Я русский!

Глава 1

Голова трещала так, будто по ней прошлись прессом для утилизации автохлама. В глазах стояла мутная серая пелена, сквозь которую медленно проступали очертания чего-то запредельно дорогого. Лепнина на потолке, позолота, огромная хрустальная люстра. Эта махина весила, на вскидку, тонны две и сейчас покачивалась, словно издевалась над моим вестибулярным аппаратом.

Я лежал на полу. Паркет – натуральный дуб, идеальная полировка, ни единой царапины. Сам я был облачен в какой-то нелепый, но безумно качественный костюм: темно-синий клубный пиджак с золотым шитьем на лацкане, белая рубашка, наглухо застегнутый воротник. На лацкане красовался вычурный герб – двуглавый орел, держащий в лапах перекрещенные молнию и перьевую ручку. Похоже на эмблему какого-то ведомства, но слишком уж помпезно.

Кто я? Без понятия. Полный ноль. Ладно, не паникуем. Память отшибло начисто, но базовые функции работают. Руки-ноги целы, пальцы шевелятся, рефлексы на месте.

Опершись о паркет, я со стоном принял вертикальное положение. Окружение вызывало стойкое, почти физическое отторжение. Все вокруг буквально кричало о деньгах, пахло дорогим парфюмом, воском для мебели и чем-то еще – едва уловимым, колющим кожу, словно статическое электричество перед грозой.

Вокруг меня, на таких же полированных диванах и креслах, сидели или стояли молодые люди. Парни и девушки, лет по восемнадцать-двадцать. Все как на подбор: холеные лица, идеальные прически, позы, полные ленивой грации и абсолютной, непоколебимой уверенности в собственном превосходстве. Сливки общества. Дети чиновников высшего ранга, топ-менеджеров госкорпораций и просто долларовых миллионеров. Наша золотая молодежь, причем самого высшего разлива.

И все они смотрели на меня. Кто с брезгливым недоумением, кто с открытой насмешкой.

– Очухался, болезный? – раздался вальяжный голос справа.

Я повернул голову. На кожаном диване, закинув ногу на ногу, сидел парень. Идеально зализанные назад русые волосы, тонкие губы, на руке – часы размером с кулак, которые стоили, наверное, как приличная квартира в пределах Садового кольца. Рядом с ним терлась блондинка с губами, явно перекачанными гиалуронкой, и смотрела на меня как на жука, который посмел заползти на ее дизайнерские туфли.

– Ты бы вставал с пола, Одинцов, – продолжил русый, лениво рассматривая свои ногти. – А то ректор увидит – опять лекцию прочитает о чести Академии и недопустимости злоупотребления импортными стимуляторами перед зачетом. Нам твои проблемы тут не сдались.

Одинцов. Значит, моя фамилия Одинцов. Запомнили. Академия. Пазл начинал складываться, но картинка выходила паршивая. Я – в закрытом элитном учебном заведении для мажоров, так понимаю, судя по окружения и упоминанию академии. И скорее всего заведение частное. И судя по всему, я здесь явно чужак, даже если это тело принадлежало местному уроженцу. По ощущениям – чужеродное все, до последнего гвоздя в стене. Внутренний голос подсказывал, что мне ближе запах бензина, паяльника и нормальная рабочая куртка, а не этот клоунский наряд с золотым шитьем. Ну, как бы такой намёк, на попаданчество. Но есть вариант, что просто переклинило и пройдёт время опять стану Одинцовым и буду улыбаться, вспоминая сегодняшние мысли.

Короче, поднялся, отряхнул брюки. Ладони чуть подрагивали.

– Голова раскалывается, – буркнул так, чтобы голос звучал твердо.

– Еще бы, – фыркнула блондинка. – Так искрить на практическом занятии. Мы думали, ты весь корпус спалишь. У тебя из ушей дым шел, Одинцов. Реально, как придурок.

На секунду завис. Искрить? Дым из ушей? Это они про технику безопасности или…

И тут за окном, за огромным арочным стеклом, что-то грохнуло. Машинально повернулся и замер. По газону идеального, подстриженного под линейку парка шла пара студентов. Парень в такой же форме, как у меня, просто поднял руку, и в воздух взлетела огромная струя воды из фонтана, закрутилась спиралью и послушно опала обратно. Девушка рядом с ним рассмеялась, и вокруг ее пальцев вспыхнули маленькие, золотистые огоньки.

Магия. Самая настоящая, блин, магия. Ну… наверное. В нашей современной России, где за забором этого закрытого комплекса наверняка шумели обычные пробки, летали самолеты и работал интернет. А вот это знание удивило. Вроде же ничего не помню, а тут раз… Россия. Значит теперь русский. А кем был до этого? Ладно, потом буду думать.

Внутри же все было иначе. Магия среди людей – редкость, доступная только этим самым сливкам. Причем, судя по обрывкам мыслей в голове, никто с этим даром не рождался. Силу покупали. За безумные, астрономические деньги у тех немногих, кто действительно мог её передать или настроить. И эти детки просто учились ей пользоваться в своем закрытом гадюшнике.

Озарение пришло мгновенно, но не в виде воспоминаний, а как странный, холодный щелчок в мозгу. Будто кто-то подсветил внутренний интерфейс. Прислушался к себе. Магия? Купленная сила? Ничего. Пусто. Как в сухом колодце. Понятия не имел, как вызвать даже самую паршивую искру. Если прежний Одинцов за какие-то миллионы и обзавелся этой игрушкой, то сейчас этот аппарат был полностью обесточен. Лох, как говорится, не мамонт, а я сейчас чувствовал себя главным лохом в этом сияющем дворце. Без памяти, без сил, в окружении хищников.

Дверь в зал – массивная, из темного дерева – с тихим щелчком отворилась. В помещение вошел мужчина в строгом черном костюме-тройке. Седина на висках, выправка чиновника старой закалки, взгляд такой, что хочется сразу вытянуться во фрунт. Куратор курса.

– Студенты, – его голос прозвучал негромко, но заставил всех мгновенно заткнуться. Даже русый на диване подобрался и убрал ногу. – Перерыв окончен. Прошу всех пройти в аудиторию прикладной настройки. Профессор Разумовский уже ждет. Одинцов, вы, я вижу, пришли в себя?

– Так точно, – вырвалось у меня на автоматизме.

И тут же понял, реакция неправильная. Надо было немного с ленцой отвечать.

Мужчина едва заметно нахмурился, оценив мою реакцию, но ничего не сказал. Развернулся и пошел по коридору. Толпа золотой молодежи двинулась за ним, переговариваясь вполголоса. Пристроился в хвосте, стараясь не привлекать внимания. А чего вы хотите, ни бельмеса в голове, а надо сойти за своего.

Коридоры Академии напоминали смесь дорогого бизнес-центра и научно-исследовательского института. Картины современных художников соседствовали с голографическими снимками, на которых изображались сложные схемы, формулы и какие-то графики энергетических полей.

Мы вошли в амфитеатр. Каменные ступени, полукруглые столы из темного дерева. Я сел на самый верхний ряд, подальше от всех. Русый со своей блондинкой устроились в партере, на первых рядах – поближе к начальству, как и положено примерным карьеристам. Ну или кто они там.

Чуть левее меня, на том же верхнем ряду, сидела девушка. Бледная, с тонкими чертами лица и какими-то затертыми манжетами на блузке. Форма на ней сидела идеально, но ткань выглядела чуть проще, чем у остальных. Местная знаменитость – какая-то там захудалая княгиня из обедневшего рода. Ни кола, ни двора приличного, судя по тому, как на нее косились остальные мажоры. Как ее сюда занесло и на какие шиши ей купили местный суррогат магии – загадка. Но сидела она с таким видом, будто все вокруг были должны лично ей.

Интересное, надо сказать, воспоминание. Многое объясняющее. Титулованные здесь не в чести. Это вам не Букингем.

На кафедру вышел профессор. Плотный мужчина в очках с толстыми стеклами, в затертом на локтях пиджаке. Он выглядел более приземленно, чем вся эта пафосная публика, и это мне даже понравилось.

– Итак, господа, – Разумовский постучал маркером по электронной доске. – Сегодня у нас сложная, но фундаментальная тема. Теория притяжения искусственных доменов. Мы поговорим о том, почему купленные вами магические пакеты высшего порядка жестко привязаны к стабильности оператора, и почему попытки форсировать емкость матрицы ведут к полному выгоранию всей структуры.

Он начал чертить на доске схему. Для меня это выглядело как китайская грамота, смешанная с квантовой физикой. Какие-то узлы, силовые линии, пересечения каналов. Студенты внизу зашуршали стилусами, что-то записывая в свои мини-комы – дорогущие планшеты в кожаных чехлах.

Я сидел, подперев щеку рукой. В голове потихоньку прояснялось, но легче от этого не становилось. Запретное притяжение доменов. Купленная сила. Судя по всему, в этой жизни ты либо имеешь миллиарды на покупку топового магического харда, либо ты никто. И судя по отношению ко мне, мой статус тут был весьма шатким. Прежний Одинцов явно переоценил свои возможности, раз довел тело до обморока на полигоне.

– Одинцов! – внезапно рявкнул профессор, и я вздрогнул. – Я вижу, вам особенно скучно? После вашего утреннего инцидента на полигоне ожидал от вас большего рвения. Подойдите к доске.

Все головы снова повернулись ко мне. Русый парень на первом ряду тихо хмыкнул и что-то шепнул блондинке, та прыснула. Княгиня сбоку даже не повернула головы, демонстрируя полное презрение к суете.

Ну зашибись. Первый день в новом теле, а меня уже вызывают к доске в магической академии для миллионеров.

Медленно поднялся и пошел вниз по ступеням. Каждая ступень давалась с трудом, костюм казался тесным, а взгляды однокурсников жгли спину. Не показывай страха, не вступай в глупые споры – старое правило. Ладно. Посмотрим, что тут за теория.

Спокойно подошел к доске. Профессор протянул мне маркер, указав на незаконченную схему, где две силовые линии упирались в разорванный узел.

– Исходя из формулы распределения потенциала, – с ехидной улыбкой произнес Разумовский, – покажите нам, где совершил ошибку инженер Брунов в своей гипотезе нелинейного слияния имплантированных матриц.

Я посмотрел на доску. В глазах зарябило от значков и стрелочек. Магия, говорите? Теория притяжения?

И вдруг в глубине сознания что-то перемкнуло. Холодная волна пробежала от затылка к пальцам. Это не было магией. Это было то самое "озарение", которое, видимо, перекочевало со мной из прошлой жизни. Я посмотрел на схему не как на волшебство, а как на сломанный прибор.

"Здесь коротнуло, – пронеслось в мыслях. – Перераспределение нагрузки идет не туда. Цепь разорвана, потому что стабилизатор не справляется с перегревом".

Естественно не знал формул Брунова. Понятия не имел, что такое "искусственный домен". Но четко, до дрожи в пальцах, видел, что эта нарисованная хрень просто не может работать. Она сломана.

Спокойно взял маркер. Рука двигалась уверенно, словно всю жизнь только и делал, что чертил эти знаки. Одним хладнокровным движением перечеркнул нижнюю часть схемы Разумовского. Насмешливый шепот в аудитории мгновенно стих.

– Вы что делаете, Одинцов? – нахмурился профессор, приподнимая очки.

– Ваш Брунов – жопорук, – спокойно сказал, поворачиваясь к преподавателю. – Ну, или просто теоретик, который никогда не держал в руках ничего сложнее ложки. Ваша схема не сработает. Здесь нарушена развязка, и из-за этого потенциал просто выжжет всю обвязку… то есть, простите, матрицы. Если запустить систему наполную катушку так, как написано у вас, через секунду все ваши дорогие игрушки рванут к чертям.

И провел маркером две новые линии, замкнув их на центральный узел через аккуратную петлю.

– Нужен некий стабилизатор. Вот такой, примерно. Тогда нагрузка уйдет в обход, и цепь замкнется.

В аудитории воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как гудит климатическая система под потолком. Профессор Разумовский замер, глядя на экран. Его глаза за стеклами очков округлились, а маркер выскользнул из пальцев и с тихим стуком покатился по полу.

Тогда небрежно положил свой маркер на кафедру и посмотрел на притихших мажоров. Русый парень смотрел на меня так, словно у меня вырастилаcь вторая голова. Блондинка забыла закрыть рот. Даже нищая княгиня на заднем ряду соизволила приподнять бровь, оценивая картину.

– Могу идти на место? – спросил, глядя на ошарашенного профессора.

Профессор только механически кивнул, все еще не отрывая взгляда от исчерканной доски. Его благообразное лицо сейчас выражало крайнюю степень когнитивного диссонанса. Похоже, местный Одинцов раньше выдающимися аналитическими способностями не отличался, а тут выдал базу, которая рушила миллиардный контракт «РосМагТеха».

Естественно повернулся и пошел обратно наверх. Ступени амфитеатра казались бесконечными, а спиной я буквально кожей чувствовал, как три десятка пар глаз пытаются прожечь в моем пиджаке дыру.

Сел на свое место, откинулся на спинку и уставился на свои ладони. Они все еще слегка подрагивали.

То, что сейчас произошло, не было случайностью. Это был чистый, концентрированный интуитивный анализ – способность с ходу улавливать суть вещей, их внутреннюю логику и дефекты. Мозг сработал как продвинутый инженерный сканер. Тут же посмотрел на схему, и в голове мгновенно разложилась полная картина неисправности. Интуитивная аптитуда в чистом виде.

Но была одна маленькая и крайне неприятная деталь. Понять, как надо – не значит уметь сделать.

Сразу закрыл глаза и попытался отыскать внутри ту самую купленную магическую матрицу, про которую вещал препод. Но внутри было глухо, как в танке. Магия для меня существовала всего минут двадцать, ровно с того момента, как открыл глаза на полированном паркете. И естественно не умел ею управлять, не знал, как пустить энергию по каналам, и уж тем более не смог бы сейчас повторить свой фокус с доской на практике. Нарисовать правильную схему маркером – пожалуйста. Собрать эту схему в реальности, используя энергию – хрен там плавал. Знание есть, а инструментов для реализации ноль. Система полностью обесточена.

– Эй, Одинцов, – раздался тихий, вкрадчивый шепот слева.

Я приоткрыл один глаз. Нищая княгиня соизволила слегка развернуться в мою сторону. Вблизи ее лицо казалось еще более бледным, а темные глаза смотрели с каким-то странным, почти профессиональным интересом.

– Ты что, решил перед Разумовским суицид изобразить? – спросила она, едва шевеля губами, чтобы препод не услышал. – Сказать на всю Академию, что Брунов – жопорук... Ты хоть понимаешь, чью матрицу ты сейчас опустил? Корпорация "РосМагТех" за эту разработку астрономические бюджеты освоила. Ее сынок нашего министра себе вживил. Тот самый, русый, что на первом ряду сидит. Его, кстати, Кириллом зовут, если ты и это забыл после своего обморока.

Тут же скосил взгляд вниз. Кирилл – сынок министра и обладатель пафосных часов – сидел, напряженный как струна. Он больше не рассматривал ногти. Он смотрел на доску, и желваки на его холеном лице ходили ходуном. Похоже, только что лично плюнул в его дорогой магический хард.

– Мне без разницы, чья это матрица, – так же тихо буркнул, стараясь сохранять лицо. – Если она сделана через заднее крыльцо, то она сгорит. Хоть за миллиард, хоть за сто рублей.

Девушка хмыкнула, и в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение, пополам с жалостью.

– Смело. Либо ты реально гений, либо импортные стимуляторы тебе окончательно мозг переклинили. Скоро полигон, Одинцов. Посмотрим, как ты там свою "развязку потенциала" покажешь на практике.

Она отвернулась, потеряв ко мне интерес. А я остался сидеть, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная паника.

Полигон. Практика. Место, где эти мажоры будут швыряться молниями и крутить фонтаны, а я буду стоять как тополь на Плющихе. Ведь в реальности не знаю о себе вообще ничего, кроме новой фамилии. Кто такой этот Одинцов? Кто его родители, раз смогли запихнуть парня в это закрытое заведение? Какая у него репутация? Судя по репликам блондинки, до моего пробуждения местный Одинцов уже успел знатно опозориться и едва не спалил корпус. Значит, его показатели и так были на грани, а теперь в этом теле нахожусь я – человек без памяти, без малейшего понятия о местном этикете и правилах игры. Для которого весь этот мир – чужеродная чертовщина.

Профессор Разумовский тем временем кое-как взял себя в руки. Он не стал стирать мои исправления, побоялся выглядеть глупо. Просто кашлянул, поправил очки и продолжил лекцию, но голос его заметно потерял прежнюю уверенность. Он то и дело косился на верхний ряд, словно ожидал, что сейчас спущусь и найду ошибку уже в его личных расчетах.

А я сидел и рассматривал аудиторию, пытаясь выудить из окружения хоть какие-то зацепки. Закрытая территория. Ограниченный круг лиц. Покупная магия, которую эти детки осваивают как вождение дорогого спорткара. И я – со своим дурацким видением сути вещей, запертый в теле высокородного неудачника.

Звонок на перерыв прозвучал как спасительный гонг. Студенты начали подниматься, шумно обсуждая увиденное. Не стал дожидаться, пока сынок министра решит подойти и спросить за "жопорука" Брунова. Сгреб со стола свой мини-ком, назначение которого понял чисто интуитивно, и первым двинулся к выходу из амфитеатра.

Нужно было срочно найти тихое место, изучить этот чертов девайс и попытаться понять, в какую именно историю влип. Потому что интуиция подсказывала: мирный день в этой Академии закончился, так толком и не начавшись.

Шел быстро, не глядя по сторонам и симулируя крайнюю степень занятости. Главное – не дать никому повод затормозить меня ради разговора. "Ни бельмеса не знаю, кошу под своего" – ментальная мантра работала исправно, помогая держать шаг и уверенную осанку.

Укромное место нашлось на третьем уровне западного крыла. Здесь коридор заканчивался тупиком с огромным панорамным окном, выходящим на закрытый внутренний двор, и парой массивных кожаных кресел, утопающих в тени раскидистых искусственных пальм. Судя по слою идеальной, нетронутой чистоты, студенты сюда заглядывали редко – слишком далеко от буфетов и основных залов.

Упал в кресло, вытянул ноги и наконец-то внимательно посмотрел на девайс, который сжимал в руке.

Аппарат прежнего Одинцова выглядел как произведение технологического искусства. Тончайший складной флагман в титановом корпусе, матовый гибкий экран развернут во всю величину, на задней панели переливается логотип неизвестного мне бренда. Но подозреваю что известного прежнему владельцу. Настоящий люкс. Стоило мне приложить палец к сканеру на грани, как устройство мягко завибрировало и разблокировалось.

Моя аптитуда включилась мгновенно, без всякого разрешения. Это не было магией, это было странное, холодное чувство абсолютного понимания чужого железа. Я не помнил, как пользоваться этой конкретной прошивкой, но мой мозг уже читал структуру интерфейса как открытую книгу. Пальцы сами собой заскользили по стеклу, перелистывая вкладки, обходя пароли безопасности и заходя в закрытые разделы системы.

"Так, посмотрим, кто ты такой, паря", – подумал, открывая личный профиль владельца в закрытом приложении Академии.

На экране развернулась электронная студенческая карта. С фотографии на меня смотрел я сам – вернее, то тело, в котором сейчас находился. Тонкие, породистые черты лица, слегка растрепанные русые волосы, под глазами залегли тени от хронического недосыпа или злоупотребления теми самыми импортными стимуляторами.

"Одинцов Ярослав Игоревич. Возраст: 19 лет. Курс: второй. Специальность: Государственное и муниципальное управление в сфере стратегических ресурсов".

Хмыкнул. Ну да, специальность сугубо мирная, чиновничья, управленческая. Диплом-то потом в реальном мире предъявлять придется, когда папа теплое кресло в ведомстве подготовит. А вот то, чему в реальности учили в этих стенах за закрытыми дверями, знали только свои. Официально – менеджмент, неофициально – прикладная магия для новой аристократии.

Дальше шла графа, которая заставила меня нахмуриться.

"Статус матрицы: Суррогат-пакет "Шторм-3" (производитель "РосМагТех"). Текущая стабильность: 12%. Внимание! Зафиксировано критическое падение емкости после форсированного разряда на полигоне. Рекомендуется немедленная калибровка в сервисном центре".

Вот оно что. Пазл сошелся с сухим, неприятным щелчком. Прежний Ярослав Одинцов не был прирожденным магом – впрочем, как и все здесь. Его родители, кем бы они ни были, выложили огромную сумму в рублях, чтобы вживить сыну искусственный магический домен третьего поколения – этот чертов хард, который теперь сидел где-то внутри меня. Парень, судя по всему, очень хотел соответствовать местной элите, решил прыгнуть выше головы на утренней практике, выжал из покупного железа, если можно так выразиться, максимум и просто спалил всю систему к чертям, попутно заработав выгорание личности и освободив жилплощадь для меня. Люди, конечно, не компьютеры, никакой софт на них не поставишь, и вычислители в башку не вживишь – мир-то вокруг вполне современный, обычный. А вот этот хитрый биомагический хард, меняющий саму физиологию и энергетику тела, вживить смогли. И бывший владелец его благополучно пережег. Предположительно.

Провел пальцем дальше, углубляясь в финансовые и личные отчеты. И вот тут картинка из паршивой превратилась в откровенно катастрофическую.

Отец Ярослава – Одинцов Игорь Валентинович – числился главой крупного регионального департамента. Точнее, числился до прошлого месяца. Сейчас напротив его имени стояла короткая, сухая пометка: "Статус: Под следствием. Счета заморожены". А это вам нифига не айс! Получается вообще ахтунг.

"Ну зашибись, – откинулся на спинку кресла и потер виски, в которых снова начала нарастать пульсирующая боль. – Лох не мамонт, говорите? Да получается, тут вообще главный кандидат на вылет".

Прежний владелец тела был классическим "акционером на доверии". Его пристроили в элитную Академию для миллиардеров, купили в кредит дорогущий магический хард, чтобы мальчик не выглядел нищебродом на фоне министерских сынков, а тут лавочка закрылась. Отец под следствием, деньги кончились, а сам Ярослав на нервной почве попытался выдать на полигоне такой результат, чтобы его заметили спонсоры или кураторы, и в итоге превратил свой организм в пережаренный процессор. Или что-то вроде того.

Теперь на его месте сижу я. И что-то мне такое дело не улыбается. Магии во мне ноль – матрица "Шторм-3" висит мертвым грузом, выдавая ошибку совместимости. Завтра или даже сегодня придет счет за обучение, который нечем оплатить. А внизу, в партере, сидит сынок министра Кирилл, чей семейный почти бизнес только что прилюдно назвал продуктом жизнедеятельности жопоруких мастеров.

– И долго ты собираешься тут прятаться? – раздался резкий, суховатый голос.

Дернулся и заблокировал экран, повернув смартфон дисплеем вниз. Из-за раскидистых листьев искусственной пальмы вышла бледная княгиня. В руках она держала обычный кнопочный телефон – старый, обшарпанный, с потрескавшимся пластиком. Видимо, на нормальный смартфон у обедневшего рода денег уже не оставалось. Ну, такое себе.

– Я не прячусь, – спокойно ответил, возвращая лицу маску легкого пофигизма. – Анализирую данные. Имею право после утреннего детокса.

– Данные он анализирует, – девушка без приглашения села во второе кресло, закинув ногу на ногу. Ее простая форма на фоне роскошного интерьера западного крыла выглядела почти как вызов. – Твои данные сейчас вся Академия анализирует, Одинцов. Знаешь, как тебя теперь называют в общем чате курса? "Камикадзе с верхнего ряда".

– Остроумно, – оценил её слова. – А у этого камикадзе есть имя? В смысле, твое имя как-то упустил из виду. Голова, знаешь ли, до сих пор как после бомбежки.

Девушка пристально посмотрела на меня, пытаясь определить, шучу я или действительно придурок.

– Волконская я, – наконец буркнула она. – Анастасия Волконская. Мог бы и запомнить, мы на потоке два года рядом сидим. Хотя ладно, учитывая, что ты сегодня выдал у Разумовского, готова списать это на временную амнезию. Ты вообще понимаешь, что ты сделал?

– Показал профессору ошибку в схеме, – пожал плечами. – Там действительно была ошибка. Стабилизатор Брунова не рассчитан на такие частоты нелинейного слияния. Он режет потенциал, система перегревается и…

– Да замолчи ты! – Анастасия раздраженно повела плечом. – Ты не просто ошибку показал. Ты фактически обвинил "РосМагТех" в мошенничестве. Этот их новый хард "Абсолют-5", который Кириллу вживили неделю назад – главный проект министерства энергетики. На него завязаны госсубсидии. Разумовский уже строчит докладную ректору, а Кирилл вызывает своих личных техников, чтобы проверить твою петлю. Если окажется, что ты прав, начнется такой скандал, что тебя сотрут в порошок просто ради того, чтобы замять тему.

Моя интуитивная аптитуда внутри тихонько хмыкнула. Пусть вызывают хоть весь инженерный совет страны. Схема Брунова была мертвой, я это видел так же четко, как нагар на старом паяльнике. Выявить неполадку могу с ходу, до последнего винтика, но вот исправить ее руками или тем более своей энергией – это сейчас выше моих сил. Знание есть, а ресурсов ноль.

– Пусть проверяют, – сказал я. – Законы физики или как там у вас называется эта Эниология – для всех одинаковые. Хоть для министров, хоть для часовщиков.

– Для кого? – Анастасия прищурилась, поймав незнакомое слово.

– Неважно, – вовремя прикусил язык. – Суть в том, что если система сломана, её надо чинить, а не молиться на нее из-за того, что она стоит миллиард.

Волконская долго молчала, разглядывая меня так, словно видела впервые в жизни. В принципе, так оно и было.

– Знаешь, Одинцов, а ты изменился, – медленно произнесла она. – Раньше ты только и делал, что заглядывал в рот Кириллу и его шобле, пытался казаться своим, тратил последние деньги отца на эти дурацкие импортные колеса для разгона матрицы. А сейчас... ты как будто протрезвел. Или действительно окончательно сошел с ума.

– Скорее, первое, – вздохнул я. – Ладно, Волконская. Спасибо за политинформацию. Но у меня к тебе чисто практический вопрос. Нам ведь сегодня на полигон идти? Что там обычно делают те, у кого матрица… скажем так, временно находится на техобслуживании?

Анастасия горько ухмыльнулась, и в этой улыбке увидел всю глубину ее собственного положения в этой школе для богатых хищников.

– Те, у кого нет рабочего харда, стоят у стенки и смотрят, как развлекаются остальные. Или служат мишенями, если у куратора полигона будет плохое настроение. У меня, например, пакет "Исток-1" – самый дешевый, базовый суррогат, на который мой род смог наскрести по сусекам. Мощности хватает только на то, чтобы зажечь люминесцентную лампу без розетки. Меня откровенно держат здесь ради массовки, чтобы Академия могла отчитываться о "поддержке традиционных семейных династий". Ну, или как диковинную зверушку, смотря как посмотреть. Так что стоять у стенки мы будем вместе, Одинцов. Если, конечно, тебя до этого времени не отчислят за неуплату.

Она поднялась, поправила блузку с затертыми манжетами и убрала свой старый телефон в карман.

– Пошли. Перерыв заканчивается. Куратор полигона Громов не любит, когда к нему опаздывают. Он мужик жесткий, бывший ликвидатор техногенных прорывов. Ему плевать на министерские чины, он признает только чистую силу.

Поднялся вслед за ней, чувствуя, как внутри разгорается странный, чисто профессиональный азарт. Магии у меня не было, денег тоже, репутация катилась к чертям. Но у меня было знание того, как устроены их дорогие, пафосные и, как выяснилось, донельзя корявые игрушки.

"Ну что, Ярослав Игоревич, – подумал, поправляя клоунский пиджак с золотым шитьем. – Пойдем поглядим на этот ваш полигон. Может, там тоже найдутся жопорукие мастера, которым нужно указать на дверь".

Глава 2

Я поднялся вслед за Настей Волконской, стараясь держать спину ровно и не демонстрировать ту глухую, давящую панику, которая постепенно затапливала сознание. Если верить моему внутреннему сканеру, хрупкая девушка со старым кнопочным телефоном в кармане могла легким движением ладони сломать мне шейные позвонки. Шок от этой новости немного притупил страх перед куратором Громовым и неминуемым отчислением. В конце концов, проблемы надо решать по мере их поступления.

– Нам через центральный холл, – Настя бросила короткий взгляд через плечо. Ее серо-стальные глаза на мгновение замерли на моей шее, словно оценивая траекторию возможного удара, но уже через секунду она снова выглядела как обычная, слегка уставшая студентка. – Постарайся не реагировать на шепотки. Сейчас там соберется весь цвет нашего курса.

– Постараюсь, – буркнул, поправляя воротник золоченого пиджака.

Мы вышли из тупика западного крыла и направились по широкой галерее к главному атриуму Академии. Чем ближе мы подходили, тем плотнее становился гул голосов. Здесь, под огромным стеклянным куполом, раскинулась зона отдыха. Повсюду стояли дизайнерские диваны, журчали декоративные водопады, а на гигантских настенных панелях крутились графики котировок энергетических компаний и новости министерств.

Студенты, будущая элита государственного аппарата, кучковались у панорамных окон. Практически у каждого на лбу или запястье тускло или ярко пульсировали инкрустации хард-матриц. Во внешнем мире их бы, наверное, приняли за какую-то бижутерию или ювелирные изделия, в зависимости от уровня самой матрицы. Синие, зеленые, багровые огоньки биосистем создавали ощущение, что попал на какую-то очень дорогую и очень опасную закрытую вечеринку.

Стоило нам переступить порог атриума, как разговоры начали стихать. Словно по цепочке, мажоры оборачивались в нашу сторону.

– Гляди-ка, выжил, – донесся до меня чей-то издевательский смешок справа. – Ярослав, ты как, калибровку мозгов уже прошел или еще бредишь на ходу?

– Говорят, Разумовский после его перформанса три таблетки валидола выпил, – хмыкнул высокий парень в расстегнутом форменном жилете, лениво крутя в руках ключи от дорогого спорткара. – Одинцов, колись, где траву брал? Стабилизатор Брунова ему не угодил!

Естественно, проигнорировал выпад, продолжая идти вперед с максимально безразличным видом. Настя шла чуть впереди, на полшага опережая меня. Моя аптитуда, работая в фоновом режиме, зафиксировала, как изменилась ее пластика при входе в толпу. Шаг стал чуть короче, центр тяжести сместился вниз, а пальцы правой руки едва заметно коснулись бедра. Она была готова к нападению. Каждый из этих высокомерных сынков для нее являлся потенциальной мишенью или угрозой. Это завораживало и пугало одновременно. Ну, и вызывало кучу вопросов

И тут толпа впереди расступилась.

Прямо по центру холла, у мраморной колонны, стояла она. Елизавета Прохорова.

Словесный портрет, который мысленно набросал по ее фотографии в плншете, не передавал и десятой доли той убойной энергетики, которая исходила от этой девушки в реальности. Платиновые волосы, собранные в высокую, кажущуюся небрежной прическу, ловили блики солнца из-под стеклянного купола. Тонкие, точеные черты лица, безупречная фарфоровая кожа. Она выглядела как королева, случайно зашедшая в студенческий кампус.

А прямо по центру ее лба, заставляя воздух вокруг головы едва заметно вибрировать и искрить золотом, сиял янтарный венец харда "Абсолют-Премиум".

Моя интуитивная аптитуда мгновенно выдала сухую строчку в сознании: "Аппаратная избыточность 40%. Идеальный баланс цепей. Потребление энергии стабильно". Железо, наверное, за миллиард рублей работало как часы. Трудно сказать, сколько такое могло стоить. Но по любому недёшево.

Лиза стояла, скрестив руки на груди, но стоило ей увидеть меня, как ее поза мгновенно изменилась. Высокомерное выражение лица осыпалось, уступая место искренней, глубокой тревоге. Она сделала стремительный шаг навстречу, полностью игнорируя шепотки за спиной. Золотистые искры вокруг ее волос испуганно метнулись в стороны, отражая внутренний хаос.

– Ярик! – ее голос, чистый и звонкий, прозвучал на весь холл.

Она подлетела ко мне практически вплотную. Так стремительно, что едва успел затормозить, чтобы не врезаться в эту фарфоровую статуэтку. От нее пахло дорогим парфюмом с нотками жасмина и чем-то неуловимо чистым, как воздух после грозы. Видимо, побочный эффект работы ее мощного харда.

Лиза протянула руки, ее тонкие, ухоженные пальцы с идеальным маникюром легли мне на плечи. Она заглянула мне прямо в глаза, и ее пронзительно-синий взгляд буквально пронзал мое лицо.

Мой дар молчал, не способная расшифровать человеческие чувства. Но мне и не нужен был сканер, чтобы понять: эта девушка сейчас сгорает от подлинного, глубинного страха за меня. Ее губы едва заметно подрагивали, а в глубине синих зрачков читалась такая искренняя нежность и преданность, что у меня внутри все сжалось от жестокого, удушливого чувства вины. Она любила прежнего Одинцова. Она боялась за него. А перед ней стоял чужак, укравший его тело. Естественно это знаю только я, что ещё больше добавляет проблем в отношениях с этой девушкой.

– Ты с ума сошел? – тихо, быстро заговорила она, приблизив свое лицо к моему. – Мне девчонки в чате скинули видео с лекции Разумовского. Что ты там устроил? Зачем ты полез к Кириллу? Ты же знаешь, что его отец…

Она осеклась, заметив, что я стою неподвижно, как столб, и даже не пытаюсь обнять ее в ответ. Мои руки так и остались висеть вдоль туловища. Лиза нахмурилась, в ее глазах промелькнуло недоумение, смешанное с обидой.

– Ярик? Ты почему молчишь? Тебе плохо? Твоя матрица… боже, она совсем не светится.

Она протянула руку, собираясь коснуться моего виска, где под кожей скрывались сгоревшие узлы моего "Шторма-3". Да, мой хард невидим, как у большинства, просто если работает, то словно просвечивает сквозь кожу. Но видят это только такие же владельцы хардов. Простые смертные ничего необычного и не заметят.

– Все в порядке, Лиза, – я мягко, но решительно перехватил ее запястье.

Мой дар тут же зафиксировал прикосновение к чужому корпусу: "Контакт с внешней оболочкой "Абсолют-Премиум". Температура в норме". Вот прямо вот так и получил по мозгам. Потому поспешно затолкнул этот технический бред поглубже в подсознание.

– Голова немного кружится после утреннего сбоя на полигоне, – постарался сказать, как можно мягче. – Память немного плывет. Разумовскому просто указал на очевидную ошибку. Не стоит переживать.

Лиза удивленно моргнула. Мой тон, очевидно, разительно отличался от того, как привык общаться с ней прежний Ярослав. Мягкая, но твердая дистанция, которую подсознательно выставил, заставила ее отступить на полшага.

И только в этот момент Прохорова наконец заметила Настю Волконскую, которая все это время неподвижно стояла чуть позади меня, превратившись в безмолвную, незаметную тень.

Синие глаза Лизы мгновенно похолодели. Золотистый венец на ее лбу полыхнул чуть ярче, выбрасывая в воздух крошечные янтарные сполохи.

– Волконская? – Лиза измерила Настю высокомерным, оценивающим взглядом сверху вниз. Ее глаза задержались на потертых манжетах блузки княгини. – А ты что здесь делаешь рядом с моим парнем?

Настя даже не шелохнулась. Ее лицо оставалось абсолютно бледным, масочным, а серо-стальные глаза смотрели на богатую наследницу с леденящим душу спокойствием. Обычный человек под таким взглядом Прохоровой уже начал бы лепетать оправдания, но Волконская лишь едва заметно склонила голову набок.

– Мы учимся на одном потоке, Прохорова, – сухо, без единой эмоции ответила Настя. – И сейчас вместе идем на полигон. К куратору Громову. Перерыв заканчивается, если ты не заметила.

– Ярик ни на какой полигон не идет, – отрезала Лиза, снова поворачиваясь ко мне и демонстративно игнорируя Настю. – У него критический разряд матрицы. Я уже позвонила отцу, он выслал за тобой машину с техниками из нашего личного сервиса. Они посмотрят твой "Шторм", сделают калибровку. А мой папа поговорит с ректором, чтобы тебе закрыли пропуск на сегодня по медицинским показаниям. Юридический отдел Прохоровых уже занимается делом твоего отца, мы подберём лучших адвокатов, Ярик. Слышишь? Все будет хорошо. Не смей ходить на полигон в таком состоянии, Громов тебя просто уничтожит ради забавы.

Она говорила это абсолютно искренне. Богатая, избалованная девчонка была готова задействовать все ресурсы своей семьи, чтобы спасти парня-банкрота, от которого сейчас отвернулись все остальные друзья. Ее преданность была абсолютной. Что нагоняло растерянности.

Удивлённо посмотрел на Лизу, затем перевел взгляд на Настю. Волконская молчала, но в ее позе, в чуть развернутых плечах и пружинистой осанке читалось странное, молчаливое ожидание. Мой дар в голове продолжал твердить, что эта бледная девушка с копеечным "Истоком" – смертоносное оружие, способное разорвать этот атриум в клочья, если потребуется. Или не в клочья, но мало никому не покажется. И при этом Настя сейчас тоже была здесь, рядом со мной, готовая разделить участь аутсайдера у стенки полигона.

Две искренние девушки. Две абсолютно разные силы. И я – чужак, застрявший между ними без единой капли магии, но с дипломом управленца в туманном будущем.

– Спасибо, Лиза, – сказал я, осторожно убирая ее руки со своих плеч. – Но я пойду на полигон. Прятаться за спину твоего отца – не вариант. Посему должен сам разобраться с тем, что случилось с моим хардом. Во всяком случае, постараюсь. Эх, были бы у меня инструменты…

Лиза замерла, ее фарфоровое лицо вытянулось от изумления и нарастающей боли. А Настя Волконская едва заметно, на грани видимости, одобрительно приподняла уголок губ.

– Инструменты? – Прохорова переспросила так, словно посреди элитного атриума предложил ей накопать червей для рыбалки. Ее синие глаза округлились, а янтарный венец на лбу испуганно моргнул, на мгновение сбросив яркость. – Ярик, ты себя вообще слышишь? Какие инструменты? Для обслуживания хард-матриц?

– Ну да, – растерянно пожал плечами, стараясь говорить как можно обыденнее. – Набор тонкой настройки. Чтобы залезть в узлы, прозвонить дорожки, подпаять выгоревшие цепи. Ну, или как там это называется.

Вокруг нас отчетливо послышались смешки. Пара стоявших неподалеку третьекурсников из министерских сынков даже переглянулись. Мол, Одинцов окончательно двинулся умом после утреннего обморока, раз путает нанотехнологичную биомагию с ремонтом старых жигулей.

Но Лиза не смеялась. Она смотрела на меня с глубоким, искренним недоумением.

– Ярик, это мало того, что очень дорого, так еще и редкость несусветная, – тихо, но веско произнесла она, делая ко мне шаг и понижая голос, чтобы нас не слышали лишние уши. – Ты, надеюсь, знаешь, что такие наборы делают строго по специальному заказу? Это тебе не чемоданчик автомеханика. Там внутри приборы, похожие на инструменты ювелира или старинного часовщика. Крошечные иридиевые зонды, лазерные паяльники, особые многослойные линзы для работы с микросхемами, вживляемыми прямо в живую ткань. И вдобавок к этому – целый комплект для тонкой химии. Сосуды с жидкой очищенной маной, которую используют как припой в электронной промышленности. Ты хоть представляешь, сколько это стоит?

– Ну, примерно представляю, – ответил, хотя внутренне мой дар инженера буквально затрепетал от этого описания.

Часовщик и химик в одном флаконе. Жидкая мана вместо оловянно-свинцового припоя. Дайте мне этот набор, и я разберусь со своим сгоревшим "Штормом" за пару вечеров! Ну, может за неделю, две.

– А ты откуда все это так подробно знаешь? – спросил, внимательно глядя на нее.

Лиза удивленно вскинула безупречно очерченные брови. В ее синих глазах на секунду промелькнула гордость истинной хозяйки положения. Она выпрямилась, и янтарный узор "Абсолюта" на ее лбу снова налился ровным, царственным светом.

– Так мы же владеем Норильским Никелем, Ярик, – ответила она, как нечто совершенно очевидное. – А значит, и иридий в нашей стране добываем именно мы. А без этого металла в таком деле вообще никуда. Любой серьезный сплав для таких проводников требует иридиевой основы. Так что прекрасно в курсе, что, куда, кому и на что надо. Весь наш семейный бизнес на этом держится. Ведь его всего на планете добывается около восьми тонн в год. А это очень и очень немного, и без дела покупателей на него просто нет. Каждый грамм на строгом учете в министерстве. Комплекты для обслуживания матриц собираются на закрытых оборонных заводах а доводятся до у вообще непонятно где. Откуда у тебя вообще мысли об этом?

На долю секунды у меня внутри все оборвалось, а брови сами поползли вверх от изумления. Норильский Никель? Иридий? Восемь тонн на всю планету?

И знаете, приложил колоссальное усилие, чтобы мгновенно подавить реакцию. Лицо послушно вернулось к маске спокойного безразличия, но в голове закрутился вихрь мыслей. Черт, Одинцов, ну ты и идиот! Нашел фотографию красивой девочки в раскладном смарте прежнего владельца тела, обрадовался, что у тебя есть потрясающая девушка, а навести справки о том, кто она такая, даже не подумал. В памяти-то из-за амнезии абсолютная пустота. Ведь слишком мало знаю о Лизе. Надо будет при первой же возможности залезть в сеть и восполнить этот пробел, выучить биографии всех ключевых игроков этого мира, чтобы потом вот так глупо не удивляться очевидным вещам.

Мельком скользнул взглядом по Насте Волконской. Нищая княгиня стояла неподвижно, но ее серо-стальные глаза на мгновение сузились. Мой дар, работающий в фоновом режиме, зафиксировал, как на долю секунды участился ее пульс, а мышцы предплечья напряглись. Для обычного человека это было незаметно, но мое чутье кричало: Настя прекрасно поняла, о каких инструментах идет речь. С ее запредельными физическими показателями она явно разбиралась в подобном оборудовании. И то, что разорившийся мажор Одинцов вдруг заговорил на языке профессиональных мастеров-техников, заставило ее внутренне подобраться.

– Просто читал кое-что в сети, – уклонился от прямого ответа, снова поворачиваясь к Прохоровой. – Ладно, Лиза. Время поджимает. Перерыв почти окончен, а Громов не любит, когда к нему опаздывают.

– Ты не пойдешь туда один, – упрямо заявила Лиза, вздернув подбородок. Золотистые искры вокруг ее платиновых волос вспыхнули с новой силой. – Раз уж ты такой упрямый и отказываешься ехать в наш сервисный центр, то иду с тобой.

– Зачем? – удивился такой постановке вопроса. – Тебе тактику Громов не ведет, у тебя другое направление.

– Затем, чтобы этот солдафон воочию осознавал, как опасно с некоторыми студентами связываться, – жестко отчеканила Лиза, и в ее голосе прорезался металл настоящей миллиардерши, способной одним звонком стереть карьеру любого преподавателя. – Громов – бывший военный, он привык ломать людей. Но если он попробует отыграться на тебе из-за проблем твоего отца, он будет иметь дело с Прохоровыми. Так что встану рядом на полигоне. Посмотрим, хватит ли у него смелости орать на тебя при мне.

Ситуация закручивалась в какой-то совершенно безумный узел. С одной стороны, от меня шла Настя Волконская – хрупкая на вид девушка, скрывающая под дешевым браслетом физическую силу натренированного бойца. С другой – Лиза Прохорова, за которой стояла мощь Норильского Никеля и миллиардные состояния. И обе они шли на полигон ради меня. Одна – из молчаливого интереса к изменившемуся аутсайдеру, другая – из глубокой, искренней любви к парню, чье место так неожиданно для себя занял.

– Ну, пошли, – вздохнул, понимая, что спорить с Лизой сейчас бесполезно.

Мы двинулись через атриум. Толпа студентов расступалась перед нами еще охотнее, чем прежде. Теперь они смотрели на нас не просто с насмешкой, а с дикой смесью зависти и предвкушения грандиозного скандала. Нищий Одинцов, идущий на плаху к Громову в сопровождении первой красавицы Академии и забитой княгини – такое зрелище пропускать никто не хотел. Многие потянулись вслед за нами, рассчитывая посмотреть на шоу со зрительских трибун полигона.

Мы спустились на нижние ярусы, где располагался тренировочный комплекс. Здесь интерьеры резко менялись. Вместо мрамора, ковров и декоративных водопадов нас встретили суровые стены из армированного бетона, тяжелые бронированные двери и характерный, слегка озоновый запах перегретого оборудования.

Зал боевого полигона представлял собой огромный крытый стадион, разделенный на сектора защитными силовыми полями. Для обычных людей эти поля выглядели как легкое марево в воздухе, но мое внутреннее чутье тут же выкатило полную раскладку: "Защитные барьеры серии "Крепость-4". Мощность генераторов стабильна. Уязвимые зоны отсутствуют". Только было непонятно, откуда все эти названия знаю. И вот будет смех, если они на самом деле так называются. Может и до этого в этом мире жил? Ну, только в другом теле…

В самом центре главного сектора, заложив руки за спину, стоял куратор Громов. Высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти, в строгом армейском френче без знаков различия. Его лицо казалось высеченным из гранита, а короткий седой ежик волос довершал образ кадрового офицера. На его правом запястье широким тяжелым наручем сидел боевой хард серии "Мьёльнир-М" – матовое, лишенное всякого изящества устройство, созданное исключительно для того, чтобы подавлять и разрушать. Простым смертным этот наруч казался просто массивным стальным наболдашником, но для владельцев соответсвующего железа и для моего дара он зловеще пульсировал тяжелым, багровым, почти осязаемым светом.

– В шеренгу по одному, строиться! – рявкнул Громов, и его громовой голос эхом разнесся по бетонным сводам полигона.

Студенты нашего потока, успевшие добежать до зала, поспешно начали занимать места на белой линии разметки. Естественно направился туда же, чувствуя, как Настя Волконская бесшумно пристроилась по левую руку от меня. Ее дыхание было абсолютно ровным, словно она вышла на прогулку в парк, а не на жесткую тренировку к самому опасному преподавателю Академии.

Лиза Прохорова не стала вставать в общий строй. Она скрестила руки на груди и остановилась чуть в стороне, прямо у судейского пульта, демонстративно глядя на куратора в упор. Ее янтарный "Абсолют" на лбу слегка полыхнул золотом, посылая Громову недвусмысленный сигнал: "Я здесь. И смотрю на тебя".

Громов медленно повернул голову. Его жесткий, цепкий взгляд скользнул по Лизе, задержался на ее сияющем венце, но на лице куратора не дрогнул ни один мускул. Он лишь едва заметно усмехнулся одними уголками губ, а затем перевел свой тяжелый взор прямо на меня.

– Ну надо же, – негромко, но так, что услышали абсолютно все, произнес Громов, делая шаг в мою сторону. Тяжелые армейские ботинки гулко бахали по бетону. – Сам Ярослав Одинцов соизволил почтить нас своим присутствием. Я слышал, ты сегодня на лекции у Разумовского подрабатывал главным инженером? Профессора уму-разуму учил?

Построю студентов пробежал тихий смешок.

– Было дело, – спокойно ответил, глядя куратору прямо в глаза.

Ну а чего теперь делать, раз попал в такой конфуз.

Громов остановился в двух шагах от меня. От него веяло такой мощной физической угрозой, что мне чисто инстинктивно захотелось сделать шаг назад, но заставил себя остаться на месте. Мой дар в этот момент выдал что-то вроде сухого отчета о состоянии его харда: "Боевой режим. Накопленный заряд восемьдесят пять процентов. Дефект в третьем контуре охлаждения излучателя". Полезная информация, но в кулачном бою или при обмене ударами она мне вряд ли поможет. Мой-то собственный "Шторм-3" на виске оставался абсолютно темным и мертвым.

– Было дело, значит, – Громов сузил глаза. – На словах ты, Одинцов, теперь гений. А вот что у нас на деле? Твоя личная матрица, насколько я вижу, сгорела к чертям. Энергобаланс на нуле. Ты сейчас не просто банкрот, ты – пустышка. Ноль. И по правилам нашей Академии, студент без рабочего харда на полигоне тактики признается недееспособным.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, а затем добавил с ледяной ухмылкой:

– Что скажешь, Одинцов? Будешь писать заявление об отчислении сам, или мне помочь тебе ускорить процесс?

Однако, совершенно спокойно встретил тяжелый, давящий взгляд куратора. Атмосфера на полигоне накалилась до предела. Десятки пар глаз на трибунах и в строю замерли в ожидании моей капитуляции. Раньше Ярослав Одинцов, наверное, уже начал бы лепетать оправдания или попытался бы воззвать к былому статусу своего отца. Но я был другим человеком. Для меня Громов являлся не грозным вершителем судеб, а просто жестким руководителем среднего звена, который пытается выжить неугодного сотрудника.

– Насколько мне известно, правила Академии предписывают отчисление только в случае полной профессиональной непригодности, – ровным, уверенным голосом произнес в ответ. – Сгоревший хард – это серьезная техническая неисправность, а не повод для автоматического расторжения договора. Так что пришел на практическое занятие, чтобы сдать положенные нормативы.

Громов удивленно приподнял густые седые брови. Мой спокойный, аргументированный тон явно не вязался с тем поведением, которого он ожидал от сломленного депрессией банкрота.

– Нормативы? – куратор коротко, лающе хохотнул, сделав еще шаг ко мне. – Ты издеваешься, Одинцов? Без активного интерфейса ты не сможешь запустить даже базовый симулятор тактического щита. Первая же учебная цель размажет тебя по этому бетону. Ты хочешь, чтобы я взял на себя ответственность за несчастный случай?

– Несчастного случая не будет, – раздался от судейского пульта звонкий, ледяной голос Лизы Прохоровой.

Она сделала несколько шагов вперед, остановившись аккурат между мной и Громовым. Ее янтарный "Абсолют" на лбу, видимый только нам, носителям, полыхнул ярким, предупреждающим сиянием. Воздух вокруг ее платиновых волос едва заметно задрожал. Для всех остальных студентов она просто выглядела как невероятно разозленная и властная наследница огромного состояния.

– Куратор Громов, – Лиза чеканила слова, словно зачитывала приговор. – Напоминаю вам, что учебная программа включает в себя не только прямое противоборство, но и тактическое планирование. Если у Одинцова временно заблокированы каналы вывода энергии, он имеет полное право сдавать теоретическую и аналитическую часть норматива. Мой отец очень внимательно следит за успеваемостью Ярослава. И если администрация Академии решит пойти на прямое нарушение устава ради сомнительных кадровых чисток, юридический департамент нашей компании незамедлительно инициирует комплексную проверку всего учебного процесса. Начиная с целевого расходования бюджетных средств на закупку боевых симуляторов.

По строю студентов прокатился согласный, завистливый вздох. Лиза Прохорова включила "тяжелую артиллерию". Прямой шантаж проверками от структуры, контролирующей добычу иридия в стране, – это был аргумент, против которого обычный преподаватель побоялся бы выставить даже самую жесткую инструкцию.

Желваки на гранитном лице Громова заходили ходуном. Его боевой "Мьёльнир-М" на запястье глухо, угрожающе запульсировал багровыми волнами. Он смотрел на Лизу с явным, едва сдерживаемым бешенством военного человека, которому богатенькая девочка указывает на его место. Но куратор был далеко не глуп. Он прекрасно понимал, что Прохорова слов на ветер не бросает.

– Юридический департамент, значит, – процедил Громов, медленно переводя взгляд с Лизы на меня. – Что ж. Раз за тебя так просят, Одинцов… Мы поступим строго по уставу. Ты прав, заставить тебя писать заявление прямо сейчас не могу. Но и поблажек здесь никто делать не будет. Раз уж ты заговорил об аналитической части и тактическом планировании, давай проверим твои "инженерные" мозги в деле.

Он резко развернулся на каблуках и подошел к главному терминалу управления полигоном. Его пальцы быстро пробежались по сенсорной панели. Силовые барьеры "Крепость-4" в центральном секторе на мгновение вспыхнули зеленым светом и раздвинулись, открывая обширную арену.

– Внимание всем! – зычно объявил куратор. – Сегодня у нас вместо стандартной парной дуэли будет показательное занятие по анализу угроз. Стандартный норматив третьего уровня. На арену вызывается студент Кирилл Разумовский!

Из строя мажоров с довольной, хищной усмешкой вышел тот самый парень у доски, чей стабилизатор так удачно раскритиковал на лекции. Его багровый хард на виске работал на полную мощность, выдавая стабильный, уверенный узор. Кирилл бросил на меня многообещающий взгляд и уверенно зашагал в центр огороженного сектора.

– Разумовский активирует боевой симулятор "Застава" на средней мощности, – Громов злорадно посмотрел на меня. – Твоя задача, Одинцов, раз уж ты назвался теоретиком без магии. Ты встаешь на безопасной линии у барьера. Никаких щитов у тебя нет. Ты будешь в реальном времени комментировать его действия. Студент без активного интерфейса должен "на глаз" определить критическую уязвимость в его атакующей цепочке. Сможешь назвать ее до того, как симулятор завершит цикл за тридцать секунд, – зачет за сегодня твой. Ошибешься или промолчишь – я ставлю неуд за профессиональную непригодность и отправляю рапорт ректору. Прохорова, твой отец ведь уважает честные академические стандарты? Вот и посмотрим на стандарты.

Лиза резко обернулась ко мне, в ее синих глазах читался панический призыв отказаться, промолчать, уйти. За тридцать секунд без активного интерфейса определить уязвимость в работающей боевой матрице считалось практически невыполнимой задачей даже для опытных инженеров-техников имеющих огромную практику. Что толку, если ты не видишь! Громов подводил меня под гарантированный, абсолютно легитимный провал.

На что лишь мягко улыбнулся Лизе, показывая, что все под контролем, и уверенно пошел к защитному барьеру арены.

Рядом со мной, буквально как бесшумная тень, пристроилась Настя Волконская. Мое внутреннее чутье, работая в фоновом режиме, зафиксировал, что ее пульс оставался идеально ровным – шестьдесят пять ударов в минуту. Никакого страха, никакого волнения. Серо-стальные глаза княгини были прикованы к Разумовскому.

– Это ловушка, Ярослав, – едва слышно, одними губами произнесла Настя, не поворачивая ко мне головы. – "Застава" – очень быстрая система. Ты не успеешь ничего рассмотреть без активного интерфейса, даже несмотря на то, что она светится как рождественская елка вторичными излучениями.

– Посмотрим, – так же тихо ответил, чувствуя, как внутри разгорается азарт профессионала.

Мы остановились у прозрачного марева силового поля. В центре арены Кирилл Разумовский принял боевую стойку. Его багровый хард резко набрал яркость. Прямо перед ним в воздухе начали формироваться тяжелые, плотные сгустки энергии, закручивающиеся в три стремительных вихря. Воздух на арене отчетливо затрещал от статического электричества.

– Время пошло! – рявкнул Громов, включая секундомер на планшете.

Недолго думая сосредоточился, полностью доверяясь своему внутреннему чутью. Мой дар мгновенно откликнулся на призыв, снимая блокировку с визуального спектра. Для всех остальных на арене происходил красивый боевой танец магии и технологий. Но для меня мир мгновенно разложился на четкие, осязаемые схемы.

Мгновенно сосредоточился, полностью доверяясь своему внутреннему чутью. Мой дар тут же откликнулся на призыв, заставив меня воспринимать скрытый спектр так же четко, как обычный свет. Для всех остальных на арене происходил красивый, но непонятный танец энергии. Но для меня чужая боевая матрица мгновенно разложилась на понятные, осязаемые элементы.

Естественно не видел цифр или текстовых подсказок, как на экране монитора. Вместо этого просто физически ощущал структуру чужой атаки. От виска Кирилла к формирующимся вихрям тянулись плотные багровые каналы. Энергия качалась мощно, но грязно. Секунды стремительно таяли. Десять… Пятнадцать… Мажоры на трибунах уже тихо злорадствовали, видя мое молчание. Лиза Прохорова судорожно сжала кулаки, ее янтарный венец испуганно пульсировал.

Но мое чутье заставило меня вглядеться в центральный распределительный узел "Вулкана". В месте, где багровый поток разделялся на три ветви для питания вихрей, правая нить шла с едва заметной, микроскопической задержкой. Структура в этом месте мелко, лихорадочно дрожала, не справляясь с нагрузкой. Накапливался опасный резонанс.

На это внутренне усмехнулся. Разумовский, пытаясь покрасоваться перед курсом и выжать максимальный объем энергии, банально перегружал свое железо, совершенно не заботясь о синхронизации каналов. Настоящий дилетант, дорвавшийся до дорогой игрушки. Его матрица уже работала на пределе, и правый контур генерации вот-вот должен был уйти в критический перегруз, после чего автоматическая защита харда просто обрубит питание во избежание взрыва в живых тканях.

– Двадцать пять секунд! – громогласно объявил Громов, уже занося палец над планшетом, чтобы поставить мне жирный неуд. – Одинцов, колись, или признавай поражение.

– Разумовский допустил грубейшую ошибку в фазировании потоков, – спокойно и громко произнес, нарушая тишину зала. – Пытаясь форсировать симулятор, он не учел пропускную способность распределительного узла "Вулкана". Еще пара секунд, и частота колебаний достигнет пика. Правый вихрь захлебнется собственной энергией, и сработает аварийное отключение всей матрицы. Кирилла просто отбросит обратной отдачей.

В зале повисла гробовая тишина. Кирилл на арене на секунду отвлекся, услышав мои слова, его лицо перекосило от злости:

– Что ты несешь, нищеброд?! "Вулкан" идеален! Я сейчас…

Договорить он не успел. Напряжение в багровых нитях достигло предела. Правый вихрь в воздухе внезапно дернулся, изменил цвет со здорового багрового на грязно-серый и с оглушительным хлопком лопнул, превратившись в безвредное облако озона.

Оставшиеся два вихря мгновенно дестабилизировались. Вся накопленная энергия рванула обратно в хард "Абсолют-5" Разумовского. Сработало автоматическое размыкание цепей, выдав мощную компенсационную вспышку. Кирилла с коротким вскриком отбросило назад на пару метров, и он неуклюже повалился на бетонный пол арены, хватаясь за гудящую от перегрузки голову. Его багровый узор на виске полностью погас.

Секундомер на планшете Громова замер на отметке в двадцать девять секунд.

После произошедшего повернулся к застывшему изваянием куратору и вежливо приподнял уголок губ:

– Двадцать девять секунд, куратор. Я уложился в норматив.

Глава 3

Громов молчал. Его тяжелая челюсть была плотно сжата, а взгляд, направленный на меня, стал совсем нехорошим. Куратор медленно опустил планшет. На арене стонал Разумовский, пытаясь подняться на ноги под тихий, растерянный гул трибун, но бывший военный даже не повернулся в сторону своего фаворита. Он смотрел на меня – парня, который только что без единой искры энергии, разложил по полочкам сложный сбой.

– Зачет, Одинцов, – процедил Громов, и этот звук больше походил на скрежет металла по бетону. – Свободен. Пока свободен.

Я вежливо, едва заметно кивнул, сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица, и спокойным, размеренным шагом направился обратно к шеренге студентов. Каждое движение давалось мне с легким трудом – фоновое использование интуитивного чутья без привычной подзарядки матрицы требовало серьезной концентрации, но внешне не показал ни капли усталости.

Лиза не выдержала и сделала несколько быстрых шагов мне навстречу. Ее янтарный "Абсолют" на лбу, обычно мерцавший ровным, благородным светом, сейчас радостно и хаотично заискрил мелкими золотистыми сполохами, выдавая ее крайнее возбуждение. На фарфоровом, утонченном лице девушки читалось такое бешеное, искреннее выражение лица, словно только что выиграл для нее главный приз в международном турнире, а не сдал банальный тренировочный допуск. Она порывисто, совершенно не заботясь о мнении окружающих, схватила меня за локоть своими тонкими пальцами с безупречным маникюром.

– Ярик, ты просто сумасшедший! – горячо прошептала она, и в ее пронзительно-синих глазах вспыхнул опасный, восхищенный огонек. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты уделал Громова на глазах у всего курса! Без магии, без активного интерфейса… Он же буквально позеленел от злости! Я думала, у него сейчас инфаркт случится прямо у пульта.

На что лишь мягко, успокаивающе коснулся ее ладони, призывая вести себя тише. Рано было праздновать победу. Окружающие нас студенты, золотая молодежь Академии, по-прежнему пребывали в состоянии глубокого шока. Гул на трибунах стоял тихий, растерянный, мажоры переглядывались и косились на меня с опаской и недоумением. Они пытались переварить увиденное, но их привычная картина мира, где сильный хард решает абсолютно все, только что дала глубокую трещину.

Настя Волконская по-прежнему стояла чуть поодаль, словно неприметная серая тень. Ее серо-стальные глаза оставались абсолютно спокойными, но в самой глубине зрачков промелькнул едва заметный, острый интерес. Мое внутреннее чутье зафиксировало, что ее дыхание даже не сбилось. Эта хрупкая девушка продолжала контролировать каждый сантиметр пространства вокруг себя.

И Громов не заставил себя ждать. Разозленный вмешательством Прохоровой, которая фактически связала ему руки и не дала с удовольствием потоптаться по всем мозолям нищего банкрота, куратор жаждал отыграться. Ему требовалось немедленно вернуть контроль над притихшим залом и показать, кто здесь настоящий хозяин.

– Раз уж у нас сегодня день выдающихся аналитических способностей, продолжим проверку, – Громов сделал несколько шагов вдоль строя, и его багровый боевой наруч зловеще полыхнул в полумраке полигона. – Студентка Волконская! На арену.

Настя вздрогнула, но лишь на долю секунды. Она молча сделала шаг вперед из шеренги.

– Посмотрим, как обстоят дела с тактикой у нашей обедневшей аристократии, – в голосе Громова отчетливо послышалось ядовитое торжество. Он прекрасно знал расклад сил. – Твой "Исток-1", Волконская, на ладан дышит. Запускай симулятор "Шквал-1" на той же средней мощности. И защищайся. Своими силами, без подсказок из зала.

Лиза рядом со мной недовольно поморщилась и отвернулась, потеряв к происходящему всякий интерес. Для нее Волконская была просто незаметной однокурсницей в потертой блузке. Защищать ее Прохорова точно не собиралась.

У Насти не было за спиной влиятельной семьи. За ней не стоял Норильский Никель с его миллиардами и юридическими департаментами. У нее не было парня, готового устроить скандал, да и вообще, судя по ее одинокому положению в Академии, вступиться за нее здесь было абсолютно некому. Она была идеальной мишенью для обозленного преподавателя.

Настя спокойно, с неестественно прямой спиной пошла к центру арены, миновав пустые места, где еще недавно бушевала энергия Разумовского. По ее фигуре скользнул холодный багровый блик от кураторского терминала. Громов уже с явным наслаждением лихорадочно щелкал тумблерами на пульте, выставляя настройки симулятора на максимум, и по его жесткому лицу было ясно: эту девчонку он жалеть не станет. Ей придется пройти через настоящий ад.

Я же замер у защитного барьера, внимательно наблюдая за ней. Мой дар, до этого момента работавший вполсилы, вдруг выдал странный импульс тревоги, заставив меня сфокусироваться на ее фигуре. "Исток-1" на ее запястье выдавал едва заметное, копеечное мерцание. Но ее тело... Ее идеальная пружинистая осанка, то, как бесшумно ее подошвы касались бетона, и то, как распределялся вес при каждом шаге – все это кричало о запредельной боевой готовности.

Пока Настя медленно занимала позицию у барьера, а Громов возился с тяжелыми переключателями распределительного щита, решил воспользоваться моментом. Вопрос с поиском информации об инструментах и внутреннем устройстве матриц до сих пор не выходил у меня из головы. Моя амнезия, вызванная утренним сбоем, требовала немедленных, но при этом крайне аккуратных и завуалированных расспросов, чтобы никто не заподозрил неладное.

Потому слегка наклонился к Лизе и тихо, чтобы наш разговор не услышали стоящие рядом притихшие однокурсники, спросил:

– Слушай, Лиза… А ты случайно не знаешь, где у нас можно посмотреть хоть что-то по схемам хардов и их практическому ремонту? А то после утреннего сбоя у меня в голове какая-то каша, путаюсь в элементарных вещах, совершенно ничего подобного не припомню.

Лиза удивленно обернулась ко мне, округлив свои пронзительно-синие глаза. На секунду она замерла, словно проверяя, не шучу ли, а затем звонко, искренне рассмеялась, поспешно прикрыв рот ладонью, чтобы не привлекать внимания разъяренного куратора. Ее янтарный "Абсолют" на лбу весело и беззаботно мигнул золотистыми искрами, реагируя на ее веселье.

– Ярик, ну ты даешь! – отсмеявшись, шепнула она в ответ, глядя на меня со смесью жалости и веселого недоумения, словно на нашкодившего ребенка, который сморозил глупость. – По схемам и ремонту? Смеешься? Да таким в нашем кругу вообще никто и никогда не занимается! Чтобы приличный человек, аристократ или наследник корпорации, сам лично ковырялся во всех этих… ну, пусть будет платах, пачкал руки в мане и перенастраивал её разводку и контакты? Это же полный абсурд, Ярик. Для этого существуют специализированные сервисные центры, сертифицированные мастерские и специально обученный технический персонал низшего звена. Зачем тебе забивать голову этой чушью?

Она на секунду задумалась, глядя на то, как Громов выставляет параметры вихрей, и задумчиво накрутила на пальчик длинную платиновую прядь своих идеальных волос. А затем продолжила еще тише, наклонившись к моему уху:

– Хотя, папа как-то упоминал за ужином одну забавную деталь... Поговаривают, что исполнителей по самой грязной, черной работе в этой специфической области обычно набирают среди обычных часовщиков и ювелиров. Но чаще всего привлекают именно первых, часовых мастеров. Механические часы в наше время окончательно становятся огромной, никому не нужной редкостью, все давно перешли на цифровые интерфейсы. Так что, считай, целая профессия сейчас стремительно вымирает, люди остаются без куска хлеба. Эти часовые мастера сидят без заказов в своих полуподвальных мастерских, и нанимать их крупным корпорациям дешевле всего. Платят им копейки. Ну, относительно, копейки. Зато у них руки с самого детства заточены под микроскопическую, ювелирную точность. Им только базовые основы практической работы преподай на кратких курсах – и получаются готовые, исполнительные техники для грубой настройки тонких проводников маны. Но сами они, конечно, мало что понимают в глобальной архитектуре систем. Они просто исполнители, которые тупо меняют сгоревшие детали по инструкции.

– А сами принципиальные схемы? Архитектура узлов, логика распределения потоков? – не уступал я, чувствуя, как внутри меня, вопреки амнезии, разгорается мощный, непреодолимый азарт профессионального инженера. – Где их вообще берут эти самые техники и разработчики? Должен же быть какой-то первоисточник.

– Ну, схемы… Это по большей части строжайшая коммерческая тайна, Ярик, – Лиза недоуменно развела руками, и ее тон изменился на более серьезный, даже деловой. – Ни одна уважающая себя корпорация, включая наш Норникель, хотя мы этим и не занимаемся, никогда в жизни не выложит подробные спецификации и чертежи своих хард-матриц в открытый доступ. Это же миллиардные патенты, коммерческая безопасность, основа чьего-то доминирования на рынке. Если что-то подобное и существует в открытом виде для общего обучения студентов, то кое-что такое, скорее всего, есть в центральной библиотеке нашей Академии. И то я совершенно не уверена, стоит ли туда идти. Причем, заметь, искать нужно именно в офлайн-библиотеке.

Я удивленно приподнял бровь:

– В офлайн? Это как?

– Ну да, в самой настоящей, старой закрытой секции, – подтвердила Лиза, довольная тем, что может просветить меня в таком вопросе. – Бумажные старые справочники, пожелтевшие технические атласы, инструкции прошлых поколений, пыльные фолианты и все такое. В сети подобного материала ты сейчас вообще не найдешь, даже не пытайся искать через терминал. Все эниологические форумы и сетевые библиотеки жестко, тотально модерируются Министерством безопасности и корпоративными поисковыми роботами. За одну только попытку скачать или распространить закрытые чертежи хард-матриц прошлых серий можно запросто поймать официальную блокировку интерфейса или вообще пойти под суд за промышленный шпионаж. Так что, если тебе действительно зачем-то приспичило во всем этом разобраться – придется идти ногами в архив, выписывать пропуск и копаться в старой пыльной бумаге. Хотя искренне не понимаю, зачем тебе тратить на это время.

Нехотя молча кивнул, медленно переваривая полученную информацию. На лице моем застыла спокойная улыбка, но внутри все буквально пело от восторга. Офлайновая библиотека Академии. Старые бумажные справочники. Это был колоссальный, невероятный зацеп, настоящий подарок судьбы. В век тотального цифрового контроля, тотального мониторинга сети и жестких коммерческих тайн старая добрая бумага оставалась единственным безопасным местом, где можно было найти фундаментальные, базовые принципы работы такого железа. И сделать это без малейшего риска поймать системную блокировку от надзорных органов или привлечь к себе ненужное внимание службы безопасности.

Да и информация про часовщиков в качестве техников оказалась отличным маркером. Моя интуиция, мое скрытое чутье требовало именно такого приземленного, механического подхода: ювелирная точность движений, понимание зацепления шестеренок и четкая логика процесса без упора на божественную искру магии.

– Спасибо, Лиза, – тихо, но искренне поблагодарил девушку. – Очень помогла. Надо будет действительно заглянуть туда на досуге при первой же возможности. Освежить, так сказать, базовые знания после контузии.

– Ну, если тебе совсем скучно и нечем заняться, то сходи, подыши пылью, – снисходительно улыбнулась она, окончательно теряя интерес к теме и снова поворачиваясь лицом к арене. – Хотя, как по мне, это полная глупость. Если твой хард окончательно сгорел, лучше просто дождаться мастеров из нашего семейного сервисного центра. Папа обещал прислать лучших специалистов, они подберут тебе новую матрицу из свежей линейки, установят все быстро, качественно и без всяких бумажных справочников.

Я не стал с ней спорить. Переубеждать Лизу в том, что старые методы могут оказаться куда эффективнее глянцевых корпоративных новинок, не имело никакого смысла. У нас были слишком разные взгляды на этот мир. Ну и кроме того, начав понимать суть, можно ведь влезть в новую матрицу и чего подкрутить, пользы дела для.

Мой взгляд снова вернулся к Насте Волконской, которая к этому моменту уже дошла до самого центра тренировочного сектора и замерла прямо напротив излучателей.

Куратор наконец закончил возиться с настройками пульта. На его жестком лице отразилась ледяная, предвкушающая ухмылка. Он медленно поднял правую руку, на которой тускло поблескивал металл армейского обвеса, готовясь дать финальную команду на запуск боевого симулятора.

Воздух вокруг Насти начал стремительно, неестественно густеть, наливаясь тяжелым, багровым, удушливым маревом. Три тяжелых вихря "Шквала-1" начали медленно формироваться вокруг ее хрупкой, одинокой фигуры. Они закручивались в разные стороны с бешеной, нарастающей скоростью, издавая грозный, низкий, свистящий гул, от которого у меня внутри неприятно завибрировали кости.

У Насти не было за спиной защиты Прохоровой. Ей некому было подсказать критическую уязвимость в атакующей цепочке симулятора, и никто не собирался высылать за ней представительскую машину с личными техниками. Она стояла один на один с безжалостной армейской системой, которую куратор намеренно настроил на максимальное, жесткое подавление.

Непроизвольно замер у самого защитного барьера, практически не дыша и внимательно наблюдая за каждым сантиметром ее тела. И в этот самый момент мой скрытый дар, до этого работавший в тихом, фоновом режиме, вдруг выдал странный, резкий, обжигающий импульс тревоги. Этот внутренний сигнал заставил меня мгновенно отбросить все посторонние мысли и полностью сфокусироваться на фигуре Волконской.

Ее дешевый, старый "Исток-1" на запястье сейчас выдавал лишь едва заметное, копеечное мерцание, которое казалось абсолютно беззащитным перед лицом надвигающегося шторма. Но ее тело... Ее идеальная, струнная пружинистая осанка, то, как бесшумно и плотно ее подошвы касались серого бетона, и то, как филигранно распределялся вес при каждом микродвижении – все это кричало мне о запредельной, профессиональной боевой готовности.

– Начали! – выкрикнул Громов, и его палец с силой вдавил кнопку на пульте.

Багровые вихри "Шквала-1" сорвались с места, устремляясь к центру арены. Воздух в секторе задрожал от колоссального напряжения, а гул работающих генераторов стал почти невыносимым. С трибун послышались испуганные вздохи: куратор выставил настройки так, что учебный бой больше напоминал попытку физического уничтожения.

Настя не шевельнулась до самой последней секунды. Её дешевый хард "Исток-1" на запястье выдал тусклую, едва заметную вспышку, которая на фоне яростного сияния симулятора выглядела просто жалко. Лиза рядом со мной поморщилась и отвела взгляд, словно не желая видеть, как однокурсницу сейчас размажет по бетону. Для нее Волконская была просто незаметной однокурсницей в потертой блузке.

Но в тот момент, когда первый вихрь должен был захлестнуть девушку, Настя дернулась в сторону. Это не было похоже на красивый, уверенный маневр. Она уходила от удара тяжело, на самой грани человеческих возможностей, буквально в последний миг. Мой дар зафиксировал, как неестественно напряглись ее мышцы, когда она плашмя повалилась на бетон, пропуская ревущий поток энергии над головой.

Второй вихрь ударил следом, закручиваясь по сложной дуге. Волконская попыталась подняться, но не успела. Багровая волна зацепила ее по касательной. Защитное поле ее копеечного "Истока" лопнуло с противным треском, не продержавшись и секунды. Девушку ощутимо швырнуло на пол, протащив несколько метров по жесткому покрытию. Ее блузка с затертыми манжетами порвалась на плече, обнажив бледную кожу и мгновенно налившуюся багровым синяком ссадину.

– Что, Волконская, это тебе не на лекциях отсиживаться? – Громов у пульта довольно оскалился, чувствуя полное превосходство. Его боевой "Мьёльнир-М" на запястье удовлетворенно пульсировал. Он начал лихорадочно крутить регуляторы, удерживая мощность. – Вставай! Тактический щит где? Чему вас только учили в ваших благородных домах?

Настя тяжело, с хрипом вздохнула, упираясь дрожащими руками в бетон. Ее лицо, и без того бледное, стало совсем прозрачным от боли и перенапряжения. Она была идеальной девочкой для битья. Громов издевался над ней абсолютно безнаказанно, прекрасно понимая, что за разорившуюся княгиню некому вступиться. И самое горькое было в том, что сама Настя это тоже отлично знала. Она не лезла на рожон, не пыталась высказать куратору все, что думает, и покорно принимала удары. Ей во что бы то ни стало нужно было окончить Академию и получить диплом. Без него ее будущее окончательно превратилось бы в прах, а ради диплома можно было перетерпеть и не такое унижение.

Она медленно, шатаясь, поднялась на ноги. Третий вихрь, самый мощный, уже заходил на финальный круг, отрезая ей любые пути к спасению.

Я смотрел на эту хрупкую, одинокую фигуру посреди ревущего багрового шторма, и внутри меня что-то болезненно перевернулось. Мое инженерное чутье безошибочно считывало показатели ее умирающего харда, но сейчас дело было вовсе не в технике. В груди шевельнулось странное, незнакомое до этого момента чувство. Настоящее, щемящее сострадание пополам с глухим, зарождающимся восхищением перед ее тихим, упрямым мужеством. Она казалась такой беззащитной, такой брошенной всеми в этом холодном, жестоком зале элитной Академии, где правили только деньги и мощность матриц. И именно эта ее беззащитность, эта хрупкость, скрывающая запредельную внутреннюю стойкость, заставила мое сердце екнуть. Это не было любовью с первого взгляда – до настоящих чувств в нашем сложном мире современной лав-стори было еще далеко, если так можно выразиться, но именно сейчас, на этой серой бетонной арене, под завывание симулятора, в мою душу было заронено первое, самое важное зерно. Наверное. По-другому не могу этого описать.

– Ну же, Волконская! – рявкнул Громов. – Три секунды до полного контакта!

Настя стиснула зубы так, что на щеках проступили желваки. Она не побежала назад. Вместо этого она скрестила руки перед лицом, вкладывая последние, крошечные остатки своей энергии в единственную оставшуюся точку щита. "Исток–1" на ее запястье завыл на такой высокой, предсмертной ноте, что мне показалось, будто нутро устройства сейчас просто расплавится.

Удар третьего вихря пришелся прямо по ее хлипкой защите. Раздался глухой, тяжелый хлопок. Слабый барьер Насти разлетелся на тысячи мелких искр. Саму девушку сбило с ног и жестко отбросило назад, к самой границе силового поля "Крепость–4". Она упала на бок, тяжело дыша и не в силах даже поднять голову. Ее левый локоть был сильно ободран, а пальцы судорожно сжимали разбитый, окончательно погасший браслет харда.

Секундомер на планшете куратора защелкал, отсчитывая финальные мгновения. Время вышло. Норматив выживания был закрыт на самой грани фола – тридцать секунд она кое-как продержалась, приняв на себя всю тяжесть армейского пресса.

Громов со щелчком выключил симулятор. Багровые вихри нехотя растаяли в воздухе, оставив после себя лишь едкий запах перегретого озона. Куратор брезгливо посмотрел на лежащую у барьера Настю и шумно выдохнул, явно неудовлетворенный тем, что девчонка все-таки не сломалась окончательно.

– Уложилась, Волконская, – недовольно процедил он, занося оценку в базу. – С трудом, на соплях, но норматив выполнен. Тройка с минусом. В строй. И приведи себя в порядок, смотреть тошно. На сегодня занятия окончены! Все свободны.

Студенты на трибунах зашумели, спеша покинуть полигон. Лиза Прохорова тут же потянула меня за руку к выходу, недовольно щебеча на ходу:

– Ну вот, я же говорила – сплошное убожество. Смотреть не на что. Пойдем скорее, Ярик, машина у ворот, не хочу терять время в этом подвале.

Покорно шел за Лизой, но моя голова была повернута назад. Настя Волконская медленно, превозмогая боль, поднималась с холодного бетона арены. Ей никто не помог. Однокурсники проходили мимо, демонстративно отводя глаза, словно бедность и почти разбитый хард были заразной болезнью. Она осталась совершенно одна, прижимая поврежденную руку к боку и пытаясь скрыть дрожь в коленях.

Ее серо-стальные глаза на мгновение встретились с моими сквозь толпу уходящих мажоров. В этом взгляде не было просьбы о помощи или обиды. Только безграничная, усталая гордость человека, который выдержал очередной удар судьбы ради своей маленькой цели.

Я отвернулся, чувствуя, как внутри меня крепнет твердое, осознанное решение. Пусть Лиза везет меня в свой элитный сервисный центр, пусть весь мир считает меня беззащитным банкротом без магии. Но обязательно найду эту офлайновую библиотеку. И выучу эти проклятые схемы, разберусь в устройстве древнего железа и пойму, как починить не только свой "Шторм", но и ее несчастный, почти разбитый "Исток". Потому что оставлять эту девочку один на один с хищниками Академии больше не собирался. Начало этой истории было положено здесь, на бетонных плитах полигона, и обратного пути у меня уже не было.

Лиза уверенно вела меня под руку по широким, залитым ярким светом коридорам Академии. После душного и мрачного бетонного бункера полигона этот мир роскоши и безупречного порядка казался чужим, искусственным. Здесь пахло дорогим парфюмом, свежесваренным кофе из закрытых студенческих кафе и тонкой кожей салонов представительских авто, чьи ароматы мажоры приносили с собой на одежде. Проходящие мимо студенты старших курсов уступали Лизе дорогу, вежливо и понимающе кивая. Наследница Норильского Никеля была здесь непререкаемым авторитетом, фигурой, с которой искали дружбы и чьего недовольства смертельно боялись.

Она шла с гордо поднятой головой, ее идеальная осанка и легкий, летящий шаг приковывали взгляды. Янтарный "Абсолют" на ее лбу успокоился, сменив хаотичные искры на ровное, мягкое золотистое сияние, говорившее о полном самообладании и уверенности в собственной правоте. Лиза была в своей стихии. Опасность, исходившая от Громова, миновала, инцидент с Разумовским был исчерпан, и теперь она возвращала себе контроль над ситуацией и надо мной.

– Терпеть не могу этот подвал, – капризно надув губы, произнесла она, чуть сильнее сжав пальцами мой локоть. – Громов совсем помешался на своих армейских порядках. Устраивать такое шоу на ровном месте... Хорошо, что успела вмешаться. Мой папа всегда говорит, что с такими людьми нужно разговаривать исключительно на языке уставов и юридических санкций, они другого просто не понимают. Ты ведь не сердишься на меня, Ярик?

На это лишь мягко улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. Порядок слов, помогал мне поддерживать образ спокойного, слегка оглушенного контузией, но бесконечно благодарного спутника.

– Ну что ты, Лиза, – ответил, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально искренне. – У меня и в мыслях такого не было. Ты меня буквально спасла от крупных неприятностей. Если бы не твое появление и не эти цитаты из кодекса, Громов точно нашел бы повод оставить меня без допуска. У него на меня какой-то зуб.

– Еще бы, – фыркнула она, и в ее пронзительно-синих глазах мелькнуло торжество. – Ты ведь уделал его любимчика Разумовского! Причем сделал это так красиво, так изящно. Кирилл теперь неделю будет нос отворачивать, если вообще решится показаться на глаза курсу после такого позора. Весь его хваленый "Абсолют-5", вся эта тяжелая броня и семейные миллионы оказались бесполезны против твоей чистой теории. Я до сих пор поверить не могу, что ты помнишь такие тонкости, несмотря на утренний сбой и разбитую матрицу.

Мы подошли к массивным стеклянным дверям главного выхода, которые бесшумно разъехались в стороны перед нами. На улице нас встретил приятный, прохладный весенний воздух и ослепительное солнце. Прямо у парадного крыльца, перекрывая выезд остальным машинам, стоял огромный, футуристический седан угольно-черного цвета с глубокой тонировкой. На его решетке радиатора тускло поблескивал массивный, выполненный из платины логотип Норильского Никеля. Двое крепких мужчин в строгих темных костюмах и с едва заметными микрофонами связи в ушах мгновенно вытянулись по струнке при нашем появлении. Один из них торопливо звякнул замком и распахнул перед Лизой заднюю дверь, склонив голову в знак глубокого уважения.

– Прошу, Елизавета Владимировна, – глухо произнес охранник, краем глаза настороженно оценивая меня и мой потрепанный внешний вид. В его взгляде читался немой вопрос, но задавать его он, разумеется, не имел права.

– Садись, Ярик, – Лиза царственным жестом указала мне на просторный кожаный салон, пахнущий новой машиной и дорогой электроникой. – Поедем в центральный сервисный комплекс. Я уже отправила туда техническое задание через свой терминал. Нас ждут лучшие инженеры корпорации, они подготовят стенд для диагностики твоего "Шторма".

Я скользнул внутрь, погружаясь в невероятно мягкое кресло, которое тут же услужливо подстроилось под контуры моего тела. Лиза устроилась рядом, и дверь с глухим, солидным стуком закрылась, отрезая нас от внешнего мира. Шум Академии, суета парковки, шепот студентов – все исчезло. В салоне воцарилась абсолютная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь едва слышным, ровным благородным гулом мощного двигателя. На лобовом стекле, выполнявшем роль огромного проекционного экрана, побежали тонкие строчки системных показателей, но навигатор быстро свернул их, оставляя лишь чистую картинку дороги.

Машина плавно тронулась с места, словно полетела над асфальтом. Лиза сразу же расслабилась, откинула голову на подголовник и повернулась ко мне, внимательно изучая мое лицо. В ее взгляде сквозило какое-то новое, собственническое чувство. Она видела во мне не просто обедневшего однокурсника, а свой личный проект, инвестицию, которую она только что защитила перед лицом опасности.

– Ты так странно смотрел на Волконскую перед уходом, – вдруг произнесла она, и в ее голосе послышались легкие, едва уловимые нотки ревности. Она попыталась замаскировать это под обычное светское безразличие, но от моего чутья ничего нельзя было скрыть. – Зачем ты вообще забиваешь себе голову этой серой мышкой, Ярик? Ее выступление – это же просто тихий ужас. Девочка для битья, которая чудом не осталась калекой на этой арене. На нее даже смотреть было жалко.

Внутри меня на миг вспыхнуло глухое раздражение, но заставил себя сохранить абсолютное спокойствие. Лиза росла в мире, где людей оценивали по стоимости их хард-матриц и объему резерва. Она искренне не понимала, как можно сочувствовать той, у кого за душой нет ничего, кроме гордого имени и старого разбитого браслета. Для нее Настя была лишь фоном, блеклой деталью пейзажа, которую Громов безнаказанно использовал для демонстрации своей силы.

– Мне просто стало интересно, как устроен ее "Исток", – спокойно соврал, глядя Лизе прямо в глаза и демонстрируя полное равнодушие к самой Насте. – Чисто инженерный интерес. Мне показалось, что ее хард выдал очень странную частоту перед тем, как окончательно погаснуть. Пытаюсь восстановить логику работы таких древних систем, чтобы расшевелить свою память. Не более того.

Лиза весело фыркнула и легко коснулась пальцами моего плеча, словно стирая невидимую пылинку.

– Ой, Ярик, вечно ты ищешь какую-то сложную логику там, где ее просто нет. Ее "Исток" – это обычный мусор, древний хлам, которому место на свалке металлолома. Там нет никакой архитектуры, только примитивные каскады маны, которые едва справляются с простейшими бытовыми задачами. Волконская выжила на этой арене только потому, что Громов побоялся убивать ее под протокол. Он ведь понимает, что хоть за нее и некому заступиться, лишние проверки от министерства ему тоже не нужны. Вот и поучил девчонку вежливости, чтобы не заносилась со своим княжеским титулом. В наше время титулы без заводов не стоят и ломаного гроша. Папа всегда говорит, что реальная власть принадлежит тем, кто контролирует поставки иридия и производство матриц, а не тем, у кого предки пятьсот лет назад носили красивые мантии.

Она говорила это так уверенно, с такой непоколебимой убежденностью в своей правоте, что спорить с ней было совершенно бесполезно. Да и не нужно. Пусть считает, что увлечен исключительно технической стороной вопроса. Это давало мне отличную маскировку.

– Возможно, ты права, – мягко согласился, переводя разговор в более безопасное русло. – Норильский никель действительно создает стандарты для всего рынка. Поэтому и согласился поехать с тобой. Если кто и может разобраться с моим "Штормом", так это специалисты под вашим неусыпным контролем.

Лиза довольно улыбнулась, ее самолюбие было полностью удовлетворено. Она потянулась к небольшой панели управления на подлокотнике и активировала встроенный бар, предлагая мне прохладительные напитки. Наш седан тем временем уверенно лавировал в плотном потоке городского транспорта, устремляясь к деловому центру, где над серыми кварталами возвышались огромные, зеркальные башни небоскребов. Начинался новый этап моей новой жизни, и мне нужно было сыграть свою роль безупречно, чтобы получить доступ к тем ресурсам, которые скрывала от чужих глаз эта блистательная и жестокая элита.

Глава 4

Наш седан плавно свернул с оживленного проспекта в лабиринт тихих, полупустых переулков старого промышленного района. По обе стороны дороги тянулись глухие кирпичные заборы, склады и приземистые строения прошлого века. Машина скользнула под массивную арку и остановилась на небольшом, мощеном брусчаткой дворе перед совершенно неприметным трехэтажным зданием из темно-серого туфа.

Внешне постройка выглядела заброшенной: глухие серые стены, узкие окна с темными стеклами, полное отсутствие парадного крыльца и вообще каких-либо опознавательных знаков. На фасаде не было даже банальной таблички с номером дома, не говоря уже о роскошных логотипах Норильского Никеля, которые я ожидал увидеть. Обычный человек прошел бы мимо, решив, что это старая контора коммунальных служб или заброшенный архив.

Но стоило мне бросить взгляд на фасад через призму своего чутья, работающего и с иным спектром, как реальность мгновенно раскололась. Для тех, у кого на виске или запястье пульсировало активное железо, это унылое здание буквально расцветало ослепительной иллюминацией. Прямо в воздухе над крышей разворачивались огромные, трехмерные призрачные вывески, сотканные из стабилизированного фиолетового неона. По серому туфу стен струились сложные, флуоресцентные узоры цифровых кодов, а над тяжелой дубовой дверью пульсировал золотистый герб с короной – знак высшей категории секретности и государственного лицензирования. Настоящее магическое гнездо, надежно укрытое от глаз простых обывателей.

– Приехали, – недовольно буркнула Лиза, поправляя безупречную платиновую прядь. – Терпеть не могу этот филиал. Папа называет его "тихой гаванью", но, по-моему, здесь просто невероятно скучно. Никакого сервиса, вечно пахнет старыми кабелями.

Дверь машины распахнулась, и мы вышли на прохладный воздух двора. Охранники из нашего сопровождения остались снаружи, заняв посты у арки, а мы с Лизой направились к глухой двери. Стоило нам приблизиться, как массивное дерево бесшумно ушло в сторону, открывая проход в ярко освещенный вестибюль.

Однако внутри нас не ждала делегация ведущих инженеров Норникеля в белоснежных халатах, как обещала Лиза в машине. Вместо них в пустом, отделанном матовым пластиком холле стоял всего один человек. Высокий, худощавый, в строгом темно-синем костюме-тройке и с тонкими интеллигентными очками на переносице. На его левом запястье тускло поблескивал массивный хронограф, в корпус которого был встроен аккуратный технический хард неизвестной мне марки.

– Приветствую вас, Лизавета Владимировна, Ярослав Игоревич, – мужчина вежливо, профессионально наклонил голову, но в его голосе не было того трепета, с которым к Лизе относились в Академии. – Меня зовут Эдуард, я ведущий координатор данного сектора.

Лиза мгновенно остановилась, и ее янтарный венец на лбу недовольно полыхнул резкими, колючими искрами. Она скрестила руки на груди, смерив координатора высокомерным, ледяным взглядом истинной хозяйки положения.

– Эдуард? А где профессор Шестаков и его мобильная группа инженеров? – требовательно спросила она, и в ее голосе отчетливо прорезался металл миллиардерши. – Я отправляла личный запрос два часа назад. Мне подтвердили, что диагностический стенд высшего уровня будет развернут к нашему прибытию. Почему нас встречает штатный сотрудник, а не глава департамента?

Эдуард ни капли не смутился под этим тяжелым прессом. Он лишь мягко улыбнулся одними уголками губ и слегка поправил очки указательным пальцем.

– Буквально пятнадцать минут назад звонил ваш отец, Владимир Александрович, – спокойно и веско ответил координатор. – На дальнем руднике в Норильске случился серьезный форс-мажор – внезапный каскадный резонанс на обогатительной линии иридия. Профессор Шестаков и вся его элитная команда экстренно вылетели спецбортом на север для ликвидации аварии. Ситуация на контроле у министерства. Поэтому Владимир Александрович лично распорядился, чтобы Ярослава Игоревича обслужили штатные сотрудники нашей структуры. Не волнуйтесь, вас примут специалисты РосМагТеха. Наша лаборатория полностью укомплектована для работы с хардами третьей серии.

– РосМагТех? – Лиза раздраженно вздохнула, и золотистые сполохи вокруг ее платиновых волос испуганно моргнули, сбросив яркость. – Провинциальные ремонтники... Папа вечно перестраховывается. Ладно, ведите нас, раз уж мы приехали. Но если ваши люди сделают что-то не так с хардом Ярика, лично устрою здесь тотальную проверку.

– Разумеется, – Эдуард сделал приглашающий жест в сторону глубокого коридора. – Прошу за мной. Раз уж у нас возникли некоторые накладки со временем, устрою вам небольшую экскурсию по нашему центру, пока инженеры готовят тестовую камеру к приему пациента с выгоревшей матрицей.

Этот оборот речи заставил Лизу буквально закипеть от возмущения. Наследница огромной империи Прохоровых явно не привыкла тратить свое драгоценное время на осмотр каких-то там провинциальных лабораторий и технических цехов. Она уже открыла рот, чтобы высказать координатору все, что думает о его экскурсиях, но тут ее взгляд упал на меня.

Я стоял рядом, слегка отстраненно разглядывая гладкие стены, по которым в ином спектре бежали фиолетовые нити внутренней проводки маны. В моих глазах, должно быть, читалось легкое замешательство человека, у которого стерта половина памяти. Лиза внезапно осеклась. Ее лицо мгновенно смягчилось, а в синих глазах промелькнуло мимолетное раскаяние. Она вспомнила, что у ее спутника после утреннего обморока остались серьезные провалы в памяти, и то, что для нее являлось скучной обыденностью, для меня сейчас могло стать важным ключом к восстановлению личности.

Она царственно снизошла до ситуации, слегка наклонила голову и милостиво произнесла:

– Хорошо, Эдуард. Показывайте свои лаборатории. Ярику полезно посмотреть на производство, это поможет ему освежить воспоминания.

Мы двинулись по длинному, стерильно чистому переходу, который уходил глубоко под землю. Эдуард шел чуть впереди, мерно цокая туфлями по наливному полу, и начал свой рассказ профессионального гида:

– Наш центр "РомМагТеха" занимается узкоспециализированным обслуживанием и калибровкой хард-матриц закрытого типа. Вот здесь, за стеклом левого сектора, вы можете видеть цех первичной очистки проводников.

Я повернул голову. За огромным, толстым бронированным стеклом располагалась герметичная комната, залитая мягким желтоватым светом. Там, облаченные в тяжелые защитные скафандры, работали три человека. Мой инженерный дар мгновенно активировался, снимая блокировку с визуального восприятия. Никаких цифровых зашкваров, никаких всплывающих строчек или таблиц с герцами. Только чистое, глубокое физическое понимание процесса.

И сразу кожей ощутил, как внутри этой комнаты вибрирует воздух. Мастера работали с тончайшими, тоньше человеческого волоса, нитями чистого иридия. Они укладывали их в сложные, многослойные геометрические узоры на подложки из синтетического сапфира. Каждый их шаг был выверен до микрона. Они использовали длинные, изящные манипуляторы, похожие на инструменты старинных ювелиров, и крепили проводники с помощью капель прозрачной, светящейся жидкости.

"Жидкая мана, – безошибочно определило мое внутреннее чутье. – Используется как припой для этих далеко не банальных цепей. Температура плавления деликатная, одно неловкое движение – и вся структура превратится в бесполезный кусок шлака".

– Поразительная точность, – тихо, одними губами произнес я, не в силах оторвать взгляда от работы мастеров.

Эдуард мельком глянул на меня через плечо, и в его глазах под очками промелькнуло легкое одобрение.

– Абсолютно верно, Ярослав Игоревич. Как я уже говорил вашей спутнице, в нашей черной работе ювелирная точность – это основа всего. Большинство наших лучших техников в прошлом были потомственными часовщиками. Механические часы вымирают, а вот их навыки микроскопической сборки оказались бесценны для эниологии. Сеть не научит человека чувствовать натяжение нити маны, тут нужен живой, природный опыт и твердая рука.

Лиза лишь снисходительно хмыкнула, рассматривая свои ногти. Для нее эти часовщики в скафандрах были кем-то вроде высокотехнологичных дворников – полезный персонал, но бесконечно далекий от ее сияющего мира "Абсолюта".

– Пройдемте дальше, – Эдуард повел нас к массивным гермодверям в конце коридора. – Сейчас мы пересекаем зону хранения технической документации. Сердце нашего исследовательского блока.

Мы вошли в огромное, круглое помещение, которое больше всего напоминало старинный архив, совмещенный с футуристическим бункером. Вдоль стен уходили вверх, под самый потолок, массивные стеллажи из темного, экранированного металла. Но вместо серверных стоек и мерцающих жестких дисков на полках ровными рядами стояли... тяжелые бумажные папки, обтянутые плотной кожей, и массивные картонные коробки с архивными номерами.

Я замер посреди зала, чувствуя, как мое сердце забилось чуть быстрее. Вот оно. Офлайновое хранилище, о котором говорила Лиза. Самое что ни наесть всамделишное!

– Бумажные носители? – я прикинулся удивленным, поворачиваясь к координатору. – В наш век тотальной цифровизации вы храните данные на бумаге?

Эдуард остановился и посмотрел на меня очень серьезно, без тени прошлой дежурной улыбки.

– Именно так, Ярослав Игоревич. Бумага не горит от импульса. Бумажный чертеж невозможно взломать через сеть, его нельзя скачать с помощью вирусной программы удаленного доступа, и на него не наложит блокировку министерский поисковый робот. Архитектура старых хардов, принципиальные схемы распределения потоков маны, базовые патенты прошлых поколений – все это хранится в таких местах, в единственном экземпляре. Это коммерческая тайна высшего порядка. Полная автономность от глобальной сети – наша главная гарантия безопасности.

Медленно провел рукой по воздуху, словно прощупывая плотную, насыщенную озоном атмосферу архива. Мой дар инженера буквально трепетал от близости этого колоссального массива нецифровых знаний. Тысячи страниц старых схем, логических цепей и спецификаций, к которым не имела доступа цензура министерства. Если смогу получить пропуск в этот зал хотя бы на пару часов, то не просто разберусь со своим мертвым "Штормом". Смогу переписать его архитектуру заново, сделав устройство неуязвимым для внешних блокировок. Но боюсь мой максимум это библиотека Академии.

Лиза подошла ко мне со спины, аккуратно коснувшись моего плеча. Ее гнев окончательно утих, уступив место мягкой, заботливой снисходительности.

– Ну что, Ярик, вспомнил что-нибудь?

– Кое-что начинает проясняться, – тихо ответил, глядя на ровные ряды папок. – В голове словно шестеренки зашевелились. Понимание механики процесса возвращается.

– Вот и отлично, – улыбнулась она, довольная тем, что ее "экскурсионная уступка" принесла плоды. – Главное – не перенапрягайся. Сейчас инженеры посмотрят твою матрицу, и все станет на свои места.

– Камера диагностики готова, – эхом отозвался Эдуард, принимая сигнал на свой хронограф. – Прошу вас пройти в центральный бокс. Время приступать к работе.

Массивная гермодверь центрального бокса бесшумно уехала в стену, открывая проход.

– Ярик, я подожду здесь, – Лиза Прохорова остановилась у порога, брезгливо капризно поведя плечом. – Терпеть не могу эти стерильные зоны, от них потом голова целый день раскалывается. Иди, Эдуард все подготовил.

Спокойно кивнул и перешагнул порог, после чего створки за моей спиной с глухим щелчком сомкнулись, полностью отрезая меня от внешнего мира.

Помещение оказалось неожиданно просторным и абсолютно пустым. Никаких хирургических столов, никаких привычных медицинских приборов. В самом центре бокса на небольшом возвышении стояло одинокое глубокое кресло из темного матового материала, напоминающего застывшую смолу. Над подголовником нависал массивный, гладкий обруч сканирующей системы. В комнате царила идеальная, звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным, ровным гулом, от которого кожа на руках покрылась мелкими мурашками.

– Ярослав Игоревич, пожалуйста, устраивайтесь в кресле, – под потолком со щелчком ожил динамик системы громкой связи. Голос Эдуарда звучал сухо, плоско, со специфическим металлическим эхом. – Специалисты находятся за защитным стеклом в операторской. Мы начинаем бесконтактное акустическое и рентгеноструктурное сканирование. Процедура займет пару минут, постарайтесь не двигаться.

Я спокойно прошел к возвышению и сел. Кресло мгновенно приняло форму моего тела, мягко зафиксировав шею и затылок. Обруч над головой пришел в движение, плавно опустившись к моему левому виску. Сквозь кожу прошел первый, едва ощутимый, покалывающий импульс ультразвука. Приборы начали считывать физическую геометрию иридиевых нитей моего скрытого "Шторма".

На огромной настенной панели, расположенной прямо передо мной, одна за другой стали загораться багровые строчки системных показателей. Затем появилось увеличенное в тысячи раз трехмерное изображение внутренностей моего харда. Иридиевый узор, который должен был лежать ровными, безупречными контурами, в центральном узле фазирования выглядел скрученным, словно от сильного ожога.

В динамике громкой связи раздался сдавленный шепот, кто-то в операторской судорожно вздохнул, а затем послышался шорох переключаемого микрофона.

– Ярослав Игоревич, – голос Эдуарда стал непривычно тяжелым и официальным. – Вынужден сообщить вам крайне неприятные новости. Результаты сканирования неутешительны. На вашем "Шторме–3" зафиксирован фатальный каскадный пробой центрального распределительного контура. Матрица мертва. Восстановить ее в условиях нашего сервиса невозможно.

Я молча смотрел на багровую схему на стене, ожидая продолжения.

– Видите ли, в чем главная проблема… – Эдуард сделал паузу, словно подбирая слова. – "Шторм" третьей серии теоретически может существовать и в виде внешнего харда, обычного украшения или наруча. Но разница между внешним исполнением и вашим внутренним, подкожным вариантом – колоссальна. Внешнюю матрицу можно заменить за пару часов. Поставил другую, сменил хард, месяцок помучался с адаптацией, пока энергоканалы привыкают к новому порядку, и опять всё хорошо, можно жить дальше.

Динамик снова донес тяжелый вздох координатора.

– Но внутренний хард – это не внешний. Подкожная матрица ставится только тем, у кого собственная выработка маны достаточна для автономной работы. И изготавливается такое устройство сугубо индивидуально, под конкретную топологию каналов вашего организма. Каждая иридиевая нить на вашей сапфировой подложке укладывалась точно по рисунку ваших эниологических нитей. Его просто нечем заменить вот так просто, прийти на склад и взять готовый аналог нельзя. Нужно заказывать новый прибор мастерской по вашим старым медицинским картам и ждать очень долгое время.

– И сколько ждать? – негромко спросил я, глядя прямо в черную линзу потолочной камеры.

– В любом случае, изготовление займет меньше, чем семь лет, – сухо ответил Эдуард. – Семь лет – это стандартный цикл, за который клетки вашего тела полностью обновятся, физическая память организма сотрется, тело окончательно позабудет этот конкретный хард, и тогда можно будет поставить любую другую матрицу без максимально точного, микронного копирования старого узора. Но сейчас ваше тело помнит именно эту конфигурацию "Шторма". Да, Ярослав Игоревич, так просто сменить не выйдет ни один внутренний хард. Любая попытка вшить вам стандартное устройство из новой линейки приведет к страшному отторжению.

Я сидел в кресле, слушая этот приговор, а внутри меня медленно поднималась холодная волна чистого инженерного азарта.

Значит, мое тело помнит этот узор. Оно спрессовано с ним намертво, как минимум на целых семь лет. Специалисты видят на своих мониторах лишь разрушенный кусок металла и считают меня беззащитным банкротом, чья магия теперь заперта навсегда. Ладно, не навсегда, но на долго, и срок определяется, буду ли заказывать копию, что дороже, или ждать семь лет пока не появится возможноть для установки иного харда.

Но для меня, с моим скрытым даром, это стало бесценным откровением. Его геометрию, которую так бережно помнит мой организм, нужно просто восстановить по исходным принципиальным схемам. И эти схемы, фундаментальные законы построения третьей серии, точно есть у меня. Ведь что как не схема сам мой старый хорд. Да, пока он во мне я его не увижу, а значит его надо снять.

– Я вас понял, Эдуард, – спокойно произнес в ответ и тут же сам спросил. – Заказать новый хард, сняв испорченный, можно?

В динамике громкой связи снова повисла короткая, тяжелая пауза. Было слышно, как на том конце провода Эдуард переглянулся со своими инженерами, шурша какими-то бумагами на столе операторской.

– Снять-то можно, Ярослав Игоревич, – медленно, с явным сомнением в голосе ответил координатор. – Процедура деактивации и извлечения внутреннего импланта у нас отработана до мелочей. Это чистая эниология, мы аккуратно погасим остаточные резонансные контуры специальным ультразвуковым полем, и плата сама отделится от живых тканей без всяких повреждений. Мы выдадим вам ваш "Шторм-3" в герметичном контейнере прямо на руки. Вот только… зачем?

Эдуард вздохнул, и в его ровном тоне прорезались покровительственные, почти отцовские нотки.

– Вы должны понимать последствия. Пока мертвый хард находится внутри вашего виска, он, хоть и не работает, выполняет роль своеобразного каркаса. Ваша собственная мана, пусть и заперта, циркулирует по привычным биологическим путям вокруг него. Если мы извлечем матрицу прямо сейчас, этот каркас исчезнет. Семь лет беспамятства потекут с этого самого мгновения, но без харда внутри вы вообще перестанете ощущать движение собственной энергии. Вы превратитесь в обычного человека, пустышку, до тех пор, пока не накопите деньги на индивидуальный заказ новой копии или не дождетесь окончания семилетнего цикла. А без активного импланта или хотя бы его присутствия в теле вам даже порог Академии переступить не позволят. Подумайте хорошо. Стоит ли торопиться, пока у вас нет на руках полной суммы для оформления договора на изготовление дубликата?

Ч сидел неподвижно, глядя на мерцающую багровую схему своего выгоревшего харда. Каждое слово Эдуарда, призванное меня напугать или предостеречь, для моего инженерного разума звучало как идеальная, пошаговая инструкция. Значит, прибор выдадут мне прямо в руки. В герметичном контейнере. Целым и невредимым, со всеми его перекрученными иридиевыми нитями, которые так бережно хранят индивидуальный рисунок моих эниологических каналов. Мне не нужны были их миллионные заводы и патентованные лаборатории. Мне нужен был сам первоисточник, оригинал схемы, который я смогу изучить под обычным микроскопом и восстановить вручную, используя свой скрытый дар. Наверное смогу, когда достану иснструменты.

– Снимайте, – спокойно и твердо произнес, перебивая дальнейшие рассуждения координатора. – Не собираюсь ходить с мертвым куском металла в голове и ждать у моря погоды. Без харда хотя бы перестану чувствовать эту постоянную, тупую боль после утреннего сбоя. А с заказом новой копии разберусь позже.

– Что ж… Хозяин – барин, Ярослав Игоревич, – в голосе Эдуарда мелькнуло сухое профессиональное безразличие. Спорить с клиентами, за спиной которых стояла сама Лиза Прохорова, в его обязанности не входило. – Раз вы приняли решение, мы приступаем к извлечению. Пожалуйста, закройте глаза и постарайтесь расслабиться. Процедура займет не более пяти минут.

Обруч сканирующей системы над моей головой тихо, едва слышно запел на высокой, вибрирующей ноте. Окружающий воздух в боксе мгновенно налился тяжелым, густым запахом озона. Закрыл глаза и приготовился к худшему, но никакой боли не последовало. Вместо этого в районе левого виска появилось странное, глубокое ощущение тепла, словно под кожу плеснули каплю наваристого, горячего бульона. Это ультразвуковое поле деликатно размягчало связи между подложкой "Шторма" и моими нервными окончаниями.

Внутренний гул в голове, донимавший меня с самого утра, начал стремительно затихать. Словно огромная, ревущая турбина где-то глубоко в моем сознании медленно снижала обороты, пока окончательно не остановилась. Вместе с этой остановкой ушло и то тонкое, едва уловимое ощущение собственной маны, о котором говорил Эдуард. Мир вокруг меня в одно мгновение стал плоским, серым и удивительно тихим. Я больше не чувствовал скрытых фиолетовых нитей проводки в стенах бокса, не ощущал давления аппаратуры. Я стал абсолютно обычным, нормальным человеком. Пустышкой.

– Процедура завершена успешно, – раздался из динамика ровный голос координатора. – Можете открывать глаза. Гермодверь открыта.

После чего поднялся с кресла, чувствуя непривычную легкость в голове. Возле выхода меня уже ждал один из техников в синем комбинезоне. В руках он бережно держал небольшой, размером с ладонь, прозрачный пластиковый контейнер, внутри которого на мягкой белой подушке покоилась крошечная, продолговатая пластинка. Основание тускло поблескивало в лучах ламп, а переплетенные, перекрученные иридиевые нити казались тоньше паутины. Мой хард.

– Ваш прибор, Ярослав Игоревич, – техник вежливо протянул мне контейнер. – Все параметры деактивации занесены в вашу личную карточку.

– Спасибо, – поблагодарив, забрал пластиковую коробочку, ощущая ее приятную тяжесть, и поспешно спрятал в глубокий карман куртки.

Стоило мне переступить порог бокса и выйти в стерильный коридор, как на меня тут же налетел настоящий ураган по имени Лиза Прохорова. Наследница Норникеля, судя по всему, внимательно слушала весь наш разговор через дублирующий монитор в приемной, и теперь ее возмущению просто не было предела. Янтарный венец "Абсолюта" на ее лбу хаотично взрывался яркими, колючими золотыми искрами, отражаясь в ее широко распахнутых, пронзительно-синих глазах. Да, мой-то дар никуда не пропал, так что слепым я по-прежнему не был.

– Ярик, ты с ума сошел?! – воскликнула она, бесцеремонно хватая меня за лацканы куртки и заглядывая прямо в лицо. – Зачем ты заставил их снять матрицу? Ты вообще слышал, что сказал Эдуард? Семь лет! Семь лет без харда, без магии, без возможности даже защитить себя! Ты понимаешь, что теперь любой третьекурсник в Академии сможет вытереть об тебя ноги, а Громов завтра же отчислит тебя за отсутствие активного железа? Я же сказала тебе, что поговорю с папой, мы бы нашли эти проклятые деньги на новую индивидуальную копию! Зачем нужно было устраивать этот дурацкий, никому не нужный протест?

На что мягко, но уверенно перехватил ее тонкие запястья, осторожно убирая ее руки от своей куртки.

– Лиза, успокойся, пожалуйста, – тихо, но твердо произнес, глядя ей прямо в глаза. – Твой отец и так сделал для меня слишком много, и вешать на род Одинцовых еще один огромный, неподъемный кредит просто не имею права. У нас и без этого долгов выше крыши. И ходить с мертвым, фонящим куском металла в голове, который в любой момент мог выжечь мне остатки памяти, тоже не собирался. Теперь моя голова чистая, боль ушла, и сейчас могу нормально мыслить.

– Нормально мыслить? – Лиза горько, разочарованно фыркнула, отворачиваясь в сторону и демонстративно накручивая платиновую прядь волос на палец. Ее "Абсолют" обиженно снизил яркость, сменив колючие искры на тусклое, недовольное мерцание. – Да ты без харда теперь никто в Академии, Ярик. Просто тень. Обедневший аристократ без капли магии. Мне будет стоить огромных усилий прикрыть тебя перед ректором, чтобы тебя не вышвырнули на улицу до конца недели. Я искренне не понимаю, на что ты рассчитываешь. На свое хваленое тактическое планирование? Против тяжелых боевых хардов вроде "Витязя" Разумовского твоя голая теория долго не простоит.

– Нам пора ехать, Лиза, – спокойно ответил я, игнорируя ее колкости. Я прекрасно понимал, что за ее злостью и раздражением скрывается обычный страх за свой "проект", который она только что так яростно защищала перед куратором. – Время уже позднее, а мне еще нужно прийти в себя после этой процедуры.

Она еще несколько секунд стояла спиной ко мне, обиженно вздыхая, но затем все же царственным жестом повернулась к выходу, бросив короткий взгляд на замершего у дверей Эдуарда.

– Ладно, поехали, – недовольно буркнула она, направляясь к массивным дверям вестибюля. – Но учти, Одинцов, выпутываться из этой каши перед Громовым завтра ты будешь сам. Я умываю руки. Посмотрим, как твое хваленое тактическое мышление поможет тебе удержаться на плаву без единого грамма энергии.

Молча шел следом за ней по длинному переходу, чувствуя, как сквозь плотную ткань кармана пальцы натыкаются на грани пластикового контейнера. Лиза была абсолютно права в своем раздражении. Одно дело – разгадать чужой секрет, и совсем другое – использовать его на практике.

У меня на руках была идеальная, точнейшая схема-первоисточник, зашитая в деформированных иридиевых нитях. Мой дар позволял понять эту структуру, разобрать ее до последнего микрона в своей голове. Но сейчас эта пластинка оставалась мертвым грузом. У меня не было ни микроскопических манипуляторов, ни ультразвуковых паяльных станций, ни доступа к чистому иридию для восстановления порванных контуров. Загадка была перед глазами, но подобраться к ее решению в кустарных условиях общежития было невозможно.

Седан встретил нас у неприметного крыльца все той же стерильной, равнодушной тишиной салона. Машина плавно тронулась, увозя нас обратно в город, который для меня, оставшегося без эниологического каркаса, теперь казался удивительно глухим и серым.