Я рисую громче, чем ты думаешь

ПРОЛОГ

За три секунды до того, как всё пошло к чёрту, Мира думала только о том, что чёрный баллончик почти пуст.

Она встряхнула его в последний раз — железный шарик внутри звякнул глухо, как сердце, которое устало биться. Краска легла на стену неровно, с пробелами. Птица получилась рваной. Левый край крыла был густо-чёрным, а правый истончался, будто перья облетали на ветру. Сердце в клюве она рисовала уже на остатках краски: вышло бледным, почти розовым, пульсирующим слабо, как лампочка, которая вот-вот перегорит.

Мира отступила на два шага, посмотрела на свою работу и сказала вслух:

— Ну вот. Ты теперь есть. А меня всё ещё нет.

Она не знала, зачем разговаривает с рисунками. Наверное, затем же, зачем рисовала их по ночам на чужих стенах: потому что больше некому было слушать.

Октябрь в этом городе был честным. Он не притворялся уютным. Ветер гнал по асфальту сухие листья пополам с пылью. Пахло сырым кирпичом и, кажется, кошачьей мочой. За спиной высился спальный микрорайон — бетонные соты, одинаковые до тошноты. Справа чернел старый завод, заброшенный ещё в девяностых. Слева, за ржавой сеткой и покосившимся баскетбольным кольцом, молчала площадка. На асфальте белой краской были выведены полустёртые линии разметки, и только кольцо, оставшееся без сетки, напоминало, что когда-то здесь играли. Давно. Лет пять, а может, и больше.

Мира бы не пошла сюда, если бы знала, что за площадкой следят. Но она не знала.

Она подобрала место ещё в сентябре — стену бывшей котельной, скрытую от дороги кустами. Никто не ходил. Никто не смотрел. Идеально.

В тот вечер она пришла сюда в девятом часу. Мать снова задерживалась на смене. Дома было тихо, как в склепе. И Мира, поужинав в одиночестве, выскользнула из квартиры с баллончиком, завёрнутым в старую футболку, и рюкзаком, в котором лежал скетчбук с эскизом и телефон с разбитым экраном.

Птица. Сердце в клюве.

Третий раз за месяц.

Она знала, что это выглядит как одержимость. Но когда краска касалась стены, внутри неё что-то отпускало. Как будто рисунок забирал себе ту боль, которую Мира не могла выразить иначе. Она не плакала уже четыре года — с того дня, когда отец, уходя, сказал ей на прощание: «Ты слишком громкая, Алиска. С тобой тяжело». С тех пор Мира разучилась плакать. Слёзы ушли в краску, а слова — в анонимный аккаунт, где сорок тысяч незнакомых людей смотрели на её рисунки и не знали, кто она.

Она загрузила фотографию в свой канал. Подписала — «Птица № 3». Хотела написать «никто не увидит», но передумала. Просто нажала «отправить» и убрала телефон в карман толстовки.

И в этот момент услышала шаги.

Не один человек. Трое.

Она обернулась слишком поздно. Три силуэта вышли из-за угла котельной и остановились в нескольких метрах. Свет от далёкого фонаря падал им на ноги, а лица оставались в тени, но Мире хватило и этого. Высокие, плечистые, в спортивных костюмах. У одного в руках был мяч. Двое стояли чуть позади, а третий — впереди, выдвинувшись на шаг.

Марк Воронцов.

Она узнала его. Его все знали. Король школы, звезда баскетбольной команды, сын владельца крупнейшего в городе торгового центра. Золотой мальчик с лицом с обложки и холодными глазами. В школе он ходил по коридорам так, будто владел ими. Девушки сохли, парни завидовали, учителя прощали ему всё. Она ни разу с ним не разговаривала, не считая того случая в столовой, когда он, не глядя, задел её плечом и даже не извинился. Тогда Мира подумала: «Вот человек, который никогда не чувствовал боли».

Но сейчас она не была в этом уверена.

Он смотрел мимо неё. На стену. На птицу с сердцем в клюве. И его лицо менялось у неё на глазах — с безразличного на что-то страшное. Что-то, что он давно прятал.

— Это ты нарисовала? — спросил он тихо.

Мира сжала баллончик. Тот был ещё тёплым, краска на кончике сопла не успела высохнуть.

— Я.

— Зачем?

Вопрос прозвучал странно. Не «какого чёрта ты тут делаешь», не «ты знаешь, что это частная территория», а именно «зачем». Как будто ему действительно было важно понять. Как будто он пытался найти в её поступке смысл, которого там, возможно, и не было.

— Не знаю, — честно ответила Мира. — Просто… нарисовала.

— Просто нарисовала, — повторил он, и в его голосе прорезалась усмешка, но не весёлая. Горькая. — Ты «просто нарисовала» на стене, которая была моей и моего брата. На той самой стене, о которую мы били мячом каждый вечер три года подряд. На той стене, на которой Лёша написал моё имя красной краской. Ты пришла сюда, нихрена не зная, и «просто нарисовала».

Он шагнул ближе. Мира увидела его лицо — резкое, с тёмными бровями и упрямым подбородком. Глаза оказались не холодными, как она думала раньше. Они горели. Она не знала, чем именно — гневом, болью или чем-то третьим, чему у неё не было названия.

— Я не знала про твоего брата, — сказала она тихо. — Я не знала, что это ваше место.

— Теперь знаешь.

Он посмотрел на птицу. Та молча смотрела в ответ — чёрная, с рваным крылом и сердцем, которое как будто вот-вот выпадет из клюва.

— Сотри это.

— Что?

— Сотри. Сейчас же.

Мира перевела взгляд на стену. Птица пульсировала в свете далёкого фонаря. Она была лучшим, что Мира нарисовала за месяц. И теперь этот парень, которого она никогда не знала, хотел, чтобы она её убила.

— Не могу, — сказала она.

— Это акрил. Чем ты хотела стереть?

Марк дёрнул плечом.

— Тогда закрашу сверху сам. Белой краской. Чтобы ничего не осталось.

Мира стояла не шевелясь.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

— Потому что это место не про тебя. Оно про моего брата. А ты здесь чужая.

Слово ударило под дых. Чужая. Она была чужой везде — дома, в школе, в собственной семье. И вот теперь — здесь, перед стеной, которая на час стала ей ближе всех людей на свете.

— Я не чужая, — сказала Мира, сама не узнавая свой голос. — Я здесь рисую. Я имею право.

Марк уставился на неё так, будто она сказала что-то неприличное.

— Ты хоть понимаешь, кто я?

— Понимаю. Ты Воронцов. Тебе все должны. А я тебе ничего не должна.

На несколько секунд повисла тишина. Друзья позади Марка переглянулись. Один что-то прошептал, но Марк не обернулся. Он смотрел на Миру, и в его взгляде боролись злость и что-то, похожее на интерес.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Это важно?

— Хочу знать, кого стирать со стены.

— Тихомирова. Мира. Можешь записать.

— Запомню.

Он ещё раз посмотрел на птицу. Потом развернулся и пошёл к площадке. Двое двинулись за ним, но один — тот, что с мячом, — задержался на мгновение, бросил на Миру взгляд, в котором читалось не то сочувствие, не то удивление. Потом и он исчез в темноте.

Мира осталась одна.

Ветер трепал её распущенные волосы. Пальцы, сжимавшие баллончик, онемели от холода. Она постояла ещё минуту, глядя на птицу, потом вытерла нос рукавом и пошла домой.

Она не знала, что только что встретила человека, который через несколько месяцев будет сидеть на школьной сцене и играть для неё мелодию, написанную по мотивам этого самого рисунка.

Она не знала, что через две недели школа запустит анонимный чат, где её ник А.Морта пересечётся с ником Justicar и запустит переписку, которая изменит всё.

И она не знала, что завтра утром к ней подсядет розововолосая Женя Полякова и скажет слова, которые спасут ей жизнь.

Она знала только одно: этот вечер запомнится надолго.

А ещё — что завтра она вернётся и закончит птицу. Даже если баллончика хватит на два перышка.

Потому что Воронцов может владеть школой, но стены принадлежат тем, кто на них рисует.

АКТ I. МАСКИ Глава Первая. Стена, на которой не пишут

Утро понедельника ударило в окна серым светом.

Мира проснулась раньше будильника — от холода, который пробрался под одеяло и тронул ледяными пальцами ступни. Октябрь в этом году был безжалостен: батареи ещё не включили, и квартира промёрзла так, что изо рта шёл пар. Она села на кровати, обхватила колени руками и посмотрела на стену напротив.

Стена была пустой.

Когда-то на ней висели её рисунки. Ещё в средней школе Мира развесила по комнате акварельные листы — птиц, деревья, какие-то фантазийные города с мостами и башнями. Мать, придя с работы, оглядела это хозяйство и сказала только одно: «Сними». Почему — не объяснила. Просто «сними». И Мира сняла. С тех пор стена молчала — серая, как небо за окном, с едва заметными дырочками от кнопок.

Мира провела по этим дырочкам пальцем и подумала, что сегодня снова пойдёт в школу, снова будет сидеть на уроках и делать вид, что ей интересно, снова будет проходить мимо Леры Калининой и её свиты, вжимая голову в плечи, и снова никто не спросит, почему у неё под глазами тени и почему она никогда не улыбается.

В соседней комнате зашуршало — мать собиралась на смену. Мира слышала, как хлопнула дверца шкафа, как зазвенели ключи, как закипел чайник и тут же был выключен. Мать всегда выключала чайник до того, как он закипит. Как будто боялась, что шум кипятка кого-то разбудит, кого-то потревожит. Хотя в квартире, кроме них двоих, не было никого.

— Я ушла, — донеслось из прихожей.

— Хорошо.

— Не опоздай.

— Не опоздаю.

Хлопнула входная дверь. Стало тихо. Мира посидела ещё минуту, потом опустила ноги на холодный пол и пошла умываться.

В ванной над раковиной висело зеркало, которого она избегала. Не потому, что была некрасивой, — просто в зеркале жила какая-то другая девушка. У той девушки были такие же русые волосы, такой же прямой нос, такие же тёмные глаза, но она казалась старше лет на пять, и взгляд у неё был тяжёлый, как у человека, который знает что-то очень плохое о будущем и молчит. Мира быстро почистила зубы, умылась ледяной водой — горячую опять отключили — и заплела волосы в небрежную косу. Посмотрела в зеркало ещё раз. Девушка в зеркале посмотрела в ответ.

— Ладно, — сказала Мира вслух. — Проживём как-нибудь.

Она натянула старую толстовку отца — ту самую, с выцветшим логотипом Nirvana, — джинсы, которые видели уже третью осень, и ботинки на толстой подошве, купленные в секонд-хенде год назад. Собрала рюкзак: учебники, тетради, скетчбук. В боковой карман сунула баллончик чёрной краски — просто так, чтобы был. Она всегда носила его с собой. Не для того, чтобы рисовать где попало, а чтобы знать: в любой момент можно остановиться, встряхнуть железный шарик и оставить на стене что-то, что переживёт этот день.

Завтракать не стала. В холодильнике было пусто, а идти в магазин перед школой не хотелось. Она налила воды из-под крана, выпила полкружки и вышла.

Подъезд пах сыростью и старыми окурками. На стене у лифта кто-то нацарапал «Лена ш…» — окончание стёрлось, но смысл угадывался. Мира каждый раз, проходя мимо, думала: кто эта Лена и заслужила ли она такую надпись. Может, да. А может, её просто не любили.

Остановка встретила её ветром и пустотой. Маршрутка должна была прийти через десять минут, но Мира пошла пешком. Идти было полчаса, и в этом получасе заключался её единственный способ проснуться без кофе — холодный воздух, серые улицы, тополя вдоль дороги. Она надела наушники, включила первый попавшийся трек и пошла, глядя под ноги.

Город вокруг неё жил своей жизнью. Хлопали двери магазинов, гудели машины, мамочки с колясками перекрикивались через дорогу. Мира ничего этого не слышала. В наушниках играли «Нет дела» — старая песня, которую она нашла случайно и теперь слушала по кругу. Голос певицы был тихим и печальным, и он идеально ложился на октябрьское утро, серый асфальт и голые ветки деревьев.

Она думала о вчерашнем вечере. О том, как стояла перед стеной и смотрела на свою птицу. О том, как Воронцов сказал «сотри». И о том, как она ответила «нет».

Что-то внутри неё изменилось после этого «нет». Что-то маленькое и хрупкое, как первая трещина на льду. Она не знала, хорошо это или плохо. Просто знала, что теперь путь назад закрыт. Воронцов её запомнил, а Воронцов не из тех, кто забывает.

Школа показалась из-за поворота — четырёхэтажное здание из бледно-жёлтого кирпича, обнесённое ржавым забором. Обычная школа в спальном районе, одна из тысяч. Но внутри неё кипела своя жизнь, и эта жизнь подчинялась законам, которых не писали ни в одном учебнике.

Мира сняла наушники, спрятала телефон и вошла.

Запах хлорки, столовского борща и мокрой обуви. Гул сотен голосов. Хлопанье дверей. В гардеробе уже толпились — кто-то сдавал куртки, кто-то забирал сменку, кто-то просто стоял и ржал над чужим мемом. Мира протиснулась к своему месту, повесила куртку и пошла к лестнице.

— Тихомирова!

Она обернулась. К ней шла Лера Калинина, и рядом с ней, как всегда, две тени — Аня и Кристина. Лера выглядела безупречно: белая блузка, тёмные джинсы, идеально уложенные волосы блестели даже в тусклом свете школьных ламп. Она улыбалась, но глаза оставались холодными.

— Слышала, ты вчера гуляла за площадкой, — сказала Лера, останавливаясь в метре. — Что, захотелось экстрима?

Мира ничего не ответила. Сердце забилось быстрее, но она не показала виду. У Леры было чутьё на страх, как у собаки — на запах еды. Если дать слабину, она вцепится.

— Я просто гуляла.

— Гуляла, — повторила Лера, растягивая слово. — Ну-ну. А мне сказали, что ты там что-то рисовала. На стене. Это правда?

— Какая разница?

— Мне интересно. Ты же вроде тихоня. А по ночам стены разрисовываешь. Может, ты и есть тот самый загадочный художник, о котором все говорят? Как его… А.Морта?

Мира замерла. Всего на долю секунды. Но Лера заметила. Её улыбка стала шире.

— Ого. Неужели я угадала?

— Нет, — сказала Мира ровно. — Ты не угадала. Я просто баловалась баллончиком. Это не искусство.

— Вот именно, — кивнула Лера. — Это не искусство. Это вандализм. И если ты ещё раз появишься у той площадки, я расскажу завучу. Поняла?

Мира посмотрела ей прямо в глаза.

— Я всё поняла.

— Вот и умница. А теперь отойди, от тебя несёт секонд-хендом.

Тени хихикнули. Лера развернулась и пошла по коридору. Мира осталась стоять. Пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, побелели. Она разжала их усилием воли, выдохнула и пошла на урок.

В классе было шумно. Русский язык, первый урок. Учительница, пожилая дама с усталыми глазами и манерой говорить так, будто она читает лекцию пустоте, ещё не пришла. Все сидели на партах, болтали, листали соцсети. Мира прошла к своему месту у окна — третья парта в среднем ряду, — села и достала скетчбук.

Она рисовала.

Не птицу. Ей вдруг захотелось нарисовать руки. Длинные пальцы, сбитые костяшки — как будто человек много падал и поднимался. Чьи это руки — она не знала. Просто образ, который пришёл в голову и отказывался уходить.

— Привет.

Она подняла голову. Рядом стояла девушка, которую Мира раньше видела мельком, но не знала по имени. Розовые волосы до плеч, чокер с шипами на шее, толстовка с логотипом группы, которую Мира не знала. Взгляд прямой, оценивающий, с лёгкой усмешкой.

— Я Женя. Полякова. Перевелась сюда три недели назад, но ты, кажется, не заметила.

— Я Мира. Заметила.

— О, правда? А я думала, ты вообще никого не видишь. Ходишь как призрак. Это комплимент, кстати. Я люблю призраков. Они интереснее живых.

Мира моргнула, не зная, как реагировать. Женя, кажется, и не ждала реакции — она плюхнулась на соседний стул, бросила рюкзак на парту и тут же открыла телефон.

— Ты рисуешь? — спросила Женя, заглядывая в скетчбук.

— Немного.

— Это «немного»? Да тут целые картины. Круто. Я так не умею. Я вообще ничего не умею, кроме как орать громче всех.

— Ты, кажется, умеешь говорить правду, — сказала Мира тихо.

Женя подняла бровь, потом усмехнулась.

— Это да. С этим у меня перебор.

В класс вошла учительница, и шум начал стихать. Женя отодвинулась на своё место — парта прямо за Мирой, — но перед этим наклонилась и прошептала:

— Слышала, Калинина сегодня с утра наезжала. Не парься. Она просто боится.

— Чего? — шёпотом спросила Мира.

— Что кто-то окажется талантливее её. А талант — это единственное, что нельзя купить за папины деньги.

И откинулась на спинку стула. Мира смотрела перед собой, на доску, где учительница уже выводила мелом новую тему, но в голове крутились слова Жени. «Она просто боится». Ей никогда не приходило в голову, что Лера Калинина может кого-то бояться. Тем более — её.

Перемена. Мира вышла из класса, прижимая скетчбук к груди. В коридоре было тесно, но толпа расступалась перед ней — точнее, не замечала её. Она прошла мимо окна, у которого стояла Лера с тенями и что-то обсуждала вполголоса, мимо баскетбольной команды, которая громко разговаривала у раздевалки, мимо младшеклассников, бегущих в столовую. Она шла к пожарной лестнице — туда, где было тихо и где можно было рисовать без свидетелей.

Но на полпути её остановил голос:

— Тихомирова.

Она обернулась. Марк Воронцов стоял в дверях спортзала — взъерошенный после тренировки, в мятой футболке, с полотенцем на плече. Он смотрел на неё не так, как вчера, — без ярости. Скорее, с каким-то непонятным любопытством.

— Занята, — сказала Мира.

— Я на минуту.

Она остановилась, но не подошла ближе. Он сделал шаг сам.

— Я про вчерашнее, — сказал он, понижая голос, чтобы не слышали проходящие мимо. — Про «сотри». Это было… жёстко.

— Я заметила.

— Но я тогда не знал, что ты… — он запнулся. — Не знал, кто ты.

— А сейчас знаешь?

— Нет. Но хочу узнать.

Мира смотрела на него, пытаясь понять, врёт он или нет. Марк Воронцов не был похож на человека, который умеет извиняться. Но сейчас он выглядел так, будто ему было трудно говорить, и это подкупало.

— Зачем тебе? — спросила она.

— Потому что ты единственная, кто сказал мне «нет».

Он повернулся и ушёл в спортзал, оставив Миру стоять с открытым ртом.

После уроков Мира не пошла домой. Вместо этого она вышла к старому заводу.

Заброшенные корпуса стояли за баскетбольной площадкой, обнесённые бетонным забором с колючей проволокой поверху. В заборе была дыра — Мира нашла её ещё в сентябре. Достаточно широкая, чтобы протиснуться, но незаметная с дороги. Никто туда не лазил, кроме неё. Никому не нужен был ржавый завод, где гуляло эхо и воняло машинным маслом.

Она прошла через дыру, перелезла через груду битого кирпича и оказалась в главном цеху. Огромное пространство, залитое вечерним светом, пробивающимся сквозь разбитые окна. На стенах — её рисунки. Птицы, птицы, птицы. И одна незаконченная — та, над которой она работала уже неделю. Огромная птица с распахнутыми крыльями, закрывающая собой половину стены. В клюве — сердце, уже почти готовое, красное и живое.

Мира встала перед стеной, достала баллончик и принялась за работу.

Она не думала. Просто водила рукой, и краска ложилась ровно, как дыхание. Вдох — линия. Выдох — изгиб. Вдох — перо. Выдох — тень. Она не знала, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Солнце уже село, и в цеху стало темно, но Мира достала телефон, включила фонарик и продолжала.

В какой-то момент она услышала шаги.

Не снаружи — внутри.

Она обернулась, и сердце рухнуло куда-то в пятки. В дверном проёме стоял Марк Воронцов. Один. Без мяча, без друзей, без баскетбольной формы. В той же мятой футболке, с тем же полотенцем на плече, как будто он так и не уходил со спортзала.

— Как ты сюда попал? — спросила Мира.

— Через дыру в заборе. Ты не одна такая умная.

Он обвёл взглядом стены, и Мира увидела, как меняется его лицо. Гнев? Нет. Удивление. И что-то ещё — то, что она не сразу распознала. Восхищение.

— Это всё твоё? — спросил он.

— Моё.

— Чёрт. Тихомирова. Это… невероятно.

Он шагнул ближе, рассматривая птиц. Мира стояла, сжимая баллончик, и не знала, что делать. Она привыкла быть невидимой. Привыкла, что её рисунки видят только в анонимном канале. А тут — живой человек, и не кто-нибудь, а Марк Воронцов.

— Вчера, — начал он, — я наорал на тебя из-за той стены. А ты пришла сюда и нарисовала вот это. Почему?

— Потому что это моё. То, что на стене у площадки, — я не знала, что она твоя. Но это, — она обвела рукой цех, — это моё. И ты здесь чужой.

Он стоял и смотрел на неё. Потом медленно кивнул.

— Понял. Тогда я уйду.

— Стой, — вырвалось у неё.

Марк остановился.

— Ты не чужой, — сказала Мира. — Ты просто не знаешь, куда пришёл.

Он хмыкнул — почти улыбнулся.

— Тогда расскажи. Что это за место? Почему птицы? Почему сердце в клюве?

Мира опустила баллончик на пол. Села прямо на бетон, скрестив ноги. Марк, помедлив, сел напротив.

— Это старый завод, — сказала она. — Здесь работал мой дед, когда был жив. Он умер, когда мне было три. Я его почти не помню. Но мать говорила, что он любил птиц. Держал голубятню на балконе. И когда я пришла сюда первый раз, мне показалось, что здесь всё ещё пахнет им. Машинным маслом и табаком. И я подумала — может, если я нарисую здесь что-то, он увидит.

— Увидит?

— Ну, оттуда. Если там вообще что-то есть.

Марк молчал. Мира ждала, что он скажет что-то глупое — про то, что мёртвые не смотрят, или про то, что это по-детски. Но он сказал другое:

— Мой брат тоже любил одно место. Баскетбольную площадку за школой. Мы там играли каждый вечер, даже зимой, когда асфальт был ледяным и мяч отскакивал в непонятную сторону. Однажды Лёша написал моё имя на стене котельной. Красной краской. Просто так, чтобы я знал, что это наше место. Теперь его нет, а стена осталась. И когда ты нарисовала там птицу, я подумал — ты стираешь его имя.

— Я не стирала, — тихо сказала Мира. — Я не видела имени.

— Знаю. Теперь знаю.

Они сидели в темноте, освещённые только фонариком телефона. Где-то далеко шумела дорога, но здесь было тихо — только эхо капающей где-то воды и ветер, гуляющий по пустым цехам.

— Ты никому не расскажешь? — спросила Мира. — Про это место?

— А ты?

— Что «я»?

— Не расскажешь про Лёшу? Про то, что я тебе сейчас сказал?

— Нет.

— Тогда и я не расскажу.

Он поднялся, отряхнул джинсы и пошёл к выходу. У самого проёма обернулся.

— Тихомирова.

— Что?

— Дорисуй птицу. Она незаконченная.

И ушёл. А Мира осталась сидеть на холодном бетоне и думать, что, кажется, только что случилось что-то очень важное.

Вечером она открыла анонимный чат.

Школа запустила его месяц назад — бот «Голос», который случайным образом соединял учеников для анонимного общения. Мира зарегистрировалась не сразу. Сначала она думала, что это очередная дурацкая инициатива, которая заглохнет через неделю. Но потом кто-то из девочек сказал, что там «реально можно поговорить», и она зашла.

Её ник был А.Морта.

Собеседник, которого выдал алгоритм, носил ник Justicar.

Justicar: Привет. Ты новенькая?

А.Морта: Привет. Да. В этом чате — да.

Justicar: Я тоже недавно. Уже три человека от меня сбежали.

А.Морта: Почему?

Justicar: Говорят, я слишком серьёзный. А люди приходят сюда за мемами.

А.Морта: Я люблю серьёзных.

Пауза. Три точки — печатает.

Justicar: Тогда тебе повезло. Я, кажется, серьёзнее всех в этой школе.

Мира улыбнулась, сама того не замечая.

А.Морта: Расскажи что-нибудь серьёзное.

Justicar: Например?

А.Морта: Что угодно. Что ты любишь. Что ненавидишь. Кого потерял.

Она сама не поняла, почему написала «кого потерял». Просто вырвалось. Но Justicar ответил не сразу, и она уже подумала, что перегнула палку.

Justicar: Я потерял брата. Год назад.

А.Морта: Мне жаль.

Justicar: Мне тоже. Расскажи теперь ты. Кого потеряла ты?

Она подумала об отце. О том, как он ушёл. О том, что она никому этого не рассказывала.

А.Морта: Отца. Четыре года назад. Он не умер. Просто ушёл.

Justicar: Это хуже?

А.Морта: Не знаю. Когда умирают — это точка. Когда уходят — это многоточие. И ты всю жизнь ждёшь, что оно закончится.

Justicar долго не отвечал. Мира смотрела на экран и боялась, что он, как те трое до неё, просто сбежит.

Justicar: Ты умеешь говорить о боли так, как будто это стихи. Ты поэт?

А.Морта: Нет. Я рисую.

Justicar: Я музыкант. Пишу биты. Но никто не слышит.

А.Морта: Я бы послушала.

Он скинул аудиофайл. Мира надела наушники и включила.

Это был не просто бит. Глухие удары — как сердце, которое бьётся под землёй. Тонкая мелодия поверх — как дождь. И где-то вдалеке, почти неразличимый, обрывок мужского смеха, запрятанный в сэмпл.

Мира прослушала три минуты, не шевелясь.

А.Морта: Это лучшее, что я слышала.

Justicar: Правда?

А.Морта: Я не вру про музыку. И про стены.

В этот момент она не знала, что Justicar — это Марк Воронцов. Что его брат Лёша — тот самый, чей смех звучит в сэмпле. Что он ищет её — художницу А.Морта — и одновременно ненавидит девушку, которая нарисовала птицу на его стене.

Она не знала ничего.

Но она уже чувствовала, что этот разговор — начало чего-то, что изменит всё.

На следующий день Мира снова пришла на завод. На этот раз — с тремя баллончиками.

Чёрный, красный, золотой. Она собиралась закончить птицу, как просил Марк. Но когда она вошла в цех, то застыла.

На стене, рядом с её незаконченной птицей, кто-то написал мелом:

«Дорисуй. М.»

Мира смотрела на надпись и не знала, плакать ей или смеяться. М. Марк. Воронцов. Король школы. Человек, который две недели назад орал на неё у площадки, теперь оставлял ей записки мелом на заводе.

Она взяла баллончик, встряхнула и принялась за работу. Птица рождалась под её руками — огромная, чёрная, с золотыми перьями на кончиках крыльев. Сердце в клюве она сделала красным — ярким, живым, пульсирующим.

Когда она закончила, уже стемнело. Она отступила на шаг, посмотрела на свою работу и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на гордость.

Птица была закончена.

А история — только начиналась.

Глава Вторая. Розовая молния

Женя Полякова проснулась за минуту до будильника — по привычке, въевшейся в подкорку. В детдоме тот, кто просыпал подъём, оставался без завтрака. С тех пор она вскакивала раньше любого звонка, и сейчас, лёжа под чужим одеялом в чужой квартире, она в тысячный раз напомнила себе, что здесь никто не отбирает еду.

За окном текло серое утро. Женя села, потянулась до хруста в позвоночнике и оглядела комнату. Стены, которые она заклеила постерами «Короля и Шута» и «Йорша», чтобы закрыть скучные бежевые обои, выбранные приёмной матерью. Письменный стол, заваленный тетрадями и проводами от наушников. Подоконник, на котором вечно сидел её рыжий кот Барсик — единственное существо в этом доме, которое не задавало вопросов.

— Жень, ты встала? — голос приёмной матери, Ирины Сергеевны, долетел из кухни вместе с запахом подгоревшей каши.

— Встала, — отозвалась Женя, подавив желание рявкнуть «нет, я сплю стоя».

Она не злилась на Ирину Сергеевну. Та была хорошей женщиной, просто растерянной. Ей достался не тот ребёнок, которого она хотела. Она мечтала о тихой девочке, которая будет носить платья и играть на пианино, а получила Женю — шторм в розовых волосах, с чокером на шее и плейлистом, от которого у соседей тряслись люстры. Жене было почти жаль её. Почти.

Она умылась ледяной водой — горячую приёмный отец забыл оплатить, обычное дело, — и долго красила глаза чёрным карандашом, добиваясь эффекта «я не спала три ночи, но всё ещё опасна». Волосы, выкрашенные в розовый три месяца назад и уже изрядно отросшие у корней, она собрала в два небрежных пучка. Посмотрела в зеркало. Из зеркала смотрела девушка, которая никому не даст себя в обиду. По крайней мере, так казалось.

На завтрак был чай и бутерброд с маслом. Ирина Сергеевна сидела напротив, не зная, куда деть руки, и Женя чувствовала знакомое напряжение. Так всегда было, когда они оставались вдвоём: желание поговорить по душам натыкалось на стену, возведённую годами взаимного непонимания.

— Как школа? — спросила Ирина Сергеевна.

— Нормально.

— Друзья появились?

— Одна. Мира. Художница.

— Художница — это хорошо.

— Да, — согласилась Женя и откусила бутерброд.

Разговор иссяк. Женя допила чай, схватила рюкзак и вышла. У подъезда она на мгновение задержалась, глядя, как ветер треплет облетевший тополь. Потом надела наушники, включила «Король и Шут» — «Прыгну со скалы» — и пошла по серому асфальту, разбрызгивая лужи кроссовками, которые давно просили замены.

Музыка орала так, что закладывало уши. Это было единственное состояние, в котором Женя могла заглушить голос внутри. Голос, который шептал: «Ты не отсюда. Ты не их дочь. Ты вообще никто». Она знала, что это не так, — Ирина Сергеевна и Сергей Петрович были хорошими людьми, они старались, — но от знания до чувства была пропасть, и Женя прыгала через неё каждый день.

В детдоме её называли «Полярная». За фамилию и за характер: она могла быть тёплой как летний день, а через секунду — ледяной как февраль. Она научилась этому, потому что в детдоме слабость наказывалась. Если ты плачешь — значит, даёшь повод. Если просишь — значит, зависишь. Если веришь — значит, будешь обманута. Поэтому Женя никому не верила. Кроме, может быть, одной девочки, которая теперь сидела с ней за одной партой и рисовала птиц.

Мира Тихомирова появилась в её жизни случайно, но случайностей Женя не признавала. Если мир столкнул их, значит, так надо. Женя видела Миру в первый же день — серую мышь, которая жмётся к стене, пока Лера Калинина вытирает об неё ноги. Женя смотрела и ждала, когда мышь даст сдачи. Не дождалась. И тогда подошла сама — не потому, что хотела помочь, а потому что ненавидела, когда сильные бьют слабых. Это было не благородство, а аллергия.

Теперь они сидели вместе на уроках, и Женя с удивлением обнаружила, что эта тихая девочка с глазами человека, пережившего зиму, — единственная, кто её слушает. Не делает вид, а действительно слушает. И вопросы задаёт такие, от которых Жене хочется отвечать честно. Это было новое, непривычное ощущение. Она ещё не знала, как к нему относиться.

В школе было шумно, как всегда в понедельник. Женя прошла через толпу младшеклассников, увернулась от пробегающего баскетболиста и поднялась на второй этаж, где у окна уже стояла Мира.

— Привет, — сказала Женя, плюхаясь рядом на подоконник. — Ты чего смурная? Калинина опять?

— Нет, — Мира покачала головой. — Просто не выспалась.

— Врёшь. У тебя глаза как у совы. Рассказывай.

Мира помолчала, теребя край толстовки, потом сказала:

— Помнишь парня, который на меня наехал у площадки?

— Воронцов? Конечно, помню. Он что, опять?

— Нет. Он вчера пришёл на завод. Видел мои рисунки. И… ничего не сказал. Просто смотрел. А потом написал мелом «Дорисуй. М.».

Женя присвистнула.

— Ничего себе поворот. Король школы пишет тебе записки мелом? Он что, запал?

— Не говори глупостей.

— Я не говорю. Я констатирую. Ты ему нравишься.

— Я ему не нравлюсь. Он меня терпит. Это разное.

— Ой, подруга, — Женя закатила глаза, — ты в любви разбираешься как я в балете. Терпит он её. Ага, конечно. Терпел бы — не пошёл бы за тобой на заброшенный завод.

Мира хотела что-то ответить, но в этот момент в коридоре появился объект их разговора. Марк Воронцов шёл от спортзала с полотенцем на плече, взлохмаченный, в мятой футболке. Его взгляд скользнул по окну, нашёл Миру на подоконнике и задержался на секунду дольше, чем нужно для случайного прохожего.

— Вот, — торжествующе прошептала Женя. — Смотрит.

— Он смотрит на всех.

— Не-а. На меня он так не смотрит.

Мира опустила глаза и ничего не сказала, но щёки её чуть порозовели. Женя заметила это и мысленно поставила галочку. «Тихомирова поплыла, — подумала она. — Ох, что-то будет».

Прозвенел звонок, и они разошлись по классам. Второй урок — история, которую Женя тихо ненавидела, потому что учительница вечно спрашивала её, «готовы ли вы к уроку, Полякова», и не верила, что Женя вообще способна что-то выучить. Но сегодня она была готова, и когда её вызвали к доске, она бойко отбарабанила про международные отношения в конце 1940-е – конце 1980-х годов, чем ввела класс в ступор и заслужила одобрительный кивок. Лера Калинина, сидевшая через проход, бросила на неё косой взгляд, но промолчала — видимо, ещё не придумала, какую гадость сказать.

На перемене Женя заглянула в столовую и взяла себе сок. Оглядела зал, ища глазами Миру, но та куда-то исчезла, зато у дальнего окна стоял Даня Громов.

Женя замерла.

Даня Громов был лучшим другом Марка Воронцова — баскетболист, шутник, человек с вечной усмешкой на лице и привычкой отпускать комментарии, которые были смешными ровно до того момента, пока не становились обидными. Женя терпеть его не могла. Ей казалось, что он поверхностный пустозвон, который никогда в жизни не чувствовал настоящей боли, потому что у таких, как он, всё легко: родители, деньги, друзья. Она судила его строго, но у неё были на то основания: каждая их встреча начиналась с его дурацкой улыбочки и заканчивалась её желанием треснуть ему по голове.

Но был один случай. Две недели назад, когда Женя шла домой под дождём и промокла до нитки, Даня проехал мимо на велосипеде, резко затормозил и накинул ей на плечи свою куртку. «Садись на багажник, Полякова. Простынешь». Она тогда опешила: ни шуток, ни смешков — просто взял и помог. И уехал, не дожидаясь благодарности. Женя запомнила этот момент и ненавидела себя за то, что запомнила.

Сейчас он стоял у окна один, без своей обычной компании, и смотрел куда-то вдаль — на школьный двор, где дождь прибивал к асфальту последние жёлтые листья. Лицо у него было другое: не то шутовское, с которым он ходил по коридорам, а усталое и какое-то голое. Женя задержалась в дверях, не решаясь подойти, но он вдруг обернулся и поймал её взгляд.

— Полякова. Какими судьбами?

— Сок купила. А ты чего тут? Твоя команда вроде в зале.

— А я не на тренировку. Я здесь… думаю.

— Ого. Громов думает. Записываю.

— Очень смешно, — он усмехнулся, но как-то криво. — Слушай, можно вопрос?

— Ну, задай. Не гарантирую, что отвечу.

— Ты когда-нибудь теряла кого-то?

Женя застыла. Вопрос был как удар. Она ожидала шутку, подкол, что угодно — но не это.

— Почему ты спрашиваешь? — осторожно сказала она.

— Просто. Ты иногда смотришь так, будто понимаешь то, что другим не понять.

Женя молчала. Она думала о Лёше — брате Марка, чей номер Даня носил на спине. Сердце мелом на полу раздевалки, которое она случайно увидела. Номер 12.

— Да, — сказала она наконец. — Теряла. По-разному. Кого-то — навсегда. Кого-то — ещё до того, как встретила.

— До того, как встретила? Как это?

— Родители. Настоящие. Я не знаю, кто они. Меня в детдоме оставили в три дня. Без записки, без имени. Просто положили на крыльцо и ушли. Терять можно тех, кого у тебя никогда не было. Этого достаточно?

Даня смотрел на неё, и его лицо менялось. Усмешка пропала совсем. Остался только человек, который не знал, что сказать.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел лезть.

— Ты спросил. Я ответила. Всё нормально.

— Но всё равно прости.

Он сделал шаг к ней — неловко, как будто впервые в жизни не знал, куда деть руки. Женя ждала, что он снова пошутит, разрядит обстановку. Но он не шутил. Он просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватывало дыхание.

— Полякова, — сказал он тихо. — Можно я тебе кое-что покажу? После уроков.

— Что?

— Не здесь. На крыше.

Женя моргнула. Крыша школы была заперта уже два года после того, как кто-то из старшеклассников устроил там вечеринку и сломал парапет. Но все знали, что есть ключ, и что ключ хранится у завхоза, и что Даня Громов вхож куда угодно.

— Зачем? — спросила она.

— Ты однажды сказала, что я не просто шут. Я запомнил. Хочу показать тебе, что я ещё.

И ушёл. Женя стояла с соком в руке и смотрела ему вслед, а сердце громыхало так, что она боялась — услышат на первом этаже.

На третьем уроке она не могла сосредоточиться. Учительница что-то объясняла про логарифмы, но цифры расплывались перед глазами. Женя думала о Дане, о том, что он сказал, и о том, что будет после уроков. И ещё — о Лере Калининой, которая на предыдущей перемене прошла мимо Миры и процедила сквозь зубы: «Я узнала, кто такая А.Морта. Жди сюрприза».

Никто, кроме Жени, не знал, что А.Морта — это сама Мира. Женя вычислила это почти сразу: по птицам, по стилю, по тому, как Мира прятала телефон, когда кто-то заглядывал через плечо. Но она молчала. Теперь, значит, и Лера догадалась. Это было плохо. Очень плохо.

Она написала Мире в личку: «Лера что-то знает. Будь осторожна». Мира ответила коротко: «Знаю. Спасибо».

Женя вздохнула.

После звонка, когда школа начала пустеть, она поднялась на четвёртый этаж. Крыша была там — дверь, запертая на старый замок, который открывался отвёрткой, если знать, как повернуть. Даня уже ждал.

— Идём, — сказал он.

Они вышли на крышу, и ветер ударил в лицо. С высоты четырёх этажей город был похож на карту: игрушечные машины, маленькие деревья, дым из труб. Дождь кончился, и небо медленно затягивало розовым закатом.

— Вот, — Даня достал из кармана сложенный лист бумаги. — Я написал это год назад. Никому не показывал. Даже Марку.

Женя развернула. Это было стихотворение.

Не про любовь. Про брата. Про номер 12 на спине и пустой баскетбольный зал. Про то, как мяч катится в темноту и никто не подбирает его, потому что тот, кто должен был подобрать, ушёл навсегда. Ритм сбивался, рифмы были не везде, но это было живое — крик человека, который больше не мог носить его в себе.

Женя прочитала, и у неё защипало в носу. Она сама не плакала уже сто лет, но сейчас что-то внутри заскрипело.

— Даня, — сказала она, и голос у неё был совсем не тот, что обычно. — Это… очень сильно.

— Правда?

— Я не вру. Ты должен это показать. Марку хотя бы.

— Не могу. Он думает, что я вечный шут. Если я покажу это, он поймёт, что я тоже…

— Тоже человек, — закончила Женя. — Это нормально. Быть человеком.

Он ничего не сказал, только кивнул. И вдруг взял её за руку. Ладонь была тёплая, шершавая от мяча, и Жене захотелось отдёрнуть руку — по привычке, потому что прикосновения всегда означали опасность. Но она не отдёрнула.

Так они стояли на крыше под розовеющим небом, и где-то далеко, в спальном районе, Мира Тихомирова несла на завод три баллончика, а Марк Воронцов смотрел в окно и думал о том, как странно переплетаются в его жизни две девушки — одна в анонимном чате, другая — со стены. Он ещё не знал, что это одна и та же.

А Лера Калинина сидела в пустом классе и листала фотографии. У неё была папка с пометкой «Тихомирова», и в ней уже лежало несколько скриншотов: размытый силуэт у стены, рисунки с канала А.Морта, даже фото толстовки Nirvana, сделанное исподтишка в коридоре. Для полной картины не хватало только одного — доказательства, что Мира и есть А.Морта. И Лера знала, где его взять.

Она набрала сообщение.

Тому, кто мог предать.

Глава Третья. Голос в темноте

Ночь накрыла город густо, как тушь, которой Мира подводила глаза перед выходом на очередную стену. Но сегодня она никуда не шла. Она сидела на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди, и смотрела на тёмный двор. Телефон лежал рядом, и каждые несколько минут экран загорался новым сообщением.

Justicar был в ударе.

Justicar: Я сегодня закончил трек. Тот самый, о котором говорил. Он странный. Медленный. Как дыхание во сне.

А.Морта: Дыхание во сне — это не странно. Это самое честное, что есть у человека.

Justicar: Ты опять говоришь как поэт. Серьёзно, тебе надо писать тексты. Я бы положил их на бит.

А.Морта: Я не поэт. Я просто слушаю тишину. Тишина рассказывает больше, чем люди.

Justicar: Моя тишина рассказывает только о том, чего уже нет. О брате. О том дне. Иногда мне кажется, что если я перестану писать музыку, я просто растворюсь в этой тишине. Исчезну.

А.Морта: Не исчезай. Ты нужен. Даже если ты сам этого не знаешь.

Мира отправила это сообщение и замерла. Ей хотелось добавить: «Ты нужен мне». Но это было бы слишком. Слишком много для человека, которого она никогда не видела. Слишком много для анонимного чата, где слова были единственным мостом через пропасть.

Justicar: Ты странная. Я рассказываю тебе вещи, которых не говорил никому. Даже лучшему другу. Даже родителям. А ты просто слушаешь и не убегаешь.

А.Морта: Может, потому что я тоже боюсь, что убегут от меня.

Он ответил не сразу. Мира видела статус «печатает», который то появлялся, то исчезал. Наконец пришло сообщение — короткое, но от него у неё перехватило дыхание.

Justicar: От тебя я бы не убежал.

Она отложила телефон и уставилась в потолок. Сердце грохотало где-то у горла. В такие моменты она почти забывала, что Justicar — это кто-то из её школы, кто-то, кто, возможно, сидит с ней на одном уроке или проходит мимо в коридоре. В чате он был просто голосом. Самым важным голосом в её жизни.

Но там, за пределами чата, существовал другой голос. Тот, который обещал стереть её со стены. Тот, который потом писал мелом «Дорисуй. М.» и смотрел на неё в школьном коридоре так, будто пытался разгадать шифр.

Мира не знала, что эти два голоса принадлежат одному человеку.

И она не знала, что завтрашний день поставит всё с ног на голову.

Утро началось с дождя.

Мира шла в школу, натянув капюшон толстовки до самых бровей. Серый асфальт блестел под ногами, деревья стояли голые и мокрые, а небо было такого цвета, будто кто-то размазал по нему грязную вату. В наушниках играла «Нет дела» — та самая песня, которую она слушала каждое утро, чтобы настроиться на день. Тихий голос, печальные аккорды, слова, которые ничего не обещают.

Возле школьных ворот тусовалась компания старшеклассников. Кто-то курил за углом, кто-то ржал над мемом в телефоне. Мира прошла мимо, опустив голову, и никому не понадобилась.

Но внутри школы всё было иначе.

Она заметила это сразу, как только вошла в гардероб. Слишком много взглядов. Слишком много людей оборачивалось ей вслед. Девчонка из параллельного класса, которая раньше не замечала Миру в упор, вдруг уставилась на неё так, будто впервые увидела. Парни из десятого перешёптывались, кивая в её сторону.

Мира почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Тихомирова!

Она обернулась. Лера Калинина стояла посреди коридора, скрестив руки на груди, и улыбалась — так, как улыбается кошка, загнавшая мышь в угол. Рядом с ней, как всегда, две тени — Аня и Кристина. И ещё — толпа. С десяток человек, которые притихли в ожидании шоу.

— Что тебе нужно? — спросила Мира, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мне нужно, чтобы ты перестала притворяться, — сказала Лера громко, так, чтобы слышали все. — Ты думала, никто не узнает? Думала, твои маленькие секреты останутся в темноте?

— Я не понимаю, о чём ты.

— Ой, да ладно! — Лера выхватила телефон и подняла его над головой, как трофей. — Вот, полюбуйтесь! Это канал «А.Морта». Сорок тысяч подписчиков. Птицы, сердца, всё такое таинственное. И знаете, кто за этим стоит?

Она развернула экран к толпе. Там была фотография — размытый ночной снимок, силуэт у стены, толстовка с логотипом Nirvana.

— Наша собственная серая мышь! Мира Тихомирова! — объявила Лера с торжеством. — Вандалка, которая разрисовывает город, пока мы спим!

В коридоре зашумели. Кто-то присвистнул, кто-то охнул. Мира стояла, прижимая рюкзак к груди, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Это не я, — сказала она тихо.

— Не ты? — Лера сделала шаг ближе, и её улыбка стала шире. — А кто тогда? Почему на всех твоих рисунках птицы? Почему толстовка та же? Почему ты вечно шастаешь по заброшкам?

— У тебя нет доказательств.

— Доказательств? — Лера рассмеялась. — Да вся школа уже в курсе! Я выложила пост час назад, и угадай что? Полторы тысячи просмотров. Ты звезда, Тихомирова.

Мира перевела взгляд на телефон Леры. Пост действительно висел в школьном паблике — та самая анонимка, которую Лера, видимо, готовила несколько дней. Фотография у стены, скриншот из канала, даже снимок Миры, выходящей из-за угла школы с баллончиком в руке. Кто-то следил за ней. Кто-то ждал.

— И что ты хочешь? — спросила Мира, и голос её впервые дрогнул.

— Я хочу, чтобы ты призналась. При всех. Скажи: «Да, я — А.Морта, и мне стыдно». И тогда, может быть, я не пойду к директору с заявлением о вандализме.

В коридоре стало тихо. Все смотрели на Миру — кто с любопытством, кто с жалостью. Она стояла одна против толпы, и ей казалось, что стены сжимаются вокруг неё.

И в этот момент раздался голос.

— Калинина, ты совсем сдурела?

Все обернулись. Марк Воронцов шёл от спортзала — взлохмаченный после тренировки, в мокрой от пота футболке, с полотенцем на плече. Рядом с ним — Даня Громов с мячом под мышкой. Марк не спеша приблизился к Лере и встал между ней и Мирой.

— Что ты тут устроила? — спросил он спокойно, но в голосе звенела сталь.

— Я разоблачаю преступницу, — ответила Лера, вздёрнув подбородок. — Вот, смотри. Фотографии, факты. Она — А.Морта.

Марк взял телефон из её рук. Посмотрел на экран. Потом хмыкнул и вернул обратно.

— И это всё?

— Что значит «всё»?

— Это значит, что у тебя нет ни одного нормального доказательства. Размытый силуэт в темноте? Толстовка, которую в этом городе носит половина подростков? Кто угодно мог быть у той стены. Ты хоть понимаешь, что это просто смешно?

Лера открыла рот. Закрыла. Её лицо пошло красными пятнами.

— Но посмотри! — она ткнула пальцем в экран. — Птицы! Сердца! Это её стиль!

— Стиль? — Марк усмехнулся. — Я тоже рисую птиц. Даня, я рисую птиц?

— Постоянно, — подхватил Даня, который явно наслаждался моментом. — Особенно на полях тетрадей. Талант, между прочим.

Толпа засмеялась. Лера обвела взглядом собравшихся и поняла, что ситуация уходит из-под контроля.

— Ты её защищаешь? — выдохнула она. — Ты, который кричал на неё у площадки?

— Я кричал, потому что не знал её, — Марк пожал плечами. — Теперь знаю. И могу сказать точно: она не А.Морта.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда. Я подписан на канал А.Морта уже месяц. Смотрю каждый пост. И могу сказать тебе, Калинина, что уровень этих рисунков — профессиональный. Художник с многолетним опытом. А Тихомирова — просто девочка, которая балуется баллончиком. У неё нет таких навыков. Так что твоя теория рассыпается.

Мира застыла. Он врал. Он знал, что она рисует, — он видел её птиц на заводе. Но сейчас он врал, и врал уверенно, глядя Лере прямо в глаза.

— А ещё, — добавил Марк, понижая голос так, что стало страшнее любого крика, — если ты ещё раз попробуешь травить её или кого-то другого, я лично прослежу, чтобы о твоих шалостях узнал мой отец. А он, как ты знаешь, спонсирует эту школу. И не любит, когда его имя связывают со скандалами. Поняла?

Лера побледнела. Упоминание отца Марка было последним гвоздём в крышку её гроба. Воронцов-старший действительно был одним из спонсоров школы, и Лера прекрасно знала, что с ним лучше не ссориться.

— Это ещё не конец, — прошипела она, отступая. — Я докажу.

— Доказывай, — бросил Марк. — Только без меня.

Он повернулся к Мире. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела что-то, чего не видела раньше. Не злость. Не жалость. Скорее — сообщение, зашифрованное так, чтобы никто, кроме неё, не понял.

— Идём, — сказал он коротко. — Провожу до класса.

И она пошла. Не потому что ей нужна была защита. А потому что в этот момент она поняла: он только что солгал ради неё. При всей школе. При Лере. При всех.

Они вышли из толпы, и гул голосов позади них стал стихать. Даня шёл чуть поодаль, что-то насвистывая.

— Зачем ты это сделал? — спросила Мира, когда они оказались в пустом коридоре.

— А ты как думаешь?

— Я не знаю. Мы не друзья. Ты меня не знаешь.

Марк остановился. Они стояли у окна, через которое лился серый дневной свет, и дождь барабанил по стеклу.

— Я знаю тебя, — сказал он тихо. — Может быть, не так хорошо, как кого-то другого. Но знаю. Ты — та, кто не побоялась прийти на завод ночью и рисовать до рассвета. Ты — та, кто стоит перед стеной и говорит «не трогай». Ты — та, кто рисует птиц с сердцами. Я не знаю, ты ли А.Морта или нет. Но я знаю, что ты не заслуживаешь того, что Лера устроила.

Мира молчала. Внутри неё боролись страх и что-то, чему она ещё не нашла названия.

— И ещё, — добавил Марк, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Я не мог допустить, чтобы она выиграла. Терпеть её не могу.

— Спасибо, — сказала Мира.

— Не за что. Просто продолжай рисовать. А с Лерой я разберусь.

Он хотел уйти, но она остановила его:

— Ты правда так думаешь? Что я не А.Морта?

Марк обернулся. Их взгляды снова встретились.

— Я думаю, что если бы ты была А.Морта, — сказал он медленно, — ты бы мне сказала. Когда-нибудь. Когда будешь готова.

И ушёл. А Мира осталась стоять у окна, и сердце в её груди билось так громко, что заглушало шум дождя.

Вечер она провела на заводе.

Старый цех встретил её привычным запахом машинного масла, сырости и краски. Последние несколько дней она приходила сюда каждый вечер, дорисовывая огромную птицу во всю стену — чёрный контур, золотые перья на кончиках крыльев, красное сердце в клюве. Сегодня она добавила новую деталь: тень. Едва заметную, на заднем плане, — человеческую фигуру с поднятой головой, смотрящую на птицу.

Она не знала, кто эта фигура. Может быть, она сама. Может быть, Justicar. А может быть, Марк Воронцов, который сегодня повернулся к толпе и сказал: «Она не А.Морта».

Мира закончила тень, отступила на шаг и вытерла руки о джинсы.

Телефон пиликнул.

Justicar: Как твой день?

А.Морта: Странный. Один человек сегодня защитил меня. От другой. Я не ожидала.

Justicar: Это тот самый парень, который тебя бесит?

А.Морта: Он. Не знаю, почему он это сделал. Может, это часть его игры. Может, он просто не любит ту девушку. Но мне было… тепло. Впервые за долгое время.

Justicar: Может, он видит тебя. Настоящую.

А.Морта: Я не знаю, кто я настоящая.

Justicar: Я знаю. Ты — та, кто слушает мои треки. Ты — та, кто говорит о боли так, будто это стихи. Ты — та, кто не боится темноты. Потому что ты сама — свет в ней.

А.Морта: Ты хоть понимаешь, что это звучит как признание в любви?

Justicar: А если и так?

Мира уставилась на экран. Сердце пропустило удар, потом ещё один. В груди разливалось тепло, смешанное со страхом. Она не знала, что ответить, но пальцы сами набрали:

А.Морта: Тогда я, кажется, тоже.

Она отправила это и тут же пожалела. Хотела удалить, но было поздно. Justicar уже прочитал.

Justicar: Спокойной ночи, А.Морта.

А.Морта: Спокойной ночи, Justicar.

Мира выключила телефон и прижала его к груди. Где-то в темноте завода эхо разносило звук капающей воды, и птица на стене молча смотрела на неё — чёрный силуэт с красным сердцем в клюве.

Она не знала, что будет завтра.

Но сегодня она впервые за четыре года почувствовала, что не одна.

Глава Четвёртая. Контракт

Понедельник начался с тишины.

Не той тишины, что наступает перед бурей, и не той, что давит на уши в пустой квартире, когда мать уходит на суточную смену и оставляет после себя только запах лекарств и недопитого чая. Эта тишина была другой — натянутой, как струна перед тем, как лопнуть.

Мира шла по школьному коридору и чувствовала, как взгляды прилипают к ней, точно мокрая листва к подошвам. После пятничного разоблачения прошло два дня, но школа ещё гудела. Пост Леры, удалённый тем же вечером, успел разойтись скриншотами по чатам, и теперь каждый, кто проходил мимо, провожал Миру изучающим взглядом. Не враждебным, нет. Скорее оценивающим — как будто все пытались разглядеть в ней ту самую загадочную А.Морта, за чьими птицами следили сорок тысяч человек.

— Не обращай внимания, — сказала Женя, догоняя её у лестницы. — Они просто завидуют.

— Чему? Тому, что меня чуть не сдали директору?

— Тому, что ты — единственный человек в этой школе, которого Воронцов защитил лично.

Мира остановилась. Она не думала об этом в таком ключе. Марк Воронцов, король школы, сын спонсора, человек, который две недели назад орал на неё у площадки, встал между ней и Лерой и сказал: «Она не А.Морта». Солгал. Ради неё.

— Это ничего не значит, — сказала Мира тихо. — Просто он ненавидит Леру.

— Ненавидит Леру — это одно, — Женя поправила чокер и усмехнулась. — А назвать тебя «талантливой» при всей толпе — другое. Ты бы видела его лицо, когда он говорил. Он не врал. Ну, то есть врал, конечно, но не в этом.

— В чём?

— В том, что ему не всё равно.

Мира не ответила. Она не знала, что ответить. В голове до сих пор звучал его голос: «Я знаю тебя. Может быть, не так хорошо, как кого-то другого. Но знаю». И потом, уже у окна: «Если бы ты была А.Морта, ты бы мне сказала. Когда-нибудь. Когда будешь готова».

Он дал ей выход. Оставил ей право на тайну. И это было странно, потому что люди в этой школе никогда не оставляли ей ничего, кроме насмешек и пыльных углов, куда можно было забиться.

— Ладно, — сказала Женя, пихая её локтем. — Иди на уроки, звезда. А я пока разберусь с одной проблемой.

— Какой?

— Личной.

Женя ушла, и Мира заметила, что её подруга свернула не к лестнице, а к спортзалу. Туда, где обычно тренировалась баскетбольная команда. И где, в частности, находился Даня Громов.

Но это была уже другая история.

Четвёртая перемена выдалась душной.

В коридорах стоял гул, какой бывает только в понедельник, когда никто ещё не отошёл от выходных и каждый пытается перекричать соседа. Мира вышла из класса после контрольной по истории и направилась к пожарной лестнице — своему тихому убежищу, где можно было переждать оставшиеся пятнадцать минут до звонка и ни с кем не разговаривать.

Дверь в раздевалку баскетбольной команды была приоткрыта.

Мира не собиралась подслушивать. Она вообще никогда не подслушивала — это было против её природы, против её привычки быть невидимой. Но когда она проходила мимо, из-за двери донёсся голос Марка, и что-то в его интонации заставило её замедлить шаг.

— …говорю тебе, отец опять завёлся, — говорил Марк. Голос у него был уставший, без привычной самоуверенности. — Сказал: «Либо ты приводишь нормальную девушку на ужин, либо я всерьёз задумываюсь о твоём будущем в баскетболе».

— Жесть, — ответил другой голос. Даня Громов. — А при чём тут баскетбол?

— При том, что он спонсирует команду. И если я не соответствую его ожиданиям, он может перестать спонсировать. А это не только моя игра, Дань. Это вся команда.

— И что ты будешь делать?

Марк помолчал. Потом сказал:

— Мне нужна девушка.

— В смысле?

— В прямом. Фальшивая. На месяц. Кто-то, кто сыграет роль перед родаками, чтобы они отстали. Потом расстанемся — и все свободны.

— Ты серьёзно?

— А что мне остаётся? Леру я больше не подпущу к себе на пушечный выстрел. После всего, что она устроила с Тихомировой… — он осёкся. — Короче, Лера отпадает.

— А кто тогда? Кто на это согласится?

— Не знаю. Кто-то, кому тоже нужна помощь. Кто-то, кто не будет задавать лишних вопросов.

Мира стояла у двери, прижав ладонь к холодной стене. Сердце грохотало так, что она боялась — услышат. Марку Воронцову нужна фальшивая девушка. Срок — месяц. Цель — успокоить родителей.

В её голове закрутились мысли, быстрые, как спицы в колесе.

Если она согласится, Лера оставит её в покое. После пятничного поражения Калинина затаилась, но Мира знала, что это ненадолго. Лера не проигрывает — она ждёт. И когда она ударит снова, у Миры не будет Марка под рукой, чтобы встать между ними. Но если она станет его «девушкой» — пусть даже фальшивой, пусть даже на месяц, — Лера не посмеет тронуть её. Никто не посмеет тронуть девушку Марка Воронцова.

А с другой стороны — контракт. Чёткие правила. Никаких чувств. Никаких обязательств. Она подписывает, выполняет условия, через месяц они расходятся и забывают друг друга, как будто ничего не было. Это практично. Это безопасно.

И ещё — это даёт ей возможность узнать его ближе. Того, кто каждую ночь пишет ей в чате. Того, кто защитил её перед Лерой. Того, кто всё ещё не знает, что она — А.Морта.

Мира выдохнула, расправила плечи и толкнула дверь.

В раздевалке пахло потом и дезодорантом. На скамейке сидел Марк, зашнуровывая кроссовки. Рядом стоял Даня с полотенцем на плече. Когда дверь открылась, оба подняли головы.

— Тихомирова? — Марк застыл со шнурком в руке. — Ты что тут делаешь?

— Я слышала твой разговор.

Пауза. Марк перевёл взгляд на Даню, потом снова на неё.

— Какой разговор?

— Про фальшивую девушку. Про месяц. Про то, что тебе нужно успокоить родителей.

Даня присвистнул. Марк медленно выпрямился. Его лицо стало непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — не гнев, скорее настороженность.

— Ты подслушивала?

— Случайно. Дверь была открыта.

— И что? — он скрестил руки на груди. — Хочешь меня шантажировать?

— Нет, — Мира посмотрела ему прямо в глаза. — Хочу предложить свою кандидатуру.

Тишина. Даня перестал жевать жвачку. Марк уставился на Миру так, будто она предложила ему пробежать марафон в балетной пачке.

— Ты? — переспросил он.

— Я.

— Ты хочешь быть моей фальшивой девушкой?

— У меня проблема с Лерой. У тебя проблема с родителями. Мы оба знаем, что это временно и по делу. Я предлагаю сделку.

Марк молчал. Потом вдруг рассмеялся — коротко, хрипло, не так, как смеются над хорошей шуткой, а так, как смеются, когда ситуация становится абсурдной.

— Тихомирова, ты странная.

— Я знаю. Но ответь честно: у тебя есть другие варианты?

Он перевёл взгляд на Даню, будто искал поддержки. Даня развёл руками: «Я вообще не в теме, чувак».

— Ладно, — сказал Марк. — Допустим. Условия?

Мира достала из рюкзака блокнот — тот самый, в котором она делала эскизы и записывала «птицу № 3» и «птицу № 4» на полях. Она открыла чистую страницу и написала:

Никаких настоящих чувств.Публично — идеальная пара: держимся за руки, улыбаемся, называем друг друга ласково.Без свидетелей — друг для друга не существуем.Никаких прикосновений без крайней необходимости.Срок — ровно месяц.После окончания контракта расходимся и забываем, что это было.Она протянула блокнот Марку. Тот прочитал, и его брови поползли вверх.

— Прямо по пунктам.

— Чтобы не было недоразумений.

— «Никаких настоящих чувств», — прочитал он вслух. — А если они появятся?

— Не появятся.

— Ты так уверена?

— Я не влюбляюсь, Воронцов. Меня не научили.

Он посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, после которого Мире всегда казалось, что он видит больше, чем она готова показать.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я согласен. Где подписать?

Мира достала ручку. Марк поставил подпись — размашисто, небрежно, как будто это был не контракт, а проходной тест по алгебре. Потом он передал блокнот ей, и Мира поставила свою. Аккуратно, чётко, как она рисовала линии на стенах.

— Тогда с этого дня, — сказала она, закрывая блокнот, — мы официально фальшивая пара.

— Поздравляю, — вставил Даня, который всё это время молча наблюдал за происходящим. — Я присутствовал при историческом событии. Можно мне теперь медаль?

— Заткнись, Громов, — сказал Марк.

— Молчу. Но скажу одно: ты только что подписал контракт с девушкой, которая рисует птиц на стенах. Это либо самый умный твой поступок, либо самый тупой.

Мира посмотрела на Даню с любопытством. Он всё ещё думал, что она — та самая А.Морта? Или просто предполагал? Но уточнять не стала.

— Первый выход — сегодня на большой перемене, — сказала она деловым тоном. — Столовая. Будь готов.

— К чему?

— Ко всему.

И ушла, оставив Марка стоять в раздевалке с полузавязанным шнурком и выражением лица, которое можно было бы назвать «что я только что сделал».

Большая перемена наступила быстрее, чем Мира ожидала.

Столовая гудела, как улей. Запах борща, булочек с корицей и подгоревшего масла смешивался в тяжёлый, удушливый коктейль, от которого першило в горле. Мира стояла у входа, вцепившись в лямку рюкзака, и смотрела на море голов, из которого ей предстояло вынырнуть.

— Волнуешься? — спросила Женя, появляясь рядом.

— Нет.

— Врёшь.

— Как всегда.

Женя взяла её за плечи и развернула к себе.

— Слушай, подруга. Ты сейчас войдёшь туда, и все будут смотреть на тебя. Это факт. Но ты — не серая мышь. Ты — Мира Тихомирова. Девушка, которая рисует так, что сорок тысяч человек подписались на неё в надежде увидеть следующий пост. И если кто-то хочет назвать тебя «фальшивой девушкой», пусть сначала попробует нарисовать то, что рисуешь ты.

Мира вдохнула. Выдохнула.

— Ты умеешь говорить речи, Полякова.

— Я знаю. А теперь иди. Он ждёт.

Марк действительно ждал. Он стоял возле столика, за которым обычно сидела элита — баскетболисты, их девушки и те, кто к ним примазался. Сегодня за столиком было пусто: Даня куда-то исчез, а остальные, видимо, не решились занимать место без приглашения.

— Готова? — спросил он, когда Мира подошла.

— А ты?

Вместо ответа Марк взял её за руку.

Ладонь у него была тёплая, шершавая от мяча, и пальцы уверенно сомкнулись вокруг её ладони. Мира почувствовала, как по коже побежали мурашки — не от страха, а от чего-то другого, чему она пока не находила названия. Пункт 4 контракта: «Никаких прикосновений без крайней необходимости». Но сейчас необходимость была: они были на публике, и каждый должен был поверить в то, что они — пара.

— Пошли, — сказал Марк.

Они вошли в столовую вместе, держась за руки, и шум вокруг стих.

Не сразу — сначала кто-то поперхнулся компотом, кто-то уронил ложку, кто-то толкнул соседа в бок. А потом по залу прокатилась волна шёпота, и в этой волне Мира улавливала отдельные слова: «Воронцов», «смотрите», «Тихомирова», «серьёзно?», «вот это поворот».

Они прошли через весь зал к столику. Марк выдвинул стул для Миры — простой, галантный жест, который она не ожидала, — и сел напротив. Всё ещё держа её за руку.

— Как спектакль? — тихо спросила Мира.

— Мы в центре сцены, — так же тихо ответил Марк. — Все смотрят. Лера — в дальнем углу. Выражение лица — смесь ярости и неверия. Тени рядом с ней лихорадочно переписываются.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Если Лера в ярости, значит, мы всё делаем правильно.

Марк усмехнулся.

— Ты мне нравишься, Тихомирова.

— Контракт, пункт 1, — напомнила она. — Никаких чувств.

— Я не про чувства. Я про подход.

В этот момент к столику подошёл кто-то из баскетбольной команды — высокий парень с короткой стрижкой, имени которого Мира не знала. Он уставился на их сцепленные руки и присвистнул:

— Воронцов, это что, правда?

— Что именно? — спросил Марк, не отводя глаз от Миры.

— Ты и… она?

— Ты хочешь что-то сказать про «неё»? — в голосе Марка появилась лёгкая угроза, почти незаметная, но парень её уловил.

— Нет, нет. Просто неожиданно.

— Вот и хорошо. Передай остальным.

Парень кивнул и отошёл. Мира проводила его взглядом и тихо спросила:

— Зачем ты так? Можно было просто ответить «да».

— Можно. Но тогда они бы подумали, что это шутка. А мне нужно, чтобы они поверили.

— Зачем тебе это на самом деле? — спросила Мира. — Родители — это понятно. Но ты мог бы найти кого угодно. Почему я?

Марк помолчал. Потом отпустил её руку — впервые с момента, как они вошли в столовую, — и посмотрел на неё так, как тогда, на заводе: будто она была стеной, на которой он пытался что-то прочесть.

— Потому что ты не боишься говорить мне «нет», — сказал он. — Все остальные либо подлизываются, либо боятся. А ты — нет. И это стоит дороже, чем настоящие чувства.

После уроков они снова встретились у выхода. Марк ждал её, прислонившись к стене, и в свете уходящего дня он выглядел иначе — уставшим, что ли. Без королевской маски.

— Ужин в субботу, — сказал он. — Родители хотят познакомиться с тобой.

— Я помню.

— Ты готова? Они будут задавать вопросы. Отец — особенно. Он как следователь.

— Постараюсь не признаться в шпионаже, — сказала Мира, и Марк неожиданно улыбнулся — по-настоящему, а не той дежурной улыбкой, которую она видела на школьных фото.

— Ладно. Договорились. Я заеду за тобой в шесть.

— Я могу сама.

— По контракту мы идеальная пара. Идеальный парень забирает идеальную девушку из дома.

— Тогда жди подвоха. Мой дом — это не то, что ты ожидаешь.

— Я ничего не ожидаю, Тихомирова. Это ты меня удивляешь. Постоянно.

Она хотела спросить чем, но не решилась. Вместо этого кивнула и пошла к остановке, чувствуя, как его взгляд провожает её до поворота.

Вечер. Мира сидела на подоконнике. В наушниках играл трек Justicar — тот самый, первый, с обрывком смеха в сэмпле. Она уже знала, чей это смех. Лёша. Брат. Тот, кого Марк потерял. Тот, чьё имя он чуть не выкрикнул у площадки, когда увидел её птицу.

Теперь это знание висело между ними, как невидимая паутина. Она знала, что он — Justicar. А он не знал, что она — А.Морта. Или делал вид, что не знает. Или боялся знать.

Телефон пиликнул.

Justicar: Я сегодня сделал странную вещь.

А.Морта: Какую?

Justicar: Заключил контракт с одной девушкой. Фальшивые отношения на месяц. Чтобы успокоить родителей.

А.Морта: Зачем тебе это?

Justicar: Отец давит. Говорит, что я должен найти «серьёзную пару». А я не могу. После Лёши всё стало сложным. Проще сыграть, чем объяснять.

А.Морта: А девушка? Она знает, что всё понарошку?

Justicar: Знает. Она сама предложила. Странная. Рисует. Говорит мало, но когда говорит — всё в точку.

А.Морта: Она тебе нравится?

Justicar: Я не знаю. Она меня бесит. Но когда её нет рядом, я думаю о ней.

А.Морта: Это уже что-то.

Justicar: А ещё она похожа на тебя. Не внешне — я не знаю, как ты выглядишь. Но внутри. Такое же чувство, что она носит в себе что-то, чем не делится ни с кем.

Мира закрыла глаза. Он говорил о ней. Сам того не зная. Два мира — реальный и виртуальный — пересеклись в одной точке, и этой точкой была она.

А.Морта: Может быть, когда-нибудь она тебе расскажет.

Justicar: Может быть. А ты? Ты мне расскажешь?

А.Морта: Что?

Justicar: Кто ты. Настоящая.

Мира долго смотрела на экран. Пальцы дрожали.

А.Морта: Обещаю. Когда придёт время.

За окном темнело. Где-то далеко лаяла собака, гудела дорога, и ветер нёс по асфальту обрывки чьих-то разговоров. А в комнате Миры было тихо. Только телефон мигал уведомлением, и в его свете её лицо казалось бледным и очень юным.

В другом конце города Марк сидел за ноутбуком и открывал проект в FL Studio. Новый трек. Ещё без названия. Глухой ритм, тяжёлый бас, и поверх всего — тонкая, почти невесомая мелодия, похожая на полёт птицы, которая ещё не знает, что лететь ей некуда.

Он сохранил файл и закрыл ноутбук.

И подумал, что завтра снова увидит Тихомирову в школьном коридоре — и снова будет делать вид, что она ему безразлична. А потом откроет чат и напишет А.Морта что-то, чего не решится сказать в лицо.

Два мира. Одна правда.

И он ещё не знал, что будет, когда они столкнутся.

не знал, что будет, когда они столкнутся.

не знал, что будет, когда они столкнутся.

не знал, что будет, когда они столкнутся.

не знал, что будет, когда они столкнутся.

не знал, что будет, когда они столкнутся.

не знал, что будет, когда они столкнутся.

не знал, что будет, когда они столкнутся.

не знал, что будет, когда они столкнутся.

Глава Пятая. На публику

Утро субботы началось не с будильника. Оно началось с Жени — та ворвалась в квартиру Миры ровно в десять, когда за окном моросил холодный октябрьский дождь, а в коридоре пахло вчерашними макаронами и сыростью.

— Открывай! — заорала Женя, колотя в дверь. — У нас чрезвычайная ситуация!

Мира, ещё в пижаме, с трудом отлепилась от подушки и поплелась открывать. На пороге стояла Женя, мокрая от дождя, с двумя пакетами в руках и таким выражением лица, будто она только что выиграла битву и теперь собиралась праздновать.

— Ты чего в такую рань? — пробормотала Мира.

— Рань? У тебя через восемь часов ужин с родителями Воронцова. Это не «рань», это «почти опоздали». Я принесла подкрепление.

Она прошла в комнату, оставляя за собой мокрые следы, и вывалила содержимое пакетов на кровать. Платье — чёрное, облегающее, с длинным рукавом и вырезом, который был скромным ровно до того момента, пока не становился дерзким. Серёжки — те самые серебряные молнии, которые Женя дарила Мире на прошлый день рождения и которые Мира ни разу не надела. Туфли на небольшом каблуке, одолженные у кого-то из знакомых. И помада — тёмно-бордовая, почти чёрная.

— Ты что, ограбила магазин? — спросила Мира, разглядывая всё это богатство.

— Хуже. Я попросила денег у приёмной матери. Сказала, что на учебники.

— И что ты купила?

— Учебник по выживанию среди аристократов, — Женя усмехнулась. — Короче, давай. Примеряй.

Через полчаса Мира стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Из зазеркалья на неё смотрела девушка, которую она никогда не видела: острые скулы, тёмные глаза, прямая спина. Платье сидело идеально, будто его шили специально для неё. Серёжки-молнии поблёскивали в свете лампы, и в их блеске было что-то вызывающее, опасное.

— Ну вот, — сказала Женя, отступая на шаг и оценивая работу. — Теперь ты похожа на грозу.

— Я похожа на человека, который пытается быть кем-то другим.

— Как и все мы, подруга. Как и все мы. Но поверь, когда ты войдёшь в этот дом, они должны бояться тебя, а не наоборот.

Мира сомневалась, что кто-то вообще может бояться её. Но в отражении она увидела что-то новое: не серую мышь, не тихоню с задней парты, а человека, который может стоять перед толпой и говорить «нет». Может быть, всё дело в платье. Может быть — в серебряных серёжках. А может — в том, что последние несколько недель изменили её сильнее, чем четыре года до этого.

Марк заехал ровно в шесть.

Мира ждала его у подъезда, кутаясь в старую куртку поверх платья. Машина остановилась у тротуара — чёрная, блестящая, слишком дорогая для этого района, где на детской площадке сушилось бельё, а у подъезда вечно сидели бабушки на лавочках. Марк вышел, чтобы открыть ей дверь, и застыл на полпути.

— Тихомирова?

— Она самая.

— Ты… другая.

— Это комплимент?

— Это наблюдение, — он помолчал, и в его взгляде промелькнуло что-то, чему Мира не могла подобрать названия. — Хорошее наблюдение.

В машине пахло кожей и его парфюмом — чем-то хвойным, свежим. Марк завёл мотор и вырулил на дорогу. Некоторое время они ехали молча, слушая, как дождь стучит по крыше, и Мира смотрела в окно на проплывающие мимо мокрые улицы, витрины магазинов, огни фонарей.

— Нервничаешь? — спросил Марк.

— Нет.

— Врёшь.

— Возможно.

Он хмыкнул.

— Мой отец похож на айсберг. Большая часть — под водой. Он будет задавать вопросы. Иногда — бестактные. Мать мягче, но она оценивает. Ты ей понравилась по моим рассказам, так что это плюс.

— Ты рассказывал обо мне настоящей. Сейчас я — твоя фальшивая девушка. Разница есть.

— Ты всегда настоящая, Тихомирова. Даже когда притворяешься.

Мира повернула голову. Он смотрел на дорогу, но в его профиле было что-то напряжённое, будто он сказал больше, чем собирался.

— Почему ты меня защищал тогда? — спросила она. — Перед Лерой. Ты мог пройти мимо.

— Я тебе уже говорил. Терпеть её не могу.

— Не только поэтому.

Он помолчал.

— Я смотрел твои рисунки, — сказал он наконец. — На заводе. Их много. И каждая — живая. Человек, который рисует так, не может быть вандалом. Это другое. Это искусство. И когда Лера пыталась смешать тебя с грязью, я подумал — нет. Не её. Только не её.

Мира сглотнула. Слова застряли где-то в горле. Искусство. Он назвал её рисунки искусством.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что, — ответил Марк. — Просто продолжай рисовать. Это всё, о чём я прошу.

Дом Воронцовых встретил их светом и тишиной. Двухэтажный особняк за высоким забором, внутри — просторная гостиная с камином, картины на стенах, мягкий свет ламп. Всё дорого, но не крикливо — так, как бывает в домах, где деньги живут давно и не нуждаются в демонстрации.

Мать Марка, Елена Викторовна, встретила их в прихожей. Высокая, худая, с такими же тёмными волосами, как у сына, и глазами, которые смотрели внимательно, но не враждебно.

— Мирослава, рада вас видеть, — сказала она, пожимая ей руку. — Проходите.

Отец Марка, Сергей Игоревич, ждал в гостиной. Крупный мужчина с властным лицом и привычкой смотреть на собеседника так, будто тот ему что-то должен. Когда Мира вошла, он отложил газету и поднялся.

— Значит, вы и есть та самая девушка, — сказал он. — Марк о вас рассказывал.

— Надеюсь, только хорошее.

— Он вообще о вас мало рассказывал, — Сергей Игоревич усмехнулся. — Но это само по себе неплохо. Обычно он либо молчит, либо хвастается. С вами — молчит. Значит, серьёзно.

Мира перевела взгляд на Марка. Тот стоял чуть позади, засунув руки в карманы, и выражение его лица было непроницаемым.

Ужин накрыли в столовой — длинный стол, свечи, приборы, салфетки. Мира чувствовала себя персонажем фильма, который не понимает, как он сюда попал. Но когда Сергей Игоревич начал задавать вопросы, она ответила спокойно, не отводя глаз.

— Чем вы увлекаетесь, Мирослава?

— Рисую.

— Это хобби или будущая профессия?

— Надеюсь, профессия. Хочу поступать в художественное.

— Художница, — он кивнул, и в его голосе прозвучала лёгкая ирония. — А как планируете зарабатывать?

— Серёж… — начала Елена Викторовна, но Мира не дала ей закончить.

— Искусство — это не только картины в музеях, — сказала она. — Это дизайн, иллюстрации, анимация. Кто-то проектирует обложки книг, кто-то рисует персонажей для игр, кто-то делает визуал для рекламы. Если вы думаете, что художники — это голодные люди с мольбертами, то это стереотип.

За столом повисла пауза. Марк замер, не донеся бокал до рта. Елена Викторовна подняла брови. А Сергей Игоревич вдруг рассмеялся — коротко, но искренне.

— Ну что ж, — сказал он. — Уважаю.

— Пап, — выдохнул Марк, — можно не проверять её, как на допросе?

— Я не проверяю. Я интересуюсь.

Вечер продолжался. Елена Викторовна рассказывала о саде, который она разводила за домом. Сергей Игоревич показывал коллекцию старых пластинок и спрашивал, что слушает Мира. Марк сидел рядом, иногда вставлял реплики, но большую часть времени просто смотрел на неё — тем взглядом, от которого Мире становилось не по себе.

После ужина, когда Елена Викторовна ушла на кухню, а Сергей Игоревич вышел в кабинет, Марк и Мира остались в гостиной вдвоём. Камин догорал. За окном шёл дождь.

— Ты справилась, — сказал Марк.

— Ещё нет. Ужин — это только часть.

— Ты про Леру?

— Я про всё, — она села на диван, подобрав ноги. — Твой отец похож на человека, который видит насквозь. Мне кажется, он догадывается, что мы — не настоящая пара.

— Не догадывается. Он уверен.

— Что?

Марк сел напротив и посмотрел на неё в упор.

— Мой отец не дурак. Он понял, что мы договорились, с первой минуты. Но знаешь, что странно?

— Что?

— Он сказал мне перед ужином: «Она тебе подходит». Не «она хорошая актриса», не «вы смотритесь». А именно «она тебе подходит». И это от человека, который за восемнадцать лет ни разу не одобрил ни одну мою девушку.

Мира молчала. За окном шумел дождь, и где-то в доме часы пробили десять. В камине потрескивали дрова, и тени от огня плясали на стенах, как живые.

— Мне пора, — сказала она наконец.

— Я отвезу тебя.

Они вышли в прихожую. Марк подал ей куртку — простое движение, но в нём было что-то интимное, почти нежное. Мира надела её и вдруг заметила, что на тумбе у двери лежит стопка писем. Старые конверты, перетянутые резинкой. И среди них — один, надписанный детским почерком. «Лёше от Марка».

— Это… — начала она, но Марк уже перехватил её взгляд.

— Да. Мои письма брату. Писал после его смерти. Глупость, знаю.

— Не глупость.

Он ничего не ответил. Просто открыл дверь, и они вышли под дождь.

В понедельник история сделала крутой поворот.

Мира не знала, как это случилось. Может быть, кто-то из соседей Воронцовых сфотографировал их у машины. Может быть, Лера, которая всё ещё кипела от ярости после поражения на прошлой неделе, решила ударить с другой стороны. Но к полудню в школьном паблике появился новый пост.

«СДЕЛКА ИЛИ ЛЮБОВЬ? ФАЛЬШИВАЯ ПАРА ГОДА».

И ниже — скриншоты переписки. Настоящей переписки, которую Мира и Марк вели в «Голосе». Обрывки фраз: «Если бы ты знал, кто я…», «Ты — единственная, кому я верю», «Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе, кто я настоящая». И рядом — фотографии, которые не должны были увидеть свет: Мира, выходящая из подъезда в платье; Марк, открывающий ей дверь машины; они вдвоём у дома Воронцовых.

Кто-то следил за ними.

Кто-то ждал.

Мира стояла в школьном коридоре и смотрела на экран, и мир вокруг неё сжимался в точку. Комментарии под постом росли как снежный ком:

«Так они реально по контракту?» «Воронцов купил себе девушку?» «А Тихомирова-то не промах!» «Кто вообще слил?» «Лера, ты, что ли?»

И под всем этим — одно сообщение от неизвестного, которое выделялось на фоне остальных:

«Это ещё не всё. Ждите продолжения».

В этот момент в коридоре появилась Женя. Лицо у неё было бледным и злым, какой она бывала только в минуты крайней ярости. Она подошла к Мире и молча развернула к ней телефон.

— Смотри.

На экране был личный чат Жени с Даней Громовым.

Даня: Слушай, это не я слил.

Женя: А кто тогда?

Даня: Не знаю. Но у Леры есть кто-то ещё.

Женя: Кто?

Даня: Тот, кто был в раздевалке. Кроме меня и Марка.

Мира перечитала последнее сообщение три раза.

В раздевалке, когда она подслушала разговор Марка о фальшивой девушке, был кто-то ещё. Кто-то, кого они не заметили. Кто-то, кто слышал каждое слово.

— У нас крот, — сказала Женя тихо. — И он работает на Леру.

Прозвенел звонок, и коридор начал наполняться людьми. Мира стояла посреди этого хаоса, сжимая телефон в руке, и думала о том, что теперь всё изменится.

Марк, скорее всего, уже видел пост. Он знал, что их переписка утекла в сеть. Он знал, что кто-то слил их тайну. И теперь перед ним стоял выбор: защищать её дальше или отступить.

В конце коридора она увидела его.

Марк Воронцов шёл от спортзала, и лицо у него было такое, какого она ещё не видела. Не злое, не растерянное — решительное. Человек, который принял решение и больше не сомневается.

Он подошёл к ней при всех. При Лере, которая стояла у окна и улыбалась. При Дане, который смотрел на них с тревогой. При Жене, которая сжала кулаки. При всей школе, которая затаила дыхание.

— Тихомирова, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Мы с тобой заключили контракт.

В коридоре стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном падают листья.

— Да, — сказала Мира. — Заключили.

— И по этому контракту, — продолжал Марк, и его голос стал громче, твёрже, — мы обязаны быть идеальной парой на публике. Так?

— Так.

— Тогда с этого момента я отменяю пункт первый, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Никаких чувств — это была ошибка. Потому что у меня есть чувства. К тебе. Настоящие. И плевать, что там кто-то слил в интернет.

Толпа ахнула. Кто-то присвистнул. Даня выдохнул что-то похожее на «ну наконец-то». Женя улыбнулась — впервые за этот день.

А Мира стояла и не могла поверить своим ушам. Он только что отменил единственное правило, которое должно было их защищать. Он только что признался ей — не в анонимном чате, а при всей школе, в лицо, глядя в глаза.

— Ты серьёзно? — прошептала она.

— Я серьёзнее, чем когда-либо в жизни, — ответил Марк. И улыбнулся — той самой улыбкой, которую она видела на заводе, когда он писал мелом на стене. — Давай перепишем контракт.

В коридоре зашумели. Лера развернулась и ушла, не сказав ни слова. Её тени засеменили следом. А Мира смотрела на Марка, и сердце в её груди билось так громко, что заглушало все звуки.

— Ладно, — сказала она. — Перепишем.

Вечером того же дня она открыла чат.

Justicar: Ты видела, что сегодня случилось в школе?

А.Морта: Видела. Это было… громко.

Justicar: Я сделал это, потому что устал врать. Устал притворяться, что мне всё равно. Я не знаю, кто ты, А.Морта. Может быть, я никогда не узнаю. Но та девушка, с которой я заключил контракт, — она похожа на тебя. И я подумал: если я готов быть честным перед ней, то и с тобой я тоже должен быть честным.

А.Морта: И что ты хочешь мне сказать?

Justicar: Я хочу тебя увидеть. Не анонимно. По-настоящему. Я знаю, что это страшно. Мне тоже страшно. Но я обещаю: я не убегу.

Мира сидела на подоконнике, глядя на тёмный двор, и пальцы дрожали над экраном. Внизу, под окном, горел фонарь, и его свет был жёлтым и тусклым, как старая лампа.

Она набрала:

А.Морта: Хорошо. Давай встретимся.

Justicar: Когда?

А.Морта: Завтра. На заводе. Там, где стены не молчат.

И нажала «отправить», прежде чем страх успел остановить её.

Завтра он узнает.

Завтра всё изменится.

А в другом конце города Лера Калинина сидела в пустой комнате и смотрела на экран телефона. Пост о «фальшивой паре» набрал уже десять тысяч просмотров и продолжал расти. Но это было только начало.

Она открыла папку, в которой лежали ещё несколько скриншотов. Переписка, которую она получила от своего информатора. Аудиозапись, сделанная в раздевалке баскетбольной команды. И новый скриншот — из чата «Голос», где Justicar назначал встречу А.Морта.

Лера улыбнулась.

— Завтра, — прошептала она. — Завтра всё закончится.

И набрала новое сообщение тому, кто всё это время был на её стороне: «Он будет на заводе. Завтра вечером. Будь готов».

Глава Шестая. Сердце мелом

Вторник встретил Женю Полякову мелким дождём и дурными новостями.

Она стояла под козырьком школьного крыльца, прячась от холодной мороси, и смотрела на экран телефона. Пост о «фальшивой паре» всё ещё висел в школьном паблике, собирая комментарии, как падальщики собираются вокруг дохлой вороны. Пять тысяч просмотров. Двести тридцать комментариев. И каждый новый был гнуснее предыдущего.

«Так Тихомирова правда заплатила Воронцову?» «Или он ей? Ничего не понимаю.» «Да просто мышь нашла себе спонсора, делов-то.» «А мне кажется, это мило. Хоть у кого-то в этой школе есть чувства.» «Чувства за деньги? Серьёзно?»

Женя выругалась сквозь зубы и захлопнула приложение. Хотелось треснуть кого-нибудь. Желательно Леру Калинину, но подошёл бы и тот неизвестный крот, который слил переписку. Кто-то ведь был в раздевалке, когда Мира подслушивала разговор Марка. Кто-то, кого не заметили ни Даня, ни Марк, ни сама Мира. И этот кто-то работал на Леру.

В столовой пахло подгоревшим маслом и разогретым бульоном. Женя нашла Миру за дальним столиком у окна — та сидела, уткнувшись в скетчбук, и что-то рисовала нервными штрихами, почти царапая бумагу.

— Ты как? — спросила Женя, плюхаясь рядом и не глядя ставя поднос.

— Живая.

— Это уже неплохо. Что рисуешь?

Мира развернула скетчбук. Там был эскиз — две птицы, летящие в разные стороны, но соединённые одной нитью, тонкой и натянутой до предела.

— Символично, — оценила Женя.

— Я не знаю, что делать, — сказала Мира тихо. — Мы договорились встретиться сегодня. На заводе. Я обещала рассказать ему всё.

— И расскажешь?

— Придётся. Если я этого не сделаю, Лера сделает за меня.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Да.

— Жень…

— Слушай, — Женя накрыла её руку своей. — Ты моя единственная подруга в этой школе. Единственная не потому что я ни с кем больше не общаюсь, а потому что все остальные — пластик. А ты настоящая. И если тебе страшно, я буду рядом. Это не обсуждается.

Мира помолчала, потом кивнула. В её глазах стояли слёзы, но она не давала им пролиться.

— Спасибо.

— Не за что. А теперь ешь. Тебе понадобятся силы.

Женя пододвинула к ней тарелку с булочкой и принялась за свой борщ. Она чувствовала, что сегодняшний день будет длинным, и предчувствия её редко обманывали.

Четвёртая перемена настигла Женю в коридоре второго этажа — она шла от кабинета литературы и пыталась дозвониться до Миры, когда наткнулась на Даню.

Он стоял у баскетбольной раздевалки, прислонившись к стене, и смотрел в телефон с таким лицом, будто только что проиграл важный матч. Женя хотела пройти мимо — сейчас было не время для разговоров, — но он окликнул её:

— Полякова. Подожди.

— Я тороплюсь, Громов.

— Это важно. Правда.

Она остановилась. Даня оторвался от стены и шагнул ближе. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше, — не шутовское, не легкомысленное, а встревоженное и злое одновременно.

— Я знаю, кто слил переписку, — сказал он вполголоса, оглядываясь по сторонам.

— Кто?

— Не здесь. Зайди.

Он кивнул на дверь раздевалки. Женя помедлила секунду, потом толкнула дверь и вошла. Внутри пахло потом и дезодорантом, на скамейке валялась чья-то футболка, а на полу, под батареей, виднелись остатки мелового рисунка — наполовину стёртое сердце с цифрами «12» внутри.

Даня закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

— Это Никита.

— Какой Никита?

— Из баскетбольной команды. Ты его знаешь — высокий, короткая стрижка, вечно молчит. Он был здесь, когда мы говорили с Марком о контракте. Я только сейчас сложил. Лера вышла на него, он ей скидывает информацию. У них уговор — она не трогает его сестру, которая в младших классах, а он ей помогает.

Женя присвистнула.

— Вот сукин сын.

— Согласен. Я уже сказал Марку. Тот в ярости, но пока не хочет поднимать шум. Говорит, что главное сейчас — защитить Тихомирову.

— Защитить её он может одним способом: быть рядом.

— Он будет. Они сегодня встречаются на заводе. Но есть ещё кое-что, — Даня замялся, потёр затылок. — Лера знает про встречу.

— Откуда?

— Никита взломал аккаунт Марка в «Голосе». Ну, точнее, подобрал пароль, который Марк хранил в заметках, как идиот. Лера знает время и место. И я почти уверен, что она что-то задумала.

В раздевалке стало тихо. Только капала вода из крана и где-то вдалеке хлопала дверь.

— Мы должны их предупредить, — сказала Женя.

— Уже. Марк знает. Но он сказал, что всё равно пойдёт. Он хочет, чтобы это закончилось. Хочет, чтобы она наконец услышала правду от него самого.

— А Мира?

— Мира не знает про Леру. Марк боится, что если сказать ей сейчас, она просто сбежит.

Женя глубоко вздохнула, пытаясь уложить всё в голове. Ситуация была как пороховая бочка, и кто-то уже поднёс спичку.

— Ладно, — сказала она. — Тогда у нас два дела. Первое — не дать Лере добраться до завода раньше нас. Второе — сделать так, чтобы Марк и Мира наконец поговорили как люди, а не как персонажи шпионского романа.

Даня кивнул и вдруг посмотрел на неё так, что Женя забыла, что собиралась сказать. В его взгляде было что-то, что заставило её замереть.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, — когда всё это началось, я думал, что ты просто громкая девчонка с розовыми волосами. А теперь я вижу, что ты — самая смелая из всех, кого я знаю.

— Комплименты, Громов?

— Правда, Полякова.

Он шагнул ближе. Она не отступила. В воздухе между ними повисло что-то плотное, почти осязаемое. Женя чувствовала, как сердце колотится где-то у горла, и это было глупо и странно, потому что она не позволяла себе такого уже много лет.

— Что ты рисуешь? — спросил Даня, и голос у него был не такой, как всегда, — без усмешки, без подкола.

— Что?

— Ты говорила, что не рисуешь. Но все что-то прячут. Марк — музыку. Мира — стены. А ты?

Женя опустила глаза. В голове мелькнула та самая анонимная переписка, которую она вела с десятками людей, — письма, которые она писала ночами, чтобы спасти незнакомых людей, потому что когда-то кто-то спас её саму.

— Я пишу, — сказала она едва слышно. — Не рисую. Пишу. Разным людям. Тем, кому плохо.

— И что ты им пишешь?

— Что они не одни. Что они важны. Что сегодня кто-то подумал о них и улыбнулся.

Даня молчал. Потом взял её за руку — просто взял и всё, будто имел на это право. Ладонь у него была тёплая и шершавая, и Женя не отдёрнула руку.

— Ты сама это придумала? — спросил он.

— Нет. Когда-то кто-то написал это мне. И это спасло мне жизнь. Теперь я пишу другим.

— Кому сейчас?

— Не знаю. Разным. Вчера написала девушке из другого города, которая написала пост про то, что хочет исчезнуть. Я сказала ей: «Не исчезай. Ты нужна. Может, ты не знаешь кому, но это так». Она ответила утром. Сказала, что передумала.

В раздевалке стало очень тихо. Даня смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось — медленно, как свет за окном, когда облака расходятся после долгого дождя.

— Полякова, — сказал он. — Я думал, что ты просто громкая. А ты — спасаешь людей. И никто об этом не знает.

— Теперь знаешь ты.

— Я никому не скажу. Но знаешь что?

— Что?

— Ты тоже нужна. Не как спасатель. Просто как Женя. Розовые волосы, дурацкий чокер и всё остальное.

Она не ответила. Просто стояла и смотрела на него, и в горле стоял ком, которого она не позволяла себе уже много лет. А потом Даня наклонился и поцеловал её — не в губы, в лоб. Просто прикоснулся губами к коже, легко-легко, как будто она была хрупкой вещью, которую он боялся разбить.

— Увидимся вечером, — сказал он, отстраняясь. — На заводе.

— Ты тоже придёшь?

— Я приду. Марк — мой друг. А ты — ты моя… — он осёкся. — Просто ты моя. Ладно?

— Ладно, — сказала Женя.

И он ушёл. А она осталась стоять в пустой раздевалке, прижимая руку к тому месту, где только что были его губы, и чувствовала, как в груди трескается лёд, который она растила годами.

Вечером Даня сидел в своей комнате перед ноутбуком, но экран был выключен. Он смотрел не в него, а в окно, где серое небо медленно темнело, и думал о том, что рассказала Женя.

Анонимные письма. Спасённые жизни. Он вспомнил, как после смерти Лёши ему хотелось написать кому-нибудь — не друзьям, не родителям, а просто в пустоту, — и спросить: «Почему я жив, а он — нет?». Он так и не сделал этого. Испугался. А она — она делала это каждую ночь, не для себя, для других, и никто не знал.

Он открыл телефон и набрал сообщение Марку:

«Я буду на заводе. Не один».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Знаю. Спасибо».

Даня убрал телефон в карман и снова посмотрел на окно. На стекле, размытые дождём, дрожали огни далёких фонарей. Где-то через час ему предстояло встать между Лерой Калининой и людьми, которые стали ему дороже половины того, что он имел. И он знал, что не отступит.

Потому что Лёша когда-то сказал ему: «Ты не просто шут, Громов. Ты — сердце команды». Он носил номер 12 на спине и каждый раз, выходя на площадку, играл за двоих. Сегодня он выйдет на другое поле — туда, где мяч был свинцовым, а кольцо — чужим, но игра стоила того.

Он надел кроссовки, накинул куртку и вышел в темноту.

Завод встретил его сыростью и тишиной.

Он пришёл раньше остальных — хотел осмотреться, проверить, нет ли засады. В главном цеху, где на стенах распластались огромные птицы Миры, было пусто. Только эхо шагов да далёкий стук капель где-то в глубине разрушенного корпуса. Он прошёл мимо стены с самой большой птицей — чёрной, с золотыми перьями и сердцем в клюве, — и остановился перед ней.

Даня не умел рисовать. Не умел писать музыку. Но он умел помнить. И сейчас, глядя на птицу, он думал о Лёше. О том, как Лёша впервые взял его на площадку и сказал: «Ты будешь играть, Громов. Не потому что умеешь, а потому что хочешь». И о том, как Лёша смеялся, когда Даня промахивался, и хлопал его по плечу, и говорил: «Ничего, в следующий раз».

Следующего раза не было.

Даня наклонился и подобрал с пола кусок мела — видимо, Мира оставила его, когда делала разметку для эскизов. Он посмотрел на бетон под ногами и, не думая, опустился на корточки. Рука сама вывела контур — сердце. Внутри — «12». Быстро, грубо, но узнаваемо. Точно так же он рисовал его на полу раздевалки, когда думал, что никто не видит. Точно так же, как Лёша когда-то написал имя Марка на стене котельной.

— Я помню, — сказал Даня вслух, не зная, к кому обращается. — И я не подведу.

Он вытер руки о джинсы и огляделся. Скоро здесь будут все — Марк, Мира, Женя. И Лера, если слухи верны. А ещё — Никита, крот, который думает, что его не раскрыли.

Пусть думает.

Сегодня всё решится.

Он отошёл в тень за старой колонной и стал ждать.

Ждать осталось недолго.

Глава Седьмая. Дождь и чужая толстовка

Вечер накрыл город быстро, как опускается крышка рояля — резко, беззвучно, оставляя после себя только гулкую тишину.

Мира стояла у окна своей комнаты и смотрела, как за стеклом умирает октябрьский день. Серые тучи ползли низко, цепляясь за антенны на крышах. Дождь то начинался, то затихал, будто не мог решить, нужен он этому городу или нет. Асфальт блестел в свете редких фонарей, и в его мокрой черноте отражались жёлтые огни, дрожащие, как свечи на ветру.

До встречи оставался час.

Она отошла от окна и села на кровать. Рядом лежала старая толстовка отца — выцветшая, с логотипом Nirvana, который уже почти не читался. Мира взяла её в руки и зарылась лицом в ткань. Толстовка пахла уже не отцом — тем запахом табака и машинного масла, который она помнила с детства. Теперь она пахла ею самой: краской, ночным воздухом, одиночеством. Четыре года. Четыре года она носила эту толстовку как броню, как напоминание о том, что когда-то она была громкой, живой, заметной.

Сегодня броня должна была пасть.

В дверь постучали — негромко, но настойчиво.

Мира вздрогнула и отложила толстовку. В комнату вошла мать. Это было так неожиданно, что Мира замерла. Мать редко заходила к ней — обычно они существовали в параллельных плоскостях, пересекаясь только на кухне и в коридоре.

— Ты уходишь? — спросила мать, останавливаясь у порога.

— Да.

— Поздно уже.

— Я ненадолго.

Мать помолчала, разглядывая комнату так, будто видела её впервые. Её взгляд задержался на стене, где когда-то висели рисунки Миры, а теперь остались только дырочки от кнопок. Потом — на стопке скетчбуков в углу. Потом — на Мире.

— Ты похожа на отца, — сказала мать тихо.

Мира не ожидала этих слов. Отец был запретной темой. Последний раз мать упоминала его четыре года назад, когда он ушёл. И вот сейчас — просто, буднично, как будто это не стоило ей никаких усилий.

— Чем? — спросила Мира, и голос её прозвучал глухо.

— Он тоже всё время рисовал. Не на стенах — в блокнотах. Когда мы познакомились, у него был целый чемодан рисунков. Он говорил, что хочет стать художником, но жизнь сложилась иначе.

Мира молчала и слушала. Мать почти никогда не рассказывала об отце — только короткие, сухие фразы, из которых ничего нельзя было понять. А сейчас она стояла в дверях и говорила, и голос у неё был не такой, как всегда, — не уставший, не отстранённый, а тёплый, будто она наконец разрешила себе вспомнить.

— Почему ты никогда не рассказывала? — спросила Мира.

— Потому что больно, — сказала мать. — До сих пор больно. Но я видела твои рисунки. Те, что ты носишь в скетчбуке. И те, что ты прячешь в телефоне. Ты талантливее его. Талантливее меня. И я хочу, чтобы ты знала — я не против.

— Не против чего?

— Чтобы ты рисовала. На стенах, на бумаге, где угодно. Просто… будь осторожна.

Мира смотрела на мать и чувствовала, как в груди что-то отпускает — медленно, как лёд, который тает после долгой зимы. Она хотела что-то сказать, но мать уже отвернулась к двери.

— Я положила тебе старую кисть в рюкзак, — добавила она, не оборачиваясь. — Ту, что ты считала выброшенной. Я её сохранила. Не знаю, пригодится ли она тебе. Но пусть будет.

И вышла. А Мира осталась сидеть на кровати, прижимая к груди отцовскую толстовку и чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу. Впервые за четыре года. Не от боли. От облегчения.

Завод встретил её мокрой тишиной.

Дождь усиливался. Крупные капли барабанили по ржавой крыше, стекали по стенам, собирались в лужи на бетонном полу. В главном цеху было темно — только в дальнем углу горел свет нескольких фонариков, которые принесли те, кто уже ждал.

Марк стоял у стены с самой большой птицей. Чёрный силуэт, золотые перья, красное сердце в клюве. Она была почти закончена. Он смотрел на неё и думал, что эта птица — единственное, что в последние недели говорило ему правду. Птица не врала. Стена не врала. А он врал — всем, и в первую очередь себе.

Рядом переминался Даня, пытаясь согреть руки в карманах. Женя стояла чуть поодаль, прижавшись плечом к холодной колонне, и нервно крутила на пальце кольцо. Она была единственной, кто не пытался скрыть напряжение: её лицо, освещённое тусклым светом фонариков, было бледным и сосредоточенным.

— Долго ещё? — спросила Женя.

— Она придёт, — сказал Марк. — Она обещала.

— А Лера?

— Пока не видно. Но Никита сказал, что она будет здесь. С кем-то ещё.

Даня сплюнул на пол.

— Если она опять что-то устроит…

— Не устроит, — перебил Марк. — Я не дам.

Женя посмотрела на него с неожиданным уважением. Она всё ещё не до конца доверяла Марку Воронцову — слишком много грязи было между ними, — но сейчас он говорил так, что хотелось верить.

В этот момент дверь цеха скрипнула, и в проёме показалась Мира.

Она стояла на пороге — в той самой толстовке Nirvana, с мокрыми от дождя волосами, прилипшими к вискам. В одной руке она держала баллончик с чёрной краской. В другой — скетчбук. Свет фонариков упал на её лицо, и Марк увидел, что глаза у неё красные.

Она плакала.

— Ты пришла, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько часов.

— Я обещала.

Она прошла в центр цеха и остановилась напротив Марка. Даня и Женя переглянулись и бесшумно отошли в тень, оставив их вдвоём перед огромной стеной с птицей.

— Ты знаешь, кто я, — сказала Мира. Это был не вопрос.

— Догадываюсь.

— Я — А.Морта. Это мои птицы. Мои стены. Мои рисунки. И когда ты сказал тогда, у площадки, «сотри это», ты не знал, что я та, с кем ты переписывался каждую ночь. Та, кому ты рассказывал про Лёшу. Та, которую ты назвал «единственной, кто понимает». Теперь знаешь.

Марк стоял и слушал. Каждое слово падало как камень в воду — тяжело, беззвучно, оставляя круги на поверхности. Он вспоминал их переписку: «Ты говоришь о боли так, будто это стихи», «Я бы тебя не бросил», «Ты единственная, кто сказал мне это так, что я почти поверил». Всё это было ей. Всё это время.

— Почему ты не сказала раньше? — спросил он, и голос его предательски дрогнул.

— Потому что боялась. Каждый раз, когда человек узнаёт, кто я настоящая, он уходит. Отец ушёл. Мать замолчала. Лера травит. А ты… ты был единственным, кто слушал меня, не зная моего лица. Я боялась, что если ты узнаешь, что я — это я, ты тоже уйдёшь.

Марк сделал шаг к ней.

— Я здесь, — сказал он. — Я не ушёл.

— Ты не знал.

— Теперь знаю. И я всё ещё здесь.

Мира подняла на него глаза, и в их взгляде было столько страха и надежды одновременно, что у Марка перехватило горло. Он видел, как сильно она сжимает баллончик — побелевшие пальцы, дрожащие от холода и напряжения. Видел мокрые дорожки на её щеках, которые не успел смыть дождь. Видел, как она стоит перед ним — не серая мышь, не тихоня, не жертва, а человек, который только что снял броню и ждал удара.

— Я рисую, потому что иначе не могу, — продолжала Мира, и голос её звучал громче, увереннее. — Каждая птица — это письмо человеку, который ушёл. Каждое сердце — то, что я не могу сказать голосом. Я не вандал. Я не преступница. Я просто… не знаю, как по-другому.

— Ты художница, — сказал Марк.

Она замолчала.

— Ты — художница, — повторил он. — Я понял это в ту первую ночь, когда ты стояла передо мной и говорила «не трогай». Ты единственная, кто не побоялся мне возразить. Единственная, кто рисовал на стенах так, что мне хотелось смотреть, а не стирать. Я не знал, что ты — А.Морта. Но я знал, что ты — талантлива.

Он подошёл ещё ближе — теперь между ними оставалось не больше шага.

— И ещё, — добавил он тише. — Я не влюбился в А.Морта. Я влюбился в тебя. В ту, которая писала мне по ночам. В ту, которая слушала мои треки и говорила правду. В ту, которая стояла передо мной в старой толстовке и не отступала.

Мира смотрела на него, и мир вокруг неё сужался до одной точки — до его глаз, тёмных и серьёзных, в которых больше не было ни масок, ни игр.

— Ты серьёзно? — прошептала она.

— Я серьёзнее, чем когда-либо.

Он протянул руку и коснулся её мокрой щеки — осторожно, как прикасаются к холсту, который ещё не высох. Мира не отстранилась. Она закрыла глаза, и слёзы, которые она сдерживала четыре года, потекли по его пальцам.

Где-то в тени колонны Даня и Женя стояли рядом, не шевелясь, боясь разрушить момент. Женя сжимала руку Дани так, что побелели костяшки, но он не жаловался. Он смотрел на Марка и Миру и думал о Лёше. О том, что Лёша, наверное, сейчас бы улыбнулся. И сказал бы: «Вот так, брат. Вот так».

Дождь снаружи усиливался. Холодный октябрьский ливень стучал по ржавой крыше, как сотни маленьких молоточков. Ветер завывал в разбитых окнах, и эхо гуляло по пустым цехам, подхватывая звуки и унося их в темноту.

Марк снял свою толстовку и накинул ей на плечи. Это было простое движение — такое же, как тогда, на их первом фальшивом свидании, когда они попали под дождь в парке. Но теперь в нём не было игры. Только тепло. Только забота. Только настоящее.

— Пункт четвёртый, — сказала Мира, кутаясь в его толстовку. — «Никаких прикосновений без крайней необходимости».

— Я его отменяю.

— Ты уже отменил первый.

— Отменяю и четвёртый. И третий — «без свидетелей не существуем». Мы существуем. Везде.

Мира слабо улыбнулась. Это была первая улыбка за этот бесконечный день.

— Тогда от контракта почти ничего не останется.

— Останется главное, — сказал Марк. — Пункт про то, что мы вместе. Всё остальное — детали.

Она посмотрела на него — мокрого, замёрзшего, без толстовки, в одной футболке, с каплями дождя на волосах и лицом, на котором больше не было масок. И вдруг поняла, что страх, который душил её все эти годы, куда-то ушёл. Не исчез совсем — просто стал меньше. Таким маленьким, что можно было держать его на ладони и не задыхаться.

— Я хочу закончить птицу, — сказала она.

— Сейчас?

— Да. Прямо сейчас.

Она взяла баллончик, встряхнула его — железный шарик внутри звякнул знакомо и глухо — и подошла к стене. Птица смотрела на неё с темноты — чёрный силуэт, золотые перья, красное сердце. Мира нажала на колпачок, и тонкая струя краски легла на стену — последний штрих, крошечная деталь, которой не хватало всё это время.

Тень под крылом. Маленькая человеческая фигура, стоящая под птицей и смотрящая вверх.

Марк подошёл и встал рядом. Мира протянула ему баллончик.

— Добавь что-нибудь.

— Я не умею рисовать.

— Это не важно. Просто добавь.

Он взял баллончик и, помедлив, вывел на стене одно слово. Под птицей, под тенью, под сердцем.

«М.»

Мира посмотрела на букву и кивнула.

— Хорошо.

Они стояли перед стеной — мокрые, уставшие, но странно спокойные, как будто прошли через что-то важное и вышли с другой стороны. Дождь продолжал барабанить по крыше, и в его монотонном шуме было что-то успокаивающее, почти колыбельное.

В этот момент дверь цеха снова скрипнула.

Все четверо обернулись. В проёме, на фоне дождя и темноты, стояла Лера Калинина. В одной руке она держала телефон с включённой камерой. В другой — зонт, который казался здесь неуместным, почти нелепым.

— Какая трогательная сцена, — сказала она, и голос её звенел от холода и торжества. — Прямо финал романтического фильма.

Марк шагнул вперёд, закрывая собой Миру.

— Что тебе тут нужно?

— Мне? Ничего. Я просто хотела запечатлеть этот момент. Знаешь, для истории. «Сын владельца ТЦ покрывает школьную вандалку». Хороший заголовок?

— Ты ничего не докажешь.

— О, я уже доказала, — Лера повернула телефон экраном к ним. Там шёл прямой эфир. В школьном паблике. — Полторы тысячи зрителей. И они только что видели, как ты рисовал на стене заброшенного завода.

Мира застыла. Даня сжал кулаки. Женя выступила из тени и встала рядом с Марком.

— Ты понимаешь, что за это можно получить срок? — продолжала Лера, наслаждаясь моментом. — Вандализм. Порча имущества. Да ещё и в компании сына главного спонсора школы.

— Это не имущество, — сказала Мира, и голос её вдруг стал твёрдым. — Этот завод заброшен. Он никому не принадлежит.

— Это решать не тебе.

— А тебе?

Мира вышла из-за спины Марка и встала лицом к Лере. Мокрая, в чужой толстовке, с баллончиком в руке — она больше не выглядела испуганной. Она выглядела так, как человек, который перестал бояться.

— Ты хочешь меня уничтожить? — спросила Мира. — Давай. Но знай: каждый рисунок на этих стенах — это моя история. Моя боль. Моя жизнь. И ты можешь рассказывать о ней кому угодно. Я больше не прячусь.

Лера растерялась. Она ожидала слёз, оправданий, мольбы. Но не этого. Не спокойной, уверенной Миры, которая стояла перед ней без страха.

— Я вызову полицию, — сказала Лера, но голос её уже не был таким уверенным.

— Вызывай, — ответил Марк. — А заодно расскажи им, как ты травила Миру три года. Как настраивала против неё класс. Как заставляла Никиту взламывать наши аккаунты. Это тоже преступления, Калинина. И у меня есть доказательства.

Он достал телефон и показал экран. Переписка с Никитой, скриншоты взломанных аккаунтов, записи голосовых сообщений.

— Твой крот сдал тебя, — сказал Марк. — Он струсил. Когда узнал, что ты хочешь подставить не только Тихомирову, но и меня, он пришёл ко мне и всё рассказал. Так что если ты хочешь войну — ты её получишь. Но проиграешь.

Лера побледнела. Зонт в её руке дрогнул. Она перевела взгляд с Марка на Миру, с Миры на Женю и Даню, которые стояли плечом к плечу, и вдруг поняла, что проиграла. Не сейчас — уже давно. В тот момент, когда её ненависть перестала быть оружием и стала обузой.

— Вы ещё пожалеете, — прошептала она.

— Может быть, — сказала Мира. — Но не сегодня.

Лера развернулась и ушла в дождь, оставив их вчетвером в пустом цеху, где на стенах распластались огромные птицы, а на бетонном полу белело сердце с номером «12».

Даня выдохнул первым.

— Ну и ночка.

Женя, не сдержавшись, рассмеялась — нервно, громко, с облегчением.

— Господи, Полякова, у тебя истерика? — спросил Даня.

— Нет, я просто рада, что она ушла. Я думала, мне придётся драться.

— Ты бы её уложила.

— Знаю.

Марк повернулся к Мире. Она всё ещё стояла перед стеной, сжимая баллончик в руке.

— Ты как? — спросил он.

— Странно, — ответила она. — Но хорошо. Кажется, хорошо.

В этот момент Даня подошёл к стене и посмотрел на сердце, которое он нарисовал мелом. Рядом уже стояла Женя.

— Ты это нарисовал? — спросила она, кивая на сердце.

— Я.

— Что значит «12»?

— Номер Лёши. Брата Марка. Он был капитаном команды до него. Я ношу его номер на спине. И рисую его иногда. Чтобы помнить.

Женя посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты странный, Громов.

— Я знаю.

— Но хороший.

Он поднял брови.

— Это комплимент?

— Это правда.

Она взяла его за руку — просто так, без причины, — и они стояли перед стеной, глядя на птицу с красным сердцем в клюве.

А на улице продолжал лить дождь. Холодный, октябрьский, бесконечный. Но здесь, под ржавой крышей старого завода, было тепло. Потому что теперь их было четверо. И каждый из них больше не был один.

Мира подняла баллончик и добавила к букве «М.» на стене ещё одну букву. «М. + М.».

— Вот теперь готово, — сказала она.

Марк посмотрел на надпись и вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которую она видела на заводе, когда он писал мелом «Дорисуй. М.». Только теперь в этой улыбке не было ни горечи, ни сомнений.

— Пойдём домой, — сказал он. — Ты замёрзла.

— У тебя нет толстовки. Ты отдал её мне.

— Ничего. Как-нибудь.

Они вышли в дождь вчетвером — Мира в толстовке Марка, Марк в одной футболке, Женя и Даня, держась за руки. За спиной у них оставался завод, на стенах которого распластались огромные птицы. А впереди была мокрая дорога, ведущая в город, в ночь, в будущее.

АКТ II. ДВОЙНОЕ ДНО Глава Восьмая. Глаза, которых нет

Ноябрь пришёл в город незаметно, как приходит всё плохое — без стука, без предупреждения, просто однажды утром ты просыпаешься, а за окном уже не осень, а что-то серое, промозглое, бесконечное. Листья облетели окончательно, и теперь деревья стояли голые, похожие на вены на белом небе. Дождь больше не шёл — он висел в воздухе мелкой водяной пылью, оседал на волосах, на ресницах, на стекле маршруток, из которых никто не хотел выходить.

Мира шла в школу и впервые за долгое время не прятала взгляд.

Что-то изменилось. Не в мире — мир оставался тем же серым спальным районом с ржавыми качелями и вечно мокрым асфальтом. Что-то изменилось в ней самой. Она всё ещё носила старую отцовскую толстовку, всё ещё сжимала в кармане холодный баллончик, всё ещё чувствовала затылком каждый чужой взгляд. Но страх больше не был её естественным состоянием. Страх стал просто погодой — неприятной, но переживаемой.

После той ночи на заводе прошло четыре дня. Четыре дня без Леры в школе — Калинина взяла больничный и сидела дома, но Злым Шёпотом ползли слухи, что она готовит что-то новое. Четыре дня переписки с Justicar, которая стала ещё откровеннее, ещё ближе, ещё опаснее. И четыре дня, которые она и Марк провели, делая вид, что ничего не случилось, хотя оба знали — случилось всё.

В школе было тихо. Слишком тихо для понедельника.

Мира прошла через турникет, поднялась на второй этаж и остановилась у окна, где обычно ждала Женю. Подруги ещё не было. Зато был Марк.

Он стоял у противоположного окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел в телефон. Та же поза, что и всегда, но сегодня в нём что-то изменилось: плечи расправлены, но не напряжены, челюсть не сжата. Заметив Миру, он поднял голову и коротко кивнул. Мира ответила тем же.

— Вы смотритесь как шпионы, которые делают вид, что не знакомы, — раздался голос за спиной.

Мира обернулась. Женя стояла в двух шагах, с рюкзаком на плече и стаканчиком кофе в руке. Волосы сегодня были не розовыми, а какими-то бледно-малиновыми — видимо, перекрасилась на выходных. Чокер с шипами остался на месте, но в ушах появились новые серёжки — маленькие черепа.

— Я не делаю вид, — сказала Мира. — Просто мы не на публике.

— Вся школа — публика, — возразила Женя. — Но я не про это. Ты видела пост?

— Какой?

Женя развернула телефон. На экране был всё тот же школьный паблик, но теперь там висела новая запись — выложенная ночью, с минимумом текста и десятком фотографий. Фотографии были знакомые — те самые, что Мира видела уже тысячу раз: птицы на стенах, баллончик в руке, старая толстовка Nirvana. Но была и новая. Свежая. С завода. С той самой ночи, когда они стояли вчетвером перед муралом, а дождь барабанил по ржавой крыше.

И подпись: «Она всё ещё здесь. И она всё ещё врёт».

Мира сжала телефон. Лера на больничном, но её руки длиннее, чем казалось.

— Откуда у неё это? — спросила она глухо.

— Никита, наверное, — сказала Женя. — Крот. Или кто-то ещё, кого мы не знаем. Она не сдаётся.

Марк подошёл и взял телефон из рук Миры. Просмотрел пост, и его лицо стало тем же каменным, каким было в день их первой встречи у площадки.

— Я разберусь.

— Каким образом? — спросила Женя.

— Пока не знаю. Но разберусь.

В этот момент прозвенел звонок на первый урок, и коридор начал заполняться людьми. Кто-то оборачивался на Миру, кто-то шептался, кто-то делал вид, что ему всё равно. Но она замечала каждое движение — теперь уже не с ужасом, а с холодным вниманием. Она училась читать толпу, как читают стены: по трещинам, по пятнам, по тому, что прячется под слоями краски.

Уроки прошли как в тумане. Мира сидела у окна и рисовала в скетчбуке — не птиц, а лица. Вернее, пыталась рисовать лица. У неё никогда не получалось изображать людей с открытыми глазами: глаза всегда выходили либо слишком большими и испуганными, либо пустыми, как у кукол. Сегодня она попробовала нарисовать глаза Марка. Долго выводила тень под нижним веком, изгиб ресниц, ту странную глубину, которая появлялась в его взгляде, когда он переставал играть роль. Вышло непохоже. Но в этом «непохоже» было что-то правдивое — как будто она рисовала не человека, а то, что он прятал внутри.

На большой перемене Женя ушла по каким-то своим делам, и Мира осталась в столовой одна. Марк сидел за своим обычным столиком, но сегодня к нему подсел Даня, и они что-то обсуждали вполголоса. Мира не слышала слов, только видела, как Даня кивает и сжимает кулаки. Что-то назревало.

Она открыла чат «Голос».

А.Морта: Ты здесь?

Justicar: Всегда.

А.Морта: Мне страшно.

Justicar: Из-за поста?

А.Морта: Из-за всего. Лера не остановится. Я думала, после завода будет легче, но стало только сложнее. Раньше я пряталась, и это было привычно. А теперь я не могу прятаться, и это как стоять голой под дождём.

Justicar: Я знаю это чувство. Когда я впервые показал тебе свой трек, мне казалось, что я снял с себя кожу. Но ты не убежала. Ты послушала и сказала, что это лучшее, что ты слышала.

А.Морта: Это правда.

Justicar: Так и ты. Стой под дождём. Я буду рядом. Даже если ты меня не видишь.

Мира перечитала последнее сообщение трижды. «Даже если ты меня не видишь». Он всё ещё не знал, что она — А.Морта. Или делал вид, что не знает. Или знал, но ждал, когда она скажет сама.

Она закрыла чат и набрала новое сообщение — в личку Марку.

Мира: Можно тебя увидеть? После уроков. У пожарной лестницы.

Марк: Буду.

И всё. Никаких лишних слов.

Пожарная лестница находилась в тупике третьего этажа, куда почти никто не заходил. Там пахло пылью и старыми учебниками, а из окна открывался вид на школьный двор, залитый серым ноябрьским светом. Мира пришла первой. Села на подоконник и стала ждать.

Марк появился через десять минут — без рюкзака, без мяча, только в той самой мятой футболке, которую он, кажется, не снимал уже неделю. Он остановился в метре от неё, засунул руки в карманы.

— Ты что-то хотела?

— Да, — Мира спрыгнула с подоконника и подошла ближе. — Я хочу, чтобы ты знал. Я — А.Морта.

Пауза. Он не удивился. Ни один мускул на лице не дрогнул.

— Я знаю, — сказал он.

— Давно?

— С той ночи, когда ты впервые не прогнала меня с завода. Я просто ждал, когда ты скажешь сама.

— Почему не сказал мне?

— Потому что ты должна была дойти до этого сама. Иначе это не считается.

Мира покачала головой. Эти двое — Марк и Justicar, — они были одним человеком, но в то же время совершенно разными. Марк, который стоял сейчас перед ней, был тем, кто дал ей время. А Justicar был тем, кто каждый вечер писал ей в чате и ждал ответа. И она не знала, кто из них настоящий. Может быть, оба.

— Ты странный, Воронцов, — сказала она.

— Знаю. Ты тоже.

Он сделал шаг к ней — всего один, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Она чувствовала запах его парфюма — тот самый хвойный, свежий, который запомнила ещё с поездки к его родителям. Видела его руки, длинные пальцы, сбитые костяшки. И думала о том, что эти руки пишут музыку, которую она слушает по ночам.

— Почему ты защищал меня тогда? — спросила она. — Перед Лерой, перед отцом, перед всеми.

— Потому что ты единственная, кто видел меня настоящего.

— Я видела только Justicar.

— Это и есть я. Justicar — это я без маски. Ты видела меня раньше, чем кто-либо.

Мира опустила глаза. Ей хотелось сказать ещё что-то важное, но слова не шли. Вместо этого она достала из рюкзака скетчбук и протянула ему. Открыла ту страницу, где рисовала его руки.

— Это ты? — спросил Марк, разглядывая рисунок.

— Попытка. Я не умею рисовать людей с открытыми глазами.

— Почему?

— Потому что тогда они смотрят на меня. А я боюсь, что они увидят то, что я прячу.

Марк закрыл скетчбук и вернул ей.

— Нарисуй меня, — сказал он. — С открытыми глазами. Когда будешь готова.

— А ты? Ты сыграешь мне свой трек?

— Я уже сыграл. Ты просто ещё не слышала его вживую.

В коридоре раздались шаги, и они отстранились друг от друга. Из-за угла вышла Женя. Вид у неё был запыхавшийся, а глаза горели.

— Вы тут, а я вас ищу. Там такое… Короче, Никита только что пришёл в школу. И он хочет поговорить.

— С кем? — спросил Марк.

— С тобой. И с Мирой. Говорит, что знает, что Лера замышляет на этот раз. И хочет помочь.

Марк и Мира переглянулись. Крот, который всё это время работал на Леру, внезапно решил переметнуться? Это могло быть ловушкой. А могло — единственным шансом узнать, что Калинина готовит на самом деле.

— Где он? — спросил Марк.

— В раздевалке. Ждёт.

— Идём.

В раздевалке пахло потом и дезодорантом — как всегда после тренировки. Никита сидел на скамейке, сгорбившись, и выглядел так, будто не спал несколько ночей. Когда вошли Мира, Марк и Женя, он поднял голову, и его взгляд был затравленным.

— Я знаю, что вы меня ненавидите, — сказал он глухо. — И правильно делаете. Я стучал Лере с сентября. Сначала просто рассказывал, что вы обсуждаете в раздевалке. Потом она попросила фотографировать Тихомирову. Потом — взломать аккаунт. Я думал, это игра. Думал, она просто хочет попугать. Но после того, что она устроила на заводе…

— После того, что она устроила? — перебил Марк. — Это ты снимал?

— Нет. Клянусь, нет. Я не знал. Она сказала мне сидеть дома и не высовываться. А потом я увидел пост и понял, что она была на заводе. Без меня. С кем-то другим.

— С кем? — спросила Мира.

— Не знаю. Но у неё есть ещё один человек. Кто-то, о ком я не знаю. И этот кто-то опаснее меня.

В раздевалке повисла тишина.

Мира перевела взгляд на Марка. Тот стоял, сжав челюсти, и думал. Потом кивнул Никите.

— Ладно. Рассказывай всё, что знаешь.

Никита вздохнул и начал говорить. Оказалось, что Лера вела двойную игру с самого начала. Она не просто травила Миру из личной неприязни — у неё был план. После того как Марк публично унизил её, встав на защиту Миры, она поклялась разрушить не только Тихомирову, но и самого Марка. А для этого ей нужен был компромат. Настоящий, мощный, такой, который заставит родителей Марка отвернуться от сына, а школу — забыть о спонсорстве.

— Что за компромат? — спросил Марк.

— Я не знаю точно. Но она говорила что-то о твоём брате.

Марк побледнел.

— О Лёше?

— Да. Она сказала, что знает правду о том, что случилось в день аварии. И что, когда она это расскажет, ты потеряешь всё.

Мира видела, как лицо Марка меняется — из каменного становится пепельным. Лёша. Табуированная тема, которую он не обсуждал ни с кем, кроме Justicar в чате. И если Лера действительно знала что-то, она могла ударить в самую уязвимую точку.

— Это блеф, — сказала Женя. — Она просто пугает.

— Она не блефует, — Марк покачал головой. — В день аварии мы поссорились. Я наговорил ему такого, чего нельзя наговорить брату. Он сел на мотоцикл и уехал. Через час его не стало. Мать до сих пор не знает всех деталей. Если Лера расскажет…

— Она не расскажет, — твёрдо сказала Мира. — Потому что это не её история. Это твоя. И только ты решаешь, кому её рассказывать.

Марк посмотрел на неё — тем взглядом, в котором смешались боль и благодарность.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, Тихомирова.

— Я знаю.

В этот момент дверь раздевалки распахнулась, и на пороге появился Даня. Он был без мяча, без полотенца — только в спортивной кофте и с телефоном в руке.

— Ребята. Там Лера в школе.

Все замерли.

— Ты же говорил — больничный, — Женя повернулась к Никите.

— Я думал, она дома! Она мне так сказала!

— Значит, соврала, — подытожила Мира.

Даня перевёл дыхание.

— И она не одна. С ней какой-то мужик. Я видел их в коридоре. Он не из школы. Похож на журналиста или вроде того.

Лера привела в школу постороннего. Журналиста. С какой целью? Чтобы окончательно уничтожить Миру? Чтобы обнародовать историю Марка?

— Идём, — сказала Мира, направляясь к двери. — Посмотрим, что она задумала.

— Погоди, — Марк взял её за руку. — Вместе.

Они вышли в коридор вместе — Мира, Марк, Женя, Даня и пристыженный Никита позади. В коридорах было пусто: уроки уже начались, и только охрана у входа смотрела на непривычную процессию с лёгким беспокойством.

Лера нашлась в фойе. Она стояла у стенда с расписанием, одетая не в школьную форму, а в строгий тёмный костюм, как будто пришла на деловую встречу. Рядом с ней действительно был мужчина — лет тридцати пяти, в очках и с диктофоном в руке. Журналист. Настоящий.

— А, вот и наши герои, — Лера улыбнулась, заметив их. — Познакомьтесь, это Павел, корреспондент городского портала. Он пишет статью о молодёжном вандализме. И я подумала: кто расскажет ему лучше, чем вы?

Мира почувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Расчёт был прост: журналист, статья, общественный резонанс — и прощай, художественное училище, прощай, анонимность, прощай, всё, ради чего она жила последние годы.

Но Марк опередил её.

— Павел, — обратился он к журналисту спокойно, почти дружелюбно. — Прежде чем вы начнёте записывать, позвольте задать вам один вопрос.

Мужчина с любопытством поднял бровь.

— Слушаю.

— Вы знаете, кто такая Лера Калинина?

— Она представилась как ученица, которая хочет придать огласке проблему.

— Хорошо. А вы знаете, что эта ученица уже несколько месяцев травит свою одноклассницу, подсылает к ней слежку, взламывает аккаунты и распространяет клевету? И что у меня есть все доказательства, включая переписку и голосовые записи?

Лера побледнела. Журналист перевёл взгляд с Марка на неё, и его лицо стало более внимательным.

— У вас есть доказательства? — спросил он.

— Есть, — Марк достал телефон. — Готов предоставить в любое время. И заодно — историю о том, как один подросток может разрушить жизнь другого подростка только потому, что ей не понравилось, что кто-то рисует на стенах.

— Это клевета! — выкрикнула Лера.

— Это правда, — сказала Мира, выступая вперёд. — И я готова подтвердить каждое слово.

Журналист смотрел на них несколько секунд, потом выключил диктофон.

— Знаете, — сказал он, — я, пожалуй, перезвоню вам позже. Эта история становится интереснее, чем я ожидал. Но не в том ключе, в каком мне её преподнесли.

И ушёл. Просто развернулся и вышел через турникет.

Лера осталась стоять одна в пустом фойе, и лицо её исказилось от ярости.

— Это ещё не конец, — прошипела она.

— Знаем, — сказала Женя. — Ты это уже говорила.

— Я найду способ. Я уничтожу каждого из вас.

— Попробуй, — сказал Даня. — Только помни: нас четверо. А ты одна.

Лера развернулась и ушла. Её каблуки простучали по плитке и стихли где-то в глубине коридора. А четверо остались стоять в фойе — Мира, Марк, Женя и Даня. И пристыженный Никита за их спинами.

— Ты что, реально готов был слить переписку журналисту? — спросила Мира, поворачиваясь к Марку.

— Если бы это защитило тебя — да.

— Но это скомпрометировало бы тебя самого.

— Плевать. Я устал прятаться.

Она посмотрела на него, и в её сердце впервые за всё это время не было страха. Только тепло. Тихое, глубокое, необъяснимое.

— Тогда давай больше не прятаться, — сказала она. — Вместе.

— Вместе, — повторил он.

Вечером того же дня Мира сидела на подоконнике своей комнаты и смотрела на тёмный двор. Внизу, под окном, мокрый асфальт блестел в свете фонарей, и ветер трепал голые ветки тополей. В наушниках играл трек Justicar — тот самый, с обрывком смеха в сэмпле, который она слушала уже, наверное, сотый раз. Но сегодня она слышала его иначе: не как послание от незнакомца, а как голос человека, который стоял рядом.

Она открыла скетчбук и начала рисовать. Не птицу. Не руки. Лицо.

Марк Воронцов. С открытыми глазами.

Она работала долго — час, может быть, два. Тени под нижними веками, изгиб бровей, упрямая линия подбородка. Глаза получились не сразу: она стирала их трижды, но в конце концов они задышали. Смотрели с листа прямо на неё, и в их глубине было то, что она видела сегодня в коридоре: решимость и страх, боль и надежду.

— Вот так, — прошептала она. — Теперь ты смотришь.

Телефон пиликнул.

Justicar: Сегодня был странный день.

А.Морта: Согласна.

Justicar: Но есть кое-что, чего я не сказал тебе при встрече.

А.Морта: Что?

Justicar: Я хочу, чтобы ты знала: я больше не боюсь. Ты изменила это.

Мира улыбнулась.

А.Морта: Ты тоже изменил. Я нарисовала тебя. С глазами.

Justicar: Покажешь?

А.Морта: Когда-нибудь.

Justicar: Я подожду. Я умею ждать.

Она отложила телефон и снова посмотрела на рисунок. Марк Воронцов, её фальшивый парень, её тайный друг, её Justicar, смотрел на неё с листа и, кажется, впервые не хмурился.

А где-то далеко, в тёмной комнате на другом конце города, Лера Калинина сидела перед экраном ноутбука и обновляла почту. Одно письмо уже пришло — от того, кто должен был стать её последним оружием. Она открыла его, прочитала и улыбнулась — холодно, мстительно.

«Я знаю, где взять дневник Лёши. Он всё ещё там, у матери. Жди сигнала».

Лера закрыла ноутбук и откинулась на спинку стула. Никто не знал об этом письме. Никто не знал, что её план гораздо глубже, чем слежка и скандалы. Она не просто хотела унизить Миру. Она хотела разрушить Марка до основания, и ключ к этому разрушению лежал в дневнике его мёртвого брата.

Глава Девятая. Завод

Ночь опустилась на город внезапно — как будто кто-то выключил свет одним движением рубильника. В спальном районе зажглись жёлтые окна многоэтажек, и их отражения дрожали в лужах, которые ноябрь щедро разбросал по асфальту. Ветер гнал вдоль дороги пустой пакет из-под чипсов, и тот кружился на месте, будто не мог решить, в какую сторону ему лететь.

Мира стояла у входа на заброшенный завод и думала, что это место больше не кажется ей чужим.

Дыра в бетонном заборе всё та же — узкая, замаскированная кустами, через которую можно протиснуться, если втянуть живот. Ржавые ворота с облупившейся краской. Груды битого кирпича под ногами, которые она уже выучила наизусть. Тёмный проём главного цеха, откуда тянуло сыростью, машинным маслом и чем-то ещё — тем запахом, который она с детства ассоциировала с дедом, хотя почти его не помнила.

Сегодня она пришла одна. Без Марка, без Жени, без Дани. Ей нужно было закончить то, что она начала.

Новый баллончик приятно холодил пальцы. Мира встряхнула его — железный шарик внутри звякнул глухо, как сердце, которое привыкло биться в одиночестве. Она прошла вглубь цеха, и свет её фонарика заметался по стенам, выхватывая из темноты огромные чёрные крылья.

Птица.

Та самая, которую они дописывали вместе с Марком. Золотые перья на кончиках крыльев тускло блестели в луче фонарика. Красное сердце в клюве пульсировало — или это только казалось от дрожащего света. А внизу, под левым крылом, темнела маленькая человеческая фигура с запрокинутой головой. И надпись: «М. + М.».

Мира провела ладонью по холодной стене и улыбнулась.

Три месяца назад она рисовала здесь в полном одиночестве, прячась от всего мира. Теперь этот цех знали четверо. И каждый оставил здесь что-то своё.

Она достала из рюкзака баллончик — на этот раз не чёрный, а серебряный. Купила в художественном магазине на деньги, которые мать неожиданно оставила на столе неделю назад, без объяснений, просто в конверте с надписью «На краски». Мира тогда долго стояла на кухне, сжимая конверт в руке, и не знала, плакать или смеяться.

Сегодня она собиралась добавить к муралу кое-что новое.

Она встряхнула баллончик, нажала на колпачок — и тонкая серебряная линия легла на стену. Мира работала быстро, не делая эскизов, не останавливаясь. Рука двигалась сама, как будто рисунок уже существовал в стене и ей нужно было только освободить его.

Через час работа была закончена.

Вокруг птицы, по всему периметру огромного мурала, теперь тянулась тонкая серебряная рамка — не сплошная, а прерывистая, как пунктир, как стежки на ране, которую, наконец, начали зашивать. А внизу, под человеческой фигурой, Мира добавила ещё одну тень — повыше, пошире, с протянутой рукой, которая почти касалась плеча первой фигуры.

Двое. Стоящие рядом. Смотрящие вверх.

Она отступила на шаг, вытерла испачканные краской пальцы о джинсы и кивнула сама себе:

— Готово.

В этот момент за спиной раздался хруст гравия.

Мира резко обернулась. Луч фонарика метнулся к дверному проёму, но никого не увидел — только темнота, густая и неподвижная, как застывшая смола.

— Кто здесь? — спросила она, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала.

Тишина.

Потом — снова хруст. Ближе.

— Выходи, — сказала Мира. — Я знаю, что ты здесь.

Из тени за старой колонной медленно выступила фигура. Высокая, плечистая. Сначала Мира подумала — Марк. Но когда фонарик осветил лицо, она поняла, что ошиблась.

Это был не Марк. Это был кто-то, кого она никогда раньше не видела.

Мужчина лет тридцати, в тёмной куртке и вязаной шапке, надвинутой до бровей. У него было странное лицо — не злое, но какое-то потерянное, будто он сам не знал, зачем сюда пришёл. В руке он держал телефон, и экран светился.

— Ты Мира? — спросил он. Голос хриплый, прокуренный.

— Кто вы?

— Меня попросили передать кое-что. И задать пару вопросов.

— Кто попросил?

— Неважно.

Мира сжала баллончик в кулаке. Сердце забилось быстрее, но она не отступила. Она слишком долго училась не отступать, чтобы сейчас сдать назад.

— Если вы от Леры, то передайте ей: я больше не боюсь. Ни её, ни журналистов, ни кого бы то ни было.

Мужчина хмыкнул. Но в его хмыканье не было угрозы. Скорее — усталое удивление.

— От Леры? — переспросил он. — Девочка, я не от Леры. Я от твоего отца.

Мир перевернулся. Воздух в цеху стал густым и холодным, и каждый звук — капанье воды, шорох ветра, биение собственного сердца — вдруг стал оглушительно громким.

— Мой отец ушёл четыре года назад, — сказала она, и голос её был чужим, деревянным.

— Знаю. Я не говорю, что он вернулся. Я говорю, что он хочет поговорить.

Мужчина протянул ей телефон. На экране был открыт мессенджер, и в чате висело одно-единственное сообщение — непрочитанное, отправленное час назад.

«Алиса, это папа. Я знаю, что ты рисуешь. Я видел птиц. Давай встретимся».

Мира смотрела на экран, и буквы расплывались перед глазами. Алиса. Её настоящее имя, которым она не называлась нигде после его ухода. Имя, которое он дал ей при рождении, и которое она спрятала так глубоко, что сама почти забыла.

— Откуда вы знаете, где я? — спросила она, не отрывая взгляда от сообщения.

— Он попросил найти тебя. Сказал, что ты рисуешь по ночам на заброшенных зданиях. Я частный детектив. Ну, типа того. Неважно. Важно то, что он хочет увидеть тебя. Завтра. В парке, у старой карусели. В четыре часа.

— Почему он сам не пришёл?

— Боится.

Мира подняла глаза. Слово «боится» резануло слух. Её отец — человек, который ушёл, не обернувшись, оставив записку в тринадцать слов, — боится? Чего? Её? Себя? Правды?

— Я не приду, — сказала она.

— Это твоё право.

— Зачем вы мне это говорите? Вы же детектив. Вам заплатили. Вы сделали свою работу.

Мужчина сунул телефон обратно в карман. Посмотрел на стену за спиной Миры — на огромную птицу с серебряной рамкой, на две фигуры внизу. И вдруг сказал такое, чего она не ожидала:

— У меня тоже дочь. Младше тебя. Я с ней не виделся два года. Знаешь, что я понял за эти два года? Что время не лечит. Оно просто идёт, а ты либо успеваешь что-то исправить, либо нет. Твой отец пытается исправить. Может, слишком поздно. Но пытается.

Он развернулся и пошёл к выходу. У самого проёма остановился и добавил, не оборачиваясь:

— Карусель. Завтра. Четыре. Он будет ждать.

И исчез в темноте. А Мира осталась стоять перед стеной, сжимая в одной руке баллончик, в другой — фонарик, и думала о том, что мир, который только начал обретать какие-то очертания, снова трещит по швам.

Она не знала, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. За окнами цеха выл ветер, и где-то вдалеке гудела дорога. А потом в тишине раздались шаги — на этот раз знакомые, быстрые, уверенные.

— Мира!

Марк вошёл в цех, запыхавшийся, без куртки, в одной толстовке, накинутой наспех. За ним — Женя и Даня. У всех троих были взволнованные лица.

— Ты в порядке? — Марк подошёл к ней вплотную, заглянул в глаза. — Мы видели какого-то мужика у забора. Он вышел отсюда. Кто это?

— Детектив, — сказала Мира, и голос её прозвучал глухо, будто издалека. — От моего отца.

Женя присвистнула. Даня переглянулся с Марком. А Марк просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах читался вопрос — тот самый, который она боялась услышать.

— Что он хотел? — спросил Марк.

— Передал сообщение. Отец хочет встретиться. Завтра.

— И ты пойдёшь?

Мира помолчала. Она думала о четырёх годах тишины. О матери, которая сохранила её старую кисть и ни разу не сказала об этом. О тринадцати словах в записке, которые она пересчитывала до сих пор. О птицах с сердцами, которые были письмами человеку, ушедшему навсегда.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я правда не знаю.

Марк взял её за руку. Просто взял — без контракта, без свидетелей, без игры. Его ладонь была тёплой, шершавой от мяча, и она сжимала её уверенно, крепко.

— Если решишь пойти — я с тобой.

— Это не твоя битва.

— Всё, что касается тебя, — моя битва.

Женя, стоявшая позади, тихо кашлянула.

— Ребята, я, конечно, всё понимаю, но можно вопрос?

— Какой? — спросил Марк, не отпуская Мириной руки.

— Почему Лера прислала детектива? С каких пор у неё такие ресурсы?

— Это не Лера, — сказала Мира. — Детектив не от неё. Он правда от отца.

— Тогда это совпадение? — Даня нахмурился. — В один и тот же день Лера приводит в школу журналиста и к тебе приходит детектив от отца, которого не было четыре года?

Все замолчали. Совпадений такого масштаба не бывает. Либо кто-то дёргал за ниточки, либо судьба решила, что на эту осень с них хватит.

— У меня есть версия, — сказала Женя. — Но она вам не понравится.

— Говори, — сказала Мира.

— Кто-то рассказал твоему отцу, где тебя искать. Не просто так — его навели. И этот кто-то знает о тебе всё: где ты рисуешь, когда, с кем.

— Крот, — сказал Марк. — Тот самый, о котором говорил Никита. Второй человек Леры.

— И этот второй человек, — продолжила Женя, — знает не только про Миру. Он знает про Лёшу. Про дневник. Про всё.

В цеху стало тихо. Только ветер за окнами выл, и где-то в глубине разрушенного корпуса капала вода — мерно, как часы, отсчитывающие секунды до взрыва.

— Что будем делать? — спросил Даня.

Марк подумал. Потом повернулся к Мире.

— Завтра ты идёшь на встречу с отцом. Если он действительно хочет поговорить — ты должна это услышать. Но мы будем рядом. Все трое.

— Согласна, — кивнула Женя.

— Да, — поддержал Даня.

Мира посмотрела на них — на Марка, который держал её за руку; на Женю, которая стояла, скрестив руки, и выглядела как человек, готовый к драке; на Даню, который рисовал мелом сердца и носил на спине номер погибшего друга. И вдруг поняла, что она больше не одна. Что в этом заброшенном цеху, перед стеной с птицей и серебряной рамкой, стоит её армия.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда идём. Все вместе.

Поздней ночью, когда все разошлись по домам, Мира сидела на подоконнике своей комнаты и смотрела на тёмный двор. Телефон лежал рядом, и на экране горел чат с Justicar.

Justicar: Спишь?

А.Морта: Нет.

Justicar: Я тоже. Думаю о завтрашнем дне.

А.Морта: Я боюсь. Не Леры. Не журналистов. Боюсь увидеть его. Четыре года я представляла эту встречу. И всегда она заканчивалась тем, что он говорит: «Прости». А я не знаю, смогу ли простить.

Justicar: А ты должна?

А.Морта: Что?

Justicar: Прощать. Это не обязанность. Это выбор. Ты можешь выслушать его и не простить. Или простить, но не забыть. Или просто сказать: «Спасибо, что пришёл» — и уйти. У тебя есть право на всё это.

А.Морта: Откуда ты знаешь?

Justicar: Я много думал о прощении. После смерти Лёши я ненавидел себя. Думал, что не имею права дышать. Но одна девушка сказала мне, что я не виноват. И я ей поверил. Может быть, тебе тоже нужно, чтобы кто-то сказал тебе это.

А.Морта: Что именно?

Justicar: Ты не виновата в том, что он ушёл.

Мира выключила телефон и закрыла глаза. Слова Justicar всё ещё звучали у неё в голове — «Ты не виновата в том, что он ушёл». Она слышала их от него уже второй раз. Первый раз — когда он писал ей о своей вине за смерть Лёши, а она ответила, что он не мог знать, что случится. Теперь он возвращал ей её собственные слова — как зеркало, как спасение, как доказательство, что они с ним говорят на одном языке.

Завтра.

Завтра она встретится с отцом. Завтра, возможно, Лера нанесёт новый удар. Завтра всё может измениться.

Но сегодня — сегодня у неё была птица на стене. Был Марк, который держал её за руку. Была Женя, которая готова была драться. Был Даня, который рисовал сердца мелом.

И этого было достаточно, чтобы дожить до рассвета.

А в другом конце города, в пустой комнате, где на стене висела одинокая полка с кубками и грамотами, Марк Воронцов сидел за ноутбуком и открывал новый проект в FL Studio. Он не знал, что будет завтра. Не знал, найдёт ли Лера дневник Лёши. Не знал, что скажет отец Миры. Но он знал одно: он больше не хочет врать.

Он начал новый трек. Без сэмплов. Без масок. Только он и клавиши. Только правда, которую он так долго прятал.

Мелодия поднималась, как птица, которая наконец расправила крылья.

Он сохранил файл под названием: «Для Миры».

И лёг спать.

Глава Десятая. Слив

Утро вторника разрезало город холодным ноябрьским солнцем — бледным и острым как лезвие. Свет бил в окна многоэтажек, отражался от мокрого асфальта, дробился в лужах, которые за ночь затянуло тонким льдом. В такое утро хочется остаться под одеялом, спрятаться от мира и никуда не идти. Но Мира знала, что сегодня спрятаться не получится.

Она стояла у школьных ворот и смотрела, как ветер треплет обрывки объявления на столбе: «Репетитор по математ…» — дальше бумага была сорвана. Символично, подумала она. Всё в этой жизни обрывается на полуслове.

— Ты долго будешь стоять? — Женя, как всегда, появилась бесшумно, хотя с её-то ярко-малиновыми волосами можно было бы и пошуметь. — Замёрзнешь.

— Я думаю.

— О чём? Об отце?

— Обо всём сразу. Об отце. О Лере. О том, что в четыре часа мне встречаться с человеком, которого я не видела четыре года. И о том, что где-то в этой школе ходит человек, который знает обо мне всё — и сливает это Лере.

Женя поправила чокер с шипами и посмотрела на Миру долгим взглядом.

— Мы найдём его, — сказала она. — Крыса всегда вылезает, когда чует опасность.

— Или зарывается глубже.

— Мы найдём, — повторила Женя. В её голосе не было ни капли сомнения. — А пока — идём. Марк и Даня уже внутри.

В школе было шумно, но не так, как обычно. Не было того хаотичного гула, который стоит по утрам, когда все обсуждают домашку, мемы и кто с кем пошёл в кино. Вместо этого по коридорам разливалась какая-то густая, почти физически ощутимая волна. Слишком много взглядов. Слишком много шёпота за спиной — того самого, который стихает, когда ты оборачиваешься.

Мира прошла мимо шкафчиков и почувствовала, как по коже побежали мурашки. Что-то случилось.

Марк ждал её у лестницы. Он стоял, прислонившись к перилам, и читал что-то в телефоне. Когда Мира подошла, он поднял глаза, и она увидела в них такое, от чего сердце упало куда-то в пятки.

— Что? — спросила она.

— Посмотри.

Он развернул телефон. На экране был тот самый пост в школьном паблике — новый, выложенный пятнадцать минут назад. Заголовок: «ПРАВДА О ТИХОМИРОВОЙ: ОТЕЦ, КОТОРЫЙ СБЕЖАЛ, И ДОЧЬ, КОТОРАЯ ВРЁТ».

Мира выхватила телефон. Пост начинался с фотографии — её, Миры, старой, сделанной года три назад, когда она ещё пыталась улыбаться. А дальше — текст. Длинный, подробный, выверенный до последней запятой.

«Все знают Миру Тихомирову как тихоню-художницу, которая рисует птиц на стенах и притворяется жертвой травли. Но мало кто знает, что эта «жертва» — дочь человека, который бросил семью четыре года назад. Её отец ушёл, оставив жену и дочь без средств, и с тех пор скрывается в другом городе. А сама Мира построила на этой лжи целый образ — образ страдалицы, которой все должны сочувствовать. Но это ещё не всё. У нас есть доказательства, что Мира Тихомирова — та самая А.Морта, которая незаконно разрисовывает стены города. Птицы, сердца, весь этот „загадочный“ образ — всего лишь прикрытие для вандализма. И самое интересное: её отец узнал о её рисунках и попытался связаться с ней через детектива. Но вместо того чтобы встретиться с родным человеком, Мира прячется за спинами своих друзей и продолжает врать. Вопрос: достойна ли такая девушка нашего сочувствия? Или она просто искусная манипуляторша?»

Мира дочитала. Пальцы, сжимавшие телефон, побелели. Внутри неё что-то рушилось — медленно, с хрустом, как лёд под ногами.

— Откуда… — голос у неё сорвался. — Откуда она знает про детектива? Про отца? Я же никому не говорила.

— Я не знаю, — ответил Марк. — Но это не Никита. Никита не знал про детектива. Мы сами узнали только прошлой ночью.

— Значит, крот — кто-то другой, — сказала Женя, которая тоже прочитала текст. — Кто-то, кто был на заводе. Или кто-то, кто знает Леру настолько близко, что она делится с ним всем.

Даня, стоявший рядом, сжал кулаки.

— Если я узнаю, кто это…

— Подождите, — перебила Мира. — Там был кто-то ещё. Прошлой ночью. Когда детектив ушёл, я слышала шаги. Я думала, это вы. Но теперь понимаю — это был не вы.

Марк побледнел.

— Ты хочешь сказать, что кто-то был там всё это время? Прятался?

— Да. И он слышал каждое слово.

В коридоре повисла тишина — тяжёлая, звенящая. Четверо стояли и смотрели друг на друга, и каждый понимал, что ситуация только что стала по-настоящему опасной. Лера больше не играла. Она объявила войну, и в её арсенале была информация, которую невозможно было получить без прямого доступа к их жизням.

— Сегодня четыре часа, — сказала Мира, и голос её вдруг стал спокойным, почти ледяным. — Отец ждёт меня у карусели. И если она знает про это…

— Она попытается сорвать встречу, — закончил Марк. — Или, наоборот, сделать так, чтобы все увидели твой позор.

— Пусть попробует, — Мира подняла голову. — Я больше не боюсь. Ни её, ни её сраных постов, ни кого бы то ни было. Я устала бояться.

Женя улыбнулась — хищно, почти весело.

— Вот такой ты мне нравишься больше.

— Мне тоже, — добавил Даня.

Марк ничего не сказал. Он просто встал рядом с ней — плечом к плечу, так близко, что она чувствовала тепло его тела. И этого было достаточно.

Вторая перемена взорвалась громом.

Мира возвращалась из столовой, когда увидела, что у дверей пожарной лестницы собралась толпа. Человек двадцать, не меньше, и все смотрели на кого-то, кто стоял в центре. До Миры донёсся знакомый голос — высокий, с истерическими нотками. Лера.

— …и вы все думаете, что она бедная овечка? — кричала Лера, размахивая телефоном. — Посмотрите на неё! Посмотрите на её рисунки! Она вандалка! Она дочь предателя! Она…

Мира протолкнулась сквозь толпу и встала лицом к Лере. Рядом тут же оказался Марк, за ним — Женя и Даня.

— Договаривай, — сказала Мира ровно. — Раз уж начала — договаривай при мне.

Лера на секунду растерялась — видимо, не ожидала, что мышь сама выйдет на арену. Но быстро оправилась.

— А, Тихомирова. Лёгка на помине. Я как раз рассказывала, как ты манипулируешь всеми вокруг. Как ты врёшь про свою семью. Про отца, который тебя бросил, потому что ты была слишком…

— Громкая, — закончила Мира. — Да. Я знаю. Он сказал мне это в записке. Тринадцать слов. Я пересчитывала их каждый день четыре года. Думаешь, мне стыдно? Нет. Мне больно. Это разные вещи.

Толпа затихла. Лера открыла рот, но Мира не дала ей сказать.

— Ты хочешь унизить меня? Уничтожить? Давай. Но у тебя ничего нет, кроме грязи, которую ты собираешь по углам. Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, зачем я рисую. Ты не знаешь, почему отец ушёл. Ты просто собираешь чужие тайны и думаешь, что это оружие. Но это не оружие, Лера. Это мусор.

— Ах, мусор? — Лера задохнулась от ярости. — Тогда посмотри на это!

Она развернула телефон к толпе. На экране было видео — снятое ночью, с дрожащим фокусом, но отчётливо видное. Завод. Главный цех. Мира стоит перед стеной с баллончиком. Марк рядом. Их голоса, их признания — всё, что они говорили друг другу в ту ночь, — записано на камеру.

— Узнаёте? — торжествующе крикнула Лера. — Вот ваша «честная» пара! Вот ваша «жертва травли»! А теперь я покажу вам, что будет дальше!

Она перелистнула на следующий файл — аудиозапись. Из динамиков телефона раздался голос Марка — тот самый разговор в раздевалке, который Мира подслушала несколько недель назад. «Мне нужна девушка. Фальшивая. На месяц. Кто-то, кто сыграет роль перед родаками, чтобы они отстали». А потом голос Миры: «Я предлагаю сделку».

Толпа ахнула. Кто-то засмеялся — нервно, испуганно. Кто-то достал телефон и включил камеру.

— Вот, — выдохнула Лера. — Вот ваша великая любовь. Контракт. Фальшивка. Они врали вам всем!

Мира стояла и смотрела на Леру, и чувствовала, как внутри что-то закипает — не страх, не боль, а ярость. Чистая, белая ярость человека, которого загнали в угол, но он ещё не сдался.

— Ты хочешь правду? — спросила Мира, и голос её разнёсся по коридору так громко, что даже те, кто стоял в дальнем конце, обернулись. — Вот тебе правда.

Она вышла вперёд, встала перед толпой и заговорила. Без дрожи, без стыда.

— Да, мы с Марком заключили контракт. Я подошла к нему сама, потому что Лера травила меня три года, и мне нужна была защита. Ему нужны были отношения для родителей. Мы договорились на месяц, прописали правила и подписали бумагу. Это была сделка.

Толпа зашумела.

— Но, — продолжила Мира, и её голос стал твёрже, — никто из нас не планировал, что случится дальше. Он защищал меня, когда Лера пыталась меня уничтожить. Он пришёл на завод, когда я рисовала, и не прогнал меня, а написал мелом «Дорисуй». Он слушал мои рисунки и понимал их так, как никто никогда не понимал. А я слушала его музыку, которую он боится показывать миру, и я сказала ему: «Это лучшее, что я слышала». И это правда. Контракт был фальшивым. Но чувства — настоящие. Я люблю его. И мне не стыдно.

В коридоре стало очень тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном падает первый снег.

Лера стояла и не могла вымолвить ни слова. Её план только что разбился о чужую честность. Она готовилась к скандалу, к драке, к чему угодно — но не к тому, что Мира выйдет перед всеми и скажет правду.

Но Лера не была бы собой, если бы не попыталась ударить в последний раз.

— Любовь? — она рассмеялась — резко, визгливо. — Ты говоришь о любви? Ты, дочь человека, который бросил тебя, потому что ты была невыносимой? Ты, которую никто никогда не любил и не полюбит? Да кому ты нужна, кроме него? А он — он просто пожалел тебя!

Мира сделала шаг. Всего один шаг, но в нём было столько угрозы, что Лера отшатнулась и чуть не упала.

— Скажи это ещё раз.

— Ты… пожалел…

— Ещё раз.

Мира не отводила взгляда. Лера сглотнула и замолчала.

Но тут случилось то, чего никто не ожидал. Из толпы вырвалась Женя. Она подошла к Лере вплотную, взяла её за воротник пиджака и притянула к себе.

— Слушай сюда, Калинина, — сказала Женя тихо, но так, что услышали все. — Ты три года травила мою подругу. Ты взламывала чужие аккаунты, подсылала своих шавок, снимала видео, сливала переписки. Ты думала, что мир крутится вокруг тебя, потому что у тебя папины деньги и лицо фарфоровой куклы. Но знаешь что? Мира рисует. Марк пишет музыку. Даня носит на спине номер мёртвого друга и играет за двоих. А что есть у тебя? Только ненависть. Такая же пустая, как твоя душа.

— Пусти! — взвизгнула Лера.

— Пущу, — сказала Женя. — Но ты запомнишь.

И она разжала пальцы — не толкнула, просто отпустила. Но Лера всё равно пошатнулась и едва устояла на ногах. Толпа вокруг зашепталась. Кто-то снимал, кто-то качал головой, кто-то просто стоял и не мог поверить своим глазам. И только Лера, оглянувшись по сторонам и поняв, что проиграла, выкрикнула последнее, что у неё осталось:

— Ты ещё пожалеешь! Вы все пожалеете! Я доберусь до дневника Лёши! Я расскажу всем, кто такой Марк Воронцов на самом деле! Я…

Марк шагнул вперёд и встал перед Лерой.

— Хватит.

Это было сказано так спокойно и так увесисто, что Лера застыла с открытым ртом.

— Ты уже проиграла, Калинина. Ты выложила всё, что у тебя было. Контракт. Видео. Сплетни об отце. И что? Ты думала, они отвернутся от меня? — он кивнул на Миру, на Женю, на Даню. — Посмотри. Они всё ещё здесь.

— Это временно! — истерично выкрикнула Лера. — Когда я доберусь до дневника твоего брата…

— До дневника? — переспросил Марк, и в его голосе зазвенела опасная сталь. — Ты хочешь дневник Лёши? Валяй. Но знай: если ты тронешь хоть одну его страницу, я лично прослежу, чтобы ты ответила за всё. За слежку. За клевету. За Никиту, которого ты довела до истерики. За каждую секунду, которую Мира провела в страхе. Я не мой брат. Я не прощаю.

Лера побелела. Вся её бравада исчезла в одно мгновение — осталась только дрожащая девчонка с пустыми глазами, окружённая толпой, которая её больше не слушалась.

— А теперь, — добавил Марк, — убирайся.

Лера развернулась и побежала. Её каблуки застучали по плитке, и этот звук эхом разнёсся по коридору — как последний аккорд проигранной битвы. Тени — Аня и Кристина, — которые всё это время стояли в стороне, переглянулись и пошли следом, но уже не как верные оруженосцы, а как люди, которые не знают, куда им теперь податься.

Толпа начала расходиться. Кто-то качал головой, кто-то перешёптывался, но никто больше не смеялся. Потому что то, что только что произошло, было не школьной интригой. Это была казнь. И палачом выступила не Лера, а правда.

После уроков четверо собрались на старом заводе — в последний раз. Стена с птицей всё так же смотрела на них, но сегодня в её взгляде было что-то новое. Серебряная рамка, которую Мира добавила прошлой ночью, поблёскивала в свете фонариков — как шрам, который наконец затянулся.

— Ты знаешь, что произошло в школе после твоего ухода? — спросил Даня, глядя на Миру.

— Что?

— Лера удалила пост. И аккаунт в паблике. Её отец, кажется, приехал в школу. Разбирался с директором. Кто-то слил в сеть запись её истерики в коридоре, и теперь она звезда совсем в другом смысле.

— И что с ней будет?

— Никто не знает. Но, говорят, её переводят в другую школу.

Мира кивнула. Она не испытывала радости. Только усталость — и странное, горькое облегчение, похожее на вкус пепла.

— Четыре часа, — сказала она, посмотрев на часы. — Пора.

— Я с тобой, — сказал Марк.

— Мы с тобой, — поправила Женя. — Все.

Парк встретил их тишиной и снегом. Первый снег в этом году — не мокрый октябрьский дождь, а настоящие белые хлопья, которые падали медленно и торжественно, покрывая чёрные ветки, старые скамейки и ржавую карусель, которая стояла здесь, наверное, с советских времён.

У карусели, ссутулившись на скамейке, сидел человек.

Мира остановилась, когда до него оставалось шагов двадцать. Сердце грохотало где-то у горла, но она не отводила взгляда.

Человек поднял голову. Он был старше, чем она помнила. Волосы с проседью, морщины у глаз, которых не было раньше. Одет в старую куртку, которую Мира узнала — ту самую, в которой он уходил четыре года назад.

— Алиса, — сказал он, и его голос был точно таким же, как она запомнила.

— Мира, — поправила она. — Теперь я Мира.

— Я знаю.

Он встал со скамейки. И вдруг сделал то, чего Мира не ожидала за все четыре года, — опустился перед ней на колени.

Прямо в снег. Прямо перед ней.

— Прости меня, — сказал он. — Я знаю, что это ничего не меняет. Я знаю, что ты можешь меня не простить. Но я должен был сказать это. Четыре года я искал способ. Я не мог просто уйти, не обернувшись. Я хотел вернуться, Мира. Но чем больше проходило времени, тем страшнее было. Ты стала большой. Ты стала художницей. А я — трусом.

Мира стояла и смотрела на него. Снег падал на его плечи, на его седые волосы, на его согнутую спину. За спиной она чувствовала присутствие Марка, который стоял достаточно близко, чтобы поддержать, и достаточно далеко, чтобы не вмешиваться.

— Ты ушёл, — сказала Мира. — Ты оставил маму. Оставил меня. Ты сказал, что я слишком громкая. Ты знаешь, что я сделала с этой громкостью?

— Знаю, — ответил он. — Ты нарисовала её.

— Да. Я нарисовала её на стенах, на бумаге, на всём, что попадалось под руку. Я превратила её в птиц, в сердца, в целые города. Я сделала свою громкость такой, чтобы её слышали даже те, кто никогда меня не видел.

Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы.

— Я видел. Я видел каждую птицу. Родная, я горжусь тобой.

Мира застыла. Она ждала этих слов четыре года. И когда они наконец прозвучали, она поняла, что больше не держит зла. Злость ушла, вытекла, как краска из пустого баллончика. Осталась только грусть — и облегчение.

Она шагнула к отцу, взяла его за плечи и подняла.

— Вставай, — сказала она. — Снег холодный.

Он встал. Они стояли друг напротив друга — отец и дочь, — и между ними падал снег. А вокруг, держась за руки, стояли трое, которые прошли с ней через всё. Марк, Женя, Даня. Её команда. Её стая. Её семья.

Когда они возвращались из парка, Женя вдруг остановилась и сказала:

— Подождите.

— Что? — спросила Мира.

— Лера упомянула дневник Лёши. Она знала о нём. Но откуда?

— Никита не знал деталей, — сказал Даня. — Он знал только про встречу на заводе. Про дневник — ни слова.

— Значит, крот — всё ещё среди нас, — сказал Марк. — И он знает больше, чем мы думали.

Четверо переглянулись. Победа над Лерой была полной, но не окончательной. Где-то в тени школы оставался человек, который всё ещё мог ударить — в Марка, в Миру, в любого из них.

— Мы найдём его, — сказала Мира. — Но не сегодня.

Она посмотрела на Марка, и он кивнул. Сегодня они победили. А охота на крыс подождёт до завтра.

Глава Одиннадцатая. Трещина в бетоне

Два дня после разоблачения Леры.

Школа пыталась жить обычной жизнью — уроки сменялись переменами, в столовой пахло борщом и булочками с корицей, кто-то списывал алгебру, кто-то репетировал танец к Новому году. Но под этой обыденностью, как вода под тонким льдом, текла другая жизнь — напряжённая, притаившаяся, готовая прорваться в любой момент.

Мира чувствовала это кожей.

Она сидела в столовой, ковыряя вилкой макароны, которые давно остыли. Напротив — Марк. Его рука лежала на столе, и её пальцы покоились в его ладони. Простой жест, но именно он держал её последние дни, не давал сорваться в пустоту. После встречи с отцом в парке прошло чуть больше суток. Она всё ещё не решила, простила ли его. Но что-то внутри уже сдвинулось — треснуло, как бетонная стена, и сквозь трещину пробивался слабый, неуверенный свет.

— Ты ешь? — спросил Марк, не глядя на неё. Он смотрел в телефон — читал очередной пост, очередную волну комментариев, которая схлынула так же быстро, как и поднялась.

— Пытаюсь.

— Получается плохо.

— Заметил.

Он поднял глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только в редкие моменты, когда они оставались вдвоём или почти вдвоём. Жени и Дани сегодня не было за их столиком — Полякова убежала по каким-то своим загадочным делам, а Даня отправился на собрание баскетбольной команды. Так что они сидели одни, и это было странно и хорошо одновременно.

— Я думала о вчерашнем, — сказала Мира. — Об отце.

— И?

— Он хочет встретиться снова. С мамой. Говорит, что готов объяснить всё.

— А ты?

— Я не знаю. Мать до сих пор не знает, что он приезжал. Я не знаю, как ей сказать. «Привет, мам, папа вернулся, он стоял на коленях в снегу, и я, кажется, почти его простила». Звучит как сценарий плохого фильма.

Марк сжал её пальцы.

— Звучит как жизнь.

— Тогда жизнь — плохой сценарист.

Он рассмеялся — коротко, хрипловато. Мира любила этот смех. Он был редким и оттого ещё более ценным.

Большая перемена была в разгаре. Столовая гудела, двери хлопали, кто-то громко обсуждал результаты последней игры. Обычный школьный шум — тот самый, который Мира когда-то ненавидела, а теперь научилась не замечать. Но именно в этот момент шум изменился. Не стих — скорее, в нём появилась другая нота. Тревожная. Как будто кто-то выключил смех и оставил только шёпот.

Мира подняла голову.

Тяжёлая дверь столовой была распахнута настежь. В проёме стоял человек, которого она видела всего несколько раз в жизни, но запомнила навсегда. Высокий, широкоплечий, в дорогом тёмном пальто, которое сидело на нём как военный мундир. Лицо — властное, с резкими чертами и холодными глазами. Сергей Игоревич Воронцов. Отец Марка.

Он прошёл через зал, не глядя по сторонам. Не как человек, который ищет кого-то, — как хищник, который уже нашёл добычу и теперь просто приближается к ней, не торопясь, наслаждаясь моментом. Учительница, дежурившая у входа, что-то пискнула ему вслед, но он даже не обернулся.

Марк заметил отца на секунду позже Миры. Она почувствовала, как его пальцы напряглись, сжались вокруг её руки — не от страха, а от ярости.

— Какого чёрта… — прошептал он.

— Марк, не надо, — так же тихо ответила Мира.

Но Сергей Игоревич уже подошёл. Он остановился прямо перед их столиком — так близко, что Мира чувствовала запах его одеколона, дорогого и резкого, и видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край стола.

— Ты, — сказал он, глядя на Миру. Голос был холодным и ровным, без единой эмоции, как будто он диктовал приговор. — Вон из школы. И из жизни моего сына.

В столовой стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном ветер гонит по асфальту обрывки фантиков.

Мира подняла глаза. Внутри неё всё сжалось в ледяной ком — тот самый страх, который она училась преодолевать столько месяцев, сейчас вернулся, сдавил горло, лишил голоса. Но она не отвела взгляда.

— Почему? — спросила она тихо.

— Потому что я так сказал.

— Это не причина.

Сергей Игоревич чуть приподнял бровь — словно таракан, которого он собирался раздавить, внезапно заговорил человеческим голосом.

— Причина, — сказал он, — в том, что ты разрушаешь жизнь моего сына. Ты, дочь какого-то беглого неудачника, решила, что можешь прийти в приличную семью и всё испортить? Твои рисунки на стенах, твои скандалы с Калининой, твои грязные тайны — всё это пятнает имя Воронцовых.

— Папа, хватит! — Марк вскочил, и стул за его спиной с грохотом отъехал в сторону. Он встал между отцом и Мирой, заслоняя её собой. — Ты не имеешь права!

— Я имею все права, — отрезал Сергей Игоревич. — Или ты забыл, кто оплачивает эту школу? Кто дал тебе возможность играть в баскетбол, жить в тёплом доме и вообще дышать?

— Это не даёт тебе права…

— Это даёт мне всё.

Сергей Игоревич перевёл взгляд на Миру, и теперь в его голосе появилось что-то новое — не просто холод, а угроза. Настоящая, весомая, как лезвие ножа, приставленное к горлу.

— Слушай меня внимательно, девочка. Если ты не исчезнешь из жизни моего сына к завтрашнему дню, я прекращаю спонсорство школы. Полностью. Баскетбольная команда лишится финансирования. Тренеры, оборудование, поездки — всё. Это первое.

Он сделал паузу. В столовой никто не дышал.

— А второе, — продолжил он, — твоя мать работает в городской клинике. Медсестрой. Я вхожу в попечительский совет этой клиники. Один звонок — и её уволят. Без выходного пособия, без рекомендаций, с такой записью в трудовой, что она больше никуда не устроится.

Мира побледнела. Не метафорически — краска реально отхлынула от её лица, и она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Мама. Её мама, которая только начала оттаивать после четырёх лет молчания; которая тайком собирала распечатки её муралов и положила старую кисть в рюкзак; которая впервые за долгое время сказала ей «я горжусь». Её уволят. Из-за неё. Из-за того, что она, Мира, не смогла вовремя исчезнуть.

— Ты не сделаешь этого, — прошептал Марк.

— Проверь.

Сергей Игоревич достал телефон и повернул экран к сыну. Там уже был открыт контакт — «Попечительский совет, председатель». Палец завис над кнопкой вызова.

— Одно нажатие, — сказал он. — Или ты прекращаешь этот цирк прямо сейчас.

Марк стоял, сжав кулаки, и Мира видела, как дрожат его плечи. Никогда — ни на площадке, ни на заводе, ни перед Лерой — он не выглядел таким потерянным. Потому что это был не враг, которого можно победить силой. Это был отец. И он бил в самые уязвимые точки.

— Ты не посмеешь, — сказал Марк. — Ты не посмеешь трогать её мать.

— Я посмею всё, что нужно для твоего будущего, — ответил Сергей Игоревич. — А теперь отойди.

— Нет.

— Отойди.

— Я сказал — нет!

Сергей Игоревич выбросил руку. Это не было ударом — профессиональным, прицельным. Это был короткий, злой, почти инстинктивный жест — как у человека, который привык, что его приказы исполняются, и не потерпел неповиновения даже от собственной крови. Тяжёлая ладонь прошла в сантиметре от лица Марка, даже не задев, но воздух между ними сгустился до предела, и Марк не уклонился. Даже не моргнул. Он стоял, глядя отцу в глаза, и лицо его превратилось в маску ярости и отчаяния.

— Ударь, — тихо сказал Марк. — Ну давай. Ударь меня при всех. Покажи, какой ты крутой. А потом попробуй объяснить маме, почему твой сын с синяком на лице.

Рука Сергея Игоревича дрогнула и опустилась. Но взгляд остался прежним — холодным, оценивающим.

— Ты думаешь, это храбрость? — спросил он. — Это глупость. Ты рискуешь всем ради девчонки, которая через месяц тебе надоест.

— Она не надоест. Она — единственное настоящее, что у меня есть.

Мира смотрела на них — на отца и сына, стоящих друг против друга как два бойца перед решающей схваткой, — и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Не страх. Не ярость. Понимание. Если она останется, Марк потеряет всё. Школу. Команду. Будущее. А её мать — работу, которая кормила их последние годы.

Она встала. Медленно, спокойно. Положила ладонь на сжатый кулак Марка. Почувствовала, как напряжены его пальцы, как дрожат костяшки.

— Я не стою того, чтобы ты терял всё, — прошептала она.

Марк резко обернулся.

— Что?

— Ты слышал.

— Нет, — он схватил её за плечи, заглянул в глаза. — Мира, нет. Мы справимся. Мы найдём способ. Не уходи.

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда!

— Не в этот раз.

Она высвободилась — мягко, но решительно — и пошла к выходу. Каждый шаг давался с трудом, как будто ноги были налиты свинцом. Она проходила мимо столиков, мимо застывших одноклассников, мимо Леры, которая сидела в углу и улыбалась — впервые за неделю, с тем самым торжеством, которое Мира уже научилась ненавидеть.

У самой двери она обернулась. Марк всё ещё стоял у столика, но теперь его держал Даня — тот вбежал в столовую, видимо, кто-то успел ему позвонить. Он схватил Марка за плечо и что-то говорил — быстро, настойчиво.

— Пусти, — рвался Марк.

— Стой. Не при отце. Ты сделаешь только хуже.

Мира встретилась взглядом с Даней. Тот едва заметно кивнул ей — мол, «я его удержу». И Мира вышла.

Коридор был пуст. Только эхо её шагов и гулкое биение сердца в ушах. Она дошла до окна, остановилась и вцепилась в подоконник так, что побелели пальцы. За окном падал снег — такой же, как вчера в парке. Но теперь он не казался красивым. Просто холодная белая крупа, которая падает на мёртвую землю.

Дверь за спиной хлопнула. Мира не обернулась — знала, что это не Марк. Шаги были другими — быстрыми, лёгкими.

— Ты как? — Женя остановилась рядом и без лишних слов обняла её за плечи.

— Хреново.

— Я в курсе. Мне Даня написал. Рассказал, что тут было. И про маму, и про спонсорство.

— Он не шутил, Жень. Ты видела его лицо? Он реально готов уничтожить всё, лишь бы убрать меня из жизни Марка.

— Плевать, — отрезала Женя. — Мы что-нибудь придумаем.

— Что? Четыре подростка против взрослого мужика с деньгами и связями?

— У нас есть то, чего у него нет.

— Что?

— Правда. И мы не одни. Ты забыла про отца?

Мира моргнула.

— При чём тут мой отец?

— При том, — сказала Женя, — что он тоже Воронцову-старшему не чужой. Твой отец работал на него до того, как ушёл из семьи.

Мира застыла. Она никогда этого не знала. Мать никогда не рассказывала, а отец — тем более. Её отец работал на Сергея Игоревича? До того, как уйти?

— Откуда ты знаешь? — спросила Мира.

— Пока ты разговаривала с отцом в парке, Марк с Даней копали. Оказывается, твой отец был главным архитектором в проекте Воронцова. Того самого ТЦ, который сейчас приносит им доход. А потом случилось что-то — и он ушёл. В один день. Примерно тогда же, когда ушёл из семьи.

— Я не знала…

— Теперь знаешь. И это ещё не всё. У твоего отца были документы. Компромат на Воронцова-старшего. Он спрятал их где-то перед уходом. И Лера, по-видимому, знает об этом. Или узнала.

Мира прижалась лбом к холодному стеклу. Мир, который только-только начал обретать какие-то очертания, снова рушился. Её отец — архитектор Воронцова. Компромат. Лера, которая ищет этот компромат, чтобы шантажировать Марка. Кусочки пазла, которые она и не думала складывать, вдруг начали собираться в картину, и картина эта была страшной.

— Мы должны найти эти документы, — сказала Мира. — Раньше, чем Лера. Раньше, чем отец Марка.

— Согласна, — кивнула Женя. — Но сначала — ты должна вернуться к Марку. Он там с ума сходит.

— Я не могу. Его отец только что угрожал моей маме. Если я вернусь, он нажмёт на кнопку вызова.

— Значит, найдём способ нейтрализовать его раньше, чем он нажмёт, — Женя посмотрела на Миру долгим, твёрдым взглядом. — Ты — А.Морта, забыла? Ты рисуешь громче, чем кто-либо. Так будь громкой. Не прячься.

Мира выдохнула. Женя была права. Она пряталась всю жизнь. Сначала от отца, который ушёл. Потом от Леры, которая травила. Теперь от отца Марка, который угрожал. Хватит.

— Ладно, — сказала она. — Идём.

Но не успели они сделать и шага, как дверь черного хода на лестницу, у которой они стояли, с грохотом распахнулась. В коридор вывалился Марк — взлохмаченный, с бешеными глазами. За ним — запыхавшийся Даня.

— Ты здесь, — выдохнул Марк, увидев Миру. — Ты не ушла.

— Я собиралась вернуться.

— Я не дам ему тебя забрать, — он подошёл вплотную и взял её лицо в ладони. Руки дрожали. — Ни ему. Никому. Слышишь?

— Слышу. Но твой отец…

— К чёрту отца. Мы найдём управу на него. Даня кое-что раскопал.

Даня выступил вперёд, переводя дыхание.

— Твой отец, — начал он, глядя на Миру, — работал на Воронцова-старшего. Архитектором. Они вместе строили ТЦ. А потом твой отец ушёл. И забрал с собой чертежи и какие-то документы. Я не знаю, что именно, но Сергей Игоревич их боится. Поэтому он так взбесился, когда узнал, что ты общаешься с отцом. Он думает, что ты — ключ к этим документам.

— Или угроза, — добавил Марк. — Что ты можешь их найти и использовать против него.

— Но я даже не знала, что они существуют, — сказала Мира.

— Зато теперь знаешь.

В коридоре повисла тишина. Четверо стояли, глядя друг на друга, и каждый переваривал новую информацию. Враг, который казался непобедимым, вдруг обрёл уязвимость. У Сергея Игоревича был страх. И этот страх прятался в документах, которые когда-то забрал с собой Мирин отец.

— Нужно найти отца, — сказала Мира. — И спросить его. Напрямую.

— Сегодня? — спросила Женя.

— Сейчас. Он оставил мне номер.

Она достала телефон и набрала сообщение — короткое, без эмоций: «Нам нужно поговорить. О твоей работе на Воронцова. И о документах, которые ты забрал».

Ответ пришёл через минуту.

«Я ждал этого вопроса четыре года. Приезжайте. Я всё расскажу».

Вся четверка переглянулась.

— Похоже, у нас есть план, — сказал Даня.

— Опасный план, — уточнила Женя.

— Других не держим, — ответил Марк.

И они пошли к выходу — четверо подростков, которые только что пережили нападение взрослого мира, но не сломались. За их спинами оставалась школа, в которой Лера Калинина зализывала раны, а Сергей Игоревич Воронцов сидел в кабинете директора и, сам того не зная, только что запустил цепочку событий, которую уже не мог контролировать.

Снег за окнами усиливался. Ноябрь окончательно вступал в свои права — холодный, тёмный и полный обещаний, которые ещё предстояло сдержать. А где-то в недрах старых чертежей, спрятанных четыре года назад, спала бомба, готовая взорвать весь город.

Глава Двенадцатая. Когда краска замерзает

Декабрь пришёл без снега — только гололёд, серый и коварный, и ветер, который пробирал до костей даже сквозь самую тёплую куртку. Город ощетинился антеннами, закутался в дым из труб, затих в ожидании зимы, которая всё не решалась наступить по-настоящему. И в этой серой тишине Мира Тихомирова исчезла.

Не физически. Она всё так же появлялась в школе каждое утро — в той же старой толстовке Nirvana, с тем же рюкзаком, в котором теперь не было ни одного баллончика. Она всё так же сидела на уроках, отвечала, когда спрашивали, ела в столовой с Женей, но делала это механически, как заводная кукла. Взгляд — пустой, устремлённый в никуда. Голос — тихий, ровный, без интонаций. Никто не видел, как она плачет. Никто не видел, как она рисует. Потому что она не делала ни того, ни другого.

Она выполняла обещание. То самое, которое дала Сергею Игоревичу Воронцову в тот день в столовой, под прицелом его ледяных глаз и нацеленного на мать звонка. Мира не приближалась к Марку. Отводила глаза, когда он проходил мимо. Садилась на другой конец коридора. Выключала телефон, когда он писал. Они не разговаривали уже две недели.

Марк держался из последних сил. На уроках он сидел, сжав челюсти так, что Даня боялся — зубы треснут. На тренировках он швырял мяч в кольцо с такой яростью, что тренер дважды делал ему замечание. В столовой он ел один, и даже баскетболисты предпочитали сидеть от него подальше. Его отец праздновал победу — он думал, что сломил сына. Но он ошибался. Марк не был сломлен. Он был взведён как пружина, и каждый день без Миры закручивал эту пружину всё туже.

На четырнадцатый день, когда декабрьский ветер выл за окнами, а в классах горел тусклый жёлтый свет, Марк не выдержал. Он поймал Миру после уроков у выхода — встал на пути, загородил дверь.

— Давай поговорим.

— Нам нельзя, — ответила Мира, глядя куда-то мимо его плеча.

— Плевать.

— А мне нет.

Она обошла его и вышла на улицу, в холод. Марк смотрел ей вслед, и его кулаки сжимались так, что ногти впивались в ладони. Даня, стоявший неподалёку, подошёл и молча встал рядом.

— Она не сломалась, — сказал Даня. — Она просто… заморозилась.

— Я знаю, — выдавил Марк.

— И что ты будешь делать?

— Ждать. Другого выхода нет.

Но ждать становилось всё труднее. Особенно по ночам.

Заброшенный завод встретил Миру привычной тишиной. Той самой тишиной, которую она когда-то называла единственным честным звуком в мире. Теперь эта тишина казалась ей насмешкой. Честной? Нет. Просто пустой. Как и она сама.

Она приходила сюда каждую ночь вот уже третьи сутки подряд. Не рисовать. Не дышать краской. Просто сидеть перед огромной стеной с птицей и смотреть. Птица больше не казалась ей готовой. Серебряная рамка, которую она добавила месяц назад, поблёскивала в лунном свете, но теперь этот блеск напоминал не надежду, а осколки разбитого зеркала. Золотые перья потускнели. Красное сердце в клюве выглядело не живым, а больным — как рана, которую не зашили.

Мира сидела на холодном бетонном полу, обхватив колени руками, и смотрела на птицу. Смотрела и ничего не чувствовала. Внутри неё что-то умерло — или, может быть, просто заснуло, зарывшись глубоко-глубоко, куда не добирался мороз.

Она не плакала. За все эти четырнадцать дней — ни слезинки. Когда-то, четыре года назад, после ухода отца, она разучилась плакать и потом училась этому заново — с Марком, с Женей, с Justicar в ночных переписках. Теперь этот навык снова исчез. Словно краска, которая замёрзла в баллончике и больше не выходила, сколько ни тряси.

Ветер гулял по пустым цехам, и этот звук — заунывный, бесконечный — был единственным, что нарушало тишину. Мира закрыла глаза и попыталась вспомнить, как пахнет свежая краска. Не смогла. Попыталась представить, как ложится на стену чёрная линия. Не вышло.

— Ты опять здесь.

Она вздрогнула и обернулась. В проёме двери стояла Женя — розовые волосы растрёпаны, на плечах старая куртка, в руке — баллончик с чёрной краской. Лицо у неё было злое и усталое одновременно.

— Я же просила не ходить за мной, — сказала Мира.

— А я тебя не слушалась. С первого дня.

Женя прошла в цех, не обращая внимания на лёд под ногами и острые куски битого кирпича. Остановилась перед птицей, посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом. Потом — на Миру. И вдруг, без предупреждения, встряхнула баллончик и направила его на стену.

— Что ты делаешь?! — Мира вскочила на ноги.

Женя не ответила. Она нажала на колпачок, и струя чёрной краски ударила в стену — прямо поверх птицы, поверх золотых перьев, поверх красного сердца. Мира закричала:

— Прекрати!

Но Женя не останавливалась. Она водила баллончиком размашисто, зло, неаккуратно — как человек, который не умеет рисовать, но которому нужно выплеснуть что-то наружу. Через минуту на стене, поверх самого красивого мурала, который Мира когда-либо создавала, появилось слово. Корявое, грубое, с подтёками.

«ТРУСЫ».

Мира смотрела на надпись, и внутри неё что-то дрогнуло. Не боль. Не ярость. Что-то среднее — как первая трещина на льду, который казался вечным.

— Зачем? — прошептала она.

— Это тебе, — сказала Женя, швыряя баллончик на пол. Тот покатился по бетону и замер у ног Миры. — И ему. Трусы. Оба. Ты боишься любить его. Он боится бороться за тебя. Вы прячетесь. Ты — здесь, в этой чёртовой тишине, он — в своём спортзале, среди своих мячей и кубков. А мир рушится, если ты не заметила.

— Ты не понимаешь. Его отец угрожал моей маме. Если мы будем вместе, он уволит её. Уничтожит. Я не могу рисковать.

— Конечно, можешь! Ты — Мира Тихомирова! Ты — А.Морта! Ты рисовала громче, чем кто-либо в этом городе. А теперь что? Сидишь в холоде и смотришь на стену, как будто она тебе что-то должна?

— Я не знаю, что мне делать, — сказала Мира, и голос её наконец дрогнул.

— Разозлись, — ответила Женя, подходя ближе. — Хватит плакать внутри. Хватит мёрзнуть. Лучше разозлись. Злость — это топливо. Она греет лучше, чем любые слёзы.

Мира смотрела на неё, и вдруг её плечи затряслись. Сначала мелко, потом сильнее. Это был не плач — смех. Немой, истерический, прорывающийся сквозь двух недель ледяного молчания. Она смеялась и не могла остановиться, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец-то потекли по щекам — горячие, живые, настоящие.

— Ты… ты испортила мою птицу, — выдавила она сквозь смех и слёзы.

— Птица никуда не делась, — ответила Женя, и её голос тоже дрогнул. — Она всё ещё там. Просто теперь на ней правда.

Мира подняла баллончик с пола. Встряхнула — железный шарик внутри звякнул знакомо и глухо, как сердце, которое снова начало биться. Она подошла к стене, посмотрела на слово «ТРУСЫ», на свою птицу, на красное сердце, которое всё ещё пульсировало под слоем чёрной краски. А потом нажала на колпачок — и одним движением перечеркнула надпись Жени. Не закрасила — перечеркнула. Жирной, уверенной линией.

— Согласна, — сказала она. — Хватит быть трусами.

Женя улыбнулась — впервые за эту бесконечную неделю.

— Вот такой ты мне нравишься.

— Мне тоже, — сказала Мира.

Они стояли вдвоём перед стеной, и где-то далеко, за ржавыми воротами завода, гудел ветер. Но здесь, в пустом цеху, где на стенах распластались огромные птицы, становилось теплее. Потому что краска наконец-то начала оттаивать.

Следующий день начался не с будильника. Он начался с новости.

Мира проснулась от того, что телефон вибрировал на тумбочке — безостановочно, настойчиво, как будто кто-то пытался дозвониться уже не в первый раз. Она села на кровати, протирая глаза, и увидела на экране десятки уведомлений. Сообщения. Пропущенные звонки. Скриншоты.

Первое, что она прочитала, было от Жени:

«Открой паблик. Быстро».

Мира открыла. Школьный паблик, который после ухода Леры перешёл в руки других админов и вроде бы затих, снова гудел. Новый пост висел в самом верху, и число просмотров росло с каждой секундой.

Заголовок: «ВОРОНЦОВ-СТАРШИЙ: ПРАВДА, КОТОРУЮ СКРЫВАЛИ ГОДАМИ».

Под заголовком — сканы документов. Чертёж торгового центра, датированный восьмилетней давностью. Под ним — ещё один: изменённый план, на котором были заштрихованы целые секции. Дальше — переписка: электронные письма, в которых обсуждалось «упрощение конструкции» и «сокращение сметы». И в самом низу, выделенный жирным шрифтом, фрагмент заключения строительной экспертизы: «…несущие балки не соответствуют нормативам. При максимальной нагрузке возможно частичное обрушение». Дата — за месяц до открытия ТЦ.

Мира впилась глазами в экран. Это были те самые документы. Компромат, который забрал с собой её отец. Стройка с нарушениями, подписанная Сергеем Игоревичем Воронцовым — тогда не владельцем, а главным подрядчиком. Если эта информация всплывёт на уровне города, ему грозит не просто потеря репутации. Ему грозит срок.

Она пролистнула ниже. Под документами была приписка — анонимная, короткая: «Эти бумаги хранились у архитектора, который работал над проектом. Он ушёл, когда понял, что здание может рухнуть. Годами молчал. Теперь — говорит».

Архитектор. Её отец.

Мира отложила телефон и уставилась в потолок. Значит, отец всё-таки решился. Или кто-то помог ему. Кто-то опубликовал эти документы, не дожидаясь, пока Сергей Игоревич нанесёт новый удар.

Её размышления прервал звонок. На экране высветилось: «Марк».

Она ответила:

— Ты видел?

— Видел, — голос Марка был напряжённым, но не испуганным. — Это сделал я.

— Что?

— Документы. Я их опубликовал. Вчера ночью. После того как Женя рассказала мне, где ты была эти дни и что с тобой творится, я понял — ждать больше нельзя. Я взял у твоего отца копии и слил их в сеть.

У Миры перехватило дыхание.

— Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю. Я объявил войну собственному отцу.

В трубке повисла тишина. За окном медленно падал снег — первый настоящий снег декабря, крупный, мягкий, укрывающий серый асфальт белым покрывалом.

— Он же тебя уничтожит, — прошептала Мира.

— Пусть попробует. У него больше нет рычагов. Компромат на твою мать? После сегодняшней публикации он не посмеет позвонить даже в регистратуру. Ему теперь самому нужен адвокат.

— А школа? Спонсорство? Твоя команда?

— Плевать. Я играю не ради денег. И учусь не ради спонсорства. Всё, что мне нужно — это ты и правда. И похоже, я только что получил и то, и другое.

Мира закрыла глаза. Она всё ещё не могла поверить, что Марк — Justicar, её ночной голос, её тайный друг — только что перевернул жизнь собственной семьи ради неё.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя, и мне плевать, что будет дальше.

— Мне тоже, — ответил Марк. — Давай встретимся. На заводе. Там, где всё началось.

— Давай.

Вечером того же дня в школе состоялось экстренное родительское собрание. Сергей Игоревич Воронцов не явился — адвокаты рекомендовали ему не появляться на публике до выяснения обстоятельств. Директор, красный от волнения, зачитывал заявление о том, что школа «всецело поддерживает семью Воронцовых» и «осуждает незаконное распространение конфиденциальных документов». Но никто в зале ему не верил. Сплетни уже поползли по городу быстрее, чем любое официальное опровержение. Воронцов-старший из спонсора и благодетеля превратился в фигуранта, и это меняло расстановку сил окончательно и бесповоротно.

Лера Калинина не пришла на собрание. Она сидела в пустом классе, глядя на телефон, и в её глазах стояла пустота. Человек, которого она так долго считала союзником, — Никита, — утром прислал ей короткое сообщение: «Я всё. С меня хватит. Не пиши мне больше». Крот сбежал. Последнее оружие, которое она берегла на самый крайний случай, исчезло. Она осталась одна — без союзников, без плана, без надежды на реванш.

А на старом заводе, в тёмном цеху, где стены были покрыты птицами, сидели четверо.

Мира, Марк, Женя и Даня.

Они смотрели на мурал — на огромную чёрную птицу с красным сердцем в клюве, на перечёркнутое слово «ТРУСЫ», на серебряную рамку, которая теперь поблёскивала в свете фонариков. И впервые за долгое время никто из них не боялся завтрашнего дня.

— Что теперь? — спросила Женя.

— Теперь, — сказала Мира, доставая баллончик, — будем рисовать. У нас тут стена недоделанная.

Марк взял её за руку — без контракта, без свидетелей, без игры — и посмотрел на неё так, как смотрел когда-то, когда писал мелом на стене: «Дорисуй. М.».

— Я с тобой, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она.

И баллончик в её руке согрелся.

Глава Тринадцатая. Костяшки в крови

За несколько дней до того, как Марк Воронцов нажал кнопку «опубликовать» и перевернул жизнь своей семьи вверх дном, в городе стояли такие морозы, каких не помнили даже старожилы. Декабрь только начинался, но зима уже показала зубы: столбик термометра опустился до минус двадцати, и воздух стал колючим, как битое стекло. Деревья стояли в ледяных панцирях, провода обвисли под тяжестью инея, а изо рта прохожих вырывались облака пара, густые и белые, как дым от паровоза.

Мира Тихомирова шла на завод в пятый раз за эту неделю. Пятый вечер подряд. Пятый побег из дома, где мать молча смотрела в телевизор и делала вид, что ничего не происходит. Пятый раз, когда она проскальзывала в дыру в бетонном заборе, стараясь не поскользнуться на обледенелых кирпичах, и входила в мёртвый цех, чтобы сесть перед стеной и просто смотреть.

Разрыв с Марком длился уже восемь дней. Восемь дней без его голоса, без прикосновений, без ночных сообщений в «Голосе» — чат она удалила сразу после разговора с его отцом, потому что не могла больше читать слова, которые предназначались ей, но которых она не заслуживала. Восемь дней, за которые она не сделала ни одного рисунка. Скетчбук валялся в углу комнаты, покрываясь пылью. Баллончики, рассованные по карманам рюкзака, замерзали и отказывались работать — или это она сама отказывалась, а краска просто следовала за ней, как верный пёс, который ложится у ног умирающего хозяина и не желает уходить.

Сегодня она пришла особенно замёрзшая. Куртка, старая и тонкая, не спасала от ветра, который свистел в разбитых окнах цеха. Толстовка Nirvana, надетая под куртку, пахла уже не отцом, не краской, а просто холодом — пресным, безнадёжным запахом вещей, которые слишком долго лежали без движения. Мира села на бетонный пол, скрестив ноги, и подняла глаза к муралу.

Птица всё ещё была там. Огромная, чёрная, с золотыми перьями на кончиках крыльев. Красное сердце в клюве. Серебряная рамка, которую она добавила в последнюю ночь перед тем, как всё рухнуло.

Мира смотрела на птицу и пыталась вспомнить, что чувствовала тогда. Тогда — это когда они с Марком стояли перед этой стеной вдвоём, и он снял свою толстовку и накинул ей на плечи, и отменил пункт про «никаких чувств», и написал мелом «М.». Когда она впервые за четыре года заплакала не от боли, а от облегчения. Когда он сказал: «Я влюбился не в А.Морта. Я влюбился в тебя».

Теперь это казалось сном. Или фильмом, который она посмотрела давным-давно и успела забыть.

Ветер снова взвыл, и Мира поёжилась. Завтра она, наверное, опять придёт сюда. Послезавтра — тоже. Это стало ритуалом, единственным, что держало её на плаву. Она не рисовала — просто сидела и смотрела, как умирает день за разбитыми окнами, и думала о том, что любовь, оказывается, не спасает. Она просто есть. Как эта птица на стене. Как сердце у неё в клюве. И ты можешь смотреть на неё сколько угодно, но взлететь она тебе не поможет — только напомнит, что ты когда-то умела летать.

Шаги за спиной раздались внезапно.

Мира обернулась — и сердце рухнуло в пятки. В проёме двери стояли двое. Не Марк, не Даня, не Женя. Два парня, которых она смутно помнила по школе — они ошивались в компании Никиты, пока Никита не переметнулся на сторону Марка и не исчез с радаров. Высокие, плечистые, в тёмных куртках с поднятыми воротниками. У одного в руке был баллончик — чёрный, точно такой же, каким пользовалась она сама. У второго — ломик, небрежно зажатый в опущенной руке, как будто он пришёл не на заброшенный завод, а на обычную прогулку.

— Привет, художница, — сказал тот, что с баллончиком. Голос был гнусавый, с издёвкой. — Решили вот зайти, оценить твоё творчество.

— Что вам нужно? — спросила Мира, поднимаясь на ноги. Колени дрожали, но она заставила себя стоять прямо.

— Лера просила передать привет, — ответил второй, поигрывая ломиком. — И сказать, что её предложение всё ещё в силе. Исчезни — и никто не пострадает. А эти твои художества… — он кивнул на стену, — это, знаешь ли, порча имущества. Мы тут, можно сказать, санитары. Исправляем.

Мира сжала кулаки. Она понимала, что нужно бежать. Что двое здоровых парней против одной девушки — это не драка, а избиение. Но ноги будто приросли к бетону. Она не могла уйти. Не могла бросить птицу.

— Не трогайте стену.

— Ой, какие мы смелые, — протянул тот, что с баллончиком. — А то что?

Он развернулся к муралу, встряхнул баллончик и нажал на колпачок. Чёрная струя ударила прямо в лицо птицы — туда, где Мира когда-то выводила каждое пёрышко, каждый изгиб, каждый отсвет золотой краски на кончиках крыльев. Краска потекла вниз уродливыми подтёками, заливая глаз птицы, и Мире показалось, что она ослепла вместе с ней.

— Прекрати! — она бросилась вперёд, не думая, просто на инстинкте, на ярости, которая вдруг проснулась где-то глубоко внутри.

Она успела схватить парня за руку, попыталась отвести баллончик в сторону, но тот легко стряхнул её, как тряпичную куклу. А второй — тот, что с ломиком — сделал шаг вперёд и толкнул её в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы Мира поскользнулась на обледенелом бетоне и рухнула на пол, больно ударившись локтем о кирпичную крошку. В глазах вспыхнули искры, а из горла вырвался не крик — короткий, сдавленный выдох, как у птицы, которой перебили крыло.

— Лежи, мышь, — бросил парень с ломиком. — Мы быстро.

И он замахнулся ломиком на стену, целясь в то самое место, где Марк когда-то написал мелом «М.».

Но ломик не достиг цели.

В проёме двери мелькнула тень — высокая, стремительная, и в следующую секунду парень с ломиком отлетел в сторону, как будто его сбила невидимая сила. Ломик со звоном покатился по бетону, а его владелец врезался спиной в ржавую колонну и сполз по ней, хватая ртом воздух. Над ним стоял Марк Воронцов — без куртки, в одной футболке, с бешеными глазами и кулаками, которые уже были в крови. Он даже не почувствовал, как разбил костяшки о чужую челюсть.

— Ты… — выдохнул второй парень, тот, что с баллончиком, но договорить не успел.

Даня Громов, который вошёл следом за Марком, схватил его за воротник куртки и впечатал лицом в стену — не в ту, где была птица, а в противоположную, пустую. Удар вышел глухим, тяжёлым, и парень заскулил, выронив баллончик.

— Ещё раз тронешь кого-то из нас, — тихо сказал Даня, и его голос был страшнее любого крика, — и я забуду, что мы играли в одной команде. Понял?

Парень закивал, размазывая кровь из разбитого носа.

Марк тем временем стоял над тем, кого он сбил первым, и тяжело дышал. Его правая рука была разбита в кровь — костяшки превратились в кровавое месиво, но он, казалось, не замечал этого. Он смотрел на парня, корчившегося у колонны, и в его взгляде было что-то, чего Мира никогда раньше не видела. Не гнев. Не ярость. Готовность убить. Холодная, спокойная, расчётливая готовность, которая пугала больше, чем любая вспышка эмоций.

— Вон, — сказал Марк. — Оба. И передайте Лере: если она ещё раз сунется к Мире, я её сам — лично — закопаю под этим заводом.

Парни не заставили просить дважды. Тот, что был у стены, подхватил своего приятеля, и они исчезли в темноте, спотыкаясь и оглядываясь. Эхо их шагов стихло где-то в глубине разрушенного корпуса, и в цеху снова стало тихо.

Мира всё ещё сидела на полу, прижимая ушибленный локоть к груди. Она смотрела на Марка и не могла поверить своим глазам. Он пришёл. Он защитил её. Снова. Как тогда, перед Лерой. Как тогда, перед отцом. Как всегда.

— Ты в порядке? — спросил Марк, опускаясь перед ней на корточки. Голос его был хриплым, срывающимся, и в нём звенела та самая пружина, которую он сжимал все эти восемь дней.

— Ты… — начала Мира, но слова застряли в горле. Она видела его руки. Его прекрасные, длинные пальцы, которые писали музыку по ночам. Сейчас они были разбиты в кровь, и кровь капала на бетон — густая, тёмная, почти чёрная в тусклом свете фонариков.

— Это ерунда, — сказал Марк, перехватив её взгляд. — Заживёт.

— Ты не должен был.

— Должен.

Он взял её за плечи и помог подняться. Она стояла перед ним — замёрзшая, заплаканная, в старой толстовке Nirvana, которая больше не была бронёй, а просто тряпкой, и смотрела на него глазами, в которых застыла вся боль последних дней.

— Твой отец… — прошептала она. — Он же уволит маму. Он разрушит всё. Ты не должен быть здесь, не должен…

— Плевать, — перебил Марк. — Плевать на отца, на школу, на всё. Я не могу без тебя, Мира. Я пытался эти восемь дней — и не смог. Я не могу дышать, когда тебя нет рядом. Не могу писать музыку. Не могу играть. Не могу жить. Я лучше потеряю всё, чем потеряю тебя.

— Ты не понимаешь, — она отстранилась, хотя каждое движение отдавалось болью в сердце. — Ты не понимаешь, что он может сделать. Он не просто угрожает. Он сделает. И если с мамой что-то случится из-за меня…

— А если со мной что-то случится из-за тебя? — спросил Марк, и в его голосе прозвучало столько отчаяния, что Мира застыла. — Ты думаешь, что спасаешь меня, уходя? Ты думаешь, что так будет лучше? Оглянись! — он схватил её за руку и развернул к стене, к птице, на лицо которой всё ещё наползали уродливые чёрные подтёки. — Посмотри на это. Посмотри, что они сделали. Это то, что останется от нас, если ты сейчас уйдёшь. Разрушенный мурал. Испорченная музыка. Пустота.

— Я не хочу, чтобы ты страдал, — прошептала Мира, и слёзы наконец прорвались. — Я не хочу, чтобы ты терял всё из-за меня.

— Тогда не уходи, — сказал Марк, и его голос сорвался на шёпот. — Потому что единственное, что я могу потерять по-настоящему, — это ты. Остальное — просто вещи. Школа, деньги, команда — всё это ничего не значит, если я остаюсь один.

Она смотрела на него — на его разбитые руки, на его бледное лицо, на его глаза, в которых стояли слёзы, — и понимала, что не может. Не может сделать этот шаг в пропасть. Не может развернуться и уйти, как она делала все эти дни. Потому что он прав. Потому что любовь — это не сделка, не контракт, не расчёт. Это когда ты выбираешь человека, даже если это стоит тебе всего.

Но в глубине души она знала: его отец не шутил. И если она останется, последствия будут реальными. Не для неё — для мамы. Для Марка. Для всех.

— Я не могу дышать без тебя, — повторил Марк, и его голос был тихим, почти умоляющим. — Пожалуйста, Мира. Пожалуйста.

Она закрыла глаза. Потом открыла. Посмотрела на птицу. И вдруг поняла: она не может быть смелой за двоих. Он тоже должен быть смелым. И он только что доказал, что может — разбитыми костяшками, разбитым лицом, разбитой жизнью.

Но она должна защитить маму. Должна защитить его, даже если он сам этого не хочет.

— Прости, — прошептала она.

И пока Марк смотрел на неё с ужасом и непониманием, она развернулась и выбежала из цеха. В морозную декабрьскую ночь. В тишину, которая теперь не была пустой — она была полна его голоса, его крови на бетоне, его отчаяния.

Марк остался стоять посреди цеха, глядя ей вслед. Рядом с ним стоял Даня, который всё это время молча наблюдал за сценой. Он медленно подошёл к другу, положил руку на плечо.

— Она вернётся, — сказал Даня.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она любит тебя. А любовь — это не когда всё хорошо. Это когда плохо, а ты всё равно здесь.

Марк ничего не ответил. Он смотрел на разбитые костяшки, с которых капала кровь, и думал, что впервые в жизни ударил человека не на баскетбольной площадке. Впервые в жизни он переступил черту. И ему было не стыдно. Ему было больно. Но эта боль была честной.

Вечером того же дня Лера Калинина получила сообщение от своих несостоявшихся громил:

«Задание провалено. Воронцов вмешался. Мы уходим».

Она прочитала его, сидя в пустом классе, и швырнула телефон в стену. Экран разбился вдребезги — в точности как её план, такой продуманный и такой бесполезный. У неё больше не было союзников. Не было рычагов. Не было ничего.

Но она ещё не знала, что через три дня Марк Воронцов опубликует документы, и мир, который она так хотела разрушить, рухнет не для Миры — а для неё самой.

А на старом заводе, в мёртвом цеху, перед залитым чёрной краской муралом, лежал забытый баллончик. И где-то в глубине разрушенного корпуса, невидимая в темноте, теплилась одна-единственная нота — та самая, которую Марк ещё не написал. Нота надежды, за которую он готов был драться до конца.

Глава Четырнадцатая. Первый поцелуй

Канун Нового года. Мороз минус двадцать.

Город лежал под снегом, затихший и притихший, как будто сама природа решила взять паузу перед последним ударом года. Улицы опустели: кто-то резал салаты, кто-то наряжал ёлку, кто-то бежал за подарками, забытыми до последнего момента. В окнах многоэтажек горели гирлянды — синие, красные, зелёные, — и их огни дробились в ледяных узорах на стёклах.

Мира Тихомирова не наряжала ёлку. Не резала салаты. Не ждала подарков.

Она стояла на старой баскетбольной площадке и замерзала.

Снег лежал повсюду — на ржавом кольце без сетки, на потрескавшемся асфальте, на стене котельной, где когда-то, целую вечность назад, Лёша Воронцов написал красной краской имя младшего брата. Той самой краской, поверх которой Мира потом нарисовала птицу с сердцем в клюве. «Птица № 3. Никто не увидит». Она помнила эту подпись. Помнила, как встряхивала баллончик, как боялась, что краска кончится раньше, чем она закончит. Как обернулась на шаги и увидела его в первый раз — взбешённого, с тёмными глазами, в которых горела не злость, а боль.

Шестьдесят девять дней прошло с того вечера. Целая жизнь.

Мира засунула руки в карманы толстовки — его толстовки, которую она так и не вернула. Той самой, что Марк накинул ей на плечи на заводе, когда отменял пункт про «никаких прикосновений». Она носила её каждый день эти две с половиной недели разлуки. Спала в ней, ходила в школу, сидела на подоконнике ночами, глядя в тёмный двор. Толстовка пахла им — хвойным парфюмом, баскетбольным залом, тем неуловимым теплом, которое остаётся на вещах, когда их носит кто-то, кого ты любишь.

Завтра она уезжала. Билет на поезд лежал в рюкзаке. Мать договорилась с тёткой — своей сестрой из областного центра, — что Мира поживёт у неё до конца учебного года. «Так будет лучше», — сказала мать, и Мира не спорила. Потому что мать знала. Знала про угрозы Воронцова-старшего. Знала, что каждый день Миры в этом городе — это риск. Риск для неё самой, для мамы, для Марка. И она, как всегда, выбрала не себя.

Площадка была пуста. Только снег, тишина и одинокая фигура у стены, где под слоем инея ещё угадывались очертания полустёртой птицы. Мира подошла ближе и провела рукой по холодному кирпичу. Птица почти исчезла — дожди, снег и время сделали своё дело. Но сердце в клюве ещё виднелось — бледно-красное, как воспоминание, которое не хочет умирать.

— Вот и всё, — прошептала Мира, сама не зная кому. — Я пришла попрощаться.

За спиной скрипнул снег.

Она обернулась. Из темноты, мимо погасшего фонаря, к ней шёл Марк Воронцов. Без перчаток, в расстёгнутой куртке, на скуле — жёлтый, почти заживший след от отцовского удара, который так и не случился, но оставил метку на коже и в памяти. Он шёл медленно, как человек, который проделал долгий путь и, наконец, добрался до цели. Пар вырывался из его рта облачками и таял в морозном воздухе.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Голос был хриплым, но не от холода — от долгого молчания. — Я ждал каждый вечер.

— Откуда ты знал?

— Знал. Ты всегда приходишь на стены.

Они стояли друг напротив друга — как тогда, в октябре, когда он требовал стереть птицу, а она сказала «нет». Только теперь между ними не было ни ярости, ни контракта, ни чужих людей. Только снег и правда, которую они оба носили в себе слишком долго.

— Я уезжаю завтра, — сказала Мира. — К тётке. В другой город.

— Знаю.

— Откуда?

— Женя сказала.

Мира кивнула. Женя, конечно. Та самая Женя Полякова, которая ворвалась в её жизнь как розовая молния, а теперь оказалась единственным мостом между двумя берегами.

— Я хотела попрощаться, — сказала Мира.

— Не надо.

— Марк…

— Не надо прощаться. Я не за этим шёл.

Он сделал шаг — всего один, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал плотным и горячим, несмотря на минус двадцать. Мира видела его лицо — осунувшееся, с тенями под глазами, с жёлтым следом на скуле, который ей хотелось стереть ладонью. Видела его руки — длинные пальцы музыканта, разбитые костяшки, которые уже начали заживать, но всё ещё хранили память о той ночи на заводе.

— Я говорил с отцом, — сказал Марк.

— И?

— И он не тронет твою мать. Документы, которые я опубликовал, лишили его рычагов. Он звонил в клинику. Пытался надавить. Но ему ответили, что «кадровые решения принимаются на основании трудового кодекса, а не телефонных звонков попечителей». Твоя мама в безопасности.

Мира выдохнула. Она не знала этого. Всё это время она жила с грузом, который теперь медленно сползал с плеч.

— А школа? Спонсорство?

— Школа выживет. Директор уже нашёл новых спонсоров. Баскетбольная команда продолжит играть. Но я… — он запнулся. — Я впервые в жизни не думаю об этом. Я думаю только о тебе.

Он снова шагнул ближе. Теперь их разделяло не больше ладони.

— Я хочу рассказать тебе кое-что, — сказал Марк. — То, чего не рассказывал никому. Даже Дане. Даже Лёше.

— Я слушаю.

— Мой отец… он не просто холодный. Он уничтожает всё, что я люблю. Когда я был маленьким и начал играть на пианино, он сказал, что это «бабское занятие», и заставил меня пойти в баскетбол. Я не спорил. Я привык. Когда у меня появился первый друг, с которым я писал биты, отец сказал, что он «дурно на меня влияет», и сделал так, что его перевели в другую школу. Когда Лёша подарил мне синтезатор на день рождения, отец разбил его об стену через неделю. Сказал: «Ты должен быть лучшим, а не творческим». Понимаешь?

Мира молча кивнула. Она понимала. Слишком хорошо понимала, что значит жить под гнётом чужих ожиданий.

— А потом появилась ты, — продолжил Марк. — Ты, которая не боялась говорить мне «нет». Ты, которая рисовала на стенах и не извинялась за это. Ты, которая слушала мои треки и говорила правду. И отец попытался уничтожить и тебя тоже. Но он просчитался. Потому что ты — единственное, что я не отдам.

— Я не могу стоять между тобой и твоим будущим, — сказала Мира, и голос её дрогнул. — Может быть, если я уеду, ты сможешь всё наладить. С отцом, с учёбой, с музыкой. Я только мешаю.

— Ты не мешаешь! — Марк сорвался на крик, и этот крик разнёсся над пустой площадкой, над ржавым кольцом, над снегом и тишиной. — Ты и есть моё будущее! Без тебя никакого будущего нет! Ты понимаешь это или нет?!

Мира отступила на шаг. Она не ожидала такого взрыва. Не ожидала, что его голос, всегда такой сдержанный, даже холодный, может звучать с такой яростью и болью.

— Я пыталась, — прошептала она. — Я пыталась быть сильной. Держаться обещания. Не приходить к тебе, не писать, не смотреть в твою сторону. Я думала, что спасаю тебя. Но я не могу больше. Я не могу без тебя.

— Тогда не уезжай.

— Я не знаю как. Я не умею быть с людьми, Марк. Меня бросил отец, моя мать замолчала на четыре года, меня травили в школе. Я привыкла быть одна. Быть с кем-то — это страшнее, чем любой мороз.

— Я научу тебя, — сказал он. — Научу быть не одной. Если ты позволишь.

Мира посмотрела на него — на его бледное лицо, на разбитые костяшки, на жёлтый след отцовского удара на скуле, — и вдруг поняла, что он говорит правду. Он действительно готов научить её. Готов ждать. Готов драться. Готов отдать всё.

И тогда она сказала то, чего боялась сказать всю жизнь:

— Я люблю тебя. Я люблю тебя, и мне страшно. Потому что каждый, кого я любила, уходил. И если ты уйдёшь, я не переживу.

Марк смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. Марк Воронцов, король школы, капитан баскетбольной команды, сын владельца ТЦ, — стоял посреди заснеженной площадки и не стеснялся плакать.

— Я не уйду, — сказал он. — Слышишь? Я никуда не уйду. Даже если весь мир рухнет. Даже если отец вышвырнет меня из дома. Даже если у меня не останется ничего — я останусь. Потому что ты — единственное, что имеет значение.

Она покачала головой, и слёзы покатились по её щекам. Она уже поворачивалась, чтобы уйти — сбежать, как сбегала всю жизнь, — когда Марк Воронцов, тот самый, кто никогда ни перед кем не стоял на коленях, опустился прямо в снег.

Встал на колени. Перед ней. Посреди пустой площадки, под ржавым кольцом, на котором не было сетки.

— Научи меня не быть трусом, — сказал он, и голос его разбивался на куски. — Я не умею без тебя. Я не умею жить без тебя. Я не умею дышать. Ты — моя музыка, Мира. Ты — единственная мелодия, которую я слышу. Если ты уедешь, я оглохну.

Мира замерла. Её сердце сделало один огромный удар — такой, что, казалось, его было слышно на весь город. Она смотрела на Марка, стоящего на коленях в снегу, и видела не короля, не капитана, не сына своего отца. Она видела мальчика, который потерял брата и не умел плакать. Мальчика, который писал музыку по ночам и боялся её показать. Мальчика, который защищал её перед Лерой, перед отцом, перед всем миром, но не умел защитить себя.

И она медленно опустилась рядом с ним. Колени упёрлись в холодный снег, но она не чувствовала холода. Взяла его лицо в ладони — ледяные, дрожащие — и подняла его голову. Их глаза встретились.

— Ты не трус, — сказала она тихо. — Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю. Ты дрался за меня. Ты предал отца ради правды. Ты пишешь музыку, которая заставляет меня плакать. Ты не трус. Ты — Justicar. Ты — мой Justicar.

— А ты — моя А.Морта, — ответил он. — Ты рисовала громче, чем кто-либо. Ты научила меня слышать.

И она поцеловала его.

Их первый поцелуй был горьким от соли — они оба плакали, не скрываясь, и слёзы смешивались на губах. Горячим на морозе — дыхание вырывалось облачками пара, и пар этот таял между ними, как будто сама зима отступала. С привкусом железа — он разбил губу в той драке на заводе, и ранка ещё не зажила до конца, но Мира целовала его так, словно хотела забрать всю боль себе. Настоящим. Не контракт, не игра, не спектакль для публики — правда. Первая правда за всю их фальшивую историю.

Где-то далеко, в центре города, раздались первые залпы фейерверков — люди начали праздновать Новый год. Разноцветные огни распустились в небе хризантемами и гроздьями, и их свет на мгновение осветил заснеженный пустырь, ржавое кольцо, старую стену. На этой стене, прямо под полустёртой птицей, чья-то рука — дрожащая, замёрзшая — написала сегодня мелом:

«Ты не чужая. Прости. М.»

Марк написал это, пока ждал её. А теперь Мира отстранилась на секунду, достала из кармана кусочек мела — тот самый, что он оставил на заводе ещё в октябре, и который она хранила всё это время, — и добавила дрожащими пальцами:

«+ М.»

Две буквы «М». Рядом. Навсегда.

— Я остаюсь, — сказала Мира. — Я никуда не уеду. Пусть твой отец делает что хочет. Пусть мир рушится. Я остаюсь.

Марк ничего не ответил. Он просто обнял её — крепко, до хруста рёбер, до невозможности дышать, — и уткнулся лицом в её волосы, пахнущие морозом и краской. А снег всё падал с неба, укутывая их двоих в белый кокон. И фейерверки взрывались над городом, возвещая начало нового года. И где-то далеко, на старом заводе, на огромной стене главного цеха, птица с красным сердцем в клюве, изуродованная вандалами, но не побеждённая, всё ещё смотрела в темноту — и ждала, когда её дорисуют.

Новый год наступил в полночь, и четверо друзей — Мира, Марк, Женя и Даня — встретили его на старом заводе. Женя принесла термос с горячим чаем и пакет мандаринов. Даня притащил старый магнитофон и кассету с записью новогодних песен, найденную в подвале. Марк достал портативную колонку и включил трек — тот самый, новый, который он написал для Миры за эти дни разлуки. Мелодия взлетала под своды цеха, как птица, расправляющая крылья после долгой зимы, и Мира, слушая её, поняла, что больше не хочет прятаться. Ни от отца, ни от прошлого, ни от любви.

Она взяла баллончик — первый за эти долгие, ледяные дни — и подошла к стене. К изуродованному лицу птицы, к уродливым подтёкам чёрной краски, оставшимся после нападения. И начала рисовать. Не новую птицу. Она стала восстанавливать старую — перо за пером, линию за линией. Золотая краска ложилась поверх чёрных шрамов, и птица на глазах преображалась: её крылья снова расправлялись, сердце в клюве снова пульсировало, а над головой загоралась корона из серебряных звёзд.

Женя стояла рядом и подносила баллончики — чёрный, золотой, серебряный, — как медсестра на операции. Даня светил фонариком. Марк просто смотрел, и в его глазах было столько любви, что Мире казалось — она греет её лучше любого огня.

— С Новым годом, — сказала она, закончив последний штрих.

— С Новым годом, — ответили они втроём.

И в этот момент, под бой курантов, донёсшийся из Данькиного магнитофона, Марк взял Миру за руку и сказал то, что она запомнила навсегда:

— Ты нарисовала нас живыми. Спасибо.

А на заснеженной площадке у школы, под ржавым кольцом без сетки, осталась стоять надпись мелом, которую никто не стирал до самой весны:

«Ты не чужая. Прости. М. + М.»

Эпилог.

Привет.

Если ты читаешь эту страницу, значит, история Миры и Марка осталась с тобой до самого конца. Спасибо тебе за это.

Меня зовут Т.-С. Кот — это псевдоним, и он совсем новый (да, да, если я сократил Темно-Серый, значит, я поменял псевдоним). Прежний остался в прошлом, как остаются в прошлом старые рисунки на стенах, которые закрашивают, чтобы нарисовать что-то новое. Эта книга писалась в маленькой комнате, под шум дождя и треск клавиш, и каждое слово в ней — попытка понять, что значит быть громким в мире, который хочет, чтобы ты молчал.

Я не знаю, кто ты, читатель. Может быть, ты похож на Миру — рисуешь по ночам, боишься, что тебя не примут, и носишь в себе слова, которые не решаешься сказать. Может быть, ты похож на Марка — живёшь под грузом чужих ожиданий и прячешь свою настоящую музыку ото всех. А может быть, ты — Женя, которая врывается в чужие жизни, как розовая молния, и говорит правду в глаза. Или Даня, который рисует мелом сердца и помнит всех, кого потерял. Кем бы ты ни был — ты не один. Это самое главное, что я хочу тебе сказать.

Эта история выросла из тишины. Из той самой тишины, в которой живут два человека, не решающихся заговорить. Из стен, на которых никто не пишет, но которые помнят всё. Из музыки, которую никто не слышит, но которая звучит громче любых слов. Если после прочтения ты захочешь надеть наушники, включить трек или открыть чистый лист и нарисовать на нём что-то — я буду знать, что книга сработала.

Спасибо тебе за то, что прошёл этот путь вместе с Мирой, Марком, Женей и Даней. За то, что не испугался холода и дождя. За то, что читал до конца.

Дальше — жизнь. Рисуй громче.

Т.-С. Кот

декабрь, морозная ночь

Конец… или начало чего-то большего?

Песни, которые звучали в наушниках Миры и Марка

В наушниках Миры

Сёстры — «Нет дела»Звучала в её наушниках серым октябрьским утром, когда она шла в школу сквозь холод и ветер. Тихий голос, меланхолия, ожидание перемен — всё, из чего тогда состояла её жизнь.

Молчат Дома — «Судно»Постпанк, под который она рисовала на стенах завода. Мрачный пульс, совпадавший с ритмом её сердца в моменты, когда она оставалась одна.

IC3PEAK — «Смерти больше нет»Трек, который Марк нарочно включил в машине, проверяя её реакцию. Он искал А.Морта, а она сидела рядом и делала вид, что ничего не знает.

Дайте танк (!) — «Люди»Песня, которую она включила в ответ на его «Колыбельную». Так они говорили друг с другом без слов — через музыку, через ритм, через то, что невозможно было высказать.

Pyrokinesis — «Цветами радуги»Зазвучала в её наушниках в финале, когда она стояла перед муралом и решала, остаться или уехать. Строки, перехватывающие горло, мелодия, похожая на падение и взлёт одновременно.

В наушниках Марка

Oxxxymiron — «Город под подошвой»Играл в раздевалке после тренировок — агрессивный, напористый, как его собственная маска перед всем миром. Он слушал его, когда ещё не умел быть уязвимым.

Хаски — «Панелька»Тьма и рефлексия, которую он носил в себе после смерти брата. Этот трек звучал в его комнате ночью, когда он не мог уснуть и смотрел в потолок.

MACAN — «Asphalt 8»Драйв, баскетбол, скорость. Включал перед играми, чтобы настроиться. Позже, после разрыва с отцом, перестал — песня напоминала о том, чем он больше не хотел быть.

GONE.Fludd — «Проснулся в темноте»Звучал в машине, когда они с Мирой ехали на первое фальшивое свидание. Тогда он ещё сам не знал, что это уже не игра.

Масло чёрного тмина — «Стреляй»Трек, который он ставил на повтор в ночи, когда не мог писать музыку. О боли, о потере, о попытке не сломаться.

Один трек на двоих

Justicar — «А.Морта»Мелодия, которую он написал для неё, вдохновлённый её птицами. В ней — дыхание, дождь, обрывок смеха Лёши, запрятанный в сэмпл, и одна нота в конце — высокая и чистая, как вопрос, на который наконец нашли ответ. Эту песню не найти в плейлистах — она существует только в книге, в наушниках Миры и в сердце Марка.

Спасибо, что слушал вместе с ними.