памяти, шаркая ногами по полу, чтобы не споткнуться о провода, которые тянулись по всей квартире, как корни дерева.

Коридор. Три шага. Щиток на стене — маленький, металлический, с облупившейся краской. Я открываю дверцу на ощупь, петли скрипят, пальцы находят автоматы, и я щёлкаю по ним, один за другим, пытаясь нащупать тот, который выбило, и на втором автомате палец проваливается вниз — выбит.

Я нажимаю его вверх, автомат щёлкает, и палец чувствует, как рычажок встаёт на место, и я жду — жду свет, жду гудение вентиляторов, жду возвращение мира.

И в этот момент темнота накрывает меня, другая темнота, глубже, плотнее, такая, в которой нет ни телефона, ни стен, ни пола, ни собственного тела. Я чувствую, как пол уходит из-под ног, руки теряют опору, воздух вокруг меня становится густым, вязким, и в груди сжимается что-то холодное, последняя мысль, которая проходит через голову: «блин, я же не сохранил прогресс».

Я падаю, падение это длится вечность, а эта вечность пахнет горелой проводкой.

Инициация субъекта завершена.

Объект перенесён из исходного мира.

Исходный мир: без Эхо.

Проверка статуса пользователя…

Проверка завершена.

Проверка возможностей пользователя…

Проверка завершена.

Проверка предрасположенности пользователя…

Проверка завершена.

Пользователь, приветствую тебя.

Поздравляю, вы в мире Эхо.

Глава 2

Свет пробивался не сразу, и, открыв глаза, я почти мгновенно понял одну простую вещь — это точно не моя квартира.

Я вижу небо.

Настоящее, высокое, ровное, без потолка и без привычной рамки стен, и от этого первая мысль приходит сама собой: «И что это вообще за место?»

Я моргнул, потом ещё раз, проверяя, не поплывёт ли картинка, не распадётся ли на пятна, как бывает, когда просыпаешься резко или когда глаза устали так, что мир превращается в кашу. Нет. Всё стояло на своих местах. Слишком чётко. Слишком правильно.

Следом мозг, как обычно, попытался притвориться умным и найти объяснение попроще: «Или у нас в Москве появились госпитали под открытым небом?»

Версия была тупой, я это понимал сразу, но она хотя бы цеплялась за реальность. Москва — город возможностей, апофеозов, конструкций и архитектурных «а давайте попробуем», но всё-таки это уже слишком. Даже для неё.

И ещё одна мысль, неприятно чёткая, упёрлась в лоб: «А что за надписи были перед глазами?» Глюки? Или я не глючу, а просто… не там?

Я попытался вспомнить, что было последним. Щиток. Пробки. Пальцы на пластике. Темнота. Дальше обрыв. Вместо привычной тяжести в голове — ясность. Вместо сухих глаз — нормальное, живое зрение. Логика не сходилась, и это раздражало почти физически.

Я прислушался к себе, и это смутило сильнее, чем небо. Я чувствую себя нормально.

Даже слишком нормально.

Под веками нет песка, как будто я реально выспался, причём не «пять часов и обратно в ад», а хорошо, крепко, по-человечески. Никакой ватной головы, никакой ломоты в запястье после мышки. Дыхание ровное. Язык не пересох. Сердце не колотится, хотя должно было бы, если бы я сейчас валялся в панике.

«Так, а что вообще я чувствую?» — повторяю я уже как проверку, потому что логика не сходится.

Я попробовал чуть повернуть голову, затем плечо, затем кисть, медленно, будто опасаясь, что любое движение вызовет боль, судорогу или слабость. Тело отвечало спокойно. Я даже почувствовал странную уверенность в мышцах, как после нормального отдыха, когда руки и ноги слушаются без внутреннего скрипа.

Я попытался осмотреться шире, хотя бы понять, лежу я на земле или на какой-то постели, и в этот момент моё поле зрения перекрыла надпись.

Перекрыла почти всё, даже небо. Белый цвет, ровные буквы, кириллица, без дрожи и без пиксельной каши. И самое мерзкое — она выглядела слишком нормально, слишком «правильно», как будто так и должно быть.

Приветствую, пользователь.

Выберите имя для системы.

«Имя для системы?»

Я замер на секунду, не потому что не понимал слова, а потому что услышал в них знакомую интонацию. Не человеческую. Сухую. Вежливую до безразличия. И такую, которую невозможно перепутать с галлюцинацией от недосыпа: галлюцинации обычно липкие, мутные, с ощущением дурного сна. Это было чистым и прямым, как сообщение на экране.

Ладно. Картина складывается.

«Я либо во сне, либо в дурке, либо во сне в дурке, либо в коме.»

Варианты, конечно, шикарные, но я это всё читал, я это видел, я это прожёвывал в сотне историй. Везде первый шаг одинаковый: вводишь имя и смотришь, что будет дальше. Только обычно это выглядит чуть веселее и чуть честнее.

Моё родное имя — Лев Евгеньевич. Нормальное. Но таскать его над головой в игре я не собираюсь. И ещё меньше я хочу, чтобы оно торчало где-то на табличке, если это вдруг не сон.

«В играх я всегда выбирал ник Леон, так с чего бы мне менять выбор здесь?»

Решение пришло спокойно. Я не мудрил. Я выбрал то, что уже было моим.

Я даже не стал говорить это вслух. Слова в такой системе обычно считываются мыслью, и это проще. Я чуть напрягся, как будто пытаясь толкнуть слово в воздух, и мысленно произнёс: «Леон.»

Имя пользователя зафиксировано.

Сообщение исчезло ровно тогда, когда я его дочитал, будто кто-то отслеживал взгляд и щёлкал тумблером: прочитал — убрал.

Следующая строка появилась так же спокойно, без вспышек и спецэффектов, просто — есть, как табличка перед лицом.

Пользователь.

Вы находитесь в буферной зоне мира Эхо.

Вы будете проходить обучение.

У вас есть 10 попыток.

После 10 смертей вы умрёте окончательно.

Я сглотнул.

Сама фраза про «10 смертей» должна была бы ударить по нервам сильнее. Наверное, ударила бы, если бы я видел кровь, если бы вокруг были стены больницы, если бы кто-то держал меня за руку. Но сейчас я лежал под небом, и мир выглядел настолько чистым, что мозг продолжал цепляться за мысль о сне.

«Так, а я что, умер?» — произнёс я мысленно, специально, как проверку, потому что если это «система», то она обычно слышит такие вещи.

Ответа не пришло.

Ладно.

Значит, либо этот вопрос здесь не предусмотрен, либо мне просто дают информацию и не собираются со мной спорить.

Я попытался действовать по привычке.

«Меню. Жизнь. ХП. Статус. Уровень. Справка.»

Я произнёс это сначала мысленно, потом почти незаметно шевельнул губами, как будто слово могло открыть окно, если я его «правильно» произнесу. Ничего не появилось.

Я напряг зрение, попытался «нащупать» интерфейс в поле зрения — пусто. Ни полосок, ни значков, ни привычных окон. Только небо и свет. Получается, от меня ждут не команды, а действий.

И если я не хочу тупить как первокурсник в первый день, то надо делать самое очевидное.

Я упёрся ладонями, почувствовал под ними землю, мягкую и плотную, и поднялся сначала на локти, потом сел. Голова не закружилась. Внутри ничего не поплыло. Я провёл ладонью по бедру, будто проверяя, что тело моё, что ткань моя, что ощущения настоящие. Потом поднялся на ноги.

И новая надпись вспыхнула так резко, что я на долю секунды дёрнулся, потому что она появилась не «вежливо», а как системное подтверждение, перекрыв часть обзора.

Функции тела работают.

Перенос завершён успешно.

Я стоял и смотрел на эти слова, и всё внутри наконец-то перестало делать вид, что это случайность. Что бы это ни было — сон, бред, кома или чья-то технология, — оно уже началось.

Я перевёл взгляд вниз, а затем вокруг, и только теперь понял, что именно у меня под ногами.

Я осмотрелся, но осматриваться-то было нечему.

Я стоял в поле зелёной травы, невысокой, где-то по щиколотку. Она была ровной, одинаковой, будто её не вырастили, а выставили параметром «трава: включить» и забыли про всё остальное. Ни кочек, ни камней, ни проплешин, ни дорожек — ни одной детали, за которую мог бы зацепиться взгляд и сказать себе: «Вот ориентир, вот направление, вот смысл.»

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Трава слегка пружинила. Под подошвой не хрустело ничего. Земля была плотной, без грязи, без луж, без сырости. Никаких насекомых, которые должны были бы летать над таким полем, если оно настоящее. Никакого движения в траве, никакой живности, никакого шума, кроме моего дыхания.

Я посмотрел на себя.

Одежда — та же, что и дома. Мягкий спортивный костюм, растянутая домашняя футболка. Никакой «стартовой экипировки», никаких сюрпризов. Я выглядел так, будто вышел на кухню за водой, а не очнулся посреди чёрт знает чего.

Поле тянулось на всю локацию. Это была локация поля. Просто поле. И ничего.

Ни деревьев. Ни кустов. Ни холмов. Ни строений.

Я поднял голову и прищурился — свет бил в лицо резко, прямолинейно, как прожектор, но без ощущения жары. Солнце было одно, и это, почему-то, я отметил отдельно. Ну, хотя бы одно солнце.

Ни людей, ни монстров, ни новых сообщений.

Я покрутился по кругу, медленно, проверяя, не обманули ли меня глаза. В одну сторону — поле. В другую — поле. В третью — то же самое. Поле во все стороны до горизонта. Горизонт ровный, как линия.

И чем дольше я смотрел, тем сильнее эта ровность начинала раздражать. Пусто — слишком пусто. Так не бывает «случайно». Так бывает, когда пустоту делают намеренно.

И тут пришло следующее сообщение от системы.

Когнитивные функции зафиксированы.

Пользователь способен к мышлению.

Я моргнул, прочитал ещё раз — и не удержался.

«О, спасибо», — мысленно произнёс я, без всякого уважения и без желания играть в вежливость.

Слова исчезли, будто их стёрли сразу после прочтения, и почти сразу появилось продолжение.

Начинается интеграция в обучение.

Мне эта фраза не понравилась. Даже не содержанием — звучанием. Слишком канцелярски. Слишком как «сейчас будет процедура, а ты в ней не участник». И, как назло, именно после неё мир повёл себя так, будто ему плевать, нравится мне или нет.

Реальность дёрнулась.

Не пикселизация. Не «камера трясётся». Камеры тут не было. Дёрнулось всё сразу: воздух, свет, линия горизонта, трава под ногами. Земля начала ходить ходуном, тяжело и глухо, как при землетрясении. Я инстинктивно расставил ноги шире, пытаясь удержать равновесие, и почувствовал, как ступни чуть сдвигаются по земле, потому что грунт под ними двигался.

Трава не колыхалась — она двигалась вместе с грунтом, единым пластом, и это выглядело неестественно. Слишком механически, будто кто-то сдвигал декорацию.

И поле начало схлопываться.

Я понял это не сразу. Сначала мозг пытался назвать происходящее «эффектом» и «трюком». Потом я заметил главное: горизонт начал двигаться ко мне. Не я к нему — он ко мне. Линия, до которой раньше было «очень далеко», стала «не так далеко», а затем — «слишком близко».

И самое мерзкое: за горизонтом будто ничего не оставалось. Как будто всё, что оказывается «за линией», просто выключают, стирают, вырезают. Не рушат и не взрывают. Убирают, как слой, который больше не нужен.

Схлопывание шло со всех сторон, но неравномерно. Где-то линия подбиралась быстрее, где-то медленнее, и у меня появилось ощущение, что мир выбирает, с какой стороны меня прижать.

Я напряг шею, быстро переводя взгляд, оценивая расстояния, и поймал себя на том, что я уже считаю это задачей. Не паникой. Не истерикой. Задачей на выживание.

«Бежать?» — мелькнуло в голове.

Наверное, да.

Я быстро оценил, где горизонт ближе всего, и выбрал направление, где расстояние выглядело чуть больше. Не потому что я был уверен, что так правильно, а потому что у меня вообще не было другого критерия. Я рванул с места.

Ноги подхватили движение сразу. Без тяжести. Без ватности. Без ощущения, что я только что пережил отключку и должен валяться. Я бежал легко — настолько легко, что это насторожило.

Стопы ложились на землю уверенно, без пробуксовки. Дыхание сначала держалось ровно, как будто у меня и правда был нормальный ресурс. В груди не резало, в боку не схватывало. Я даже поймал себя на странной мысли: «Меня что, подправили?»

Свет бил в лицо, когда я случайно выбрал неудачный угол, и я чуть отвернул голову, чтобы не щуриться так сильно. Трава под ногами была ровной, но всё равно цеплялась за носки, и я чувствовал лёгкое сопротивление, будто бежал по короткому ковру.

И тут появилось новое сообщение, настолько внезапно, что я сбился с шага и едва не споткнулся, потому что текст перекрыл часть обзора.

Когнитивные функции пользователя прошли корректировку.

Смысл я уловил сразу, и он мне не понравился ещё сильнее, чем сама формулировка.

«Ну спасибо», — мысленно огрызнулся я. — «Ещё раз спасибо тебе, система, за то, что ты лезешь мне в голову.»

Следующее сообщение пришло почти сразу.

Первая проверка завершена.

Проверка чего — того, что я умею бежать от схлопывающегося мира? Того, что я умею думать? Того, что я не стою столбом? Спросить было не у кого, да и времени на вопросы не было.

Горизонт всё ещё двигался. Земля всё ещё жила этим глухим, неприятным ходом. Я продолжал бежать, выбирая направление на глаз, как животное, которое чувствует угрозу, но не понимает её природы.

Прошла примерно минута.

И вот тогда тело, как будто вспомнив, что оно вообще-то должно уставать, начало сдавать. Дыхание сбилось. В горле стало суше. Воздух перестал входить ровно — пошёл рвано, короткими толчками. Я ещё держался, но уже начал задыхаться.

Плечи начали подниматься выше, потому что я стал ловить воздух грудью. Я сжал кулаки, пытаясь удержать темп, и почувствовал, как мышцы предплечий напряглись, будто я не просто бегу, а вытягиваю себя вперёд.

И именно в этот момент появилось следующее сообщение.

Физические параметры скорректированы.

Пользователь, поздравляю.

Первый этап обучения пройден.

Я прочитал это на бегу — и мир потемнел.

Но я не отключился.

Не так, как тогда дома, когда меня шандарахнуло током и всё оборвалось одним щелчком. Здесь сознание осталось. Я продолжал понимать, что я есть. Я продолжал думать. Просто вокруг стало… ничего.

Пустота.

Темнота.

Я будто висел в ней — без неба, без поля, без горизонта, без ощущения земли под ногами. Даже собственного тела я не чувствовал привычно: не было опоры, не было ветра, не было света. Только мысль, которая продолжала работать, потому что её, видимо, «зафиксировали», «скорректировали» и ещё чёрт знает что с ней сделали.

Я оставался в сознании, в этой темноте, и не понимал, сколько это длится и что будет дальше. Там не было даже ощущения времени. Не было «секунд». Не было «прошло». Было только «есть».

И уже в тот момент, когда внутри начала набираться паника, когда я поймал себя на том, что начинаю прокручивать одно и то же кругом, пытаясь удержать контроль, пришло новое оповещение.

Оно возникло прямо в темноте, чётко, спокойно, как будто системе было плевать, что я тут начинаю нервничать.

Поздравляю, пользователь. Первое испытание пройдено. Вы получили первые базовые параметры:

Сила — 5.

Разум — 5.

Спасибо за участие.

Следующее испытание начнётся через 3…

Я даже не сразу понял, что меня в этом сообщении выбесило больше всего.

…2…

Во-первых, мне вообще можно хоть что-то успеть сделать в этот момент? Во-вторых, где это всё посмотреть? Где эти статистики? Где хоть что-нибудь, кроме этих всплывающих строк, которые появляются и исчезают тогда, когда им хочется?

…1.

И почему, мать его, пять и пять?

Почему они ровные? Это что, стартовая заглушка? Или это реальный результат моего «испытания»? А если результат, то почему именно такой? Я что, одинаково тупой и одинаково сильный? Или у них тут просто шкала «по умолчанию»?

В голове тут же начали крутиться привычные, игровые мысли. «Может, в конце обучения выдадут очки? Может, будет распределение? Может, сейчас просто фиксируют базу, а потом дадут выбор?» Но чем дольше я об этом думал, тем отчётливее понимал одну вещь: мне пока вообще ничем не дают управлять.

Ни интерфейса.

Ни панели характеристик.

Ни полоски хп.

Ни полоски маны.

Ничего.

Я даже убедиться не могу, что эти самые «пять» где-то реально существуют, кроме строки текста. И от этого становилось злее, потому что злость хотя бы держит голову в порядке.

Мысль об этом даже толком не успела оформиться, когда темноту разрезала яркая вспышка.

Настолько яркая, что на долю секунды стало больно. Не неприятно, а именно больно — будто свет ударил прямо в лицо, без предупреждения. Я инстинктивно зажмурился, но это не помогло, потому что вспышка прожгла даже через веки.

И в следующее мгновение я снова стоял.

Поле.

То же самое поле.

Зелёная трава по щиколотку, тот же ровный горизонт, то же солнце над головой. Всё выглядело знакомо — и именно это насторожило сильнее всего.

Я сделал вдох, затем выдох, проверяя, не сбилось ли дыхание после бега. Воздух входил ровно. Пульс не бился в ушах. Тело вело себя так, будто предыдущая минута вообще не существовала, а меня просто переставили из точки в точку.

Но теперь что-то изменилось.

Я опустил взгляд и заметил, что среди зелени появились жёлтые пятна. Одуванчики. Самые обычные, жёлтые, с круглыми головками, будто кто-то специально добавил в локацию немного цвета.

Ну… хоть не такая грустная картина, как в прошлый раз.

Хотя нет. Назвать прошлое поле грустным нельзя. Зелёное поле само по себе не грустное. Оно просто поле. Но то, что оно уходит в бесконечность, набивает какую-то тихую печаль. Не романтическую и не красивую. Печаль от того, что вокруг слишком много пространства и слишком мало смысла.

И своё одиночество в таком огромном поле ощущается особенно остро.

Я провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть остаток той вспышки, и заставил себя собраться.

Ладно.

Философствовать не время.

Интересно, какое второе испытание.

Ответ пришёл почти сразу, как будто система только этого и ждала.

Испытание второе. Начинается.

Глава 3

Испытание второе. Начинается.

Каменные бугорки полезли из земли резкими толчками, как будто поле подо мной было живым и кому-то очень хотелось показать мне дорогу. Сначала выпирали маленькие, почти смешные, потом выше, потом уже нормальные камни, и все они тянулись одной линией вперёд.

За спиной поле дёрнулось. Горизонт поехал ко мне, схлопываясь, и это ощущалось телом, как давление в спину. В голове сразу щёлкнуло: стоять нельзя, думать можно только на бегу.

Я рванул.

Первый камень — просто прыжок, почти переступил.

Второй — чуть выше, колено поднял сильнее.

На третьем я уже поймал ритм и в этот же момент, как идиот, успел подумать про себя.

Тело слушалось слишком хорошо.

Не «выживает», не «ползёт», а работает. Упруго. Чётко. Как после нормального сна и нормального восстановления. В груди ровно, голова ясная, ноги несут.

И вот ровно на этой мысли я и поплыл.

Нога зацепилась за мелочь. Я даже не понял, за что именно. Трава. Кочка. Плотный одуванчик, который оказался крепче, чем выглядел. Какая-то ерунда, которая в обычной жизни дала бы просто кривой шаг и мат, а здесь стала ценником.

Я споткнулся, ударился головой, и мир выключился одним щелчком.

Темнота.

Слова всплыли перед глазами холодно и ровно, как чек.

Осталось 9 попыток.

Следом, почти сразу, как будто система ставила печать на мой позор:

Когнитивные функции скорректированы.

Продолжайте испытание.

Меня пробрало не от падения. Меня пробрало от того, как здесь выглядит смерть. Без боли, без крови, без финала. Просто выключили мир, выключили меня, и я висел в пустоте, где нет ни земли, ни воздуха, ни времени. Только сознание, которое продолжает работать, потому что ему разрешили.

Испытание начнётся через 3… 2… 1…

Вспышка ударила по глазам, и меня выкинуло обратно.

Поле.

Трава по щиколотку.

Солнце.

Одуванчики — жёлтые точки на зелёном ковре, будто кто-то добавил «немного жизни» в декорацию, чтобы мне было веселее умирать.

Я вдохнул глубже и сжал челюсть.

Мысли — потом.

Сейчас — работа.

Камни снова поднялись линией. Поле за спиной снова поехало, схлопываясь.

Я побежал.

Первый — чисто. Второй — чисто. Третий — чисто, и я даже не позволил себе проверить тело. Я держал взгляд на маршруте, как держат прицел на углу в шутере: чуть отвлёкся — получаешь пулю.

Четвёртый и пятый прошли на скорости. Шестой поднялся выше колена, и прыжок потребовал усилия, но усилие было нормальным, рабочим. Я перелетел край, приземлился мягко, не теряя темпа.

Седьмой камень вырос другим.

Выше пояса. Первый перелом в правилах. Его уже не перепрыгнуть. Здесь нужно наступить, подняться, перетащить себя дальше, и всё это сделать быстро, потому что мир за спиной приближался без жалости.

Я сбавил темп ровно настолько, чтобы не размазаться об камень и не потратить жизнь второй раз на этом испытании.

Поверхность выглядела хаотично: ломаные линии, трещины, неровности. С виду — никакой помощи, один шум. И именно в этом месте у меня включилось то, что я когда-то считал прошлой жизнью.

Шутеры.

Я ушёл из них давно. Надоело однообразие. Там всё решают карты, углы и повтор. В РПГ интереснее: каждый раз новый билд, новая прокачка, новые фиксы, новый поиск. Там ты собираешь себя заново.

Но шутеры оставляют глаза.

В них ты учишься видеть мелкое. Тень. Контраст. Линию, которая выдаёт силуэт. Кто раньше увидел голову противника, тот выиграл раунд. Кто раньше заметил движение в пиксельной каше, тот успевает прострелить или убить. Это всегда было про контроль картинки, а не про красивые слова.

Я поймал на седьмом камне рабочую грань — выступ под стопу. Не ступеньку для туриста и не удобный зацеп для пальцев, а ровно то, что нужно на ходу: место, куда можно поставить ногу и не соскользнуть.

Нога легла туда, вес пошёл вперёд, ладонь коснулась камня для баланса, и я за одно движение поднялся и перешагнул дальше, не теряя скорости.

С восьмого камня началась серия, где карабкаться приходилось постоянно. Камни росли до уровня моего роста, и каждый требовал уже не прыжка, а связки движений: шаг, опора, перенос, выход наверх, спуск.

Я держал темп и ловил детали на лету.

Иногда поверхность казалась гладкой, и именно там пряталась маленькая грань, за которую можно зацепиться носком. Иногда трещина выглядела как ловушка, а на деле давала ровный упор для ладони. Я замечал это быстро, потому что за последние годы за компьютером мозг привыкает выхватывать мелкое.

Я бустил не только РПГ. Я бустил и шутеры. Реакция и контроль картинки были хлебом. Рефлексов хватало, побеждал часто. В про-команды я мог бы попытаться, но там многое решает лицо, а не умение. Мне этого не хотелось, и меня это никогда не заводило. Я хотел результат, а не витрину.

Здесь витрин не было вообще.

Здесь был маршрут и схлопывающийся мир.

К пятнадцатому камню я понял, что «карабкаться» тоже бывает разным.

До этого многие камни брались почти автоматически: нога, ладонь, вверх — и ты уже там. Пятнадцатый камень встал ровно в мой рост, и простой схемы не хватило. Пришлось работать телом иначе.

Сначала поставить ногу выше, потом подтянуть вторую, потом найти точку для ладони, перевалиться корпусом, вывести колено на верхнюю грань, перетащить себя и только потом выпрямиться. Четыре движения вместо двух быстрых, и всё это на скорости, пока поле за спиной стягивалось к моей точке.

Я слез с него аккуратно и тут же пошёл дальше, потому что останавливаться означало стать мишенью для самого мира.

К двадцатому камню линия изменилась.

До этого высота оставалась в пределах моего роста. Спрыгнуть можно было спокойно, слезть можно было спокойно. Двадцатый вырос выше моего роста на целый рост. Он смотрелся уже не как камень, а как кусок скалы, воткнутый в поле специально, чтобы проверить, что я сделаю с высотой.

Земля дрожала. Мир схлопывался. Конец поля подбирался к моей заднице, и жопная чуйка включилась так громко, что её можно было записывать на диктофон.

Она сказала просто: «Если сейчас начинаешь тупить, мы сдохнем.»

Я полез вверх.

Высота выходила серьёзной, где-то плюс мой рост сверху. Камень давал ломаные линии и трещины, и я цеплялся за них, как за маршрут в игре: ладонь, стопа, перенос, подтяжка. Наверху я на секунду почувствовал себя королём мира.

Королём мира, который сейчас сдохнет.

Потому что мою медлительность система заметит сразу. Она здесь вообще ничего не пропускает.

Я не стал стоять. Я даже не дал себе вдохнуть красиво.

Я сиганул вниз.

И попробовал сделать перекат, как в одной игре про зомби, название которой сейчас не вспоминалось, потому что мозгу было плевать на названия. Мозгу был важен результат.

Перекат вышел кривым.

Я приземлился жёстко, ушёл в бок, рука пошла не туда, и боль ударила так, что у меня на секунду белым вспыхнуло перед глазами. Вывих. Я понял это сразу, без врачей и без умных слов. Боль была настоящей, живая, злая, и она не собиралась исчезать.

Меня не выключило.

Значит, можно продолжать.

Двадцать первый камень оказался ещё выше — сантиметров на пять-десять, по ощущениям. Плюс-минус, но разница чувствовалась, потому что рука уже была выбита из строя, а лезть приходилось всё равно.

Я полез, стиснув зубы.

Выемки и грани на поверхности я находил быстро, хотя они отлично маскировались под камень. Глаз продолжал работать, как прицел, даже когда тело уже материлось от каждого движения. Самое мерзкое было в том, что рука нужна именно там, где больнее всего: потянуться, зафиксироваться, выдержать вес.

Я делал это через боль.

Двадцать второй — ещё выше. Подтянулся, перевалился, вылез. Ладонь горела, плечо отзывалось тупой, тяжёлой болью, но я держался в ритме, потому что ритм спасал от паники.

Двадцать третий и двадцать четвёртый я взял уже на одном упрямстве. Не на силе и не на красоте. На упрямстве и на том, что я видел маршрут.

Двадцать пятый вырос последним.

Самым высоким в линии. Переходом, который должен был стать точкой.

Я полез вверх, и на середине подъёма понял, что поле за спиной уже почти рядом. Вибрация земли стала грубее, давящей. Схлопывание подбиралось, и мне казалось, что оно уже чувствуется кожей, как холодная стена.

Я вылез наверх рывком, перевалился корпусом, подтянул ноги, встал, удержав равновесие, потому что рука орала, а камень под носками был сухим и чужим.

И прямо перед глазами вспыхнула надпись.

Испытание пройдено.

Мир мигнул.

И я снова повис в темноте.

Темнота в этот раз затянулась.

Я висел в ней и ничего не чувствовал — ни тела, ни опоры, ни даже направления. Только мысли, которые крутились сами по себе. Сначала быстро, потом медленнее, будто я уже не в первый раз попадаю в такую паузу и начинаю к ней привыкать.

Я пытался сопоставить хоть что-то.

Первое, что было очевидно — это не сон. Слишком последовательно всё происходило. Слишком логично, пусть и жёстко. Второе — я точно не в своей квартире и не в своём мире. И третье — как бы это ни звучало, я сейчас нахожусь в какой-то системной игре.

Ровно такой, про которые я читал. Про которые слушал. Про которые иногда думал перед сном, когда башка уже плывёт и начинаешь ловить дурацкую мысль: «А было бы интересно попробовать».

Ну вот. Попробовал.

И что теперь с этим делать — пока непонятно.

Темнота всё не заканчивалась. Никаких сообщений, никаких подсказок. Я уже начал ловить себя на том, что просто жду, когда что-нибудь появится, потому что ждать — единственное, что тут вообще можно делать.

И тогда перед глазами всплыла надпись.

Базовые характеристики изменены.

Строка исчезла, и сразу пошли цифры.

Разум — 6.

Я сразу вспомнил, что было раньше. Пять. Значит, плюс один. Ладно, засчитали.

Следом появилась следующая.

Сила — 7.

Вот тут я невольно усмехнулся. Семь. Значит, всё-таки тело оценили выше, чем голову. В принципе, логично. Я там реально пахал, а в первый раз вылетел именно потому, что отвлёкся мыслями и споткнулся. Похоже, системе это тоже не понравилось.

Следующая строка появилась почти сразу.

Ловкость — 6.

А вот это уже выглядело как прямой итог этих камней. Бег, прыжки, карабканье, тайминг, реакция — всё, что я делал, чтобы не остаться под схлопывающимся миром. Значит, ловкость здесь отдельной характеристикой. Принял.

И последней строкой, будто между делом:

Выносливость — 4.

Ну да, в принципе логично. При первом же тяжелом испытании для моего тела я вывихнул руку. Так что нормально, что я даже не набрал базовый минимум. По сути для меня это роскошный максимум — при моём образе жизни за последние года.

Удача — 1.

Я завис.

Удача. Та самая характеристика, которую в играх никто толком объяснить не может. Везде её пихают, но что именно она делает — всегда остаётся на совести разработчика.

Единица — это, видимо, база. Ноль — вообще пусто? Интересно, если в меня летит камень, при удаче один он прилетит прямо в голову, а при удаче десять я каким-то чудом увернусь?

Ответов, конечно, не было.

Я даже не успел толком додумать эту мысль, когда перед глазами начали появляться новые символы. Сначала — каша. Набор знаков, которые невозможно прочитать. Будто система сама на секунду сломалась или подгружала что-то сложнее обычных строк.

Символы дрогнули, поплыли, перестроились — и сложились в понятный текст.

Создание навыка под пользователя.

Пауза затянулась, будто система продолжала обдумывать. Потом всё пошло без остановок.

Подбор названия.

Название подобрано.

Взгляд игрока.

Поздравляю, пользователь.

Вы получили первый навык.

И всё.

Никакого описания. Никаких пояснений. Ни кнопок, ни меню.

Темнота снова сомкнулась вокруг, и на этот раз уже окончательно:

Поздравляю, пользователь.

Второе испытание полностью пройдено.

Основные базовые характеристики собраны.

Ваша статистика:

Сила — 7

Разум — 6

Ловкость — 6

Выносливость — 4

Удача — 1

Пассивные навыки:

Взгляд игрока — уровень 1.

Я пристально всмотрелся в навык, пытаясь получить информацию про него и это сработало. Строки исчезли и тут же появились снова, но уже с пояснением, будто система решила всё-таки быть полезной.

Описание навыка:

Взгляд игрока (уровень 1).

— С шансом 5% вы способны быстрее распознать оптимальный маршрут противника либо наиболее выгодную точку действия в текущей ситуации.

— С шансом 3% вы быстрее фиксируете взглядом ключевой объект: предмет, уязвимую зону врага или решение, требующее немедленной реакции.

Навык требует фокусировки.

С повышением уровня процентный шанс увеличивается.

При развитии навыка открываются дополнительные свойства.

Текст исчез.

Я несколько секунд просто стоял, переваривая увиденное.

— О… — тихо выдохнул я. — Ну хоть что-то. Хоть какое-то внятное описание.

Не абстрактное «вы стали сильнее», не сухие цифры в вакууме, а реальная штука, которую можно понять, пощупать логикой и попробовать использовать. Пусть шанс и мизерный, но это уже не пустота.

Это уже инструмент. И наконец-то появилось то, чего я ждал. Если у навыка появился уровень, значит есть развитие, если можно развивать навык, значит прокачка возможна. И, как итог, уровни будут и у меня.

Следующее сообщение пришло так же спокойно, будто система листала чек-лист и дошла до нужной строки.

Пользователь, у вас есть выбор.

Дальнейшее обучение доступно в двух вариантах.

Текст дрогнул на долю секунды, как будто подгрузился следующий блок, и развернулся списком, прямо перед глазами.

Вариант 1 — информационное обучение.

Формат: видеоролики и текстовые подсказки.

Описание:

— базовые настройки системы;

— инструменты интерфейса;

— меню и управление параметрами;

— работа с навыками;

— основы взаимодействия с Эхо.

Условия:

— риск для жизни отсутствует;

— награды и бонусы не предусмотрены;

— текущее количество попыток сохраняется.

Я машинально отметил последнюю строчку, как самую важную. Девять попыток — это девять попыток. Здесь это не «ресетнул и пошёл дальше». Здесь это запас воздуха.

Система будто ждала, пока я дочитаю, и затем выдала вторую карточку — уже с другой интонацией. Та же сухая вежливость, но смысл у неё был куда бодрее.

Вариант 2 — практическое обучение.

Формат: испытания и ситуации применения.

Описание:

— обучение через задачи, где требуется использовать меню;

— работа с навыками в реальном времени;

— применение инструментов интерфейса под давлением условий;

— закрепление базовых действий через практику.

Важная информация:

— в ходе практических занятий возможна потеря попыток;

— предусмотрены награды за прохождение этапов.

Награды могут включать:

— дополнительные значения характеристик;

— бонусы к базовым параметрам;

— новые навыки;

— улучшение существующих навыков и также предметов.

Последняя строка исчезла и тут же появилась короткая, как кнопка подтверждения.

Сделайте выбор:

1 — информационное обучение

2 — практическое обучение

Я завис.

С одной стороны — спокойный режим: разобраться в меню, понять правила игры, сохранить девять попыток в кармане. С другой — практика и шанс выжать из системы плюшки, пока она сама предлагает, и при этом рискнуть жизнями, которые у меня заканчиваются быстрее, чем терпение.

Я перевёл взгляд на цифры, будто они могли подсказать ответ.

Выберите: 1 или 2.

Я решил спокойно разложить всё по полочкам.

Во-первых, в играх я никогда не выбирал простой путь. Всегда шёл через хардкор. Не из бравады и не ради понтов — просто потому, что это самый быстрый способ подняться выше остальных. Когда идёшь по «обучалке для новичков», остаёшься новичком. А когда твой условный противник уже болтается где-нибудь в первой сотне рейтинга, ты всё ещё плетёшься в конце первой тысячи, аккуратно и безопасно.

Так я никогда не играл.

Если хочешь результата — выбираешь сложное. Учишься быстрее, ошибаешься больнее, но и растёшь резче. Это я знал точно.

Но тут была поправка, которую игнорировать не получалось.

Здесь не было кнопки «создать нового персонажа».

Здесь было девять жизней. Моих. Реальных.

Могу ли я сдохнуть? Могу.

Причём без всяких оговорок и «загрузить сохранение».

С другой стороны, прошлые испытания уже кое-что показали. Они были жёсткими, да. Иногда неприятными, иногда на грани. Но выполнимыми. Система не пыталась меня просто стереть. Она останавливала испытание ровно в тот момент, когда дальше начиналось бы тупое выматывание — без развития и без смысла. Там, где уже не проверка, а износ.

Выбор получался одновременно очевидным и совсем не простым.

Я ещё раз прокрутил это в голове.

Информация или практика.

Безопасность или рост.

Сохранить жизни или рискнуть ради бонусов.

Ладно.

Решение пришло без пафоса и без внутреннего монолога на три страницы. Просто щёлкнуло.

Я мысленно проговорил:

— Выбираю вариант два.

Ответ не заставил себя ждать.

Выбор сделан: вариант 2.

Практическое обучение начнётся через 3… 2… 1…

Тьма снова шевельнулась, словно готовясь открыть следующую сцену.

Глава 4

Вспышка.

Меня снова выбросило в мир, но на этот раз хотя бы не в поле.

Я моргнул, огляделся — и сразу понял, что это уже другая локация.

Лес.

Я стоял на небольшой поляне, окружённой деревьями. Стволы уходили вверх ровно, без изломов, кроны смыкались плотным потолком, пропуская свет пятнами. Если вглядываться дальше, между деревьями, становилось ясно, что лес, как и то поле, не имеет видимых границ. Он уходил куда-то за горизонт, и чем дальше тянулся взгляд, тем темнее там становилось. Глубже. Гуще. И почему-то неприятнее.

Не уютный лес. Не прогулочный. Скорее нейтральный, рабочий. Такой, в котором легко потеряться, если сделать шаг не туда.

Я только успел это отметить, как перед глазами всплыл текст.

Добро пожаловать в практическое обучение.

Первое практическое занятие — настройка интерфейса.

Следом появилась инструкция, сухая и предельно понятная.

Для изменения элементов интерфейса сфокусируйтесь взглядом или мыслью на нужном объекте.

Перемещение осуществляется мысленным перетаскиванием.

Доступны параметры размера, прозрачности и расположения.

Я не успел даже толком осмыслить прочитанное, как пространство перед глазами буквально взорвалось интерфейсом.

Окна.

Не сотни — но ощущение было именно такое. Десяток, может больше. Полупрозрачные панели, рамки, индикаторы, блоки с иконками, полосы, цифры, подписи. Всё это всплыло разом, перекрыв обзор настолько плотно, что лес исчез из поля зрения.

Я машинально сделал шаг назад.

Не от страха — от перегруза. Когда перед тобой внезапно включают все HUD’ы сразу, мозг реагирует одинаково и в игре, и здесь.

И тут поверх всего этого, крупно и спокойно, появилось новое сообщение.

На настройку интерфейса выделено 3 минуты.

Все окна замерли, будто система дала паузу, чтобы я прочитал именно это.

А затем в верхней части зрения появился таймер.

2:59

Он тут же щёлкнул.

2:58

Отсчёт пошёл.

Лес никуда не делся. Он просто снова стал фоном, за слоями интерфейса. Тихий, тёмный, наблюдающий.

А у меня было три минуты, чтобы разобраться, как вообще здесь теперь смотреть на мир.

Так, но сначала надо вообще попытаться сфокусироваться хоть на каком-то окне и понять, что здесь есть. Зацепиться за что-то знакомое и уже от этого плясать дальше. Ага… бар жизни. Ну, условно бар жизни. Хоть что-то родное в этом цирке.

Потому что всё остальное выглядело ровно так, как если поставить себе кучу модов на любимую ММО-РПГ, и запустить игру в первый раз и получить по лицу десятком окошек. Вроде всё «полезно», вроде всё «надо», а по факту половина перекрывает обзор, половину ты не понимаешь, и самое разумное — сначала настроить, а уже потом геройствовать. Но потом, если честно, к этому привыкаешь, и становится даже удобно. Главное — пережить первые минуты, когда глаза разбегаются.

Так, что мне нужно в первую очередь? Бар ХП и маны. База. То, без чего мозг вообще отказывается работать. Я попробовал «причесать» взглядом весь этот бардак, поискал что-то похожее на привычные полоски — и ничего. Ни ХП, ни маны. Зато я нашёл другое.

Тело человека.

Силуэт, как в интерфейсах, где состояние персонажа показывают через «куклу», только здесь это выглядело так, будто эта кукла — буквально я. Я мысленно сфокусировался на ней, и она отозвалась описанием, как нормальная подсказка в игре.

Состояние здоровья: удовлетворительное.

И дальше пошёл список, аккуратный, будто медицинская карточка, только без лишнего пафоса.

Ранения: отсутствуют.

Отравления: отсутствуют.

Интоксикации: отсутствуют.

Ожоги: отсутствуют.

Переломы: отсутствуют.

Работа внутренних органов: норма.

Тонус мышц: норма.

Голод: норма.

Жажда: норма.

Я уцепился за слово «норма» и машинально задумался: это максимум или это «серединка, живи и радуйся»? Система, конечно, пояснять не торопилась.

Под строкой про внутренние органы я заметил маленький значок со стрелкой, стандартный, из тех, что раскрывают список. Я понял намёк сразу: хочешь детали — раскрывай и смотри глубже. И мне стало любопытно, потому что это хотя бы понятная часть. Сердце. Ритм. Удары в минуту. Тут я хоть что-то могу оценить, без словаря медицинских терминов.

Я потянул эту стрелку мыслью — и интерфейс послушно «раскрылся». Список стал глубже, точнее. Я ткнул вниманием в сердце, и картинка как будто приблизилась. Настолько, что я реально увидел пульсацию, и это было странно честно: иконка билась в одном ритме со мной. Я машинально положил ладонь на грудь, прислушался к себе и поймал совпадение. Удары. Темп. Всё в такт.

Частота: 75 уд/мин.

Норма, да. Только это «норма с поправкой», потому что я стою в чужом лесу с системными окнами перед глазами и пытаюсь делать вид, что всё в порядке. Семьдесят пять — это как раз из серии «внешне спокоен, внутри держишь себя в кулаке».

И тут же всплыла подсказка от системы, как будто она наконец-то решила быть полезной, а не просто бросать строки и исчезать.

Ваше тело полностью пропитано струнами Эхо.

Каждый орган оплетён плетениями.

Контроль состояния — полный.

Любой положительный или отрицательный эффект отображается на иконке тела.

Ого. Система начала выдавать больше информации. Отлично. Значит, дальше будет меньше гадания и больше конкретики, если правильно задавать фокус.

Теперь эту «иконку тела» надо поставить так, чтобы она была под рукой, в нужный момент, чтобы я её находил автоматически и она не мешала смотреть по сторонам. По привычке бар ХП у меня всегда жил слева, внизу. Значит, ставим туда же — в левую нижнюю часть поля зрения. Я мысленно перетащил окно, оно послушно «поплыло» за вниманием и встало на место.

Дальше — прозрачность. Мне не нужно постоянно видеть каждый параметр и пялиться на пульс, как на спидометр. Это должно быть фоном, а не занавесом. Я выкрутил прозрачность примерно на тридцать процентов, чтобы оно читалось при необходимости, но не перекрывало обзор.

Я всё-таки отметил для себя полезную штуку, но уже с другой стороны. Если я смог спокойно открыть сердце и увидеть удары в минуту, ритм и текущее состояние, значит, по той же логике я смогу разбирать и всё остальное. Любой орган. Любое отклонение. Условно, если будет отравление — я не буду гадать «плохо мне или очень плохо», а увижу, что именно зацепило, где начались сбои и насколько всё критично. Это уже не игра с абстрактным персонажем и полоской ХП, это игра с моей собственной тушкой. И вот это, как ни странно, один из самых приятных бонусов, которые я здесь уже нашёл.

Но была вещь, которая смущала сильнее интерфейса.

Я практически не нервничал.

Нет, понятно, что за последние годы игр мои нервные клетки, мягко говоря, не в лучшей форме. Потные катки, постоянное напряжение в рейдах, тайминги, ответственность за чужие ошибки — всё это со временем притупляет реакцию на стрессовые. В этом смысле я давно стал спокойнее. Но здесь было что-то другое. Это не было «я собран», это было скорее… слишком ровно.

А ведь я, вообще-то, стою в незнакомом лесу, в другом мире, с системным интерфейсом перед глазами. И теперь я играю не персонажем, а самим собой. Это должно напрягать. Хотя бы немного. А у меня внутри — тишина, рабочее состояние, будто я просто зашёл в новую игру и разбираюсь с настройками.

Ладно. Потом разберусь, что с этим не так.

Я перевёл взгляд на таймер.

2 минуты 23 секунды.

И вот это уже не нравилось. Я понятия не имел, что произойдёт, когда эта «настройка интерфейса» закончится. А система, как я уже понял, не из тех, кто предупреждает заранее.

Я снова начал осматривать интерфейс, пытаясь зацепиться хоть за что-то полезное, и довольно быстро понял одну простую вещь: мой обзор почти полностью перекрыт чем-то большим, висящим на заднем плане. Я машинально сфокусировал на этом внимание — и оно тут же проявилось.

Окно.

Большое, развёрнутое, занимающее практически всё поле зрения. И в этот момент до меня дошло, что дело не в системе, а во мне. Я не идиот, я умею читать по-русски. В правом верхнем углу чётко было написано: Карта Мира Эхо.

Сама карта выглядела… пустой. Почти. В центре была одна точка — я. Вокруг неё отображалось то, что реально находилось в поле зрения: трава, лес, поляна. Ничего лишнего. И довольно быстро стало понятно, как это работает. Карта строится автоматически. Не по принципу «открыл — увидел всё», а по принципу фиксации взгляда. Посмотрел в сторону — участок сохранился. Прошёл — дорисовалось. Фактически она складывается прямо в процессе движения.

И это было приятно. Не нужно быть картографом, не нужно качать отдельную специальность, не нужно рисовать схемы в голове. Просто живёшь, смотришь — и карта собирается сама. Удобно. Очень.

Я ещё раз внимательно прошёлся взглядом по интерфейсу и заметил слева знакомую деталь — такое же раскрывающееся окно, как у иконки тела. Та же стрелка. Нажал — список развернулся.

Пунктов было много. Около двух десятков. Большинство — скрыты, серые, недоступные. Но один пункт был активен и сразу бросался в глаза.

Задания.

И тут у меня сразу возникло ощущение, что это не весь список, а только стартовый набор. Либо базовые вкладки, либо верхний уровень, под которым потом будут подпункты, подвкладки, внутри которых ещё вкладки. Классическая иерархия интерфейса, знакомая любому, кто хоть раз ковырялся в нормальной РПГ.

Но проблема была очевидной — всё это сейчас занимало слишком много места. Интерфейс давил на обзор. Я начал искать края окна и заметил значок, похожий на уменьшение. Но, присмотревшись, понял, что это не просто «свернуть», а перевод в режим локатора. Прямо как в играх. Мини-карта.

Отлично. Значит, так и сделаем.

Я сфокусировался на значке — и карта действительно свернулась в компактный круг, стандартный для большинства RPG. Без выкрутасов, без сюрпризов. Я тут же перетащил её в правый верхний угол, чтобы не мешала и всегда была под рукой.

И в этот же момент система меня… похвалила.

Поздравляю, пользователь.

Навык «Взгляд игрока» повышен до уровня 2.

Я даже на секунду завис.

То есть прокачка идёт через использование. Причём не важно, пассивный это навык или активный. Пользуешься — растёт. Это радовало. Очень.

Я сразу же зафиксировал взгляд на этом сообщении и мысленно дал команду закрепить в логах. Рядом появилось отдельное окно — что-то вроде системного чата, как в играх. Сообщение аккуратно перелетело туда, а экран очистился.

Само окно логов я перетащил в правый угол, сделал его полупрозрачным. Примерно двадцать процентов. Хотя, поигравшись с настройками, понял, что можно тоньше. В итоге само окно оставил на двадцати пяти процентах прозрачности, а текст — на тридцати пяти. Информация от системы мне нужна всегда, но она не должна бить по глазам и перекрывать происходящее.

Я прикинул логику. Основные уведомления система всё равно будет выводить перед глазами. А логи — это история. Их можно пролистать в любой момент, когда есть время и нет угрозы.

И, как будто услышав мои мысли, система коротко подтвердила:

Верно.

Похоже, она действительно давала мне возможность настроить всё под себя.

Я сфокусировался на системных уведомлениях, уменьшил их и поставил по центру, чуть ниже таймера. Таймер, кстати, трогать не стал. Что-то подсказывало, что я вижу его не в последний раз, и расположен он сейчас удачно — заметно, но не навязчиво.

Системные сообщения сделал компактнее. Чтобы были видны, но не закрывали обзор целиком. Потому что, если честно, у меня было стойкое ощущение, что сюда меня позвали не травки в лесу собирать.

После того как я убрал карту и раскидал логи по углам, окон действительно стало меньше. Не потому что интерфейс исчез, а потому что я наконец понял — это были просто развёрнутые окна. Большая часть информации никуда не делась, она просто свернулась в узлы.

Разбираться дальше времени уже не было.

Прямо впереди, между деревьями, в полумраке леса, загорелись красные глазки. Небольшие, аккуратные, почти милые. Несколько пар. Они двигались ко мне, не торопясь, но уверенно, будто шли поздороваться и рассказать, как же приятно жить в этом замечательном мире.

Мире Эхо.

Кстати, само слово «Эхо» всплывало слишком часто, чтобы быть просто названием с красивым звучанием. И чем больше я его видел, тем яснее становилось: это не про звук. Это про структуру. Про что-то, что лежит в основе всего происходящего. Возможно, я вообще зря называю это «системой». Может быть, никакой системы тут нет. Может быть, именно Эхо и есть управляющий механизм этого мира. Его логика. Его интерфейс. Его правила.

Но философствовать сейчас было некогда.

Я машинально сопоставил скорость, с которой эти «друзья» двигались в мою сторону, и таймер. Примерно минута двадцать одна секунда. Плюс-минус. До того момента, как они выйдут на поляну и, скорее всего, начнут активно делиться со мной радостью жизни. Праздничными коробками. По голове. Зубами.

Поэтому я начал сворачивать всё подряд.

Некоторые иконки улетали к значку моего тела, выстраиваясь аккуратным вертикальным списком. Другие — к карте. Третьи — к окну логов и чата. И в этот момент у меня щёлкнуло понимание.

Три основные зоны интерфейса.

Первая — тело. Всё, что связано со мной: состояние, экипировка, амуниция, инвентарь, вероятнее всего — развитие персонажа.

Вторая — карта и связанные с ней вещи. Задания, квесты, ориентиры, навигация.

Третья — логи и сообщения. История событий, уведомления, системные ответы.

Остальное — настройки. Разберусь потом.

Потому что сейчас, если быть честным, мне, скорее всего, собираются отгрызть голову. И это даже не я себя накручиваю. Это моя жопная чуйка. А она, надо признать, до этого момента меня ещё ни разу не подводила.

Значит, нужно оружие.

Я ещё раз глянул вперёд. Насчитал четыре пары глаз. Четыре. Ну, зная логику происходящего, система вряд ли подкинет мне противников, с которыми я вообще не могу справиться на текущем этапе. По крайней мере, хочется в это верить.

Я резко огляделся по сторонам и заметил на другой стороне поляны что-то похожее на куст. Рядом с ним — торчащие формы. То ли палки, то ли ветки, то ли грубо обломанные дубцы. С расстояния было не разобрать.

Я рванул туда.

По телу прошла короткая вибрация, будто что-то откликнулось. Не боль, не удар — скорее сигнал. Я косо глянул в логи на бегу и увидел сообщение.

Навык «Взгляд игрока» повышен до уровня 3.

Значит, всё-таки работает. То, что я заметил глаза. То, что выхватил детали в окружении. Всё это идёт в зачёт.

Интересно, здесь всё так быстро качается? Или это только стартовая фаза? И какие вообще параметры теперь у третьего уровня?

Ответы могли подождать.

Я подбежал к кусту, схватил первую попавшуюся палку — и тут меня накрыло новое разочарование.

Палка.

Уровень: 0.

Урон: 1–2

Дополнительная информация: скрыта.

Я даже на секунду завис, глядя на эти цифры.

И почти сразу прилетело новое уведомление.

Поздравляю, пользователь.

Вы открыли навык «Идентификация».

Вот это выбесило сильнее всего.

Честно — лучше бы меня заставили учить и прокачивать какой-нибудь навык картографа, чем это. Почему меня так бесит идентификация, я понял ещё по тем играм, где она вообще встречалась. Это редкость. Не каждый разработчик настолько извращён и не каждый так откровенно не любит своих игроков.

Проблема идентификации простая и очень неприятная. Прямо сейчас, даже у этой палки нулевого уровня, в скрытой информации может быть что угодно. Например, статус состояния — и окажется, что она сломана на девяносто восемь процентов. Первый же удар — и она треснет у меня в руках, рассыпавшись в труху.

Или ещё веселее — у предмета может быть негативный эффект. Ударил — получил разряд, откат, урон по себе или ещё какую-нибудь гадость. И ты об этом узнаёшь уже после того, как сделал ошибку.

В играх этот навык многие недооценивают. А зря. В некоторых редких проектах через прокачанную идентификацию вообще открывались скрытые квесты, задания, ветки контента. Но это уже история для тех, кто любит копаться в мире глубоко и долго.

Здесь всё иначе.

Здесь от того, насколько хорошо ты понимаешь, что держишь в руках, напрямую зависит, проживёшь ли ты следующую минуту. И вот это бесит и напрягает по-настоящему.

Я не стал долго думать. Взял вторую палку в другую руку — на всякий случай. Третью бросил себе под ноги, чтобы в крайнем случае можно было быстро перехватить, если одна из этих двух решит рассыпаться после первого же удара.

К этому моменту таймер уже доживал последние секунды.

Он тикал почти издевательски, отсчитывая доли — совсем рядом с нулём.

И именно тогда система снова подала голос.

Поздравляю, пользователь.

Первое практическое задание «Настройка интерфейса» завершено.

Награда будет выдана по прохождении всех практических заданий.

Следующая строка появилась сразу, без паузы.

Второе практическое задание.

Получение уровней.

Я хмыкнул.

Как же ты это добро назвала.

«Получение уровней».

Глава 5 + иллюстрация

Я стоял на поляне.

В ногах чувствовалась слабая дрожь — не от земли, а будто изнутри, как остаточный отклик после нагрузки. При этом разум был кристально чистым. Ни паники, ни суеты, ни привычного фона тревоги. Словно меня аккуратно накачали чем-то успокаивающим — не тем, что тупит реакции, а тем, что гасит нервную систему, оставляя внимание острым.

Странное ощущение. Непривычно ровное.

И вот в этот момент из леса на поляну вышли они.

Четыре пары глаз.

Я даже не сдержался и выдал вслух:

— Да вы издеваетесь…

Потому что передо мной стояли четыре слизня.

Четыре слайма.

Четыре желешки с глазами.

Полупрозрачные, округлые, мягко переливающиеся на свету. Не мерзкие. Не отталкивающие. Совсем не такие, какими обычно представляются слизни. Скорее — живые, надутые шарики, внутри которых плескалась какая-то плотная жидкость. То ли вода, то ли гель, то ли нечто промежуточное. Они медленно перетекали сами в себе, и это постоянное внутреннее движение создавалo ощущение лёгкой вибрации, словно их тела жили своей жизнью.

Сначала они казались одинаковыми по яркости и форме, но как только вышли на свет, я понял, что каждый из них отличался цветом. Один был насыщенно-зелёным, как молодая трава. Второй — голубым, почти прозрачным, будто кусок неба застрял внутри. Третий — рыжеватым, тёплым, словно подсвеченным изнутри вечерним солнцем. Четвёртый — тёмно-синим, глубже остальных, плотнее, будто в нём было больше этой странной субстанции.

Они были… милыми.

Честно. Настолько, что у меня на секунду возникло совершенно идиотское, но очень человеческое желание — оставить бедных желешек в покое, развернуться и пойти в лес. Найти кого-нибудь более подходящего по размеру, виду и степени опасности. Кого-то, с кем не возникало бы этого странного внутреннего сопротивления.

Но такие мысли я тут же в себе прихлопнул.

Потому что понимал: если сейчас позволить себе жалость, дальше будет только хуже.

Формы у них были идеально округлые, без резких углов, без каких-либо намёков на агрессию. Они не выглядели как слизняки в привычном понимании. Скорее как прикольные, слегка подпрыгивающие шарики, которые медленно ползут, мягко перетекая по земле. Размером — примерно мне по колено, может чуть выше, но из-за расстояния в тридцать — тридцать пять метров точнее сказать было сложно.

Глаза у них тоже были странные.

Не человеческие. Скорее мультяшные. Большие, простые, с чёткими контурами, как у персонажей из японских анимаций. И это выглядело… неуместно. Почти выбивалось из общей картины.

Потому что сам мир вокруг ощущался абсолютно реальным.

Я чувствовал запах леса — сырой, плотный, с примесью хвои и земли. Чувствовал запах травы, которую только что примял ногой. Ощущал текстуру палки в ладони — шероховатую, с мелкими заусенцами, холодную там, где кора содрана. Всё это было слишком настоящим, слишком цельным, чтобы списать происходящее на обычную игру или иллюзию.

Это не выглядело как виртуальная реальность, хоть я виртуальной реальности до этого момента никогда не видел. Но внутреннее чувство подсказывало именно это.

Не было ощущения «погружения», неточностей, размытых граней. Контакт с миром был полный. Настоящий. Такой, каким он бывает только тогда, когда ты действительно здесь.

Конечно, в голове мелькнула мысль про технологии. Про то, что, возможно, я в коме, а мозг удерживают в активности, подсовывая ему максимально правдоподобную симуляцию. Чтобы не дать угаснуть. Чтобы сохранить сознание хоть в каком-то виде.

Но эта версия не держалась.

Слишком сложно для обычного парня из однушки хоть и в Москве.

Слишком много деталей.

Слишком цельное восприятие.

Слишком живое присутствие.

И, если быть честным, где-то внутри я уже не сомневался.

Я был здесь по-настоящему.

Эхо. Вот это ближе.

Похоже, оно реально подстраивает мир под того, кто в него попал. Потому что интерфейс уже висел так, как мне удобно. Мини-карта — в знакомых цветах, под старину, как в старых ММО. Значки — читаемые, привычные. Даже человечек, обозначающий меня, выглядел знакомо, будто я его уже где-то видел.

Словно Эхо не навязывает форму, а подбирает её под восприятие.

Я почти был уверен: если бы на моём месте оказался человек с другим игровым опытом, или вообще без него, всё выглядело бы иначе. Другие цвета. Другие обозначения. Другие логики.

Но это всё — потом.

Потому что четыре слайма медленно ползли ко мне.

И как только они полностью вышли на поляну, я заметил важную деталь: их скорость резко упала. В лесу они двигались заметно быстрее, будто их что-то подталкивало. Здесь же — спокойно, лениво, даже вальяжно.

Как будто в лесу был эскалатор.

И ещё одно наблюдение оказалось ещё важнее.

Они меня игнорировали.

Не смотрели. Не тянулись. Не меняли траекторию. Я не находился в зоне их внимания. Для них я был частью окружения, а не целью.

Интересно.

Никакого таймера мне не дали. Значит, время не ограничено. Значит, это не гонка, а задача. Простая и понятная по своей сути.

Убить четырёх слаймов.

Формального задания не пришло, но логика системы читалась без подсказок. Уровни сами себя не получат.

Ладно.

Я сел на край поляны, стараясь не делать резких движений, и начал наблюдать. Слаймы ползали медленно, иногда сближаясь, иногда расходясь. Я ждал момента, когда один из них окажется достаточно далеко от остальных.

Ждать пришлось недолго. Минуту, может две. Часов в интерфейсе не было, так что я ориентировался по внутреннему ощущению времени. Возможно, здесь просто нет смысла в точном отсчёте, пока ты в пределах такой зоны. Выйду — появится и время. Или придётся искать обычные способы его определять.

Один из слаймов действительно отполз в сторону. Не резко, без логики «патруля», просто чуть сместился, оказавшись ближе ко мне и дальше от остальных.

Самое время проверить первую гипотезу.

Я аккуратно сложил два дубца рядом с третьим, лежавшим у ног, и взял ещё одну палку. Интерфейс показал примерно то же состояние, что и раньше. Без сюрпризов.

Я прикинул дистанцию, дыхание, траекторию.

И, замахнувшись, бросил палку.

Главное было одно — задеть только его. Не всех сразу. Я не хотел проверять, как выглядит коллективная реакция этих желешек, если сразу привлечь внимание всей четвёрки.

Палка полетела по дуге.

Я не отводил взгляд, уже фиксируя, что будет дальше.

Если они действуют как стандартные монстры из игр, то сработает простая логика: внимание переключится только у того, кого задели. Остальные продолжат заниматься своими делами.

А если нет…

Тогда я узнаю это прямо сейчас.

И вот она — траектория.

Я даже на мгновение поймал себя на желании зажмуриться, но тут же понял, что это идиотская идея. Если сейчас закрыть глаза, ситуация от этого лучше не станет. Никуда она не денется, даже если притвориться, что её нет.

Палка долетела.

Попала.

Именно в того слайма, который оказался ближе ко мне. В тёмно-синего.

Почему мне вообще хочется называть их уменьшительно-ласкательно? Слаймик. Желешка. Комочек. И ответ всплыл сам собой — потому что он, мать его, пискнул.

Он реально пискнул.

Тонко, коротко, почти обиженно — и тут же рванул ко мне. Ну как рванул… покатился. Тело слайма сжалось, вытянулось, и он начал набирать скорость, перекатываясь по земле. Глазки при этом вели себя совершенно отдельно от логики движения: сначала уткнулись в землю, потом взлетели вверх, потом снова вниз, потом опять вперёд.

Это выглядело настолько нелепо и одновременно смешно, что на долю секунды я даже хмыкнул.

Как же это, чёрт возьми, выглядит глупо.

Но веселье закончилось мгновенно.

Потому что я очень чётко понимал: если дать ему разогнаться, остановить эту желешку палкой будет куда сложнее. Масса у него явно есть, инерция тоже, а я сейчас — без брони, без навыков ближнего боя и с дубинами, которые больше похожи на ветки, чем на оружие.

Я подхватил две палки и рванул навстречу.

Не в лоб. Не так, чтобы пересечься слишком рано. Мне нужно было поймать момент — не войти в зону остальных и в то же время не позволить этому синему жидкому колобку набрать максимальную скорость. Он разгонялся быстро. Слишком быстро для чего-то «милого».

Мы сошлись примерно в десяти метрах от того места, где я стоял изначально.

И вот тут я, как настоящий гольфист-самоучка, сделал единственное, что пришло в голову.

Замахнулся.

И врезал по нему палкой.

Удар получился. Чистый. Я это почувствовал по рукам — контакт был, сопротивление было, траектория не ушла. Я попал.

Но эффект оказался совсем не тем, на который я рассчитывал.

Палка отпружинила.

Слайм сжался в месте удара, будто его тело было не просто мягким, а упруго-эластичным. Удар не рассёк, не пробил, не замедлил его как следует. Он просто принял импульс — и отдал его обратно.

Палку дёрнуло в обратный ход так резко, что я сразу понял — ещё секунда, и она либо вылетит из руки, либо я просто не удержу контроль.

Думать было некогда.

Я бросил одну палку и тут же ухватил вторую обеими руками, сжав кулаки до боли. Вот теперь стало совсем не смешно.

Я быстрым взглядом скользнул в логи — привычка. Урона там не фиксировалось. Ни цифр, ни всплывающих значений. Либо он шёл в другой вкладке, либо система считала это чем-то вроде «неэффективного воздействия». Разбираться сейчас я не стал.

Но эффект всё-таки был.

Слайм полностью остановился. По инерции прокатился ещё где-то на полметра, замер, потом развернулся — и снова жалобно пискнул.

И в этом писке было что-то такое: «Ты что, охренел?»

Почему-то именно так мне это и прозвучало.

— Да, охренел, — рявкнул я в ответ и пошёл на него.

Я начал мутузить его палкой, вкладываясь в каждый удар, стараясь бить не по центру, а сбоку, по касательной, будто пытаясь не пробить, а смять, нарушить форму. Слайм дёргался, сжимался, растекался и снова собирался.

И он начал отвечать.

Желешный рот раскрылся — без зубов, без клыков, просто разрыв в теле — и он попытался меня укусить. Причём не раз и не два. Несколько раз ему это удалось.

Боли не было.

Зато было другое ощущение.

Обволакивание.

Как будто ногу облили холодной густой водой, которая тут же начала тянуть тепло из тела. Холод расползался по коже, пробираясь сквозь ткань. Я почувствовал, как джинсы в этом месте намокают, тяжелеют, а потом начинают будто подрезаться, истончаться. Материя теряла форму, словно её медленно разъедали.

По ноге, туда, куда он успевал дотянуться, шёл холод. Не резкий, а тянущий, мерзкий.

Понял.

Стихия.

Этот — водяной.

Вода буквально облизывала ногу, цеплялась, тянула вниз. И с каждым таким «укусом» становилось всё неприятнее. Я начал двигаться быстрее, злее, не давая ему зафиксироваться на одном месте.

Бой был… эпичный.

Ну, по крайней мере, в моей голове.

Если бы кто-то сейчас смотрел со стороны, он бы увидел, как один идиот с палкой носится вокруг небольшого, красивого, полупрозрачного шарика, который пищит после каждого удара. Пищит, вероятнее всего, матерясь на своём слаймовском языке.

А идиот с палкой орёт на всю округу:

— Да сдохни ты уже!

Это длилось недолго. По крайней мере, мне так показалось.

В какой-то момент я всё-таки почувствовал изменение. Удар прошёл иначе. Не отпружинил. Не вернулся в руки. Палка будто провалилась чуть глубже, чем раньше.

Слайм лопнул.

Не взорвался и не разлетелся ошмётками — просто потерял форму, будто внутреннего давления стало недостаточно, чтобы держать оболочку. Полупрозрачное тело дрогнуло, расползлось, и в следующий миг он осел бесформенной массой, разбрызгав вокруг холодную влагу. Меня окатило с ног до пояса, будто из ведра плеснули.

Я сделал шаг назад и тяжело выдохнул.

Руки дрожали. Не от страха — от нагрузки. Пальцы всё ещё судорожно сжимали палку, будто она могла сбежать, если я ослаблю хват. Сердце колотилось быстрее обычного, но уже выравнивалось. Я стоял посреди поляны, мокрый, слипшийся, с палкой в руках и ощущением, что только что сделал что-то по-настоящему важное.

И в этот момент перед глазами вспыхнул текст.

Поздравляю, пользователь.

Вы получили 3 единицы Эхо-Контура Становления Потенциала.

Я замер.

Прочитал ещё раз. Медленно. Вникая в каждое слово.

Эхо.

Контур.

Становление.

Потенциал.

Это не выглядело как награда. Не ощущалось как «очки за убийство». Скорее — как фиксация факта. Как отметка: вот здесь ты изменился, вот здесь мир тебя переписал.

Я тяжело выдохнул, стоя посреди поляны, мокрый, с дрожащими руками и палкой, сжатой так, будто она могла сбежать.

— Значит, вот как это у вас называется… — тихо проговорил я.

В этот момент строка дрогнула — и рядом с ней появилась новая, короче и проще.

ЭКСП: +3

Я хмыкнул.

— Ладно, — пробормотал я. — Эксп. Так проще.

Полное название исчезло, будто система приняла моё решение. Перед глазами осталась только короткая форма — аккуратная, лаконичная. А на периферии зрения я заметил новый элемент интерфейса: тонкую шкалу, пока ещё почти пустую. Она не требовала внимания и не лезла в глаза. Просто была.

Как обещание того, что дальше всё пойдёт уже по другим правилам.

Я поднял взгляд.

Оставшиеся три слайма всё ещё были на поляне. Медленно ползли, переливались цветами, пока не обращая на меня внимания.

Я сжал палку крепче.

И где-то на самом краю сознания мелькнула мысль:

«Ну что ж… »

Но тут перед глазами всплыло новое сообщение от системы.

И вот оно меня уже заставило остановиться.

Не потому что было страшно. А потому что это было из тех вещей, которые нельзя пролистывать на автомате.

Поздравляю, пользователь.

Разблокирован Путь Силы Эхо.

Строка исчезла — и почти сразу появилась следующая.

Поздравляю, пользователь.

Разблокирован Путь Магии Эхо.

Я замер.

Вот теперь — стоп.

Вот теперь точно не «побежали дальше бить слизней».

Пути.

Не навыки. Не баффы. Не временные бонусы.

Пути — это уже архитектура. Основа. То, как дальше вообще будет развиваться всё остальное.

Система будто это понимала, потому что следом, без пафоса, но очень конкретно, добавила ещё одну строку.

Для получения подробной информации перейдите в раздел «Персонаж».

Я даже хмыкнул.

— Ого… — пробормотал я вслух. — Тут уже прямым текстом подсказывают, куда лезть и что смотреть.

Это было… неожиданно корректно. Не загадки, не «разберись сам, страдай». А нормальная, рабочая подсказка: вот тебе событие, вот тебе направление, иди читай, прежде чем делать глупости.

И да, это уже точно не мелочь.

Разблокировать сразу два пути — силовой и магический — это не выглядит как стандартная стартовая подачка. Это выглядит как точка выбора. Или, как минимум, как момент, после которого назад открутить уже не получится.

Я перевёл взгляд на поляну.

Три слайма всё ещё были там. Живые. Медленные. Пока не агрессивные.

А дальше — либо я сейчас лезу в бой, как идиот, либо сначала разбираюсь, что именно у меня только что открылось.

Я медленно выдохнул.

Куда лезть, я понял, как будто эта информация пришла ко мне в голову.

Рядом с иконкой моей тушки она стала чуть теплее по цвету, будто на телефоне включился ночной режим: синеву приглушили, чтобы глаза отдыхали. Похоже, интерфейс показывает усталость. Это было даже… удобно, если подумать.

Чуть сбоку висел маленький кружочек с буквой «П». Кириллицей. Я только увидел — и сразу понял: «персонаж».

Сфокусировался, открыл.

Окно развернулось чисто и сухо, как в нормальной РПГ. Я решил изучить что имею и уже потом размышлять

Пользователь:

Имя: Леон

Уровень: 0

ЭКСП: 3 / 10

Пути

Путь Силы Эхо — активен (уровень 0)

ЭКСП: 3 / 10

Путь Магии Эхо — активен (уровень 0)

ЭКСП: 1 / 10

Базовые характеристики

Сила — 7

Разум — 6

Ловкость — 6

Выносливость — 4

Удача — 1

Пассивные навыки

Взгляд игрока — уровень 3

Описание:

Навык позволяет в сложных, динамичных или нестандартных ситуациях использовать опыт мышления и анализа, сформированный в прошлой жизни. Помогает быстрее находить рабочие решения, улавливать скрытые закономерности и выбирать наиболее выгодный вариант действий в текущих условиях.

Эффекты:

— шанс 5,5% быстрее распознать оптимальный маршрут противника или выгодную точку действия в текущей ситуации;

— шанс 3,5% быстрее зафиксировать ключевой объект (предмет, уязвимую зону, решение, требующее немедленной реакции);

— навык требует фокусировки;

— с повышением уровня шансы увеличиваются, открываются дополнительные свойства.

Идентификация — уровень 1

Описание:

Позволяет идентифицировать предметы и получать информацию об их свойствах.

Эффекты:

— доступ к базовым свойствам предметов уровня навыка и ниже;

— возможность определить базовые характеристики предметов до 5 уровней выше уровня навыка;

— скрытые свойства предметов недоступны;

— при повышении уровня открываются дополнительные категории информации.

А тут было над чем подумать.

И я даже решил присесть на траву, чтобы не спеша во всём разобраться.

Глава 6

Я прошёлся по списку ещё раз, уже спокойнее, без первой эйфории.

Пользователь… значит, пока я для системы именно пользователь, а не игрок. Странно. В играх обычно сразу пишут «игрок», но здесь — пользователь. Может, это временно. Может, термин сменится позже. Ладно, не критично.

Имя — Леон. Тут без сюрпризов.

Уровень — ноль. Вот это уже интереснее. В большинстве RPG стартуют с первого, а здесь — ноль. Значит, первый уровень ещё нужно заслужить. Или, возможно, нулевой — это не «ничто», а отдельное состояние, стартовая точка до настоящего роста.

ЭКСП — три из десяти. До следующего уровня не хватает семи. Я машинально прикинул и поймал себя на простой мысли: слаймов на поляне было ровно четыре. Если каждый даёт примерно столько же, то первый уровень я возьму аккурат к концу этой зачистки, а сверху ещё что-то останется. Выходит, всё рассчитано. Не на удачу, а на конкретный сценарий.

Дальше — пути.

Путь Силы Эхо. ЭКСП три из десяти. Ровно столько же, сколько и в общей шкале. Значит, всё, что я сделал до этого момента, шло именно в физику. Палка, бег, удары, контакт. Логично.

Путь Магии Эхо — один из десяти. И тут я почти сразу понял, откуда эта единица. Не я кастовал, не я управлял потоками, но по мне работали. Слайм грыз, морозил, тянул своей водяной дрянью. Я выдержал, адаптировался, пережил. Значит, Эхо это засчитало.

Вывод напрашивался сам собой: ЭКСП здесь дают не только за убийства. За выживание. За взаимодействие. За нагрузку. За то, что тело и сознание проходят через воздействие Эхо и не разваливаются.

Хорошо. Это многое объясняет.

Базовые характеристики я просмотрел почти автоматически. Они не изменились. Ни одной дополнительной полосы, ни скрытых шкал, ни прогресс-баров. Значит, рост есть, но он не визуализируется напрямую. Хочешь стать сильнее — тренируйся. Бегай. Дерись. Отжимайся. Хочешь разум — учись, думай, анализируй. С удачей вообще туман, и я решил пока туда даже не смотреть.

Дальше — навыки.

Идентификация выглядела ровно так, как я и ожидал. Базовый уровень, урезанная информация, минимум полезных данных. В ближайшие несколько уровней я вряд ли увижу что-то, кроме поверхностных характеристик предметов. Честно говоря, навык паршивый. И очень зло придуманный. Особенно для того, кто оказался здесь без выбора. Эхо явно не собиралось баловать своего попаданца.

А в том, что я именно попаданец, сомнений у меня уже не осталось.

Когда я уже начал не просто смотреть, а вдумчиво сравнивать цифры, до меня дошло ещё кое-что. За три уровня «Взгляда игрока» прибавка составила всего полпроцента. Полпроцента. Если дальше рост пойдёт в таком же темпе — это, конечно, жопа. Хотя я пока не знаю, где здесь потолок и есть ли он вообще. Может, это стартовая растяжка. А может — нормальный ритм, и тогда придётся привыкать к микроскопическим шагам вперёд.

И тут меня зацепила одна строка.

«Навык требует фокусировки».

Не приписка. Не формальность. Это выглядело как условие. Как отдельный механизм. Значит, фокусировка — не просто состояние, а, скорее всего, самостоятельный параметр или навык. Прокачаешь его — «Взгляд игрока» усилится. Не прокачаешь — останется в базовом режиме, как есть.

Пахло билдостроением. Тем самым, где один навык усиливает другой, где связки важнее цифр, и где неправильный перекос не усиливает, а ломает. Один навык подпитывает другой, третий их стабилизирует, четвёртый может всё угробить, если использовать его не вовремя. Значит, это не просто список умений, а система зависимостей. И если здесь можно усиливать — значит, можно и ослаблять.

Хорошо.

Значит, думать придётся не меньше, чем махать палкой. И, судя по темпам роста, ошибаться здесь выйдет дорого.

Я закончил с характеристиками и вернулся к тому, с чего всё началось.

К путям.

Силе Эхо и Магии Эхо.

Мне же прямо сказали, что подробная информация — именно там.

Я решил начать с самого очевидного — сфокусировался на слове «ПУТИ».

Не на конкретном названии, не на полосах и цифрах, а именно на самом понятии. И, как ни странно, это сработало почти сразу. Информация не всплыла окном, не вывалилась списком. Она пришла иначе — как понимание, которое просто стало на место, будто я и так это знал, а теперь кто-то аккуратно расставил акценты.

Эхо объясняло просто.

В этом мире существуют два пути.

Путь Силы Эхо и Путь Магии Эхо.

Не как выбор класса, не как специализация, а как два базовых направления существования. Система Эхо изначально стремится к балансу, потому что сам мир построен на равновесии. Сила и магия — не противоположности, а две стороны одного механизма.

Путь Силы Эхо доступен почти каждому. Это развитие тела, выносливости, реакции, способности выдерживать нагрузку. Физика, бой, движение, сопротивление. То, через что мир Эхо проверяет своих обитателей чаще всего.

Путь Магии Эхо — другое. Он требует отклика. Не каждый житель мира способен вообще получить к нему доступ. Магия здесь — не подарок и не привилегия, а следствие способности взаимодействовать со структурами Эхо напрямую.

И вот здесь вступает главное правило.

Пути должны быть в балансе.

Если уровни Пути Силы и Пути Магии находятся на одном уровне, система поощряет это состояние. В таком случае рост идёт эффективнее — условно, на сто десять процентов. Эхо охотнее проходит через пользователя, усваивается чище, без потерь.

Но если один путь уходит вперёд, баланс начинает рушиться.

За каждые десять уровней разницы второй путь получает штраф. Не жёсткий, но накапливающийся. Примерно минус пять процентов эффективности за каждый уровень разрыва. Чем дальше уходит один контур, тем сложнее становится развивать другой.

При большом перекосе ситуация ухудшается ещё сильнее. Если разница превышает пятьдесят уровней, штраф начинает действовать уже на оба направления. Часть ЭКСП просто не усваивается. Уходит в пустоту. Тело и внутренний источник Эхо не успевают перестраиваться, контуры начинают работать вразнобой.

Проще говоря — перекач вреден.

Слишком сильное тело без магического отклика теряет гибкость. Слишком развитая магия без физической базы ломает носитель. Эхо не наказывает напрямую, но и не поддерживает дисбаланс.

Отсюда становилось ясно и другое.

Путь Силы Эхо развивается через физические нагрузки, бой, выживание, работу тела.

Путь Магии Эхо — через использование магических способностей, взаимодействие со структурами, плетениями, потоками.

Хочешь расти — используй соответствующее направление. Хочешь расти эффективно — держи баланс.

Когда это понимание окончательно сложилось, интерфейс отреагировал сам.

Без фанфар — просто ещё одна строка, которая появилась так, будто всегда там была.

Разблокирована новая базовая характеристика.

Мудрость — 3.

Я даже усмехнулся.

Не за убийство. Не за цифры. А за то, что понял, как всё это работает.

Видимо, в мире Эхо иногда действительно полезно сначала думать.

Я решил сначала ткнуть в «Пути». И это сработало так быстро, будто не интерфейс открылся, а информация просто легла мне в голову готовым куском, ровно туда, где ей и место.

Перед глазами развернулось аккуратное окно, сухое, как справка, и вместе с тем написанное человеческим языком.

Путь Силы Эхо — активен (уровень 0)

ЭКСП: 3 / 10

Описание:

Развитие тела через физическую нагрузку и адаптацию.

Повышает эффективность роста физических характеристик, выносливость организма и устойчивость к воздействию Эхо.

Облегчает выполнение сложных физических действий и снижает издержки от перегрузок.

Дополнительно:

На 50 уровне пути открывается выбор специализации.

Выбор формируется на основе текущих характеристик и навыков.

Описание читалось прямолинейно: развитие тела через нагрузку и адаптацию. Чем выше уровень пути силы, тем быстрее растут характеристики, завязанные на физику, и тем легче даются всё более сложные нагрузки. На пятидесятом уровне открывается выбор специализации, а сам выбор формируется на основе того, кем ты успел стать к этому моменту: базовых характеристик, собранных навыков, манеры действовать.

Я перечитал это дважды и поймал себя на странном ощущении. На первых уровнях тебя не «делают» никем. Нет роли, нет громкой таблички «танк» или «убийца», нет привычного ярлыка. Есть только фундамент. Тело. Выносливость. База, которую ты обязан протащить дальше, иначе мир просто сомнёт тебя и выплюнет.

Если так, то специализаций там, на пятидесятом уровне, будет целая пачка. Уровень, конечно, ахринеть какой большой, но насколько быстро идет ЭКСПа, пока не понятно. Рукопашник, мечник, лучник, маг-боец и всё, что между ними. Но до этого момента ты для системы как чистый лист. Просто человек, который должен доказать, что способен выдержать нагрузку.

Я закрыл окно и ткнул во второй пункт, не откладывая, пока мысль не остыла.

Путь Магии Эхо — активен (уровень 0)

ЭКСП: 1 / 10

Описание:

Управление структурами и потоками Эхо.

Развитие контроля, восприятия и взаимодействия с магическими плетениями.

Открывает доступ к использованию магических способностей и заклинаний.

Дополнительно:

На 50 уровне пути открывается выбор специализации.

Каждый десятый уровень пути привязывается к одному аспекту магии.

При получении первого уровня требуется выбор аспекта.

Здесь формулировки были другие. Не про мышцы и не про выносливость. Управление струнами Эхо, контроль плетений, работа со структурами и потоками. И снова та же отметка про специализацию на пятидесятом уровне, но с важной оговоркой: каждый десятый уровень привязывается к одному аспекту магии. А при получении первого уровня потребуется сделать первый выбор.

И это уже звучало совсем иначе.

Путь силы на старте обезличен и даёт тебе право стать кем-то позже. Путь магии требует определиться почти сразу. Не «всё понемногу», не «попробую и решу». Выбрал аспект — и дальше живёшь с этим выбором. Холод, огонь, вода и всё, что у них в списке, только это уже не игрушечные теги, а то, что может решить, выживешь ты или нет.

Я невольно сопоставил обе справки и понял ещё одну неприятную деталь. Про путь силы прямо сказано, что он влияет на рост физических характеристик и облегчает нагрузки. Про путь магии такого нет. Значит, магия тут — не бесплатная прибавка к прогрессу, а отдельная зона ответственности. Инструмент, который даст возможности, но не обещает, что тело выдержит цену.

И чем дольше я смотрел на эти два пункта, тем яснее ощущалась общая логика Эхо. Оно не даёт развиваться в одну сторону без последствий. Баланс здесь не рекомендация, а правило игры. Два пути должны идти рядом. Когда уровни держатся близко, система поощряет рост. Когда один путь уходит далеко вперёд, второй получает штраф. Если разрыв станет слишком большим, часть ЭКСП начнёт уходить впустую, как будто организм и источник внутри не успевают собрать себя в одно целое.

Проще говоря, это мир, где перекосы наказываются не словами, а скоростью прогресса. И если начнёшь гнать один контур, второй будет отставать не по твоей прихоти, а потому что Эхо считает это дисбалансом.

Я закрыл окно и на секунду задержал взгляд на слове «активен».

Никаких фанфар. Никаких «вы стали магом» или «вы выбрали класс». Просто два пути, два нулевых уровня и две шкалы ЭКСП. И ощущение, что выбора как будто много, но каждый неправильный шаг будет стоить дороже, чем хочется признавать.

Ещё одно ощущение не давало покоя — будто мне показывают далеко не всё. Как будто система сознательно режет информацию, дозирует её, оставляя только тот объём, который я в состоянии переварить прямо сейчас. Описания короткие, сухие, без деталей. Ни формул, ни скрытых связей, ни глубины. Словно всё это есть, но закрыто до нужного момента.

И чем больше я об этом думал, тем логичнее это выглядело.

Информация явно завязана на уровень. На ранг. На то, насколько я вообще соответствую требованиям, чтобы понимать то, что мне показывают. Не просто видеть строки интерфейса, а осознавать, что за ними стоит. Сейчас мне дают скелет. Каркас. Намёк. А мясо, похоже, появится позже — когда я перестану быть нулём.

Впрочем, философствовать на эту тему было бессмысленно.

Минимум три слайма всё ещё живы. А значит, весь этот анализ можно будет продолжить только после того, как я с ними закончу. Первый уровень — вот где начнётся реальный разговор. Вот тогда станет ясно, что это за система и насколько глубоко она готова меня впустить.

Я уже перехватил палку поудобнее и собирался идти дальше по поляне, когда краем глаза заметил странное свечение у земли.

Не природное. Не отражение. Именно то самое — игровое, подчёркнуто искусственное. Как будто кто-то специально подсветил объект, чтобы его нельзя было пропустить.

Я остановился и наклонился.

На земле лежало что-то небольшое, округлое. Я поднял это и покрутил в ладони. По форме — кусок того самого слайма, которого я только что убил. Небольшая, плотная желешка, переливающаяся изнутри, будто в ней всё ещё оставалось движение. Она перекатывалась в руке, чуть пружинила под пальцами.

И при этом была тёплой.

Тёплой, чёрт возьми.

Хотя секунды назад этот мелкий гад обжигал меня ледяной водой. Контраст был настолько странным, что я машинально нахмурился и попытался получить информацию.

Интерфейс откликнулся сразу. Коротко. Холодно.

Часть слайма.

Описание: недоступно.

Функции: недоступны.

Дополнительные свойства: недоступно.

И всё.

Никаких пояснений. Ни намёка, зачем это вообще нужно и что с этим делать. Просто констатация факта: предмет есть, но ты пока слишком мелкий, чтобы понять, что держишь в руках.

Я усмехнулся.

Отлично. Значит, вопрос был не в луте как таковом, а в уровне идентификации.

Я ещё раз посмотрел на тёплый комочек в ладони и уже иначе воспринял сухую надпись «недоступно». Это не запрет. Это ограничение. У меня есть навык, который отвечает за работу с такими вещами, но он пока слишком слаб. Значит, вывод простой: хочешь понимать предметы — качай идентификацию.

И тут в голове всплыло воспоминание. Смутное, книжное, но почему-то очень уместное. Где-то я уже читал про героя, который прокачивал идентификацию не боем, а вниманием. Он просто сидел и смотрел на предметы. Долго. Упрямо. Пока система не сдавалась.

Я хмыкнул.

Слаймы, если что, от старости не умрут. А если даже и «постареют» — старый слайм это медленный слайм. А медленный слайм — почти мёртвый слайм. Так что спешить мне точно некуда.

Я сел прямо на землю, устроившись поудобнее, и снова взял этот кусок слайма в руки.

Таймера не было. Никаких отсчётов, никаких «поторопись». И что ещё интереснее — я вдруг поймал себя на том, что мне вообще ничего не хочется. Ни пить. Ни есть. Ни даже по нужде. После боя, после махания палкой, после адреналина — никакой жажды, никакой усталости, кроме общей, интерфейсной.

А ведь в данных по телу голод и жажда были. Я это точно видел.

Значит, сейчас я нахожусь в месте, которое не требует от организма стандартных человеческих расходов. Хаб. Ясли. Буферная зона. Называй как хочешь. Здесь можно сидеть сколько угодно, не теряя ресурсы тела. Возможно, даже не старея.

Интересно.

Если я разгадаю все функции этого места, все его ограничения и послабления — даст ли это что-то помимо прокачки навыков? Или система просто проверяет, умею ли я думать, а не только бить палкой?

Я задумался над этим — и в тот же момент краем зрения заметил движение в интерфейсе. В правом углу что-то коротко мелькнуло, почти незаметно.

Лог.

Мудрость +1.

Я моргнул и тут же полез проверять.

Базовая характеристика «Мудрость»: значение выросло. Было три — стало четыре.

Я тихо выдохнул и усмехнулся.

О, отлично. Значит, это действительно работает. Значит, здесь можно сидеть, размышлять, анализировать, строить выводы — и система это учитывает. Не сразу, не щедро, но учитывает. Философствуешь — растёшь. Думаешь — получаешь.

А если это ещё и ускорено из-за локации…

Тогда всё складывается в очень логичную картину.

Это не просто стартовая поляна. Это обучающая зона. Ясли, где тебя не бросают сразу под стаю агромобов, а дают возможность спокойно выйти к основным локациям уже подготовленным. С десятым уровнем. С пониманием механик. С базовым набором навыков и характеристик.

Чтобы ты не сдох через пять минут после выхода наружу.

Я снова посмотрел на поляну, где медленно ползали оставшиеся слаймы, потом — на тёплый кусочек в ладони.

Похоже, я никуда не спешу.

И, кажется, система этого от меня и ждёт.

Глава 7 + иллюстрация

ПРЕДМЕТ:

Желе водного слайма

КЛАССИФИКАЦИЯ:

— Категория: Материал

— Подкатегория: Монструозный ингредиент

— Редкость: Обычный

— Уровень предмета: 7

СОСТОЯНИE:

— Состояние предмета: Исправное

— Состояние отклика Эхо: Стабильный

ОПИСАНИЕ:

Магическая составляющая водного слайма.

Желеобразная структура, накапливающая и удерживающая Эхо в течение жизни существа.

ФУНКЦИИ:

— Ингредиент для крафта;

— Используется для усиления других предметов;

— Используется в кулинарии.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВОЙСТВА:

Закрыто.

Чтобы увидеть всё это — название, состояние, описание, функции — мне понадобилось почти девять часов.

Часы так и не появились, но ощущение времени уже не сбивалось. Это были не минуты и не секунды, а именно долгий, вязкий отрезок, который ты проживаешь, сидя на одном месте и глядя на один и тот же предмет. Иногда казалось, что прошло совсем немного, иногда — что я здесь уже вечность. Интерфейс молчал, не подгонял, не комментировал. Просто позволял смотреть.

Сейчас передо мной был уже полноценный предмет, с именем, классификацией и описанием. Но так было не всегда.

В самом начале это был просто кусок слайма. Ни названия, ни свойств, ни намёка на ценность. Просто объект, который подсвечивался и существовал. Я смотрел на него долго — и в какой-то момент в логе коротко мелькнуло:

Идентификация +1.

И почти одновременно с этим предмет перестал быть безымянным. Появилось нормальное название. Не финальное, но уже не «кусок». Вместе с именем в интерфейсе открылись новые строки — «Редкость» и «Уровень предмета». Правда, сами значения всё ещё были закрыты. То же самое произошло и с состояниями: категории появились, но вместо данных стояло аккуратное «недоступно».

На третьем уровне идентификации картина начала складываться. Предмет наконец получил классификацию: материал. Чуть ниже — подкатегория: монструозный ингредиент. Там же я впервые увидел редкость — обычная. Уровень предмета по-прежнему был скрыт, но состояние предмета определилось как исправное. А вот состояние отклика Эхо так и оставалось закрытым, как будто система считала, что я ещё не готов понять, что именно там происходит.

Описание не появлялось. Я смотрел на желе, перекатывал его в пальцах, ловил, как внутри медленно смещается плотность, но интерфейс молчал.

На пятом уровне всё сдвинулось ещё раз. Открылся уровень предмета — и одновременно с этим появилось описание. Короткое, сухое, но наконец-то отвечающее на главный вопрос: что это вообще такое. Тогда же состояние отклика Эхо впервые определилось как стабильное. Функции и дополнительные свойства всё ещё оставались закрыты.

На седьмом уровне идентификации я поймал себя на мысли, что жду уже не конкретных цифр, а самого факта изменения. И он произошёл. У предмета появилась функция: ингредиент для крафта, а следом — пометка о том, что он может использоваться для усиления других предметов. Это было первое по-настоящему прикладное знание. До этого я просто узнавал. Теперь — понимал, зачем это может быть нужно.

На девятом уровне добавилась ещё одна строка. Почти между делом. Используется в кулинарии. Я даже усмехнулся тогда. Мир, где магическое желе монстра можно не только вшить в артефакт, но и приготовить. Логично. И почему-то совсем не смешно.

До десятого уровня я досидел упрямо. Просто чтобы проверить предел. Я смотрел на предмет, менял угол, ловил внутренние смещения, пытался выжать из идентификации хоть что-то ещё. Но дополнительные свойства так и не открылись. Навык упёрся в потолок. Сколько бы я ни ждал, интерфейс больше ничего не добавлял.

И вот сейчас передо мной был итог.

Полный, насколько это вообще возможно на данном этапе, набор данных. Не потому, что предмет исчерпал себя, а потому, что я упёрся в свой текущий предел. Всё, что могло открыться в этой зоне и с этим уровнем идентификации, — открылось.

Я ещё раз пробежался взглядом по описанию, уже без напряжения, спокойно, и только сейчас по-настоящему осознал, сколько времени ушло не на «прокачку», а на понимание того, как именно эта система раскрывает информацию. Не рывком. Не наградой. А слоями. Шаг за шагом, ровно в тот момент, когда ты готов этот шаг сделать.

Похоже, это место и правда было создано не для спешки.

А значит, и дальше торопиться смысла не было.

Эти девять… может, десять часов моей жизни точно не прошли зря.

Хотя чем дальше, тем чаще ловлю себя на странной мысли: а моя ли это вообще жизнь? В привычном смысле. Время здесь ощущается иначе. Оно не тянется и не бежит — оно просто есть, как плотная масса, через которую можно продавливаться вниманием и терпением.

Но результат был.

Во-первых, за это время я получил ещё плюс три к мудрости. И только когда цифра перевалила за пять, до меня дошло, что это вообще не про «ум» в прямом смысле. Не про скорость мышления, не про память, не про способность решать задачи. Скорее — про умение останавливаться, смотреть, сопоставлять, не дёргаться раньше времени. Про понимание связей, а не про их расчёт.

Теперь у меня было семь.

Судя по всему, это уже выше среднего показателя. И ощущалось это не как внезапный скачок, а как странная внутренняя тишина. Когда не тянет сразу действовать, потому что сначала хочется понять.

Во-вторых, за всё это время мне прилетело ещё одно очко разума. Немного, но логично. Я не просто сидел — я анализировал, строил гипотезы, проверял их, отбрасывал. Разум рос не рывком, а фоном, как побочный эффект постоянной работы головы.

Но главное произошло с пассивными навыками.

«Взгляд игрока».

Он рос почти незаметно. Без логов каждые пять минут. Он рос с логами, но я не обращал на них внимание. Просто иногда интерфейс коротко фиксировал повышение, и всё. Пока в какой-то момент я не понял, что он… упёрся.

В десятку.

Произошло это странно и очень показательно. В один момент я снова вертел в пальцах это желе, уже машинально, без ожиданий, и вдруг заметил внутри что-то, что сначала принял за обычный блик. Микроскопическую вспышку отражённого света.

Но блик не вёл себя как блик.

Он смещался. Медленно, с задержкой, будто подчиняясь не поверхности, а внутреннему течению. Я замер, перестал двигать рукой и начал просто смотреть. Не поверхностно, не расфокусированно, а цепляясь взглядом за эту точку, отслеживая, как она идёт, где замедляется, где меняет траекторию.

И в этот момент я понял, что это не отражение.

Это была структура.

Не цельная, не оформленная, но устойчивая. Маленькая точка напряжения внутри желе, которая вела себя иначе, чем всё остальное. Как будто там сходились потоки. Как будто именно через неё когда-то проходило основное воздействие Эхо.

Пока я это осознавал, интерфейс коротко отреагировал.

Без лишних пояснений.

«Взгляд игрока» +1

«Взгляд игрока» достиг десятого уровня.

Я даже не сразу оторвался. Просто продолжал смотреть, уже понимая, что именно я вижу. И почти автоматически сопоставил это с самим слаймом. С тем, как он двигался. С тем, как реагировал на удары. С тем, где он «проваливался» быстрее всего.

Если желе повторяет структуру существа…

Значит, эта точка — не случайность.

Значит, у слаймов есть критическая зона. Не обязательно анатомическая в привычном смысле, но структурная. Точка, через которую проходит основной поток, и разрушение которой ломает всё целиком.

И только тогда до меня дошло: все эти часы были не про предмет. Они были про наблюдение. Про умение видеть не форму, а суть. Не объект, а его устройство.

Теперь оба моих пассивных навыка были на десятом уровне.

И это ощущалось не как «я стал сильнее», а как «я стал видеть больше». Мир не изменился. Изменился я. И, судя по всему, именно этого от меня здесь и добивались.

Вопрос был только в одном.

Что я сделаю с этим дальше.

СТАТУС ПЕРСОНАЖА

Имя: Леон

Уровень: 0

ЭКСП: 3 / 10

ПУТИ

Путь Силы Эхо — активен

Уровень пути: 0

ЭКСП пути: 3 / 10

Путь Магии Эхо — активен

Уровень пути: 0

ЭКСП пути: 1 / 10

БАЗОВЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

Сила — 7

Разум — 7

Ловкость — 6

Выносливость — 4

Мудрость — 7

Удача — 1

ПАССИВНЫЕ НАВЫКИ

Взгляд игрока — уровень 10

Описание:

Навык позволяет в сложных, динамичных или нестандартных ситуациях использовать опыт мышления и анализа, сформированный в прошлой жизни. Помогает быстрее находить рабочие решения, улавливать скрытые закономерности и выбирать наиболее выгодный вариант действий в текущих условиях.

Эффекты:

— шанс 7% быстрее распознать оптимальный маршрут противника или выгодную точку действия в текущей ситуации;

— шанс 5% быстрее зафиксировать ключевой объект (предмет, уязвимую зону, решение, требующее немедленной реакции);

— шанс 2% увидеть точную критическую точку у противника;

— навык требует фокусировки;

— с повышением уровня шансы увеличиваются, открываются дополнительные свойства.

Состояние навыка:

— навык достиг предельного уровня текущего этапа;

— дальнейшее развитие возможно после прохождения процедуры углубления восприятия;

— условия процедуры не определены напрямую и зависят от состояния сознания пользователя.

Идентификация — уровень 10

Описание:

Позволяет идентифицировать предметы и получать информацию об их свойствах. Так же есть возможность видеть уровни других существ мира Эхо.

Эффекты:

— доступ к базовым свойствам предметов уровня навыка и ниже;

— возможность определить базовые характеристики предметов до 5 уровней выше уровня навыка;

— шанс 5% увидеть скрытые свойства предмета своего уровня или ниже;

— доступ к уровням существ и жителей мира Эхо ниже или равного уровню навыка

— при повышении уровня открываются дополнительные категории информации.

Состояние навыка:

— навык достиг предельного уровня текущего этапа;

— дальнейшее развитие требует стабилизации восприятия и перестройки способа обработки информации;

— условия процедуры не определены напрямую и проявляются вне активного состояния.

АКТИВНЫЕ НАВЫКИ

Отсутствуют

Я понял, что залип. Не в смысле «задумался», а реально завис на этом полотне, где у меня перед глазами ещё висели строки статуса. И только когда взгляд начал цепляться за одни и те же цифры по кругу, я попробовал его закрыть.

Не жестом. Не мысленной командой. Я даже не тянулся к той иконке, как делал раньше. Просто расфокусировал зрение, как будто захотел посмотреть сквозь текст, мимо него, в саму поляну. И статус… послушно исчез. Без крестика. Без «закрыть». Без щелчка. Как туман, который расступился, когда ты перестал на него смотреть.

Значит, интерфейс тут держится не на кнопках. На намерении. Захотел видеть — видишь. Захотел убрать — убрал. Это было одновременно удобно и неприятно. Потому что если всё так легко открывается и так же легко скрывается, значит, я мог бы и не заметить момент, когда система что-то покажет мне «сама», без запроса.

Я снова посмотрел на поляну, на медленно ползающих слаймов, и только теперь спокойно прокрутил в голове главное: что именно изменилось с прошлого раза.

Не очевидное. Не имя и не ноль уровня. Это всё одно и то же.

Изменились навыки.

«Взгляд игрока» прыгнул до десятого уровня, и вместе с этим у него поползли проценты. Там, где раньше были жалкие крохи, теперь цифры стали заметнее. Семь процентов на распознавание оптимального маршрута или выгодной точки действия. Пять процентов на фиксацию ключевого объекта. И отдельной строкой — два процента увидеть точную критическую точку у противника.

Два процента — смешно, если смотреть на это как на «шанс». Но если представить, что это всплывает в момент, когда у тебя один удар, одна попытка, одна секунда… тогда это уже не смешно. Тогда это может стать тем самым отличием между «не попал» и «попал туда, куда надо».

И самое важное — то, на чём я уже споткнулся в прошлый раз и на чём сейчас споткнулся снова: «навык требует фокусировки» никуда не делся. Он по-прежнему висел там, как условие. Как замок на механике, к которой у меня пока нет ключа.

Только теперь у навыка появилась ещё одна штука, которой раньше не было вовсе.

Состояние навыка.

Ровно это и сбивало с толку. Система не просто показала цифры, она как будто обозначила: «ты дошёл до края текущего этапа». Прямым текстом — навык достиг предельного уровня. Дальше развитие возможно после процедуры углубления восприятия. А условия процедуры не определены напрямую и зависят от состояния сознания пользователя.

Состояние сознания… Отлично. Очень конкретно. Просто мечта.

Я попытался хотя бы зацепиться за логику. Процедура. Углубление. Сознание. Это звучало так, будто речь не о «набрал ЭКСП — прокачал», а о чем-то качественном. Как будто мне нужно сделать не действие, а перейти в режим. Словно навык упёрся не в цифры, а в ограничение того, как я вообще воспринимаю информацию.

Идентификация тоже дошла до десятого уровня, и там изменения были не менее нервные.

Во-первых, она реально раскрыла предмет как следует — я это только что прожил на желе. Но вместе с этим она получила новую строку: шанс пять процентов увидеть скрытые свойства предмета своего уровня или ниже.

Вот это уже интереснее, потому что это не про «долбиться глазами девять часов». Это про то, что скрытое может открыться быстро, но не гарантированно. И опять вопрос тот же: оно срабатывает мгновенно, когда ты смотришь, или это шанс на каждый «такт наблюдения», который система где-то внутри считает? Пять процентов могут быть и «раз за попытку», и «раз за минуту», и «раз за десять секунд». Никакой подсказки.

Во-вторых, там появилась строка про уровни существ и жителей мира Эхо — видеть уровни ниже или равного уровню навыка. И это уже вообще меняло расклад. Потому что до этого я был слепой. Я мог только гадать, кто передо мной: моб, человек, угроза, декорация.

А теперь — теоретически — я должен был получить инструмент, который отделяет «опасно» от «очень опасно». Только вот система снова сделала свой любимый финт: дала функционал строкой, но не дала способа его включить.

И у идентификации тоже появилось «Состояние навыка». Тот же смысл: предельный уровень текущего этапа. Дальнейшее развитие требует стабилизации восприятия и перестройки способа обработки информации. А условия проявляются вне активного состояния.

То есть не когда я целюсь взглядом, не когда я «использую» навык, а когда я… не использую. Когда я расслаблен? Когда я отвлечён? Когда я сплю? Когда сознание выключено? Система будто специально оставляла намёк, но не называла его.

И всё это было бы терпимо, если бы интерфейс хотя бы реагировал на попытки разобраться.

Я пробовал. Смотрел на строки. Фокусировался на словах «фокусировка», «процедура», «стабилизация», «сознание». Ждал, что появится подсказка, окно, хотя бы короткая справка. Ничего. Как будто сами эти поля существуют, но их объяснение закрыто — так же, как «дополнительные свойства» у предмета.

В какой-то момент я поймал себя на том, что уже не читаю, а просто стою посреди поляны и мысленно перебираю варианты, как идиот, который пытается угадать пароль по звёздочкам.

Ладно. Факт простой: я стал умнее, увидел больше, но получил ещё больше неизвестных.

А ещё я слишком долго стоял на месте.

Три слайма по-прежнему ползали по поляне, и план был очевиден: добить их, взять первый уровень, посмотреть, что откроется дальше. Но теперь это «добить» уже не ощущалось как тупая зачистка. Теперь это было продолжение разговора с системой, только на языке действий.

Я ещё раз коротко посмотрел на слаймов и вдруг поймал себя на новой мысли: а могу ли я сейчас увидеть их уровень? Вот прямо сейчас, на месте. Идентификация же сказала, что умеет.

Я попытался перевести взгляд на ближайшего слайма так же, как делал с предметом. Без напряжения, просто «хочу увидеть». И снова — ничего. Ни подсветки, ни цифры, ни окна. Как будто навык есть, но входа к нему у меня нет.

Это начинало бесить.

Не злостью. Глухим раздражением от того, что тебе показывают инструмент, а потом держат его в коробке.

Я уже собирался шагнуть вперёд, перехватить палку и просто пойти делать то, что нужно, когда над ухом раздался женский голос:

— Ты ещё долго сидеть будешь и думать?

Я дернулся так резко, что сам себе показался смешным. Сердце ударило в грудь, рука с палкой поднялась почти автоматически, и только усилием я удержал её не на уровне удара, а чуть ниже.

Я был не один.

Это было единственное, что реально прозвучало в голове.

Я повернулся.

Передо мной стояла рыжеволосая девушка. Полуголая — так выглядело первое впечатление, потому что одежда на ней была… условной. Лёгкой, открытой, слишком неуместной для ситуации, где меня буквально только что пытались заморозить водой. И при этом она стояла спокойно, будто это её поляна, её слаймы и её правила.

— Ты кто? — спросил я, потому что это было первое, что пришло в голову, и потому что второй вопрос был бы куда хуже. " И какого... "

Она улыбнулась, как будто ожидала именно этого.

— Привет, — сказала она. — Наконец-то ты перестал разговаривать с воздухом.

И вот тогда до меня дошло второе.

Если она сказала это, значит, она видела, как я сидел. Как я смотрел на предмет. Как я пытался «включать» интерфейс. Как я зависал на строках.

Вопросов всё ещё было два. Но второй я переформулировал ...

Сколько времени она за мной наблюдает?

Глава 8

Я посмотрел на неё внимательно. Было понятно. По всем признакам её не должно здесь существовать.

Наряд… если это вообще можно было назвать нарядом — выглядел как издёвка над самим понятием одежды. Скорее система ремней, застёжек и декоративных элементов, которые формально что-то прикрывали, но по факту лишь подчёркивали, что прикрывать тут ничего особенно то и не собирались.

Верх — короткий, почти символический топ светлой ткани, стянутый в центре тонким узлом и удерживаемый кожаными ремнями с золотистой фурнитурой. Эти ремни не столько поддерживали конструкцию, сколько рисовали линии по телу: через плечи, под грудью, по рёбрам. Украшения на них не выглядели как бижутерия, а как артефактные элементы — аккуратные, тяжёлые, с ощущением функциональности, а не просто красоты.

Низ представлял собой короткие шорты или юбку-имитацию из тёмной ткани, разрезанной и подвешенной на ремнях так, что каждая деталь имела больше свободы, чем смысловой нагрузки. Сбоку свисали узкие полосы ткани и металлические подвески, которые тихо покачивались при движении, будто отмечая каждый шаг. Пояс был широкий, усиленный, с теми же золотистыми вставками — явно не просто украшение, а часть чего-то большего, возможно, экипировки.

Руки украшали браслеты и наплечные ремни, снова — кожа, металл, минимум ткани. Ноги — босые. Совсем. Без обуви, без защиты, будто лес, корни и камни для неё не представляли никакой угрозы. И это, пожалуй, было самым тревожным во всём образе.

В целом создавалось ощущение, что её «одежда» — это не попытка прикрыться, а намеренная демонстрация контроля над пространством и собой. Как будто она не раздевается, а наоборот — носит на себе ровно столько, сколько считает нужным. Ни граммом больше.

И самое неприятное заключалось в простом факте: при всей откровенности этот наряд не выглядел ни уязвимым, ни случайным. Он выглядел… уместным. Будто именно так здесь и должно быть.

— Рот закрой, муха залетит, Леон, — сказала она, улыбаясь.

Я, кажется, и правда залип. Причём так тупо, по-мужски, без мыслей, просто глазами. Не то чтобы я хотел. Просто мозг не успевал. Последние годы я почти не общался с женщинами, а тут передо мной стоит такая… с такими формами, и ещё делает вид, что это самое обычное утро на самой обычной поляне.

Я поймал себя на том, что смотрю уже не на одежду — если её вообще можно было так назвать, — а на неё саму. На тело. Бёдра у неё были широкие, правильные, такие, какие мне всегда нравились: не угловатые, не кукольные, а живые. Талия подчёркнута ровно настолько, чтобы хотелось задержать на ней взгляд, а грудь… да, грудь была большой. Была не карикатурной, и оценивая то, в чем она находилась, было понятно, что ещё и упругая, а именно той формы и размера, при которых возникает глупая, совершенно неуместная мысль, что смотреть — это одно, а вот тронуть было бы куда интереснее.

Кожа белая, почти фарфоровая, но не болезненная — под ней явно жила кровь. Там, где взгляд задерживался дольше, проступал лёгкий румянец, как будто тело реагировало само по себе. Рыже-огненные волосы только усиливали этот контраст: яркие, насыщенные, будто впитавшие в себя свет. Они делали её ещё заметнее, ещё… собраннее.

Лицо оказалось неожиданно мягким. Курносый, аккуратный нос, не острый, не хищный — скорее тёплый, живой. Глаза голубые, чистые, но не наивные. В них не было растерянности или смущения — наоборот, она смотрела так, будто прекрасно знала, какое впечатление производит, и не видела смысла это скрывать.

И в какой-то момент мне стало не по себе от самой этой мысли: словно её создавали не просто так, а по моему запросу. По набору образов, которые сидят в моей голове и о которых я сам предпочитаю лишний раз не задумываться. Слишком уж точно она в них попадала.

Я сглотнул и всё-таки заставил себя выпрямиться. Плечи сами напряглись, рука с палкой чуть приподнялась, но я удержал её ниже, чтобы не выглядеть совсем уж идиотом.

— Извини, — сказал я и понял, что голос прозвучал хриплее, чем должен. — Можно поинтересоваться… ты кто?

— Я? — она чуть наклонила голову, будто оценивая, насколько серьёзно я это спросил. — Твоя помощница.

Я моргнул. Потом, наверное, снова раскрыл рот. Уже шире, чем в прошлый раз, и мне самому это стало очевидно, потому что она сразу же повторила, не меняя тона:

— Рот закрой. Муха залетит.

— Какая, нахрен, помощница? — вырвалось у меня резче, чем я собирался. — Поподробнее можно? Или мне из тебя ответы клешнями вытаскивать?

Она не обиделась. Даже не напряглась. Улыбка стала чуть шире, как будто именно такой реакции она и ждала.

— Меня зовут Эхона, — сказала она. — Я… наверное, дочка Эхо. Ну, или не совсем дочка. В общем, меня создало Эхо, чтобы помогать тебе разбираться во всей этой ситуации.

У меня в голове вспыхнула короткая, очень простая мысль. Ого. Вот это бонус. Значит, всё-таки оценили. Значит, не зря я тут сидел часами, таращился на желе, ловил детали, терпел и не ломился вперёд, как будто от спешки здесь что-то решается.

И в тот же миг я понял, что думал это не совсем «внутри себя», потому что голос прозвучал прямо в голове, без воздуха, без расстояния, без интонации изо рта.

Не, не так. Он не «раздался». Он возник, будто был там всегда, просто я раньше не замечал.

— Не, наоборот, — спокойно сказала Эхона у меня в голове, и от этого у меня по позвоночнику прошла волна холодка. — Эхо устало ждать.

Я дёрнулся и даже сделал полшага назад, как будто от голоса можно было отойти.

— Чего?! — я не удержался и выдохнул вслух. — Ты… ты сейчас в моей голове?

Она посмотрела на меня так, будто я спросил, почему вода мокрая.

— А где мне ещё быть? — отозвалась она. — Вообще-то я часть тебя.

— В смысле часть меня? — я автоматически поднял ладонь, как будто хотел остановить её словами, хотя это, конечно, было бессмысленно.

— В прямом, — сказала Эхона.

Она щёлкнула пальцами.

Щелчок был настоящий, звук я услышал. И одновременно с этим её внешний вид изменился так быстро, будто кто-то моргнул вместо меня. Ремни, металл, вся эта вызывающая сцена исчезли. На ней оказалось лёгкое белое платье. Простое, свободное, почти невесомое, как туман, который держится формой только потому, что ему так хочется. Оно закрывало больше, но ощущение «сделано намерением» оставалось.

— Видишь? — сказала она. Теперь уже не только в голове, а и вслух, и я уловил, что голос совпадает, просто способы разные. — Я не совсем материальная. Я могу принимать любой внешний вид, любой облик. Твой мозг сработал именно так, когда Эхо его анализировало. Тебе нужна была такая помощница, поэтому я здесь. И я полностью связана с тобой.

Нихрена не понятно, но очень интересно, — подумал я, и тут же поймал себя на том, что мысленно лучше формулировать осторожнее. Слишком поздно.

— Да, — ответила Эхона, и в её улыбке промелькнуло что-то довольное. — Именно так.

Я сжал пальцы на палке так, что костяшки побелели, потом заставил руку расслабиться. Я сделал вдох, второй. Тело пыталось перейти в режим «угроза», а мозг цеплялся за то, что это может быть ловушка, проверка, очередная хрень системы. Но девушка стояла близко, и я уже чувствовал, что если сейчас не начну задавать вопросы нормально, то так и останусь с открытым ртом и палкой, как статуя.

Я опустил палку, отряхнул ладонью штаны, хотя там и нечего было отряхивать, просто нужно было занять руки, и шагнул к ней.

— То есть ты сейчас не материальная?

Я протянул руку, медленно, без рывка, и коснулся её плеча. Пальцы встретили сопротивление. Тёплое. Реальное. Не воздух, не мираж, не «ощущение». Настоящее касание.

Я на секунду застыл, проверяя сам себя, и только потом убрал руку.

— Для всех нет, — сказала Эхона. — Для тебя да. Ты можешь меня трогать. Я могу трогать тебя. Но остальные меня не видят.

— То есть со стороны это будет выглядеть так, будто я разговариваю сам с собой?

— Пока да, — она пожала плечами так легко, будто это мелочь. — Потом, возможно, я смогу становиться материальной и для других.

— Возможно? — я не удержался, в голосе прозвучало раздражение. — Ты сама не знаешь, как будет потом?

— Я не знаю, — честно сказала Эхона. — Буквально полчаса как я родилась. Информацию я до сих пор получаю от самого Эхо.

— Отлично, — пробормотал я. — Великолепно. Нихрена не понятно, но очень интересно.

Она снова улыбнулась. Я заметил, что ей это нравится. Нравится, что я дергаюсь, что я пытаюсь уложить происходящее в голову, что я ругаюсь. Как будто она наблюдает не просто за мной, а за процессом, который ей самой любопытен.

Я посмотрел ей в глаза внимательнее, уже пытаясь отвязаться от её внешности и держаться за смысл.

— А что ты умеешь?

— Пока не всё, — сказала она. — Я могу помогать тебе с подсказками по навыкам. Я вижу, что происходит у тебя за спиной, потому что твой взор не привязан ко мне. Я могу быть полезной именно так. А если ты про способности, которые отдельные, то они пока закрыты. Я сама не понимаю, как они работают. Вероятнее всего, с твоим ростом буду расти и я.

Я медленно выдохнул и перевёл взгляд на поляну. Слаймы всё ещё ползали, будто ничего не произошло. И это почему-то бесило сильнее всего. У меня тут только что появился «помощник от Эхо», который разговаривает в голове и щёлкает пальцами, а три комка желе продолжают жить своей жизнью, как ни в чём не бывало.

Я снова посмотрел на Эхону.

— И если я умру, ты умрёшь тоже?

— Да, — ответила она без паники. — Поэтому мне выгодно, чтобы ты не делал глупостей.

«Интересно девки пляшут, — подумал я. — По четыре сразу».

И тут же ощутил её короткий смешок, как будто она услышала и это тоже, но решила не комментировать.

Я сжал зубы, чтобы не начать ругаться вслух снова, и кивнул.

— Ладно. Тогда первый вопрос, помощница. — Я сделал ударение специально. — Ты можешь объяснить, почему я не вижу уровни слаймов, если у меня «Идентификация» десятая?

Эхона посмотрела туда же, куда смотрел я, и на миг её улыбка стала почти рабочей, деловой.

— Могу. Если ты перестанешь стоять и кипеть. Пойдём, Леон.

— Я не киплю, — сказал я, наконец выдыхая. — Я просто… немного в недоумении. Чуть-чуть.

Слова вышли спокойнее, чем я ожидал, но внутри всё равно оставалось ощущение смущения, будто я пытаюсь объяснить очевидное самому себе. Она это, разумеется, уловила сразу.

— Да ты не смущайся, — сказала Эхона легко, почти по-доброму. — Мы с тобой скоро свыкнемся.

Я уже хотел спросить, откуда у неё эта уверенность, но она продолжила раньше, чем я успел открыть рот.

— А уровни слаймов ты не видишь по простой причине, — добавила она. — Они сейчас слишком далеко.

Я нахмурился, автоматически переводя взгляд в сторону ближайшего из них.

— Твой навык идентификации работает в радиусе примерно двадцати метров, — пояснила она. — Чем ближе ты к цели, тем точнее информация. На границе диапазона навык либо не срабатывает, либо даёт обрывки.

Значит, вот оно что.

— То есть… — я задумался. — Я могу задавать тебе вопросы по своим навыкам, и ты будешь отвечать?

— В общих чертах — да, — кивнула Эхона. — Но есть ограничения. Если информация закрыта для тебя, она закрыта и для меня. Даже если я её знаю, вслух я её произнести не смогу.

— А мысленно?

Я схватился за её слова, цепляясь за формулировку, и тут же понял, что она уже уловила сам вопрос.

— Нет, — спокойно ответила она. — Для меня нет разницы: ты говоришь вслух или думаешь. Передать тебе закрытую информацию я всё равно не смогу.

Я медленно кивнул.

— Уже хорошо то, что мы можем общаться мысленно, — пробормотал я. — Иначе со стороны я бы выглядел как законченный псих.

— Да, — согласилась она. — Связь у нас такая. Удобная.

Я помедлил секунду и всё-таки задал вопрос, который давно крутился в голове.

— Я могу тебя попросить… не слушать мои мысли?

Эхона посмотрела на меня с интересом, будто оценивая саму постановку вопроса.

— Попросить можешь, — сказала она. — А вот буду ли я это делать… не знаю. Я завязана на твой мозг, на твою силу, на твои источники. Это не совсем вопрос воли.

Я хмыкнул.

— Понятно.

И тут, совершенно некстати, в голове мелькнула ещё одна мысль. Я даже не собирался её озвучивать, но понял это слишком поздно.

— А что насчёт близости? — произнесла она вслух, отвечая на вопрос, который я не задал.

Я резко поднял на неё взгляд.

— Вот тут, кстати, я не уверена, — продолжила она уже задумчиво.

Она сделала шаг, и её облик изменился без щелчка, без жеста — просто в движении. На ней оказался спортивный костюм. Простой, функциональный. Она подтянула резинку штанов, мельком глянула вниз, будто проверяя очевидное.

— Половые признаки у меня есть, — констатировала она. — Значит, теоретически близость возможна.

Она посмотрела на меня внимательно и приподняла бровь.

— Ты хотел бы сейчас заняться близостью?

— Нет-нет, — вырвалось у меня слишком поспешно. — Это… глупая мысль. Не надо было её читать.

— Я прочитала, — спокойно сказала она. — И ответила. В принципе, я не против.

Я почувствовал, как лицо начинает гореть. Сердце сбилось с ритма, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не отвести взгляд.

— То есть… ты не против, — переспросил я, сам не понимая, зачем.

— Давай объясню, — сказала Эхона мягче. — Так как я часть тебя, я уже люблю тебя с самого начала. И нет, можешь даже не начинать додумывать — я не являюсь тобой. Я привязана к твоему источнику. К твоему Эхо.

Она немного помолчала и добавила:

— Возможно, со временем мы сможем отходить друг от друга на большие расстояния. Сейчас я не могу удаляться от тебя дальше чем на сорок–пятьдесят метров.

— А если ты всё-таки отойдёшь?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Честно.

Она вдруг улыбнулась.

— Ладно. Будем бить слаймов?

Я тоже невольно усмехнулся.

— Кстати, я могу попросить тебя притащить одного из них поближе? Было бы неплохо, — признал я.

— К сожалению, нет, — ответила она сразу. — Для них я тоже нематериальна.

Она направилась к слаймам, и я машинально напрягся, следя за расстоянием между нами. Подойдя ближе, она наклонилась и ткнула одного из них рукой.

Ничего.

Слайм даже не дрогнул. Рука прошла сквозь его желеобразное тело, словно через густой туман.

— Видишь? — сказала она. — Они меня не замечают.

Её голос прозвучал уже в голове — видимо, чтобы не кричать через расстояние. Между нами было около двадцати пяти метров.

Я сделал ещё пять шагов вперёд, осторожно, не переходя ту границу, за которой слаймы могли бы среагировать. И в этот момент всё встало на свои места.

Теперь я видел.

— Вот почему… — пробормотал я. — Вот почему я не мог их нормально пробить.

Информация всплыла сама собой. Слаймы были двенадцатого уровня. Не моего диапазона. Именно поэтому я так долго долбил их палкой, не понимая, почему они не разваливаются.

— Ладно, — сказал я уже вслух. — Возвращайся. Давай подумаем, что с этим можно сделать.

Эхона подошла ближе, и я показал ей желе слайма, лежащее у меня на ладони.

— О, — заинтересованно сказала она. — А вот это уже любопытно.

Она наклонилась, разглядывая его внимательнее.

— С этим мы сможем немного прокачать твой путь магии Эхо.

Небольшое слово от автора:

Здесь в книге появляется новый персонаж — Эхона. Она введена намеренно и с конкретной задачей: сократить прямое и частое появление HUD’а, таблиц и сухих экранов со статами в тексте.

Лично я не большой фанат постоянного чтения характеристик и списков навыков прямо по ходу повествования — они нужны, они важны, но когда их слишком много, они начинают ломать ритм сцены. Поэтому часть информации дальше может подаваться через диалоги, пояснения и реакции Эхоны, а не только через «экранные» окна.

И вот здесь мне важно ваше мнение как читателей.

Как вам было бы удобнее получать информацию о состоянии персонажа?

Варианты:

— Чаще видеть полноценный HUD с навыками и характеристиками прямо в тексте.

— Получать большую часть информации в «живом» виде — через объяснения Эхоны и сюжет.

— Комбинированный вариант:

— HUD и характеристики появляются реже (раз в 3–4 главы),

— но при значимых изменениях в конце главы показывается обновлённый статус.

Или наоборот — в конце каждой главы, где были изменения, всегда видеть актуальные характеристики, чтобы можно было легко отслеживать прогресс.

Сами характеристики никуда не исчезают: они фиксируются, сохраняются и будут регулярно выводиться. Вопрос только в формате и частоте — чтобы и вам было удобно следить за развитием героя, и текст не превращался в сплошную таблицу.

Напишите, пожалуйста, в комментариях, какой вариант вам ближе или предложите свой.

Мне реально важно подстроить под вас подачу информации дальше.

Глава 9 + Илюстрация

— Я понимаю, что ты бесполезная в бою единица, — сказал я, уже спокойнее, потому что злиться тут было бессмысленно. Раздражение упиралось в другое: у меня вокруг враждебная поляна, три слайма, палка у ног, а я спорю с рыжей галлюцинацией, которая ещё и умеет отвечать на мысли.

Эхона подняла бровь так, будто я только что всерьёз усомнился в существовании гравитации.

— Почему бесполезная? Я очень полезная боевая единица.

Она произнесла это с таким видом, будто у неё за спиной минимум арсенал и пару десятков убийств.

— Да? — я скривился. — И чем именно?

Эхона чуть наклонила голову, прислушиваясь к моей интонации. Поймала в ней сомнение, и в улыбке сразу появилась игривость. Она сделала шаг ближе, и спортивный костюм, который на ней сидел слишком хорошо, чтобы называться просто одеждой, тихо натянулся по фигуре. Вырез у него был удобный, богатый, как у тех вещей, которые формально «для спорта», а по факту сделаны так, чтобы люди забывали про спорт на первых трёх секундах.

— Вот смотри, — сказала она, и голос прозвучал так, будто мы сидим на диване и обсуждаем сериальчик, а не решаем, как выжить. — Если к твоей сексуальной жопке решит кто-то подкрасться сзади, я смогу тебя об этом предупредить.

Меня слегка дёрнуло. Не от слов даже, а от того, как легко она это сказала. С таким тоном, как будто мы знакомы сто лет, и она уже успела обрасти привычкой меня подкалывать.

Я вдохнул, чтобы не выдать реакцию сразу, но тело выдало её само. Плечи напряглись. Пальцы сжались в кулак. Хотелось сделать вид, что я вообще не слышал про «сексуальную», а услышал только про «подкрасться сзади».

— Ты… — я кашлянул. — Ты можешь выражаться нормально?

— Могу, — сказала Эхона. — Но так веселее.

И она чуть-чуть улыбнулась той улыбкой, которой обычно улыбаются люди, когда уже знают, что попали в цель.

Я поймал себя на мысли, что её игры меня цепляют. Это раздражало сильнее всего, потому что мне казалось, будто я слишком взрослый для таких провокаций, а по факту стою и реагирую как школьник.

Пока я молча подбирал слова, в голове всплыло сравнение. Старые годы. Войсы. Голоса в наушниках. Девушки, которые пытались давить на «я же девочка», чтобы вытащить донат, дроп или помощь в прохождении. Иногда это работало на других. На меня обычно нет.

Я даже сам усмехнулся в эту мысль. Слишком знакомый паттерн. Только тут он был… живой. Слишком живой.

Эхона наклонила голову ещё сильнее, будто вслушиваясь в каждую связку образов.

— Да ты что, — сказала она с интересом. — У тебя, получается, девушки ещё не было?

Я отскочил от неё так, что чуть не споткнулся и ен упал на жопу.

— С чего ты это взяла?

Эхона сделала невинные глаза, но там уже плясала искра, и она прекрасно понимала, что делает.

— Ты обсуждаешь у себя в голове это так, будто с тобой никто раньше не играл в женские игры, — сказала она. — Ты сам это подумал.

— Вылези из моей головы, — выдохнул я, потому что говорить это вслух было проще, чем признавать, что она попала в нерв.

Эхона ответила не сразу. Она начала произносить медленно, по слогам, как учительница в начальной школе, когда ребёнок упёрся и отказывается понимать очевидное.

— Я. Не. Мо-гу. Э-то-го. Сде-лать.

И при этом она махала передо мной пальчиком с таким видом, будто это я тут капризничаю, а она терпеливо объясняет простые правила.

А потом она наклонилась.

Не драматично. Просто чуть ближе, чтобы быть «в разговоре». Но этого оказалось достаточно. Вырез спортивного костюма оказался ровно в области моего зрения, не смотреть туда было невозможно, и моё внимание предательски зацепилось за это раньше, чем мозг успел включить фильтр.

Два тяжёлых, красивых изгиба лежали в ткани так комфортно, будто им вообще не нужно подтверждение того, что они существуют.

Я почувствовал, как у меня начинает гореть лицо, и тут же разозлился на себя.

Эхона откинулась обратно, заметив это мгновенно. Она даже не пыталась сделать вид, что не видит. Она видела. И, судя по тому, как у неё дрогнули губы, ещё и получила удовольствие от моей реакции.

— Даже если очень захочу, — добавила она уже обычным тоном. — Не смогу вылезти из твоей головы.

Она выдержала паузу, давая мне прожевать это, потом смягчила взгляд.

— Ты против меня как спутницы?

Вопрос прозвучал неожиданно тихо, и эта тишина выбила из колеи сильнее, чем её шутки.

Я уже хотел сказать что-то язвительное, чтобы вернуть контроль, но она продолжила сама, и в голосе появилась такая театральная нотка, что я сразу понял: сейчас будет давление.

— Я думаю, если ты очень сильно пожелаешь, Эхо может меня у тебя забрать.

Она моргнула. И на ресницах, как будто специально, блеснула слеза. Слишком аккуратная. Слишком вовремя.

— И я растворюсь в потоках Эхо, — сказала она, делая трагическое лицо. — Останусь одна-одиношенька где-то в чёрном закрытом…

Я закатил глаза.

— Всё, всё, прекращай. Я понял.

Она мгновенно «сняла» драму, как маску. Слеза будто и не была важной. Улыбка вернулась, лёгкая и довольная.

— То есть ты не хочешь от меня избавляться, — уточнила она.

— Не хочу, — признал я, потому что спорить с очевидным смысла не было. — Я просто хочу, чтобы ты… не лезла туда, куда не надо.

— Я подумаю, — сказала она тем тоном, которым обычно говорят «я сделаю ровно как хочу».

Я выдохнул и попытался вернуть разговор в практику. Поляна никуда не делась. Слаймы продолжали ползать. Моя палка так и оставалась палкой. А желейка, добытая с таким трудом, лежала у меня в ладони и выглядела слишком спокойно для вещи, которая, по идее, должна быть ценностью.

— Ладно. — Я поднял руку с желейкой, чтобы она увидела. — Ты говорила, что мы можем использовать это, чтобы прокачать путь магии Эхо.

— Если не хочешь избавляться, давай расскажу, — сказала Эхона с таким видом, будто делает мне одолжение.

Она кивнула на палку возле моих ног.

— Смотри. Если ты каким-то образом прикрутишь эту желейку к палке…

Она мотнула взглядом на ближайшего слайма, того, который казался чуть более ярким, чуть более «рыжим» в общей полупрозрачной массе, словно в его желе было больше света или больше огня.

— …и попадёшь вон в того прикольного кругляшика, то ты, вероятнее всего, убьёшь его с одного удара.

Я помедлил, переваривая.

— Вода и огонь, — пробормотал я.

Эхона улыбнулась шире.

— Именно.

Она посмотрела на меня с выражением, когда взрослый видит, что ребёнок наконец понял простую вещь.

— Видишь? Не всё с тобой потеряно, Леон.

Я невольно усмехнулся, хотя напряжение никуда не ушло. Внутри уже просыпалась привычная рабочая часть мозга: «как закрепить», «как не угробить желейку», «как подойти, чтобы не попасть в агро», «как сделать один удар, который решит всё».

Я посмотрел на слаймов и потом на Эхону.

Палка в руках оказалась почти мгновенно — даже не помню сам момент, когда я её поднял. Просто в следующую секунду она уже лежала в ладонях, привычная, шероховатая, с чуть ободранной корой. В другой руке — желейка слайма. Полупрозрачная, теплая на ощупь, слегка упругая, будто живая, но уже без воли.

Я смотрел на эти два предмета и ловил себя на странном ощущении: будто ответ уже есть, но я его ещё не сформулировал.

Так. Допустим.

Если я сейчас сделаю всё правильно, один слайм умрёт с первого удара. Хорошо. Даже отлично. Но их там не один. Их три. Значит, если я сейчас полезу в лоб, меня просто завалят числом. Медленно, тупо, но завалят.

Надо выманивать.

Как в прошлый раз.

По одному.

А значит — сначала оружие. Потом приманка. Потом удар.

Мысль выстроилась сама собой, чётко, и мне это даже понравилось.

— Молодец, — тут же раздалось у меня в голове. — Правильно думаешь.

Вот это бесит.

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Только мысленно выругался, сдержанно, без конкретных слов. Эхона, разумеется, уловила.

— Не бесись, дорогой, — с той же интонацией, будто мы знакомы лет десять. — Я ничего не могу с этим поделать.

— Если не можешь не лезть в голову, — подумал я зло, — то хотя бы подскажи, как эту дрянь к палке прикрутить.

Она даже не сделала вид, что обижается.

— А ты не думал, — спокойно ответила она, — посмотреть другую палку? Такую, чтобы можно было вставить желейку между двух веток. Как рогатину.

Я замер на секунду.

…О.

Мысль была настолько очевидной, что мне даже стало неловко, что я сам до неё не дошёл сразу.

— Ладно, — буркнул я себе под нос. — Принято.

Я развернулся и быстро пошёл обратно туда, где валялись сломанные ветки и обломки стволов. Ноги сами выбирали путь, взгляд цеплялся за форму, за развилки, за трещины в древесине.

И ведь правда.

Такая палка нашлась почти сразу. Потом вторая. Потом третья. Все с раздвоенным концом, будто специально оставленные здесь именно для этого.

В тот же момент что-то внутри щёлкнуло.

Система не появилась перед глазами, не вылезла отдельным окном — просто сразу попало в лог в правом углу.

Разум +1.

Я даже остановился.

— Ага, — выдохнул я. — Значит, всё-таки не тупой.

— Ух ты, ух ты, — раздалось со стороны с явным энтузиазмом.

Я поднял голову.

Эхона стояла чуть поодаль и… выглядела уже совсем иначе. На ней был костюм черлидерши — короткая юбка, обтягивающий верх, открывающий живот, и в руках пушистые помпоны. Она махала ими в стороны, подпрыгивая на месте, словно праздновала забитый мяч, а не плюс один к разуму.

— Мы стали умнее! — почти прокричала она.

Я закатил глаза.

Вот как её назвать, а?

С одной стороны — оскорблять не хотелось. Всё-таки красивая, зараза, и по-своему правильная. С другой — подкалывать она меня будет, судя по всему, постоянно. Прыгать, вертеться, демонстрировать всё подряд… и даже не факт, что из вредности.

Я поймал себя на том, что машинально скользнул взглядом ниже линии талии, и тут же мысленно одёрнул себя.

«Ну хоть бельё было скромное…»

Она остановилась. Посмотрела на меня. Улыбнулась слишком понимающе.

И в следующий миг её нижнее бельё стало совсем не скромным.

— Ты невозможная, — пробормотал я.

Она лишь довольно фыркнула.

Я вернулся к делу.

Взял одну из рогатин, аккуратно вставил желейку между раздвоенными ветками и чуть провернул. Всё встало удивительно плотно, словно эта конструкция изначально так и задумывалась. Концы веток сжали желе, оно слегка расплылось, но удержалось.

Теперь это уже не была просто палка.

Это была булавообразная штука с тяжёлым, полупрозрачным наконечником.

Я почувствовал, как мир снова «щёлкнул» — уже знакомо.

Описание всплыло само собой.

Водяная палка

Урон: 1–2

Магический урон: 6–10

Свойства:

— На один удар создаёт водяной всплеск.

Описание:

Нехитрыми усилиями одного человека был создан новый предмет, который получил странные свойства.

Зачем тратить такие хорошие ресурсы на такую бесполезную вещь?

Но, возможно, именно эта бесполезная вещь однажды спасёт вашу жизнь.

Я хмыкнул.

— Ого, — сказал я вслух. — У Эхо, оказывается, ещё и чувство юмора есть.

Эхона посмотрела на меня с довольным видом, будто это была её личная заслуга.

Глава 10

Я поджал губы, потому что хотелось отшутиться, а шутить мне сейчас было нечем, у меня в руках была водяная палка с желейным наконечником, а на поляне ползали три слайма, и каждый смотрел на меня своими мультяшными глазами так, словно мы сейчас не будем убивать друг друга, а будем устраивать детский праздник, только праздник этот почему-то пах будущей болью и чужими правилами, которые меня не спрашивали, хочу я по ним жить или нет.

Эхона, разумеется, выбрала именно этот момент, чтобы сиять счастливой дурой в черлидерше, и её помпоны ходили ходуном так бодро, будто подзаряжались от моего раздражения, а улыбка была шире, чем у людей, которые действительно радуются, потому что она радовалась не моему успеху, а тому, что у меня всё равно метается взгляд из стороны в сторону, даже если я изображаю каменную рожу.

Я шагнул к краю поляны и остановился, прикидывая дистанцию и траекторию, и то, как быстро одна желешка с глазами решит, что я часть меню. Рыжий, огненный, был ближе всего к моей стороне, и я держал его первым номером ещё до того, как Эхона закончила свои подпрыгивания, потому что водяной всплеск по огню должен был сработать ровно так, как она обещала, и мне хотелось верить обещаниям хотя бы в этом мире, раз уж меня сюда засунули без инструкции и без подписанного контракта на существование.

Зелёный и голубой ползли чуть в стороне, иногда сближаясь, иногда расходясь, и эта их ленивость была мне на руку, потому что мне нужен один, а не все сразу, и я не собирался повторять прошлую драку, где я махал палкой до мозолей в руках, а потом стоял мокрый, злой и с ощущением, что меня отлупили собственной тупостью.

Я поднял палку, проверил хват и сам себе не понравился, потому что в движении всё ещё сидела робость, эта человеческая дурь, которая мешает ударить по чему-то милому, даже когда милое потом растворит тебе ногу, и я в тот же момент поймал себя на злости, потому что злость хотя бы честная и настоящая, а робость делает вид, будто она мораль.

Эхона подлетела ближе и, конечно, не подошла вплотную, она встала так, чтобы быть у меня в боковом зрении, чтобы я понимал, что она рядом, и чтобы я всё равно на неё отвлекался, и это было сделано так грамотно, что у меня даже возникло почти профессиональное уважение, но буквально на секунду.

— Давай, — сказала она почти ласково и подняла помпон, как флажок на старте. — Попади.

Я посмотрел на неё тяжёлым взглядом, потом на рыжего слайма и решил, что мне проще сделать вид, будто её нет, чем пытаться победить её в разговоре, потому что там она выигрывала даже тогда, когда молчала.

Я шагнул вперёд и прикинул, как подманить рыжего так, чтобы зелёный и голубой не решили, что это их вечеринка тоже. Рогатина с желейкой была тяжеловатой, наконечник тянул вниз, и это было даже хорошо, потому что удар получался более прямым и четким, без уворотов или обмана, просто масса и импульс, и мне сейчас нужна была именно простая физика, а не показное шоу.

Я подхватил с земли маленький обломок ветки, такой, который удобно было бросить, и кинул его не прямо в слайма, а рядом, чтобы сработала его реакция, и он обратил на нее внимание. Ветка легла возле рыжего боком, почти касаясь его полупрозрачной массы.

Рыжик пискнул тонко и обиженно, будто я нарушил его личное пространство, а потом пополз ко мне заметно быстрее, чем ползал до этого, и внутри его желе будто пошёл свет, как у уголька, который раздули, и это сразу перестало быть милым, потому что милое не умеет так сердиться.

Эхона тихо засмеялась, и этот смех раздражал сильнее любых фраз, ведь он звучал так, будто она уже видит мой проигрыш.

— Давай, — повторила она и растянула слово, как конфету. — Попади.

Рыжий ускорился, я увидел, как он уплотняется, как собирает форму и инерцию, и понял, что если я сейчас промахнусь, он ударит меня первым, и ударит так, что мне будет не до раздумий.

Я позволил ему подойти ближе, чем хотелось, потому что иначе я начал бы махать в воздух.

Вот он. Уже совсем близко, почти рядом.

Я выдохнул и ударил.

Палка не отскочила, как в прошлый раз, водяной наконечник будто сам рванулся вперёд, и в момент контакта из желейного утолщения вырвался короткий плотный всплеск воды. Пошла ударная волна как по поверхности озера, только озеро было рыжим и злым, и всплеск этот врезался в него так, что он на секунду потерял форму и ориентир.

Рыжик пискнул уже не обиженно, а резко, с таким звуком, будто у него изнутри выдернули воздух, и его желе поплыло, свет внутри приглушился, а тело сжалось, словно огонь внезапно вспомнил, что вода его не любит.

И ровно в ту же секунду Эхона завопила так, будто мы на стадионе, и она отвечает за поддержку с трибун.

— Ура-а-а!

Она подпрыгнула, как на пружине, и я успел заметить только одно, как ткань на ней повела себя совершенно неприлично, потому что она не просто задралась и не просто смялась, она рванулась, будто кто-то дёрнул за невидимую нитку, и черлидерский верх с юбкой разошлись по швам, оставив её в кружевном белье, которое существовало не для спорта, а для того, чтобы мозг мужчины забывал, что у него есть обязанности.

Я застыл на долю секунды, и эта доля секунды стоила мне почти укуса, потому что рыжий, уже поплывший от удара, всё равно нашёл в себе злость, собрался и дёрнулся ко мне, пытаясь достать меня остатком упругой массы, и тёплая липкая влага почти коснулась ноги.

Я рванулся назад, палка ушла в сторону, но руки сами вернули её по дуге, коротко и зло, чтобы отогнать его от себя, и в голове мелькнула простая мысль, я сейчас умру не от монстра, а от того, что у меня глаза работают отдельно от разума.

Эхона, разумеется, не помогала.

Она стояла чуть сбоку, как на сцене, и двигалась так, словно у неё в голове играет музыка, и она под неё двигается, танцуя всем телом, плечом и бёдром, и взглядом, и улыбкой, и при этом делает вид, что ей вообще неинтересно, что у меня под ногами ползёт опасная желешка. Я злился на неё за это ровно на столько, на сколько как понимал, что она специально отвлекает меня и усложняет бой, чтобы я стал сильнее, и этот вывод бесил ещё сильнее.

Она подняла руки с помпонами вверх, потом опустила, как будто «закрыла» номер, и перешла в другую позу уже без всякой черлидерской логики, потому что у неё логика была одна, держать меня на крючке.

Сначала она повернулась боком и чуть выдвинула бедро, будто выбирая угол для камеры, потом медленно подняла руки и зафиксировала их над головой, и кружево на ней натянулось ровно так, как нужно для того, чтобы подчеркнуть линии, но в тоже время не показать лишнее.

Потом она сделала короткий шаг и встала в полуприсед, как у танцовщиц, которые показывают контроль своих сил и мышц, и улыбнулась так, будто я сейчас не бьюсь за жизнь, а сдаю экзамен, а она ставит оценки.

— Леон, — протянула она сладко, и голос был ровный и медленный, будто она не слышит, как мне тяжело. — Ты такой молодец.

Я сжал зубы, потому что у меня реально начала кружиться голова, и я понял, что кровь уходит туда, куда ей уходить сейчас точно не надо, и это было унизительно, потому что я стоял не в комнате и не в безопасности, а на поляне, где меня пытаются укусить.

— Хватит позировать, — выдохнул я сквозь зубы и заставил себя смотреть на рыжего.

— А я разве мешаю, — удивилась она с такой невинностью, что хотелось кинуть в неё палкой, только палка была занята. — Я же тебя вдохновляю.

Рыжий снова дёрнулся ко мне, и я ударил второй раз. После первого контакта рыжий держался хуже, его оболочка не возвращала форму так упруго, и палка пошла глубже.

Слайм наконец лопнул, но не взорвался. Он просто медленно осел, будто внутри выключили давление, и рыжая масса распласталась по траве тёплой вязкой лужей. В этой лужице остался плотный кусок, такой же по виду, как тот, что я добывал раньше, только с рыжим оттенком и внутренним светом, будто в нём застыла маленькая искра.

Я выдохнул и только сейчас понял, что дышал всё это время коротко, будто экономил воздух, и руки дрожали не от страха, а от напряжения, которое я держал в плечах, пока пытался не умереть и одновременно не смотреть на рыжую издевательницу в кружеве.

Эхона хлопнула в ладоши, и этот хлопок прозвучал так, будто она закрыла выступление.

— Видел, — сказала она довольным голосом. — Я же говорила, один удар.

— Ну да, — буркнул я и нагнулся, поднимая рыжую желейку.

Она была тёплая и упругая, и это тепло странно успокаивало, как если бы я держал в ладони результат того, что логика здесь действительно работает, и я не просто махаю палкой по красивым шарикам ради чужого развлечения.

Я поднял взгляд на оставшихся.

Зелёный полз дальше, голубой был ближе к центру поляны, и оба пока не проявляли интереса, и это был шанс, потому что если они включатся вместе, я начну махать палкой как идиот и закончится это быстро и плохо.

Значит, следующий шаг простой.

Мне нужна огненная палка, чтобы прожечь зелёного, потому что зелёный я уже внутри называл кислотой или чем-то похожим, и подходить к нему с голыми ногами мне не хотелось, и я уже собирался присесть у веток и аккуратно поменять желейку, когда Эхона сделала ещё один ход.

Она шагнула ближе и «случайно» оказалась ровно там, где моё боковое зрение снова цепляло её, и наклонилась так, будто поднимает что-то с травы. Но на деле просто показала линию спины и то, как кружево обрисовывает её тело, и улыбнулась мне снизу вверх, как будто мы играем в детскую игру, где выигрывает тот, кто первым сорвётся.

— Ну что, — сказала она тихо. — Теперь у нас огонь.

Я сжал кулак на рыжей желейке.

— Я подготавливаюсь к этому, — ответил я и отвернулся, потому что если я ещё секунду посвятил бы лицезрению её тела, то я сам себе потом не прощу это.

Я присел у веток, перехватил рогатину удобнее и начал аккуратно снимать водяной наконечник, проверяя, чтобы желе не порвалось и не развалилось, потому что расходники здесь явно не бесконечные. Водяная желейка держалась плотно, но поддавалась, если провернуть и потянуть ровно, и пальцы чувствовали всё живьём, и это было похоже на крафт из старых игр, только в этом мире ошибки режут не статистику, а кожу.

Я положил водяную желейку рядом, взял рыжую и вставил её между раздвоенными ветками, провернул, прижал, и почувствовал, как она садится на место так же плотно, как предыдущая, и палка становится другой, будто в ней появляется сухое тепло.

Перед глазами всплыло описание, и я внимательно прочитал его, не отвлекаясь ни на улыбки, ни на позы Эхоны, которая продолжала вести себя довольно игриво. Надеюсь, её позирование закончится вместе с последним желешкой.

Огненная палка

Урон: 1–2

Магический урон: 6–10

КЛАССИФИКАЦИЯ

Категория: Используемый предмет

Подкатегория: Импровизированное оружие

Редкость: Обычный

Уровень предмета: Пятый

СОСТОЯНИЯ

Состояние предмета: Исправное

Состояние отклика Эхо: Стабильный

ОПИСАНИЕ

Нехитрыми усилиями одного человека создан предмет с огненным откликом, который сможет отработать один раз и строго по делу.

ФУНКЦИИ

Оружие ближнего боя

Свойства:

На один удар создаёт огненный всплеск.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВОЙСТВА

Закрыто

Я поднялся, сжал палку и коротко выдохнул.

Эхона, словно довольная тем, что я не сел отдыхать и не сдался, сделала маленький поклон, как актриса после номера, и её кружево снова начало сводить меня с ума натягиваясь довольно плотно на её аппетитных формах. И, судя по её довольной улыбке, она считала, что процесс идёт правильно.

— Ну что. Пойдём, герой, — сказала она, и голос у неё снова стал тягучим, ленивым, будто она зевнула внутри слова и оставила этот тёплый след мне в голове. — Ты же уже понял, как это работает. У нас ещё зелёненький ждёт.

Я поднял на неё взгляд, и раздражение во мне шевельнулось ровно на той грани, где оно может стать силой, если его направить в дело, потому что спорить с ней сейчас означало тратить внимание на воздух, а внимание у меня было товаром редким и дорогим.

— Я в курсе, — пробормотал я, больше себе, чем ей, и опустил глаза на палку, где между раздвоенными концами уже сидела рыжая желейка, плотная, упругая, как будто она специально сделана для того, чтобы держать удар, и это ощущение раздражало своей простотой, потому что простота в таких местах обычно заканчивается болью.

Эхона улыбнулась, и мне не понравилось, что эта улыбка совпала с моим внутренним планом, будто она не угадывала, а читала с листа.

— Ты сейчас пойдёшь к нему ровно так же, как к рыжему, — сказала она мягко. — Только с зелёным шутки короче. Он обидчивый.

— Они все обидчивые, — буркнул я.

— Зелёный ещё и мстительный, — добавила она, будто делится полезной бытовой мелочью, вроде того, что чайник лучше выключать, потому что он выкипит.

Я хотел ответить, но она уже сделала шаг в сторону, словно освобождала мне пространство, и в следующий миг мир вокруг на секунду повёл себя так, как ведёт себя интерфейс в игре, когда ты переключаешь вкладку, потому что Эхона опять сменила образ, и сделала это так, будто меняет настроение, а не одежду.

На ней больше не было юбки и верхушки с помпонами, кружево тоже исчезло, и вместо него появились веточки.

Это могло твит лианами или чем-то мягким и фантазийным, но это были именно веточки, тонкие, древесные, с корой, с небольшими изгибами, с живыми узелками, где, кажется, ещё вчера росла почка. И всё это лежало на ней как переплетение, которое должно было бы царапать и мешать, но вместо этого выглядело так, будто дерево решило стать тканью.

Ветки огибали её тело по линиям, которые человеческий взгляд ловит мгновенно, потому что он так устроен. Коричневая тонкая кора вилась вдоль талии, проходила по ключицам, уходила на бок, и дальше её удерживали небольшие листочки, почти невинные по отдельности, и совершенно нахальные в общей композиции, потому что они перекрывали ровно столько, чтобы всё считалось приличным для глаза, и ровно столько, чтобы голова сама начинала дорисовывать продолжение.

Я поймал себя на том, что остановился, и сделал это слишком явно.

Эхона это заметила, конечно.

Она даже не сказала ничего сначала, просто повернулась боком, будто проверяет, как сидит «наряд», и это движение было не для удобства, а как демонстрация. Ветки на её теле не лежали случайным образом, они повторяли изгибы, подчёркивали их, и когда она чуть подняла руку, древесные линии на секунду натянулись, и стало видно, что это не просто декорация, а плотная вязь, как будто кто-то связал ей шибари верёвкой из древесного леса.

— Это у тебя, я смотрю, новый уровень поддержки, — выдавил я.

— Я стараюсь, — сказала она, и в слове стараюсь было слишком много довольства собой. — Ты же хотел, чтобы я была полезной боевой единицей.

— Я хотел, чтобы ты помогала, — пробормотал я.

Она улыбнулась ещё шире.

— Я и помогаю, Леон.

Она произнесла моё имя так, как произносят его в момент, когда ты одновременно и раздражён, но уже попался на крючок.

Я резко перевёл взгляд на поляну.

Зелёный ползал чуть ближе к краю, и это было удобно, потому что мне не хотелось тянуть его через всю площадь, где рядом бродил голубой, спокойный, гладкий, почти прозрачный, и у меня не было желания проверять, что он сделает, если его зацепить случайно.

Я знал, как оно было в прошлый раз, когда я дубасил синего, я помнил холод, липкую тяжесть на ноге, я помнил, как ткань на джинсах истончалась, и эта память отлично заменяла мотивацию.

Я сжал палку крепче и заставил себя сделать то, что у меня получается лучше всего, когда вокруг становится жарко. Работать головой и телом.

Сначала выманить.

Потом удар.

Потом трофей.

Потом следующий.

И всё по одному.

Я поднял с земли маленький сухой обломок ветки, такой, который можно кинуть без замаха, и бросил его ближе к зелёному, чуть в сторону, чтобы не попасть прямо, потому что мне нужен был один активный, а не вся компания с любопытством на тему того, что за идиот на краю поляны играет в метание мусора.

Ветка шлёпнулась в траву.

Зелёный слайм пискнул, и писк у него оказался другим.

Рыжий пищал обиженно, как игрушка, у которой забрали внимание.

Зелёный визгнул тонко и неприятно, будто звук прошёл через что-то едкое, и у меня на секунду по коже пробежало ощущение, похожее на холодок перед химией в школьной лаборатории, когда тебе говорят «не трогай руками», и ты всё равно думаешь, что ничего страшного не будет.

Он пополз ко мне быстрее, чем ползал до этого, и внутри его тела пошли мутные переливы, как будто жидкость в нём густая, тяжёлая, и от движения она ворочается медленно, оставляя след внутри самого себя.

Эхона сложила руки на груди, и веточки на ней сдвинулись едва заметно, и это «едва заметно» было хуже любых прямых демонстраций, потому что мозг тут же начал следить за тем, что произойдёт дальше, хотя следить надо было за зелёным.

— Смотри на него, — сказала она спокойно, и вот это было особенно нагло, потому что она произнесла это так, будто она здесь учительница, а я ученик, который отвлёкся на окно.

— Я смотрю, — пробурчал я.

— Тогда почему у тебя глаза живут своей жизнью? — спросила она, и в голосе у неё снова появился тот самый смех, который не прозвучал громко, но прошелся по нервам острее ножа.

Я не ответил.

Я заставил себя считать шаги.

Зелёный приближался, и я видел, как он собирается в комок, как его поверхность уплотняется, и в этот момент он переставал быть милой желешкой с глазами и становился чем-то, что хочет врезаться, прижаться, обволочь, и я не хотел проверять, что зелёное делает с кожей, с тканью, с телом.

Я отступил на шаг, выбирая место, где у меня будет пространство отойти, если что-то пойдёт не так.

Эхона, конечно, выбрала именно этот момент, чтобы добавить сверху.

Она медленно развернулась, будто делает поворот в танце, и веточки на ней прошлись по телу, повторяя движение, и она поставила ногу так, как ставят её люди, которые знают, что на них смотрят, и знают, что зритель в этот момент потеряет секунду, потому что секунда уйдёт на то, чтобы понять, почему это так красиво выглядит.

Я почувствовал, как у меня начинает пульсировать в виске отвлекающим напряжением, когда кровь делает лишние круги и мозг начинает ругаться.

— Эхона, — выдохнул я сквозь зубы, — ты можешь хоть на минуту вести себя нормально?

— Могу, — сказала она. — Но это будет скучно.

И она наклонила голову, как делает человек, который слышит твою просьбу и сразу решает сделать наоборот.

Зелёный был уже близко.

Я поднял палку выше.

Огненный наконечник тянул вниз своим весом, и это было полезно, потому что удар получался прямее, и я поймал момент, когда зелёный вошёл в дистанцию, где промах будет стоить дорого.

Я выдохнул.

И ударил.

Огненный всплеск вышел коротко и ярко, без красивых языков пламени, без киношных эффектов, и всё равно это ощущалось как удар теплом по лицу, будто ты резко открыл дверцу духовки, только здесь тепло пошло вперёд, внутрь зелёного, прошило его желе изнутри, и зелёный слайм визгнул так резко, что у меня в голове звенящим колышком вспыхнуло одно слово, очень простое и очень человеческое.

Больно.

Его форма осела сразу, и осела так, будто в нём выключили основную идею существования, и он не разваливался медленно, как синий в прошлый раз, он проваливался внутрь себя, теряя упругость, теряя сопротивление.

Я даже не стал тянуть второй удар, потому что мне не хотелось подходить ближе, и в следующую секунду зелёный уже растёкся по траве вязкой массой, оставив в центре плотный кусок желе, зелёный, мутноватый, с внутренним оттенком, похожим на молодую листву, только с тем неприятным чувством, что если эту листву тронуть не тем местом, она тебя обожжёт.

Я стоял, не сразу понимая, что бой закончился.

Одна секунда.

Один удар.

И зелёный исчез.

Память о прошлой драке с синим, где я махал палкой, как будто выколачивал ковёр, всплыла сама собой, и от контраста у меня внутри даже появилось злое удовлетворение.

Я смог.

Я сделал так, как надо.

И именно в этот момент Эхона решила добить меня окончательно.

Она сделала шаг ближе, и веточки на ней тихо шевельнулись, листья дрогнули, и она улыбнулась мне так, будто это она сейчас выиграла бой, а я просто исполнил роль.

— Видишь, — сказала она, и голос у неё снова стал сладким, почти ласковым. — Ты быстро учишься.

Я хотел огрызнуться, и не смог быстро подобрать слова, потому что взгляд снова зацепился за то, как древесные линии на ней лежат, как они огибают её фигуру, как листочки удерживают эту границу, и как эта граница кажется тонкой до неприличия, хотя держится уверенно, и это было одновременно смешно и опасно, потому что мне нельзя было привыкать к тому, что она делает со мной.

Я резко отвернулся и наклонился к зелёной желейке.

Поднял её.

В руке она ощущалась иначе, чем рыжая.

Рыжая держала тепло, как искра, которая не погасла.

Зелёная держала прохладную тяжесть, и от неё в ладонь пошло ощущение, будто ты держишь что-то, что лучше не сжимать слишком сильно.

— Это твой следующий ключ, — сказала Эхона тихо.

— Не рассказывай мне, что я и так понимаю, — буркнул я.

— Я рассказываю, чтобы ты не делал глупости, — ответила она, и это прозвучало почти честно.

Я поднял взгляд на последнего.

Голубой.

Он ползал ближе к центру поляны, спокойный, прозрачный, как кусок неба, который почему-то решил стать желе, и он выглядел самым безобидным из всех, и это меня тревожило, потому что самым безобидным обычно оказывается тот, кто потом делает тебе сюрприз.

Я сжал палку и почувствовал, что руки у меня дрожат уже от общего напряжения, а не от страха.

Два боя подряд, пусть и коротких, всё равно выжимают. Тело не любит постоянного ожидания удара и напряжения.

Эхона шагнула рядом, и я ощутил её присутствие так близко, что даже не нужно было поворачивать голову.

— Теперь у нас остался голубой, — сказала она.

— Вижу, — ответил я.

— Тогда сделай это красиво, — добавила она, и в этой фразе было больше издевательства, чем в любом её кружеве.

Я сделал шаг вперёд, собираясь выманить последнего точно так же, как первых, потому что рабочая схема уже была, и менять её сейчас означало рисковать.

И в этот момент перед глазами вспыхнул текст.

Резко, без предупреждения, как будто кто-то ударил по стеклу прямо перед лицом.

Система перекрыла поляну и оставила меня на месте, как вкопанного, потому что такие надписи не появляются просто так, и мозг сразу понял это без лишних мыслей.

Глава 11

Меня выплюнуло.

Именно так, без красивых метафор и без мягкого приземления, потому что мягкое приземление подразумевает, что кто-то позаботился о том, куда ты упадёшь, а тут никто не заботился, и это стало понятно сразу, когда мои колени впечатались в рыхлую чёрную почву с таким влажным чавкающим хлопком, будто земля попыталась проглотить меня целиком, подавилась на середине и выплюнула обратно, оставив себе только достоинство.

Руки ушли в грязь по запястья, и холодная жижа мгновенно залезла под ногти, облепила кожу тонким слоем, от которого по пальцам прошла мелкая дрожь отвращения, такая рефлекторная, тупая, когда тело реагирует раньше головы, а голова ещё пытается понять, в какую именно субстанцию её занесло. Лицо едва не последовало за руками, но шея выдержала, напрягшись так, что по затылку прострелило тупой болью от уха до уха, и я остался стоять на четвереньках, ощущая себя человеком, для которого поза на коленях в грязи стала карьерной вершиной.

Первое, что я почувствовал помимо грязи, было давление.

Оно пришло изнутри, из-под рёбер, из костей, из той части тела, которую обычно вообще забываешь, потому что она просто работает. Грудная клетка сжалась, будто кто-то обхватил её ладонями и начал медленно, методично сдавливать, проверяя, сколько я выдержу, прежде чем хрустну. Каждый вдох давался через сопротивление, словно воздух загустел до состояния киселя, и лёгким приходилось продавливать его внутрь усилием, от которого межрёберные мышцы горели тянущим жжением.

В висках пульсировало, ритмично, настойчиво, совпадая с каждым ударом сердца, будто кто-то вбивал мне тонкие гвоздики в виски изнутри, по одному с каждой стороны, терпимо по отдельности, невыносимо в сумме, и этот ритм нарастал, заполняя собой всё пространство между ушами, вытесняя из головы связные мысли.

Низкий гул стоял повсюду, в теле, в зубах, в позвоночнике, вибрируя на такой частоте, от которой кожа покрывалась мурашками, и волоски на предплечьях поднимались, как от статического электричества. Гул шёл из земли под коленями, из воздуха вокруг, из-за спины, где что-то огромное, невидимое и глубоко враждебное продолжало давить на затылок невидимой ладонью, как будто оно могло раздавить меня в любой момент, но пока просто пробовало на прочность.

Что-то стояло за спиной.

Я не знал, что именно, но тело знало, и жопная чуйка, которая за последние часы ни разу не ошиблась, орала на всех частотах: за спиной стоит что-то, рядом с чем тебе быть нельзя, что-то огромное и голодное, и чем дольше ты тут торчишь, тем сильнее оно тебя сожрёт.

— Какого чёрта, — выдохнул я сквозь зубы, поднимая голову и пытаясь сфокусировать зрение на чём-нибудь, кроме грязи. — Что только что произошло? Откуда нас выкинуло?

— Из разлома, — ответила Эхона, и голос у неё прозвучал так, будто она сообщает очевидное, вроде «сегодня вторник». — В этом мире это называется разлом. Дыра в реальности, если упрощать. Подробности потом, а сейчас было бы очень здорово, если бы ты поднял свою прекрасную задницу и начал её уносить.

— Почему?

— Потому что через пять минут защитный контур, который нас сейчас держит, схлопнется. И тебя расплющит. Буквально.

— Подожди, подожди, — я поднялся на ноги, покачиваясь, и вытер руки о штаны, которые и без того давно перестали быть одеждой и перешли в категорию «грязные тряпки, которые ещё помнят, что когда-то были спортивными вещами». — Какой контур? Почему пять минут? И что значит «расплющит»?

— Расплющит значит каждая кость, каждый сосуд, каждая нитка Эхо в твоём теле сожмётся до состояния, в котором ты перестанешь быть чем-то, что имеет форму. Разлом давит. Контур тебя прикрывает. Контур скоро сдохнет. Бежим.

И в этот момент перед глазами вспыхнул текст.

Белый, чёткий, знакомый системный шрифт, и я потянулся к нему привычно, жадно, как тонущий к бревну, потому что за последние часы мозг уже успел перестроиться, впустить в себя эти окна и полоски и иконки, сделать их частью восприятия, такой же естественной, как периферийное зрение или ощущение пола под ногами.

[ВНИМАНИЕ]

Системный интерфейс деактивирован.

Все визуальные элементы управления недоступны до дальнейшего уведомления.

Функции навигации, идентификации и мониторинга переданы вашей спутнице.

Для получения информации обратитесь к ней.

Причина: превышение допустимого времени прохождения испытания.

Резервные жизни аннулированы.

Буквы горели перед глазами ровно три секунды, и я успел прочитать дважды, потому что с первого раза мозг отказался принять прочитанное, заскользив по строчкам, как по льду, цепляясь за отдельные слова — «деактивирован», «недоступны», «аннулированы» — и последнее слово ударило сильнее всего, потому что «аннулированы» означало девять жизней, девять запасных попыток, девять страховок, которые давали мне право ошибаться, и теперь их ноль.

Буквы погасли.

Карта в правом верхнем углу, к которой я уже привык обращаться боковым зрением на бегу, исчезла, оставив после себя пустоту, похожую на фантомную боль ампутированной конечности. Иконка тела в левом нижнем, та самая детализированная кукла с органами и пульсом, которая за несколько часов стала моим личным терапевтом, растворилась, будто её и не было. Логи, уведомления, полоски ЭКСП, подсказки стихий — всё это осыпалось одновременно, как декорации на сцене, когда режиссёр решает, что спектакль окончен, а актёр ещё стоит посередине и не понял, что пора уходить.

Пустота.

Чистое, голое, незамутнённое зрение обычного человека, стоящего посреди чужого мира в грязных лохмотьях, и это зрение было таким беспомощным, таким жалким по сравнению с тем, что было минуту назад, что у меня в горле встал ком, похожий на начало паники, — горячий, тесный, мешающий сглотнуть.

Геймер без интерфейса — калека. Слепой стрелок. Пользователь, у которого забрали монитор, а клавиатуру почему-то оставили.

Эхона наблюдала за моим лицом, и по её ухмылке было понятно, что она читает каждую мою мысль в реальном времени и каждая доставляет ей удовольствие.

— Доигрался? — протянула она тягучим, довольным голосом, с той особенной интонацией, которую я научился ненавидеть за последние часы, потому что она означала, что Эхона получает удовольствие от моих страданий.

На ней были всё те же веточки, переплетавшие её тело системой тонких древесных линий, огибавших каждый изгиб с таким старанием, будто дерево решило освоить профессию белья и сделало первую коллекцию для тех, кто считает ткань излишеством. Листья на ключицах подрагивали от её дыхания, и это подрагивание привлекало взгляд ровно туда, куда оно было рассчитано привлечь, что даже в моём текущем состоянии, когда мозг орал «паника» на всех частотах, было мучительно заметно.

Она смеялась.

Откинув голову назад, запустив рыжие волосы каскадом по плечам, заливаясь таким чистым, незамутнённым весельем, что хотелось одновременно провалиться под землю и зарядить подзатыльником, потому что так смеются люди, которые предупреждали тебя, а ты облажался.

— Очень смешно, — выдавил я сквозь зубы, отряхивая руки, с которых летели комья подсохшей грязи. — Офигенно смешно. Десять из десяти. Зрители в восторге.

— Ты просидел над желейкой восемь часов, — сказала она, задыхаясь от хохота, прижимая ладонь к животу, отчего веточки на её талии сдвинулись и обнажили полоску кожи, на которую мой взгляд зацепился и завис на полсекунды, прежде чем мозг дал ему мысленного подзатыльника. — Восемь. Часов. Ты крутил эту желейку в пальцах с такой нежностью и самоотдачей, будто от неё зависело спасение мира.

— От неё зависел десятый уровень идентификации, — огрызнулся я, разглядывая свои ладони, на которых грязь уже подсыхала коричневой коркой.

— От неё зависело то, что система решила: ты лаборант, а не боец, — Эхона вытерла воображаемую слезу, и жест этот был таким театральным, таким вызывающе фальшивым, что я скрипнул зубами. — И выключила тебе экран. Как учитель забирает телефон у школьника, который играет на уроке.

— Я качал навык.

— Ты качал навык восемь часов. Сидя. На попе. Пока вокруг тебя были враги, которых нужно было убивать. Знаешь, как это выглядело со стороны? Как будто тебя закинули на войну, а ты сел посреди поля боя и начал изучать состав почвы.

Я хотел возразить, но аргументов не было, потому что она была права, и осознание этого кололо где-то под рёбрами мелкой, занозистой обидой на самого себя.

— Ладно, — сказал я. — Ладно. Я понял. Хорош ржать. Что дальше?

Глава 12

Эхона перестала смеяться, и переключение произошло так быстро, будто кто-то щёлкнул тумблером у неё в голове, сменив режим «поиздеваться» на «проблема», и лицо её стало серьёзным, сосредоточенным.

— Хватит болтать, у нас время уходит, — сказала она, и голос стал таким, каким она говорила про разлом минуту назад. — Давление усиливается. Помнишь пять минут? Они тикают. Направление одно: вперёд, подальше от этой штуки. Я чувствую, куда давит. Когда перестану чувствовать — значит, вышли.

— Понял. Бежим.

И мы побежали.

Эхона рванула первой, скользнув вперёд с такой лёгкостью, будто гравитация считалась для неё рекомендацией, и на бегу, ловко перепрыгивая через выпирающий из земли корень, она вдруг замерла на долю секунды, повернулась ко мне вполоборота и сделала то, что она делала лучше всего, сменила наряд прямо в движении, сохраняя темп и ритм, как будто переключала вкладку в браузере.

Веточки исчезли.

На их месте материализовались два предмета одежды, которые вместе содержали ткани примерно столько же, сколько средний носовой платок. Узкая полоска чего-то серебристого, туго обхватившая её бёдра ниже линии пупка и терявшаяся между... впрочем, описывать это подробнее означало потерять ещё одну секунду, которой у меня не было. Наверху ситуация обстояла ненамного лучше: тонкая, почти невесомая полоска из того же серебристого материала, державшаяся на законах физики, которые я не мог объяснить, и закрывавшая ровно столько, чтобы мозг немедленно начал дорисовывать остальное.

— Так, — сказала она, перехватив мой взгляд и улыбнувшись на бегу такой улыбкой, от которой пульс подскочил на двадцать ударов, а ноги споткнулись о корень, которого секунду назад точно не было. — Я подумала, что если я буду перед тобой бежать вот в таком виде, тебе будет проще не отвлекаться.

— В каком смысле «проще не отвлекаться»?! — рявкнул я, уворачиваясь от ветки, хлестнувшей по лицу. — Это буквально самая отвлекающая вещь, которую можно было на себя надеть!

— Зато ты перестал думать о разломе, — парировала она, увернувшись от ствола движением, при котором серебристая ткань повела себя так, что у меня потемнело в глазах, хотя темнеть должно было от давления. — И побежал быстрее. Смотри-ка. Работает.

Я посмотрел на свои ноги и обнаружил, что действительно бегу быстрее, чем тридцать секунд назад, потому что тело, получив визуальный стимул, решило, что догнать — это сейчас приоритетная задача, а мозг, разрывавшийся между паникой от давления и паникой совсем другого рода, просто передал управление спинному мозгу и умыл руки.

Принцип баффа от паладина: неважно, какого цвета свечение, если после него ты бьёшь сильнее. Только здесь свечение было серебристым и располагалось в местах, о которых в патч-ноутах обычно не пишут.

Бежать по этому лесу было как продираться через уровень, который дизайнер рисовал в приступе ненависти к игрокам, потому что земля проваливалась под ногой, корни торчали из почвы петлями и арками, хватая за лодыжки с какой-то осмысленной злобой, а ветки хлестали по лицу так, будто деревья вели счёт, и каждый третий удар был критом.

Деревья вокруг стояли скрученные, громадные, с чёрной матовой корой, покрытой трещинами, из которых сочилось что-то тусклое, зеленоватое, живое. Я чувствовал этот свет кожей лица, когда пробегал слишком близко к стволу, ощущая лёгкое покалывание, как от крапивы, только глубже, проникающее под кожу, в мышцы, в кости, будто дерево щупало меня изнутри.

Давление нарастало, и тело отчитывалось о нём с медицинской подробностью: виски пульсировали в такт сердцу, каждый удар отзываясь мелким тычком боли за глазными яблоками, грудная клетка при каждом вдохе расширялась с таким усилием, будто рёбра забыли, как двигаться, и вспоминали заново, а кожа покрылась мурашками от шеи до щиколоток, и мурашки не проходили, держались как сыпь, как будто каждый волосок на теле встал дыбом и отказывался ложиться обратно.

— Три минуты, — сказала Эхона на бегу, и голос у неё стал сухим, собранным, обеспокоенным, будто она выключила внутри себя всё лишнее и оставила только то, что помогает выжить. — Давление усиливается. Эта штука за нами пульсирует, сжимается и расширяется, как сердце, и сейчас она тебя завалит если ты не поторопишься.

— Это, — я перепрыгнул через корень, зацепился носком за следующий, чуть не полетел лицом вниз, выправился, почувствовав, как колено хрустнуло от рывка, — плохая новость?

— Кстати, — бросила Эхона таким будничным тоном, будто сообщает прогноз погоды. — Я так понимаю, ты прочитал сообщение до конца?

— Какую именно часть?

— Ту, где «резервные жизни аннулированы». Помнишь свои девять запасных? Их больше нет. Это было только для учебного полигона. Здесь ты умираешь один раз, и этот раз — последний. Так что, может, поосторожнее с корнями?

Колено, которое только что хрустнуло, вдруг заболело значительно сильнее.

— Зона накрытия стала шире, пока мы в ней. Пять минут, возможно, были оптимистичной оценкой.

Ноги горели, и это горение шло из суставов, из коленей и стоп, которые впечатывались в неровный грунт с каждым шагом, отдаваясь тупой ноющей болью, похожей на ту, которая приходит после марафона, только марафон длился минуту, а боль вела себя так, будто длился всю жизнь.

— Лево! — скомандовала Эхона.

Я вильнул влево, ощущая, как инерция тянет меня вправо, а тело сопротивляется развороту, потому что оно уже устало, и координация, которая в нормальном состоянии работает на автомате, начала сбоить, как расстроенный инструмент.

— Прямо. Пригнись.

Ветка пронеслась над головой, задев волосы, и я почувствовал, как несколько прядей дёрнулись, обрываясь с таким мелким тянущим ощущением, как будто кто-то выдернул пинцетом три волоска одновременно.

— Быстрее, Леон.

— Стараюсь, — прохрипел я, и горло обожгло изнутри, потому что сухость в нём дошла до такой степени, что каждое слово ощущалось, как будто по слизистой провели наждачной бумагой.

И тут из зарослей справа вылетело что-то.

Без предупреждения. Без красной рамки вокруг. Без подсветки «ОПАСНОСТЬ», которой раньше интерфейс услужливо обводил каждую тварь, давая мне те самые полсекунды, которые отделяют живого человека от мёртвого. Интерфейса больше не было, и поэтому тварь появилась в моём поле зрения ровно тогда, когда до неё оставалось меньше трёх метров.

Размером с крупную собаку, покрытая хитиновыми пластинами, отливавшими маслянистым чёрным блеском, с клешнями вместо передних лап, которые раскрылись на бегу, как ножницы, готовые срезать мне ногу на уровне колена, и глазами, если их можно было назвать глазами, маленькими, многочисленными, рассыпанными по передней части головы как бусины на нитке, мокрыми и красными, одинаково равнодушными.

Эхона крикнула:

— Справа!

Тело дёрнулось влево раньше, чем голова осознала команду, и нога зацепилась за корень, уходя в пустоту между петлями, а левая по инерции прошла вперёд, и мир накренился, складываясь в позу, которая одинаково исключала и защиту, и достоинство, и шансы увернуться от клешней, рассекавших воздух в метре от моего бедра.

И в этот момент с моего плеча слетело что-то маленькое и мокрое.

Я даже не знал, что оно там было.

Голубое пятнышко, размером с кулак, полупрозрачное, с крошечными точками, которые при большом желании можно было принять за глаза, если ты из тех людей, которые видят лица в облаках и розетках. Оно сорвалось с моего плеча, как капля с карниза после дождя, и плюнуло.

Маленький, жалкий, совершенно несерьёзный плевок водой. Размером, наверное, с напёрсток. Из всех атак, которые я видел в играх и в жизни, эта была бы на последнем месте по зрелищности и на последнем же по логике, потому что плюнуть напёрстком воды в хитиновую тварь с клешнями — это как бросить ватный шарик в танк.

Вода ударила ровно под переднюю лапу твари.

Хитиновая клешня поехала по мокрому, сцепление с грунтом пропало, тварь занесло вбок, как машину на обледеневшей дороге, и вместо того чтобы врезаться в мою ногу, она пролетела мимо, впечавшись бочиной в ствол дерева, от которого посыпалась чёрная кора и брызнул зеленоватый сок.

Я выдернул ногу из корней, чуть не оставив там кроссовок, оттолкнулся от земли всем телом, почувствовав, как колено стрельнуло острой болью, которую пришлось заткнуть усилием воли, и рванул дальше, потому что останавливаться означало думать, а думать означало терять секунды, а секунд оставалось столько, сколько не стоит считать, чтобы не расстроиться.

Голубое пятнышко уже сидело на моём плече. Снова. Как будто никуда не летало. Мокрое, прохладное, чуть подрагивающее, как желе на блюдце, когда по столу стукнут. Тихо пищало, и писк этот был тоненьким, комариным, извиняющимся, будто оно говорило: прости, что вмешалось, я больше так не буду, но если честно, буду, потому что ты без меня пропадёшь.

— Откуда, — выдохнул я на бегу, и каждое слово давалось с усилием, потому что дыхание было сбито, и лёгкие занимались тем, что пытались впихнуть в себя густой, давящий воздух, и на разговоры ресурсов уже не хватало, — эта штука?

— О, — Эхона скользила рядом, серебристая ткань на её теле вела себя так, будто существовала в отдельной от физики реальности, и в голосе у неё появилось что-то, похожее на искреннее удивление, что для человека, который читает мои мысли и видит мир моими глазами, было показательно. — У тебя питомец. Мило.

— Это. Не. Питомец.

— Он сидит у тебя на плече и только что спас тебе жизнь. Если это не питомец, то что? Пассажир?

— Это кусок. Желе. Который непонятно откуда взялся.

— Он взялся оттуда, что ты восемь часов мял водяную желейку в руках, и от неё отошли капли, и капли собрались в него, и он решил, что человек, который так долго и так нежно держал его мать, это, видимо, хозяин. Поздравляю, папочка.

Мозг, продолжавший работать где-то на фоне, прокрутил эту логику и нашёл её безупречной, хотя и оскорбительной. Водяная желейка. Я держал её часами. Крутил пальцами, мял, согревал ладонью, прижимал к щеке, чтобы разглядеть структуру ближе. От неё отходили мелкие капельки, и я вытирал их о штаны, о палку, о колени. Капли оставались на ткани, на коже, в складках одежды. И собрались.

Маленький водяной слайм, родившийся из обрывков материнского желе, которое я выжал из мёртвого слайма и восемь часов выдержал в ладонях. Восемь часов непрерывного контакта. Система оказалась права, мои руки работали усерднее моей головы, и результатом стал десятый уровень идентификации плюс крошечный голубой комочек, считавший меня родителем.

Первый лут в жизни, который начал следить за мной по собственной инициативе. В играх такого не бывает. Обычно лут лежит смирно и не плюётся в монстров.

— Минута, — сказала Эхона, и голос у неё стал таким, от которого внутри всё холодеет, ровным, спокойным тоном, каким говорят вещи, от которых зависит, будешь ты жить или нет. — Может быть, меньше. Контур трещит. Я чувствую его, он расходится по швам, как ткань, которую тянут в разные стороны. Беги, Леон. Быстрее, чем сейчас.

Я побежал быстрее, чем думал, что могу, выжимая из ног то, чего в них уже не было, запуская в мышцы тот запас, который тело хранит на самый крайний случай и отдаёт только под угрозой смерти, и мышцы отозвались, заныв такой глубокой, тянущей, скулящей болью, которая шла от костей, от сухожилий, от тех мест, которые ты не чувствуешь, пока не заставишь их работать на пределе.

Деревья мелькали, тёмные, скрученные, одинаковые, как коридоры в процедурно генерируемом подземелье, которое рисует ленивый алгоритм, копируя один и тот же ассет с минимальной ротацией, и у меня не было ни малейшего понятия, куда мы бежим, потому что карты больше не существовало, компаса никогда не было, и единственным навигационным инструментом была рыжеволосая женщина в серебристых стрингах, которая чувствовала давление и кричала «туда».

Свет начал пробиваться сквозь кроны — тусклый, болезненно-зеленоватый, но всё равно свет, и промежутки между стволами стали шире, и это дало надежду, острую, как осколок, что где-то впереди есть граница, где давление кончится и можно будет вдохнуть без ощущения, что грудную клетку сжимают тисками.

— Ещё, — сказала Эхона. — Ещё чуть-чуть. Давление уходит. Мы почти...

И через двадцать шагов оно исчезло.

Обрезало, как ножницами, мгновенно, будто кто-то провёл черту на земле и сказал: по эту сторону — давит, по ту — живи. Я влетел в эту границу грудью и захлебнулся воздухом, потому что по ту сторону воздух был другим, лёгким, чистым, нормальным, тем воздухом, который ты не замечаешь, пока не потеряешь, а потом получаешь обратно и понимаешь, что это лучшее, что с тобой происходило в жизни.

Лёгкие расширились так резко, что меня согнуло пополам, и кашель вырвался наружу, мокрый, хриплый, сотрясающий всё тело от диафрагмы до горла, и я кашлял, хватая ртом этот нормальный воздух, и каждый вдох ощущался как награда, как ачивка, как тот момент в игре, когда ты выбираешься из ядовитого болота и видишь зелёную лужайку.

Колени подогнулись сами, просто отключились, как будто им сказали «всё, отбой», и я опустился на землю, потом завалился на спину, раскинув руки, и просто лежал, глядя в чужое небо через кроны чужих деревьев, и небо было серым, низким, затянутым облаками, которые двигались слишком быстро для облаков и слишком медленно для моего сердцебиения.

Маленький слайм на плече сполз мне на шею и замер, прижавшись к коже прохладным, чуть влажным телом, и от этого прикосновения по шее разлилось ощущение, похожее на прохладный компресс, который ставят на лоб при температуре, — неожиданно приятное, неожиданно успокаивающее, и я поймал себя на мысли, что злиться на кусок желе, который лечит тебя после забега, это совсем уж свинство.

Эхона стояла рядом, молча, сложив руки на груди, и выражение на её лице было таким, какого я ещё у неё не видел — спокойным, тихим, почти человеческим, будто она сняла с себя все маски одновременно и осталась просто женщиной, которая ждёт, пока мужчина рядом с ней перестанет задыхаться. Она видела мои мысли и знала, что сейчас мне нужна только тишина и воздух, и давала мне именно это, и за одно это я готов был простить ей и стринги, и веточки, и все её дурацкие позы вместе взятые.

Потом она присела на корточки рядом, наклонила голову, позволив рыжим волосам соскользнуть с плеча и коснуться земли, и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сделал что-то очень глупое, но каким-то чудом выжил, и это само по себе заслуживает если не аплодисментов, то хотя бы кивка.

— Добро пожаловать в Серые земли, — сказала она.

— В какие земли? — переспросил я, не поднимая головы.

— В Серые. Так их называют в этом мире. Территория, которая никому не принадлежит. Подробности потом. Сейчас дыши.

Я лежал на спине, мокрый от пота, грязный, задыхающийся, в штанах, которые давно следовало бы похоронить с почестями, и загибал пальцы, считая потери: интерфейс забрали, палка осталась в грязи у разлома, потому что бежать с ней через этот лес означало переломать себе обе ноги на первом же корне, карта погасла вместе со всем остальным, а понимание, где я, зачем я и кому я нужен, исчерпывалось одним коротким словом — нигде. Зато на плече сидел кусок желе размером с кулак, который считал меня своим отцом.

Итого: игрок нулевого уровня. Хардкор-зона. Без худа. Без оружия. Без штанов в человеческом понимании этого слова. С рыжей издевательницей в голове и большой каплей воды на шее.

Билд — мусор. Стартовая локация — ловушка. Напарница — дебафф и бафф одновременно, причём дебафф работает надёжнее.

— Эхона, — сказал я в серое небо.

— Да?

— По шкале от одного до десяти, насколько я в заднице?

Она помолчала, и молчание длилось ровно столько, чтобы я успел понять, что она не думает над ответом, она выбирает, как его подать.

— Одиннадцать, — ответила она, и улыбка на её лице была тёплой, настоящей, первой за всё время, когда я поверил, что она улыбается мне, а не ситуации. — Но у тебя есть я. И вон тот.

Она кивнула на слайм.

Тот пискнул, тихо, тоненько, с интонацией, которую мозг немедленно перевёл как: «я тоже не понимаю, что происходит, но я с тобой, потому что мне больше некуда, и я верю, что ты разберёшься, хотя основания для этого у меня примерно такие же, как у тебя».

Я закрыл глаза.

Двадцать семь часов назад я сидел за компом. Гонял друида по рейдам. Орал на Критока в микрофон. Мечтал о первом месте в рейтинге. Думал, что моя жизнь — это однушка, бустинг и бесконечный цикл из забегов и продаж.

А потом пробки выбило.

И теперь я лежу на спине в чужом мире, в каких-то Серых землях, где, судя по всему, всё, что движется, хочет меня убить, а всё, что стоит на месте, просто ещё не решило. Систему, которая была моим единственным преимуществом, забрали. Оружия у меня два: собственные руки и один навык — думать быстрее, чем бьют.

Но бустить нужно.

Потому что другого варианта нет. Потому что я всю жизнь делал одно и то же — брал чужой аккаунт, чужого персонажа, чужую проблему и вытаскивал из грязи. А теперь аккаунт мой. Персонаж мой. И проблема тоже.

Я открыл глаза и сел.

— Ладно, — сказал я. — Что дальше?

Глава 13

Эхона подняла глаза куда-то вверх, прищурившись, как будто разглядывала что-то невидимое, и лицо у неё стало сосредоточенным, деловитым, похожим на лицо диспетчера, который проверяет экраны.

— Так, — сказала она. — Пока чисто. На радаре ничего живого в ближайших двухстах метрах.

— У нас есть радар? — спросил я, всё ещё лёжа на спине и чувствуя, как сердце постепенно соглашается перейти с режима «паника» на «тревожное ожидание».

— У меня есть радар, — уточнила Эхона. — У тебя — трава и небо.

Я закрыл глаза, собрался с духом и попробовал сделать то, что делал последние десять часов в обучающей зоне каждые три минуты, настолько автоматически, что пальцы дёргались сами.

Мысленная команда. «Меню.»

Пустота.

«Статус.»

Ничего.

«Интерфейс.»

Тишина, такая глухая и такая окончательная, что в ней можно было утонуть.

— Покажись, — сказал я вслух, открыв глаза и уставившись в серое небо. — Ну давай. Покажись. Меню. Статус. Карта. Хоть что-нибудь.

Небо молчало. Никаких полупрозрачных окон. Никаких полосок. Никаких цифр. Голое, чужое, равнодушное небо, по которому слишком быстро ползли слишком низкие облака.

— Эхо, — сказал я, и голос у меня стал таким, каким разговаривают с бывшими, когда звонят в три часа ночи. — Ну прости. Ну верни. Пожалуйста. Я больше так не буду. Я буду убивать монстров. Я буду хорошим мальчиком. Ну пожалуйста.

Ничего.

— Она дура, — сказал я, имея в виду систему.

— Кто дура? — переспросила Эхона, и голос у неё стал на полтона ниже.

— Система. Система дура. Забрала интерфейс за то, что я слишком долго...

— Кто дура, Леон? — повторила Эхона, и я повернул голову и увидел, что она стоит, скрестив руки, и смотрит на меня так, как смотрят на человека, которому дают ровно одну попытку переформулировать.

— Не ты, — быстро сказал я. — Определённо не ты. Система. Абстрактная система. Механизм. Алгоритм.

— Алгоритм, который сидит перед тобой в красивом наряде, — уточнила она. — Потому что алгоритму и системе интерфейс доверили. Мне. Так что когда ты говоришь «система дура», ты говоришь это мне в лицо. И я запоминаю.

— Ладно, ладно. Прости. Ты умная. Ты гениальная. Ты лучшая система-спутница в истории всех спутниц. Доволна?

— Довольна, — ответила она, и улыбка, мелькнувшая на её губах, была такой самодовольной, что я скрипнул зубами. — А теперь вставай, хватит валяться.

Я сел, потом поднялся, покачиваясь, и ноги отозвались гулом усталости, тянущим, ноющим, от стоп до бёдер. Капля на плече пискнула поощрительно.

— И как мне теперь жить? — спросил я. — Серьёзно. Как мне понимать свои характеристики? Раньше я видел каждую цифру, каждый процент, каждое изменение, а теперь?

— А теперь я буду тебе говорить, — сказала Эхона, пожав плечами с такой лёгкостью, будто вопрос был уровня «что на обед». — Стал сильнее. Стал тупее. Стал умнее. Всё. Для тебя достаточно. С учётом объёма твоего разума, подробная информация может вызвать перегрузку.

— Объёма моего разума, — повторил я. — Ты вообще знаешь, кто я?

— Знаю, — ответила она, и посмотрела на меня так, как смотрят на ребёнка, который хвастается рисунком из детского сада. — Я знаю всю твою память, Леон. Каждый рейд, каждый бустинг, каждую ночь перед монитором, каждую баночку энергетика и каждый раз, когда ты орал на Критока в микрофон за то, что он агрил босса. Я знаю, что ты умный. Я знаю, что ты быстро думаешь. И я знаю, что ты всё равно просидел восемь часов с желейкой в руках, пока вокруг тебя были враги. Так что да. Я знаю, кто ты. Вопрос в том, знаешь ли ты сам.

Это было обидно. Было бы ещё обиднее, если бы она ошибалась хоть в одном пункте.

— Ладно, — сказал я, сглотнув слова, которые рвались наружу, потому что все они были вариациями «это несправедливо», а справедливость, как выяснилось, в этом мире работала примерно как интерфейс — была, и нету. — И как мне теперь с этим всем жить? Нас чуть какая-то тварь в лесу не сожрала. Какие-то разломы, какое-то давление. Эхо, которое жмёт на грудь. Что вообще происходит?

Эхона помолчала секунду, и это молчание было другим, рабочим, собранным, как будто она действительно обдумывала ответ.

— Смотри, — сказала она, и голос стал спокойнее, ровнее, почти учительским. — Прямо сейчас ты находишься в том же состоянии, в котором был. Нулевой уровень. Все твои основные характеристики остались такими же. Сила, которую ты получил от испытания, при тебе. Навыки тела, координация, скорость реакции — всё при тебе. Просто ты больше не видишь этого на экране.

— А когда я буду расти?

— Каждый раз, когда ты что-то или кого-то убиваешь, тренируешься, учишься, выживаешь, — перечислила она, загибая пальцы, — ты будешь получать опыт. Я буду тебе сообщать о существенных изменениях. Или ты будешь чувствовать их сам. Тело сообщит. Прошлые разы, когда у тебя поднимались характеристики, ты же их чувствовал?

Я вспомнил. Да, чувствовал. Каждый раз, когда в обучающей зоне поднималась сила или ловкость, по телу проходила волна, тёплая, плотная, как будто мышцы наполнялись чем-то горячим, и после этого руки двигались чуть быстрее, ноги толкались чуть мощнее, и мир становился чуть медленнее вокруг.

— Чувствовал, — признал я.

— Вот и будешь чувствовать дальше. Кстати, — она наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то озорное, — можешь на себя посмотреть. После всего этого стал симпатичнее.

— Что?

— Посмотри на себя, — повторила она, кивнув на мои руки.

Я опустил взгляд.

И замер.

Руки были другие. Тело помнило, какими они были раньше, мозг хранил карту собственного тела с такой точностью, с какой геймер помнит интерфейс, и то, что я видел сейчас, отличалось от этой карты так, как отличается черновик от чистовика. Предплечья стали суше, жёстче, с чётко прорисованными венами и мышцами, которые раньше прятались под слоем мягкого ничего. Кисти рук, которые в прошлой жизни знали только клавиатуру и мышку, выглядели крепче, шире в костяшках, с мозолями, которых неделю назад точно не было.

Я задрал остатки футболки и посмотрел на живот.

Пузико исчезло. Совсем. На его месте проступал пресс, неровный, но настоящий, с мышцами, которые двигались под кожей при каждом вдохе, и кожа на животе стала плотнее, туже, как будто тело решило, что рыхлость — это расточительство, и перераспределило ресурсы.

— Это... это от обучающей зоны? — спросил я, ощупывая собственный живот и чувствуя под пальцами мышцы, которые ещё неделю назад были абстрактной концепцией.

— Десять часов активного движения, боёв, бега, лазания по камням, плюс десятки поднятий характеристик, — перечислила Эхона. — Тело адаптируется к Эхо. Чем выше характеристики, тем сильнее тело подстраивается физически. Ты ещё на нулевом уровне, Леон. Представь, что будет на десятом.

Я стоял, задрав футболку, щупая пресс, и чувствовал себя идиотом, но идиотом с прессом, что определённо было повышением по сравнению с идиотом с пузиком.

— Ладно, — сказал я, опуская футболку и пытаясь вернуть на лицо выражение человека, которого интересуют более важные вещи, чем собственный пресс. — Куда идти?

Эхона подняла голову, прислушиваясь к чему-то внутреннему, и её глаза на секунду расфокусировались, как бывает у людей, которые одновременно слушают собеседника и читают сообщение в телефоне.

— Туда, — она указала рукой в направлении, противоположном тому, откуда мы бежали. Вглубь леса, где деревья стояли плотнее, а зеленоватый свет из трещин в коре горел ярче.

— Почему туда?

— Мы бежали от разлома в эту сторону, — объяснила она. — Логика простая. Если мы хотим встретить кого-то, кто ходит на двух ногах и умеет разговаривать, нам нужно двигаться как можно дальше от разлома. Ближе к разлому — монстры. Дальше от разлома — дороги, поселения, цивилизация. Может быть. Теоретически. Если она тут есть.

— «Может быть» и «теоретически» — это те слова, которые вселяют уверенность, — заметил я.

— Я работаю с тем, что имею, — парировала Эхона. — А имею я геймера нулевого уровня, кусок желе на его плече и собственную интуицию. Не густо.

— Что ты вообще знаешь про Серые земли? — спросил я. — Ну, кроме названия?

Эхона посмотрела на меня.

Куда-то вверх.

Снова на меня.

— Ни. Хре. На, — произнесла она раздельно, по слогам, с таким выражением, будто каждый слог стоил ей физического усилия.

— Вдохновляюще.

— Я знаю, что это территория за пределами цивилизации, — добавила она. — Знаю, что тут водятся твари. Знаю, что давление Эхо здесь выше, чем в обучающей зоне. Детали, карта, расположение городов, иерархия монстров, безопасные маршруты — ничего из этого у меня нет. Я спутница, Леон. Мне дали тебя, а не энциклопедию.

— А что тебе дали?

— Тебя, радар, базовую идентификацию и исключительную внешность, — перечислила она, и последний пункт произнесла с такой интонацией, что спорить было бессмысленно. — Остальное добудем по дороге. Как настоящие искатели приключений.

Она замолчала на секунду, и по её лицу прошло выражение, которое я уже научился распознавать как «у меня идея, и тебе она не понравится, но мне очень нравится».

— Кстати об искателях, — сказала она.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я собираюсь...

— Ты собираешься переодеться.

— Я собираюсь адаптировать свой образ к текущей обстановке, — поправила она с достоинством, от которого хотелось стонать.

Воздух вокруг неё мерцнул, привычно, быстро, и ткань, которая слегка прикрывала её тело с самого начала, растворилась, как утренний туман, уступая место чему-то новому. Ткань проявлялась на её теле фрагментами, как пиксели, заполняющие экран: сначала появились шортики, рваные, короткие, обрезанные так высоко на бедре, что они выполняли функцию одежды примерно так же, как флаг выполняет функцию палатки — технически покрывает, практически ничего не скрывает. Потом проявилась майка, белая, завязанная узлом под грудью так, что открывала весь живот и полоску рёбер, и узел этот был таким тугим и таким стратегически расположенным, что ткань обтягивала всё, что ей полагалось обтягивать, с энтузиазмом, от которого у меня в голове что-то заискрило. На голове материализовалась кепка, бейсболка цвета хаки с козырьком, надетая набок с таким залихватским углом, что вся конструкция выглядела как карикатура на себя, на ногах появились ботинки, короткие, армейского стиля, со шнуровкой, и между ботинками и шортиками были голые ноги, длинные, загорелые, вызывающе голые на фоне дикого леса.

Она упёрла руки в бока, выставила ногу вперёд и посмотрела на меня с выражением, которое говорило: «Оцени».

— Я, — сказала она, — русский бойскаут. Готова к приключениям.

— Ты, — сказал я, — выглядишь как персонаж из игры, где рейтинг стоит восемнадцать плюс и которую скачивают для одной руки.

— Спасибо, — ответила она, приняв это как комплимент. — Я старалась.

— Тут лес, монстры, и я в рваных штанах. А ты в шортиках и кепке.

— И тебе уже веселее, — заметила она. — Минуту назад ты лежал на спине и умолял систему вернуть интерфейс. А сейчас стоишь, разговариваешь и даже смотришь туда, куда нужно идти. Терапия работает.

— Это ты называешь терапией?

— Я называю это тактическим отвлечением внимания. Пошли.

Она развернулась и зашагала к лесу, и рваные шортики при каждом шаге делали то, что рваные шортики делают лучше всего — привлекали внимание к тому, что находится чуть выше края ткани, и я поймал себя на том, что иду за ней, как прибитый, и злюсь на себя за это, потому что мозг прекрасно понимал, что именно она делает, но тело голосовало по-другому.

Капля на плече булькнула одобрительно, и я готов был поклясться, что маленький кусок желе только что хихикнул.

— Не начинай, — сказал я ей.

Слайм булькнул ещё раз. Хихиканье стало отчётливее.

Мы вошли в лес.

Через десять шагов я остановился, подобрал с земли толстую сухую ветку, обломал сучья, оставив один на конце, который при желании сходил за набалдашник, а при большем желании за дубину дегенерата, и перехватил поудобнее. Оружие — так себе. Палка — версия два, после того как первую бросил в грязи у разлома. Но руки, привыкшие к клавиатуре, оценили даже это.

Лес по эту сторону разлома отличался от того, через который мы бежали. Деревья стояли реже, выше, с толстыми стволами, покрытыми серо-зелёной корой, гладкой, похожей на кожу какого-то огромного животного. Между ними пробивался свет, тусклый, рассеянный, как через матовое стекло, и воздух пах иначе, сыростью и чем-то сладковатым, цветочным, как если бы где-то рядом цвело что-то, чего лучше не нюхать вблизи.

— Тихо тут, — сказал я, и собственный голос показался слишком громким.

— Тихо — это хорошо, — ответила Эхона, шагая впереди, и кепка на её голове чуть сбилась, обнажив прядь рыжих волос, которая легла на шею. — Тихо значит мелочь разбегается заранее. Ты сейчас пахнешь разломом, Леон. Давление Эхо въелось в тебя при пробежке. Для всего, что ниже десятого уровня, ты выглядишь как крупная тварь, которая только что вылезла из самого опасного места в округе. Они тебя чувствуют и уходят с дороги.

Как бы в подтверждение из-за ближайшего ствола метнулась серая тень, маленькая, быстрая, с длинным хвостом, и исчезла в подлеске так стремительно, что я даже не успел разглядеть, что это было. Через двадцать шагов ещё одна тварь, покрупнее, чешуйчатая, с плоской головой, снялась с ветки надо мной и беззвучно скользнула вглубь леса, только листья качнулись.

— О, — сказал я, провожая её взглядом. — А эта какого уровня была?

— Третьего. Древесный ящер. Безобидный, если не злить.

— А та, первая?

— Второго. Лесная крыса, хитиновая спина.

Мозг щёлкнул, перестроился, и мысль, которая пришла следом, была такой геймерской, такой рефлекторной, что я даже не успел её отфильтровать:

— Подожди. Второй уровень? Третий? Они от меня убегают? А если я их догоню и убью — это же опыт? Мне же нужно качаться. Зачем мы их отпускаем?

— Потому что пока от тебя воняет разломом, они разбегаются раньше, чем ты замахнёшься палкой, — ответила Эхона. — Попробуй догнать тварь, которая убегает от тебя на рефлексах. Ты не догонишь. Подожди пару часов, запах выветрится, они перестанут тебя бояться и начнут считать едой. Вот тогда и покачаешься.

— То есть мне нужно дождаться, пока меня перестанут бояться, чтобы начать убивать тех, кто перестанет бояться.

— Добро пожаловать в пищевую цепочку, — сказала Эхона. — Кстати, крупные твари обитают ближе к разлому, мелкие — дальше. Потому что крупные жрут мелких. Чем дальше мы уходим от разлома, тем слабее будет живность вокруг. Но и тем быстрее выветрится запах.

— Замкнутый круг.

— Природа.

Мы шли около часа. Лес менялся медленно, деревья становились тоньше, расстояния между ними больше, подлесок гуще, и звуки включались постепенно — шорохи, скрипы, далёкие рыки, шелест чего-то в кронах. По дороге от нас разбежались ещё штук семь-восемь тварей, которых я видел мельком, серыми и бурыми тенями в подлеске, и каждая из них была потенциальным опытом, который утекал в кусты на четырёх лапах, и от этого зудело внутри так, как зудит у геймера, когда мобы деспаунятся прямо перед носом.

Эхона время от времени меняла направление, чуть левее, чуть правее, реагируя на что-то на своём радаре, и я понимал, что мы лавируем между чем-то, чего я не вижу, но что определённо тут есть.

Капля сидела на плече смирно, изредка булькая, и от неё шло ровное прохладное ощущение, ставшее за этот час привычным.

Лес начал редеть.

Деревья расступались, подлесок таял, трава становилась ниже и жёстче, меняя цвет с зелёного на рыже-серый, и через двадцать минут ходьбы я увидел просвет впереди, широкий, яркий, залитый серым светом, от которого глаза заслезились после полутьмы леса.

Опушка.

Мы вышли на край леса, и передо мной открылось пространство, от которого дыхание перехватило, потому что оно было огромным, открытым, холмистым, с рыже-серой травой, шелестящей на ветру, с горами на горизонте и с чем-то, что торчало из земли вдали прямоугольными силуэтами руин.

И в этот момент Эхона остановилась.

Резко, как будто налетела на стену, и лицо у неё стало таким, от которого мне сразу расхотелось любоваться пейзажем.

— Стой, — сказала она тихо. — Что-то есть. Впереди. Метров пятьдесят. Живое. Сильное. Очень сильное.

Я прищурился, вглядываясь в холмистую равнину.

И увидел его.

На камне, в низине между двумя холмами, сидело маленькое пушистое существо с роскошным рыжим хвостом, чёрными глазами-бусинами и кисточками на ушах, похожее на белку из мультфильма, из такого мультфильма, где все звери добрые и поют песни.

— О, — сказал я. — Белка. Мило.

— Леон, — произнесла Эхона, и в её голосе было что-то, от чего волоски на моих руках встали дыбом. — Фокусируйся на ней. Прямо сейчас.

Я сфокусировался.

Пауза.

Длинная, тяжёлая пауза, в которой Эхона считывала данные, и с каждой секундой этой паузы мне нравилась эта белка всё меньше.

— Уровень пятнадцать, — сказала Эхона. — Стихия огонь. И она смотрит прямо на тебя.

Глава 14

Уровень пятнадцать. Стихия огонь. И она смотрит прямо на меня.

Я посмотрел на белку. Белка посмотрела на меня. И в её чёрных, мультяшных, блестящих глазах промелькнуло что-то такое, что мозг мгновенно перевёл с языка звериных взглядов на человеческий, и перевод был коротким: «Я тебя вижу. Ты слабый. Я пока решаю.»

Мех на её спине чуть шевельнулся, и в этом шевелении появился рыжий отблеск, слишком яркий для обычного меха, слишком тёплый, похожий на уголёк, который раздувают изнутри. Кончик хвоста дёрнулся, и я заметил, что кисточки на ушах тоже светятся, едва заметно, тусклым оранжевым пульсом, как будто внутри этого мехового шарика тлела маленькая печка.

Огненная белка пятнадцатого уровня.

Окей.

Капля на плече вжалась мне в шею и затихла, и это было первый раз, когда она вела себя так, как должен вести себя нормальный маленький слайм первого уровня при виде существа, которое в пятнадцать раз сильнее, — прятаться и молиться, чтобы тебя не заметили.

— Стоим, — тихо сказала Эхона. — Медленно отступаем. Она может быть территориальной. Если мы не в её зоне, она нас отпустит.

Я медленно, очень медленно сделал шаг назад, и трава под ногой хрустнула так громко, что мне показалось, будто кто-то включил микрофон на максимум и разбил об него тарелку.

Белка дёрнула ухом.

Я замер.

Она продолжала сидеть, но что-то в её позе изменилось, она подобралась, как кошка перед прыжком, и свечение на ушах стало ярче, определённее, и воздух вокруг неё чуть-чуть, едва заметно задрожал, как над асфальтом в жаркий день.

— Леон, — прошептала Эхона. — Не шевелись.

Я стоял, держа палку-дубину перед собой, и чувствовал себя первобытным человеком, который встретил тигра-саблезубого и пытается отпугнуть его заострённой палкой, и знает, что палка тут поможет примерно так же, как зонтик против цунами.

Капля тихо-тихо пискнула мне в ухо, так тихо, что я скорее почувствовал вибрацию, чем услышал звук, и в этом писке было что-то, что я перевёл как «можно я останусь за твоей шеей, пожалуйста, мне тут нравится, я никуда не хочу».

Белка прыгнула.

Прыжок был таким быстрым, что мозг не успел его обработать, он просто зафиксировал две картинки — «белка сидит на камне» и «белка летит на меня», а всё, что было между ними, провалилось в слепое пятно, потому что существо пятнадцатого уровня двигалось со скоростью, которую мои глаза нулевого уровня физически не успевали отслеживать.

Рыжий мех полыхнул оранжевым, ушные кисточки вспыхнули, как фитили, и воздух между мной и белкой нагрелся так резко, что мне обожгло лицо, будто я сунул его в камин, и волоски на бровях завились от жара.

Я поднял палку. Рефлекс. Идиотский, бессмысленный, палка-против-огненной-пятнашки, как будто я собирался отбить бейсбольную подачу от метеорита.

И в этот момент что-то голубое резко сорвалось.

Капля.

Она рванулась с места, как пуля, как выстрел, как существо, которое секунду назад было обиженным комочком желе, а сейчас стало чем-то совершенно другим, быстрым, целенаправленным, яростным, и траектория её броска пересекла траекторию белки ровно на полпути между камнем и мной.

Столкновение было беззвучным.

Капля обволокла белку в воздухе, растянувшись, как резина, как воздушный шар, который надевают на мяч, и голубое желе обхватило рыжий мех, облепило его, затянуло внутрь себя, и на долю секунды я увидел белку внутри Капли — рыжий силуэт, бьющийся, горящий, пытающийся прожечь себе выход, и огонь внутри голубого желе метался, как пойманная молния в бутылке.

Белка била. Огонь вспыхивал внутри Капли оранжевыми всполохами, и поверхность слайма шла рябью, пузырилась, дымилась, и на секунду мне показалось, что Капля не выдержит, что белка прожжёт себе выход и вылетит наружу ещё более злая, чем была.

Капля выдержала.

Голубое желе уплотнилось, стянулось, как кулак, и я увидел, как белка внутри замедляется, как огонь тускнеет, как рыжий силуэт теряет чёткость, размывается, растворяется, как сахар в горячей воде, постепенно, необратимо, и через десять секунд на месте огненной белки пятнадцатого уровня осталось только тепло внутри голубого тела и мягкое оранжевое свечение, пульсирующее в глубине.

Капля поглотила белку.

Целиком.

Она опустилась на землю, тяжело, медленно, как мешок, который наполнили чем-то горячим, и я увидел, что она стала больше, заметно больше, размером с небольшой арбуз, и плотнее, гуще, и голубой цвет стал глубже, насыщеннее, с тёплыми оранжевыми прожилками, которые пульсировали внутри, как вены, несущие огонь по водяному телу. На её поверхности мерцали крошечные искорки, будто кто-то бросил горсть блёсток в стакан с подкрашенной водой.

Я стоял с палкой в руке и смотрел на это.

Эхона стояла рядом и смотрела на это.

Тишина звенела.

— Она, — начал я и не закончил, потому что горло пересохло.

— Она сожрала пятнашку, — закончила Эхона, и голос у неё был таким, какого я ещё ни разу не слышал — тихим, ошарашенным, с привкусом уважения, который она обычно прятала под тоннами сарказма и издёвок. — Огненную пятнашку. Целиком. За десять секунд.

Капля сидела на земле, тёплая, тяжёлая, светящаяся изнутри оранжевыми прожилками, и по её поверхности пробегали волны, медленные, ленивые, сытые, как у кота, который наелся и теперь переваривает, и к этому коту лучше не подходить, потому что он уже доказал, на что способен.

Она повернулась ко мне.

Я посмотрел на неё.

Она посмотрела на меня.

И в её глазах-точках, которые теперь были чуть больше, чуть ярче, чуть выразительнее, промелькнуло что-то новое, что-то, чего раньше не было — осмысленность, или зачаток осмысленности, или то, что при большом желании можно было принять за мысль, если ты из тех людей, которые разговаривают с домашними животными и верят, что те понимают каждое слово.

Эхона тоже это заметила.

— Она изменилась, — сказала она, прищурившись и сфокусировавшись на Капле, считывая данные. — Уровень... шестой. Водяной слайм, эволюция первая, стихия вода плюс следы огня. Привязка к тебе, абсолютная, папаша. Она впитала белку полностью. Уровень, стихию, часть массы.

— Шестой, — повторил я. — С первого до шестого. За один укус.

— За одно поглощение, — поправила Эхона. — Это её механика, Леон. Она жрёт, и она растёт. Чем сильнее жертва, тем больше скачок. И это... — она замолчала, подбирая слова, что для неё было редкостью. — Это серьёзно. Двадцать первый уровень — это два ранга. Два полных ранга Эхо. Она сильнее большинства тварей, которых мы встречали в лесу. Она сильнее тебя. Значительно.

— Спасибо за напоминание.

— Я просто хочу, чтобы ты понимал, — сказала Эхона, и в голосе у неё снова появилась нотка, похожая на серьёзность. — У тебя на плече сидит существо, которое жрёт монстров пятнадцатого уровня и просит добавки. Ты его создал. Ты его назвал. Ты его отец, хочешь ты этого или...

— Па... па.

Мы оба замолчали.

Звук пришёл снизу, от Капли, и это был мокрый, булькающий, неуверенный звук, похожий на то, как если бы кто-то попытался произнести слово под водой и почти получилось. Два слога. Два простых, детских слога, которые Капля собрала из того, что слышала, и выдала так, будто пробует язык на вкус и ещё не поняла, работает он или нет.

«Папа.»

Она сказала это, глядя на меня.

Эхона замерла.

Потом её лицо поехало, медленно, неумолимо, как тектоническая плита, скользящая к землетрясению, и я видел, как она пытается удержать серьёзное выражение, пытается сохранить лицо, пытается остаться профессионалом, но губы дёргаются, глаза блестят, и всё тело вибрирует от сдерживаемого хохота.

— Она, — выдавила Эхона, прижимая кулак к губам. — Она только что...

— Нет.

— Она сказала...

— Нет.

— Папа, — повторила Капля, булькнув довольно, и на этот раз слово вышло чётче, увереннее, как будто она потренировалась на первой попытке и теперь знала, куда ставить ударение.

Эхона взорвалась.

Она согнулась пополам, схватившись за колени, и хохотала так, что трава вокруг неё, казалось, пригибалась от звуковой волны, и смех этот был таким заразительным, таким чистым, таким абсолютно безжалостным по отношению ко мне, что я почувствовал, как лицо горит, и жар этот шёл изнутри, от стыда и от злости, и от осознания того, что ситуация действительно выглядит ровно так, как выглядит, — кусок желе только что сожрал монстра пятнадцатого уровня и назвал меня папой.

— О, смотри-ка! — выговорила Эхона между приступами хохота, вытирая слёзы с глаз, и рыжие волосы тряслись на её плечах с каждым вздрагиванием. — А твоя-то дочка! Только что сожрала белку!

— Она мне не дочка.

— Папа, — подтвердила Капля.

— Видишь?! — Эхона ткнула пальцем в Каплю, и палец дрожал от смеха. — Она с тобой согласна! Ты папа! Папа голубого желе шестого уровня, которое жрёт огненных белок! Это лучший день в моей жизни!

— У тебя нет жизни, ты мой спутник.

— У меня есть память, и я запомню этот момент навечно!

— Папа! — сказала Капля, и это третье «папа» прозвучало совсем уже уверенно, твёрдо, с такой интонацией, будто она закрепляла факт, вбивала кол в землю, ставила печать на документе, и документ этот гласил: «Леон — папа. Подпись — Капля. Обжалованию не подлежит.»

Я стоял посреди холмистой равнины, в рваных штанах, с палкой-дубиной в руке, рядом с комком голубого желе размером с арбуз, который светился изнутри оранжевым и называл меня папой, и рыжеволосая женщина в наряде искательницы приключений задыхалась от смеха в пяти шагах, и если бы кто-нибудь прямо сейчас сделал фотографию и подписал её «системная заплатка мира Эхо и его семья», я бы даже не нашёлся что возразить.

— Ладно, — сказал я, сдаваясь. — Ладно. Допустим. Капля — моя дочь. Голубая, мокрая, шестого уровня, огнеупорная, говорящая, и она только что сожрала существо, которое могло убить меня одним чихом. Прекрасно. Мой билд больше не мусор. Мой билд — сумасшедший дом.

Мысль пришла внезапно, как все мои мысли — ярко, уверенно и с полным ощущением собственной гениальности, которая по статистике заканчивалась идиотизмом в семи случаях из десяти.

— Шестой уровень, — сказал я вслух. — Это серьёзно. Это шесть раз по моему нулевому. Интересно, могу я её пробить?

— Ты собираешься бить палкой собственного слайма? — Эхона подняла бровь. — Который только что спас тебе жизнь? Который назвал тебя папой?

— Научный эксперимент, — сказал я и поднял палку. — Капля, иди сюда. Я тебя палкой поглажу. Совсем чуть-чуть.

Капля посмотрела на меня. Потом на палку. Потом снова на меня.

И свалилась с плеча.

Вернее, скатилась, быстро и ловко, как вода по стеклу, съехала по моей руке, спрыгнула на землю и рванула в траву, оставляя за собой мокрый след на жёстких стеблях, и теперь, после поглощения белки, она каталась вдвое быстрее, с такой скоростью, от которой рыже-серая трава ложилась волной за ней, как за маленьким катером.

— Стой! — крикнул я и побежал за ней, и это выглядело, наверное, как самое идиотское зрелище в истории этого мира — взрослый мужик с дубиной бегает по рыже-серой траве за голубым комком размером с арбуз, который удирает от него зигзагами, оставляя за собой мокрую дорожку с оранжевыми искорками.

— Это научный эксперимент! — орал я, перепрыгивая через камень. — Один удар! Просто один!

Капля зигзагом обогнула валун, нырнула в ложбинку между двумя холмами, вынырнула с другой стороны и покатилась ещё быстрее, пища на ходу так, что перевод был очевиден: «Нет! Нет! Нет! Ты плохой! Ты с палкой! Нет!»

Эхона стояла на месте, скрестив руки, и наблюдала за этим цирком с лицом человека, который собирает материал для мемуаров.

Я загнал Каплю в тупик между камнем и кустом, обежал куст, и мы оказались лицом к лицу. Она смотрела на меня снизу вверх, дрожа всем телом, и в её крошечных точках-глазах было такое выражение: «За что? Я же тебя люблю. Я же тебя спасала. За что?»

— Прости, — сказал я. — Один удар. Чисто научный. Потерпи.

Замахнулся и ударил.

Палка вошла в голубое тело Капли с мягким, влажным шлёпком, как будто я ударил по подушке, набитой водой. Капля покачнулась, колыхнулась и вернулась в форму, будто удара и не было. По её поверхности прошла рябь, оранжевые прожилки внутри мигнули ярче на секунду — и всё.

Я ударил ещё раз, сильнее, вложив плечо и корпус.

Палка продавила голубое желе почти до середины. Капля упруго выпрямилась, как резиновый мяч.

Ноль урона.

— Палкой по воде, Леон, — сказала Эхона, подойдя ближе. — Ты бьёшь палкой по воде. Физический урон для водяного слайма шестого уровня — это примерно как дуть на океан и ждать, что он отступит.

Капля отвернулась от меня, чуть вздрогнула, как будто фыркнула, и покатилась в сторону, медленно, с достоинством, оставляя мокрый след, как будто говорила: «Вот так, значит? Я тебя спасаю, белку жру, папой называю, а ты меня палкой? Ладно. Запомню.»

— Капля, — позвал я. — Стой.

Она остановилась, но не повернулась.

— Извини. Научный эксперимент закончен. Ты прошла тест. Ты крутая. Самый крутой слайм шестого уровня, которого я когда-либо видел.

Капля чуть повернулась одним глазом. Типа: «Продолжай. Я слушаю, но ты на тонком льду.»

— Папа, — сказала она укоризненно, и от этого укоризненного «папа» мне стало стыдно так, как бывает стыдно только перед существами, которые любят тебя больше, чем ты заслуживаешь.

Капля подкатилась ко мне, оставляя мокрый след на рыже-серой траве, и ткнулась в мою ногу, тёплая, тяжёлая, пульсирующая оранжевым изнутри, и это прикосновение было похоже на то, как щенок утыкается носом тебе в колено — бессмысленно, доверчиво и неотразимо.

— Папа, — сказала она тихо, булькнув, и от этого тихого «папа» внутри меня что-то дрогнуло, маленькое, глупое, тёплое, от чего мне захотелось присесть и погладить этот голубой шарик по макушке, если у слаймов бывает макушка.

Я присел и положил ладонь на Каплю.

Она была тёплой. По-настоящему тёплой, от поглощённого огня, и под ладонью я почувствовал лёгкую вибрацию, ровную, ритмичную, похожую на мурчание, и голубое желе чуть спружинило под моей рукой, как будто прижимаясь ко мне в ответ.

— Ты знаешь только одно слово? — спросил я.

— Папа, — ответила Капля.

— Считаю, это — да, — сказала Эхона, уже успокоившись настолько, чтобы говорить связными предложениями, но всё ещё улыбаясь так широко, что зубы блестели. — И знаешь, откуда она его взяла? Она услышала, как я назвала тебя папой. Минуту назад. «Какой план теперь, папаша.» И она это запомнила. Первое слово, которое она услышала про тебя, — и оно стало первым словом, которое она произнесла. Видишь? Дети запоминают то, как про их родителей говорят другие. Даже желейные дети.

Я убрал руку с Капли и выпрямился.

— Замечательно, — сказал я. — У меня дочь-слайм, которая жрёт монстров. У меня рыжая издевательница в голове, которая одевается в веточки. У меня нулевой уровень, палка и штаны, от которых плачет текстильная промышленность. И мы стоим посреди территории, где всё хочет нас убить.

Я посмотрел на руины вдали.

— Идём туда, — сказал я. — Может, хоть крыша будет.

— Папа, — одобрила Капля и запрыгнула мне на плечо, и от её нового веса плечо ощутимо просело, потому что арбуз весит побольше кулака, и оранжевое свечение внутри неё грело шею сухим, приятным теплом, как маленькая грелка.

Эхона пошла рядом, и на её лице до сих пор блуждала улыбка, мягкая, довольная, такая, какую я видел у неё редко, и мне показалось, что это была улыбка человека, который знает что-то, чего я пока не понимаю, и ждёт, пока я дойду до этого сам.

Мы двинулись к руинам.

Геймер нулевого уровня, издевательница-спутница и слайм-дочка, которая жрёт монстров и говорит «папа».

Самый странный билд в истории этого мира.

Но, может быть, единственный, который работает.

Глава 15

Руины приближались медленно, лениво, как приближается всё в этом мире, неторопливо, равнодушно к тому, что кто-то торопится к ним, и я шёл по рыже-серой траве, спотыкаясь о камни, которые торчали из земли с такой частотой, с какой разработчики расставляют ловушки в коридорах подземелий, каждый третий шаг, каждый пятый камень.

Через какое-то время я остановился, и Капля на плече качнулась от резкой смены ритма и булькнула вопросительно.

— Так, — сказал я, оглядываясь на лес позади, на холмы вокруг, на серое небо над головой, на силуэты руин впереди, которые с каждым десятком шагов становились чуть чётче и чуть мрачнее. — Мы вышли из зоны давления. Мы пережили белку. Мы идём к руинам. Всё вроде бы движется в правильном направлении. Вопрос, а где люди?

Эхона шагала рядом, и кепка на её голове чуть съехала набок от ветра, обнажив прядь рыжих волос, которая легла на висок и подрагивала при каждом шаге, и выражение на её лице было задумчивым, сосредоточенным, как у человека, который перебирает в голове карточки из каталога и понимает, что половина каталога пуста.

— Люди, — повторила она, и в голосе было что-то похожее на осторожность. — Знаешь, мне Эхо передаёт информацию кусками. Как будто кто-то рвёт энциклопедию и подсовывает мне страницы в случайном порядке. Но кое-что я знаю точно.

— Делись.

— Серые земли считаются опасной территорией, — сказала она, и слово «опасной» произнесла с таким нажимом, с каким подчёркивают маркером. — Есть тут люди или нет — я понятия не имею. Мне Эхо выдаёт информацию так, как выдаёт: кусками, вразнобой. Может, тут целые города стоят за горизонтом, а может, ближайший живой человек в тысяче километров отсюда. Я просто не знаю.

— Вдохновляет, — буркнул я. — То есть мы идём вслепую.

— Мы идём в единственном направлении, которое имеет смысл: от разлома, — уточнила она. — Дальше от разлома — больше шансов встретить дороги, поселения, хоть какую-то цивилизацию. Логика простая, даже для тебя.

— Ладно, — отмахнулся я. — Направление действительно есть, и оно укладывается в логику. Но вот что меня напрягает, так это белка. Пятнадцатый уровень. Огненная белка. Ты сказала, что это серьёзно, но по твоему лицу я вижу, что ты хочешь сказать что-то ещё.

Эхона посмотрела на меня, и в её глазах промелькнуло уважение к моей наблюдательности, мимолётное, как искра, после чего лицо снова стало задумчивым.

— Странно то, что она была всего лишь пятнадцатого, — сказала она тихо.

Я остановился, и ноги, которые только начали привыкать к ровному шагу, запротестовали от резкой смены ритма.

— В каком смысле «всего лишь»?

Эхона тоже остановилась, повернулась ко мне и посмотрела так, как смотрят на пациента, которому собираются сообщить результаты анализов, и результаты эти предполагают долгий разговор.

— Смотри, — протянула она. — Разломы есть по всему миру. Везде. На материках, где живут люди, где города, дороги, цивилизация, — разломы тоже есть. Эхо разлито повсюду, как фон, как излучение. Люди в нём живут, растут, прокачиваются.

— А здесь?

— А здесь разломов столько, что они пересекаются друг с другом и сливаются, — сказала Эхона, и в её голосе появилось что-то, похожее на уважение к масштабу проблемы. — Представь себе карту, на которой кто-то начал ставить кляксы чернилами. Сначала одна клякса, потом вторая рядом, потом они расползаются, соединяются, и через какое-то время у тебя целый континент залит чернилами. Вот это — Серые земли. Один гигантский массив разломов, которые срослись в единое целое.

Капля на моём плече булькнула, и я почувствовал, как она чуть сжалась, информация про разломы ей тоже явно не понравилась, хотя я сомневался, что слайм шестого уровня разбирается в геополитике.

— И что это значит для нас? — спросил я.

— Это значит, что концентрация Эхо здесь в разы выше, чем на материке, — ответила Эхона. — Существа, которые тут живут, купаются в этом Эхо с рождения. Они сильнее, быстрее, крупнее, злее. Белка пятнадцатого уровня — это мелочь по местным стандартам. Ближе к центру массива обитают твари, у которых уровень исчисляется десятками. Сотнями, может быть. Те, кто жрёт тех, кто жрёт тех, кто жрёт белок.

Я переварил эту информацию, и она легла в желудок увесисто, как камень, потому что «сотни» — это было число, от которого мой нулевой уровень начинал выглядеть настолько смехотворным, что даже Капля на плече, казалось, булькнула сочувственно.

— Отличные новости, — фыркнул я. — Просто праздник какой-то. А есть хорошие?

Эхона улыбнулась, и улыбка эта была такой, от которой у меня внутри шевельнулась надежда, осторожная, тощая, готовая в любой момент сдохнуть от разочарования.

— Есть, — одобрительно кивнула головой. — Твоя прокачка здесь идёт быстрее.

— Быстрее? Как? Я же ничего толком не делаю. Просто иду.

— Именно, — кивнула она. — Ты просто идёшь, а Эхо тебя пропитывает. Каждую секунду. Каждый вдох. Ты стоишь на месте, и всё равно качаешься. Медленно, как черепаха с переломом, но качаешься. Потому что здесь концентрация Эхо такая, что оно само впитывается в твоё тело, в мышцы, в кости, в каждую клетку. Перестраивает тебя. Усиливает. Это как загар, ты просто стоишь на солнце, и кожа темнеет, хочешь ты этого или нет.

Я посмотрел на свои руки, на предплечья, которые изменились после обучающей зоны, и попытался почувствовать то, о чём она говорила, — впитывание, проникновение, перестройку. Ничего конкретного, разве что лёгкое покалывание в кончиках пальцев, но это могло быть от холода, от усталости, от воображения.

— А если я бегаю, дерусь, прыгаю — быстрее?

— Значительно, — подтвердила Эхона. — Активная нагрузка на тело ускоряет впитывание Эхо в разы. И кстати, — она посмотрела на меня с таким выражением, в котором смешались профессиональный интерес и привычная издёвка, — за пробежку от разлома ты получил плюс один к Силе и плюс один к Ловкости.

Я моргнул, и в этом моргании было столько недоверия, сколько помещается в одно движение век.

— Серьёзно? Просто от бега?

— От бега через зону давления, в которой Эхо было такой плотности, что тебе грудную клетку сжимало. Это как тренировка с утяжелителями, только утяжелители невидимые и давят на каждую молекулу в твоём теле.

— А ещё?

— А пока ты пытался убить палкой собственную дочь, — Эхона произнесла это с такой интонацией, что я поморщился, — ты получил ещё плюс один к Ловкости. Бегал зигзагами, прыгал через камни, менял направление. Тело училось на ходу.

Капля на плече булькнула, и в этом бульке я отчётливо расслышал осуждение.

— Ну и, — добавила Эхона, и улыбка на её лице стала шире, — минус один к Разуму. За саму идею бить палкой водяного слайма шестого уровня и ожидать результата.

Я замер, и внутри что-то ёкнуло, как бывает, когда тебе сообщают, что ты только что проиграл в лотерею, в которую даже не играл.

— Подожди. Минус? Я стал тупее? Физически тупее? От того, что сделал что-то глупое?

— Система оценивает твои решения, — сказала Эхона, и голос у неё был таким, каким сообщают неутешительный диагноз с плохо скрытым удовольствием. — Решение «атаковать палкой собственного питомца, который только что спас тебе жизнь и сожрал монстра пятнадцатого уровня» было оценено как... скажем так, индикатор определённого направления мысли.

— Это был научный эксперимент!

— Это было идиотизмом, и система согласна со мной. Минус один. Разум шесть.

Я почувствовал, как внутри поднимается возмущение, горячее и бессмысленное, как кипяток в чайнике без крышки.

— И что, я теперь тупее, чем был? Реально тупее? Мои мозги работают хуже?

Эхона посмотрела на меня с выражением, которое было одновременно снисходительным и успокаивающим.

— Разум в системе Эхо — это способность анализировать потоки Эхо, считывать паттерны, строить связи между явлениями в этом мире, — объяснила она. — Твой обычный интеллект, тот, который ты притащил из своего мира, — он остаётся при тебе. Даже при нулевом Разуме ты будешь примерно таким же умным, как сейчас. Ну и примерно таким же, скажем, своеобразным, если честно. Что при нулевом, что при сотом — это, судя по всему, врождённая особенность.

— Спасибо, Эхона. Ты как всегда помогаешь мне верить в себя.

— Это то, что я делаю лучше всего, — ответила она и зашагала дальше.

Я двинулся следом, и мысль, которая засела в голове, была из тех, что прилипают и не отцепляются: если за одну пробежку через зону давления я получил плюс один к Силе и Ловкости, за глупость — минус один к Разуму, значит, система работает постоянно, оценивая каждое моё действие, каждое решение, каждый шаг, и Эхо вокруг меня — это среда, которая формирует меня в реальном времени, как глина формирует горшок, только горшок тут я, а гончар — весь этот мир целиком.

— Кстати, — сказал я на ходу, глядя на рыже-серую траву под ногами, на камни, на линию леса позади, — ты сказала, что видишь следы зверей. Я не вижу вообще ничего. Трава и камни. Почему ты видишь то, чего я не вижу?

Эхона чуть замедлила шаг, и по её лицу прошло выражение, которое я начинал узнавать — выражение человека, который знает ответ, хочет его дать, но подбирает слова так, чтобы я понял с первого раза и при этом не задал следующие двадцать вопросов.

— Помнишь навык «Взгляд игрока»? — спросила она. — Десятый уровень. Ты его прокачал в обучающей зоне.

— Помню. Распознавание маршрутов, уязвимых зон, критических точек. Работал через интерфейс. Который теперь мёртв.

— Навык жив, — сказала Эхона. — Интерфейс мёртв, навык жив. Разница принципиальная. Смотри: раньше навык работал так — ты смотришь на объект, навык анализирует, интерфейс рисует тебе подсветку, стрелочки, рамочки. Удобно, красиво, понятно даже младенцу. Теперь интерфейса нет, и навык работает через меня. Ты смотришь, я считываю и говорю тебе.

— И ты видишь больше, чем я.

— Потому что я ближе к Эхо, чем ты, — кивнула она. — Навык принадлежит тебе, но Эхо, которое этот навык питает, проходит через меня. Я могу читать его глубже, точнее, быстрее. Ты получаешь от навыка примерно семьдесят-восемьдесят процентов того, что он способен дать. Остальные двадцать-тридцать теряются при передаче, потому что ты воспринимаешь навык как инструмент, хотя он скорее... — она замолчала на секунду, подбирая слово. — Как язык. Который ты знаешь на уровне разговорника, а мог бы знать как родной.

Мозг щёлкнул, и мысль, пришедшая следом, была такой чёткой, что я почти увидел её целиком, как схему на экране.

— То есть если я пойму навык до конца, разберусь в том, как он работает по-настоящему, я буду получать все сто процентов?

— Именно, — сказала Эхона, и в её голосе мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — И это касается каждого навыка. У каждого есть потолок, до которого доходят обычные пользователи, и потолок настоящий, до которого доходят те, кто разобрался в механике.

— Два дна, — подытожил я. — Каждый навык имеет два дна. Одно — для тех, кто просто жмёт кнопку. Второе — для тех, кто понимает, что кнопка делает.

— Грубо, но верно, — кивнула Эхона.

— А ты можешь мне объяснить? Рассказать, как работает каждый навык на полную мощность? Просто дать инструкцию, чтобы я не ковырялся сам?

Эхона открыла рот, и я увидел, как что-то дёрнулось в её лице, мимолётный спазм, как будто слова уже стояли на языке, готовые сорваться, и что-то их остановило, перехватило, заткнуло. Она закрыла рот. Открыла снова. Закрыла. На лбу у неё проступила тонкая вертикальная морщинка, которой раньше я не видел.

— Я знаю, — сказала она, и голос у неё стал странным, напряжённым, будто она говорит через зубы, стиснутые невидимой рукой. — Я это знаю. Каждый навык, каждую механику, каждый секрет. Оно всё здесь, — она коснулась виска пальцем. — Но произнести вслух я не могу. Есть ограничения. Что-то срабатывает, и слова просто не выходят. Как будто рот заклеивают изнутри каждый раз, когда я пытаюсь сказать то, до чего ты должен дойти сам.

— Должен дойти сам, — повторил я, и в голосе было столько энтузиазма, сколько бывает у человека, которому сообщили, что лифт сломан и предстоит подниматься на сороковой этаж пешком.

— Такие правила, — сказала Эхона с искренним сожалением пополам с привычным ехидством. — Я могу намекать. Могу задавать наводящие вопросы. Могу говорить «тепло» или «холодно». Но дать тебе готовый ответ — нет. Ограничение системное, и обойти его я пока не в состоянии.

— Пока?

— Может быть, со временем ограничения ослабнут, — предположила она. — Может быть, нет. Мне тоже рассказывают далеко не всё, Леон. Я получаю информацию порциями, как уже говорила, и порции эти выбирает кто-то, кто считает, что мне столько достаточно.

Я шёл молча минуту, переваривая услышанное и глядя на руины, которые приближались с каждым шагом, вырастая из земли тёмными прямоугольниками обрушенных стен и провалившихся крыш. Капля на плече мерно покачивалась в такт моим шагам, тёплая, тяжёлая, пульсирующая оранжевым, и от её присутствия по шее растекалось сухое ровное тепло, к которому я привыкал так быстро, что уже начинал забывать, как ощущалось плечо без неё.

— Значит, итого, — сказал я, загибая пальцы. — Сила восемь. Ловкость восемь. Разум шесть. Остальное без изменений?

— Выносливость четыре, Мудрость семь, Удача один, — подтвердила Эхона. — Всё на месте. Путь Силы — уровень ноль, опыт четыре из десяти, подрос от пробежки. Путь Магии — уровень ноль, опыт один из десяти, тут тишина.

— Четыре из десяти, — повторил я. — До первого уровня осталось шесть единиц опыта по Силе. Это сколько в переводе на убитых белок?

— Белок тебе убивать нет смысла, этим Капля занимается. А тебе нужно убивать то, что ты можешь убить. Тварей первого-третьего уровня. Палкой. Руками. Чем угодно. Каждое убийство — опыт. Каждая тренировка — опыт. Каждый бой — опыт.

— Тех самых тварей, которые от меня разбегались в лесу?

— Запах выветривается, — напомнила Эхона. — Ещё час, может два, и ты перестанешь пахнуть разломом. И тогда мелочь перестанет от тебя шарахаться и начнёт думать, что ты обед.

— Превосходно, — сказал я. — Жду с нетерпением.

Руины росли впереди, и я уже различал детали: обломки стен из тёмного камня, поросшего серым мхом, провалы окон, через которые виднелось серое небо, и что-то, похожее на остатки дороги, выложенной плоскими камнями, которые время и трава разнесли в стороны, оставив от мощёного пути пунктир, угадывавшийся по ровным промежуткам между плитами.

— Тропа, — указал я, кивнув на камни.

— Вижу, — ответила Эхона, и голос у неё стал деловитым, собранным. — Старая. Очень старая. Камень выложен ровно, с интервалом, как делают люди, которые планируют ходить по этой дороге долго. Здесь когда-то жили.

— Как давно?

— Понятия не имею, — честно сказала она. — Давно. Камни глубоко ушли в землю, мха на стенах в несколько слоёв. Руины выглядят мёртвыми, Леон. По-настоящему мёртвыми. Тут давно никого нет.

Мы подошли ближе, и я увидел то, что издали казалось прямоугольниками, обрушенные здания, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, грубого, массивного, с такими толстыми стенами, что их явно строили в расчёте на осаду. Крыши провалились почти у всех строений, оставив торчать стропила, серые от времени, похожие на рёбра огромных мёртвых зверей. Между зданиями виднелись улочки, узкие, заросшие той же рыже-серой травой, и в каждой улочке лежали камни, обломки, куски стен, как будто что-то разнесло это поселение изнутри и снаружи одновременно.

— Папа, — сказала Капля тихо, и в её голосе было что-то, чего я раньше не слышал, — настороженность, как у ребёнка, который зашёл в тёмную комнату и ещё не решил, бояться или нет.

— Тихо, — ответил я ей. — Смотрим, что тут есть.

Эхона стояла рядом, и глаза у неё были расфокусированы, как бывало, когда она считывала информацию с радара, и выражение на её лице менялось медленно, от настороженности к облегчению и обратно, как будто она перебирала сигналы и каждый следующий говорил что-то своё.

— Чисто, — сказала она наконец. — На радаре ничего живого. Ни в зданиях, ни вокруг. Мёртвая зона. Мелкие твари сюда заходить избегают.

— Почему?

— Камень, — сказала она, подойдя к ближайшей стене и проведя пальцами по тёмной поверхности. — Этот камень фонит Эхо. Слабо, остаточно, как угли, которые давно прогорели, но ещё тёплые. Для мелких тварей это как запах хищника, они чуют и обходят стороной. Для нас — безопасная стоянка. Временная.

Я посмотрел на руины, на обрушенные стены, на серый мох, на провалы окон, и почувствовал что-то, чего давно не чувствовал, — облегчение, хрупкое, ненадёжное, как первое сохранение в тяжёлой игре, от которого тело расслаблялось само, рефлекторно, и плечи опускались на те два сантиметра, которые держались на одном адреналине.

— Привал? — спросил я.

— Привал, — кивнула Эхона. — Тебе нужно отдохнуть, осмотреться, и мне нужно подумать, куда идти дальше. Пока я чувствую направления — где разлом, где тише. Но карты по-прежнему нет, и мне нужно время, чтобы собрать из того, что Эхо мне подбрасывает, хоть какое-то подобие маршрута.

Я зашёл в ближайшее строение через пролом в стене, потому что дверного проёма видно не было, то ли дверь когда-то была в другом месте, то ли стена обрушилась именно там, где стоял вход, и пролом стал входом по праву руин. Внутри было сухо, тихо и пахло камнем, старым, прогретым, с лёгким привкусом чего-то минерального, как в пещере, и пол был завален обломками, между которыми пробивались жёсткие серые стебли травы, но у дальней стены, в углу, нашёлся участок чистого пола, где я мог сесть, вытянуть ноги и прислонить спину к камню, который оказался тёплым на ощупь, как будто его нагрели изнутри.

Я сел, прислонился спиной к тёплому камню и закрыл глаза, и темнота под веками была такой желанной, такой давно заслуженной, что тело расслабилось мгновенно, как будто кто-то выдернул из него стержень, который держал всё это время.

Капля скатилась с плеча, устроилась у моего бедра, грузная, пульсирующая оранжевым, и замерла, как собака, которая ложится у ног хозяина и засыпает, зная, что он никуда не денется.

— Папа, — сказала она тихо, и это «папа» было сонным, довольным, таким, от которого внутри поднималось то самое глупое тёплое чувство, которое я безуспешно пытался задавить рациональностью.

Эхона села напротив, скрестив ноги, и кепка на её голове сбилась совсем, обнажив лоб и линию рыжих волос, и в полумраке руин её лицо выглядело мягче, спокойнее, открытее, будто она сняла привычную маску издёвки и провокации, и на секунду я подумал, что вижу того человека, которым она была бы, если бы ей не нужно было постоянно меня доставать.

— Отдыхай, — сказала она. — Тебе нужны силы. Дальше будет тяжелее.

— Дальше всегда хуже, — ответил я, не открывая глаз.

— Это правда, — согласилась она, и голос звучал ровно, спокойно, с чистым признанием факта. — Но ты справляешься. Пока что — справляешься.

Я сидел в руинах мёртвого поселения, в Серых землях, на краю мира, который хотел меня убить, и рядом со мной была рыжеволосая женщина, которая знала все мои мысли и половину моих секретов, и у моего бедра дремал голубой слайм, который называл меня папой, и всё это было настолько далеко от моей однушки в Москве, от монитора и клавиатуры, от ночных забегов и энергетиков, что на секунду у меня перехватило дыхание — от осознания простой вещи: я живой, я здесь, и пока что этого достаточно.

Глава 16

Я не знаю, сколько просидел с закрытыми глазами, — минуту, пять, двадцать, — время в этом мире текло иначе, гуще, медленнее, кто-то подкрутил ползунок скорости на восемьдесят процентов и забыл вернуть обратно. Тёплый камень за спиной грел лопатки, Капля у бедра мерно пульсировала оранжевым, и я начал проваливаться в то состояние, которое бывает между бодрствованием и сном, когда тело уже отключается, а мозг ещё цепляется за последние мысли, как пловец за край бассейна.

Голос вырвал меня оттуда рывком, как будто кто-то схватил за воротник и дёрнул обратно в реальность.

Не голос Эхоны — я уже выучил его тембр, его частоту, его привычку забираться мне в голову из ниоткуда. Этот голос шёл снаружи, из-за стены, приглушённый камнем, но человеческий, живой, настоящий, и от этого звука по спине прошла волна такая, что я дёрнулся, выпрямился и ударился затылком о стену, и боль была резкой, короткой, как щелчок по лбу.

— Пап! — пискнула Капля, вздрогнув у моего бедра, и в этом коротком «пап» было всё — она тоже услышала, тоже проснулась, тоже не поняла.

Я замер, прислушиваясь. Сердце колотилось в рёбра, и я чувствовал каждый удар, как толчок маленького кулака изнутри грудной клетки. Голос за стеной стал чётче, и к нему добавился второй, потом третий, и я разобрал интонации, кто-то отдавал команды, кто-то отвечал, низкий мужской бас и что-то выше, резче.

Люди, живые люди, с голосами, с шагами, с дыханием, и от этого осознания у меня пересохло во рту.

Я рванулся встать, и колени хрустнули так, что Капля откатилась в сторону от неожиданности, а ладонь уже легла на палку-дубину, пальцы сжались на ней рефлекторно, и тело двинулось к пролому в стене, к выходу, к голосам, потому что мозг завопил одно-единственное слово — «люди», и это слово было таким ярким, таким громким, таким голодным, что заглушило всё остальное.

— Стой.

Эхона. Она встала между мной и проломом, и ладонь её упёрлась мне в грудь, и хотя я знал, что другие её не видят, рука ощущалась твёрдой, настоящей, как стена.

— Подожди, — сказала она, и голос у неё был другим, собранным, острым, как лезвие, повёрнутое нужной стороной. — Давай сначала посмотрим, кто это.

— Это люди, — сказал я, и собственный голос прозвучал хрипло, будто я не говорил несколько часов, и, может быть, так оно и было.

— Это люди в Серых землях, Леон, — сказала Эхона, и слово «Серых» она произнесла с таким нажимом, что я почувствовал, как энтузиазм внутри меня охлаждается на несколько градусов, медленно, как кипяток, в который бросили кубик льда. — Люди, которые ходят по территории, где белки пятнадцатого уровня считаются мелочью. Подумай, какими нужно быть, чтобы здесь гулять добровольно.

Я подумал, и мысль, которая пришла, была короткой, невесёлой и пахла здравым смыслом, который я предпочёл бы проигнорировать.

— Сильными, — сказал я.

— Очень сильными, — подтвердила Эхона. — Давай посмотрим. Тихо. Из укрытия.

— Па-па, — сказала Капля, подкатившись к моей ноге, и интонация у этого «папа» была вопросительной, с ударением на второй слог, как будто она спрашивала: «Что происходит? Мне бояться или жрать?»

— Тихо, — прошептал я ей. — Наблюдаем.

Я подошёл к пролому в стене и прижался спиной к камню, так, чтобы видеть наружу, но оставаться в тени, и Капля прижалась к моей лодыжке, тёплая, притихшая, и оранжевое свечение внутри неё пригасло, она инстинктивно понимала, что сейчас светиться не стоит.

Я увидел их через пролом, и руки сами сжали палку крепче, хотя палка тут помогла бы примерно так же, как помогала против белки.

Шестеро. Они шли по рыже-серой траве между руинами, и шли так, как ходят люди, которые точно знают, куда идут и зачем, — уверенно, слаженно, с той экономией движений, которая выдаёт опыт. Четверо мужчин, две женщины, и первое, что бросилось мне в глаза, — то, во что они были одеты.

Доспехи. Если это можно было назвать доспехами. Пластины из чего-то, похожего на кость, — крупные, толстые, с гладкой поверхностью, которая матово поблёскивала на сером свету, подогнанные друг к другу и стянутые ремнями из грубой кожи. Наплечники из клыков, составленных веером, как лепестки жуткого цветка. У одного на груди висела цепочка с чем-то, похожим на зуб размером с мой кулак, и зуб этот был чёрным, с тусклым блеском, как отполированный обсидиан. Шкуры — серые, бурые, рыжие — свисали с поясов, прикрывали плечи, были подвёрнуты под наколенники. Оружие: у двоих что-то, похожее на копья, с наконечниками из того же костяного материала, у третьего — широкий тесак, рукоять которого была обмотана полосками кожи, у четвёртого — посох, увенчанный кристаллом, который слабо, едва заметно мерцал тусклым фиолетовым светом.

И всё это сидело на них так, как сидит одежда на людях, которые носят её каждый день, — естественно, привычно, как вторая кожа.

Я рассматривал их из тени пролома, и мозг работал на автомате, считывая детали, как считывает обстановку перед катом в шутере, — быстро, цепко, выхватывая то, что может пригодиться.

Первый — самый крупный из четверых мужчин, шёл впереди, и всё в нём было большим: плечи, руки, шея, бычья, налитая, переходящая в затылок одной сплошной линией. Костяной нагрудник на нём сидел, как бронежилет на спецназовце, — привычно, функционально, и я заметил, что пластины на его груди были темнее, чем у остальных, с мелкими царапинами и отметинами, как на щите, который принимал удары и выдерживал. Тесак на его поясе был коротким, широким, утилитарным — оружие для ближней дистанции, для мясорубки, для того, кто привык подходить вплотную.

За ним — двое с копьями. Один — высокий, жилистый, с длинными волосами, собранными в хвост, и ожерельем из мелких зубов на шее. Каждый зуб на ожерелье был другого размера, другой формы, другого цвета, и мне подумалось, что это коллекция, трофеи, нанизанные на верёвку, — каждый зуб вырван из пасти чего-то, что хозяин этих зубов когда-то убил. Второй копейщик был пониже, плотнее, с короткой бородой и шрамом через левую бровь, который стягивал кожу так, что левый глаз казался чуть у́же правого, и двигался он чуть иначе, чем остальные, — тяжелее, основательнее, как человек, который привык принимать удары корпусом.

Четвёртый мужчина с посохом шёл в середине группы, и он отличался от остальных так, как отличается кот от собак в стае. Тоньше, уже в плечах, и доспех у него был легче, тоньше — мелкие чешуйчатые пластинки, уложенные внахлёст, как рыбья чешуя, и поверх них — накидка из чёрной шкуры, которая свисала с плеч и колыхалась на ходу. Кристалл на его посохе пульсировал тусклым фиолетовым светом, и ритм этот мне не нравился — медленный, ровный, как сердцебиение чего-то, что лучше бы вообще не существовало. И зуб на цепочке на его груди — чёрный, обсидиановый, размером с мой кулак — при ближайшем рассмотрении оказался не зубом, а когтем, загнутым, как серп, и от него тянуло чем-то, от чего волоски на моих руках встали дыбом.

Две женщины шли по краям группы. Одна — тёмноволосая, с короткой стрижкой и лицом, на котором мускулы играли так же чётко, как на руках, — жилистая, сухая, собранная, в доспехе, который сидел на ней, как влитой, и с двумя короткими клинками на бёдрах, рукояти которых были обмотаны чёрной лентой. Она двигалась рывками, быстрыми, экономными, как хищник, который постоянно сканирует местность, и голова у неё поворачивалась из стороны в сторону с такой частотой, что мне на секунду стало не по себе, вдруг она посмотрит в мою сторону и увидит тень в проломе.

Вторая женщина — блондинка. Светлые волосы собраны в косу, которая лежала на плече, как толстый канат, и лицо у неё было другим, чем у остальных: мягче, чище, с гладкой кожей и чертами, которые ещё помнили уют, тепло, крышу над головой — всё то, от чего остальные пятеро давно отвыкли. Её экипировка тоже отличалась — легче, тоньше, с меньшим количеством костяных пластин и большим количеством ткани, и на руках у неё я заметил браслеты, тонкие, серебристые, которые чуть мерцали при движении, как будто внутри них тлело что-то, похожее на свет. Она шла чуть позади основной группы, и в её походке я прочитал то, что умел читать даже в реальном мире: она с ними, но не из них. Она идёт рядом, но она — отдельно.

Я посмотрел на свои рваные штаны, на палку-дубину в руке, на голубой комок у ноги, и контраст между мной и этими шестерыми был таким вопиющим, что мне стало смешно, а потом тут же стало несмешно, потому что смешно бывает, когда разница ироничная, а тут разница была такой, от которой можно умереть — в прямом, буквальном смысле. Они выглядели как рейдовая группа из эндгейма, в полном сете, с прокачанными навыками и стратегией. Я выглядел как новичок, который зашёл на максимальный уровень сложности голым, с палкой и надеждой.

— Мы попали в мир, где люди бегают с палками и бьют мамонтов? — прошептал я, и в этом шёпоте было столько же юмора, сколько в шутке висельника, который комментирует погоду.

— Обрывок, — сказала Эхона тихо, и я уже знал, что это слово значит: ей подбросили ещё одну страницу из рваной энциклопедии. — В Серых землях Эхо отличается от того, что на обычных территориях. Обычное снаряжение, обычные материалы здесь справляются хуже. Эхо их разъедает, деформирует, ослабляет. Поэтому местные используют то, что выросло в этом Эхо, — кости, шкуры, клыки тварей, которые тут обитают. Этот материал уже пропитан, уже адаптирован. Работает.

— Логично, — прошептал я. — Косплей мезозоя по необходимости. Интересно, у них там в деревнях тоже всё из костей? Дома, мебель, посуда?

— Понятия не имею, — ответила Эхона. — Но если мы до этих деревень доберёмся, сам увидишь.

Я смотрел на группу, и мозг продолжал считывать, цепляться за детали, как привык за тысячи часов в играх, — кто танк, кто ДД, кто саппорт, кто лидер. Бык с тесаком — танк, очевидно. Двое с копьями — мили-ДД, ближний бой. Маг с посохом — кастер, дальний бой, и тот факт, что от него несло чем-то тёмным, делал его самым опасным в группе, потому что маг с тёмной магией, это всегда маг, от которого стоит держаться подальше. Тёмноволосая с клинками — ещё один ДД, быстрый, скорее всего ассасин или рога. Блондинка с браслетами — саппорт, хилер, целитель. Стандартный состав рейда на шестерых: один танк, три ДД, один кастер, один хилер. Учебник. Только что-то в этом учебнике было не так, и я не мог понять что, зудело где-то на краю сознания, как слово, которое вертится на языке, но не произносится.

Эхона стояла рядом, и глаза у неё были прищурены, сфокусированы на группе, и я видел, как зрачки двигаются, отслеживая каждого, считывая что-то, чего я видеть не мог.

— Леон, — сказала Эхона, и голос у неё изменился, стал напряжённее, и я увидел, как она чуть отступила от пролома — то, что она увидела, заставило её тело отреагировать раньше, чем сознание. — Я не могу считать их уровни.

Я посмотрел на неё, и выражение на её лице мне не понравилось, Эхона редко выглядела встревоженной, и каждый раз, когда это происходило, мне потом приходилось от чего-нибудь убегать.

— В смысле — не можешь?

— В прямом. Я пытаюсь — и получаю пустоту. Как будто стена. Когда я считываю тварь, у которой уровень выше моего потолка считывания, я вижу вопросительный знак, размытие, что-то вроде помехи. Тут — ничего. Пустота. Они слишком далеко наверху, Леон. Это высокоранговые. Очень.

Внутри у меня что-то сжалось, холодное, компактное, как камешек, который проглотил и чувствуешь, как он лежит в желудке.

— И ещё кое-что, — добавила Эхона, и теперь голос у неё стал совсем тихим, почти шёпотом, и я видел, как уголок её рта чуть дёрнулся, как бывает, когда чувствуешь запах чего-то неприятного. — От одного из них — от того, с посохом, с фиолетовым кристаллом — тянет чем-то... тёмным. Я точнее описать не могу. Это как привкус. Как если бы ты зашёл в комнату и почувствовал, что тут что-то сдохло, но давно, и запах почти выветрился, но след остался. Тёмная магия, или что-то рядом с ней.

Я снова посмотрел на человека с посохом. Он шёл в середине группы, и теперь, зная, что искать, я заметил то, чего не видел раньше: он двигался чуть иначе, чем остальные, — мягче, плавнее, ноги еле касались земли, и тени вокруг него лежали гуще, чем должны были при таком свете, и фиолетовый кристалл на посохе пульсировал в ритме, который мне не нравился, — медленном, ровном, как сердцебиение чего-то, что лучше бы не билось.

— Они нас заметят? — спросил я.

Эхона посмотрела на меня, и на её лице появилось выражение, которое я бы описал как «смесь жалости и развлечения».

— Леон, — сказала она. — В этом мире одарённые люди чувствуют других одарённых. По Пути Магии — фон, излучение, эхо-след. По Пути Силы — давление, вес присутствия, как тяжесть в воздухе. Чем сильнее человек, тем отчётливее его присутствие.

— И?

— И на твоём ранге, — она помолчала, подбирая формулировку, и я видел, как губы дёргаются от сдерживаемой улыбки, — ты читаешься примерно как этот камень, к которому ты прислонился. Фон. Шум. Ничто. Для них ты часть пейзажа. Мебель. Они почувствуют тебя с тем же успехом, с каким ты чувствуешь пылинку, которая только что села тебе на плечо.

— Спасибо, Эхона. Твои комплименты всегда попадают точно в сердце.

— Когда ты станешь сильнее, они начнут тебя замечать, — сказала она уже серьёзнее. — Пока ты — камень. Используй это.

— Па, — тихо булькнула Капля у моей лодыжки, и «па» прозвучало коротко, отрывисто, как шёпот ребёнка, который прячется и хочет сказать «я тут», но боится, что услышат.

Группа прошла мимо руины, в которой мы сидели, в двадцати шагах от пролома, и я слышал звук их шагов — тяжёлый, мерный, как шаги людей, несущих на себе десятки килограммов костяных пластин и шкур, и лязг чего-то металлического о костяное, и тихий разговор, слова которого я не мог разобрать, потому что говорили они на языке, которого я не понимал, — чужом, резком, с рублеными согласными и длинными гласными, похожем на что-то среднее между испанским и чем-то таким, чего я никогда раньше не слышал.

— Ты понимаешь, что они говорят? — спросил я Эхону шёпотом.

— Обрывками, — ответила она. — Я через Эхо считываю смысл, язык мне не важен. Но они далеко, голоса глушит камень, и я ловлю только куски. Нужно ближе.

— Ближе — это наружу.

— Ближе — это за ними, — поправила Эхона, и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который стоит перед дверью и ещё не решил, открывать или нет. — Они уходят, Леон. Прямо сейчас. Шаги удаляются. Через пару минут мы их потеряем.

Я посмотрел на пролом в стене, через который виднелись спины шестерых фигур, удалявшихся по рыже-серой траве, — костяные наплечники, шкуры на поясах, мерное покачивание копий, и силуэты становились меньше с каждой секундой.

— Они идут от разлома, — сказала Эхона. — Туда же, куда нам. Они знают маршрут. Или хотя бы думают, что знают.

Логика была железной: эти люди живут здесь, ориентируются, двигаются с уверенностью тех, кто ходил по этой траве сотни раз. Если следовать за ними на расстоянии, я получаю направление, которого у нас нет.

— А если они меня учуют?

Эхона посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже начинал запоминать, — смесь жалости и развлечения.

— Леон, ты — камень. Помнишь?

— Помню. Мебель. Пылинка.

— Вот именно. Используй это. Идём.

Я выждал десять ударов сердца после того, как последняя фигура скрылась за склоном холма, и вышел из руин. Капля запрыгнула на плечо, тёплая, притихшая, с пригашенным свечением, и от её присутствия по шее растекалось сухое тепло, к которому я уже привык настолько, что оно стало частью моего тела, как собственный пульс.

Рыже-серая трава была примята там, где прошла группа, — шесть параллельных дорожек вмятин, глубоких, отчётливых, как от людей, которые весят больше, чем кажется.

Я шагнул на их след и пошёл следом, держа дистанцию, которую Эхона назвала «достаточной, чтобы не потерять и не спалиться», и серые холмы расступались передо мной, один за другим, и где-то впереди, за этими холмами, шли шестеро людей в костяных доспехах, которые говорили на языке, которого я не понимал, и шли туда, куда мне было нужно, и я шёл за ними, и это было самое близкое к плану, что у меня было с тех пор, как я оказался в этом мире.

Глава 17

Следить за шестерыми оказалось проще, чем я думал, и одновременно — труднее, чем я хотел бы.

Проще, потому что они шли уверенно, размеренно, с постоянной скоростью, как люди, которым спешить некуда и которые привыкли к долгим переходам. Они не оглядывались, не проверяли фланги, не выставляли дозорных в тыл, и мне потребовалось минут десять, чтобы понять почему, и ответ оказался простым, им это было не нужно. Они чувствовали пространство вокруг себя, как радар чувствует цели, через Эхо, через ту систему восприятия, которую Эхона описывала, когда объясняла, что высокоранговые одарённые ощущают других одарённых. Зачем смотреть назад, если ты и так знаешь, что там нет ничего опасного? А если бы появилось что-то опасное, они бы почувствовали его за полкилометра в диаметре.

Я, с моим нулевым рангом и статусом мебели, в их радар просто не попадал. Камень, трава, ветер, ещё один камень. Пейзаж.

Труднее — мне приходилось двигаться по открытой местности, по рыже-серой равнине с редкими холмами и камнями, которых было достаточно, чтобы прятаться за ними по очереди, и недостаточно, чтобы чувствовать себя защищённым. Каждый раз, когда я перебегал от одного валуна к другому, сердце билось в горле, и я чувствовал каждый удар, как маленький толчок изнутри, и ноги пружинили на жёсткой траве, и дыхание приходилось придерживать, и камешки под подошвами хрустели так, что мне казалось — весь мир слышит этот хруст.

Капля сидела на плече, притихшая, с пригашенным до минимума свечением, и от неё шло ровное сухое тепло, которое грело шею и мешало сосредоточиться, тело хотело расслабиться от этого тепла, а мозг орал, что расслабляться нельзя.

— Следующий камень, — шептала Эхона, шагая рядом так, как только она умела — невесомо, бесшумно, и я каждый раз ловил себя на мысли, что мне бы такую походку, мне бы такие ноги, мне бы такое тело, которое не хрустит, не пыхтит и не спотыкается о каждый второй корень.

Я перебежал, пригнувшись, от валуна к кусту, от куста к следующему валуну, и на третьей перебежке Эхона остановилась, повернулась ко мне и посмотрела так, как смотрят на котёнка, который пытается быть хищником.

— Леон, — сказала она. — Ты помнишь, что они тебя не чувствуют через Эхо?

— Помню, — прошептал я, прижавшись спиной к камню, тяжело дыша. — Камень, мебель, пылинка. Но глаза-то у них работают, Эхона. Они меня физически увидят, если я высунусь.

— Верно, — кивнула она. — Поэтому ты правильно делаешь, что прячешься. Я просто хотела убедиться, что ты понимаешь разницу: магически ты для них пустота, но зрение у них никто не отбирал. Так что продолжай перебежки, камешек мой.

Она помолчала, посмотрела на меня сверху вниз, я скрючился за валуном, потный, запыхавшийся, с палкой в обнимку, и на её лице медленно расплылось выражение, от которого мне захотелось стать ещё меньше.

— А вот я, — сказала Эхона, отступив на шаг и крутанувшись на месте, — могу ходить как угодно. Хоть танцевать посреди их лагеря. Они меня не видят, не слышат, не чувствуют. Никак. Вообще. Совсем. Удобно, правда?

— Очень рад за тебя.

— Мне кажется, ты недостаточно рад. Я бы на твоём месте рыдала от зависти.

Я стиснул зубы и перебежал к следующему камню, пригнувшись так низко, что рыже-серая трава хлестала по лицу, и Капля на плече вцепилась в мою шею, чтобы не слететь, и каждый раз, когда я замирал за очередным укрытием, сердце колотилось так, что я чувствовал пульс в кончиках пальцев.

— Папа, — сказала Капля тихо, ровно, спокойно, с интонацией «ты здесь, я здесь, всё нормально», и от этого простого слова мне действительно стало чуть легче.

Мы шли по следу группы, и равнина постепенно менялась, холмы становились выше, камни крупнее, и между ними начали попадаться деревья, кривые, низкорослые, с серой корой и жёсткими листьями, которые шелестели на ветру сухим, скрипучим звуком. Воздух стал другим, я почувствовал это кожей раньше, чем носом — тяжелее, гуще, с привкусом чего-то электрического, и волоски на руках начали подниматься, как перед грозой, только грозы не было, было только ощущение, что воздух заряжен чем-то, чему я пока не знаю названия.

Капля на плече заёрзала. Оранжевое свечение внутри неё мигнуло, и я почувствовал, как по её поверхности прошла мелкая рябь, и вибрация стала чуть быстрее, чуть тревожнее.

— Она тоже чувствует, — сказала Эхона, покосившись на Каплю. — Эхо тут плотнее, чем на равнине. Что-то крупное живёт рядом. Или жило недавно.

А потом она сломала ветку, и звук прошил тишину так, что у меня свело скулы.

Я даже не понял, как это произошло, она просто заёрзала сильнее, и хвостик голубого тела, который свисал с моего плеча, задел сухую веточку на дереве, мимо которого мы проходили, и ветка хрустнула громко, отчётливо, как щелчок пальцами в пустой комнате.

Я замер. Сердце остановилось на секунду, потом ударило вдвое сильнее.

Впереди, в пятидесяти шагах, бык, тот самый широкоплечий с тесаком, чуть повернул голову в нашу сторону. На секунду. Может, на полсекунды. Потом отвернулся и продолжил идти, и я понял, что он услышал звук, оценил его и решил, что источник не опасен. Хруст ветки — это не рык монстра, не шаги хищника, не сигнал тревоги. Фон, мусор, то, что происходит в лесу каждую минуту. Он отфильтровал звук и забыл о нём, и мне потребовалось ещё секунд двадцать, чтобы мои руки перестали трястись.

— Пап, — виновато пискнула Капля, и «пап» прозвучало тихо, коротко, с извиняющейся интонацией, с какой ребёнок говорит «я не хотел», когда только что разбил мамину вазу.

— Всё нормально, — прошептал я. — Просто сиди тихо. Пожалуйста.

— Па, — ответила Капля, и этот одинокий слог, самый короткий из всех её вариаций, прозвучал как обещание.

Мы двигались дальше, и группа впереди шла тем же темпом — ровным, размеренным, уверенным, и я привык к этому ритму, подстроился под него, и ноги несли меня по рыже-серой траве почти на автомате, и мозг, освободившись от задачи «прятаться», начал думать о другом.

О том, что эти люди — первые живые люди, которых я встретил в этом мире. О том, что они идут куда-то, и это «куда-то» может быть поселением, деревней, городом, местом, где есть крыша, еда, информация, другие люди. О том, что мне нужно направление, и эти шестеро — мой компас. О том, что я мог бы выйти к ним, показаться, попытаться поговорить...

...и тут же отбросил эту мысль. Эхона была права, я понятия не имею, кто эти люди, чего они хотят, и как отреагируют на идиота с палкой, который вдруг вылезет из кустов и скажет «привет, я заблудился, не подскажете, как пройти к ближайшему городу?» На лучших серверах, которые я знал, незнакомцев либо обыскивали, либо убивали, либо игнорировали, и все три варианта меня не устраивали.

Лучше следить. Лучше наблюдать. Лучше собирать информацию и ждать момента.

Группа остановилась, и я это почувствовал раньше, чем увидел, ритм шагов впереди изменился, сбился, затих. Фигуры замедлились, сгрудились, и кто-то воткнул копьё в землю, и кто-то сел на камень, и послышался смех — грубый, короткий, мужской.

Привал, подсказал мне мозг, и тело тут же ответило волной облегчения, от которой ослабли колени.

Я присел за камнем, и Капля сползла с плеча и устроилась у моего бедра, и оранжевое свечение внутри неё чуть ожило, мигнуло, она обрадовалась остановке. Я тоже обрадовался, ноги гудели, в горле пересохло, и спина болела от бесконечных перебежек, от пригибания, от того, что полтора часа подряд я передвигался в полуприседе, от камня к камню, от дерева к кусту, от куста к следующему камню, и мышцы бёдер горели так, что при каждом приседании по ним проходила судорога.

— Они остановились, — сказала Эхона, стоя рядом и глядя на группу прищуренными глазами. — Двое отошли от основной группы. Направо, за холм.

Я чуть приподнял голову и увидел, как жилистый с хвостом и коротко стриженный со шрамом двинулись в сторону от остальных, и шли неспеша, расслабленно, и я подумал то, что подумал бы любой мужик на моём месте, отлить пошли.

— Эхона, — сказал я. — Ты же говорила, что можешь считывать смысл через Эхо. Ты можешь их послушать? Может, скажут что-нибудь полезное, куда идут, откуда, есть ли поселение рядом.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на удовольствие, удовольствие от того, что я задал правильный вопрос в правильный момент.

— Могу, — гордо выпрямилась она. — Мои уши — мои, Леон. Они к тебе не привязаны. Я слышу то, что слышу, и мне для этого не нужен твой нулевой слух.

— Ого, — удивился я. — Значит, от тебя всё-таки какой-то бонус есть, помимо психологического давления и издевательств?

Она надула губы, и жест этот был настолько мультяшным, настолько нарочитым, что я чуть не рассмеялся, и рассмеялся бы, если бы не сидел в пятидесяти шагах от людей, способных убить меня мизинцем.

— Бонусов от меня целый вагон, — надула губы она. — Ты просто не ценишь их. Но мне нужно быть ближе к ним, чтобы разбирать слова. Прямо сейчас они далековато. Шагов на двадцать ближе, и я буду слышать каждый вздох.

— Иди, — сказал я. — Только...

— Только что?

— Будь осторожна.

Она посмотрела на меня, и на долю секунды на её лице мелькнуло что-то мягкое, тёплое, быстрое, как солнечный зайчик, мелькнуло и пропало, и на его место вернулась привычная ухмылка.

— Леон, — она сжала губы. — Я не материальна. Они меня не видят. Мне нечего бояться. Но я ценю заботу. Запомню и использую против тебя позже.

И тут она сделала кое-что, от чего я чуть не подавился воздухом.

Эхона прищурилась, хрустнула шеей, и её одежда начала меняться, бойскаутский наряд с кепкой, шортиками и завязанной майкой потёк, как акварель, и из этого потока проступил новый образ, чёрный обтягивающий костюм, от горла до щиколоток, с матовой текстурой, которая поглощала свет, и капюшон, натянутый на рыжие волосы так, что из-под него торчали только прищуренные глаза и кончик носа. На руках — перчатки, тонкие, чёрные, как вторая кожа.

— Серьёзно? — я поднял брови.

— Что? — она покрутилась на месте, демонстрируя себя. — Я иду на разведку. Нужно выглядеть соответственно.

— Ты выглядишь как ниндзя из косплей-магазина.

— Благодарю, — она сделала лёгкий поклон, сложив руки перед собой. — Именно этого я и добивалась.

И побежала, и то, как она побежала, заставило меня забыть обо всём остальном на несколько секунд.

Я смотрел, как она двигается, и у меня перехватило дыхание, Эхона бежала, наклонив корпус вперёд, вытянувшись в струну, и руки у неё были отведены назад, как у персонажа из «Наруто», и рыжие пряди, выбившиеся из-под капюшона, развевались за ней, как два языка пламени, и если бы кто-нибудь прямо сейчас сфотографировал эту картину, невидимая женщина в ниндзя-костюме бежит по рыже-серой траве Серых земель с руками за спиной как в японском мультике, я бы повесил это фото над камином, если бы у меня был камин, потому что это была самая красивая и самая абсурдная вещь, которую я видел в жизни.

— Они тебя всё равно не видит, — пробормотал я вслед. — Зачем наруто-бег?

Эхона не ответила, она была уже далеко, скользя между камнями и кустами с грацией кошки, которая играет в шпиона, и чёрный силуэт мелькнул между холмами и пропал, и я остался один.

Капля на моём бедре подняла на меня точки-глаза и булькнула вопросительно.

— Пап?

— Мама пошла на разведку, — сказал я, и сам обомлел от того, что вылетело из моего рта, и тут же добавил: — Это я не серьёзно. Она мне не... Она не... Забудь.

— Папа, — сказала Капля с интонацией, которая подозрительно напоминала «ага, конечно, рассказывай».

Я остался один. Вернее, с голубым арбузом у бедра, который считал меня папой и подозревал в романтических отношениях с рыжеволосой визуализацией подчинённого Эхо, но по ощущениям один. Эхона ушла, и её голос пропал из моей головы, и мир вокруг стал тише, пустее, больше, и я вдруг почувствовал, как много места она занимала в моём восприятии, в моём внимании, в том пространстве между мыслями, где обычно живёт тишина, а у меня с некоторых пор жила рыжеволосая женщина с языком острее тесака.

Я сидел за камнем и ждал, и ожидание было густым, вязким, как мёд, который не хочет стекать с ложки.

Группа у подножия холма продолжала отдыхать. Бык сидел на камне, положив тесак на колени, и массировал плечо, я видел, как он морщится, и подумал, что тяжёлый костяной нагрудник, наверное, давит на мышцы после долгого перехода. Тёмноволосая с клинками стояла чуть в стороне, и даже на привале она не расслабилась, голова поворачивалась из стороны в сторону, сканируя местность, и руки лежали на рукоятях, готовые. Маг с посохом сидел на земле, скрестив ноги, и кристалл на его посохе мерцал ровно, неизменно, тусклым фиолетовым пульсом, от которого у меня ныли зубы, хотя я был в пятидесяти шагах. Блондинка сидела рядом с быком, и я заметил, что она держалась ближе к нему, чем к остальным, он был самым большим, самым очевидным щитом, или, может, остальные просто не вызывали у неё доверия, я видел это по тому, как она поджимала локти, как не разворачивала плечи, как сидела чуть боком, развернувшись к остальным вполоборота, как человек, который хочет видеть всех одновременно.

Минуты тянулись. Я считал удары сердца, потом перестал, сбился на трёхстах, начал заново, снова сбился. Капля у бедра дремала, или делала вид, что дремала, свечение было ровным, спокойным, оранжевые прожилки пульсировали медленно, лениво.

Мысли крутились в голове, привычные, геймерские, прагматичные. Я думал о том, что мне делать. Вариантов было... ну, полтора.

Вариант первый — продолжать следить. Группа идёт куда-то, они знают маршрут, я следую за ними на безопасном расстоянии, они приводят меня к цивилизации. Если по дороге они убьют какого-нибудь монстра, может, мне перепадёт что-то, клык, коготь, кусок шкуры, хоть какой-нибудь лут, который я подберу с земли после того, как они уйдут. Стрёмно? Да. Унизительно? Да. Лучше, чем умереть гордым, но мёртвым? Определённо да. Мародёрство на трупах, которые оставляют более сильные игроки, это классика любой MMO, и стыдиться тут нечего, потому что в MMO все начинали с мародёрства, все, кто говорит иначе, врёт.

Ещё можно было выйти к ним. Попытаться поговорить. Попросить помощь, направление, информацию. Риск — от «они меня проигнорируют» до «они меня убьют», с промежуточным вариантом «они меня ограбят», что было бы забавно, потому что грабить у меня нечего, разве что палку и рваные штаны, и я сомневался, что в Серых землях высокий спрос на рваные штаны.

Где-то в десяти шагах от меня пробежало что-то мелкое и быстрое, я поймал движение краем глаза, бурую тень, которая мелькнула между камнями и исчезла, и тело дёрнулось, и рука сжала палку, и сердце ударило в рёбра, но тварь, крыса, ящерка, что-то мелкое, уже скрылась, и я выдохнул, и выдох вышел длинным, рваным, с привкусом адреналина.

Капля приоткрыла один глаз и посмотрела в сторону тени.

— Па? — спросила она, коротко, деловито, с интонацией «убить?»

— Нет, — сказал я. — Сиди.

Она закрыла глаз и снова задремала, и я подумал, что у меня на бедре лежит существо шестого уровня, которое жрёт монстров, говорит «папа», дремлет, как кот, и при этом готово по первому сигналу сорваться и поглотить что-нибудь живое. Идеальный питомец. Если бы такого можно было получить в игре, я бы фармил его неделю.

Время тянулось. Двое мужиков всё ещё были за холмом. Основная группа всё ещё сидела. Эхона всё ещё не вернулась. И чем дольше она отсутствовала, тем тяжелее становилось ждать, потому что моё воображение — проклятое, геймерское, натренированное на катастрофические сценарии — подкидывало картинки одну за другой. Что если они каким-то образом почувствовали её? Что если есть способ видеть спутников, о котором она не знает? Что если...

— Успокойся, — сказал я себе вслух, и Капля дёрнулась от звука моего голоса, и я погладил её по макушке, и она затихла. — Она невидима. Она не материальна. Ей ничего не грозит.

Эхона появилась так же внезапно, как исчезла, из ниоткуда, из воздуха, из тени за моей спиной, и я дёрнулся, и сердце ухнуло в пятки, и ладонь уже летела к палке, когда я увидел чёрный капюшон, рыжие пряди и прищуренные глаза.

— Эхона, — выдохнул я. — Предупреждай.

— Хороший рефлекс, — сказала она, стянув капюшон, и рыжие волосы рассыпались по плечам, и ниндзя-костюм уже плыл, менялся, перетекая обратно в бойскаутский наряд с кепкой и шортиками. — Скучал?

— Чуть не умер от испуга. Что ты услышала?

Она присела рядом, и по её лицу я прочитал всё раньше, чем она открыла рот. Я научился считывать Эхону за то время, что мы провели вместе, — её мимику, её жесты, её привычку поджимать губы, когда информация неприятная, и чуть поднимать бровь, когда информация интересная. Прямо сейчас губы были поджаты, а бровь поднята, и это значило одно, информация неприятная и интересная одновременно.

— Так, — сказала она, и голос у неё стал деловым, собранным, как у связного, вернувшегося с задания. — Те двое, которые отошли. Значит, слушай... Похоже, мы попали в самый разгар событий…