Я рисую город

Пролог

Я успеваю завернуть под навес двора-колодца, не дотянув до роскошеств знакомой мансарды совсем чуть-чуть. Зонтик придумали трусы, так что у меня его нет. Можно обзавестись играючи, на ходу, и вряд ли это сместит баланс хоть на йоту, но, пожалуй, от такого потока воды даже укреплённые японские спицы не спасут. Остаётся терпеливо ждать и разглядывать наскальную живопись на болезненно-жёлтых стенах, которые в сгустившемся мраке непогоды кажутся тюремно-серыми. Массивная кованая решётка непроизвольно продолжает ассоциативный ряд.

На гранитных ступенях метро пять минут назад я едва разминулся с белобородым стариком, будто вырезанным музейным вором из старинной картины. Что ж, искать везде аллюзии на классическую живопись – мой пунктик. Замотанный в странный красный саван и прижимавший к себе плохо обтёсанную доску, словно заповедную скрижаль, беглец театрально проклинал небо:

– Этому миру конец! Грядёт новая эпоха!

Через мгновение небо, зависшее вытекающими чернилами над невысокими, сгорбленными домами предыдущих столетий, ему ответило. Капли начали играть на асфальте свой ноктюрн, обращая нас в бегство. Они, как хороший пианист, постепенно вкладывали всё больше эмоций в минималистичный ритм и наконец достигли кульминации.

Тогда что-то противоестественное, зреющее глубоко внутри, заставило обернуться. И молния, сверкнувшая в этой оглядке, кажется, опалила меня самого. Я несколько секунд ловил мимику прохожих и наконец понял, в чём дело: примерно так выглядит «Последний день Помпеи» Брюллова, знакомый мне до последней «морщины» холста. Жрец – там, где ему и положено быть, кто-то обязательно придёт на место священника, но изучать композицию и распределение ролей уже некогда. В атмосфере аллюзий непроизвольно захотелось спасать собственную жизнь.

Быстрым шагом я свернул на одну из соседних улиц, параллельно примечая крытые галереи дворов, в которых можно было переждать надвигающуюся грозу. Ещё одна молния с хирургической точностью прорезала небосвод над закопчённой лепниной доходного дома и заставила принять решение. Через секунду её попытался догнать приятель-гром, но они разминулись из-за физических законов мира да так и не поговорили.

И вот я здесь. Как княжна Тараканова на картине Флавицкого, прижимаюсь к стене на фоне прибывающей воды. Разве что испуганных крыс не видно, да и бояться мне вроде бы нечего. Как говорил мой старинный друг, а может быть, уже не друг – давно не проверял: «Не грусти, а то хуже будет!». Стараюсь всегда следовать его совету.

Одна из надписей по соседству, выведенная почерком бывалого врача с его профессиональным тремором, недвусмысленно напоминает: «Здесь был ты». Глупо это отрицать.

– Удивительно! На дворе цифровое будущее, но мы всё так же вздрагиваем от раскатов грома и появления молнии, как люди каменного века, выглядывавшие из своих пещер, не находите?

Странные типы с каким-то маниакальным постоянством материализуются сегодня рядом со мной так, что я даже этого не замечаю. Но сейчас по крайней мере этому есть хоть какое-то оправдание: плотная стена воды наполняет улицу и подбирается к нашему крошечному убежищу. Звучит она оглушающе – к голосу со стороны приходится прислушиваться.

Источник сообщения стоит в шаге от меня и мечтательно смотрит на водопад, завоёвывающий соседние здания. Обычный, неприметный человек лет тридцати пяти, с острыми, почти стариковскими чертами лица, насколько можно разглядеть при дефиците освещения, в строгих брюках и аккуратной рубашке, закатанной до локтей. На фоне единственного фонаря в проёме дома, неестественно зажжённого посреди дня, с образом офисного клерка контрастируют стильные тёмные очки, совершенно бесполезные в моменте. В комиксах таким образом помечают злодеев, и что-то мне подсказывает, что культурные коды не могут ошибаться.

– А вы жили в каменном веке? Поделитесь опытом. Как там, саблезубые тигры не досаждают? Мамонты всё такие же вкусные?

Реакция исчезает в нюансах непогоды, а здесь их не меньше, чем оттенков зелёного на картинах Шишкина. Если долго смотреть на дождь, начинаешь различать хитрые сочетания капель и ручейков, для которых в русском языке даже нет названия.

– Учитывая, что человек не меняется, а меняются только времена, в каком-то смысле да. Мы все жили тогда и продолжаем жить сейчас, – отзывается собеседник, так и не встретившись со мной взглядом.

Я инстинктивно пожимаю плечами. К чему это всё? Лужа потихоньку приближается к ногам – ливень и не думает притормозить, злится на только ему понятном языке. Завтра будут говорить про треть месячной нормы осадков и хвастаться прочей статистикой для новостных лент, но сегодня месячная норма живая и пульсирующая, ей нет дела до цифр.

Мимо с улюлюканьем пробегают несколько подростков обоих полов в прилипшей одежде. Им весело и совсем не зябко в отличие от нас, взрослых. Невольно завидуешь. С возрастом необъяснимый страх всё глубже пускает корни в душе, и ты тщетно пытаешься докопаться до сути, найти причину.

– Ливнёвку не продумали, да?

Я ищу для безымянного короткое прозвище, не видя возможности беседовать с кем-то абстрактным, но не нахожу. Он, будто сторонясь моих усилий, делает пару шагов вглубь галереи – старается не замочить дорогие летние ботинки, надетые на босу ногу, и по-прежнему избегает зрительного контакта. Происходящее всё больше напоминает меланхоличную сцену из чёрно-белого кино, застывшую в длинном плане. Вот только что делать дальше, режиссёр не сказал. Придётся импровизировать.

– Надо написать в Управление по борьбе с обращениями граждан. Должны починить.

Он каркающе смеётся, но его реакцию заглушает очередной трескучий раскат грома, похожий на кашель астматика. Подворотня на миг озаряется ярким светом и снова погружается в ночь посреди дня.

– А вы забавный! Юмор – это хорошо, помогает заводить врагов. Ну или на худой конец друзей, если вдруг не повезёт… Вот и мы могли бы с вами сойтись – с таким везением. Как там писал классик: «лёд и пламя»?

Про пламя он добавляет уже холодно, словно ставит сноску в тексте. И в ней льда, как в стакане виски из дешёвого бара, где под закрытие пытаются облапошить уставших и порядочно охмелевших клиентов:

– … при других обстоятельствах.

Вторая сноска, ещё более резкая. Скучная, академическая.

– В хорошую погоду?

– А чем вам эта погода плоха? Не погода делает человека, а наоборот.

В доказательство воздух становится тягучим, словно патока. Струи воды вокруг замирают в странной паузе, которую сложно описать словами: они превращаются в иллюстрацию, а звуки резко гаснут. Этот эффект мне прекрасно знаком, но каждый раз всё равно вызывает мурашки, если не оторопь. Впервые в жизни я встречаю того, кто, как и я, может творить статичную реальность. А вот брать по ту сторону кого-то ещё – пока не в моей власти.

– Здесь тесновато, пройдёмте?

Безымянный кивком головы указывает куда-то в сторону внутреннего двора, где хищно клубится тьма. Возникает ощущение, что он полицейский, который застал подростков за распитием в подворотне и ведёт сдавать их родителям.

– Мне мама не разрешает никуда ходить с незнакомыми дядями…

– Ох! Маму, конечно, расстраивать нельзя! Извольте! Лисицкий, – он протягивает мне руку. – Друзья зовут меня Лис. Но мы вроде как не определились, так что решайте сами.

Я ловлю большую, слишком изнеженную для мужской пятерню, чрезмерно аристократическую и податливую, но не игнорирую и крепко жму.

– Интересный у вас псевдоним… Вы случайно не Лазарь Маркович? Тот, что написал «Клином красным бей белых»? – спрашиваю его, вспоминая пропагандистский плакат времён Гражданской войны работы его однофамильца под псевдонимом Эль. – Супрематизм я люблю. Кстати, а ваш приятель Шагал тут нигде не ошивается? Всю жизнь с художественной школы хотел с ним поболтать… С того момента, как впервые увидел «Автопортрет с семью пальцами»…

– И что ему передать?

– Где он взял нейросеть в 1913 году?

На этот раз новый знакомый смеётся ещё громче.

– Нет, нам точно надо подружиться! Если всё закончится благоприятным образом... Красным белое или наоборот, не суть важно. В жизни всегда бывает две полосы – одна за другой. И в зависимости от результатов нашего разговора вы сможете понять, на какую только что попали. Всё просто.

– После такой аннотации буду взвешивать каждое слово, как конфеты в магазине… По одному.

Лис не отвечает, а вместо этого настойчиво провожает меня во двор. Вокруг – стандартный колодец, старые облупившиеся фасады, пара лохматых деревьев, точно только очнувшихся от прерывистого и беспокойного сна, несколько машин, одна из которых, разумеется, стереотипная советская рухлядь, успевшая врасти в землю. Асфальт местами провалился, собирая мусор и окурки, формируя некультурный слой. Приятные глазу эркеры одного дома соседствуют с нелепыми застеклёнными балконами другого. Они как странные сиамские близнецы, удивительным образом соединённые назло природе, а после разделения росшие порознь.

Безымянный, или Лис, хотя мы точно не друзья – я определился, отходит шагов на десять и поворачивается в мою сторону. Так что ли стрелялись в пушкинские времена? Вряд ли он просто хочет продолжить разговор на почтительном расстоянии.

– Что дальше? – в нетерпении спрашиваю я.

И ловлю себя на мысли, что в личном рейтинге – это самый популярный вопрос последних суток. Какова реальность за пределами пузыря, сотворённого незнакомцем, можно только предполагать. Закончился ли дождь и уступил место радуге? Вопросы на редкость несвоевременные, но мысли не запереть в клетку.

С противоположной стороны проходного двора появляются двое, подозрительно похожие на Лиса. Они замирают чуть позади патрона, как вкопанные, и не отрываясь смотрят на меня. Живые или куклы? Отсюда и не определить.

– Я тут тоже кота нарисовал. Теперь вот по дому бродит, жрать просит. Корм сегодня учился выбирать... В смысле я, не кот… А вы, вижу, вообще богомерзкими вещами балуетесь. Автопортреты приводите в наш бренный мир. Нехорошо!

– Не такой он уж бренный. Вы, Савва Степанович, зря упорствуете!

Почему-то ни капельки неудивительно, что он знает меня по имени-отчеству, а я его нет. Что ещё ему известно?

– Процесс не остановить, но его можно возглавить. И да, если что, это предложение. И оно, как маркетинговые акции на маркетплейсах, истекает через минуту.

Он картинно смотрит на стрелки часов, которые по эту сторону реальности вряд ли могут далеко уйти.

– Покупайте или закрывайте страницу! Отсчёт пошёл.

– Осмелюсь спросить, что будет, если у меня нет денег?

Лис закатывает глаза и вздыхает, но его приторная, нагловатая улыбочка, которую хочется тычком ладони смыть с лица, остаётся на месте.

– Придётся выключить вас из игры на первых минутах, пока вы не поняли, что к чему. Так сказать, посадить на скамейку запасных. Футбол смотрите?

Не обязательно смотреть, чтобы понять аллегорию.

– Чтобы не мешались под носом, словно муха. Так долго сидели себе спокойно, не интересовались происходящим, ели-пили, а тут принялись жужжать. Где ж вы раньше-то были? Столько таланта, молодости, но минимум любознательности: жуткая комбинация. Унылые хомячки, бегающие по кругу, вместе с остальными семью миллиардами… Вы когда-нибудь пытались проникнуть в суть вещей, понять, откуда вот это вот всё?

Он делает вид, что рисует. Изящно, словно репетировал. Окружающий мир умещается в несколько узоров, и я ощущаю его полноту.

– Это прискорбно… Раз вам неинтересно, отойдите в сторону и просто не мешайте другим. Жаль, конечно, но у нас разговор короткий.

У кого это у них? И откуда он в курсе, что я сидел спокойно. Может быть, дёргался во сне, вспоминая детские кошмары.

– Раз короткий, не стоит его удлинять. Давайте быстрее, Лисицкий, или как вас там?

– Как угодно!

Он достаёт блокнот и разминает руки. Это уже даже не намёк, а прелюдия, у которой явно будет продолжение.

– У вас же нет подмастерья, могу временно выделить своего! – великодушно предлагает Лис и еле заметно кивает на сопровождающих.

Подмастерьями мы называем секундантов. И хоть подобные ситуации случаются редко, учить матчасть любому художнику рано или поздно приходится: в шутку или всерьёз. Опытным дуэлянтом меня не назовёшь, но, с другой стороны, кого можно? Все битвы в репинской мансарде были не более серьёзными, чем пара раундов в онлайн-игре у подростков. А вот так, с непонятными перспективами, выходить один на один нам не приходилось. Ну почти.

– Кто вы такой на самом деле?

Ещё один популярный вопрос дня повисает в воздухе. Не получая ответа, а только многозначительную полуулыбку, даже четвертьулыбку в стиле Мона Лизы, я вторю противнику и достаю собственную канцелярию.

– Всему своё время. Или вы испугались, Савва Степанович? Что в принципе удивительно, учитывая всё, что мне о вас рассказывали.

– Кто обо мне что-то может рассказать? Я всё-таки не звезда кей-попа. Папарацци не становятся в очередь, чтобы запечатлеть мой нехитрый перекус из кустов.

– Помните Жеглова? Из сериала «Место встречи изменить нельзя»? Всегда есть человек, который что-то видел, слышал и всё в таком духе.

– Вы какой-то катастрофически не страшный… Оделись бы поприличнее – в лохмотья, например. Зуб выбили, штаны ободрали... А так с вами хочется не драться, а скорее подискутировать о современной живописи, раз вы тоже художник. Что там сейчас модно? Тащить весь мусор с улицы и придумывать подписи?

Лисы заходятся в троекратном хохоте, и эта реакция уже не похожа на человеческую – скорее намеренно искажённую. Культорганизатор в средней школе бы поводил желваками и отправил обратно доучиваться в театральный кружок. Копии растягивают длинное эхо, которое облетает двор в поисках выхода и, не найдя его, возвращается бумерангом.

– Хотел сказать, что вам бы поучиться на чужих ошибках, но тут же понял, что вы, так сказать, первопроходец. До вас никто в подобную ситуацию не попадал… на моей памяти. Досадно, да?

– Мне не свезло выучиться на чужих ошибках, потому что они чужие – чужое брать нехорошо. А вот свои совершать приятно... Впрочем, благодарю за компанию, но мне действительно пора. Если мы таки не станем испепелять друг друга пишущими принадлежностями, я бы откланялся.

Выглядит слишком самонадеянно, но я недавно вычитал в одной умной книжонке за авторством очередного глянцевого бизнес-тренера о том, что нужно обязательно визуализировать успех. Только там не было написано, что в реальной жизни падать больнее.

– Вы мне уже за десять минут стали как родной, – уверяет Лис. – Поэтому я вас никому не отдам… сам прибью.

Улыбка в буквальном смысле сползает с его лица и растворяется в окружающей полутьме. Меньше всего художественные дуэли похожи на порцию «гаррипоттеровщины» с волшебными палочками. Для окружающих, если бы им разрешили стать свидетелями, что строго запрещено неписаными правилами, происходящее, наверное, выглядело бы, словно сценическая постановка, где два человека пытаются выбить искры из устаревших бумажных носителей. Для нас же это сродни шахматной партии в замедленной реальности, в которой на каждый выпад приходит свой ответ – своевременный или не очень. Несколько секунд растягиваются на минуты и даже часы, пока у одного из противников не кончатся заготовленные художественные решения – или попросту силы. Подсмотреть идеи можно у классиков – или придумать самому, но реального времени обычно оказывается настолько мало, что жанры и образы закручиваются в хитрое цунами.

Лис оказывается куда более сильным соперником, чем мне казалось по его лёгкой браваде. Реагирует мгновенно и безошибочно, разрушая все эффекты, которые рождаются из-под моего карандаша. Я пытаюсь запутать его лабиринтом одинаковых дворов, похожих на тот, в котором мы находимся, но он ловко отбивает каждую подачу, растворяя в окружающем воздухе стены и подворотни, и в какой-то момент играючи переходит в атаку.

Проржавевший корпус «Волги», сливающийся с серыми стенами, распадается на глазах. Лис собирает его обратно в виде абстракции, которой бы позавидовали супрематисты, а, судя по его псевдониму, толк он в этой стилистике понимает. Символику отдельных элементов выцепить не успеваю – возможно, в них есть какой-то скрытый смысл, способный сыграть на моей стороне, но всё происходит слишком быстро.

Я силюсь поставить защиту в виде стены из брусчатки, сваленной рядом заботливыми рабочими, так своевременно бросившими ремонт. Помогает едва ли. Странная волна геометрических фигур и осколков обстановки врезается в обшарпанную стену слева от меня, выбивая облако пыли. Близко! Слишком…

Впервые за долгое время я понимаю, что шутки кончились, а шансы плохо закончить день возрастают многократно. Мне нужно время, чтобы на ходу придумать план. Два куцых дерева за хилым забором лёгким движением руки превращаются в целый лес, который постепенно занимает всё пространство и прорастает сквозь глазницы домов и железные двери подъездов. Прошу прощения, парадных…

Для пущего эффекта стоящие по углам машины как по команде зажигают фары, прорезая тьму слепящим светом. Как финальная сцена из скандинавского нуара, где есть кровь, дождь и слёзы. Дождь вокруг, кровь стучит в висках, а слёзы могут появиться совсем скоро.

Лис отвечает не сразу. Складывается ощущение, что мой нехитрый этюд возымел действие, но только лишь на пару мгновений. В роще, торчащей посреди двора, начинает гулять ветер, который становится всё сильнее и обращается в настоящий ураган. Ветки падают вокруг меня, хлещут по лицу, осыпают листьями, а одна из них подсечкой, как из дзюдо, сбивает с ног.

Воздух с шумом выходит из лёгких. Пока я пытаюсь нащупать блокнот и добраться до откатившегося карандаша, столь ловко состряпанная иллюзия постепенно тает. Медленно – всё-таки сделана на совесть, но неумолимо.

В тот момент, когда я дотягиваюсь до канцелярии и готов перейти к следующему этапу нашего поединка, летние ботинки наступают мне на руки. Надо мной стоят два секунданта Лиса: отсутствующие выражения на лицах, абсолютно никаких эмоций, полная тишина вокруг. Кто-то заботливо поставил этот мир на беззвучный режим, так что можно открывать рот, сколько захочешь. Как рыба за стеклом аквариума.

– Вот и всё, Савва Степанович! Достаточно! – их шеф говорит ровно, спокойно, без ощущения триумфа и излишнего пафоса, сопутствующего моменту. – Скажете, я смухлевал?

Я решаю скромно промолчать. Сам из гордости отказался от предложенного подмастерья, так что крыть особо нечем. Хотя трое на одного – скорее для уличной драки в подпитии на барной улице в два часа ночи, чем для нашей художественной тусовки, в которой всё-таки есть некоторые условности.

– Сами понимаете… – словно читая мысли, продолжает Лис. – Вы очень сильны, признаю. Было даже чуть интересно… Если бы не две пары глаз вдобавок к моим, я бы точно провёл за разрушением ваших иллюзий кучу времени. Но цель оправдывает средства. И моё предложение о дружбе и сотрудничестве уже не в силе. Что думаете? Как помочь утопающему?

– Эээ, не мешать?

Ко мне возвращается дыхание, хотя вот так лежать на грязном асфальте носом вниз, будто ОМОН из сериалов про бандитов не особо бережно положил тебя мордой в пол при задержании – странное удовольствие.

Лис благостно улыбается.

– У вас находятся силы шутить?

– Смех и радость мы наносим людям, – пытаюсь сказать я, но выходит только предсмертный хрип.

– Боже мой, как это прекрасно! Впрочем, будет ещё время пообщаться. Мы забираем вас с собой. Не хотелось – я пока не решил, что с вами делать, но придётся. Минутное замешательство…

Он кивает головой, и две его копии поднимают меня под руки.

– А чтобы вы, дорогой друг, не пытались сбежать или, не дай бог, не начали малевать на ходу, пожалуй, сделаю что-то не очень приятное с вашими талантливыми пальчиками, – говорит Лис и начинает танец карандашом в блокноте. – Великодушно извините, но выбора у меня нет.

– Вы совершаете ошибку...

Пересохшим горлом пытаюсь выдавить из себя нечто вроде протеста. Протестовать у меня никогда не получалось.

– Поздно, – отрезает триумфатор.

В тот момент, когда я чувствую нарастающее жжение в руках, через изменённую реальность прорывается крик. Окружающий мир, застывший в статике, рушится, падая на землю осколками. Лис удивлённо приоткрывает рот, впервые с нашего знакомства демонстрируя, что не вполне управляет ситуацией, а его копии растворяются, как будто их и не было. Я повторно больно падаю на мокрый асфальт, шум улицы возвращается лавиной, а ливень продолжает неистово осыпать ударами двор, словно съехавший с катушек боксёр.

С трудом оглядываюсь по сторонам. В подворотне стоит тяжело дышащая муза. Она встречается взглядом с Лисом, который явно выбит из колеи, но не побеждён, и разглядывает девушку, как экзотическую зверушку, вынырнувшую посреди скучного мегаполиса.

– С вами всё в порядке? – раздаётся голос из-за спины.

Рядом стоит мужчина в мокрой военной форме: кожаный портфель в одной руке, бесполезный зонт – в другой.

– Да, спасибо! Просто поскользнулся, – машинально вру я и смотрю на недавнего противника.

Коренастый майор, не решающий поинтересоваться, как так можно от души поскользнуться раз десять-пятнадцать, помогает мне встать, кивает и проходит к своему подъезду.

Лис на несколько секунд замирает на месте, но, видимо, не решается продолжать пикировку. Под струями дождя он медленно и степенно удаляется через другой выход из колодца.

Я устало поднимаюсь и ковыляю до музы. Она не горит желанием выходить из своего укрытия и опасливо щурится, не зная, как на меня реагировать. Обнять? Но мы не настолько близки. Проигнорировать? Этого ей явно не хочется. Но всегда есть универсальное решение – не делать ничего.

Не дождавшись хотя бы искорки эмпатии, я сажусь на камень и устало прислоняюсь к стене.

– Кто это был? Что случилось?

Она внимательно осматривает меня, словно мать, встречающая чумазого сына со двора. Сквозь туман в голове пробивается «Опять двойка» Решетникова. Улыбаться в такой момент не с руки, но кто меня спрашивал.

– Полагаю, один из источников наших бед. Отделал меня как следует, хватку я точно потерял… Уже забыл, каково это... Но ладно, вопрос в другом: как ты здесь оказалась?

– Всегда пожалуйста! – закатывает глаза она.

Я пропускаю ремарку мимо ушей – для спасибо ещё найдётся время. Никогда не поздно забыть о благодарности.

– Ты удивишься, я шла за тобой. Как оказалось, не зря. Да-да, вот так вот, в крысу. Поспешных выводов не делай – я тебе доверяю. Вроде бы...

Вроде бы? Это как в смысле доверия?

– Но у меня было какое-то чувство, трудно объяснить… будто нечто должно произойти… Вы стояли там и не отрываясь, не моргая смотрели друг на друга, прямо посреди двора, будто две восковые фигуры в музее. Только глаза бегали как у сумасшедших. Мимо вас проходили люди, странно косились. Не удивительно: подозрительные типы в ливень зависли, не вызвать ли полицию. И тогда я поняла, что вы оба не здесь. Как это работает?

Я пытаюсь развести руками, будто это ночные мосты, но они отвечают болью и не разводятся.

– Чуть позже объясню, дай отдышаться. Звучит как бред, но это художественная реальность – слепок нашего мира, куда я могу попасть на время. И сегодня я встретил человека, который способен в свою реальность затянуть других… О таком я даже не слышал. Это как удар в поддых…

– Идём? – перебивает она, предлагая свою руку. – К твоему приятелю, там и поговорим.

Я киваю, но затем останавливаю её жестом.

– Через дорогу есть кофейня… Мне нужно десять минут. Не хочу завалиться к Репину в таком состоянии.

Она кивает в ответ, открывает зонт, который роскошным принтом знакомит прохожих с редкой живописной классикой – «Под дождём» Франца Марка, и крепко берёт меня под руку, не боясь испачкаться. Наверное, так мы и выглядим сейчас, как Марк задумал: экспрессивно, иносказательно, нарисованные энергичными мазками, растворившиеся в первозданной стихии.

Мы шлёпаем по лужам через дорогу в сторону кофейных запахов и манящих огней, прочь от проигранной дуэли, которую теперь будет сложно забыть и стыдно вспомнить. Такого шрама у меня ещё не было.

1

Я умею рисовать… Заявление, достойное второклассника, скажете вы. Может быть, но второклассники малюют что-то своё и совершенно не задумываются над тем, что ненароком могут изменить мир. Они по наитию тянутся к неизвестным им Гогенам и Моне, слабыми ручонками выхватывают из окружающего пространства цвета и оттенки, коверкают их на бумаге на радость родителям, а те с упоением хвалят каракули и колористику, даже не поднимая головы.

Но разве может быть так, чтобы нарисованный на обрывке тетрадного листа цветок в горшке вдруг возник на самом деле? В этой реальности. И его можно было полить, переставить, уронить на пол, собрав затем осколки. Вопрос нашего восприятия. Философия и демагогия? Вам виднее. Но второклассники так не могут. И вы не можете, а я могу. В этом, пожалуй, вся разница.

Нас немного. Я знаю полтора десятка. Некоторых – лишь шапочно, по куцым профилям в соцсетях, где из правды почти ничего. Разумеется, тех, кто однажды обнаружил в себе нечто ирреальное, больше. Но либо они не поверили «своему счастью» и предпочли о нём забыть, либо не встретили никого, кто мог бы серьёзно посмотреть им в глаза, а не рассмеяться. Нельзя быть особенным в одиночку.

Я сижу на крыше несуразной, облупленной многоэтажки, свесив ноги с парапета. Внизу спит город: тихо посапывают мостовые, шуршат кронами в дрёме скверы и парки, собака провожает безразличным лаем прохожего, который сложным узором обходит площадь.

В этом бесхитростном созерцании до меня никому нет дела: ни шкодливому летнему ветру, ни холодным звёздам, ни пушистым облакам, ни даже запахам жареной рыбы, млечным путём летящих в никуда из соседних окон. Как же надо ненавидеть рыбу, чтобы провоцировать на такие ароматы? Лучше сразу похоронить.

На балконе подо мной помятый мужичонка в майке-алкоголичке, с сигаретой в зубах и стаканом в дрожащих руках неуверенно стряхивает пепел в консервную банку и регулярно кричит в открытую дверь, грозясь, что «мы им покажем». Ни один студент художественного вуза по своей воле не согласится обессмертить жизнь безликой брежневки в рядовом спальном районе, но я уже не студент – и я здесь. Возможно, карикатурный сюжет подошёл бы для галереи знаменитых «Митьков»: лубочно, без аллегорий и назидательности, трогательно и в приглушённых тонах. В общем – жизненно.

Отточенными движениями по памяти срисовываю с советского антиалкогольного плаката 70-х, который висит у друзей в уборной как напоминание, ядовито-зелёную бутылку водки с издевательской надписью «Сок» на этикетке. Правда, на глаз, не учитывая пропорции – тара и вправду выходит великовата.

Пузатый обитатель «панельки» не верит своим глазам, вертит головой в недоумении, обходит балкон, делает ещё несколько усилий и вдруг сладко улыбается куда-то ввысь. В благодарность? Есть за что сказать спасибо – какой-никакой фитнес. Не думаю, что в его жизни много разминок, планок и подтягиваний.

Хлопает балконная дверь. Пойдёт проспится, не иначе, а завтра проверит, не померещилось ли.

На тротуаре проспекта, который стрелой летит в мою сторону, материализуется одинокий велосипедист. Он неумолимо приближается к скверу, где коммунальщики аккуратно вырыли днём яму, но огородить забыли. Кусты и летние сумерки прекрасно маскируют эту идеальную ловушку. Видео фатальных падений веселят только в соцсетях, поэтому я беру блокнот, закрашиваю провал, откладываю в сторону бумагу и с удовольствием наблюдаю за результатом.

Яма моментально затягивается, словно рана в фантастических фильмах, а ничего так и не приметивший двухколёсный полуночник на радость себе отправляется домой, а не в больницу. Может быть, и не стоит подыгрывать случаю, решать за него, но большие дела начинаются с малого – не стоит забывать об этом.

Внезапно всем своим весом наваливается усталость. Силы потрачены на нелепую игру в божественную сущность, но и этого хватает для того, чтобы наконец побороть бессонницу. Я отхожу к стене, медленно сползаю вниз по бетонной коробке, измазанной кривыми граффити, и делаю глубокий вдох.

Когда взгляд окончательно туманится, из последних сил замечаю фигуру в дальней части пространства. Чёрт возьми, и как это происходит?! Из всех крыш неприметного района на севере этот лунатик выбрал мою и как-то просочился сюда сквозь дверь, закрытую на стереотипный ржавый амбарный замок. Сам уйдёт или помочь? Тот, словно отвечая на мой мысленный запрос, мотает головой, отказываясь менять направление: не слишком уверенно, но так неумолимо идёт к краю.

Напрягаю зрение и вижу, что это девушка. В полумраке сложно разобрать, на вид может быть сколько угодно – от пятнадцати до сорока. Стройная, в узких джинсах и толстовке, кажется, с каким-то шаблонным агрессивным принтом, который то и дело выскальзывает из тени. Она становится на парапет, а внизу, между прочим, девять этажей и пару рядов автомобилей.

Ещё несколько секунд колеблюсь… Повернёт обратно? Ну мало ли, зачем она здесь… Но, кажется, для неё как раз много.

Я хватаюсь за блокнот и делаю несколько резких движений карандашом, словно рисую поле для крестиков-ноликов. Под мой судорожный набросок фигура птицей исчезает в провале. Ни сомнений, ни терзаний на краю. Будто крыша тут бесконечная.

Не спеша подхожу к обрыву и заглядываю вниз. На зелёной сетке, обычно укрывающей осыпающиеся балконы исторического центра, болтается ошарашенная девушка. Покачивается на волнах, как парус одинокий. Не вправе её винить – сам был бы в шоке.

Секунду назад я зачем-то фантазировал, что симпатичная. Теперь остаётся лишь себя похвалить: художник замечает всё – неважно, сколько у него времени.

– Забирайся сюда!

Я покорно поднимаю руки, а затем протягиваю ей одну из них.

Она фокусирует взгляд, пристально смотрит на меня и боязливо, как паук, пятится назад. Реакция предсказуемая – коктейль из страха и удивления. Её стильная короткая причёска коронует всю гамму чувств. Точёный профиль, холодные черты лица – собирается послать к чёрту.

Что ж, ничего нового. Если считать всех, кто отправлял меня по этому же адресу, можно заселить новый жилой комплекс в пригороде. Да и пикап никогда не был моей сильной стороной. В противном случае я бы сейчас не торчал в одиночестве на крыше, а намазанный кремом и сдобренный вином возлежал где-то на фоне ковра и телевизора.

– Хватит дурить! – настаиваю я. – Не время и не место. Как тебя зовут?

Ночная тишина разбавляется лишь далёкой сиреной да шумом двигателей редких проезжающих машин. Кажется, я слышу прерывистое дыхание, словно девушка очнулась от кошмара и балансирует на грани реальности и сна.

– Маша! – внезапно тихо выдыхает она, наконец сделав выбор.

– Что ж, Маша, пока ты паришь на уровне девятого этажа, к нам могут возникнуть вопросики… Не хватало тут ещё историй про ведьм с айфонами.

Она по-кошачьи подползает ко мне и берёт за руку. Я вытягиваю её на твёрдую поверхность и делаю пару шагов назад. В воздухе знакомиться мне ещё не приходилось.

– Странное время выбрала, чтобы полетать.

К идиотам в жизни, как правило, больше доверия.

– Что тут произошло? Кто ты такой? Откуда…

Она осекается и снова заглядывает за край, пытаясь удостовериться, что там только воздух.

– Давай спустимся вниз хотя бы.

Как умею, то есть практически никак, тяну время. Но интрига не может жить вечно. Её распирает, как доширак, забытый в кастрюле.

– Никуда я с тобой не пойду!

Реакция безапелляционная и хлёсткая, словно взрыв петарды под окнами вчера вечером.

– Понимаю. Тогда будет иначе, – достаю из кармана «сяоми». – Звоню в полицию. Чтобы твой нырок с крыши не был на моей совести. Пусть камеры посмотрят…

– Стой!

По её лицу скользят сомнения, но быстро обращаются в безразличие, напускное или нет.

– Окей, я спущусь.

2

Прохладный воздух летней ночи изгоняет сон. Я стою у обшарпанного подъезда и уже почти что не верю в историю с «дамой в беде», пойманной в сеть. В ней есть что-то настойчиво кинематографичное, словно это завязка для подросткового ромкома о встрече, которая обязательно станет судьбоносной. Но скрип за спиной воскрешает исчезающую иллюзию.

Она выходит под жалостливый писк домофона. На этот раз через дверь – без глупостей. Неловко, будто заполняя паузу, поправляет худи, делает несколько шагов вперёд и садится на асфальт. Не знаю, что нужно сделать или сказать в такой ситуации, поэтому просто следую её примеру.

Маша молчит – долго, упорно, навязчиво, многозначительно. В этом молчании больше смысла, чем в сотне диалогов, которые могли бы разбить тишину.

– Это бордюр или поребрик? – внезапно вырывается у меня.

Непреднамеренная и необоснованная игра в слова – мой конёк.

Она резко поворачивается и пристально смотрит в глаза:

– Ты дурак?

Как будто ей действительно интересно, а у меня есть однозначный ответ. Существуют аргументы как за, так и против. Следуя заветам бизнес-тренеров, их можно отразить в разных графах таблицы и потом вычеркнуть лишнее.

– Всё возможно. Нормальные люди не спят на крыше в полночь. Но вот что интересно: столько лет тут живу, ни разу не приходилось в речи жонглировать бордюром с поребриком. Мы всегда говорили просто: тротуар. Хотя бок тротуара тоже звучит странно, будто его можно почесать. В общем, дилемма из серии «надеть-одеть».

Она пропускает мою идиотскую ремарку мимо ушей. Или делает вид, что пропускает, продолжая смотреть вдаль.

Через дорогу в парке ветер играет в прятки в кронах деревьев, зелёный человечек на свёрнутом вбок экране светофора комично стремится вниз – к поребрику или бордюру, а два хрестоматийных забулдыги выпивают из горла на скамейке, весело оглашая окрестности беззаботным матом.

Тощий человек в клетчатом пиджаке, максимально несуразный в моменте, проходит мимо нас с ироничной улыбкой и внезапно желает хорошего вечера. Такого здесь ещё не бывало, надо запомнить.

– Есть закурить? – резко выходит из забытья моя новая знакомая.

– Я где-то слышал, что это вредно…

– Ты мне не мама, умник!

– И это хорошо. Маме бы не понравилось.

Я слегка поворачиваю голову, будто подсматривая правильные ответы на школьный тест у соседа по парте. Маша зависла вне реальности, потерялась, зацепилась за край матрицы, застряла в полигонах.

– Вообще я не курю… – вдруг говорит она.

– Тогда зачем?

– Мне показалось, что так будет лучше… Соответствует моменту. Больше ничего не пришло в голову.

Убеждаюсь в правильности первого впечатления: чёткий профиль, почти белые крашеные волосы, резкие, слегка заострённые, благородные черты лица. Что-то очень притягательное, но в то же время ледяное, как случайное утреннее закаливание из-за плохого напора воды в ванной.

– Кто ты такой?

Она снова фокусирует взгляд на мне и повторяет вопрос, который уже звучал на крыше многоэтажки с голубями. И опять – в пустоту.

– Художник.

– У художника есть имя?

– Савва.

Её брови выстраиваются в странную дугу. Серьёзно?

– Могу паспорт показать. Хорошо, конечно, что не Агафон или Фома – были варианты похуже. По крайней мере, в художке, когда раздавали прозвища, и думать не пришлось. Саврасов и Саврасов...

– Это, у которого в учебнике «Грачи прилетели»? – перебивает она.

– Да… Пейзажи по молодости рисовал, баловался красотами природы. Неплохо выходило… Банальщина, разумеется, но не всем дано шедевры создавать. Кто-то должен заполнять пустоту обыденности.

Она молчит. Кажется, не дышит и создаёт пустоту, которую придётся заполнить другим.

– Знаешь, у Саврасова тоже были свои «Бурлаки», – устанавливаю контакт.

Данные грузятся, ждите.

– И раньше Репина, но таковы уж законы шоу-бизнеса. С XIX века мало что изменилось. А тренд на увековечивание этих работяг вообще запустил Верещагин. Его бурлаки схематичные, не такие детализированные, но «запостил» он их заметно раньше других. Представь себе, если бы в те времена были соцсети. Илья Ефимович бы написал: «Друзья! Моя новая картина уже на канале. Поставьте лайк, чтобы помочь в продвижении». Саврасов отвечает в комментариях: «Что за дела, сюжеты воруешь?! Совесть есть?». А ниже Верещагин присоединяется: «Чья бы корова мычала. Я своих в 1866 году закончил, когда ещё не было модно»... И тут в дело вступают боты, которые всех рассудят и всем напихают адекватной оценки…

Это пока самое значительное и абсурдное многословие за сегодняшнюю ночь, но неожиданно она слегка улыбается – одними уголками губ. Или мне просто чудится. Если так можно пробить броню, то я готов наговорить про живопись ещё на целый подкаст.

Она встаёт, отряхивает джинсы, направляет взгляд на крышу, потом вниз, будто прочерчивая воображаемую траекторию. Под нами лишь потрескавшийся паутинкой асфальт, ничего интересного. Делает пару шагов вперёд, но внезапно оборачивается, отвечая на повисшую недосказанность. А её здесь предельная концентрация, хоть топор вешай.

– Ждёшь благодарности?

– За что? – машинально отвечаю я. – Нет, даже не думал, если честно… Хотя вроде бы звучит неплохо… Может, телефонами обменяемся? Ситуация нетривиальная. И она не завершена…

– Это ты меня на свиданку зовёшь? Думаешь, я просто мечтаю выгуляться с парнем?

– Не думаю, но начало странное.

– Считаешь, будет продолжение?

Звучит логично. Вряд ли у неё были планы на завтрашнее утро. Но вот так отпустить, пусть и случайную жизнь, я не могу. Уж слишком она реальная в сравнении с моей.

Маша опускается на корточки рядом с детским рисунком на асфальте, который вопреки всему улыбается забавной мультяшной мордой, поднимает огрызок мелка и выводит номер.

Пока я забиваю комбинацию цифр в смартфон, пространство пустеет. Вижу только удаляющийся силуэт.

– Стой! Слушай, на сегодня хватит странных поступков… Пожалуйста!

Она замедляет шаг, но ещё раз обернуться не решается. Мгновение – и её нет. Была ли она вообще? Или показалось? И появится ли случай снова её увидеть?

«Маша» в телефонной книге у меня уже есть. Поэтому просто пишу: «Она». У каждого художника должна быть муза. Возможно, я только что нашёл свою.

3

На потолке меня встречает нелепая, шаблонная люстра из интерьера строительного магазина. За окном светло, шесть утра, лето. Счастье? Солнце прицельно бьёт мне в глаза, появляясь в просвете между корпусами нелепого «человейника» буквально на несколько десятков минут, и дальше следует в соседний двор на пробежку по небосклону. Даже у солнца есть дела, а у меня нет.

Для тех, кому сложно радоваться простым вещам, ранний подъём – мучительное ощущение. Для меня – отнюдь. Через двадцать секунд я готов почти ко всему, хочу любить мир и рисовать его во всех красках. И к завтраку, заметьте, это не проходит.

Двор гремит «басами» мусоровоза, угощает сполна высокими нотами баков от работы уборщиков, «оркестровым» многоголосьем отъезжающих автомобилей, словно кто-то сыгрывается перед партитурой. Кажется, сейчас на сцену выйдет старушка, ставшая частью интерьера филармонии, и манерно произнесёт: «Уважаемые зрители этого утра, убедительная просьба выключить свои мобильные телефоны и наслаждаться реальной жизнью». Эти звуки ни с чем не спутать и ни на что не променять. В просыпающемся летнем городе лучшая звуковая гармония помимо взятой в заложники тишины.

Светлые стены однушки завешаны искусством разных форматов и всех мастей. По старой привычке я тащу безделушки и любительские полотна с блошиных рынков и городских променадов, словно вспоминаю своё полуголодное студенческое прошлое. Эти работы, как фото в соцсетях, отмеряют прошлое и заставляют в него поверить: где был и что видел.

Сменяют друг друга в круговерти артефактов деревянная театральная маска, купленная на сеульском базаре, жгуче-оранжевое солнце, опускающееся в море на фоне настоящих ракушек из хорватского Пореча, пляшущие инструменты в ландшафтах Стамбула, нелогично подрезанные в центральном парке Мадрида у местного умельца, самаркандская площадь Регистан, выполненная кофейными красками, португальский акварельный город из лавки старьёвщика в Лиссабоне... Компанию им составляют два свитка: китайский, насильно врученный в Пекине надоедливыми студентами художки за несколько юаней, и японский – с клёнами, тонко нарисованными поверх пластика. Вот такое экологическое искусство.

Как вишенка на торте, прямо напротив в рамке висит туманный Петербург в чёрных красках холста, позаимствованный, словно из безымянного нуара. Много лет назад потратил полторы тысячи на базаре у Гостиного двора. Архаичный трамвай, пунктирные рельсы, женщина в красном платье под зонтом, удаляющаяся в темноту и контрастирующая с мрачной тональностью композиции. В нижнем углу зависли инициалы – М.Л. Теперь уже и не узнаешь, кто это был.

Смартфон лежит на полке рядом, будто собачонка, привязанная поводком к хозяину. Чёртова привычка цифрового века! Оповещений не густо… Всего одно сообщение в мессенджере за ночь: «Это мой город». Без восклицательных знаков, смайликов и объяснений. Внезапно от неё!

Вчера по пути домой я отправил новой знакомой смайлик палитры с красками и написал: «Не делай глупостей…». Чтобы муза не расслаблялась. Даже нимфу в наши времена надо держать в тонусе.

«И что это значит?» – коротко отвечаю, не особо ожидая реакции.

Начинаю откладывать трубку, но она «булькает» в тот же миг, словно кто-то ждал этого шестичасового утреннего касания.

«Это мой город. Его у меня не отнять».

Буквы агрессивно появляются на экране, чтобы всё окончательно запутать.

«Тогда зачем?»

«Не хочу, чтобы кто-то решал за меня. Ты рисуешь город, а я в нём живу».

Откуда она знает, что я рисую? Тем более город?

«Кто-то – это кто-то конкретный?»

«Долгая история. И явно не для переписки с едва знакомым человеком».

Принцессы вообще редко благодарны тем, кто их спас. Но сейчас не дело закусывать губу.

«Я готов послушать. Время у меня в избытке. Хотя и просрочил былину на семь лет…»

«В смысле?»

«Илья Муромец тридцать три года провёл на удалёнке. Плюс три месяца. Получается, я уже немного опоздал».

Чат неоднозначно замолкает. Три точки обещают новое сообщение, но его нет. Написала, а затем стёрла?

Я наливаю кофе, выхожу на балкон и с двадцатого этажа оглядываю владения. В распоряжении весь горизонт, никаких высоких зданий на десятки километров, граница города, а дальше – только леса и небо. Настолько синее и бездонное, что кажется, будто некоторые элементы попросту не прогрузились. Жду завершения скачивания. 98, 99, 100?

С верхнего этажа по привычке идёт снег. Беспокойный сосед монотонно сыпет сигаретным пеплом и кашляет, словно у него чахотка. Того, что он производит за неделю, хватило бы на целый сугроб. Весь этот снегопад настолько надоел, что я ставлю чашку на столик и забираю из комнаты блокнот. Тратить силы на столь нелепый трюк – нарушение всех неписаных правил, но без небольшого хулиганства жизнь – скука смертная. Пока ты не угрожаешь миру, ничего не кажется лишним.

Рисую струю воды, убираю карандаш и слышу многоэтажный мат сверху – небоскрёб в мире ругани. Осторожно выглядываю: помятый мужик в недоумении бродит взглядом по сторонам, выискивая источник расстройства на безоблачном небе. Не рассчитал: водопад получился знатный, помыл несколько этажей, заодно и голову. С граммовками у меня проблемы, хотя я тщательно пытаюсь соблюдать заветы рецептов с «Ютуба».

– Слышь, козлина, я тебя найду! – обещает сосед кому-то несуществующему.

Или нужно принять на свой счёт?

Глухо хлопает балконное окно, дальше – тишина.

Допиваю кофе, снова беру телефон. Одно новое сообщение на экране:

«Что произошло той ночью на крыше?».

Ненавижу навязчивые вопросы, но тут я сам вляпался – винить некого. Мы, артельщики, стараемся не вмешиваться в дела зрителей. Если и вмешиваемся, то делаем это незаметно. Как авторы пьес, наблюдающие за реакцией публики на премьере, спрятавшись за пыльной портьерой. Но мог ли я поступить иначе? Просто отойти и позволить случиться тому, что должно было случиться. В жизни есть развилки, где сначала делаешь выбор, а лишь потом понимаешь его суть.

Впрочем, в пазле тех летних сумерек не хватает массы деталей. Так с крыши прыгают в супергеройском кино, которое я терпеть не могу. Разочарованные и уставшие долго колеблются на парапете.

«В двух словах не объяснишь!» – пересылаю её сообщение в тот же чат.

Этакая закольцованная метаирония. Она, как змей Уроборос, кусает собственный хвост.

«Слушай, Муромец, знаешь, кто такая Савишна?»

Неожиданно да. В художке я рисовал батальную сцену из славянской мифологии.

«Жена его? То есть моя, если я Муромец…»

«Поляница, воительница» – пишет муза.

Это из тех, что дрон на лету остановит и горящую путёвку найдёт?

«Победить её можно только в честном поединке. А ты играешь нечестно».

«Может быть, потому, что я не играю?»

«Значит, всё это было по-настоящему? Не приснилось?»

«Ну я себя только что ущипнул, вроде больно».

Экран зависает в ожидании, многозначительно отсвечивая на солнце. Я вглядываюсь в своё небритое отражение и не нахожу ничего нового.

«Эта встреча не может быть случайной».

По крайней мере не похоже, что она планирует завершить задуманное.

«Да, судьба свела нас вместе… Готовься к разбросанным носкам поутру и семейной ипотеке».

«Я многое обдумала… Ты прав, ситуация не завершена».

Как будто это и впрямь нечто механическое.

«И что делать?»

«Сегодня в 12. В центральном парке. Там есть пирс».

В моей юности так во дворе забивали стрелки, пародируя бандитов из телесериалов.

«Буду непременно».

4

До встречи ещё масса времени. Стараюсь о ней не думать и не задавать себе лишних вопросов, но лишние всё равно прорываются в мой мир: бессознательно и легко, словно сквозь газетную бумагу. Что это за игра такая? Образная она или реальная? И при чём тут поляница? Муромец пришёлся к слову, хохма, не более того… Как ситуация вышла из-под контроля?!

И уж она-то, крашеная блондинка с эффектным андеркатом, одетая в модные джинсы и явно недешёвое худи, кажется последним человеком в мире, который на досуге «пощипывает» в библиотеке сборники былин, перечитывает сказания и запивает блины сбитнем, поправляя лапти.

Из десятка полезных дел, которыми можно заняться в ближайшее время, я, конечно же, выбираю единственное пустое – решаю окунуться в семейную жизнь Ильи Муромца и продуктивно начать день. Возможно, будет козырь в рукаве перед встречей. Кто погуглил, тот вооружён.

Неожиданно жену богатыря звали Марьей, какое совпадение. Савишна – отчество. Одного Саввы в этой истории, видимо, недостаточно. Но здесь параллели вроде бы заканчиваются. Пара фраз и несколько смайликов в чате ещё не делают тебя знатоком человеческой психологии.

Что дальше? Познакомились они через поединок. Дважды богатырь уклонялся от сражения, но на третий не сумел. Побеждённая, она сняла шлем, после чего оба отправились в загс. А однажды, пока Илья был в отпуске, даже спасла Киев от Тугарина Змея, натянув мужнин бронежилет. Неужели, у них был один и тот же размер?

Похоже, Муромец мне здесь ничем не поможет, но по крайней мере я с удовольствием убил десять минут. Из этих отрезков моей не слишком насыщенной жизни можно сформировать грандиозное кладбище.

От необходимости дальше читать про наше былинное прошлое избавляет телефонный звонок. На другой стороне: Полено. Сокращённое от Поленова в нашей художественной тусовке. На втором курсе он безответно сох по исторической живописи, а однажды подарил куратору потока Репину, в очередной раз страдавшему от похмелья, репродукцию поленовского же «Воскрешения дочери Иаира» своей кисти. Вместо девушки нарисовал Репина, а Христом изобразил себя. Слишком самоуверенно, но Бог простит – так мы, по крайней мере, тогда решили. Внезапно обретённую после нехитрого арт-перформанса кличку он регулярно подтверждал своей неуклюжестью. Ничего в жизни не бывает просто так.

– Здорово, Савва! Женщину ещё не завёл? – выпаливает Полено, видимо, первое, что приходит в голову.

– Ты ради этого мне позвонил в семь утра? Женщина – не хомяк, но вообще-то завёл. Только что. Точнее, музу...

– Вижу, не отпустил тебя коньячок.

– Отпустит, я к тебе приду.

– Ладно, короче, тут такое дело. Разговор есть, не телефонный. Помнишь те странные артефакты на картинах, про которые я тебе говорил?

Полено работает в Российском музее. Чем-то там заведует, но у них такие регалии, что без пол-литра акварели не разберёшься. Тем более есть всплывающие подсказки – бейджики. Да и потом посреди хаоса повседневности я стараюсь не создавать запасов ненужной информации.

– Помню. Природа у Шишкина настолько очистилась, что медведи сбежали с картины.

– Смешно. Вот только мне уже не очень. Куся вчера орала как резаная. Чуть фрукты с натюрмортов не попадали.

Куся – Марина Ильинична Кустинская. Или Мария Ильинична. Или не Ильинична вовсе – не суть. Большой босс подземелья, для разговора с которым недостаточно просто прокачать уровни и налутать шмот. За полтинник, с целым иконостасом наград, которые в становой тяге не вытянул бы даже уважаемый Леонид Ильич Брежнев. Рубит с плеча направо и налево, разбрызгивая вокруг себя флюиды пафоса, высокой культуры и дорогущих духов стоимостью во всю квартальную премию. Но один в один кустодиевская «Купчиха за чаем». Чёрный байховый хлещет вёдрами, и офисный кот есть – такой же холёный. Плюс очень ностальгирует по дореволюционным порядкам, носит архаичные головные уборы, когда в городе с крыш не капает. Почти всё сходится.

– Чего хотела?

– Большой и чистой любви, блин. Но я столько не вынесу, спина больная, силы уже не те. Приезжай, введу в курс дела.

– Эй, ковбой, полегче! Я-то тут при чём?! В музее не работаю. Не надо с больной головы на здоровую…

– А другу помочь «Да Винчи» отвалится? Врубель плакался в жилетку, очень просил тебя заманить на кофий по старой дружбе.

Врубель – ещё один босс подземелья, только масштабом поменьше «купчихи». Возраста неопределённого, с козлиной бородкой, вечно в засаленном пиджаке, нагловатый и страшный скупердяй. Однажды пожалел рубль на молодёжные активности, за что эта самая молодёжь отомстила ему единственным доступным способом: стала оставлять на его столе по рублю каждый день. Чья была идея, история не сохранила, но Рубь сначала стоически терпел, а потом неожиданно превратил это в фишку: во время занятий стал артистично крутить рубль между пальцами – и кличка прижилась.

– Только не это! Ты же знаешь, как я хочу видеть Врубеля! Сплю не могу! Хватило мне практики университетской. Стоял слюнями плевался. «Девятый вал»!

– Да брось! Ну, он же по-отечески. Видел в тебе большой потенциал. Так расстроился, когда ты ушёл. Считай, плевался в счёт будущих заслуг…

– Наши будущие заслуги остались в прошлом. Короче, ладно! Подскочу на полчаса. Только избавь меня от его предисловий и убедись, что «купчихи» нет рядом. А то опять будет: как ты вырос, возмужал, дурака валяешь, а мог бы пылью с портьеры покрыться в музее…

– Легко тебя ввести в ступор.

– Ну да, витязь на распутье перед МФЦ, не то окошечко.

– Муромец из тебя так себе…

– Опять Муромец?!

– А что, был уже сегодня?

– Ну да, посчастливилось… К десяти подгребу. Идёт? Потом ангажирован.

– Музой?

– Ей. Пока!

5

Невский бурлит, словно это воскресный день. Лето отражается от пыльных тротуаров и рябых столетних фасадов, играет в прятки в прохладных дворах-колодцах и подкондиционерных «морозилках» офисов, вибрирует гудом машин и тысячей голосов. Ему, лету, хорошо – оно здесь редкий гость. И даже загазованный воздух не сможет разлучить нас.

Я укрываюсь от жары в подземном переходе между лавками с неказистыми сувенирами по сказочным ценам и парочкой уличных музыкантов, играющих невпопад – не то и не так. Убегаю от хаотической битвы диссонирующих нот, чтобы вынырнуть с другой стороны, и на выходе буквально влетаю в трёх странных типов в лохмотьях, подозрительно похожих на репинских «бурлаков». Бородатые, патлатые, загорелые и едко пахнущие на жаре, они тащат на лямках холщовые сумки и улыбаются ртами с прорехами, напоминающими пианино. Смотрят не просто куда-то в пустоту, а, кажется, аккурат мне в душу.

Впрочем, вокруг, в толще людского планктона, надвигающегося на меня стеной, тишина: по ощущениям, шокируют эти нелепые разносчики расстегаев и бацилл исключительно меня.

Спустя десять шагов оборачиваюсь проверить, не показалось ли. Мужики настойчиво провожают взглядами: ехидными, словно знают меня лично. Такими буравит консьержка, которая в предыдущий твой визит в офис по камерам увидела лишнего, а ты судорожно пытаешься понять, что именно, где прокололся. В носу ковырялся или почёсывал филей? Достаю телефон и делаю пару кадров на память, чтобы утром картина не показалась бредом.

Ретируюсь от них на боковую улицу, в приятную тень гостиниц и бутиков. Голуби залихватски расписывают Пушкина на площади белыми разводами, будто что-то да понимают в современном искусстве.

На фоне пролетающих детей на электросамокатах из летнего городского марева выплывает Полено. Закинув ногу на ногу, в брюках и рубашке, при эспаньолке и со смартфоном в руке, он расслабленно восседает на скамейке. Женщина в жёлтой шляпке и пшеничном платье рисует этюд метрах в десяти от него. Проходя мимо, замечаю на картине Полено, хоть и не главным героем. Но и второстепенный персонаж в наше время – уже немало.

– Витя, ты в кадр попал! – киваю на женщину с кистью. – Может быть, через пару десятков лет будешь висеть в своём музее на видном месте. А туристы начнут дежурно тыкать в тебя пальцем и говорить, мол, какой отвратительный субъект.

– Если Куся не получит, чего хотела, висеть буду раньше. А я не ты, не могу нарисовать пять тыщ так, чтобы от настоящей не отличить. Меня Катя из дома выгонит.

Катя – его жена. Искусствовед и блогерша, которая пытается монетизировать любовь к современной мазне, но пока что тщетно. Хотя потенциал сесть на шею галеристкам с мужьями-кошельками есть, и он не даёт спокойно спать. Потенциал – то, что объединяет всех неудачников.

– Я тебе нарисую парочку на юбилей… Ладно, давай к делу. Муза ждёт. Может, больше не посетит.

– Она у тебя что, по расписанию?

Полено достаёт вейп, затягивается каким-то хитрым фруктовым парфе и выпускает облачко в сторону женщины за мольбертом.

– Короче, помнишь Веню?

А я помню. Дочь нашего декана. Гоняла на «пятёрке» BMW с первого курса, ходила в брендовой одежде, когда остальные в складчину наскребали на пару бутылок пива, но в целом была мила и, пробегая между нашими этюдами, пускала своё фирменное: «Гумно!». Репа тогда и придумал ей простое погонялово по одноимённой картине Венецианова. Через какое-то время весь курс сменил Вику на Веню, но мажорка удивила всех адекватной самооценкой и совсем не обиделась. Даже наоборот.

– Так вот, пару месяцев назад она случайно заметила артефакты на картине Коровина. Помнишь его натюрморт «На берегу моря»? Я вообще без понятия, как именно, потому что кроме клякс и разводов ничего там не вижу. У меня стены в подобной стилистике в ванной выровняли... Стол, цветы, берег моря, Крым наш. Всё по форме! Но из тарелки на столе исчезли фрукты. Вначале все ржали, что из-за санкций, но потом Врубель прогулялся до места, а он – спец по импрессионизму, московской школе, ну ты знаешь… и всем стало не до смеха. Скрипел-скрипел, чуть очки не треснули.

Пока Полено притормозил, пытаюсь осознать, что это значит. Выглядит, как сюжет из знакомой книжки в стиле городского фэнтези – только не помню, какой. Что-то вроде «Рисую город». В общем, бредово, сюжетец, конечно, так себе. Из каких-нибудь японских ранобэ в полиэтилене, которые макулатурой для подростков валяются в магазинах у дома посреди Токио рядом с наборами заводских роллов и пластиковыми баночками саке на один глоток.

– Дали команду безопасникам, провели экспертизу, – продолжает Полено. – Всё подлинно. Никто ничего не двигал, никаких подмен, подделок. В общем тот же Коровин, только без еды. Притушили ситуацию до выяснения. Но яснее не стало. Потом у Гзеля на интерьере с игрой в карты или как-то так, что в Летнем дворце висит, кто-то заметил отсутствие трубки и стаканов у мужиков. Тамошняя хранительница чуть с ума не сошла, поехала в санаторий нервы лечить. А парней снова на ржач прорвало: мол, это в рамках профилактики вредных привычек в партнёрстве с Минздравом. И ещё надпись на треть картины надо нанести с предупреждением о вреде...

– Дальше больше, полагаю?

– Правильно полагаешь, но никто не может оценить масштабов. Картин – десятки, а исчезают какие-то отдельные детали, да и то незаметно – мелочи. И главное, ощущение, что их там и не было. Никаких прорех, дорисовок – фон везде на месте, тени правильные, словом – оригинал. И пока все находились в прострации, случилось самое страшное: взяли по-крупному.

Полено тянет театральную паузу, выпуская очередное облако. Оно пытается подражать старшим коллегам на небе, но быстро растворяется в воздухе.

– Бурлаков украли? – инстинктивно вырывается у меня.

Сосед по скамейке едва не роняет вейп. Актёр, у которого нет «Оскара».

– Откуда? Кто слил? Об этом, на самом деле, три с половиной землекопа знают… Врубель с Кусей мне пасть порвут.

– Да видел я их только что – бурлаков этих, на Невском. Троих, – говорю и понимаю, что это совсем зря.

Мысль догоняет, как ударная волна. Полено в ответ разряжает обойму расписного мата, пугая проходящую женщину с коляской. Если кратко, то просит обойтись без тупых шуточек и не к месту вспоминает мою маму. Я пытаюсь его успокоить, отмотать ситуацию назад, пока взгляды со всего сквера не слетелись к нам, как голуби на семечки.

Достаю «сяоми», показываю фотографию. Ведь одной ошибки недостаточно, лучше сразу заполировать серией. Витя снова меняется в лице и застывает в ужасе. Секунд через десять возвращается в реальность.

– Да. Именно эти трое и исчезли, - безразлично произносит он и, побледнев, хватает меня за грудки. – Но ведь так не бывает, правда? Мы же вроде трезвые? Не под веществами? Персонажи картин не могут разгуливать по городу, словно туристы, да? Они должны быть вот там!

Полено показывает на фасад музея за своей спиной.

– Витя, давай без соплей! Ты мне футболку порвёшь.

Он безвольно отпускает и мычит:

– Ну да!

– Извини, глупая шутка вышла… Ну видно же, что это актёры… Скоро арт-проект на Садовой будет, – не особо умело стараюсь заговорить ему зубы. – Я там консультантом подвязался, они уже репетируют. У всего в мире есть логическое объяснение, но ты прямо готов поверить и в лешего, и в Бабу-ягу.

А сам думаю: перед тобой сидит тот, у кого уж точно нет никакого логического объяснения: обоснования, причины, предпосылки. НЛО, йети, Бермудский треугольник и я. Иногда кажется, что это тело взято напрокат, арендовано в видеоигре. И вот-вот время кончится, я выйду на рабочий стол и буду дальше спокойно вести понятную конторскую жизнь по стандартным правилам, с перекурами, бизнес-ланчами и прокрастинацией. Безо всех этих расширенных возможностей.

Впрочем, ему это знать необязательно. Фото с Невского было явно лишним. Иногда так и хочется убить себя за глупость. Но убить себя – это так скучно и буднично. Лучше продолжать жить и раздражать других.

– Мне надо осмотреть место преступления. Когда у вас будет поменьше статистов на объекте, в музейный выходной. Позвони, если образуются тепличные условия.

Встаю и протягиваю руку. Полено по-девичьи жмёт, словно у него не пятерня, а мокрая тряпка. Отойдя на почтительное расстояние, открываю чат с Репиным и кидаю туда фотку бурлаков вместе с подписью:

«И как ты это объяснишь?»

Ответ не заставляет себя ждать.

«Кто ещё в курсе?»

Отправляю смайлик, пожимающий плечами.

«Не телефонный разговор. Заходи вечером, посидим в мансарде, обсудим за рюмкой чая», – присылает голосовое Репа.

Ставлю «ок» и убираю трубку в карман. Солнце, как ни в чём не бывало, нещадно палит этот мир, который стал ещё менее понятным. Если когда-то был таковым.

6

За десять минут под землёй я размениваю каменные джунгли минувших веков на буйную растительность какого-то другого города. Здесь подтянутые девушки в брендовых леггинсах стоимостью в мой месячный доход преодолевают пешеходные переходы, лавируя между «бэнтли» и «мерседесами», а «сосулька» небоскрёба подпирает небо и пускает гигантского зайчика в мою сторону. Щурюсь ему в ответ.

До встречи около получаса, и я наивно решаю прийти не с пустыми руками. Для цветов в такой ситуации слишком рано, да и повод неподходящий, так что я беру прикормку в ресторанчике на колёсах. Татуированным хипстерам внутри стильного чёрного фургона не хватает только веника и банных шапочек, но они улыбаются и желают хорошего дня.

На причале, несмотря на середину недели, полно народу. Лишь одна скамейка свободна – почти. На ней, закинув ногу на ногу, сидит муза. Агрессивного принта как не бывало. Лёгкое яркое платье с цветочными узорами, поверх – тонкий пиджак. И выражение лица столь благостное, как будто это совершенно разные люди с разницей в несколько часов.

– Ты вовремя! – она окидывает меня взглядом.

– Вовремя для чего?

– Всегда задаёшь ненужные вопросы?

– А ты?

Она ненатянуто улыбается – искренне, по-летнему. Машинально протягиваю ей бургер и кофе. Выглядит слегка комично, как букет из ветчины, хлеба и помидоров. Лишь через секунду появляется мысль о том, что, возможно, фея, встреченная на крыше при загадочных обстоятельствах, питается солнечным светом, пыльцой и ломтиками авокадо, и не надо было дразнить её калорийной бомбой. Но Маша без вопросов берёт и разворачивает бумагу. Сошлись характерами.

Трёхэтажный бутерброд аппетитно «слезится» котлетой, отсвечивает соусом, показывает язык плавленого сыра из-под румяного лука. Ни дать ни взять реклама фастфуда, и люди вокруг машинально оборачиваются на запах. Хочется их покормить с руки.

– То есть это реально свидание?

– У меня в кармане ещё орехи для белок. С ними я не встречаюсь.

– Шутка так себе, на грани, – говорит она и откусывает кусочек.

– Какая жизнь, такие и шутки.

Белки, с которыми я пока не встречаюсь, резво улепётывают от ребёнка и его трёхколёсного самоката на фоне зазывал, из последних сил уговаривающих прохожих дать слабину и согласиться на водную прогулку. Мир вокруг живёт, дышит и вибрирует, колышется и шевелится всеми своими гранями. На минуту кажется, что планета пошла чуть быстрее, а ты просто сидишь на остановке, ждёшь автобуса.

– Ты ведь из артельщиков? – спрашивает она, забирая стаканчик капучино.

В голове взрыв домыслов: одна версия жестко бьёт другую, как в боях без правил.

– Это уже игра? Или пока просто пристрелка?

– Считай, да, – непонятно, на какой вопрос она в итоге отвечает. – Угадайка.

– Откуда ты знаешь про артельщиков?

– Не знаю. Просто слышала.

– Нельзя о них просто слышать… Это не новый вкус чипсов из магазина. О таких вещах не болтают мамочки на детских площадках.

– И что? – спрашивает она и продолжает есть. – Скажем так, в жизни разные вещи случались. Некоторые наполнены странностями.

У меня тоже. Иногда непонятно, чего больше: жизни или странностей.

– Они загнали тебя на крышу?

Вопрос повисает в воздухе. Муза не говорит ни да, ни нет, но тут, кажется, всё понятно без слов. По крайней мере, мне.

По реке проплывает стая на байдарках, за ними – сапсёрферы. Человек пятьдесят: цветастые, словно цыганский табор. Вёсла мерно работают, слышны разговоры и смех. Так выглядел советский парад физкультурников? Кадр меняется, рябь на воде утихает, а мысли снова со мной.

От артельщиков не бегают, не могу представить себе такую ситуацию. От старьёвщиков тоже. Получается, она встретила кого-то другого с аналогичными вводными. А это уже плохо. Очень плохо. Чужаков и неприкормленных тут давно не было. Казалось, что старый договор по-прежнему действует: мы не портим друг другу повседневность, а спокойно проживаем каждый свою – незаметно друг для друга. Что бы ни заставило незнакомцев сделать ход и выйти из тени, нам это вряд ли понравится.

– Кто они?

– Зачётный бургер! Спасибо! – улыбается она.

Разговор напоминает абсурдные миниатюры из старых фильмов – и тогда не смешных, а сегодня и подавно.

Я включаю телефон и показываю ей то самое фото, которое пару часов назад шокировало Полено. Так, проверить рефлексы. Не сказать, что муза удивлена или как-то выдаёт свою реакцию. Всего на пару секунд фокусирует взгляд и пожимает плечами.

– Послушай, давай начистоту, – я беру инициативу в свои руки или просто делаю вид. – Мы можем помочь друг другу.

Она задумчиво перекатывает полупустой стаканчик в руке и внезапно спрашивает:

– Любишь пышки?

Чушь какая-то.

– При чём тут пышки?

Раздражение, как вода в чайнике, начинает набирать температуру и пускать пузыри.

– Видишь? – показывает она пальцем на парочку, которая с бумажными тарелками отходит от ларька с едой. – Вот это мы. Кажется, что белые и сладкие, но пудра осыпается, а под ней – жирное тесто, оставляющее разводы на руках и пятна на салфетках. Так и ждёшь, что тебя укусят. Там, наверху, я первой задала тебе вопрос. С поправкой на ситуацию и известным результатом. Ты спрашивал, что за игра? В правду в детстве не играл? Я действительно не верю, что мы случайно оказались на этой крыше одновременно. Ну?

Смысла продолжать нет. Окей, я имею отношение к артельщикам, признаюсь ей без особого желания. Пока это всего лишь слова, и есть мало чего в мире менее значимого, чем сложенные вместе буквы. Случайно, как дни нашей жизни – неумело и в хаотическом порядке. Тем более я оставляю пути для отхода: отношение бывает разное.

– Довольна? Что дальше?

– Есть только один способ проверить, не врёшь ли ты, – поправляет платье муза. – Да-да, нечего было меня спасать, рыцарь! Теперь расхлёбывай!

Здесь без неожиданностей – добрые дела наказуемы. Очевидно, что Маша больше в теме, чем казалось изначально.

Артельщики и старьёвщики – две стороны одной медали. Наши инь и ян. Одни создают, другие разрушают. Со стороны покажется, что это манипуляции начинающего клоуна, но каждое действие так или иначе смещает баланс. Рябь на воде уйдёт, как та, что исчезла после заплыва сапсёрферов здесь, на реке, но если на неё наложится другая, третья, то рано или поздно это приведёт к цунами. Такого допустить нельзя.

Что делать? Приоткрыть дверь или пойти в отказку? Судя по тому, что я уже услышал и додумал, она не обыватель, а частичка сообщества. Пока непонятно, в какой связи. И, похоже, единственный способ не упустить момент – сотворить чудо: пройтись по воде или превратить капучино в вино, а дальше действовать по обстановке.

Я достаю блокнот. Верещащий младенец метрах в пяти доводит до белого каления мать, которая всячески пытается его успокоить. Рисую первое, что приходит в голову – кошку: рыжую, пушистую, с наглой мордой. Через секунду она появляется на скамейке из ниоткуда. Ребёнок резко берёт паузу в своей милой истерике. Зверь усаживается на хвост и начинает себя вылизывать. Чадо сначала заинтересованно смотрит, потом заходится очаровательным булькающим смехом. Матери бы перекреститься, чудо всё-таки, но она всего лишь выдыхает с излишней сладостью в голосе: «Какой милый котик!».

– Милый котик подойдёт? Проверку прошёл? Не бот? – я достаю остывший бургер и беру пробу. – Все светофоры отметил на фото?

– Королева в восхищении, – цитирует муза классику. – Как ты это делаешь?

– Это уже второй вопрос. Тебе всё равно никто не поверит. Давай хотя бы по очереди.

– Папа меня всегда учил держать слово, – говорит она. – Но учти, я плохо понимаю, что здесь происходит. Кто такие артельщики, старьёвщики знаю лишь примерно…

Врёт? Я тоже, так что мы квиты.

– А одного из них лично вижу в первый раз. Долгие годы я старалась относиться к этой информации как к приключениям Гарри Поттера. Оно где-то есть – в книгах, фильмах, но меня не касается. До недавнего времени... Я жила нормальной жизнью, залипала в сериалах, ходила на концерты, помогала подруге в азиатской забегаловке... И тут появились они.

– Они?

– Хочешь нелепую историю? Держи! Двоюродная сестра уехала к родственникам, попросила пару раз зайти в свою квартиру на Грибоедова, проверить, всё ли в порядке, цветы полить... Такая огромная, раньше там была коммуналка… Потом её собрали, словно конструктор. Я пришла туда как-то после смены, открыла дверь – всё как обычно, но цветов не нашла. Только картины. Десятки мольбертов: от орнаментов, словно с советских обоев, и подсолнухов до, кажется, копий известных полотен. Уж прости, в живописи я профан… И, что самое удивительное, все незаконченные. Везде чуть-чуть: то пятно белое, то угол недорисованный. Это было предельно странно, но ладно, думаю, всякое бывает… У неё много знакомых не от мира сего: музыканты, художники, студенты с серьгами во всех местах и татуировками на шее. Короче, кочуют люди, остаются на ночь, не моё дело. Позвонила сестре: вне зоны действия сети. Ну и фиг с ней, подумала: нет цветов, нет уговора. А когда решила уйти, обнаружила, что входной двери как не бывало.

– И что вместо? Стена? – вспоминаю штампы из ужастиков.

– Та же сама дверь… Но как будто нарисованная, – сама себе удивляется муза. - Картинка.

– А окна?

– Тоже. И такая странная, пугающая тишина. Неживая, что ли, стерильная… Когда ты родился в большом городе, от такого отсутствия звуков просто отвыкаешь… Где бы ты ни был, тебя везде окружают шумы, скрип половиц, кряхтение соседей – и всё в таком духе.

– Что дальше?

– Происходящее казалось похожим на какой-то сюрреалистический сон. Но это были только цветочки. Блин, опять цветы! Ненавижу их! Если захочешь мне их подарить, прорастут с обратной стороны!

Неужели она подумала, что я и правда позвал её на свидание? Или к слову пришлось?

– Да я сам не фанат цветов… Не кролик же… – робко пытаюсь оправдаться за то, чего ещё не делал, но она даже не замечает.

– Потом начала твориться форменная чертовщина. Фигуры с картин начали двигаться, будто в хорошей анимации. Они смотрели точно на меня, клянусь! Стоило отвернуться на пару секунд, менялись позы и выражения лиц. Словно в замедленной съёмке... В этот момент я окончательно запаниковала.

Трудно её винить. Любой бы струхнул.

– В тот момент, когда я стала звать на помощь, человек на одном из портретов приложил палец к губам. Это была иллюзия, или меня реально видели… с той стороны? Чёрт его знает.

– Что это был за человек?

– Ты думаешь, я делала заметки? Ещё они шептали в унисон. Что-то неразборчивое, будто трава в поле шелестела. Я пыталась найти тихое место в квартире, чтобы успокоиться, подумать – или наконец проснуться, благо там много комнат, обычная такая проходная, но везде один и тот же эффект. Не помню уже, что схватила, но начала колошматить мольберты. Они падали, рвались, но голоса не исчезали. Всё как в тумане.

Она осекается и застывает. Вся история проносится у меня в голове. Цветы, старая квартира в доходном доме, говорящие картины. Только Старухи-процентщицы и Пиковой дамы не хватает для полного комплекта. Я могу менять реальность, знаю и других, кто может. Но что это вдруг за коммунальный бермудский треугольник без окон и дверей? В чём её роль? И как она из дореволюционных апартаментов попала на крышу советской панельки?

Внезапно возникшая тишина повисает густой завесой между нами и вторгается в окружающее пространство. На скамейку с края пытается присесть старик, вежливо спрашивающий, не занято ли, но от хлёсткого взгляда музы вздрагивает и ретируется. Она, кажется, читает мои мысли. Говорит: всё решил один крик. Когда голоса стали невыносимыми, она заорала что есть мочи, и морок сгинул. Я открываю рот, чтобы уточнить детали, но муза мгновенно парирует.

– Думаешь, это наркотические бредни?

– Я не...

– Только вот…

Она лезет в сумку. Посреди стандартного девичьего «супового набора» из косметики, салфеток и прочей мишуры оказывается обрывок холста – как улика. Единственное воспоминание после той галлюцинации.

– Это Мунк, «Крик»... Классика, – признаю я очевидное. – Но пока яснее не стало.

– Я выбежала в дверь, даже не закрыв её на ключ… Просто хлопнула и не возвращалась. Боюсь туда идти, уж точно не одна.

Остаётся лишь последний штрих. Как она оказалась на крыше? И что это был за картинный прыжок?

– Ты ждёшь развязки истории? А её не будет. Во всяком случае не сегодня, – говорит муза, щурясь от солнца.

Несмотря на мощные кроны деревьев, оно, солнце, нас нашло, и мы ему рады. Присаживайся, места хватит для всех!

– Слишком много произошло в последнее время. Я не готова. Чувствую себя персонажем глупого подросткового романа.

Я и сам это понимаю. Разве что романы у нас разные, но, пожалуй, готовы слиться в межавторский цикл, где каждый пишет свою главу, а потом притирает наждачкой на радость издателю. Пока я строю красивые параллели в голове и ловлю тёплый ветер в волосах, она встаёт, поправляет платье, пару секунд сомневается в чём-то, будто ведя внутренний диалог, и наконец разводит руками.

– Ну пока! Спасибо ещё раз за ланч! Не худший день в моей жизни… На этой неделе, уж точно!

– Продолжение в следующих сериях? – уточняю на всякий случай. – Кинь хотя бы анонс, как напишешь.

– Непременно. Но обойдёмся без спойлеров, ладно? И смотри, ненароком не влюбись!

– А если уже?

– Не могу тебе запретить.

Муза иронично улыбается, пускает наигранный воздушный поцелуй и растворяется в тридцатиградусном мареве, как и вчера, словно и не было. Что и говорить, умеет же! По крайней мере, убивать себя снова она вроде бы не планирует. Большего и не требуется.

Я размышляю о том, насколько велики мои шансы не влюбиться, когда жизнь свела нас вот так, по-киношному, буквально толкая навстречу друг к другу, опускаю голову на спинку скамейки, закрываю глаза и сон берёт своё.

7

Мне двенадцать, шестой класс. По логике – пятый, но из тогдашней системы четвёрку почему-то вычеркнули. Так в некоторых странах избавляются от тринадцатого этажа из-за суеверий.

В сером постсоветском детстве явно не хватает ярких красок. Кажется, кто-то закинул тебя в «Улицы разбитых фонарей» и отобрал пульт. Это сейчас лихие 90-е принято поминать недобрым словом, а тогда мы просто в них существовали и лихими они нам не казались. Унылые, обшарпанные подъезды, ржавые ларьки с забулдыгами всех мастей, растрескавшийся асфальт, будто несколько лет назад цивилизация приказала долго жить, а природа постепенно взяла своё. «Сталкер», «Последние из нас»... Но ничего сверх того.

Я иду в школу. Она гордо зовётся гимназией, поскольку там учат иностранным языкам – и не абы как, а основательно. Но на «картофельном» поле, которое почему-то по-прежнему именуется футбольным, выгуливают собак, так что перед матчем с дворовыми кому-то приходится лопатой выгребать мины, любовно расставленные четвероногими друзьями. Кто больше хочет играть, тот и утилизирует дурно пахнущую субстанцию. Так выходит, что больше всех нужно мне. Под гогот одноклассников я несу свой груз на обочину, потея, словно от него идут три провода и тикает таймер.

– Савва, давай! Красиво выступаешь! – улюлюкает Дима Федотов.

Так и просится зачислить его в шпану, которая проходу не даёт, отбирает обеденные родительские рубли и ставит подножки на пути к доске, но нет. Обычный. Они все обычные. Стандартная шайка: мальчики покрепче, девочки покрасивее. Одно к другому притягивает, как магнит. Школьные подколы, но никакого буллинга в современном понимании. Никто не макает щуплых очкариков в унитаз головой. Разве что бюст Солона из кабинета изо могут на перемене засунуть тебе в портфель. А когда, опоздав к началу урока из столовки, где скучный обед неизменно проигрывает нехитрым постсоветским пирожным, ты расстёгиваешь молнию, из недр сумки под всеобщие овации выплывает белёсая голова античного мыслителя. Смешно всем – и тебе не меньше остальных.

Всё меняется с приходом Рената. Помотавшись по разным учебкам, но при деньгах, он занимается боксом и на всех смотрит хищником. Словно в «Республике ШКИД», выученной наизусть, быстро делит класс на своих и чужих. Это не нравится никому, но кто осмелится спорить? Приколы сменяются подзатыльниками, а те – сериями. И делает он это просто потому, что может. Деньги не стреляет, родители – коммерсанты на «шестисотых», с охраной и пачками наличности. Он хвастается, что просто берёт из стопки в серванте сколько нужно и, как Слаёнов в «республике», премирует свиту за мелкие поручения. Только не хлебом, а сотками. А те сотки не чета нынешним, на которые можно купить лишь банку колы.

– Эй, Савва! – догоняет меня в залатанном школьном коридоре его низкий голос. – Чего за имя такое хреновое? Даже не сократить.

– Твоё как будто можно!

Я отзываюсь автоматически и тут же об этом жалею. С языком у меня столетняя война. Держать его в гараже за зубами не удаётся, сколько ни упрашивай себя. А зубов может стать меньше.

Ответ Шаха, сокращённое от фамилии: то ли -туллин, то ли -ддинов, отзывается в рёбрах ещё пару дней. Он называет это «строевой подготовкой» и использует ещё массу слов из армейки, которые слышал от брата, прошедшего Афган. Да, я мог бы пожаловаться дяде Мише, он сам из ближнего круга какого-то уважаемого в Питере человека, но не хочется прослыть слюнтяем и тряпкой. И так без авторитета, с дополнительной группой на физре. Приходится отсиживать сложные элементы, бегать укороченные дистанции под жалостливые взгляды и подколы Федотова со товарищи, а девчонкам стыдно попадаться на глаза.

На единоборства, естественно, также не берут. И ухожу от мира я в видеомагнитофон, который настойчиво переваривает приключения Джеки Чана, Шварценеггера и Ван Дамма, если не зажуёт плёнку, а также за рамки громоздкого монитора, где можно погонять в Doom… И, конечно, в блокнот.

Рисовать комиксы меня надоумил Макс, которому отец-дальнобойщик возит ништяки из Германии. Тамошние супергерои с будущими слюнтяями в 4К не сравнятся. Без лоска, зато мы в них безоговорочно верим, словно они живут в квартире напротив: черепахи, паук и прочая фауна. В моих тетрадках жертва биологического эксперимента, нелепый Человек-мангуст, подсмотренный в «Рикки-Тикки-Тави», мутузит змей и спасает мир. Я не могу спасти даже себя, только нарисовать.

«Ухаживания» Рената становятся всё навязчивее. Долго выбирает между мной, тощим заучкой Сашей Стекловым, у которого предки – хрестоматийные институтские преподы в очках с двойными стёклами, и странным увальнем Андреем Гмалем с вечно взъерошенной причёской и томиком Хармса в портфеле. А ещё он бесконечно декламирует глубокомысленные стихи не по возрасту и булькающе хохочет – идеальный объект для битья, но почему-то я, серый и не особо приметный, Ренату кажусь интереснее.

– Опаньки, смотрите! Художник!

Шах выхватывает блокнот у меня из рук, разворачивает на первой попавшейся странице, а там, как назло, Человек‑мангуст даёт пинки злодею, очень похожему на Ренатика. Тому приделаны обезьяньи причиндалы во всех смыслах, но узнать можно без труда.

Получаю оплеуху наотмашь. Так сильно еще не было.

– Сожрёшь у меня сейчас эту шнягу, чмошник! – кидается на меня Шах.

Но тут в класс входит Наталья Михайловна, математичка с вечно ироничным выражением лица и умными глазами, а с ней шутки плохи.

– Опять хулиганишь? – обращается она к Шаху.

– Никак нет! – паясничает он и становится по стойке смирно. – Обижаете, Натальямихална! Я мухи не обижу. Мы комиксы обсуждаем. Савва вон рисует как круто! Да ведь?

Мне остаётся только кивнуть, хотя пол-лица болит нещадно, но эта половина – на тёмной стороне Луны, старшим не видно. Что тут сделаешь?

– Смотри, дефективный! – сквозь зубы говорит Ренат, когда к нам теряют интерес. – Хана тебе. Сегодня после школы, в три, за гаражами. Не придёшь – я тебя по дороге встречу вечерком. А так – при всех поговорим. Больше шансов сохранить хоть парочку зубов.

Угроза кажется вполне осязаемой. Словно её можно схватить вспотевшими руками и со всех сил сжать – до красноты. Взгляд удаляющегося татарина остаётся со мной под протяжное «уууу» свиты, которая корчит рожи и предвкушает увлекательное шоу.

На литературе и труде не могу думать ни о чём другом. Мысли комарами жужжат под ухом, разрываясь между желанием убежать и звонком дяде Мише. Но почему-то в выборе из двух опций всегда находится третья – самая глупая. Убираю сменку, вешаю на плечо портфель и иду за три ржавых гаража, что торчат рядом со школой с доисторических времён. Они и сейчас там стоят, спустя столько лет. Проросли, возможно, до самого центра Земли – символ вечности.

Сажусь на скучное бетонное ограждение и жду. Ренат, как и обещал, появляется не один. Федотов тут как тут – и с ним вся банда, включая ухмыляющуюся блондинку Аню Потапову, в которую я наивно влюблён. Конечно, тайно. О таком не говорят, только смущённо опускают глаза, чтобы вдруг кто-нибудь не заподозрил. В потоке высока конкуренция: все остальные пацаны, а в рейтинге героев этой школьной игры я максимум третий-пятый с конца, и выше мне не подняться, сколько ни мечтай. Особо посмотреть не на что, и не дрался в жизни ни разу. Тем более приятно будет отхватить люлей у неё на глазах.

– Хренасе, пришёл! Думал, зассыт! – ухмыляется Шах.

Остальные вторят ему, как шавки.

– Чудно! Давай покороче. Хочешь ещё пожить? Становись на колени и целуй кроссовки, пару дней дам. Вперёд! Только смотри не в засос! Они новые, два дня как из Штатов. Батя привёз.

Вокруг раздаются фейерверки смеха, но я почти их не слышу. Внутри зреет что-то недоброе, кровь стучит в висках каким-то унылым техно. Такого в себе я ещё не ощущал и не хотел бы впредь. Вроде тошноты с температурой, которые поднимаются откуда-то издалека. Будто проглотил комок пыли.

– В жопу себя поцелуй!

Сам не узнаю свой голос. Все на миг застывают: никто не ожидал акта внезапного и отчаянного героизма.

Ванька Вел, камердинер Рената, получивший погонялово за эффектное падение с велосипеда, оставившее шрамы на лице, даже успевает присвистнуть. Видимо, размышляет, в чём меня хоронить – все сервисы для предводителя стаи на нём.

Шах идёт убивать, но вдруг медлит, застывая на месте. Не передумал – за забором проходит физрук, самбист и поборник справедливости. Туповатый, но добрый. Пока Тимур Саныч скрывается из виду, я практически бессознательно малюю в блокноте – в голове туман. Взгляд Рената наконец фокусируется на мне, но я не даю ему вставить ни слова.

– Тебя никогда берёза не била? – спрашиваю у него, дрожа всем телом и дорисовывая новую страницу комикса.

Возможно, последнюю до больнички. Так хочется, чтобы мангуст выпрыгнул из той реальности в эту и как-то подсобил.

– Чего ты несёшь! – багровеет Шах, сдабривая каждое слово матом.

Под ржач других он заносит руку для удара, а я делаю последний штрих. На бумаге одна из веток дерева врезается ему в голову. Когда это происходит на самом деле, я даже не успеваю испугаться. Ренат отлетает на пару метров, из глубокой раны течёт кровь. Девчонки в ужасе визжат, парни машинально отходят на несколько шагов.

Нужен ещё один кадр, контрольный. Не даю Шаху отойти от шока: он боксёр, надолго нокдауном из себя не вывести. Ветка дерева обхватывает его грудь и припечатывает к стволу. Ровно как на свежей картинке, от которой я отрываю видавший виды, обслюнявленный и изрядно погрызенный карандаш.

– Что это, твою мать, за магия? – как истеричка орёт Федотов. – Я один это вижу?

Но сейчас уже не их очередь ходить. Ковыляю к крепко зафиксированному Ренату, которому, очевидно, становится трудно дышать.

– Ну что, раздавить?

Рот мой, а голос доносится чужой. Кто-то считает, что необъяснимые вещи нужно пережить, осмыслить с мелодраматическим выражением на лице, но для этого не всегда есть время. Меня происходящее даже не шокирует. Вся злоба, разочарование и пассивность сходятся в одной точке, словно в комиксах о супергероях, которые я рисую.

Шах в ужасе. Ещё один штрих, ветка сжимается. Из его рта доносится не то вздох, не то всхлип.

Помрачневшее небо как по команде затягивает реальность дождём. И тут я понимаю, что улыбаюсь как идиот. Момент триумфа наверняка со стороны выглядит форменной шизофренией, но почему я должен себе в этом отказывать? Терпел и визуализировал слишком долго.

Федотов ловит мой взгляд, блуждающий по округе, и буквально садится на землю, как от удара. Это потом, спустя дни и недели, он скажет, что выглядел я как шизик в дурке, а он врать не станет: в психушке у него работает дядя.

Пока блокнот окончательно не намок под тяжёлыми каплями, машинально перечёркиваю кадр расправы. Откуда я знаю, как это работает? Без понятия, всё на ощущениях и инстинктах. Берёзовая ветка возвращается в своё статичное состояние, освобождая «заложника». В голове эффект кино: будто происходит всё это не со мной, я просто пассивный наблюдатель. Но одна мысль всё же пробивается через файрвол: в любом хорошем боевике нужна крутая финальная сцена. Как художник я легко всё организую, но её не будет.

Тихо разворачиваюсь и ухожу в сторону дома под музыку дождя, ни на кого не оглядываясь. И лишь краем глаза замечаю, что деморализованный Шах даже не пытается подняться.

8

– Хочешь жить? – злобно говорю Ренату и пытаюсь схватить его за горло, но картинка внезапно исчезает в дымке, которая через пару секунд рассеивается.

Я снова на скамейке в парке: там, где мы недавно расстались с музой. Сидящий рядом студентик лет двадцати, вероятно, отмотавший сессию, ошарашенно смотрит на меня. Убираю руки и пытаюсь его успокоить: мол, это был сон, но тот почему-то не горит желанием слушать мои скомканные разъяснения и предпочитает ретироваться, чуть не роняя сумку в траву.

Гляжу в телефон – прошло минут десять, не более. Стаканчик с кофе и остатки гамбургера мирно лежат под ногами. К еде уже приступили голуби. А я им ещё семечки захватил.

Кошка, которую я ради непонятного эффекта привёл в наш мир своим карандашом, не пожелала скрыться в растительности и устроилась рядом. Пару разноцветных шпицев, накрепко привязанных к старушкам поводками, лают в её сторону, но рыжая морда снисходительно не обращает на них внимания и щурится на солнце. Чувствует нашу связь? Возможно. Оказывается, мы в ответе за тех, кого нарисовали.

Какое-то время уходит на то, чтобы прийти в себя. Всё было настолько реально, что заставило вернуться назад – к нулевому ординару. Долгие годы, как в заправском психологическом триллере, я старался гнать эти образы из воспоминаний поганой метлой, но они, разумеется, нашли меня сами. Мама долго учила выдавливать майонез до последней капли, скручивая упаковку. И сегодня я выдавил всё без остатка.

Вокруг продолжает беззаботно играть лето. Полупустой кораблик наконец отплывает в сторону залива, освобождая перспективу. Из всего разнотравья посетителей парка глаз цепляется за странно одетых мамашу с ребёнком – словно из другой эпохи. На женщине – синее платье старомодного фасона и летняя шляпка пшеничного цвета, а спина мальчика «перетянута» лямками. И ещё смущает состаренная книга в руках: такие обложки лет семьдесят никто не делал. Сцена удивительно знакома, но я не могу вспомнить откуда.

– А это соцреализм, который вы так любите, – слышу выразительный, слегка хриплый голос справа. – Подляский Юрий Станиславович. Член Союза художников. Картина называется «Летом».

Рядом сидит щеголеватый мужчина в тонком клетчатом костюме, при усах и аккуратной бородке. Я, конечно, был в расфокусе какое-то время, но не мог не заметить, как он подошёл. И тем не менее он тут.

– Прекрасная работа. Зимой увидишь такое, сразу станет жарко и захочется ледяного пива, – продолжает несуразный щёголь.

Звучит настолько старомодно, что даже противно. А вот пива действительно хочется. При этом независимо от погоды.

– Я вас знаю? – некультурно прерываю эту художественно-гастрономическую зарисовку.

– Вечно вы, молодёжь, куда-то торопитесь! – учтиво улыбается незнакомец во весь рот. – Посмотрите вокруг. Разве нам есть куда спешить?

Действительно некуда. Сложно спешить, когда сидишь на скамейке.

– Мы даже не ощущаем движения нашей планеты, плывём по течению, как эти… Всё время забывают слово…

Собеседник тыкает пальцем в сторону в людей на воде.

– Сапсёрферы, – помогаю я.

– Точно-точно. Они. И вы бы, Савва Степанович, равнялись на самых мудрых. Следовали бы всеобщему курсу, а не пытались вмешиваться в процессы, если их не понимаете. Людей спасать, в Шерлоков Холмсов играть. Нет, если, конечно, кто-то тонет, совершенно естественно прыгнуть в воду и вытащить бедолагу. А если у вашей бабушки, скажем, украли кошелёк в магазине, можно попытаться выследить преступника. Но мы же о частностях говорим, не в общем.

Диалог на скамейке посреди парка всё настойчивее напоминает сцену из классики. Слава богу, трамвайных путей нет на сотни метров. Да и масло пролить сегодня сложнее, чем слёзы.

– Вы угрожаете или просто предостерегаете?

Мне очень не нравится его медово-пряничный тон, который вступает в явное противоречие с содержанием разговора.

– Упаси господь угрожать! Считайте это дружеским советом.

– Мы не друзья. У друзей по крайней мере есть имена.

– Поговорку слышали: меньше знаешь, крепче спишь? Кто умножает знания, умножает скорбь.

– Я всё-таки предпочитаю умножать, хоть и не сказать, что я гений в математике, – хочу поскорее закончить беседу. – Иначе мы немногим будем отличаться от животных. И когда весь мир летит в тартарары, мы видим только экран телефона, где ролики меняются сами собой: в них танцуют и поют. Вот теперь захотелось немного порулить.

– А, может быть, так лучше? – отзывается щёголь, и в его голосе уже нет тех притворно-сладких нот. – Большинство из тех, о ком вы говорите, даже ужин себе не смогут выбрать, не то что в жизни разобраться. Чем чаще они умножают, тем больше у них на руках цифр, которые они в глаза не видывали. Как счёт за коммунальные услуги. У нас на ладони целый мир, мы летаем в космос и изучаем высокие материи, но люди по-прежнему готовы убить из-за того, что им наступили на ногу в автобусе. Разве такого вы хотели? И те, за кого вы вступаетесь, сдадут вас самого при первой же возможности. Стаду нужна пастушья собака, иначе овцы разбредутся.

К нашей скамейке прилетает цветастый детский мяч, который останавливается буквально в нескольких сантиметрах от моей ноги. Отправляю его обратно.

– И вы решили, что пастушья собака – именно вы?

Собеседник мечтательно и одновременно иронично улыбается. Напряжения, которое буквально витало в воздухе пару минут назад, как не бывало.

– Так решаем не мы! Назовите это высшей силой, если хотите, – разводит он рукам. – Иной раз на человека достаточно бросить взгляд, чтобы понять: овца он или пастушья собака. И здесь есть лишь одна развилка: когда вы поняли, какая на вас шерсть, перейти на нужную сторону, а не пытаться со стадом мирно щипать траву и ждать, пока за вами придут, когда понадобится мясо для шашлыка.

– Главное, одно стадо не сменить на другое, ведь пастух в каждом всё равно один.

Продолжать пикировку он, похоже, не намерен. Степенно встаёт со скамейки, поправляет пиджак и вытирает хлопковым платком испарину с лица. Не знал, что такими до сих пор кто-то пользуется.

– Вы крепкий орешек. Впрочем, у нас ещё будет шанс обменяться мнениями. И скорее, чем вы думаете… Спасибо за уделённое время! Разговаривать с вами – одно удовольствие, – на прощание улыбается странный тип.

– А не разговаривать – другое! – иронизирую я в ответ.

– Ах, чудесный юмор! Ну до встречи!

Провожаю его взглядом, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но странный тип не оборачивается, ни с кем не встречается и просто исчезает в потоке пешеходов за деревьями. Мне тоже пора.

В тот момент, когда я делаю первый шаг, ноги касается что-то мягкое. Кошка и не думала уходить и, кажется, не согласна знакомиться с этим миром в одиночку. Что с тобой делать? Тот вариант, который мелькает в голове, мне не нравится. За долгие годы я привык не делить личное пространство с кем бы то ни было, но всё когда-нибудь заканчивается.

Достаю видавший виды блокнот и рисую переноску. Прозрачная сумка по команде материализуется на скамейке. Расстёгиваю молнию, готовясь утрамбовать туда кошку против её воли, но всё выходит с точностью до наоборот: рыжая морда изящно запрыгивает внутрь и готовится обрести новый дом. Словно прекрасно понимает, что к чему.

– Ну погнали?!

Я начинаю нехитрый разговор с новой подопечной, но что-то внезапно смущает. Как минимум отсутствие имени. Достаточно сегодня безымянных вокруг.

– Как тебя назвать?

В ответ из-под сетки получаю неуверенное мяу, но ничего путного в голову на жаре не лезет. В таком случае есть универсальное правило, подсказанное знакомыми маркетологами: исходите из места или ситуации. Вокруг шумит парк, по газону прыгают белки, выпрашивая орехи.

– Точно! Ну что, будешь Белкой?

В ответ встречаю многозначительное молчание. Вроде бы договорились.

9

На асфальте у неприметного подъезда зелёной брежневки цифры за утро потускнели от тысяч ног и лап, но всё ещё вполне различимы. Вокруг телефона музы собирается детская «наскальная» живопись, артефакты спального района: озорные цветы всех мастей, ухмыляющиеся кривыми фарами машинки, бессистемные узоры, некоторые из которых вполне претендуют на место в музее современного искусства. И куда без классиков, в которые аккуратно, со всей доступной любовью и без ошибок вписано матерное слово? Родители играющих рядом детей даже не попытались его стереть.

Сам внезапный автограф Маши и тогда вызывал удивление, а сейчас и вовсе кажется крайне сомнительным. Но ведь это был жест на эмоциях, не поддающийся логике. Стоит ли беспокоиться о приватности, когда ты только что собирался совершить непоправимое?

– Чей это номер? – слышу голос за спиной.

Обращаются явно ко мне.

Только теперь понимаю, что я буквально застыл посреди тротуара со взглядом, сфокусированным в одной точке. Рядом на скамейке восседает пузатый мужичок – шаблонный обитатель дворовых лавочек. Растянутые штаны, скрепоносная футболка, едва не рвущаяся на пузе, сандали с носками, фирменный пакет из ближайшего магазина и банка дешёвого пива в руках. Аборигены с удовольствием вступают в диалог.

– Честно говоря, не знаю, – вру на голубом глазу.

Как легко это выходит!

В ответ житель многоэтажки двусмысленно улыбается, будто чеширский кот, без лица, одними лишь губами и прокуренными жёлтыми зубами. Словно знает обо мне всё.

– Чудеса здесь нередко происходят, – продолжает он. – Вон я давеча курил на балконе. Живу на девятом этаже, то бишь последнем, – он показывает пальцем на самый верх, словно девятый может находиться где-то ещё. – И представьте себе: на минуту отвернулся, смотрю, а в углу стоит зелёная бутылка водки гигантского размера… Я таких никогда не видел! И не подумайте, что я совсем сбрендил. Да, выпить не дурак, но не настолько, чтобы такие вещи пропустить.

До меня эхом издалека дотягивается недавнее воспоминание. Не знаю, как мужик решил для себя конфликт очевидного и невероятного, но судя по открытой банке сделать это ему трудностей не составило.

– И, главное, я ещё остался виноватым, – толстяк растерянно разводит руками, которые больше напоминают недошедшее до кондиции тесто. – Фаня мне влепила по первое число, на какие шиши и зачем я это купил. А мне и ответить нечего... Вы мне не верите!

Он осекается, вызывая у меня странное чувство беспокойства: ну вот, предположительно хорошего, пусть и не внушающего доверие человека подставил на ровном месте – просто из хулиганских побуждений. С такой же ответственностью пацаны на спор бьют остановки и кидают мусор из окон.

– Отчего же? Верю, – отзываюсь с наигранным энтузиазмом, одновременно размышляя, как надёжнее всего распрощаться. – Я в жизни видел кучу вещей, которые сложно объяснить. И поверьте, внезапный ящик пива – здесь не самое удивительное. Всего хорошего!

Ныряю в тень от козырька и дёргаю за ручку двери вслед за старушкой, которая входит в подъезд. Прохлада и сырость сражаются с парилкой улицы и догоняющей репликой мужичка с пивом.

– Меня Лев Абрамыч зовут! Заходите поболтать как-нибудь!

Ага, уже занёс в ежедневник.

Поднимаюсь по лестнице на последний этаж. Обшарпанная дверь на крышу по традиции закрыта на ржавый амбарный замок с облупленной краской. Но, как говорил мой преподаватель по живописи, многозначительно почёсывая залысины, у настоящего искусства нет преград.

Всего пару движений карандашом по разлинованной бумаге – и вместо двери образуется проход. Если бы Жорж Милославский из гайдаевской классики «Иван Васильевич меняет профессию» знал меня лично до встречи с Шуриком, он бы не стал удивляться тому, как легко можно убрать стенку в любом помещении.

На раскалённой крыше кроме солнца и лёгкого ветра – одни голуби. Вид на район завораживает, хотя я здесь не за этим. Но привычка замечать прекрасное активно крадёт время.

Я присаживаюсь на бетонную конструкцию и в блокноте как можно более подробно пытаюсь реконструировать воспоминания минувшей ночи. В тот момент, когда заметил музу в первый раз. Свет и тень, луна и облака, движение воздуха, даже свои ощущения – всё имеет значение. Если ошибиться хоть где-то, то никакого эффекта не будет.

Его и нет. Пытаюсь понять, что упустил, и нахожу: ракурс не тот. Меняю угол зрения на ходу, корректирую пропорции и заканчиваю свой импровизированный комикс из жизни серой многоэтажки. Мир вокруг меня как по команде меняется. Так резко темнеет при входе в кинотеатр. Исчезают звуки улицы, крики детей и непрерывный гуд машин, перемежаемый скрипом несмазанных велосипедных цепей. Крыша превращается в театральную сцену – настоящую музейную диораму в натуральную величину. Если бы нашу жизнь как киноплёнку можно было отмотать назад, получилось бы нечто подобное – только в статике, без движения.

Муза как ни в чём не бывало застыла у двери в виде тени. В тот момент, когда мы впервые соприкоснулись в этой реальности, я видел не человека, но силуэт.

Что ж, пора за дело. Предстоит понять, как она здесь оказалась и почему собиралась сорваться с крыши. Я уже не первый раз переселяюсь на несколько минут в собственный рисунок, но по-прежнему не могу привыкнуть к бездонной, холодной тишине и полной статике. Даже в межзвёздном пространстве блеклые точки, погасшие миллионы лет назад, перемигиваются с новорождёнными галактиками. А здесь полный штиль.

Если музу кто-то преследовал, то он должен быть рядом. Или, по крайней мере, оставить какие-то следы… Привычку беседовать с самим собой я отточил годами. Психиатрия? Пускай! Обычное хобби интровертов, для которых отражение в зеркале – самый доступный и умный собеседник.

С парапета «брежневки» во все стороны как на панно разворачивается живописная ночь до горизонта, но практически нет людей – лишь несколько человек в парке, включая двух алкашей, которые взахлёб матерились, когда мы уже сидели внизу. Никого у подъезда, пустота на скамейках. В припаркованных машинах, которых раз два и обчёлся, нигде не горит свет.

На лестнице? Обхожу тёмную сущность, которая через пару секунд могла бы превратиться в Машу и двинуться к краю. На все пролёты вниз полное безмолвие: никаких подростков, малюющих на стенах, или гопников, распивающих остатки. Прохожу до самого подвала. Там ирреальность из рисунка заканчивается. Вокруг просто тёмная пелена. Если до неё дотронуться, ничего не почувствуешь, ни во что не упрёшься, но и дальше не пройдёшь. На спуске в подвал прочная решётка и ещё один амбарный замок: брат-близнец того, с девятого этажа.

Возвращаюсь обратно не солоно хлебавши. Следак из меня сегодня никакой, но второй, контрольный осмотр придётся совершить. Застывшие луна и облака напоминают фон в старой компьютерной игре из 90-х, поставленной на паузу. В детстве я научился самоустраняться из этой реальности разными способами.

Мысли бомбардируют мозг, но ничего путного не оседает в памяти. Пора сворачиваться: конструирование рисунка отнимает слишком много сил. Чувствую, что ноги начинают подкашиваться от усталости.

Остаётся время на одно полезное действие. Напоследок подхожу к краю, откуда пыталась сигануть на все девять этажей Маша, и смотрю вниз. Рядом с подъездом, чётко подо мной, вижу ещё один рисунок. Он настолько большой, что, стоя прямо на нём, сложно оценить масштабы. С близкого расстояния видишь отдельные, искажённые элементы, нарисованные детьми на асфальте. Значит, все эти цветы...

Лицо покрывается испариной, руки потеют, что ещё больше усугубляет слабость. Что за чёрт?

– Выходит, она не бежала ни от кого? – вопрос застывает в воздухе.

Отсюда картину трудно узнать, но опыт и насмотренность говорят о том, что хоть линии и узоры напоминают каракули, они здесь совершенно неспроста. И это что-то да значит. А что именно, ни малейшей зацепки.

Достаю смартфон и успеваю в последнем порыве сфотографировать рисунок, прежде чем в глазах темнеет окончательно. Словно соседняя реальность врезалась в тебя на полной скорости.

– Вы как сюда попали?

Возвращение в наш план бытия из иллюстративного начинается с неуверенной качки.

– Здесь нельзя спать!

Первое, что я вижу, открывая глаза, – чрезмерно загорелые руки, совершенно не по сезону для города в начале июня. Дворник в яркой спецовке наклонился ко мне и пытается установить нехитрый контакт. Нарушать правила – не мой конёк, так я просто ухожу, поднимаясь с раскалённой крыши.

– Извините...

Солнце оставило болезненный отпечаток у меня на лице, пока я был здесь, но в то же время далеко.

Я поднимаю упавшие блокнот и карандаш, киваю растерянному узбеку и прохожу в дверь на лестницу. Амбарный замок устало висит на ручке, переливаясь всеми оттенками ржавчины. Но мизансцена на этом не заканчивается, чего-то не хватает. Делаю шаг назад и сталкиваюсь с тружеником ЖКХ в дверном проёме.

– А вы случаем не знаете, кто нарисовал картину на асфальте под домом? – спрашиваю у него. – Такую огромную, что только с крыши видно.

На лице у гостя из недалёкого зарубежья на миг возникает подозрение, но внезапно выражение меняется на благостное:

– Какой-то мужчина… Тощий, в пиджаке, – улыбается он. – Вчера весь вечер рисовал. Мы смеялись, мол, в детство впал. А дети ему помогали. У меня самого трое. Асмира тоже. Нравится?

– Очень, – в очередной раз за день выдаю чьё-то желаемое за моё действительное. – Так держать. Станет художницей.

Узбек в спецовке снова растягивает рот в улыбке. Теперь мне здесь делать точно нечего. И пока охранник крыш и чердаков уболтан, я со всей силой неоднократно тыкаю в кнопку старенького лифта, расплавленную зажигалкой.

10

На скрип ключа в массивной двери отвечает звук когтей по паркету. Да так, что я невольно вздрагиваю, ведь здесь отродясь никого не водилось. Нелепо прозванная Белкой за неимением здоровых альтернатив, кажется, вполне освоилась на сорока метрах кирпичной новостройки, не выглядит встревоженной и активно вылизывает себя.

Из хвостатых обитателей всех прошлых квартир могло бы выйти небольшое, но крайне разнообразное кладбище домашних питомцев, будто отобранных строгим жюри для сценария фильма ужасов. Весь этот грустный реестр усопших из животного мира, стоя посреди тускло освещённого коридора, я вываливаю прямо на кошку – вслух. Она всё это время терпеливо и задумчиво смотрит на меня, словно решая, достоин ли я доверия и не закончится ли её история так же трагично. Дело не совсем безнадёжное, но и не пустое: сразу не поймёшь.

В египетской «Книге мёртвых» бог солнца Ра постоянно принимал образ рыжего кота. Того змея, которого в соответствии с мифом препарировал тысячи лет назад небожитель, у меня, к счастью, нет, но начало новой истории тоже попахивает мифологией.

Я опускаюсь на корточки и смотрю ей прямо в зелёные глаза, а она – обратно, сразу в душу.

– Ты как, остаёшься?

Кошка молчит, словно размышляет.

До встречи с Репиным несколько часов. Усатая-полосатая забирается на подоконник и изучает обстановку под весёлые крики с детской площадки далеко внизу. На фоне голубого неба эта сцена достойна кисти кустарного бытописца с Невского проспекта и ценника в 1000 рублей максимум, но зачем что-то рисовать, если есть скучная и безжалостно точная камера в телефоне.

Через пару секунд рыжее на голубом, овеваемое на заднем плане лёгкими облачками, напоминающими развевающуюся фату, летит в мессенджер к музе. Где она? Куда направилась? В каком районе живёт? Может быть, мы соседи? А ведь я по сути о ней ничего до сих пор не знаю. Кажется, даже имя, ультимативно брошенное мне в лицо в ночи на безымянной крыше, не настоящее. Просто первое, что пришло в голову там, на высоте над спящим городом.

А что вообще настоящее в этом мире? Если я могу рисовать фальшивых кошек, кто-то должен был запланировать этот хитрый механизм. Но сейчас он кажется не более понятным, чем дорога, которая привела обезьяну с палкой к самолётам и нейросетям.

Смартфон закончить столь животрепещущую мысль посреди коридора с бежевыми обоями не даёт, приходя с ответом.

«А если бы ты нарисовал крокодила?»

Не праздный вопрос от человека с явно непростой судьбой. Зрит в корень.

«Жилплощадь не позволяет их рисовать».

В стиле любимого пинг-понга отбиваю иронию обратно одним пальцем, два у меня не попадают в клавиатуру. Как другие умудряются ими резво печатать, будто танцуют фламенко, ума не приложу.

«У неё уже есть имя?»

«Белка!»

«С фантазией у тебя конкретные трудности. Почему?»

«От рождения».

«Почему Белка?»

«Ну... Их там тьма – в парке. Ничего другого не пришло в голову, сорри».

«Странные вы художники. Кстати, с чего ты решил, что у тебя девочка?»

А вот это уже удар в поддых мужской логике. И что тут ответишь? А есть такое слово: «белк»?

«Ну рисовал-то я кошку».

Конечно, кошка – понятие абстрактное. Некоторые считают, что это жидкость.

«Теперь, видимо, придётся к ветеринару везти. Заодно и привить. Не знаю, нарисованным животным нужны прививки? И вообще они едят, в туалет ходят?»

«Зачем к ветеринару? Помрёт – новую нарисуешь».

«Не смешно».

Заглядываю на кухню. Хочу выпить воды, но рука как назло удобно ложится на початую бутылку безвестного вина из магазина через дорогу. Я вспоминаю, как Репин однажды просил меня нарисовать ему банкет на юбилей родителей, чтобы сэкономить сто тысяч рублей, но я отказался: придётся потом за чревоугодие, корысть, гордыню и зависть с картины “Трапеза” Перова расплачиваться – ели тогда мужики в рясах нехило. Да и времена нынче непростые. А с гордыней, корыстью и завистью как раз всё по-прежнему прекрасно.

«Я тут подумал…»

Детали трансцендентных перемещений по ту сторону иллюстраций, разумеется, опускаю. Лишнее, да и в принципе ещё не время. С музой мы, похоже, играем в какую-то хитрую «мафию». Никто не готов раскрываться. Ждём, пока город заснёт.

«Я видел твоё грандиозное полотно мелом на асфальте, где мы сидели тогда».

Ответа нет. Мессенджер многозначительно молчит. Я практически ощущаю колебания воздуха по другую сторону линии. Муза затаилась. Неужто не ожидала, что следствие попадёт в нужное русло так быстро.

«Талантливо. Как в музее: большое видится на расстоянии. Вот только не понял, что за оригинал…»

Тишина. Делаю последнюю попытку её нарушить.

«Мы хоть увидимся ещё? Нам есть что обсудить».

Два предложения проваливаются в никуда. Она там, я это чувствую. Что ж, пусть так. Всё, что не делается, не делается к лучшему.

Пускаю звуки улиц себе в дом и выхожу на балкон. Помимо велосипеда и вешалки для одежды одна на одной здесь громоздятся коробки: ненужные вещи и личный архив, который не успел к цифровизации – или не заслужил её. По закону Мёрфи, когда на меня накатывают воспоминания – очередной волной, как у Ван Гога с его «Видом моря близ Ле Сент-Мари-де-ла-Мер», я задеваю нижний ряд, и приливом бумаги эскизы и побрякушки выносит к моим ногам. Не хватает водорослей и морской звезды.

Я с сомнением поднимаю тетрадный лист, который устроился поверх остальных. Подозрительно знакомый почерк, смазанные чернила... В наивном страхе перед собственным прошлым запихиваю лист обратно в коробку вместе со стопкой других, но он, словно распечатка из принтера, аккуратно, даже немножко нежно и зазывающе, вылетает обратно.

Пожалуй, это судьба. Пожелтевший кусок бумаги шершаво ложится в руку и жалостливо просит: ну давай, читай! Подчиняюсь, но видит бог, я не хотел.

11

– Ты когда-нибудь видел «В мире животных», когда белая акула заплывает в косяк рыб в океане? И те организованно разбегаются в разные стороны, сохраняя строй?

Криво, как получается только у него, улыбается Пахомыч или Пах, в миру – Иван Пахомов, для меня – Бяо.

Странный очкарик с вечно обкусанными губами и в мятом пиджаке, который смотрится на нём, как на сломанной вешалке в палатке на ближайшем рынке, где ты дрожишь на картонке в одних портках, примеряя цирковые наряды на три размера больше. Пах – с виду идеальный вариант для использования в качестве груши и одновременно – ярчайший пример мимикрии в школьной фауне. К своим 13 годам он уже где-то на пути к чёрному поясу, поэтому боксёр Ренат, попытавшийся устроить сосунку тёмную в первый же день своей инициации в гимназии, резко растянулся на грязном полу в туалете словно осьминог, выдернутый из стихии на палубу корабля. Приземление было как у космического спускаемого аппарата – жёстким, даже оглушающим, но не фатальным. И, разумеется, теперь об этом не принято говорить.

Отсюда и родилась кличка – Бяо. Я тогда был в восторге от «Закусочной на колёсах» и прочей гонконгской классики на видеокассетах, где тщедушный и извечный спутник Джеки Чана в толстых роговых очках разбрасывал негодяев как дети – хлеб голубям.

Мстить Бяо банда не захотела, но и принимать к себе – тем более. Парень стал пустым местом, с которым никто не общается и не сидит за одной партой. Кроме меня, конечно. Одинаковые материи притягиваются.

– Так забавно наблюдать, – продолжает он с широкой улыбкой. – Они обтекают тебя по коридору, будто ты какой-то хитрый инопланетный организм. Почти по стеночке. Помнишь, Т-1000 из «Терминатора», жидкий металл? Что ж ты такого натворил?

Мне остаётся лишь пожать плечами. С Бяо у нас вполне компанейские отношения: секретиками по-девчоночьи не делимся, но откровенны, насколько на это способны подростки с целой библиотекой комплексов, мнимых и реальных скелетов в шкафу. Хватит на целый «Апофеоз войны» Верещагина. Эта картина странным образом висит у меня над столом, словно напоминая о бренности мира, когда в своём возрасте ты даже не приблизился к его пониманию.

В любом случае объяснить фантасмагорию, случившуюся под берёзой за гаражами, выше моих сил.

– И Рената я не видел уже несколько дней, – загадочно продолжает Пахомов. – Говорят, заболел. А ещё говорят, что ты его вырубил у школы, так что у него траншея на голове образовалась, словно он в «Мортал Комбат» играл не на компе. Вот только без фаталити обошлось.

Хочу сказать, что завершающий удар был в планах, но я его отменил. Говорю, но, разумеется, только про себя.

С Бяо мы обмениваемся видеокассетами и ужасающими оцифрованными копиями на «сиди», пересматриваем каждую неделю «Коммандо», «Рэмбо» и «Идущего в огне». С единственной разницей: мой молчаливый приятель может как Жан-Клод Ван Дамм, Чак Норрис и Джеки Чан, а я только визуализирую свои подвиги, спасая в блокноте принцесс.

– Да я честно без понятия, – неумело вру.

Теперь, спустя столько лет, ясно, откуда это пошло.

– Какой из меня вырубальщик?

Бяо не отзывается эмоциями, двусмысленно поправляет очки и хлопает меня по плечу, закругляясь с разговором. Он вообще задаёт мало вопросов, старается больше слушать и впитывать. Монолог про «В мире животных» может вполне потянуть на его самое длинное словесное соло в истории.

– Ладно, звонок был, пошли, – говорит Пахомов.

В этот момент Лёвик Кагоцкий, всеобщий шут из параллели, явно пародирующий Джима Керри, по дороге в класс решает ловко перемахнуть через тошнотворно выглядящую лужу в рекреации: только что обедом стошнило какую-то первоклассницу. И в чём она неправа? Кормят как могут, конечно.

Я видел заступы на олимпийских соревнованиях по прыжкам в длину, поскольку просто помешан на спортивных трансляциях, но для Лёвика неумелый расчёт его прыжка оборачивается лихим падением прямо в топь, дрифтом метра на три-четыре и клеймом на всю жизнь в виде клички Блёвик.

Рекреация превращается в один сплошной гогот. Смех равняет всех: толстых и тонких, злых и добрых, интровертов и экстравертов, тех, у кого камень за пазухой, и тех, у кого он в ботинке. Перед смехом мы все одинаковые. Даже обычно сдержанный и вечно взъерошенный Гмаль, угорающий до испарины исключительно над своими высокоинтеллектуальными шутками из Хармса и Зощенко, не по возрасту понятых, сгибается пополам.

Строгая литераторша Елена Сергеевна Лиханова, по старой шкидовской традиции сокращённая до ЕсЛи, ещё и потому что употребляет это слово чаще других, выбегает из класса на шум и буквально взрывается от бреющего проката Лёвы: он, как Плющенко в лучшие годы, только без коньков, лёжа и неспешно барражирует на размазанных остатках еды в сторону доски почёта, на которой никогда бы не смог оказаться.

ЕсЛи смеётся до слёз. До сих пор этой солёной воды на лице у неё никто не видел: ни от радости, ни от горя. Но это была сиюминутная слабость, и образ тюремного надзирателя из советских фильмов возвращается мгновенно.

– Марш в класс! Кагоцкий, если завтра не увижу твоих родителей, вылетишь отсюда! – не орёт, а тоном Снежной королевы повелевает ЕсЛи, заполняя всё пространство вокруг, разливаясь от стенки до стенки своим платьем в горошек. – Если человек дурак, то это надолго!

– А если нет, то это на сколько? – шепчет Бяо, подмигивая мне.

Я неспешно захожу в класс: косяк школьников оплывает меня и приземляется за партами. Чужие взгляды бурят затылок и спину так, что становится жарко, словно присел к батарее. Но стоит чуть повернуть голову, как картина рассыпается на мелкие осколки: кто-то настойчиво «сканирует»стену, другие изучают планирующие с дерева кленовые листья, напоминающие кубики тетриса на лёгком уровне.

Аня Потапова рассматривает ногти, как будто весь Эрмитаж уместился на кончиках её тонких пальцев. Дима Федотов провожает взглядом ленивую муху, задержавшуюся на казённых харчах в школе до осени и заполучившую лишний вес. Андрей Гмаль зевает, концентрируя во взгляде всю бренность нашего мира, пока ЕсЛи заливает про жажду деятельности, борьбы и в то же время одиночество поэта, которому мерещится парус одинокий.

Разделяя эту безнадёгу и хандру, я машинально малюю в блокноте, на инстинктах, выработанных долгими месяцами, когда в темноте зимних вечеров зарываюсь под одеяло в родительской брежневке и стекаю в апатию под холодные, умирающие ритмы.

На бумаге выходит что-то осмысленное, но пока неясно, что именно. Всё стандартно: доска, стол, рожи, большие уши и рога. Суповой набор любого школьника.

– Федотов, хватит жевать карандаш, – снова повелевает ЕсЛи. – К доске давай, быстро! Читаем стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова «Парус».

Дима меняется в лице: явно раздосадован тем, что его отвлекли от трапезы канцелярскими принадлежностями. Он робко встаёт, поправляет классический мятый постсоветский пиджак и медленно идёт на Голгофу, неся тяжёлый крест. От счастья его отделяют всего три четверостишья, но даже самая короткая дорога бывает бесконечной. С ненавистью к Михаилу Юрьевичу, обычно уверенный в себе Федотов по-козлиному блеет что-то про «туман моря голубого». Разумеется, слово «голубой» вызывает повсеместное хихиканье.

В тот момент, когда изрядно вспотевший Федотов просит бури, как будто в буре есть покой, между пальцами шестиклассника просачивается вонючий дым. Так может пахнуть только «Пётр I», всегда первый, которым шмалят старшеклассники за углом школы.

Лиханова с некоторой задержкой оборачивается и замечает в руке у Димы раскуренную сигарету. Растерянный Федот бросает её на пол, машинально давит ногой и застывает в немой сцене.

– Ты совсем сдурел, что ли? – уже не вопрошает, а сиреной заводится ЕсЛи, хватая визави за пиджак. – Марш к директору, дегенерат!

Когда она выкидывает вперёд руку, словно собирается отправить дартс в яблочко, и указывает на дверь, в её пальцах появляется ещё одна сигарета. И тут у всех окончательно срывает клапаны. ЕсЛи отшатывается назад под оглушительное улюлюканье ржущего 6А и без сил падает на стул.

Шоу выглядит ярко и забавно, но только в этот момент я синхронизирую свой рисунок с окружающей реальностью. Стоп, теперь и в учебниках по древнему миру становится опасно малевать? Не хотелось бы призвать Тутанхамона в наши скромные классы. Ему не зайдут порубленная штукатурка и полуживые фикусы.

Возникает ощущение, что меня спалили: липкое и паническое, когда холодеют руки и в голове проносятся возможные последствия, но на удивление никто не смотрит в мою сторону. Кагоцкий уже проворачивал шутки с куревом на уроке изо, вставлял сигареты в рот Аристотелю и Платону. Правда, пока не поджигал. Но осадок всегда остаётся. И сегодня шестому «а» невдомёк, что наш Джим Керри сейчас либо скверно пахнет под дверью у директора, вызывая отвращение у молоденькой секретарши, либо уже по полной получает от матери в мрачном коридоре соседней девятиэтажки. Отмыть рвоту легче, чем репутацию.

Всех спасает противный звонок на перемену – извечная отдушина двоечников, надежда и опора униженных школьной программой и оскорблённых классиками. Уже через минуту дым улетучивается через окно, открытое Федотовым со скрипом и снегопадом из облупившейся краски. Хабарик умело затушен и заброшен под кипу мусора в ведро у стола Если. Скандал не нужен никому, так что обе стороны гомерической пантомимы негласно договариваются молчать. А зрители уже посмеялись вдоволь, им достаточно.

Бяо как гамельнский дудочник уводит меня за собой из школы. За длинную перемену мы успеваем сгонять в универсам через дорогу за чупа-чупсами и новомодными сникерсами, полностью наплевав на материнское «кушай хорошо». Хорошо не значит скучно. Затем, потратив мелочь, мы сидим на задних партах, выдувая пузыри.

Рекордсмен Саша Спирин, прозванный Сопли за умение в период орви производить зелёную ленту практически до пола, опять не оставляет никому шансов. Напихав за щёки десять «бомбибомов», он выдувает разноцветный царь-пузырь размером с мяч и разводит руки в сторону, празднуя победу. Но когда усатый математик Пал Саныч Крынников, в нашем подполье Пацаныч, проплывает со своим старомодным портфелем к столу, шар взрывается и облепляет лицо Спирина от уха до уха.

– Ну дебил, – жужжит себе в усы Пацаныч, поправляя засаленные волосы и видавший виды пиджак.

Сопли пытается собрать руками налипшую массу под нашу истерику, к которой, как инструменты в оркестре, один за одним присоединяются одноклассники, но тщетно. Даже обычно манерная красотка Аня Потапова, выглядящая, словно только что сошла с подиума, хохочет до слёз, опустившись на колени у своей парты. Гмаль уже даже не плачет, а кричит ослом, пытаясь вернуть дыхание.

В этот момент время как будто останавливается. Пробираясь к своей парте сквозь раскрасневшиеся от смеха физиономии, я фокусирую взгляд на странном состаренном листе бумаги, торчащем из учебника по алгебре. На заднем фоне народ активно комментирует новый образ Спирина, сравнивая его с героем комиксов про Стэнли Ипкиса и фильма «Маска», но через пару секунд я, уже на автопилоте в рекреации, пробегаю по ровному, почти каллиграфическому почерку. Смех остаётся позади, фоном.

«Савва, здравствуй! Мы не знакомы. И даже не пытайся гадать, смотреть по сторонам, хотя это никогда не помешает. Я удивлён, как легко ты справился с неожиданным даром, свалившимся на твою голову. Другой бы слёг или ходил тенью себя прежнего, но ты в полном порядке.

Наверняка сейчас думаешь: да что они могут знать о том, что творится у меня на душе? Но поверь мне: не ты первый. И, возможно, даже не первый после тысячи. Ход вещей не остановить, время идёт своим чередом, перемалывая людей. И ты просто оказался в нужном месте в нужное время. Или наоборот: в ненужном – в ненужное. Решай сам.

Учти: в том, что ты недавно познал, у тебя не будет проводников. Ждёшь объяснений и инструкций, как в ваших любимых играх? Не рассчитывай. Дальнейший путь зависит только от тебя. Ты можешь благополучно забыть то, что видел, как это забудут все остальные. Со временем увиденное будет казаться им наваждением, сном. Так сделали многие, прожив свои банальные и скучные жизни. Возможно, и к лучшему.

В твоём даре, если он, конечно, не погаснет, как спичка на сквозняке, нет никакого величия. Даже если ты продолжишь, попытаешься понять, зачем он нужен и откуда пошёл, простых и однозначных ответов не будет. Но один совет готов тебе дать: не трать свой талант попусту. Он не стоит рисунков в учебниках и детских шалостей. Прометей сберёг для людей огонь. Ты сбереги свой. Что дальше, решать только тебе. Однажды ты найдёшь ему применение. Или применение найдёт тебя. Нужно просто набраться терпения.

Возможно, когда-нибудь наши пути пересекутся, но есть шанс, что мы никогда не встретимся. В любом случае удачи! Не растеряй её!».

Сердце бьётся как сумасшедшее и готово выпрыгнуть из груди, в голове адски пульсирует кровь, но спасение приходит откуда не ждали.

– Эй, Красильщиков, отдельное приглашение требуется? – прерывает скоростной бег гормонов козлиный голос Пацаныча из двери. – Пять секунд тебе определиться: остаёшься тут или идёшь на математику.

И опять выбирать мне.

– Конечно, на математику, Павел Александрович, – слышу издалека собственный голос.

– Мудро!

Лист ложится в карман, чтобы к нему никогда не возвращаться.

12

Из лёгкого сумрака воспоминаний, налетевших тёплым южным ветром, выводит очередное мягкое прикосновение. Кошка настойчиво трётся о мою ногу, словно она проводник между мирами. С живыми тварями, появившимися естественным путём, всё понятно, опыт есть. Но вот с рисованными... Этот бездумный эксперимент ради сиюминутного эффекта достоин самого Иуды Лёва бен Бецалеля с его големом из средневекового пражского гетто да Виктора Франкенштейна для полного комплекта литературных ассоциаций.

– Рисованный корм тебе подойдёт, Белка?

На полном серьёзе спрашиваю у кошки и чувствую, что это имя ей как корове седло. Своё седло я ношу много лет, привык. Почему бы не оставить просто Рыжую, поменяв строчную на заглавную? Эврика! Рыжая и Белка ещё пару секунд борются в моей голове. Но последняя побеждает с заметным преимуществом.

На виртуальный корм молчание строго отрицательное. Так наверно потихоньку сходят с ума, начиная различать нюансы в бессознательном. Представляю себя лет через двадцать в захламлённой квартире, набитой рисованными кошками. Они все, будто созданные под копирку нейросетью, лукаво смотрят на меня и требуют жрать. Перспектива не впечатляет.

– Ладно, Рыжая, уже иду в магазин!

Быстро утрамбовываю своё прошлое обратно в коробку и ретируюсь с балкона на кухню, а затем в общий коридор. До магазина метров пятьдесят – за угол завернуть. Но и тут я умудряюсь чуть не попасть под электросамокат, на котором с улюлюканьем и визгом несутся трое странно одетых тинейджеров, не по сезону и не по времени: пацаны в видавших виды картузах, которые сегодня можно увидеть лишь в музее, девочка – в залатанном платке. Рядом бежит гавкающая собака, замызганная и неопределённой породы.

– Эй, вы чего, совсем сдурели? – ору им вслед, но тут же осекаюсь. – Да иди ты!

Набираю первый попавшийся номер – самый желанный на текущий момент. Разумеется, музы. Через пару секунд она берёт трубку.

– Представляешь, меня сейчас чуть «Тройка» не сбила!

– Опохмелялся «Балтикой»? Не везёт мне, опять связалась не с тем, – смеётся она. – А с виду вроде приличный парень – художник.

– Да нет же, реально перовская. Даже одежда один в один. И собака при них. Только без бочки, на жёлтом электросамокате. И никаких безысходных страданий на лице, одна безудержная радость. Бабку какую-то опрокинули у кондитерской и уехали дальше – за горизонт.

Она долго молчит, но возвращается:

– Если бы тебя не видела лично, подумала бы, что ты под грибами. Даже дети цветов на Вудстоке наверное такого бреда не несли!

– Да лучше мухоморы с картошкой, чем это! Что вообще происходит?

– Откуда им здесь взяться? – после паузы отзывается Маша. – Я, конечно, полный ноль в искусстве, ну может быть, ноль тридцать три, но «Тройка» то московская, из Мамонтовской галереи. Была там с отцом сто лет назад, припоминаю.

Так, по крайней мере в наличии имеется отец, что уже ценно. Во всяком случае в моменте. Хотя я знаю таких отцов, что лучше бы их не было.

– Она сейчас у нас, на выставке. К очередному юбилею открывают через несколько дней с пафосом и чиновниками. Там будет толпа. И это совсем скверно. Ситуация готова выйти на общегосударственный уровень… Представь себе, что будет, когда это обнаружится...

– Ну и? Что я должна сделать? Приехать и догнать их? – безразлично говорит муза. – Сказать, мол, ребята, дело плохо, надо вернуться к бочке, зиме и страданиям? Или что там на картине автор задумал?

– Хотелось бы… – на автомате отвечаю я. – Слушай, я тут подумал… Давай вместе сходим в ту квартиру на Грибоедова. Я наконец созрел.

– Ты что, клубника? – отзывается Маша и осекается.

Тишина на той стороне снова становится гуще – можно ложкой есть, как повидло. Слышу учащённое дыхание и больше ничего.

– Если нужно подумать, то пожалуйста…

– Нет, всё нормально, – внезапно вздыхает она. – В конце концов какой у меня выбор? Говорят, страхи можно победить только, если снова с ними намеренно столкнуться. Так тому и быть. Когда?

– Да хоть сейчас! Всяко лучше, чем выбирать между Белкой и Рыжей…

– Ты ещё одну нарисовал?

– Не, всё та же… Ты случаем не знаешь, как правильно корм выбирать?

– Мышей с какой-нибудь картины сгони… из ваших музеев.

После длинной паузы в мессенджер приходит номер дома на Грибоедова. Я пытаюсь разгадать магию цифр, вспоминая, когда поэт родился и погиб, но эту скучную математику прерывает резко открывающаяся мне навстречу дверь магазина. Время идёт, не стоит злить проводника между мирами.

13

Площадь встречает обычной какофонией звуков, которая иного может сбить с ног. Зазывалы всех мастей борются с колокольным звоном и подростками, которые в микрофон весьма неплохо пародируют Цоя и какие-то девичьи песни, мне неведомые. Хочется подпеть легендарному треку «Хочу перемен!», ведь Виктор Робертович в моей судьбе был вторым после «битлов» и пугал соседей из огромных колонок советской стереосистемы в пол. Его глубинных текстов я в свои семь-восемь лет, разумеется, не понимал, но музыка тем не менее резонировала со всеобщим ожиданием изменений и серостью советского быта. Цой «озвучивал» путч с «Лебединым озером» по телевизору, очереди за сине-зелёной курицей по талонам и неосвещённые улицы, на которых вздыбленный асфальт терялся в удивительных узорах. Теперь перемены, созвучные тем, но пока ещё не столь заметные, несомненно грядут.

Посреди безразмерной скамейки, тянущейся змейкой через всю площадь у метро, скромно, но почти величественно восседает муза. Мороженое в руках слишком быстро тает, и даже царственная особа, высеченная из камня и раздутого самомнения, не смогла бы сохранить лицо, слизывая жидкие разводы пломбира с рожка.

Пока Маша борется с кондитерским изделием на тридцатиградусной жаре, я успеваю в очередной раз восхититься её перевоплощениями. Либо она обчистила гипермаркет одежды, либо я никогда не видел нормального женского гардероба, ибо холостяцкая жизнь этому не способствует. Платье осталось дома, а его место заняли узкие рваные джинсы, приталенная футболка с едва различимой символикой и пиджак с короткими рукавами.

– Зря столько денег тратишь на шмотьё, – пожимаю плечами я. – Могу тебе что-то путное нарисовать. Первые три картинки бесплатно. Пробный период…

– А потом зачеркнёшь свои художества? И останусь в неглиже? – усмехается муза.

– Идея неплоха, но нет. Эффекты, просуществовавшие в нашей реальности по крайней мере пару часов, уже не в моей власти.

– А в чьей?

– Всему своё время. Если у нас всё зайдёт так далеко, то рано или поздно ты с ними встретишься.

– У нас?

– У нас и квартиры твоей сестры. Кстати, ты упоминала отца… Не пора ли ему заняться воспитанием дочери?

Я пытаюсь выторговать ещё одну деталь из её жизни. Так наивно в кондитерском отделе ребёнок тыкает без разбору пальцем в пирожные и пончики, взывая к кошелькам родителей. Но по другую сторону диалога – непробиваемая стена – броня.

Маша по новой традиции пропускает вопрос мимо ушей, поднимается, выкидывает мятую упаковку в мусорку и ведёт меня за собой. Мы переходим площадь, сворачиваем в тень «змейки» дореволюционных домов и следуем по каналу вперёд вдоль воды.

– Долго идти? – спрашиваю я без задней мысли.

Просто поддержать разговор, которого нет.

– Устал? – щетинится она в ответ знакомым сарказмом.

Мне это привычно, хотя на палитре психологических девиаций я лично предпочитаю более благородную и светлую иронию. Но между разными видами насмешек тонкая и не всегда заметная грань.

– Вообще-то я ради тебя здесь. Мне и помимо поквартирного обхода есть чем заняться.

Маша на миг застывает на полушаге и пытается откатить всё назад, словно это комбинация клавиш на клавиатуре.

– Извини.

Она берёт меня за руку. Прикосновение приятное и даже отчасти волнующее. Может быть, я и вправду влюбился с непривычки? Что-то электризуется и копится между нашими пальцами, но лишь мгновение. Муза отпускает мою руку, и мы как ни в чём не бывало продолжаем путь.

Минут через десять ныряем в переулок, затем в типичный двор-колодец с исписанными стенами. Из прохладной тени, как летучие мыши из пещеры, на нас выпархивают местные. Растерянный парень просит прощения, а девушка настойчиво пытается выяснить, за что именно. Они делают несколько кругов и скрываются на боковой аллее.

Мы с Машей смотрим друг на друга и улыбаемся, абсолютно искренне и тепло, как будто знакомы целую вечность. Но улыбки улетучиваются, как только перед нами возникает артритная парадная, сгорбившаяся под своим весом.

Поднимаемся на третий этаж к квартире с неопределённым номером. Перед старой массивной дверью вся уверенность в себе и заносчивость музы улетучиваются. Она буквально уменьшается в размерах, как кэрроловская Алиса, и готова спрятаться за меня перед шагом в неизвестность. Я дёргаю дверь, но та не поддаётся, хотя Маша уверяла, что в панике выбежала из квартиры, не закрыв её.

Ключ со скрипом поворачивается в замочной скважине – и мы внутри. Впереди длинный коридор, уходящий в кофейную гущу темноты, и полосы солнечного света, пробивающиеся из комнаты. Они эффектно подсвечивают летающую пыль.

Муза мгновенно, броском кобры тыкает пальцем в выключатель, видимо, ожидая, что «из маминой из спальни» выпрыгнет кто-то кривоногий и хромой. Детские страхи буквально клубятся в бывшей коммуналке.

– Как, говоришь, твою родственницу зовут? – спрашиваю я, делая пару шагов вперёд.

Уверенных вроде бы.

– Может быть, я её знаю. Художники обычно держатся вместе.

– Мила. Сретенская – фамилия, – говорит муза и идёт за мной, буквально дыша в затылок. – И она не художница, нет. Скорее неформалка, которая дружит с творческой элитой, музыкантами и акционистами. Кое-что продаёт, что-то покупает. Но её имя ты вряд ли увидишь в новостях.

– Нет, не знаю. Я бы запомнил.

Дизайн «гребёнки» с типичным длинным коридором и несколькими просторными комнатами поражает незаурядностью вкуса. Раньше бы это назвали русским китчем, но, пожалуй, зумерам и даже их родителям такое словосочетание лучше не предлагать – не поймут. Хотя бы не цыганское барокко, за что Машину родственницу уже можно похвалить.

Красные обои с узорами, разномастные люстры и плафоны, как будто собранные в одном помещении строительного гипермаркета, картины через каждый метр. На некоторых действительно цветы или растения, но ассортимент оказывается гораздо богаче, чем муза рассказывала. Разумеется, и без подсолнухов Винсента Ван Гога обойтись нельзя. Поп-икона как-никак.

– Твоя Мила – явно человек необычный. В такой дизайнерской солянке только оленьих рогов не хватает, – пытаюсь незамысловато пошутить.

– Они в другой комнате. Той, что рядом с кухней.

Мычу что-то нечленораздельное, пока мы обходим все помещения и открываем дверь за дверью. Маше не показалось в бреду: все свободные площади, включая кухню, гостиную и даже ванную, заставлены мольбертами. Сколько их, сразу и не поймёшь – штук двадцать, не меньше. Странно, что в туалете не оказывается шедевра.

– Сидишь на горшке с утра в позе мыслителя Родена и вглядываешься в мазки художника! Вместо телефона… Это ли не романтика? – спрашиваю музу.

– Ты всё-таки дурак! – машинально отвечает она, не отвлекаясь от странной экскурсии.

– Что поделать, творческие люди они такие. По крайней мере, ухо я ещё себе не пытался откромсать… Извини. Каков план? Незаконченные этюды, отсутствующие детали, рисованные цветы на месте обычных: всё так, как ты говорила, но ничего сверх того. Никто не глядит на нас из картин. Просто флора и застывшие фигуры. Когда всё началось? Нужен триггер.

– Я не уверена, – задумывается муза.

– Попытайся вспомнить. А то пока это выглядит как будто мы зашли к твоей Милке в гости на чай и убедились в том, что в дизайне помещений она ничего не смыслит. Может быть, ты что-то трогала или открывала?

Муза бродит взглядом по интерьеру, а в комнате есть на что посмотреть: антикварные ходики, странные статуэтки индуистских богов, фарфоровые куклы, кипы бумаг разной степени состаренности, изуродованные холсты. Не удивился бы магнитикам, но, возможно, они на кухне, где им и положено быть. Антикварная лавка без ценников.

– Да! – внезапно почти кричит Маша. – Я часы заводила, вот эти настенные. По просьбе сестры…

Часы как часы. Мой дед – мастер по этой части, поэтому в родительском доме они были развешаны в немалом количестве. Особенно мне нравилась сосновая шишка из металла, которая заменяла груз на больших ходиках, в которых с характерным хрустом нужно было заводить пружину. В голове проносится карусель звуков из детства.

– Ну давай попробуем – только обратной дороги не будет, – говорю я. – Не пугаю, предупреждаю. Готова?

Вряд ли можно считать это кивком. Я забираюсь на массивный стул в обуви, да простят меня Мила и её многочисленные постояльцы. Ключ в часах со скрипом делает несколько оборотов, но, кажется, ничего не происходит. Меня это вполне устраивает, в чужие тайны предпочитаю не лезть, но было бы слишком легко.

Мы привыкли, что в драматической фантастике в ответственный момент сверкает молния, искры вышибают из твёрдых поверхностей или воздух внезапно становится тягучим. Режиссёр нашего спектакля явно смотрел аналогичное кино. В тот момент, когда я делаю шаг в коридор, свет начинает мигать, как в дешёвых хоррорах, а входная дверь буквально на глазах затягивается иллюзией. Ещё мгновение – и на её месте глухая стена. Всё по инструкции. По крайней мере без сюрпризов, это хорошо.

Картины, до сих пор молчаливые свидетели встреч и расставаний, а также, как пить дать, толстых мужичков в семейниках, неуклюже шлёпающих в душ ранним утром, начинают шелестеть, как и было обещано. И этот звук действительно трудно назвать приятным. Начало положено.

Десятки голосов на умопомрачительной скорости твердят хитрую скороговорку, в которой слов не разобрать. Когда муза вылетает из комнаты, на ней в буквальном смысле нет лица. На ближайшем, неопознанном мной полотне, где взъерошенный крестьянин со страдальческим выражением лица вилами убирает сено на фоне хрестоматийной русской деревеньки, горизонт внезапно приходит в движение, а за ним и передний план. Да, довольно избитый анимационный приём, встречающийся повсеместно, но тут он каким-то образом проникает в реальность. Как? Самому любопытно.

Мужик неопределённого возраста в видавшей виды рубахе поворачивается в нашу сторону и начинает быстро приближаться, не откладывая садовый инструмент, пускающий солнечные зайчики. В какой-то момент его рябое и загорелое до черноты лицо, на котором отпечатались десятки лет тяжёлого труда, загораживает солнце. Спецэффекты что надо. Грязный, потный и бородатый, он молчит и злобно смотрит в нашу сторону, не понимая, как выбраться за пределы своей художественной тюрьмы.

– Этого помнишь? – спрашиваю я Машу, чья физиономия по цвету сейчас не отличается от свежей побелки.

Она судорожно кивает, обхватывает мою руку и прижимается всем телом. Так на видео в соцсетях выглядят котята, которых пытаются искупать в раковине.

– Твоя родственница, похоже, чего-то не договаривает. Я бы на твоём месте потребовал сатисфакции, – чрезмерно уверенно говорю я, пытаясь разрядить обстановку, и муза слегка ослабляет хватку. – Не просто так она попросила завести часы. И тебе в этой истории, похоже, уготована какая-то роль… и явно не второго плана.

– Думаешь? – робко спрашивает она.

– Стараюсь. Иногда выходит.

Отчаявшись проникнуть в наш мир, крестьянин делает несколько шагов назад, но попыток дотянуться до нас не оставляет. Усталые глаза нездорово блестят, губы включаются в общий речитатив. Постепенно к хору присоединяются другие полотна. Живые картины полнятся звуками, персонажи встраиваются в только им понятный хоровод взаимодействий и перемещений. А все вместе звучат наподобие улья, и это ж-ж-ж-ж, как авторитетно заявлял Винни-Пух, неспроста.

– Что будем делать? – шёпотом интересуется муза.

– Я бы перекусил, но боюсь открывать здесь холодильник. Кто знает, что там лежит. Ждать, пока мужик вылезет из рамы и начнёт гоняться за нами с вилами по дореволюционным комнатам, тоже не самая лучшая идея, поэтому попытаемся уйти из гостей, не попрощавшись с твоей подруженцией.

– Как?

Я показываю пальцем на правый верхний угол, где симпатичное пушистое облако, напоминающее подушку, постепенно вылетает за границы видимости. Именно там обнаруживается малозаметный брак: небольшое пятно фона нарочито не дорисовано, как будто взывает к совести пейзажиста. Можно сравнить с пазлом, от которого пара деталей залетела под диван. Или с битыми пикселями на экране монитора. Всё зависит от вашего бэкграунда. Мне ближе пиксели.

Я беру блокнот, оцениваю перспективу и халтурно, чтобы сэкономить время, устраняю недоделку. Не уверен, что здесь требуется мастерство Левитана. Пятно в углу холста затягивается, а вместе с ним грозящий нам мужичонка возвращается в исходную позицию. Ещё пару секунд назад облака задумчиво проплывали по небу, напоминая анимированные компьютерные обои, а гуси и свиньи резвились перед крестьянской избой. Теперь внутри рамы тишина. Движение замирает в стоп-кадре, словно его и не было.

На лице музы возникает вселенское удивление, будто я только что вызвал дождь посреди пустыни. Хотя на фоне моего художественного аттракциона трюки из древних книг выглядели бы детскими фокусами.

– Ты знал? – спрашивает Маша.

– Догадывался. Когда в парке ты рассказала мне о незаконченных картинах, в голове что-то да прояснилось. Дело за малым. Прогуляться по этому Диснейленду и закрыть порталы в мир высокого искусства, иначе мало ли какие шедевры оттуда могут повылезать. А потом уже действуем по ситуации. По крайней мере стало понятно, откуда бурлаков запускают в наш мир. Давай сворачиваться, у меня вечером есть кое-какие делишки.

Мы неспешно обходим все комнаты одну за другой с инспекцией. Сюжеты представленных картин не поражают воображение: пасторальные картинки, сельский быт, исторические персонажи. Кое-что не более ценно, чем упражнения художников-любителей, впаривающих свои этюды туристам в сквериках. Другие же вполне сойдут за мастерские копии классики или, вполне возможно, оригинальные работы современных авторов. На хорошую троечку с плюсом.

За полчаса, что длится мой странный мастер-класс, я успеваю посмотреть ролики всех мастей. Быстро добиваю натюрморт саратовской школы, где сквозняк колышет растения, правлю обивку на стуле рядом с удивлённым цесаревичем Алексеем, который, не сводя с меня глаз, прячется за массивным столом на портрете Егорнова, и чиню прореху в окне герасимовского «Полдня», от которого и вправду пахнет летним дождём. Капли упрямо стекают по стеклу, разве что не нам под ноги.

В оставшееся время причёсываю лысину Ленина на фоне самохваловских физкультурников, помогаю гранёному стакану Петрова-Водкина не дать течь, параллельно отбиваясь от разъярённой собаки, сходящей с ума от лая, и несколько раз карандашом касаюсь подсолнухов. Что поделать, если у нашего брата с фантазией не очень.

С каждым закрытым порталом по ту сторону живописи в квартире на Грибоедова становится всё тише. Голоса умолкают один за одним, скороговорка меркнет, словно фейд-аут на музыкальном альбоме. Переход слишком плавный и медленный, чтобы вызвать раздражение.

Заканчивается всё обязательным Петром I, благодаря мастерству Горского приподнимающим занавески у постели маркизы Ментенон в окружении своей свиты. И это единственный раз, когда у меня в этот странный день дрожит рука. От взгляда самодержца, пусть я и уговариваю себя, что это не более чем иллюзия, становится не по себе. Сам будущий император в отличие от агрессивного мужика из сельской пасторали даже не пытается покинуть холст: не произнеся ни звука, он решительно выходит в дверь, увлекая за собой трусящих на небольшом расстоянии сподвижников, и оставляет три фигуры в покое. Поправляю книгу в руках одной из монахинь и готовлюсь принимать овации от музы. Чепчика у неё нет, чтобы подбросить в воздух, но мне вполне достаточно и простой похвалы. Ну или дружеских объятий. Впрочем, как всегда в такие моменты триумфа самого триумфа не происходит.

– Что могло случиться?

Маша возвращается после очередного обхода, уверяя, что ни одного оживлённого полотна в бывшей коммуналке не осталось, и уже готова к празднику. В руках у неё отсвечивают две запотевшие банки. В очередной раз меня захлёстывает удивление от того, насколько легко и быстро она переходит из одного эмоционально-агрегатного состояния в другое: от лица цвета накрахмаленной простыни до человека, готового пародировать эмодзи с высунутым языком. Талант так талант!

– Подай, пожалуйста!

Я показываю на россыпь инструментов, видавших лучшие времена и покоящихся рядом с петровским холстом. Муза ставит две банки пива со слезой на стол и в недоумении протягивает мне молоток, правильно считав направление. Я второй раз залезаю на стул, открываю дверцу антикварных часов и останавливаю маятник. Кажется, даже воздух в комнате меняет плотность.

– Триггеры работают в обе стороны, – объясняю я. – По крайней мере, мне так кажется. Теперь можно и охладиться. А нет, ещё один момент.

Молоток с треском врезается в механизм. Раз, второй, третий, пока детали не начинают ливнем грохотать по полу и разлетаться в разные стороны.

– Попроси у Милки прощения за испорченную семейную реликвию, хотя не уверен, что вы встретитесь в скором времени, – говорю я. – Уж точно не в дружеской расслабленной обстановке. Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

Мы дегустируем заслуженное пиво, прислонившись к верстаку. Маша на всякий случай выглядывает в коридор и убеждается в том, что морок побеждён, а выход свободен.

– Ну ты просто профи, готова признать, – после очередного глотка муза выдавливает из себя комплимент.

Самое время покраснеть.

– Мастерство не пропьёшь! – я смотрю на банку. – Хотя стараюсь!

– Что будем делать дальше?

– Будем? С каких это пор? То есть мы одна команда? Как Гайка и Рокки? Дядя Скрудж и Миссис Клювдия? Чёрный плащ и Гусёна?

– Да, трудное у тебя было детство…

– Ты не знаешь всей подноготной. Я это ещё на видеокассеты записывал. Приезжал специально по воскресеньям с дачи пораньше, чтобы закинуть новые серии диснеевских мультиков на видик марки «Электроника».

– Какой ты дед, однако. А выглядишь лет на тридцать.

– Мне больше… Просто нарисовал себе вечную молодость.

– Правда, что ли?

– Нет, этого я не умею. Никто не умеет.

Я допиваю залпом из банки, по доброй традиции сминаю алюминий, формирую арт-объект, достойный выставки в модном молодёжном пространстве, и ставлю на верстак. Девушка одобрительно кивает и повторяет за мной. Мы любуемся проделанной работой. Фигурки из вторсырья недвусмысленно напоминают бумажных журавликов из «Бегущего по лезвию», только пока нет времени задуматься об их глубинном значении и напридумывать себе лишнего.

Муза осматривается вокруг и предлагает смыться из нехорошей квартиры. На пару закрываем дверь на ключ и не спеша спускаемся во двор по широкой и некогда парадной лестнице, потерявшей товарный вид лет восемьдесят назад, когда неожиданно выяснилось, что разруха вовсе не в клозетах, а в головах. С тех пор ничего не поменялось.

Колодец – последнее, что отделяет нас от уличной жары, плавящихся мостовых и концентрированных ароматов, от которых здесь просто некуда деться. Мы с Машей молча двигаемся в сторону метро, картинно медленно, всячески оттягивая момент, когда нужно уже будет сказать пока.

Что-то странное просыпается внутри. Нет, не любовь. С её романтическими соплями мне, кажется, уже не по пути, но нечто более сильное, не сиюминутное и пока не опознанное. Так зудит под гипсом, когда рана затягивается, а дотянуться до неё и почесать невозможно. Какая-то странная связь, проглядывающая сквозь внешнюю броню взрослых, изо всех сил старающихся забыть, что они когда-то были детьми.

На площади возле пекарни на коленях стоит странного вида старик с посохом и в тулупе. На жаре картина выглядит ещё более сюрреалистично и отвратительно. Он жалостливо тянет руку к каждому выходящему из двери, мычит что-то неразличимое, но студенты с латте и мамаши с пирожными шарахаются от неё как от огня.

– У меня дежавю… Или я где-то его видела? – спрашивает муза, предполагая подвох.

– Это нищий с «Боярыни Морозовой», только какой-то отдельный этюд, не финалка. Всё ещё хуже, чем я думал. Если так пойдёт дальше, то скоро весь город превратится в заповедник нелегальных картинных мигрантов…

– Что ты собираешься делать? – перебивает она.

– Надо пошушукаться со знающими товарищами. Или им – со мной, как пойдёт. Времени остаётся немного, пока весь этот сюр доберётся до новостей – и тогда точно бомбанёт. Я тебя, пожалуй, здесь оставлю, прости. Чуть позже спишемся. Мы вроде теперь как Бонни и Клайд.

– Не дай бог! – говорит она, но кивает головой – непонятно, на что именно. – Они не очень хорошо закончили.

– Зато в кино за ними бегают Кевин Костнер с Вуди Харрельсоном. Лучше, чем ничего.

– Жить надо так, чтобы не было соблазна в твою честь назвать улицу.

Муза смотрит на номер дома по каналу Грибоедова.

– Резонно.

Пару секунд уходит на то, чтобы кто-то сделал первый шаг и предложил по-дружески обняться или хотя бы махнуть рукой. Но в итоге Бонни и Клайд просто расходятся, словно дуэлянты. Она в сторону Невского по петляющему каналу, я в направлении метро, чтобы телепортироваться на Петроградку, где живёт Репин. По дороге мучительно раздумываю, что захватить с собой, ведь разговор предстоит непростой. Но в итоге решаю, что лучший мой подарочек – это я сам, и меня проглатывает холодная пасть подземного перехода, чтобы докинуть до турникетов. А сердце всё же не на месте – тучи сгущаются во всех смыслах.

14

Паблик «Голуби наследили»

1 млн+ подписчиков

18.00

Наши почтовые голуби нашептали, что масштабная художественная выставка «Пере-ДВИЖ», которая должна открыться через три недели в Российском музее (РМ) в Санкт-Петербурге и собрать знаковые работы классического периода с тридцати площадок страны, оказалась под угрозой срыва. Как сообщил на условиях анонимности нашему паблику сотрудник РМ, на ряде уже привезённых в Северную столицу картин, в том числе знаменитой «Тройке» Перова из Мамонтовской галереи, обнаружили дефекты, которых не было перед отправкой из столицы и других городов. Какие именно, он раскрывать отказался.

– Сложно объяснить, мы с таким ещё не сталкивались, – отметил в переписке Иван (имя изменено). – Но это сродни стихийному бедствию. Открыть выставку с этими «артефактами» мы просто не имеем права. (грустный смайлик)

По словам сотрудника, руководство находится в замешательстве и не приняло окончательного решения о судьбе выставки.

Пресс-секретарь РМ Надежда Безответова в разговоре с «Голуби наследили» отказалась комментировать слухи, отметив только, что «они не соответствуют действительности». Более подробные разъяснения РМ готов предоставить по письменному запросу, который «рассмотрят в соответствии с установленной процедурой».

Представитель Мамонтовской галереи Пётр Незнаньев рассказал «ГН», что подготовка к выставке идёт по плану и ни о каких артефактах руководству музея неизвестно.

– Наши сотрудники постоянно находятся в Петербурге, – отметил в комментарии Незнаньев. – Сложно сказать, кто распространяет эти слухи и, главное, зачем. Мы воспринимаем это как скоординированную атаку на крупнейшие музейные площадки в стране. Оценку всему этому должны дать правоохранители.

15

На пороге стоит сонный и взъерошенный Репин: в растянутых штанах, с полуоткрытыми глазами и страдальческим выражением на лице, которое то ли олицетворяет всю давящую на него тяжесть мира, то ли выводит на дисплей сообщение: «добейте меня». Словом, жалкое и почему-то греющее душу зрелище.

– О, Савва бабу притащил! – говорит он с неожиданно просыпающимся интересом. – Красивая! Хвалю!

– Эй, дружище, стопэ! Ничего, что я вообще-то здесь стою? – решительно вклинивается в разговор муза.

За словом в карман не полезет.

– Ничего! – лениво отзывается Репа. – Это места общего пользования. Стой, где хочешь.

Девушка готовится к затяжному монологу, который не сулит ничего хорошего, но я сомневаюсь, что начать знакомство вот так – блестящая идея.

– Маша, это Кирилл! Он же Репин, Репа. Кирилл, это Маша!

Представляя их друг другу, я на всякий случай безапелляционно улыбаюсь, как коммивояжер, продающий уникальный стиральный порошок.

– Вашу Машу! – почти орёт владелец мансарды и убегает в неизвестном направлении. – У меня же кофе на плите!

Через пару секунд возвращается, растерянно пожимая плечами:

– А нет, я же капсульную кофеварку купил... Блин, сон такой классный, если бы не вы... Ладно, что мы там хотели? Вообще-то пообщаться с глазу на глаз. Тет-а-тет, как говорили французы в сожжённой Москве. Без бэ уж точно.

– Бэ это кто? – снова закипает муза вместо несуществующей турки с плиты, но я вовремя её останавливаю.

– Она всё знает.

– То же мне… А вы уже того, фифти-фифти? Тогда чего она там не видела?! Не надо стесняться – любви все возрасты попкорны. Блин, а чего ты такой грязный? Слушай, Маша, без обид, но непритязательный у тебя вкус. Притащила с улицы бездомного…

Репа пытается причесаться одной рукой, напоминая тощего кота, вылизывающего шкуру, но тут до него доходит. Что именно, по глазам непонятно, хотя в муках он всё-таки рождает полтора слова:

– Эээ, маляр?

Я отрицательно мотаю головой. Малярами мы называем тех, у кого проявились способности к творчеству вроде моих, но либо слишком слабо, на грани гаснущей на ветру свечи, чтобы почти сразу исчезнуть, либо без какой-либо перспективы. Так, чуть-чуть побаловаться, удивить соседей и потом, лет через двадцать, показывать детям балаганные фокусы.

– Возможно, медиатор.

Лицо Репина искажается в непонятной гримасе, он судорожно хватается за ручку двери и тянет её на себя.

– Вообще не смешно! К чёрту иди!

– Мы от него пришли!

Я ставлю ногу по ходу движения как барьер – не сломаешь. Меня начинает распирать злость, а Кирилл прекрасно знает, что следует за ней. Но вспоминать наши баталии под этой крышей не время. Хотя тогда мы разгромили всё, как мальчишки.

– И тебе лучше узнать всю историю. Я только что попал в заваруху и мог вообще до тебя не добраться… Если бы не она!

В такие моменты Репа становится похож на молодого Уиллема Дефо с характерной мимикой, обречённой на «Оскар», но так и не снискавшей заветной статуэтки. Он жестом предлагает нас пройти внутрь.

Я впускаю недовольную музу, которая вот-вот лопнет от злости, и захожу следом. Кирилл закатывает глаза, провожая Машу с головы до ног взглядом, и показывает мне большой палец. Хочется его прибить, но пока он мне ещё нужен.

– Живут же люди!

Муза оказывается в знаменитой репинской мансарде, где повсюду творческий беспорядок, а для друзей попросту: срач. Но креативный и в некотором смысле даже изящный – упорядоченный хаос. Столы ломятся от ассортимента, который прекрасно бы подошёл любой уважающей себя барахолке в старом районе, когда дедушки и бабушки приказали долго жить, а их внуки не оценили ценность закромов.

Оборванные наброски хмурых пейзажей с недорисованными потоками воды соседствуют со стопками книг, пачками пожелтевших листов из принтера и разбитыми морскими раковинами. А как здесь пахнет! Ветер, пробивающийся сквозь приоткрытые окна, разбавляет калейдоскоп из запахов краски, кофейного аромата и той самой знакомой всем сырости.

– Хорошо быть близоруким, – говорю я, оглядываясь по сторонам.

Нога зависает над подозрительной лужей на полу. Она огорожена лентой, как место преступления.

– Почему? – интересуется хозяин апартаментов.

– Сразу кажется, что дома не так грязно.

– Почту это за комплимент.

По всему периметру мансарды, как обычно, выставлены мольберты, но на них мало креатива – всё какая-то банальщина и скукотища. Впрочем, балаганные этюды для развлечения клиентов, не обезображенных тонким вкусом, расходятся вполне неплохо, так что Репин не бедствует.

– Кофе хотите?

Хозяин внезапно проявляет человеческие черты, а у этого месторождения сарказма подобные жесты бывают редко.

– Собираешь угощать даму робустой? Я знал, что у тебя нет совести.

Репа пищит что-то неопределённое и с мордой побитой собаки следует к бару, который запрятан на кухоньке в дальнем углу. Возвращается с бутылкой приличного каберне и аккуратно разливает по бокалам – неожиданно чистым на фоне его хаотичной студии. Протягивает один из них музе, самый полный, и устало валится в кресло, приглашая нас присоединиться. Я снимаю со стула кипу бумаг и кидаю их на верстак.

– Что пишешь? Опять какую-нибудь высокопарную муть? Толстой из Ясной Поляны не телеграфировал?

– Сам ты муть! – надувает губы Кирилл.

– Ты ещё и писатель? – спрашивает Маша, утопая в кресле.

– А кто нет? Сейчас все писатели, – отзывается Репа и показывает на стопку. – Как и всегда. Кто освоил буквы на уровне детсада, тот учится их складывать. Ну вот, извольте, самый свежак. Исторический роман. Значит, год эдак 1845-й. Петербург. Пушкин и Лермонтов не погибли на дуэлях, а Грибоедова не убили в Тегеране. Это, конечно, повредило их карьерам, классиками они не стали, ну и мало времени прошло. Маркетинг без смерти у поэтов никуда не годится, ты знаешь. И вот в один из тёмных осенних вечеров, глаз выколешь и хрен чего увидишь, тем более дует изрядно, как у нас принято, заходят они в трактир. Выпить, закусить, поболтать. Сюжет ещё не докрутил…

Мы пьём вино, почему-то забыв о цели визита. Да и сам барин, кажется, вошёл во вкус и всё больше погружается в ауру собственной гениальности.

– Когда они уже заметно набрались, в трактир заходит Гоголь. Берёт кружку, пытается подсесть к троице, но его не пускают. Почему? Я пока сам не решил. Может, у вас есть идеи? Говорят: занято, хотя места полно. Тогда Николай Васильевич отвечает: мол, хрен с вами, но вы отсюда не выйдете, пока втроём не напишете одну книгу. Свет тускнеет, мелодраматический момент, а за дверью…

– Зомби? – робко спрашивает Маша.

– Нет, какие зомби?! – растерянно отвечает Репа, выходя из тумана своего монолога. – Хотя погодите, зомби же в тренде. И на экранизацию норм... Короче, тьма там за дверью – и больше ничего. Вообще ни дорог, ни деревьев, ни мостовых. Словом они в другой реальности. Делать нечего, надо писать. Пушкин говорит: раз я ему подсказал сюжет «Мёртвых душ», давайте напишем второй том, но очень плохой, чтобы ни один издатель эту книгу не опубликовал. В общем они накидывают на страницы всякую чушь: Чичиков ездит на медведе, дерётся в стиле кун-фу, в тюрьме делает татуировку «Над кем смеётесь» во всю спину – и всё в таком духе. Отдают этот шедевр Гоголю, тот читает, ужасается и сжигает на фиг...

– Ах вот как дело было! – кивает без паузы головой муза, потягивая каберне. – В школе от нас это утаили. Огонь!

– Она мне всё больше нравится, – улыбается непризнанный гений. – Вот только, что дальше, я пока не придумал. Может быть, туда ещё Фёдора Михалыча до кучи запустить? Кринжово, конечно. Как считаешь?

– Один, два, три… Давай к делу уже.

Писатель поправляет растянутую майку с пугающим принтом, в котором голые ветки складываются в костлявые буквы, и медленно разводит руками, разрешая мне водить.

Я как можно более подробно пытаюсь донести до Репина события последних суток. Муза предпочитает не вмешиваться, но кое-где вносит редакторские правки и постоянно кивает, напоминая китайскую игрушку.

С каждой секундой хозяин мансарды всё больше погружается в полусонное состояние, врастает в спинку кресла и чешет затылок. Типичный Обломов, просто не XXL, а «эмка».

– Этих я не знаю, – после минутного молчания говорит он, делая мощный глоток. – Ни деда со скамейки, ни тощего из подворотни. И вообще мы сильно расслабились: лет десять никто никому не доставлял неприятностей, не было повода забивать стрелки. Похоже, спокойствию кранты. Придётся с Малевичем перетереть за жизнь… Кстати, я чего-то разоткровенничался. А ей можно доверять?

Кажется, что муза сейчас запустит полупустым бокалом ему прямо в голову. Я кривой улыбкой предотвращаю первую художественную войну между мощнейшим, хоть и ленивейшим артельщиком и потенциальным медиатором.

– Вы можете объяснить, что здесь происходит? – меняет гнев на милость Маша.

– Если бы мы сами знали, – вздыхает Репин.

От его обычной бравады, сарказма и кривляний, кажется, не осталось и следа. Умеет собраться, когда надо.

– Давай ты, Савва. Я не в голосе.

16

Это долгий разговор, Маша. Но я постараюсь покороче, тезисно, как на презентации совета директоров. Простых обзорных статей из Википедии, объясняющих вкратце всё от царя Гороха по главам и хронологии, в нашем случае тоже не предусмотрено, уж извини. Ты первая, кому я попытаюсь что-то объяснить, если хватит слов в русском языке.

Мы воспринимаем реальность как воплощение творческого начала, не божественного промысла или эволюции в чистом виде. Не было никакой обезьяны, от которой все произошли – взяли палку и начали рисовать. Кто это мы, спрашиваешь? Художники.

Так или иначе мы подозреваем, что творческое начало есть в каждом. Но в большинстве искра, не более: её достаточно, чтобы малевать портреты на туристических улицах за подачку или выставляться в частных галереях, получая нерегулярный кэш. Времена великих же давно прошли. Максимум твою работу, вывешенную в кремлёвском коридоре, покажут по телевизору, пока президент шагает на инаугурацию. Так себя и успокаиваем.

Никто не знает, когда всё началось. Никто не скажет, кто первым обнаружил в себе этот феномен. Никто не даст гарантии, что Леонардо да Винчи или Ян ван Эйк не были художниками в нашем понимании. К Лео, учитывая его таланты, больше всего вопросов, кстати.

Тех, кто раскрыл в себе способности и уделил им достаточно времени, всегда единицы. Так получилось, что художники помастеровитее вроде нас с Репиным и ещё кое-кто над нами чувствуют проявления этой креативной энергии. И когда она достигает определённой концентрации, им приходится нанести визит. Но это уже другая история… Вернёмся к базе.

Обычно для откровения нужны две вещи: страсть к рисованию и потрясение, то есть определённый шок, встряска, невероятный травмирующий опыт. Но это лишь предположение. В Питере нас полтора десятка с невнятной иерархией и какой-никакой структурой. Кто-то скажет, масонская ложа – или секта. Пускай. Если так проще понять, что мы и кто мы, то валяйте – аналогии по-прежнему работают.

Художники традиционно делятся на две касты, назовём это так. Первая – артельщики. Я и Репин как раз из этой категории. Мы умеем создавать. Вторая – старьёвщики. Они способны стирать, уничтожать созданное другими. Но не делай преждевременных выводов: это не добро и зло в классическом понимании. Скорее инь и ян – взаимодополняющие начала, которые держат мир в гармонии. Даже не гармонии – состоянии баланса. Тот, кого мы встретили пару часов назад, настолько силён, чтобы мы бы его «считали» давным-давно. Но даже наша дуэль не вызвала всплеска.

Если совсем упрощать, сравни нас со средневековыми алхимиками. Мы также бродим в темноте, обладаем отрывочными знаниями о том, как устроен мир, хотим знать больше, но больше нам знать не дают. Кто? Пока промолчу.

Когда-то в этом творческом пространстве бушевали войны, о которых нам мало что известно. Как хорошо у тебя обстоят дела с историей советского искусства? Не очень? В любом случае прочитай на досуге о кампании Хрущёва против формализма и абстракционизма – в школе проходили. Нет, Никита Сергеевич не рисовал, слава тебе, Господи, а то бы кукурузины колосились до неба, как небоскрёбы, но отец Репина как раз был артельщиком и одним из тех, кому тогда хорошенько досталось.

И вот так случилось, что Кирилл в городе за старшего. По крайней мере, в нашей зыбкой иерархии он на верхней ступеньке. Босс с другой стороны – Малевич, его уже упоминали. После разборок 90-х, которые я лично не застал, последние лет пятнадцать мы живём спокойно, соблюдаем паритет.

Есть ли на свете универсалы? Те, кто умеют создавать и в то же время способны разрушать? Отличный вопрос, внимательно слушаешь. Мы таких не встречали – до сегодняшнего дня. И этот Лис вполне подходит под описание.

Причём тут ты и почему я назвал тебя медиатором? Медиаторы – редчайшие таланты. Рисовать они не умеют – как правило. Ты, может быть, исключение, я не в курсе, судя по асфальтовой живописи, ха-ха. Но их основная способность – отменять все художественные эффекты нашего мира. Ну ты сама теперь понимаешь после того, что произошло.

Почему Репа, услышав про медиатора, чуть нас не выставил за дверь? Ну, во-первых, он полный болван и женоненавистник. Заметила, да? Смотри, сидит хмурится…

На самом деле мы не знаем ни одного. Последний, о котором что-то более-менее известно, – и то, на уровне городских легенд, проявился около века назад, ещё в Петрограде. И закончил не очень хорошо. Его следы по классике русской истории теряются где-то в 30-х. Это вовсе не значит, что тогда преследовали артельщиков или старьёвщиков. Вряд ли, просто случайная жертва непростого времени, тогда мели всех – белых, красных, жёлтых и зелёных. Вещи творились страшные.

Вот и сказочке конец. А кто слушал… не поверит, конечно. Но предельно очевидных вещей две. Первое: сидеть на попе ровно больше не получится. Кто-то агрессивно вторгся в наш мир, не привлекая внимания старших.

Второе: все эти бурлаки на улице – не просто очередные дефекты реальности, которые мы худо-бедно научились купировать, пока они не появились в новостях, а что-то рукотворное. И тот, кто за них в ответе, осведомлённее нас и на несколько шагов впереди, а значит, придётся проявить инициативу. И начать предлагаю прямо сейчас, пока не стало слишком поздно.

17

@pishu_za_dengi: Савва, дароф! Что у вас там происходит?

@iVazovskiy: И вам не хворать! Там это где?

@pishu_za_dengi: Сам знаешь… Все новостные ленты в трубу трубят.

Илюха может быть очень навязчивым. Как и любой журналист новой эпохи, не заставший телефонные книги и обзвоны отделений полиции в поисках сенсаций, он предпочитает не общаться голосом, а писать в личные сообщения или отправлять аудио. Затем снова писать, разбавляя беллетристику кучей смайликов, а после набирать тебя, моментально сбрасывать и заново отправлять пару голосовых, удалив предыдущие, которые ты ещё не успел запустить. Контрольные в голову.

В этом есть что-то из психиатрии, но такая коммуникативная истерика как ни странно работает. В следующий раз быстрее отвечаешь, чтобы отделаться. Хотя и любопытно, что же он такого удалил?

@iVazovskiy: Меня постоянно путают с сотрудником музея. Сегодня ты уже не первый.

@pishu_za_dengi: Да брось… Ты не чужой в РМ. На тебя одна надежда, пресс-служба меня только что послала…

@iVazovskiy: Ко мне?

@pishu_za_dengi: Нет, просто.

@iVazovskiy: Могу только к ним присоединиться.

@pishu_za_dengi: Сука, мне нужна зацепка. Честно! А то мы пишем только про скверы с собачьими какашками, котиков и развесёлые приключения чиновников. Дай мне хоть что-то, век не забуду. Историюююююю!!!!!

@iVazovskiy: Правду?

@pishu_za_dengi: Не, вот это лишнее… Мы здесь не для того, чтобы людей разочаровывать. Никогда не делали, не стоит и привыкать.

Голосовое сообщение прерывается неубедительным мычанием, смешанным со звуками воды. Заканчивается трейлер набором междометий, перебиваемых тихим «фуф».

@iVazovskiy: Ты жив там?

@pishu_za_dengi: Почти. Я тут третьего дня съел беляш на вокзале в Смоленске. Он такой сытный, что с того момента ничего не ем. Меня тошнит.

@iVazovskiy: Богатый у тебя внутренний мир, на целых три дня растянул.

@pishu_za_dengi: Пирожок замедленного действия… Ну?

Илья Рожнов – человек широких взглядов и глубокого бэкграунда, которого бы хватило на три жизни, а ведь ему только сорок. За первые двадцать пять лет он успел поработать озеленителем в комитете, ночным сторожем, у которого угнали три машины со стоянки, пока он спал, баристой, коллектором, исписавшим гадостями два подъезда на Фучика, и коучем. Когда ничего не умеешь, самое время учить других. А ведь где-то сейчас ходят его подопечные с дипломами. Страшно подумать…

В журналистику он попал, как и принято в этой сфере, случайно. Забухал в редакции большой мохнорылой газеты, в которой даже самые молодые виртуознее управлялись с пишущей машинкой, чем со смартфоном, а на следующий день грозный главред перепутал парня со слинявшим стажёром и посадил писать заметки срочно в номер. На все протесты отвечал коротко: «Это просто буквы. Их надо поженить».

Стиль Рожны с похмелья показался медиазаводчику смелым и чертовски талантливым. Получая первую зарплату в конверте, приятель грезил о золотых перьях из задницы волшебной совы и великих разоблачениях, но со временем погряз в рутине самокопирования, сводок с чиновничьих объездов и репортажей из картинных галерей, где малярных дел мастера заменили творцов. Зато грамоты и почётные премии ему выделяли регулярно – по партийной линии чисто для своих.

Автор таких журналистских хитов, как «Импотечный кредит» и «Простата хуже воровства», за которые получил вполне осязаемые штрафы совместно с корректорами, он окопался в редакции между сталинками на окраине города и тихо цвёл в своём болотце, приходя поздно, уходя рано и практически весь день проводя в поиске новых мест для вкушения бизнес-ланча. А ведь их по сходным ценам становилось всё меньше. В общем, тух. По крайней мере, до сегодняшнего дня, когда старый пёс почувствовал запах мяса.

@pishu_za_dengi: Фоток в сети уже достаточно. Бурлаков этих ваших… Давай колись!

В мессенджер судорожно приходит несколько картинок с Невского. Нечётких, но вполне красноречивых.

@iVazovskiy: Они такие же наши, как и ваши. Короче, окей. Смотри, дело обстоит так. Какие-то черти научились освобождать героев с известных полотен в музеях и выпускать их в реальный мир.

Рожон пропадает на минуту. Зато следующее сообщение вылетает из смартфона хлёстко и агрессивно, с хрустом. Если бы у трубок были эмоции, то «сяоми» в руках наорал бы на меня.

@pishu_za_dengi: Ты издеваешься надо мной? Я блин серьёзно тебе за помощью, по старой дружбе. Какого чёрта! Я похож на идиота, что ли?

Вообще похож, конечно, говорю себе вслух – вокруг никого. Но на счастье не пишу. Как самый идеальный схрон всегда на видном месте, так и правда в наше время хуже залихватской фантастики.

@iVazovskiy: Ладно, сорян. Вообще я не должен этим делиться, но так и быть… Это маркетинговая акция большой российской компании, производящей лакшери-товары. Какой именно и что за товары, сказать не могу, даже не проси. Но будет бомба!

Откуда это взялось? Фантазия работает. Писака опять исчезает на минуту, но возвращается.

@pishu_za_dengi: Охренеть! Звучит потрясающе. А в чём смысл? Хотя бы намекни…

С Илюхой мы познакомились по воле случая – на пароме, который следовал из Стокгольма в Хельсинки. Для меня это была просто полуромантическая история, не оставившая ничего в душе – ни шрамов, ни особенных побед, ни горьких поражений. Лишь чуть грусти и жизненного опыта от близкого общения с иностранкой.

Для него – корпоративный выгул в те времена, когда редакции могли себе такое позволить. После того, как журналисты навели шороха в отеле посреди шведской столицы, кутёж лесным пожаром перекинулся на плавсредство, где русские и финны из соседних кают в сумраке балтийской ночи неистово искали общий язык. И нашли самым естественным образом, предложив зарубиться в народную игру – литрбол: кто на спор больше выпьет. В отечественной сборной не хватало одного игрока, чтобы всё по-честному. И тут на сцену вышел я, на беду оказавшийся в не детский час в полутёмном ресторане, где худенькая девочка из нашей делегации жеманно пела свежие радиохиты у открытого микрофона и собирала аплодисменты под пьяные слёзы умиления.

Нет, победу я не принёс, был молод и только начал систематические тренировки в лёгком весе. Зато принёс ящик «Гиннесса», но и этого не хватило для триумфа. Да и самого триумфа не было.

Вечер, переходящий в зарю, едва не закончился второй русско-финской. Разгорячённые обитатели Хельсинки, не добравшие содержания крови в алкоголе, битый час бегали за нами по паромным палубам с кулаками и подручными средствами. Что стало причиной межкультурных распрей, уже никто не вспомнит, быльём поросло. Лично я спасся в своей каюте. А Рожон идеально сыграл человека, который избавляется ото всего ненужного прямо за борт, а потом ловко нырнул ко мне на нулевой этаж.

Под фляжку «егермейстера» мы проболтали до самого прибытия, не мешая соседям, поскольку их не было, но с тех пор финнов сторонимся, а вот друг друга – отнюдь. Дружба она такая, на тоненького.

@iVazovskiy: Намекнуть? Репин, Перов, Васнецов – это что? Классика. А теперь включаем логику…

@pishu_za_dengi: Блин, всё реально так просто… Стоп! Что могут рекламировать бурлаки? Доставку продуктов? Или грузоперевозки? А нищий? Какие-то странные коннотации…

Илья рубит, что щепки летят! Но на моё счастье он решает рубить недолго, ведь посвящён в тайну, а она сродни божественному откровению. О таком говорят «мои источники» и «на условиях конфиденциальности», а также хитро поглядывают приоткрытым глазом на смеси бахвальства и гордости.

@pishu_za_dengi: Ну ладно, больше пытать не буду… А ты там каким боком? Работаешь на них?

@iVazovskiy: Нууу…

@pishu_za_dengi: Ясно! Я могу?

@iVazovskiy: На меня только не ссылайся. Даже не намекай. А там делай, что хочешь. Твои же источники. Шила в мешке не утаишь.

@pishu_za_dengi: Братан, спасибо! По гроб жизни!

18

Репин курит сигару, полувысунувшись в открытое окно. Парящий дым растворяется в каплях дождя, который ослабил хватку, но далеко не сдался. Он уже не моет неистово старые камни и залатанный асфальт, а делает деликатный массаж этому городу.

Жара отступила, и в обширную мансарду пожившего своё доходного дома возвращается так знакомая ему сырость. Фоном между стен расплываются чарующие меланхоличные звуки тягучего джаза – саундтрек этой ночи. Через улицу в окнах третьего этажа разгорячённые парни и смешливые девушки громко и бесстыдно обмениваются молодостью, эмоциями и флюидами, на кураже с интересом обсуждая что-то из происходящего внизу.

Я выглядываю на улицу и в нескольких десятках метров вижу ту самую подворотню, которая могла разделить мою жизнь на до и после – и де-факто разделила. Она утопает в молчании, пока в бойнице не появляется ротвейлер, тащащий свою тщедушную хозяйку на поводке. Девушка тщетно тормозит ногами и ещё немного – раскрытым зонтом. Вылитая Мэри Поппинс.

– Странная история, – прерывает тишину Репа. – Настолько непонятная, что даже интересно. Единственный вопрос между нами: как в этот сюжет вписываешься ты? Кто тебя подсунул нашему гению? И зачем?

Кирилл смотрит на музу, затаившуюся и бесцельно крутящую бокал в руках, запускает ажурное облачко дыма обратно в комнату – пусть ему, облаку, тоже будет уютно, и разводит руками, намекая на то, что пора бы уже раскрыть карты, как это недавно сделали мы. Маша по хорошо знакомой мне и отточенной долгими тренировками привычке не отвечает, утопая то ли в дрёме, то ли в какой-то хитрой медитации.

– Репа, харе! – вступаю я в разговор. – Давай не будем давить. Она не виноград, ничего хорошего не выйдет. Придёт время, сама всё расскажет. Так ведь?

Девушка удивительно быстро реагирует: улыбается и кивает.

– В конце концов не так важно, что было до, – я включаю исключительный талант убеждения. – Важно, что будет после. Сконцентрируемся на Лисе?

– Он действительно так хорош, или это ты расслабился на казённых харчах? – спрашивает Репа.

Что тут скажешь? Однозначного ответа нет, но есть самый вероятный.

– Хорош несомненно, – я сажусь на массивный подоконник, где можно было бы спокойно обустроить спальное место почти во весь рост. – Ты знаешь кого-нибудь, кто способен создать статику и затащить туда других?

Кирилл неоднозначно мотает головой, но ответ понятен.

– И тем более эти два клона, автопортрета... Подобный опыт в стиле доктора Франкенштейна – мы о таком даже не помышляли!

– Меня другое волнует: как теперь по улицам ходить? – вздыхает Репа. – Скажем, сегодня нам повезло, что Маша увязалась за тобой. Ну если твоя версия про медиатора вдруг оказалась верной… Но мы же не будем постоянно таскаться партейкой… Как в детском саду, с воспитательницей.

На протяжном саксофоне из дорогой репинской стереосистемы в воздухе питерского вечера повисает тишина и немой вопрос. Если бы Кирилл был Гендальфом, он бы мог выдуть его из собственной сигары и подвесить под потолком.

– Никто за вами бегать не будет, – рушит нашу меланхолию и частично страхи муза.

Её голос звучит настолько уверенно, что и мы готовы поверить в себя.

– Судя по выражению лица этого товарища… как его там? Лис? Так вот, он удивился не меньше твоего. На пару секунд вообще выпал в осадок, хотя ты говоришь, что до того момента был вальяжен и напыщен, как индюк. Не думаю, что он в скором времени сунется к нам опять.

Репа вертит головой, словно катает вино во рту, оценивая вкус и аромат. По его лицу и жестам никогда невозможно понять, что у него на уме.

– Ты тоже об этом подумал? – спрашивает он.

– О чём?

– Без понятия…

Муза звонко смеётся. Ещё одна недокументированная особенность, о которой мне не было известно. Что я вообще знаю о ней? Да и Репин, с которым нас связывают два десятка лет совместного творчества, кутежей и прочих нехитрых взаимодействий, – далеко не открытая книга. Чаще её приходится читать справа налево, снизу вверх. А то и вверх ногами.

– Вообще не факт, – говорит Кирилл. – Я бы на месте этого Лиса прихлопнул нашу шайку по горячим следам, если в этом есть хоть какой-то смысл. Но, возможно, он просто попугать тебя пришёл… И она здесь как раз вовремя оказалась рядом… Да я ни на что не намекаю, не обижайся! Пока совершенно непонятно, кто он такой и какие цели преследует. Нет ни единой зацепки. Одиночка или какая-то конкурирующая фирма? Как он связан с дедулей, который подкараулил тебя сегодня в парке? А он точно связан, учитывая навязчивые предостережения не лезть в это дело… Таких совпадений не бывает.

– Сорри, но, пожалуй, здесь не нужно быть Эйнштейном, чтобы сложить два и два, – я опять за Капитана Очевидность. – Явно их рук дело. Но до сих пор не вижу никакого смысла в этом процессе. Допустим, какая-то группа художников откололась от коллектива и нашла способ уводить персонажей с картин. Ловкий трюк. И? Они заполонят улицы и устроят революцию? Чтобы что?

На этом мои дедуктивные способности иссякают. Остальные тоже вряд ли в своей жизни преодолели уровень Дукалиса из «Улицы разбитых фонарей» и просто молчат.

– Начнём с Малевича, – Репа выпускает очередное густое облако в окно. – Он готов встретиться прямо сегодня, но мне чего-то лень на ночь глядя. Договорились на завтра. И ты к тому моменту не будешь выглядеть как побитая собака. Так и быть, одолжу тебе свой старый пиджак. Или можешь нарисовать себе что-нибудь чистое…

Малевич – самый необычный персонаж нашей картинной галереи и, пожалуй, самый трезвомыслящий. Он всегда уравновешивает репинскую браваду и мои непроизвольные шуточки.

– Расходимся? – спрашиваю я против своей воли.

Расходиться явно не хочется. Есть недосказанность, недослышанность, недопонятность – и лёгкие осколки страха и мандража, которыми усеяно пространство вокруг. Словно разбил бокал, собрал всё веником, но ещё пару дней ходишь на кухню исключительно в тапочках.

– Это было бы глупо, – на счастье отвечает Репа. – Мы же только познакомились. Город, лето – давайте гулять до утра, а там я вам выделю роскошные кушетки. Будете как у психотерапевта на духу.

– Тебя, похоже, вообще не волнует вся эта ситуация, – вклинивается в наш диалог муза.

– Так а чего? – скалится Кирюха. – Я стараюсь решать проблемы по мере их поступления. И не решать, когда их нет. По мере опустошения бокалов напряжение в сети падает…

– Ты наконец повзрослел!

Репин разводит руки в сторону, принимая позу индийского бога Вишну. Взвешивает свой возраст?

– Вроде того. Я понял, что разменять очередной десяток – это когда можешь всё, о чём мечтал в детстве, но тебе это уже не нужно. Ужасный итог...

– И о чём ты мечтал?

– Явно не о том, чтобы спасать мир от странного мужика с блокнотом в руках… Обожраться эклеров хотел, как тот парень из «Ералаша».

Дождь закончил свою работу. Тучи отправляются дальше по только им известному маршруту, мрак за окном уходит, уступая место мягким летним сумеркам. Окна напротив как по команде зажигаются шашечками такси – в странной очерёдности. Одно из них весело подмигивает нам несколько раз и гаснет. Знак?

– Здесь за углом есть отличный паб в ирландском стиле, хозяином там мой школьный приятель, – говорит Репа, заменяя растянутую футболку на стильную рубашку. – Предлагаю начать в нём, а потом будь что будет.

– А ты пиво рисовать не умеешь? – интересуется муза, оставляя недопитый бокал на столике посреди мастерской.

– Нет, никто не умеет. Нельзя нарисовать совершенство… Только чеки подделывать и ассигнации, это моё.

Мы выходим следом, спускаемся по лестнице и шествуем за Кириллом по улице, аккуратно обходя лужи разной глубины. Прямые тротуары в России – из разряда фантастики, не предусмотрены создателем. То, что в Японии появляется после землетрясений, в нашей реальности – благоустройство с пафосно перерезанными ленточками.

– А как называется азиатская забегаловка, в которой ты работаешь? – спрашиваю у музы.

– «Джеки Чай», – отзывается она.

– Неплохо, но недостаточно! – заговорщицки выдыхает Репа. – Назвали бы её, ну скажем, «Не ссы, чуань!» или «Панда-мия».

– Я когда-то придумал удачный нейминг для индийского ресторана, который, правда, моему другу в маркетинге зарубили. – «Каждой твари по карри», – отзываюсь я. – И для корейского – «Кимчистка».

– Кебабная в Берлине будет, ну скажем, «Шавермахтом». А лавка с сырами и колбасой – «Нахлебником»... Да блин, мы могли денег срубить в рекламе. Нам нет равных!

Паб за углом встречает манифестацией курящих, бурлит перекрикивающими друг друга голосами и угощает малоизвестным треком из классики хард-рока, который заглушает реплики хостесс. По губам понимаю, что девушка спрашивает о бронировании, но Репа, словно римский патриций, степенно отмахивается от условностей.

– Для меня столик всегда найдётся. Запомним последнее лето этого года! – говорит он.

И вечер окончательно поглощает нас с головой.

19

– Эй, Шоколадка, будешь нам позировать? Очень надо, позарез! Задание государственной важности!

– Да-да, Мазня дал нам времени до понедельника! Ну пожаааалуйста!

Двое лохматых пацанов с параллели как попрошайки осаждают Алёнку Паршенкову: девушку чуткую, весёлую, приятную во всех отношениях и награждённую от природы яркой внешностью. Выразительные глаза, вьющиеся рыжие волосы, а вдобавок к ним то, что природа не дала, так что уже пришлось самой: круглые очки с красными стёклами, стильные плащи и мощные сапоги на шнуровке в ассортименте. Её идеал – безбедная косплейная жизнь, так что стремление окончательно внешне превратиться в Алукарда из анимешного «Хеллсинга», хита нынешнего сезона на пиратских развалах с компакт-дисками, понятно. Охотник на вампиров в качестве клички не прижился, хотя имел все шансы. Но куда ему тягаться с силой советского шоколадного брендинга?

– А что мне за это будет? – интересуется Алёнка, отбиваясь от первокурсников.

– Всенародная любовь и почёт!

Паша Хроменко, талантливый двоечник, срывающий все сроки, но вместо них подающий большие надежды, складывает руки в умоляющем жесте. Вылитая Жанна Д’Арк с гравюры.

– Ну этого мало, – закатывает глаза Шоколадка. – Давай сделаем из тебя Манки Луффи, пойдёшь со мной на Комикон, тогда по рукам.

– Да я вообще не смотрел «Ван Пис»! И вместо пресса у меня холодец!

– Он согласен! Но тогда голой!

В разговор вклинивается проходящий мимо Кирилл Репин, старшекурсник, назначенный нам куратором свыше. Но пока он в основном стращает «малолеток» походами по барам и курением на набережной. Чем богаты…

– Кирюха, а брюки не треснут смотреть? – ржёт Алёнка в ответ.

– Очень на это надеюсь! Оденусь посвободнее.

Я стою на главной лестнице сильно поиздержавшегося здания XVIII века, через силу потягивая из пластикового стаканчика ужасный разводной кофе, доступный в нашей институтской столовке. По традиции жития-бытия интроверта на первом курсе стараюсь прикинуться ветошью и не обращать на себя внимания. Просто на всякий случай киваю всем проходящим мимо взрослым, мало ли это наши преподы. Вот откуда взялась эта привычка?

– Эй, ты же тот крутой новичок, который на доске за перемену срисовал Микеланджело из Сикстинской капеллы, – окликает меня Репин, резко повернувшись вокруг своей оси на новеньких ботинках.

Ну вот, ветошь не спасла, заметили.

– Савва, кажется?

Я снова киваю. Отстанет или нет?

– Пойдёшь со мной, – тоном, не терпящим возражений, говорит старший. – Мазня меня за грузчика принимает. Подай принеси.

– А я тут при чём?

У меня внезапно прорезается голос. Чего-чего, а прислуживать профессорам я не нанимался.

– Ни при чём. Он тебя расхваливал, сам виноват. Талант наказуем. Могу у него получить ордер… Надо?

– Да я не против. Всё лучше, чем сидеть в аудитории.

Поход по лестницам и коридорам превращается в миссию Фродо из «Властелина колец», который медленно, но верно продвигается к Роковой горе. Мой ведущий беспрестанно с кем-то здоровается, отпускает ничего не значащие шутки и перебрасывается непонятными ремарками со стильно одетыми бородатыми мужчинами, кажется, шагнувшими в наш мир с картин прошлых веков. Перед глазами сплошь мелькают манишки, шейные платки и цепочки.

Я пару раз пытаюсь блеснуть эрудицией, но мой ведущий вовремя поднимает руку, предлагая не выступать. Даже в тот момент, когда мы встречаем кашляющую копию Кустодиева с «Автопортрета (На Охоте)», отсекает мою наглую улыбку: «Да он в курсе!».

– Куда мы идём? Какова наша цель?

– У художника нет цели, только прайс, – отрезает Репин.

Мы поднимаемся всё выше, доходим до технических помещений, в которые обычному студенту вход не то чтобы строго воспрещён, но совершенно неинтересен. Большие мужики в спецовках с непонятными разводами и брызгами краски преграждают нам путь, но их босс, особенно широкоплечий и с очень расписными завитушками на пузе, пропускает.

– Это от Мазенкова, Алексея Алексеевича, – объясняет он. – Давайте, ребята, только быстро. Мы тут собираемся закрывать помещение...

Внутри по старой доброй традиции пыльно, душно и полно хлама. Точнее кроме хлама здесь, похоже, ничего и нет. Зато нереальный свет пробивается сквозь бойницы окон. Мне приходит в голову, что именно сюда нужно напроситься на этюды. Крошечные частички мироздания головокружительно парят на фоне антиквариата и прочей рухляди. Возможно, где-то по соседству расположен вход в параллельную вселенную.

У дальней стенки на хлипких с виду лесах двое коренастых рабочих неистово молотят и красят. Стеллажи громоздятся вокруг них, подпирая друг друга. Как тут что-то найти? Тем более меня вообще в тайну не посвятили.

Но Репина лабиринт не смущает. Он быстрым шагом направляется куда-то в темноту, возвращается с коробкой, из которой торчат свёрнутые не то полотна, не то обои, вручает её мне и снова ретируется. Из-за стеллажа вылетает массивное облако пыли, переливающееся в лучах солнца.

– Ща, я тут запутался, – кричит мой шеф и громко чихает. – Погоди немного.

Я опускаю коробку на пол и решаю запечатлеть в блокноте пыльную красоту вокруг, пока дело никуда не движется. В тот момент, когда сцена приобретает отчётливые формы и становится более-менее похожей, один из кряжистых парней ногой цепляет хлипкую конструкцию, которая с треском сыпется вниз с высоты пяти-шести метров. Оба повисают на нелепом «скелете» лесов, готовом окончательно развалиться через пару секунд, и заводят классическое «помогите».

Прораб стремительно вбегает в помещение, уводя за собой бригаду, которая чуть не сбивает высунувшегося на шум Репина. Я предпочитаю не ждать, пока всё трагически кончится, и успеваю вовремя нарисовать несколько матов, как в фильмах про каскадёров. Конструкция рушится со страшным грохотом, и двое парней приземляются аккурат на мягкое. В глазах – страх и ещё больше удивления.

– Вы живы? – кричит прораб, пока остальные поднимают бедолаг. – Блин, ни хрена вам повезло. Это что за маты? Откуда вы это притащили?

– Я вообще без понятия, Михалыч, – разводит руками его подмастерье. – Кто страховку принёс?

Все один за другим повторяют мантру о своей непричастности.

– Да у нас такого инвентаря на складе отродясь не было, – говорит долговязый с разводным ключом в руках, перемежая каждое второе слово матом. – С физры что ли?

Я разглядываю сцену как в кино, забыв убрать блокнот. Он болтается у меня в руках, словно флаг, провозглашающий молчаливый триумф.

– Действительно интересно, откуда здесь эти маты?

Репин возникает буквально из ниоткуда – материализуется за спиной. Магия, не иначе.

– Бьюсь об заклад, когда мы вошли сюда, там было пусто. Просто грязный пол.

Я судорожно захлопываю блокнот и убираю во внутренний карман скучного клетчатого грязно-зелёного пиджака, который мне пару лет назад купили родители в типичном постсоветском магазине без вкуса, цвета и запаха. Точнее как: запах там был, и не очень приятный.

Наивно делаю вид, что вопроса не услышал. Репин пытается его повторить, но вмешивается прораб:

– Эй, пацаны, давайте отсюда, здесь опасно.

Он машет на нас руками, в глазах – полное непонимание происходящего, но быстро переключается на шалаш из строительного мусора.

– Вася, сгоняй за Ильичом. Тут одной уборкой не обойдёшься.

Мы выходим на лестницу вслед за Васей, который олимпийцем скачет по пролётам вниз, перемахивая сразу через несколько ступенек.

– Нам надо поговорить, – спокойно произносит куратор курса.

– Мы уже говорим... О чём? Да пофиг, я занятие пропустил!

Если и косить под дурачка, то только так – с чистыми глазами и блаженным выражением на лице.

– Это меньшее, о чём тебе сейчас стоит беспокоиться… Держишься, кстати, неплохо.

Мой визави притворно улыбается.

– Дядина школа.

– А кто дядя?

– Бандюган в малиновом пиджаке, подорвали на шестисотом в 99-м. Как раз со стрелки ехали с охраной. Преступников не нашли. Странно, да? Памятник сработали, кстати, наши, академические. Размером с Медный всадник.

– Хорошая наследственность. Ещё бандиты в семье есть? Ну чтобы не рисковать, если что…

– Только попугай. Насмотрелся сериалов и орёт на телевизор: «Андрюха, у нас труп. Возможно, криминал. По коням!».

– Фуф! – Репин комично стирает несуществующий пот со лба. – Ладно, давай серьёзно.

Он достаёт из бездонного кармана пиджака кожаный ежедневник. Модное тиснение, характерный запах, тяжело, почти осязаемо лежит в руке, словно колдовская книга. Шик начала нулевых. И у меня такой был – подарок от родителей.

– Фаербол? – интересуюсь я.

– Тоже в настолки рубишься? – отзывается Репин, но ответа не дожидается. – Некромантия или вроде того. Поднимаю из мёртвых классиков живописи и заставляю писать за меня картины на продажу…

Он тянется возникшим из ниоткуда карандашом к блокноту, но внезапно снизу раздаются голоса. Вася возвращается в компании толстоватого мужичка в недешёвом костюме с растерянным и одновременно надменным выражением лица. Как такое возможно совместить? Но у него получается. Проходя мимо, тот даже не удостаивает нас взглядом, но затем передумывает и оборачивается.

– Вы ничего не видели и не слышали. Понятно?

Вузовский чиновник с лицом ребёнка, округлый и рыхлый, тяжело дышит и вытирает пот старомодным тряпичным платком. Мы синхронно киваем в ответ – по привычке. Со стороны, наверное, кажется, что репетировали. Удовлетворённый ответом институтский босс шествует дальше.

– Это Брежнев, Сергей Палыч, замдиректора, в простонародье – дорогой Леонид Ильич, если ты понимаешь, о чём я, – как маленькому объясняет Репин, когда герой рассказа с разнорабочими скрывается в недрах пыльного чердака.

– По истории у меня была пятёрка… «А это, Леонид Ильич, Врубель» – «Хорошая картина и не дорого!» Бородатый анекдот.

Кирилл снова упрямо ведёт за собой. Мелькают коридоры, переходы, люди, преподы. Вечно взъерошенный Мазня, он же Мазенков Алексей Алексеевич, один из небожителей рисовального цеха, стращатель первокурсников и Мефистофель академических девиц, попадается нам недалеко от своих роскошных покоев. По традиции институтских будней на его тощей, неуклюжей личности висят пиджак и гроздья студентов. Обязательно женского пола.

– Лексей Лексеич, – с придыханием пищит одна, накрашенная сверх меры, с каре и в странного вида фиолетовых колготках. – Я умею хорошо работать, только когда меня ругают. Ругайте меня, пожалуйста! Ещё и ещё! А лучше накажите!

– Хорошо, ээээ, хорошо, – пытается отбиваться Мазня. – В смысле… О чём вы вообще? Потом-потом.

Обходя все препятствия, мы подходим к большой двери, назначение которой мне неведомо. Она кажется прочной и катастрофически запретной – не для нашего брата, но Репин легко её вскрывает, будто консервную банку. Мы дефилируем по очередным пыльным чердачным помещениям и оказываемся на крыше с видом, от которого в буквальном смысле перехватывает дыхание. Как в детстве от ментоловых конфет, запитых ледяной газировкой. Слева топорщится Адмиралтейство, зеленеет Зимний, а Пётр всё так же без устали грозит шведу.

– Это вообще законно? – я кидаю вопрос в пустоту.

– То, что ты провернул полчаса назад, незаконно. А это так, пустяки. Садись!

Мы опускаемся на скат крыши, отливающий ржавчиной. Репин закуривает и ложится, подкладывая руки под голову, словно намеревается вздремнуть.

– И давно это у тебя? – спрашивает он.

– С рождения. А что именно?

Куратор извлекает из очередного кармана флягу и прикладывается к ней, кривясь от тяжести выпитого. Предлагает и мне. Я сначала жестом отказываюсь, но приятель даже не реагирует на мои протесты. Возможно, это ритуал посвящения. Дешёвый коньяк жжётся изнутри и быстро бьёт в голову.

– Смотри, какая штука, – Репин выпускает облако дыма. – Ты думаешь, что такой один. Ошибка эволюции. У тебя там за годы накручено сполна – истории личного поиска и потерь. Вампир, обречённый на одиночество, проникший в тайны мироздания...

Да какие там тайны? Всё, что однажды вышло наружу, я постепенно попытался забыть. Так проще – для себя и окружающих. Задавать вопросы в пустоту и искать там, где нет ответа – только долгие гудки, бессмысленно.

– Всё это чушь, – рубит воздух Репин. – Я давно к тебе присматриваюсь после того, как ты пару раз колыхнул баланс, аж кончики пальцев закололо. Мелкие пакости, юношеские проделки – сам такой, не критикую. Но кое-что стало ясно.

Он делает глоток, достаёт блокнот и что-то рисует. Через мгновение на голове незнакомой мне греческой богини, украшающей купол, появляется бейсболка New York Yankees – символ времени. В таких сегодня ходят даже пенсионеры по дороге на дачу. Моя мама в том числе. В затёртой кепке и футболке с принтом метал-группы, где Конан-варвар на стероидах крушит врагов, она подвязывает помидоры и пропалывает сорняки. Пусть знают, с кем имеют дело.

– И много нас таких?

Это неопределённое «нас» звучит уже осязаемо и весомо. Когда карты раскрыты, смысла в хорошей мине при плохой игре нет. То, что я не уникальный, слегка шокирует после стольких лет одиночества, да и случилось всё слишком быстро и спонтанно – без прелюдий, но принадлежность к внезапно обретённому сообществу, пусть я ничего о нём не знаю, пьянит. Или это дешёвый коньяк?

Репин отрицательно вертит головой. Может означать всё что угодно.

– Мазня тоже из ваших?

– Ваших? Мне кажется, мы в одном загоне щиплем травку... Нет, Мазенков – просто галерист, который задорого продаёт корешам плохонькие портреты и тусит в «Русском китче» с первокурсницами, желающими приобщиться к миру искусства. Как говорится, кто чем богат… Нет, ты не подумай, там всё невинно. Просто седина в бороду, бес в ребро. Дядечки с деньгами это любят.

– Так кто?

– Думаешь, вскроешь заговор рыцарей шведского стола? – безразлично говорит Репин и передаёт мне фляжку, которая почти пересохла. – Ну типа, как в сериалах… Оказывается, большой человек возглавляет Ложу Красного дракона, вскладчину с помощниками управляет миром, приносит девственниц в жертву деревянному истукану и закусывает младенцами? Было бы круто, конечно. Я бы лично вписался. Но это не про нас.

– А про нас что?

– Да в том-то и дело, почти ничего. Если нам кто-то дал этот талант – или проклятье, то в нём должен быть смысл. А пока мы идём вслепую, пищим, как новорожденные котята… Кстати, котёнок не нужен? У моей сеструхи целый выводок…

Я отрицательно мотаю головой.

– То есть сверхспособности как в комиксах – это всё-таки наказание?

Я думал об этом миллион раз, и ответ уже заготовлен.

– А в твоей жизни, не знаю, сколько лет ты там малюешь, были какие-то плюсы от того, что ты не такой как все?

– Ноль целых ноль десятых.

Репин разводит руками. Что и требовалось доказать.

Сзади внезапно раздаётся лязг железа – кто-то накрыл нашу банду. И им явно не понравится то, что они здесь найдут.

Мой новый приятель уверенно прячет фляжку во внутреннем кармане. Небритый завхоз в сопровождении зама неловко возникает в проёме, изображая крайнюю степень недовольства.

– Марш отсюда, кто вас пустил? Репин, от тебя не ожидал, – картинно выговаривает он нам.

– Идём-идём, – спокойно отвечает Кирилл. – А вы лучше бы двери закрывали, а то кто-нибудь нырнёт с крыши, не дай бог.

– Ещё учить меня будешь, сопляк? – злится завхоз.

– Куда там…

Репин пропускает меня и проходит внутрь чердака.

– Если вас школа и техникум не научили, мы не справимся, – добавляет уже шёпотом.

Внезапно Кирилл разворачивается и возвращается обратно на крышу, чуть не сбивая мужиков. Несмотря на их протесты он выходит на перспективу над Невой, суёт руки в карманы, оглядывается вокруг и пафосно обещает кому-то, вряд ли мне:

– Я точно разберу эту матрёшку, рано или поздно. И ты мне в этом, кажется, поможешь.

Кажется?!

20

– Пацаны! Пацаныыы, у меня сенсация!

Я слышу задорный женский голос, который тональностью и безжалостной радостью резко контрастирует со звоном в голове. Ну почему пьёт Репа, а башка раскалывается у меня? Миру мучительно не хочется говорить привет, но приходится сделать над собой усилие и, как в старом анекдоте, совершить открытие века. Через пару секунд – и второго века тоже. Картинка фокусируется постепенно, будто крутишь объектив фотоаппарата, но так и не можешь поймать удачный кадр.

Надо мной нависает муза, улыбающаяся во весь рот в стиле винтажных пин-ап постеров. Это и само по себе подозрительно, и вместе со всем, что я о ней успел узнать за прошедшие сутки, странно до ужаса. Но ошибки нет – она. По крайней мере, с этим разобрались.

Маша трясёт над гудящей головой бумажным пакетом, на котором написано что-то пафосное об ответственности перед планетой. Сейчас самое время подумать об экологии.

– Круассаны будете?

Анонс завтрака выглядит многообещающим, но хорошо проведённый вечер напоминает о себе изнутри. И этому изнутри совершенно нет дела до слоёного теста.

– Это и есть твоя сенсация? – сиплю я в ответ, словно курил лет десять, при этом исключительно заводскую трубу. – Постой вот так пару минут, пожалуйста. А то мне солнце бьёт в глаза.

Взамен муза тыкает в меня бумагой с ярким логотипом и большим фото. Газета, чёрт бы её побрал. Маша наклоняется ниже, а её декольте буквально зависает на уровне глаз.

– Ты на что пялишься, нахал? – закусывает она губу.

– Да блин, что ты мне показываешь, на то и пялюсь! Не на газету же, право слово? Откуда ты вообще взяла этот устаревший носитель?

– Картина – тоже устаревший носитель! Есть же фото и нейросети. Но вы этот антиквариат зачем-то малюете. Хотя можно сгенерировать...

– Протестую, ваша честь!

Над любовной прямой появляется третья точка, превращающая геометрию человеческих отношений в треугольник. Репа, заснувший вчера носом на столешнице в обнимку с чучелом совы, на которую неаккуратно напялена кепка с надписью «Make America Great Again», подаёт голос. И звучит он гораздо увереннее моего.

– Настоящее искусство не победить! Оно вечно и всё такое прочее. Ну вы в курсе, конечно...

– Настоящее да, а твоё и побеждать не надо! – кисло отзываюсь я, одним глазом разглядывая последние репинские произведения. – Что мертво, умереть не может!

– Хам! – картинно обижается Кирилл, нежно гладя давно не живую сову.

Откуда она взялась, никто уже не помнит, но гости стараются с ней пообщаться, а кто-то даже получает ответы.

– Пора отчаливать к серьёзным людям. Они разберутся…

– Точно? – муза выражает неуверенность.

– Тошно, тошно. Сейчас здоровье поправим только. Нам срочно нужен человек с бульвара капучино!

Кирилл снова по-кошачьи причёсывается, пока Маша раскладывает круассаны на внезапно обнаруженную чистую тарелку с цветочками и разглядывает кофемашину. Стандартный гостевой ритуал в этой мансарде.

– Куда жать, ребята? Тут на кнопках написано «акварель», «растворитель», «темпера», «гуашь»... А, пофиг.

«Акрил» почему-то выдаёт капучино с аппетитной шапочкой. Мы доползаем до стола с объездом в виде ванной, в которой удивительным образом уютно прибрано и лишь слегка, на грани нюансов пахнет фирменной петербургской сыростью. Пару кофейных глотков возглавляют постепенное возрождение к жизни.

– Мы теперь как семья, что ли, получается? – спрашивает Репа.

– Ещё слезу пусти, как в индийском кино. Я твой атэц, а я твой мать… И будем танцевать! А ты впускать её не хотел!

– Все ошибаются. Сейчас вижу, что это женщина с большой буквы ж!

Муза закатывает глаза и добивает миндальный круассан.

– Я пытаюсь мыслить позитивно и сфокусироваться на новом дне!

– И где оно, это дно?

– Так что там за сенсация была? – вспоминаю я тревожное начало утра.

Беспорядок в мастерской, не вполне одетая красивая женщина и размазанные по палитре краски: идеальное фото для соцсетей.

– А, да! – Маша приносит газету и кладёт между чашек и совой.

На обложке ежедневки как обычно коты и прямые отсылки к тому, что чиновники молодцы и вчера опять всё сделали правильно. Город растёт, колосится, а ананасы готовы заполонить лужайку перед администрацией. Балконы крошатся тоже по расписанию. Даже с электросамокатов падают грамотно, строго в установленном порядке.

– И?

Муза переворачивает пару страниц и тыкает пальцем в невзрачную статью с заголовком «Кто пустил бурлаков в Питер…». Под кричащей вывеской красуется та самая смазанная фотография с Невского, явно «наманикюренная» нейронками до изрядной чёткости, и имя автора: Илья Печёнкин.

– Это же Рожнов, да? Твой друг?

– Мне кажется, уже нет, – предполагаю я очевидное.

В мутном материале, изобилующем неизвестностью и эвфемизмами, мой уже не друг рассказывает, ссылаясь на свои «компетентные источники», что российский модный бренд запускает самую дорогую пиар-кампанию в своей истории. В течение месяца по улицам города будут ходить ряженые в образах персонажей классических полотен, а затем акцию закольцуют, связав товары с русской классикой.

– Кстати, про месяц я ему не говорил… – вырывается у меня.

– Так это твоих рук дело? – строго по-учительски спрашивает муза.

Двойка мне.

Остаётся только пожать плечами и снова уткнуться в остывший кофе. Из крошечной врезки следует, что газета запускает конкурс, в котором обещает собирать с читателей фото музейных пришельцев, вышедших в народ, а лучших охотников по-царски одаривать – билетами на скорую выставку в Российском музее, где, видимо, они смогут воссоединиться с найдёнышами.

– Это же неправда? – от лица совы спрашивает Репин, крутя чучело в руках. – С другой стороны, вроде неплохо получилось. Пару лишних недель у нас будет, пока твой Печёнкин распускает дезу. Другие явно последуют примеру.

– И я о том же, – остаётся только согласиться.

Муза достаёт из холодильника бумажный пакет с бурёнкой на «обложке» – такой же счастливой, как на картине Айвазовского “Волна”.

– Ты даже на пакете рисуешь? – обращается она к Репе. – По крайней мере, видно, что твоё молоко…

– Не моё – коровье… Но бери, не бойся!

Мы сидим пару минут в прострации, распространяя энергию этого солнечного утра по мансарде, которая за полтора века слышала и не такие диалоги. Классно играть в морской бой на борту эсминца, идущего ко дну, но кто-то всё-таки должен внести в прокрастинацию рациональное зерно.

– А мы вообще никуда не торопимся, так? – интересуется девушка.

Репина будто током бьёт. Он кивает, освобождает сову из цепких объятий и жестом приглашает нас покинуть расположение части. Мы спускаемся во двор, выскальзываем на тротуар, бодрым шагом проходим пару кварталов – и путь нам внезапно преграждает Голливуд.

Одна сторона улицы наглухо закрыта, а на парковочных местах громоздятся невзрачные горбатые вагончики. Киношники всех мастей пасутся по-соседству регулярно, но я ни разу так и не застал их лично. Обстановка напоминает смесь цыганского табора, воскресного рынка и курятника. Не хватает только зазывал с акцентом и ароматных пучков петрушки на развес.

Три человека в замызганных спецовках на фоне кареты и стилизованной дореволюционной аптечной вывески громко и с аппетитом поглощают что-то из пластиковых стаканчиков.

– Как вкусно пахнет бомжом! – мечтательно втягивает запахи помятый Репин.

– Чего? – выдыхает муза.

– Надо дошик было заварить вместо круассанов, вот чего! Всегда возвращает к жизни.

– Вы, я вижу, оба специалисты по этикету!

Робкий Машин протест заглушается звенящей волной звука из матюгальника, который дрожит в руках большого взъерошенного человека. Сразу видно, кто тут главный.

– Это же Смородинов! Ну тот, который снял «Санкционного смотрителя» и ещё какую-то белиберду по классике на злобу дня.

Муза с блеском в глазах мгновенно забывает о круассанах и невысказанных спасибо.

– Какой молодец! Но нам надо идти.

Я подхватываю её под руки и пытаюсь увести в сторону от проезжающей тележки с едой, которую толкает бородатый коробейник, в очередной раз вызывающий ассоциацию с картиной второй половины XIX века. В последние сутки такое сравнение приобрело совершенно новый смысл.

Маша, впрочем, не поддерживает моего рвения и легко выворачивается из захвата с ловкостью мастера айкидо.

– Дай минуту, – умоляет она и продвигается в сторону мэтра. – Извините, а можно фото? Всего одно, умоляю!

Она складывает руки в молитве.

– Какие прекрасные фильмы вы сняли: «Летят дроны» и «Военно-половой роман». Я смотрела их раз сто!

Смородинов, толстоватый мужчина лет за пятьдесят в мешковатой одежде и при густой бороде, щурясь на солнце и защищаясь от приступа обожания, направляет мегафон ей прямо в лицо, как будто хочет сбить волной.

– Кто её сюда пустил? Уберите! У нас тут съёмки, а не балаган. Чтобы больше никого постороннего! Люда, ты где, чёрт возьми?

– Балаган же? – подмигивает мне Репа.

Подбегает Люда: как и положено, с тонной макияжа, на каблуках, в юбке-карандаше, с увесистой папкой и в модных очках. На каком заводе делают клонов помощниц режиссёра?

– Жора, у нас проблема. Те статисты, студенты, не пришли. Вообще не дозвониться… По нулям! Мы сорвём сроки, у нас тут улицу перегородили на день за хренолиард денег! И то на лапу пришлось дать…

Если ещё три минуты назад было понятно, кто тут главный, теперь это уже не очевидно. Смородинов внимательно осматривает нашу троицу, трёт бороду и заговорщицки улыбается.

– Так, вы хотели сфоткаться? Давайте, только быстро.

– Какие фотки? – рычит Люда.

Смородинов отмахивается от помощницы, хватает музу за плечи, дожидается пары кадров на айфон и снова почёсывает небритость.

– Спасибо! Вы такой талантливый! Будем ждать премьеры!

– Да-да! Благодарю за комплименты! Стойте! Это типажи, Людка! Бери их! Хватай!

– Куда?

Фамильярно названная Людкой наступает в жижу, заменяющую конские во всех смыслах продукты жизнедеятельности в николаевском Петербурге, но тут до неё доходит смысл поручения.

– Да ты гений! Ребята, за мной!

Мы двусмысленно переглядываемся.

– Куда за вами? Мы спешим, у нас встреча! – защищается руками Репа.

Но Людка мёртвой хваткой вцепляется в него и музу. Я оказываюсь ей не особо интересен, но из жалости она кивает и мне.

– Тут делов на полчаса. Сыграете массовку, пару студентов начала XX века, получите свои три тысячи – и всё! В титрах покажут ваши имена. Хочешь в титры к Смородинову?

Машу она ловит на живца.

– Стойте! Звоните Леониду Дикабрио и Ангелине Джолиной. Мы не актёры! Мы художники!

– Один хрен богема! Вы себя недооцениваете! – Людка непреклонна. – Гера, вот те статисты, определи их. У нас мало времени. Лавэ уходят.

Гера выглядит как помесь Халка со Шварценеггером, только не зелёный и готовый определять назло всем. С ним, похоже, шутки плохи. Муза глупо хихикает и толкает Репу в бок.

– Ну давай-давай, прикинь, у самого Смородинова сняться! Говорят же, на полчаса.

– Какое кино! Мы мир спасаем. Нас Малевич ждёт, – парирует Кирилл.

– Вы уже тяпнули с утра? – закатывает глаза Гера. – А ну, дыхните! Вроде трезвые. Давайте в гримёрку. 20 минут вам времени!

Он запихивает в вагончик Репу, отчаянно цепляющегося за дверной проём и пытающегося объяснить, что мы все не в материале. О чём кино? Что снимаем? Кого играть? У нас нет опыта и таланта. Мы даже в школе второстепенные роли только по блату могли получить…

Гера кивает на Людку, следующую за ними. Пока нам выдают вещи, она коротко вводит в курс дела.

– Смотрите, это историческое городское фэнтези. 1900 год, лето. Распутин управляет императором силой магии… – она резко осекается. – Короче, вам это знать не нужно, без спойлеров обойдёмся. Растрепите же всем. Ты, – тыкает пальцем в Репина, – студент, идёшь с девушкой. Или как это тогда называлось? Барышней, всё прилично. Тут неожиданно перепуганную лошадь несёт в вашу сторону. Вы в ужасе шарахаетесь, а наш главный герой, его Нефремов играет, тоже студент, художник, рисующий в этот момент ничем не примечательную улицу, внезапно обнаруживает в себе магические способности и с помощью своей кисти спасает вас от коняги, поднимает животину в воздух вместе с каретой… Всё!

– Так это ж бред! – вырывается у Репы.

Он поспешно прикрывает рот.

– Слышь, не умничай! Сценарий писали лучшие в своём деле. Это будет бомба по-любому! Ну нет такого в реальной жизни… И что? Все фэнтези любят.

Мы с музой хохочем до слёз, вызывая у Людки сомнения в правильности выбора девушки на эпизодическую роль.

– А Нефремов тут? И какой из шести? – отдышавшись и смахнув слезу, спрашивает Маша.

Ещё одно селфи наклёвывается.

– Тут, конечно. Где ему ещё быть? Он же спасать вас должен. Сидит в соседнем вагончике, трескает пельмени с чёрной икрой… Матвей.

В глазах у музы появляются новые искры любви и восхищения, от которых может возникнуть пожар. Они перемещаются по вагончику, словно блохи.

– Чего застыли? Одевайтесь быстро! Одна сиська тут, другая там! В смысле мне выйти? Чего я там не видела! Классные труселя с пандами, кстати. Где купил? Возьму Смороде в подарок!

Пока Репа облачается в однобортный мундир с металлическими пуговицами, Маша прячется за шторку, где с трудом кряхтя натягивает корсет и платье. Когда она появляется вновь, мне остаётся только выдыхнуть.

– Сударыня, прошу вашей руки!

– Ща ноги получишь, – злится Людка. – Видишь, ей жарко. Ну ничего! Давайте парик. Причёсок блин напридумывали! Были же нормальные длинные волосы у всех. Это тебе газонокосилкой срезали?

– Какая у тебя мамаша строгая! – паясничает Репа. – Щас хохлома с неё стечёт.

Людка пропускает комплимент, копаясь в телефоне.

– Раз я вам не нужен, пойду, пожалуй.

На голубом глазу я пытаюсь слинять из вагончика, где стало слишком тесно во всех смыслах.

– Не бросай нас! – верещит Кирилл и борется с Герой, который искренне старается объяснить ему суть сцены, читая вслух распечатку.

– Ты же художник! Ну вот сиди и рисуй, – приказывает мне Людка, готовая засосать своими огромными губищами. – Только на той стороне, не мешайся под ногами.

Я прохожу мимо трёх киноспецов, которые двадцать минут назад с причмокиванием поглощали лапшу.

– Слышите, мужики! А Нефремов реально ест пельмеши с чёрной икрой? Нам так сказали…

– Не, с красной. Чёрная будет на «Нетфликсе», когда всё доснимем и продадим толерантным.

Я киваю: мол, всё понятно. Нагло забираю раскладной стульчик с чьим-то именем и усаживаюсь на другой стороне улицы в тени. Слава Да Винчи, никто не обращает на меня внимания.

Минут через десять напомаженные Репа с музой выходят из вагончика. Ну вылитые жених с невестой. Кириллу идёт – лет сто не видел его ни в чём приличнее футболки и шорт. Маша вызывающе красива. Правда, с париком и тонной марафета узнать её сложнее. Пока я охлаждаюсь в тени, они парятся на солнцепёке. После того, как Нефремов вываливается из своего логова, к ним присоединяются другие статисты постарше, которые, наверняка, должны изображать прохожих.

Начинаются скучные репетиции и сквозь навалившийся сон вижу, что из Репы актёр, как из акварели энергетик. Так же переливается, но не бодрит. А вот в музе явно умирает талант. И Нефремов, который поначалу корчит рожи и ведёт себя надменно со случайными любителями, очарован нашей общей знакомой и начинает оказывать ей знаки внимания. Превратить его в лягушку? Пока подожду. Лучше вздремну, там и дело кончится.

Прихожу в себя от крика Смородинова:

– Кто так боится? Ты из мема что ли вылез? Скрываешь боль? Вспомни что-нибудь страшное! Чего там сегодня в моде? Не знаю, аккаунт у тебя в онлайн-игре угнали… Или в кофейне миндальное молоко кончилось!

Репин истекает потом на жаре и уже даже не пытается отвечать.

– Ещё раз!

Хлопушка знаменует начало сцены. Дореволюционные жители неспешно прогуливаются мимо аптеки, трактира и парикмахерской. Следом за массовкой запускают Репина с Машей. На своих исходных точках появляются лошадь с экипажем и Нефремов в мундире. Зачем киношникам живой экипаж, вообще непонятно, если они снимают в жанре фэнтези. Можно ведь нарисовать, но не моё дело.

Пока Репин запарывает очередной дубль, я успеваю намалевать в блокноте идеальный скетч. Сам себя не похвалишь… Когда надежды уже нет, с сотого раза у начинающего актёра выходит гримаса, удовлетворяющая краснеющего толстяка с матюгальником. Он почти доволен и жестом показывает оператору, что время пришло.

Но предчувствие у меня как обычно самое паскудное. Человек за рулём кареты не вызывает особого доверия. Этот «спец» с лошадью почему-то даже не на вы, а на вы, извините, я тут на полставки. Вокруг бурлит город, и сгущается напряжение.

На случай краха смородиновского шедевра я придумываю план Б. Всегда так делаю, поскольку планов А у меня в принципе не бывает. Только если план «А чё случилось?».

Вороны бы приняли меня в свою стаю. Лошадь несётся по улице, но, кажется, у неё сломались тормоза. Или водитель заснул за рулём.

В этот момент Кирилл отыгрывает идеальный испуг, закрывая собой музу. Но я оказываюсь быстрее. Лошадь с каретой поднимаются в воздух и зависают над улицей в статике. Нефремов отлично добивает сцену – профи, держится до конца, хотя скорее всего понимает, что полёт должны были дорисовать в студии. Я перечёркиваю эскиз, после чего испуганное животное с бонусом в виде кучера опускается обратно на дорогу, где ученик жокея пытается его успокоить.

– Снято! Гениально! – орёт Смородинов. – Гера, твоих рук дело? Я думал, мы это спецэффектами наверстаем. Но так даже круче! Это бомбяо!!!

Гера рассеянно улыбается и зачем-то кивает боссу, пока уставшие от утренних репетиций жители домов один за одним высовывают физиономии в открытые окна, как суслики из нор.

– А лошадки разве летают? – слышу детский голос за спиной.

Среди зевак, затесавшихся на открытой стороне улицы, много малышей. Веснушчатая девочка с косами держится за бабушкину юбку.

– Это волшебная лошадка, – говорит старушка. – В нашем городе всё возможно. Вот возьми грифонов. Помнишь, я тебе показывала?

Помнит или нет, я увидеть не успеваю. На меня надвигается нечто в аккуратном студенческом мундире – очень злое и потное. За ним бежит ещё что-то, не злое и не особо потное, а скорее растерянное, шляпка и парик разлетаются по обеим сторонам.

– Чего ты творишь? – кричит злое и потное, закрывая небосвод.

– Репа, не ори! Мы не одни! – я прикладываю палец к губам. – И потом, не стоит благодарности. Просто купишь мне пиво…

Кирилл тяжело дышит. Муза застывает в полупозиции: то ли оттащить его, то ли оставить в покое. Сцену прерывает улыбающийся во весь рот Нефремов.

– Для дебюта очень достойно, – говорит он Маше, оттесняя её от нас, пока мы играем в гляделки. – Ну что, поедем ко мне? Я в Гранде живу, президентский. Покажу тебе пару актёрских приёмчиков. Будем зажигать новую звезду.

– Как вы быстро! – я робко выглядываю из-за Репина, который, как Чужой в фильме 1979 года, капает на меня слюной. – Кто я такой, чтобы мешать вашему счастью?

– А ну отошёл! – неожиданно рявкает на суперзвезду муза. – Козланова! Я спарилась в этом грёбаном корсете! Как будто меня грузовик расплющил на ходу. За себя не отвечаю!

Моя девочка!

Маша поднимает парик и суёт его в руки деморализованному Нефремову, впавшему в ступор от реакции, к которой он, кажется, не привык. Через пару секунд девушка скрывается в вагончике и захлопывает дверь.

– Фурия! Валькирия! – закатывает глаза Смородинов. – Людка, телефончик у неё возьми. Тут одним эпизодом не обойдёшься.

21

В окошке проходной дореволюционной мануфактуры на Выборгской стороне кристаллизуется небритое старческое лицо. Сколько себя помнит, Василий Иванович торчит из будки на фоне эффектных кирпичных корпусов, то и дело горевших в предыдущие годы – намеренно или не очень. Ничего личного, просто плохая наследственность: пироманьяки практиковали здесь своё искусство ещё в XIX веке, пытаясь замаскировать грязные делишки.

Иваныч – хранитель рабочего времени, атлант производственных площадей, знающий в лицо и поимённо не только постояльцев сдаваемых в аренду помещений, но и прохожих, которые разбредаются по соседним бизнес-центрам с парковки или от метро. Согнутая в локте рука, держащая сигарету, напоминает то ли искривлённую ветку дерева, то ли надломленный шлагбаум. Она столь часто присутствует в окружающей действительности, что стала неотъемлемой деталью пейзажа. Жаль, птицы на ней ещё не гнездятся.

– Василий Иваныч, категорически приветствую! – искренне салютует Репин, за которым гуськом и немного тайком идём мы.

В ладонь расплывшемуся в усатой улыбке вахтёру, который не успевает ответить на приветствие, опускается увесистый пакет, при движении издающий приятный вечерний звон. Оркестр тары имени нетворкинга. В эпоху биткоинов по соседству находится портал в магический мир советского зазеркалья, где жидкая валюта покруче маны и свитков.

– Кирилл, давненько вас не было! – старик машинально и с благодарностью забирает презент, связи работают. – Это ваши друзья? Жан, кажется, сейчас не в форме... Не лучшее время для визита. Там что-то грохнуло с утра пораньше, словно землетрясение. Даже не спрашивайте, что именно, я не в курсе, человек маленький. Не посвящён, так сказать… Начальство бегало и размахивало руками. Но вы проходите всё равно.

Делаем, как он говорит, и попадаем в широкий внутренний двор, по старой традиции заваленный так, словно это карта для сетевого шутера. Ящики, нычки, мусор на месте – можно радостно и с улюлюканьем истреблять друг друга.

– Жан? – корчит гримасу Маша. – Вы тут француза держите с 1812 года?

– Не совсем. Но да, это настоящее имя Малевича, – включает пояснительную бригаду наш провожатый.

Заворачиваем за угол, проходим под нависающей прозрачной галереей и утыкаемся в ступеньки. На верхней сидит человек, устало попивающий что-то из кружки. Его спина прислонена к странно вывороченной двери, будто её ударили изнутри со страшной силой. Рубашка измята как рулон обоев и кое-где порвана, а голова посыпана не то пеплом, не то извёсткой. Но самое главное, что это за голова.

– Он… – муза застывает в искреннем желании показать пальцем.

– Да-да, так обычно и начинается знакомство, я привык, не обращайте внимания, – театрально и без малейшего акцента говорит тот, кого назвали Жаном.

Связной старьёвщиков слегка приподнимается на руке, физиономия искажается в гримасе боли.

– У вас, наверное, куча вопросов, но, похоже, тот, что хочет задать эта дамочка, – приоритет, да?

– Дамочка? – картинно вскипает муза.

– Вполне себе дамочка, ты бы видел её час назад в парике и корсете, – говорит Репин. – Она же кинозвезда теперь.

– Чудно, но это подождёт. Впрочем, где мои манеры? Жан, но эти два олуха и ещё кое-кто называют меня Малевичем. Теперь всплывающая подсказка: мой папа был в числе тех тысяч, что приехали в Советский Союз получать ваше лучшее в мире образование, и в числе сотен, кто остался потом и нашёл свою любовь. Из Камеруна, если быть точным. Есть такая страна, потом покажу на карте... Кстати, здравствует он до сих пор, если вдруг интересуетесь. Клубнику выращивает на даче. С закусками заканчиваем, переходим к основному блюду…

– Что тут произошло? Ты покурил у бензоколонки? – меняю тему.

– Лучше бы так… Ваши друзья к нам заходили. Ну или не друзья? Живо интересовались, как у нас дела. Я почему-то не захотел с ними общаться, и они расстроились. Да как! Дверь теперь нестандартной дизайнерской формы, но внутри всё гораздо хуже. Главное, они разбили маменькин сервиз с фарфорового завода, а она его хранила как зеницу ока.

– Нарисуем новый, не отличишь, – пытается успокоить его Репин. – Для Саввы это пятнадцать минут работы…

– Пустое! Мама бы такое не одобрила. Сказала бы, что в рисованном нет души. Если бы знала, кто мы такие, конечно. Официально я тут искусством приторговываю на аукционах.

– Арт-объедки? – встреваю я.

– Они самые. Теперь, правда, придётся взять паузу. Весь каталог в труху… Полная Хиросима.

– Это старик был или Лис?

Вопрос я сдабриваю небольшим экскурсом в свои недавние встречи и демонстрацией пары набросков в блокноте, где успел запечатлеть двоих по памяти.

Малевич отрицательно мотает головой.

– Ни тот, ни другой. Помните спортсменов? Четырёх, с одноимённой картины моего тёзки. Так вот, это они. Ну, может быть, цвета и ритмическая организация отличаются. Не было времени свериться с оригиналом, знаете ли. Вошли, как роботы. Зачитали запись голосом диктора по стадиону, а потом начали себя плохо вести. Крутились, как кубик Рубика, соединялись в разном порядке, а в финале превратились в нечто вроде Голема. В японские ролёвки играли? Вот там такие же боссы несуразные. Если бы не Роза, Уда и Генка, меня бы не рисовать потом, а распечатывать на принтере пришлось.

– Они тут? В смысле твои девчонки?

– Да, пытаются отдышаться.

– Вообще без понятия, кто это?

Жан вертит головой и выплёскивает остатки чёрной жижи из чашки на асфальт.

– А что хотели?

– Да, я сам не понял. Набор слов, такой же, как они – набор фигур и цветов. Вроде как предупреждение. Помните чёрную метку в «Острове сокровищ»? У нас не чёрная вышла, а какая-то радужная.

Репин подаёт ему руку, помогая встать. Тогда внезапно становится понятно, что Малевич нас на пару голов выше и гораздо шире в плечах – папины гены, хотя я, признаться, не маленький, метр восемьдесят два. Гора мышц, отсутствие шевелюры и извечные взгляды на улице прилагаются. Муза даже успевает присвистнуть. В наивности реакций ей не откажешь, хотя казалось, что закрыта на все пуговицы.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– В полном. Только порядок какой-то странный, – отвечает Малевич. – Как признаться в присутствии такой роскошной дамы, что ты руку не можешь поднять? Но вообще не могу, да.

– А вторую? – выдыхает муза.

Жан задумывается на миг, проводит короткую разминку и поднимает большой палец. Работает! Жестом приглашает нас внутрь. Хоть дверь и выглядит как железный пузырь, она сносно и с ужасным скрипом открывается.

Внутри обычный лофт, в котором, правда, все предметы растёрты до состояния строительной пыли, так что представить, как всё выглядело ещё вчера, сложно. На фоне разбитых стёкол, вывороченных рам, измельчённых кирпичей и взорвавшихся люстр притягивает взгляд совершенно новый, словно с иголочки кожаный диван, доминирующий в аскетичном пространстве. На нём безучастно сидят три молодые женщины с отсутствующими выражениями лиц: рыжая, чернявая и белая. Волосы пепельной блондинки, кажется, рассыпались стружкой по плечам наследника камерунских вождей, настолько схож цвет и тон.

– Смотри, – говорит рыжая.

– Гости! – продолжает брюнетка.

– Новые лица! – заканчивает белёсая.

– Они фразы строят как в детской телепередаче? – спрашивает муза у Жана.

– У всех свои особенности, – отвечает он.

– Резонно! – соглашается Маша. – Добрый день!

Троица синхронно кивает и, не отрываясь, разглядывает нас. Так смотрят персонажи с портретов, пока ты наивно пытаешься сменить точку обзора и проверить эффект 3D. Среди возникающих вопросов почему-то главным кажется тот, что касается уцелевшего дивана, но я не осмеливаюсь его задать.

– Не знаю, – отвечает на мои невысказанные мысли хозяин лофта. – Видимо, он заколдован.

Малевич ведёт нас на лестницу сквозь разбитое закалённое стекло. Даже оно не выдержало накала страстей. Разменяв стандартный заводской пролёт, мы встречаем двух парней в строгих костюмах, выходящих из офиса.

– Жан Соломонович, у вас что-то стряслось? Земля содрогнулась, – спрашивает тот, что повыше.

– Эээ, да ничего особенного, кола на солнцепёке взорвалась, – чешет затылок Малевич и глупо улыбается.

Сейчас он напоминает подгорелую выпечку, на которую просыпали сахарной пудры. От такой неполиткорректной параллели улыбка сама собой проступает на лице.

– Понятно. Я всегда говорил, что сладкая газировка вредит здоровью, – кивает второй «пиджак», что пониже и покряжистее. – Зря вы у нас страховку на прошлой неделе не купили. Мы ведь предупреждали! Если решитесь, сделаем вам скидочку…

– Всенепременно!

– Жан, колись, куда мы идём? – шёпотом уточняет Репа.

– Воздухом подышать. И у меня кое-что для вас есть. Пока не знаю, что с этим делать, но постараюсь использовать наилучшим образом.

Малевич толкает дверь на верхнем этаже, и мы выходим на крышу. Над нами торчат гигантская труба и башенки всех мастей, напоминающие больше архитектурные элементы немецкого замка, чем бывшей фабрики. Впереди искрится Нева и разрезает синее небо иголка телебашни, пытающаяся уколоть редкие облака. Но самое удивительное, что на плетёном диванчике обзорной площадки, которую местные, разумеется, используют как курилку, сидит бородатый мужик, достойный оказаться у Смородинова в его галлюциногенном эпосе о Распутине. Длинная грубая рубашка, кушак, картуз и другие малоупотребительные слова так и клеятся к нему, и выглядит он словно пришелец из другого времени. Если бы не густая растительность на лице и морщины, ему можно было бы дать лет двадцать, не больше. В минувшие эпохи взрослели быстро.

Местные белые воротнички, снимающие лофты под опен-спейс с макбуками и бесплатными батончиками мюсли, странно посматривают на парня, давя окурки в пепельнице. Мы дожидаемся, пока офисный планктон расплывётся по своим аквариумам.

– Ещё один беглец? – нарушает тишину поразительно догадливый Репин.

Малевич однозначно кивает.

– Пару дней назад мне дали картину на передержку, – говорит он. – В общем никакой не шедевр, а просто стандартная бытовуха неизвестного художника, в районе 1903-05 годов, с датировкой проблемы. Что сказать, теперь найти покупателя на кучку пепла будет сложновато. Тем более объяснить владельцу, а он человек непростой, нефтью барыжит, что случилось. Мужик просто пришёл сюда сегодня утром и сидит. На все попытки заговорить мямлит что-то слабо различимое. «Ваше благородие» и так далее. Приберём в помещении, пропишем пока там.

– Подопытный кролик! – со странным азартом щёлкает пальцами муза.

Парень не реагирует и не поднимает головы, продолжая изучать свои видавшие виды сапоги.

– Вроде того, – разминает шею Жан. – Если распутаем клубок, может быть, поймём, как эти ваши друзья телепортируют персонажей в реальный мир. И зачем всё это нужно...

Репин своевременно интересуется, что было на картине. Банальный сюжет из жизни этой ниточной фабрики, объясняет Малевич. Цех, производственный процесс, заводской босс, отчитывающий своего сотрудника. Что-то такое…

– Теперь картины нет? – спрашиваю я. – Возможно, между беглецами и их ПМЖ есть какая-то связь. Дом сгорел, идти некуда. Вот он и в прострации.

Жан взвешивает мои слова и сдержанно одобряет.

– Говорят, тебя тоже чуть не поджарили… Хотели забрать с собой?

– Типа того. На вынос, медиум рейр, – отвечаю я.

– Что странно, эти два товарища навестили тебя в один и тот же день. Не легче ли им было собраться, дерябнуть «Ессентуков» и пожаловать сладкой парочкой? Иная сила убеждения...

– Я тоже об этом подумал. Что-то здесь не сходится. Не похоже, что они спят валетом, слишком уж разные архетипы. И в триллерах злодеи обычно появляются постепенно, а не сбиваются в стаи.

– Ну это ничего не доказывает, конечно, – Малевич садится на соседнее кресло и жестом предлагает нам присоединиться. – Что у нас есть? Давайте задействуем логику. Героям картин осточертела статика, они активно бегут к нам. С чьей-то помощью, конечно. Судя по свидетельствам из соцсетей, их в городе уже десятки, если не сотни. И скоро люди начнут задавать вопросы, сколько бы вы ни применяли отвлекающие маневры вроде статейки про маркетинг. Да, я читал… Скорость распространения заразы, назовём её чумой, нам неизвестна. Кому это нужно, тоже. И самое главное – в чём смысл. Есть версии?

– Только из разряда конспирологии, – говорю я. – Логично, что если разносчики этой болезни достигнут критической массы её распространения, мир изменится навсегда. И это будет похлеще Великой октябрьской революции и Перестройки вместе взятых. Представьте, что сотни, тысячи, миллионы людей из разных эпох окажутся на наших улицах... Кстати, давай подёргаем за ниточки за рубежом. Что там происходит в их Парижах и Флоренциях? Или это чисто питерская тема?

– Идея! – соглашается Малевич. – Напишу Рокки, никто у него там с «Рождения Венеры» в Уффици не скрылся? Но это ладно. Что делаем мы?

– Сгоняю в музей. Возможно, именно с него всё началось, учитывая зафиксированные нами случаи. Мой друг Полено звонил вчера и слёзно просил подскочить. Мы перекинулись парой фраз, но на месте преступления я не был. А там все на грани обморока. Представьте, вы год готовите выставку, плюётесь пафосными пресс-релизами, подтягиваете спонсоров и зовёте чиновников всех мастей, а за три недели бесценные шедевры на миллиарды рублей превращаются в тыкву… Любой бы огорчился ни на шутку.

– Я с тобой, – робко говорит муза и возражений не вызывает.

Отпускать её в свободное плавание преждевременно, пусть ходит хвостиком.

– У нас отличное трио получилось, но я с вами не пойду, – продолжает перекличку Репин. – Наведу справки о твоих приятелях: старике и этом Лисе. Слишком уж колоритные персонажи. Кто-то должен был что-то видеть или слышать или унюхать…

– Добро! – кивает Малевич. – Мы тут пока с девчонками устроим субботник. И параллельно попытаемся по спортсменам что-то накопать, да этого чувака из картины разговорить. Идёшь со мной! Как тебя зовут?

Бородатый в рот воды набрал.

– Тихон? Герасим? Как там сто лет назад людей называли? – пытается вспомнить муза. – Даниил?

При упоминании Даниила на лице белого как стена мужика проявляется намёк на эмоции. Впервые за прошедшее время.

– Кажется, оно! – удивляется Малевич.

Афророссиянин поднимает бородача с дивана и спокойно, без сопротивления ведёт за собой, словно врач душевнобольного на процедуры. Мы спускаемся по лестнице, неожиданно ни с кем не сталкиваясь.

– Вам! – провожает нас рыжая.

– Ребята! – говорит чёрная.

– Удачи! – заканчивает пепельная.

– Смотрите!

– Не убейте!

– Себя!

– Не хотелось бы. Тоже будьте осторожны, – говорит Репин, посматривая на раскуроченную дверь. – Хотя как тут?!

Пожимаем руки Иванычу, оставляем проходную за собой и, лавируя между машин, выходим на пустую набережную, где посреди парочки бегунов привлекает внимание только человек со спиннингом, закидывающий леску в несвойственный для рыбалки час. В такую жару вряд ли есть шансы даже на скромный улов для Барсика. Из одинокого «кайенна», припаркованного напротив бизнес-центра, доносится «Immigrant Song» Led Zeppelin. Вот уж в тему, мы, как те викинги, отправляемся в неведомые земли. Fight the horde, sing and cry, Valhalla, I am coming! Я напеваю под нос глубоко засевшую мелодию.

Кирилл облокачивается на гранитный парапет и всматривается в искрящуюся рябь Невы под собой. Мимо проплывают байдарочники с сопровождением в виде катера, с которого доносится смесь мотивации и мата. Именно так в России готовятся к соревнованиям.

– Да, сложновато будет ловить рыбу в мутной воде…

Вдруг пытается закосить под философа? К чему это? Вставить нечего, да и нет желания, но иногда ответы приходят откуда не ждали. Стоящий рядом охотник на водоплавающих, забросивший сразу три удочки и расставивший их аккуратным рядом с паузой в пару метров, разворачивается к нам.

– Это если вы рыбак, а не приманка или вообще планктон, – глупо и совершенно не к месту смеётся он.

В толстоватом мужике я узнаю моего недавнего знакомого, который так настойчиво звал в гости. Лев Абрамыч из брежневки, по моей вине обладатель ящика пива и проблем с женой, собственной персоной. Преследует меня, что ли?

– Извините, что вмешиваюсь… Болтлив от природы. Просто краем уха услышал. Как рыбак рыбака, так сказать…

– Здрасьте! – я вспоминаю о хороших манерах.

– О, мой юный друг! Мир тесен. Кстати, моё предложение зайти в гости остаётся в силе. Супруга будет рада!

– Эээ, я подумаю, спасибо! Что вы там про рыбу говорили? Я даже не понял, к чему именно…

– Так это, я, может быть, не слишком умён, но пожил своё. По вашему виду кажется, что вы что-то потеряли или ещё не нашли… И вот что, поверьте мне, в те моменты, когда мы окончательно готовы увериться в том, что контролируем свои жизни, плывём, куда вздумается, оказывается, всё наоборот: кто-то закидывает сети и – бац, вы уже у кота в миске… У нас есть планы, но у кого-то могут быть планы на нас.

– Как в «Матрице»? – спрашивает муза.

– Где?

– Ну фильм такой, с Киану Ривзом…

– А, не, не смотрел.

– Ну там люди живут в обычном мире, ходят на работу и всё такое, а потом оказывается, что это лишь виртуальная симуляция, они спят в капсулах, им всё чудится. И есть архитектор, который построил такой мир.

– Бог, что ли? Ну пусть будет матрица, – толстяк чешет затылок и поправляет спиннинг. – Я к тому, что мы пытаемся в голове выстроить окружающий мир в систему, а она не получается. Не потому что мы глупые, просто её нет. И надо жить с чувством того, что ты рыба, а не рыбак.

– Да куда уже рыбнее, – вздыхает Репин. – У меня стойкое ощущение, что я уже лежу в холодильнике гипермаркета, жду, пока меня заберут домой и разморозят в мультиварке.

Рыбак улыбается, ловко замахиваясь удочкой.

– Это уже что-то, вы на правильном пути, молодой человек. И вот когда вас наконец разморозят, вы поймёте, что море – не единственная среда обитания. Всё относительно!

– Я что-то запуталась в аллегориях, – вклинивается в разговор муза. – Кто всё-таки в холодильнике?

– Вот этом вам и предстоит разобраться...

– Если бы это было так легко, – вздыхаю я.

22

Чат в телеграме судорожно просыпается от всплывающего сообщения. Первая мысль, что Рожнов заподозрил подставу, додумал сам или кто-то ему подсказал – не суть важно, но теперь все каналы коммуникаций будут запружены ненавистью и истерикой – лёгкой, как одежда на прохожих в эти жаркие летние дни.

При каждом удобном случае Илюха употребляет новомодные словечки вроде абьюза и газлайтинга, хотя и сам чрезвычайно талантлив в психологическом насилии. Благо обсудить есть с кем: лет пять назад в модной соцсети он разыскал психолога, которому повадился сливать деньги раз в неделю. Я предположил, что они просто выпивают вместе и смотрят футбол, но Рожон это отрицал. Потом благостно заметил, что навсегда изменился, нашёл гармонию в душе и окружающей действительности, смирился с тяготами мира и простил обидчиков, как самого себя. И даже собрался в паломнический тур – куда-то в Кайлас. Но через неделю он разозлился на бывшую жену и вышвырнул в окно новенький телевизор, а вслед – икеевский стеллаж. И, конечно, гармонии это не нарушило, а сеансы продолжились. Только Индия под вопросом.

По ссылке в телефоне, тем не менее, никакой истерики – всего лишь новостная заметка. Криминальная хроника, ничем особо не примечательная, если бы не приложенная фотография. Парочка загорелых товарищей с раскосыми глазами на рассвете влезли в модный бутик на Петроградке, вынесли ювелирки на внушительную сумму и скрылись в лабиринте заповедных старых улочек. Странно, ведь так у нас не принято. В этом городе по квартирам ходят мошенники, нюхая газ и обманывая на миллионы старушек божий одуванчик, но чтобы разбить витрину да вынести кольца с брюликами – это явно гастролёры.

Следом за ссылкой прилетает что-то на логическом.

@pishu_za_dengi: Твои актёры?

@iVazovskiy: В смысле?

Вместо ответа Рожнов запускает в чат вторую иллюстрацию. На ней два копчёных до черноты мужика обследуют отрезанную голову. Никакой мясорубки, только чистое искусство. Как мой приятель сумел разглядеть в нечёткой картинке с камер бухарских воинов из верещагинской классики «После удачи», одному богу известно. Тем более что он в искусстве как свинья в апельсинах.

@pishu_za_dengi: Офигел? Мы пропускаем кадры через нейронку, улучшаем изображение – и вуаля! Я вот только не понял, зачем твои маркетологи решили опустить уважаемый бренд? Полгода назад у них с кораблика блевал после ведра шампанского на презентации каких-то цепочек оверпрайс…

Мысли устраивают хоровод, но я мастер парадоксальных ответов.

@iVazovskiy: Ты как будто вчера родился… Что больше всего привлекает внимание общественности?

@pishu_za_dengi: Твою мать! Это типа подстроено всё? Сейчас СМИ напишут, и будет у всех навар? Блин, это мощно. Я помню, как лет пятнадцать назад у Петропавловки «ролексы» водолазы в воде искали. Кинули по новостным лентам дезу, что, мол, интурист потерял… И эта пиар-кампания вошла в историю…

Та вошла, а эта влипнет.

@pishu_za_dengi: Только боюсь, что это уже чересчур. Я ментов подёргал за кители. Там всё серьёзно. Сейчас этих узбеков найдут, дадут десять лет. Или просто депортируют обратно, на бахчу, в кандалах.

На бахчу? Им в Туркестан срочно надо. При этом на полтора века назад, позировать художнику и пропагандировать пацифизм. Они наверно и по-русски то ни слова не знают. Главное, чтобы здесь никому секир-башка не устроили. А то из шалости всё превратится в войну.

@iVazovskiy: При них оружие было?

@pishu_za_dengi: Вроде нет… Слушай, ты там скажи своим маркетологам, чтобы умерили пыл. Просто по дружбе. А то добром это не кончится. Тут на совещании в администрации города уже речь зашла, в узком кругу пока. Никто не знает, что происходит.

Да я был бы рад. Только «маркетологи» пока больше кормят загадками и не хотят раскрываться. Всё чужими руками работают.

@iVazovskiy: Сильно баламутит?

@pishu_za_dengi: Не то слово. Передали дело на самый верх. Печально известному Ларину.

@iVazovskiy: Это который из «Улицы разбитых фонарей» сбежал?

@pishu_za_dengi: Из неё.

Медийный сыскарь, капитан Вениамин Ларин прославился двумя вещами: одинаковой фамилией с культовым телегероем 90-х, из-за которой стал перманентной мишенью для шуток, и любовью к остросюжетной литературе. Да так что даже завёл канал в соцсетях.

@pishu_za_dengi: Там, прикинь, через дорогу сегодня городское начальство должно было в преддверии выборов какой-то соцобъект открывать. А теперь по дворам иностранные специалисты с Фаберже бегают… Все на ушах!

@iVazovskiy: Куда уж социальнее, чем грабануть ювелирку? Забрать у богатых и раздать бедным.

@pishu_za_dengi: Что вы там ещё собираетесь натворить? Ну чтобы быть наготове. Надеюсь, без мокрухи в вашей рекламе обойдётся?

@iVazovskiy: Я тоже надеюсь.

@pishu_za_dengi: Что?

Этот чат замолкает, просыпается соседний. Пользователь с ником @poleno1871, отсылающим к той приснопамятной картине с «Воскрешением дочери Иаира», предлагает мне встретиться в ближайшее время. Пишет, что начальства уже нет и неизвестно, когда будет. Купчиха с Рублём умчались на всех порах в академию на банкет, аж пятки сверкали. Сидят на диете из шампанского и канапе. Договариваемся через час.

@iVazovskiy: То есть между нами больше нет преград?

@poleno1871: Боюсь, что нет. Но я женат, если что. Почти счастливо.

@iVazovskiy: Эх, ещё пару дней назад и я был посвободнее. Она, кстати, всё читает у меня через плечо.

– Очень смешно, – говорит муза и хлещет из бутылки какой-то перламутровый энергетик, который переливается на солнце всеми цветами радуги.

Мы сидим на скамейке напротив Ботанического сада, наблюдая за тем, как родители малышей стоически выдерживают мат старшеклассников, изо всех сил расшатывающих качели.

– Ладно, пойдём. А то наши с тобой арт-мигранты уже магазины грабят. Скоро тут Чингизхан может вылезти посреди Невского вместе с ордой. А хан – не мусор, его так просто не уберёшь…

– На чём поедем? На каршеринге?

Маша допивает своё нефтяное пятно, смачно сминает банку и показывает на разноцветную машину, припаркованную через дорогу.

– У меня прав нет…

– У меня тоже…

– Здесь ни у кого нет прав... Давай на такси, тут недалеко.

За нами приезжает улыбающийся Улугбек с идеальным рейтингом в 5 баллов. Одноимёнец прекрасного средневекового астронома, в самаркандской обсерватории которого я когда-то был в студенческой поездке, вежливо приветствует. Мы запрыгиваем на заднее сиденье и под бодрые среднеазиатские мотивы катим в сторону Невского.

– Слушай, а что это за девушки у Малевича? – спрашивает муза. – Как будто из мультика.

– Сёстры-граффитисты. Или граффитистки… Или граффитчицы... Не знаю, как у них там с феминитивами. Поскольку похожи, красят волосы в разный цвет. Ну и силами нечеловеческими отличаются. За пару минут снесут цементный завод кистью и фломастером. Знаешь галерею современного искусства на Ваське? «Хлам-арт»? Ну вот они там и обитают, когда не помогают Жану сбывать шедевры.

– Надо с ними подружиться. Так смешно говорят…

– Они ещё и рисуют в шесть рук. Как паук. Кто видел, тот никогда не забудет. А псевдонимы – Роза, Уда и Генка – они взяли себе по участникам кружка Малевича. “Супремус” был такой. Розанова, Удальцова и кто-то ещё…

Машина тормозит на площади. Мы прощаемся с Улугбеком и проходим к неприметной калитке. Полено отсвечивает из-за роскошной ограды и пропускает нас внутрь. Я знакомлю его с музой, представляя её частной галеристкой, которая просто создана, чтобы мне помочь. Он не против. Ещё бы! Когда «Титаник» идёт ко дну, ты не будешь просить оркестр сменить фокстрот на танго.

Витя интересуется, с чего мы предпочитаем начать. Я меньше всего в жизни хотел играть в Пуаро и предпочитать тоже не готов, но, прогуливаясь по парадным интерьерам, прошу его привести нас к нулевому ординару.

– Что там первое заметили? Крымские фрукты?

– Почти. Была ещё серия парадных портретов и один сказочный мотив. С Ильёй Муромцем.

Мы с музой резко переглядываемся, чем пугаем Витю, но быстро отводим взгляд. Таких совпадений не бывает, поэтому начинаем с былин.

– Это малоизвестное полотно 1887 года некоего Сергея Добужинского. Оно особо нигде не выставлялось. Видимо, нашли сколько-то там лет назад где-то в дремучих запасниках. Вы даже не представляете, что здесь можно обнаружить, если свернуть не туда.

И мы сворачиваем – в одну из мастерских. Свет софитов и позолоты сменяют приглушенные тона, верстаки и пыль. Не хватает паутины и горы монет с драконом.

– Тут на удивление рулил его однофамилец – Добужинский Василий Павлович, некогда главный реставратор, легендарный мужик, – продолжает Полено.

В этот момент муза как-то странно дёргается, но только я успеваю это заметить.

– Он уволился давным-давно, без объяснений. После о нём долгое время никто не слышал, но вот недавно проявился, говорят… Я сам не видел, но старшие коллеги шепнули, что заходил.

– И, конечно, чертовщина началась после его визита, да? – спрашивает муза.

– Трудно сказать. Мы же не ходим каждый день картины осматривать. Это для нас за годы как фон, фотообои… И потом он раз или два заходил всего. Что он может сделать?

Мы подходим к полотну, у которого, по словам Полена, нет названия. Или оно не сохранилось. На картине просматривается архаичный сельский пейзаж: изба, огороды и прочий загород прошедших веков. Передом вполоборота повернута мощная лошадь, словно сейчас из качалки, которую явно кто-то вел под уздцы. Этого кого-то в композиции не хватает, как и второго персонажа, к которому обращается маленькая девочка в крестьянской одежде. В его или её отсутствие та смотрит в пустоту со странно вывернутой шеей.

Сюжет из былин о встрече Ильи Муромца с будущей женой – Марьей, спутанно поясняет Витя. Странно, ведь я вчера читал совершенно другую историю – про поле битвы. Витя разночтениям не удивляется и уверяет, что в былинах чёрт ногу сломит. Есть там варианты: и мирные, и не очень.

Как и говорил Полено о других пропаданцах, даже при ближайшем рассмотрении не наблюдается никаких дефектов, словно никого там и не было. И фон, которого тут не должно оказаться по умолчанию, идеально прорисован на месте ушедших.

– Витя, а есть фото до? – интересуюсь я.

– Не нашли. Есть эскиз, в плохом состоянии. Его когда-то использовали в качестве расходного материала, но сцена различима. Вот там, на столе.

Я прошу у приятеля полчаса свободы и тишины. Он понимающе кивает, наливает нам пару кружек кофе и уходит. Когда мы с музой заглядываем в растянутый на верстаке эскиз, возникает немая сцена.

– Объясниться не хочешь? Дальше нет смысла упираться…

Даже с учётом ужасных потёртостей, деформаций и самого характера наброска, а также макияжа и современной одежды, становится понятно, что с полотна глядит Маша. Точнее её более молодая версия. Разница – лет десять.

– Добужинский – мой отец, – сухо признаётся она. – Но я не знаю, с чего начать…

– Хоть с чего. Раньше сядем, раньше встанем.

Муза отхлёбывает кофе, её руки дрожат.

– Здесь нет простого ответа. Отдельные годы жизни я плохо помню. Отец утверждал, что из-за психологической травмы – смерти матери. Мол, я пережила шок, всё стёрлось, такое бывает. Отрывками что-то постепенно восстанавливалось, но путано. Знаешь, что такое парамнезия? Расстройство памяти, смешение реальных и вымышленных воспоминаний. Первое, что я фиксирую в голове чётко, – большую квартиру на Моховой, где живу до сих пор. Мы ходили по врачам, оплачивали светил медицины, но я понимаю, что, вероятно, это была подстава. Или полуправда. Ну либо он понимал, что ничего не вернётся. Ибо возвращаться нечему.

– Какая-то слишком дешёвая подстава… А школа? А друзья? А записи во всяких там реестрах? Нельзя просто поверить отцу и стереть всю историю своей жизни до… Сколько тебе лет? Да неважно!

– Всё есть. И семейные фотографии, и записи в реестре, и свидетельство о рождении. Я тебе покажу! Ты думаешь, я совсем дура? Мне приходило в голову, что это какой-то театр, но дети в 18 лет разве задают такие вопросы? Ты сам как помнишь своё детство?

– Местами, – отзываюсь я. – Словно в тумане. На последнем году детского сада зимой лизнул перила… Было неприятно.

Она хватает меня за руку. Взгляд растерянный, как у ребёнка, не сдавшего экзамен.

– Слушай, я не вру. Не врала… Для меня эта картина – такое же откровение, как и для тебя. Добужинский давно исчез, тебе же твой друг говорил... Просто однажды ушёл, отключил телефоны и избавился от друзей. Он и так был на своей волне постоянно, только переночевать заходил, исчезал регулярно – всё по стандарту научной работы. Мы не ходили в зоопарк и не сидели в «Макдональдсе» после, уплетая картошку, как нормальная семья. Бывают такие папаши… рада, если тебе не понять! Я видела его урывками, а тут он просто вышел и не вернулся.

– Ты заявляла в полицию?

– Нет! Зачем? Я потом обнаружила в почтовом ящике странное письмо, написанное его рукой… с одной-единственной просьбой – не искать его, дать времени разобраться с делами. Характер у меня не то что сахар, так что я послала его нахрен в мыслях. Ну не было отца, теперь и физически нет. Может, от коллекторов бегает? Благо на карту капнула такая сумма, что я могла кидаться пачками из окон… Теперь понимаю, что зря решила его не искать, но возраст такой. Бунт, протест… То, что твой друг только что сказал, мол, он проявился, это ужасно больно. Со мной он так и не связался ни разу. Что мне теперь делать?

– Прыжок с многоэтажки… Это зачем?

– Не могу объяснить… Хотела бы, но не получится. Никакой крыши я не видела, конечно. Ты просто выпал из другой реальности в какой-то момент, а до этого.... Путь туда был наваждением, как будто меня окунули в странный сон, где я иду по бесконечному коридору. Все интерьеры казались абстракциями, а впереди шёл отец, звал за собой… Что мне было делать?

– Какие интерьеры? В смысле это…

– Ну как объяснить, я в живописи не очень… Нагромождение острых углов, из которых торчали обрывки музыкальных инструментов и прочей всячины. Ах да, была надпись «ресторан», не по-русски.

Я пытаюсь вспомнить, что это мне напоминает. Ввожу в поиске несколько знакомых названий. Одно из них вызывает у музы отклик. «Ресторан» Удальцовой, 1915 год. Кубофутуризм, набор ассоциаций и ощущений от большого города – его ритмов и шума. Значит, она реально попала в картину? И никакой попытки покончить с собой не было? Её как овцу привели ко мне, чтобы я совершил свой «подвиг». А цветы на асфальте? Чёрт возьми, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?!

Додумать я не успеваю: у Маши на глаза наворачиваются слёзы. Что обычно делают в таких случаях, я не в курсе – не психотерапевт. Но инстинктивно понимаю, что без эмпатии тут не обойтись. Она падает мне на грудь и ревёт. Только этого не хватало!

– Ну-ну, перестань… Зальёшь второй этаж, а там классика русской живописи, – говорю я. – Потом высушивать «Садко» на батарее. Хотя он и так под водой. Пример неудачный…

Слёзы разбавляются смехом, превращая эмоции в бульканье, словно на кухне труба засорилась. Разумеется, Полено не находит лучшего момента, чтобы вмешаться в ситуацию.

– Ох, голубки! – ржёт он. – Может быть, вы хотя бы до квартиры дотерпите… Так… она ревела, что ли?

– Что-то в глаз попало, – хлюпая носом, оправдывается муза.

– Пожалуй, тут мы всё, – говорю я, отпускаю Машу и делаю несколько фотографий полотен на телефон, чётко фиксируя отдельные элементы.

– Есть результаты? – осторожно интересуется Полено. – Чего-то вы быстро. Другие картины будете смотреть?

– Нечто наклёвывается, но пока делать выводы преждевременно. Мне нужно с товарищами посоветоваться, всё такое. Конвульсиум организовать. Мы пока пойдём, но обещаем, как Карлсон, вернуться.

Витя кивает и провожает нас на выход. Когда мы готовы покинуть музей и остаться неузнанными, я слышу противный голос за спиной.

– Савва, ты всё-таки нас посетил? Батюшки, невероятно!

В дверном проёме стоит Рубль собственной персоной и хитро улыбается.

– Михаил Александрович, какая встреча! – я по-теннисному отбиваю улыбку с таким же наигранным выражением на лице. – Очень рад. А Полено… в смысле Виктор Саныч сказал, что вы убыли на какой-то банкет-с. Как он, кстати?

– Очаровательно! Но дела-с, знаешь ли! Не до пиршеств.

– Как же не знать! Канапешечки же не заменят искусства.

– Но могут притупить творческий голод… Спутницу свою не представишь?

– Э-э, я – Маша, – говорит муза, на лице которой заметны следы вылившихся слезами эмоций.

– Медведей она оставила у входа, как положено. Паркет не запачкали, правила помним. Мне очень неудобно, Михаил Александрович, но нам пора.

– Ужасно обидно, – хрипит Врубель, заключая меня в объятия.

Я чувствую пелену недешёвого парфюма, совершенно не свойственного для замдиректора.

– Так долго не виделись, и вот убегаешь. Но мы обязательно ещё встретимся. Столько тем для интереснейших бесед!

– Всенепременно! Я обязательно зайду. Тут ещё немало… эээ, неясного осталось в нашем деле.

Вокруг снуёт много народа, включая посетителей, поэтому напрямую я ничего не говорю. Рубль в ответ заговорщицки подмигивает глазом и кивает головой. Выглядит он посвежевшим и словно помолодевшим с последней нашей встречи, хотя она была очень давно. Никаких засаленных волос и потёртого пиджака. Но в светскую хронику лезть не с руки.

Мы выходим во двор. Солнце по-прежнему нещадно заливает город, но нас знобит, словно мы оказались на морозе. Сложно принять то, что ушатом воды льётся нон-стоп тебе на голову в последние дни. Если бы происходящее оказалось сном, сюрреалистической картиной, из которой можно было, как бурлаки, вернуться в реальный мир, я бы перекрестился.

– Слушай, а что с Врубелем случилось? – спрашиваю я Витю на ход ноги. – Он всегда был бомжеватого вида, а тут щёголем ходит и улыбается. «Весрачей» непростой пахнет. В лотерею выиграл?

– Не, влюбился… Я серьёзно!

– Да иди ты! Он же любил только «Боржоми» и мясо по-французски… Чтобы майонеза горку размером с Эльбрус.

– Тем не менее… Прикинь, несколько месяцев назад увидели его с какой-то барышней. Прямо с картины. Фифа эдакая… А дальше понеслась. Теперь процесс не остановить.

Словосочетание «с картины» в условиях последнего времени приобретает иной смысл, но дезориентировать Полено я не буду.

– Мир да любовь, как говорится... Ладно, давай до созвона. Не волнуйся, кое-что нам стало понятнее, хотя и не сильно. Напишу тебе вечером или завтра утром. Истина пробивается сквозь асфальт, что не быстро.

Жмём руки. Муза следует за мной, как на поводке, покорно опустив голову.

– Мне кажется, нам пора наведаться в твою хату на Моховой, если ты, конечно, не против. Прихватим ребят…

Молчание – знак согласия.

23

Странный понурый дуэт загорелых, бородатых и явно не местных выглядывает из-за массивной решётки на фоне отвратительной облупившейся стены, цвет которой не сможет определить даже ветеран дизайнерского цеха Pantone. Результат стихийного краскосмешения имени беззаботного детства. Именно такие оттенки используют в казённых учреждениях с незапамятных времён, чтобы жизнь мёдом не казалась и можно было долго и задумчиво вглядываться в разводы на неровностях несущих конструкций.

Задержанные на редкость необычно выглядят: на голове одного из них грязный, засаленный тюрбан, одежда будто позаимствована со съёмок исторических фильмов о Средней Азии, а столь интенсивный загар могут получить, пожалуй, лишь погонщики верблюдов в Саудовской Аравии. Угрюмые мужики явно чувствуют себя не в своей тарелке: глаза опущены в пол, взгляд отсутствующий.

В кадре телеэфира парочку сменяет женщина в строгом летнем платье, с волосами, убранными в хвост, и микрофоном, на котором объёмными буквами написано название канала.

– Двое участников дерзкого ограбления флагманского ювелирного магазина известного российского бренда, которое произошло сегодня ночью на Большом проспекте Петроградской стороны, задержаны по горячим следам, – строчит как из пулемёта отточенным голосом репортёрша. – Ими оказались два предположительно мигранта из Узбекистана, личности которых пока установить не удалось. При задержании пострадали четверо сотрудников правоохранительных органов, которым пришлось применить силу к подозреваемым, попытавшимся скрыться. Полицейские получили лёгкие травмы, их здоровью ничего не угрожает, рассказали нашему телеканалу медики. Задержать предполагаемых преступников помогли неравнодушные граждане, которые увидели недалеко от мечети странно одетых иностранцев.

Кадр моргает. В скверике у взъерошенных кустов на камеру щурится типичная отечественная бабушка в чепце. У неё из головы торчит шпиль Петропавловского собора. Хороший оператор на вес золота.

– Я утром собаку выгуливала, у меня шпиц, Дося, рыжий такой, – волнуется неравнодушная Ефросинья Георгиевна. – Смотрю, двое. Тащат что-то в мешке, лица хитрые, не нашенские в общем. Озираются так злюще. А у нас тут велосипеды воруют, у внука только умыкнули три дня назад. Хороший, немецкий… Думаю, точно они. Я сразу и позвонила.

Следующая сцена: на фоне отделения полиции и открывающейся двери красуется высокий усатый человек в полицейской форме. Синяя плашка представляет его как Вениамина Ларина, капитана МВД, руководителя опергруппы.

– При задержанных были ценности, но сказать, всё ли украденное удалось вернуть, мы не можем. Ущерб устанавливается, – сообщает он дежурным голосом. – Что касается личностей подозреваемых, то о них ничего не известно. Более того, мы не можем с ними установить нормальный контакт. Предположительно это приезжие из Узбекистана или Таджикистана, но по-русски они не говорят или не хотят говорить. Приглашённые переводчики из диаспоры понимают их речь лишь частично, называя употребляемые слова сильно устаревшими, а то, что удалось понять, не поддающимся логике.

Ларин снова уступает место женщине в платье.

– По словам переводчиков, задержанные утверждают, что они живут в Бухаре и противостоят русским войскам, которые пытаются захватить город. О существовании Петербурга они ничего не знают, и как тут оказались, объяснить не могут. Подозреваемые говорят, что вышли из какого-то дворца, но указать направление также затрудняются, на местности не ориентируются. Будем держать вас в курсе. Глафира Строкова.

На заднем плане массивная дверь врезается в стену, как только она умеет в казённых учреждениях. Со скрипом, хрустом и целым букетом созвучий, что вписались бы в эксперименты современной академической музыки. Филармония много потеряла, а отделение немного приобрело.

– Ну что, сняли? Блин, я сейчас сдохну от жары. Кто придумал эти ограбления по такой погоде? Сидели нормально себе под кондеем, чаи гоняли… Петя, давай убирай уже эту свою бандуру. Поехали!

Петя, будто только из парилки, безрезультатно пытается дворниками рук смахнуть ливень из пота, струящегося по лицу, а затем отклеить от массивного округлого пуза насквозь мокрую футболку со стандартным принтом «Пивозавр». Она поддаётся плохо.

– Где ты их берёшь, Ларин? – Глафира стреляет глазами в сторону, отчего опытного опера передёргивает. – Это кто вообще? Давай нам снова каких-нибудь беззащитных извращенцев с детских площадок и хромающих алкашей с топором в башке. Расчленёнки давно не было, ау!

– Где я её тебе возьму?! – смущённо разводит руками Ларин. – У нас не гипермаркет, не мясной отдел…

– Не моя забота. Знаешь главное журналистское правило? Нету повода, воспитай в своём коллективе! Чтоб на следующей неделе была расчленёнка! Хотя бы мелочь!

Ларин кисло выдавливает из себя ни то писк, ни то траурный выдох и замирает в поиске разумного ответа, когда движение его нестройной мысли сбивает голос из соседней камеры.

– Эй, красавица, вот тебе новостной повод: тут наш химик Анзор из-за гаражей в Купчино изобрел волшебную растишку! – каркает сквозь смех скукоженный мужик, похожий на старикашку, но явно не более чем сорока лет от роду. – Хочешь попробовать? Кладёшь под язык и через пять минут ты на седьмом небе!

– Да, – эхом отзывается его сосед. – Только ещё через пару минут встречаешь на небесах ангела и он тебе говорит: пшёл отсюда, у нас фейс-контроль. Ты просыпаешься и резко бежишь в туалет!

– Козлов, прикрой форточку, дует! – рявкает обычно спокойный Ларин. – Уже всё подворье скурил и снюхал! Я тебя отцу Петру отдам на перевоспитание!

Козлов делает притворно испуганное лицо.

– У него там скучно, начальник! Ни карт, ни женщин, одни иконы да ладан!

– Зато у нас весело… Глаша, что там слышно?

Опер показывает на грязный потолок, где уныло крутится усталый вентилятор.

– Где там? Да, ёшкин кот, твои узбеки спутали все карты. Мало того, что они похожи на чуваков с картины этого, как его, Брюсова…

– Верещагина… Брюсов – это поэт.

– Один хрен их разберёшь… Так вот, они ещё влезли в магазин, который крышуют уважаемые люди. А когда уважаемые люди злятся, у неуважаемых, бывает, болит седалище…

– Уф, какая! – цокает языком сосед Козлова. – Был бы я помоложе и не за решёткой, влюбился бы!

– Слышь, одежда цвета каки! Слейся с пятном на стене! Ты там свой рай изучай, яблоки и змей, а к взрослым не лезь. Ларин, отправь его на колоноскопию принудительную!

– Номерков нет, – парирует капитан. – Ты слышала про переполох в музее?

– Кто же не слышал, – говорит Глафира, покидая место съёмки. – Этот придурок Рожнов из ежедневки даже целую теорию заговора вывел. Наверно, книгу скоро напишет. У тебя какая-нибудь статья для его статьи есть? Достал!

– Я понимаю, что он твой бывший, но уголовным кодексом мы боремся с преступниками, а не бьём мух…

– Видела я ваших преступников. Мухи и то выглядят посерьёзнее. Какие-то ряженые из музея.

Она стучит по прутьям решётки и дразнит бухарских вояк неприличными жестами. И хоть в их времена таких жестов, пожалуй, не было, выглядит всё однозначно. В ответ они сначала яростно скалятся, а потом бросаются к заграждению и тщетно пытаются достать Строкову руками.

– Гав-гав! – ржёт она, пока Ларин оттаскивает разгорячённую ведущую и показывает ей правильное направление из обезьянника на улицу.

Закрывающаяся дверь гасит скороговорку из слов, смыслы которых теряются. Если эти смыслы вообще были.

24

– К кому это, интересно, скорая приехала, вы не в курсе?

Муза встречает нас на пороге вопросом. В её шоу снова сменились наряды и декорации. Вместо футболки и узких джинсов – лёгкий хлопковый спортивный костюм изумрудного цвета, благо стрелки часов приближаются к полуночи и жара порядком отступила. На принте красуются в ряд Фрида Кало, Сальвадор Дали и Винсент Ван Гог на фоне моста из «Крика». Такие мемные картинки печатают за пару тысяч на маркетплейсах. Но крик в случае музы уже приобрёл иные коннотации. Теперь это наше тайное оружие.

Набережные, парковая скамейка и завод из красного кирпича растворились в воздухе. Вместо них завезли камерные, холодные интерьеры доходного дома на Моховой, состаренные миллионами шагов и заставленные фикусами. Дизайн может меняться, но цветы между этажами и банка из-под кильки, в которой аккумулируется пепел, – вечные ценности, предусмотренные, кажется, ещё архитектором.

– Неловко вышло…

Репин активно натирает шею, параллельно сжимая в руке большой пакет, из которого, кажется, что-то капает. Над его головой из полутьмы выглядывает махина, которой мама в российском детстве уж точно не могла сказать: не выделяйся, будь как все.

– Малевич встретил бабушку между вторым и третьим этажами. Бедняжка возвращалась с прогулки, пёселя вела на поводке. Будем надеяться, что её откачают…

Жан излучает растерянность, покраснел бы, если мог. В руках у него ещё один пакет и несколько коробок, на которых напечатан логотип едальни.

– Какой ужас! – выдыхает Маша, забирая тюки у Малевича.

– Да не особо, в Камеруне все такие! – вступаю я в дело. – Не модель, конечно…

– Дурак! – быстро реагирует муза и стреляет глазами.

Такая любовь греет душу.

– Это Нина Сергеевна, наверно. С таким мелким йоркширом?

Мы втроём синхронно с готовностью киваем, словно репетируем поклон.

– Ну что, будем здесь стоять и убьём ещё кого-нибудь или ты нас впустишь? – интересуется Репа.

Сразу видно, вожак стаи.

– Типун тебе на язык! – злится Маша и настежь раскрывает дверь.

Интерьеры квартиры Добужинского вполне соответствуют всем стереотипам академической берлоги. Строгие обои без всякой фантазии и светильники а-ля ирландский паб, много дерева с очевидными следами эксплуатации, но бережно сохранённого в стиле японского ваби-саби, нависающие книжные полки, при неаккуратном обращении способные «Большой волной в Канагаве» Хокусая похоронить посетителя заживо, и много картин, набросков и непонятных рулонов, торчащих утренней причёской во все стороны.

Мы неспешно сбрасываем кроссовки и кеды, словно змея кожу, и проходим вслед за Машей в гостиную, которой могли бы позавидовать лондонские апартаменты киношного Шерлока Холмса. Такие же полосатые кресла, роскошный, не фальшивый камин и массивные гардины в придачу. В интимном затемнении обстановки с высокими потолками и лепниной красуется массивный стол. Парни помогают разгрузить пакеты, из которых рождаются контейнеры всех мастей. Кажется, это мама, папа и их несуразные дети.

– Малевич обнёс китайскую столовку по дороге, – я кратко объясняю гастрономический выбор на сегодня. – Тебе вроде должно быть знакомо, не? Правда, в меню встречаются блюда со словом «мяо». Надеюсь, это не кошка.

Репин открывает рот, чтобы прокомментировать моё остроумие или продемонстрировать своё, но в этот момент я поднимаю голову от пышущих запахами и запотевших пластиковых коробок.

– А вот это похоже!

Все следуют взглядом за мной. На стене в аккуратной дорогой раме красуется знакомое лицо в окружении нескольких незнакомых.

– Батюшки, это же дед из парка…

– Мой отец вообще-то, – поправляет Маша. – Я уже по твоему рисунку, который ты показывал на фабрике, всё поняла. Но хотела удостовериться…

– Значит, мне действительно посчастливилось вчера познакомиться с твоей роднёй. Он что, следил за тобой? Подсел сразу как ты ушла. На телефон и сообщения по-прежнему не отвечает?

Муза входит в режим отрицания и берет контейнер с жареными баклажанами в кляре. Горячая слеза скатывается по крышке и капает на стол.

– Не сочтите за юмор, но вот эти черти не могут сбежать у тебя с кофты? – Малевич показывает на принт с великой троицей.

– Наверно, нет, – отвечает Репа. – Надо сначала Машу… ну зафиксировать или что там? Потом отклеить уголок… Как это работает, мы не знаем.

Перед глазами стартует карусель из жареной свинины, тофу, грибов, капусты, лапши и риса. Репин аккуратно разливает коньяк, внезапно появившийся из ниоткуда – его фирменный фокус со студенческих лет. Воскрешает в памяти судьбоносную встречу на крыше академии. Благосостояние нашего народа с того момента явно выросло: вместо дешёвого пойла, от которого сбивало дыхание, по кругу с гордостью дефилирует пафосная бутылка с пометкой «ХО».

– Хо-хо-хо! – озвучивает название Репа.

– Давайте сначала… – начинает Жан, проваливаясь в мягкое кресло с бокалом. – Некий увешанный регалиями бывший главный реставратор Добужинский находит портал из художественного мира в наш. Вопросы, как именно, когда и в чём смысл этой аферы, сейчас не задаём, окей? Просто констатируем факты. Есть большие шансы, что первой освобождённой из «картинного рабства» была ты.

Малевич без стеснения показывает пальцем на Машу. Та съёживается, будто в комнату залетел снег с улицы и пахнуло зимой.

– Такскать, лабораторный образец… Сорри, не хотел. С языка сорвалось. Потом он каким-то образом создаёт легенду, что ты его дочь, просто у тебя с кукухой проблемы. Мать ты также ни разу не видела, верно? Но она же есть? Или это тоже фикция?

Муза разводит руками и молча показывает на соседний фамильный портрет, где в такой же пафосно-унылой раме, которая понравилась бы лишь недалёким помещикам из «Мёртвых душ», грустно восседает в антураже той же гостиной на Моховой женщина, напоминающая «Неизвестную» Крамского. Тёмное платье, руки, сложенные на коленях, пронзительный и слегка надменный взгляд. Когда написана эта картина, непонятно, и снимать её со стены для исследования никто сегодня не рискнёт, тем более между рисом с курицей и баоцзы, но в остальном фон абсолютно не изменился. Кажется, даже вещи расставлены в том же порядке.

– Арсения Добужинская, представительница династии художников, – говорит Маша. – О ней даже есть статья в «Википедии». Правда, краткая. Возможно, кем-то слепленная на коленке… По дому развешаны её работы: не сказать, что шедевры, но папины друзья из искусствоведов хвалили. Льстили или обоснованно, не знаю… Типа был потенциал, но она скоропостижно бросила без объяснений. Есть документы, архив даже. Я пыталась его разобрать, но в нём чёрт ногу сломит. Солянка из бумаг, дневников, выписок, черновиков – мусорка, одним словом, на годы работы... Есть надгробный камень и памятник на Смоленском. Да, семейные фотографии тоже в избытке. Со мной в том числе, с папой втроём, разный возраст и география. Мы, оказывается, были в Киото и Нью-Йорке, а я ни шиша не помню, обидно. Есть люди, которые её знали. Лично с ними общалась неоднократно, из ближнего круга…

– Интересно, как всё это можно подделать? – Репин просачивается в монолог.

– А как с картин гуляют туда-обратно, будто за пельменями в магазин вышли? – парирует Малевич.

– Резонно. Крыть нечем!

На улице раздаётся истошный скрип колёс, словно кто-то вдавил тормоза по самый асфальт. Город внезапно прорывается в помещение, разрушая густую тишину вечера и буквально оглушая нас контрастом – муза открыла окна и нависла над тротуаром, глубоко вдыхая коктейль из вечерней прохлады, бензина и камня. Камерная полутьма, до сих пор оберегаемая плотными портьерами, влетает в многоцветье питерской белой ночи и обращается в ничто.

Малевич, по-прежнему с бокалом в руках, присаживается на массивный подоконник и выглядывает на Моховую.

– Там кроме шуток Пётр I шлёпает по дороге с картиной в руках. В удивительное время живём, когда начинаешь каждого подозревать… – говорит Жан и кричит в окно. – Самодержец, вы случайно не из музея сбежали? Я так просто, для себя интересуюсь… Что? Нет, я не продаю и более того не употребляю. Ни разу не пробовал… Какие петербуржцы стали некультурные, вы заметили? А ещё император, называется.

– Ну вообще, – говорит Репин, вытягивая голову в соседнее окно, – я бы на его месте тоже припух, увидев тебя. Сюрреалистическая картина, согласись?

– Где мы будем его искать? – Малевич игнорирует ремарку.

– Кого? Твоего обидчика Романова? – спрашивает муза. – Да искать не надо, это Паша Хвостов, я его знаю. Он в театре работает, ниже по улице, и на корпоративах деньгу зашибает. То на объездах с мощами трудится, то с айтишниками открывает облачные сервисы. На петров в Питере стабильный спрос… Хороший мужик! У него ещё дядя по фамилии Меншиков, главный режиссёр тут. «Золотую маску» в прошлом году получил.

– Не к добру это, – комментирую я.

– Ща, Ленин у Исаака Израилевича Бродского убежит с холста, тогда займёмся твоим Романовым, пусть отвечает за расизм. А я имел в виду Машиного родителя, конечно… Или освободителя, как его теперь называть? Предполагаю, что пока мы не нахватим Добужинского, ответов у нас сильно не прибавится. А где его искать, есть идеи? Мне кажется, он постарается с нами не встречаться по мере возможностей, пока ситуация не выйдет окончательно из-под контроля. Не в этом ли есть план?

Никто не знает, в чём план, но Жан, возможно, смотрит в единственно правильную сторону с высоты своего двухметрового роста. Как пел Высоцкий, жираф большой, ему видней.

– Слушайте, я тут в сортир ходил, – врывается в разговор Репа. – Не к столу будет сказано… Подробностей не расскажу, но одно место мне показалось удивительно знакомым. Даже подозрительно, я бы сказал.

– В сортире? – подаю голос.

– Хуже. На фотографии напротив. Айда за мной!

Мы выходим в коридор, шествуем гуськом мимо комнат, закрытых на типичные советские двери, окрашенные в белое, и останавливаемся у фото в рамке, c которого несколько человек смотрят в упор на унылый вход в туалет. Их четверо. Они запечатлены на фоне лофта, развешанных по стенам картин и хаоса публичного мероприятия, где трудно найти кого-то без бокала. Типичный кадр на память в атмосфере дружеского смол-ток, где присутствующие разбились на группки и с удовольствием поглощают канапешки.

Добужинский неоспоримо доминирует в композиции на переднем плане, хотя буквально ничего для этого не делает. Как это называется? Аура, мрачное обаяние, харизма? Нужное подчеркнуть.

Справа, похоже, его жена. Она слегка натянуто, будто для светской хроники улыбается в объектив, но выглядит сильно моложе, чем на картине в соседней комнате. Слева – два «нечитаемых» человека, один из которых, моего возраста, кажется мне смутно знакомым, до чесотки, но никаких чётких образов не возникает. Поэтому я прерываю воспоминательный процесс.

– Этот снимок здесь давно висит, – пытается объяснить муза. – Сколько себя помню. Мать с отцом и какие-то художники, наверное... Кажется, с открытия выставки. Деталей не знаю, таких фото в альбомах вагон… Почему его выбрали для рамки, без понятия. Возможно, есть в этом какой-то смысл, но это не точно.

– Зато я знаю, где это, – отзывается Репин.

– И что? – обрывает его Малевич. – Мало ли художественных тусовок в Петербурге, они каждую неделю шампанское открывают тут и там. Для галеристов это часть работы. Я её работаю тоже, не по своей воле. Эстафета вольным стилем 4 по 100 грамм. Мы, кажется, уже начинаем придумывать то, чего нет.

– Да ничего я не придумываю… Для него и тебя это, может быть, часть работы, а для неё? – Кирилл кивает в сторону Маши.

– В смысле? – муза выдаёт гримасу неопределённости.

Повисает минута молчания, но не столь трагическая.

– Смотри сюда!

Не дождавшись правильного ответа, как в «Что? Где? Когда?», Репа показывает на стену вдали.

– О май гад! – почти кричит Малевич на официальном языке исторической родины после минутного разглядывания нечёткого снимка.

В самом углу помещения, под софитом, на красной кирпичной стене красуется муза. Точнее картина, которую мы недавно видели в музейной мастерской уже без комплекта оригинальных героев. Крошечная, не в фокусе, но совершенно очевидно, что это она. Или её копия.

– Офигеть, Репа! – Малевич бьёт его со всего маху по плечу, едва не роняя на пол. – Ничего себе у тебя бинокль! Вот, что бывает, когда из туалета возвращаешься отдохнувшим и посвежевшим. И где это?

– На Васильевском острове. На последних курсах туда мотался неоднократно. По поручению Рубля, кстати. Холсты таскал и прочие расходники. Там вообще склад был почище интерьерного магазина. Но что сейчас в этом помещении, не в курсе. Я даже адрес не помню, только примерно…

Мы молча возвращаемся в гостиную к остывшим китайским харчам и початой бутылке коньяка. Под окном раздаются звериные звуки: молодёжь шумит на выходе из бара, обкуривая всё на три этажа вверх. Добивая лапшу в кисло-сладком соусе и свиные уши, мы надеемся на то, что «Яндекс» справится с дефектами памяти Репина и подскажет путь, словно Ариадна.

– Есть! – через какое-то время кивает Кирилл, называя адрес на Большом проспекте, недалеко от Андреевского собора, но номер дома никому ни о чём не говорит. – Судя по картам, там частная галерея, без свободного доступа. Коллекция современного искусства плюс какие-то классические работы, выкупленные специально на аукционах. На сайте говорится о том, что туда можно попасть по предварительной записи. Экскурсии от куратора, раз или два в неделю, если набирается группа. Кто у нас куратор? Так, некий Ренат Шай-хут-динов…

– Как?! – у меня буквально перехватывает дыхание.

– Ты его знаешь?

– Нет… Эээ, одноклассник когда-то был одноимённый. Не очень хорошие воспоминания, больше ничего, но вряд ли это он. Мало ли на свете донов Педро…. Забудьте!

– Мы пытаемся забыть! – откликается звоном стакана Малевич. – Думаю, бессмысленно названивать кураторам. Они явно пойдут в отказку. Лучше как пацаны в 90-е нагрянуть туда без оркестра завтра, на месте всё решить. Тем более вот Савва, я слышал, умеет прекрасно двери открывать…

– Не без этого, – подтверждаю я. – Но всё в рамках закона. На уголовку я не пойду, учтите. Тем более чтобы бурлаки снова тянули свои лямки. Прикиньте, кстати, эти условно досрочно освобождённые из музеев организуют профсоюз и возьмутся тянуть сюда остальных.

– Беда будет… Хотя пока не об этом надо думать, – реагирует Маша, крутя в воздухе руками, как на тренировке в монастыре Шаолинь.

– А архив? – снова включается Жан. – Что-то можно разархивировать на пользу людям?

Муза тщетно пытается поймать палочками в опустевшем контейнере арахис, который недавно украшал какое-то блюдо. Выглядит как хитрая настольная игра, требующая невиданной ловкости.

– Что? Архив? Ну я говорила уже, это просто лабиринт минотавра, коробки, куда свалено всё, что было в доме. Никто разбирать и не пытался. Не уверена, что там есть какая-то система… Папенька как-то обмолвился, что надо бы это взять и сжечь. Не знаю, шутил ли... В любом случае, даже если мы вдруг начнём вчетвером там копаться, попеременно пропадая в облаке пыли, то уйдут годы, прежде чем отыщется хотя бы что-то. А может вообще не отыскаться… Кстати, кто за это всё платил?

Маша обводит глазами практически уничтоженные разносолы из запотевших контейнеров.

– Малевич. Из своей чёрной кассы, – выпаливаю я. – Сорян, чувак… Я про налоги.

Жан растерянно чешет затылок.

– Ну да, там с бухгалтерией сложно. В общем скидываться не надо, контора не обеднеет... Вчера, кстати, сгорела пара шедевров, которые планировали продать по ляму за штуку. При этом художник ещё несколько месяцев назад нафиг никому не был нужен. Типичный мамкин импрессионист. Но потом он прибил свои причиндалы к инсталляции в музее современного искусства, честно отсидел пятнадцать суток за хулиганство и резко подрос в цене.

– То есть ты остался без средств к существованию? – спрашивает Репин.

– Не совсем... Он даже не сам эти хиты производит. Приходит в цех барышня с пятым размером груди, обмазывается краской и катается по холсту. Охранники в этот момент постоянно бегают со стаканами к кулеру по соседству, жажда мучает их. Однажды она надышалась химических паров, и её натурально стошнило. Выдали за авторскую задумку. Мол, тошнит Хатикова – это его фамилия, от банальности современных творцов.

– А, это тот чувак, которого прозвали Хатико. Мол, ждёт хозяина? – ржёт Репин.

– Он. Так вот, завтра очередная партия его абстракций придёт. Я думаю, Хатиков даже их не считает. Просто расписывается внизу. А потом слюнявит кэш. Берут хорошо, певцы ртом – себе домой и нефтяники – в приёмные.

– Фотка барышни есть?

– Даже видео. Вебкамщица какая-то. Сидит голая перед ноутбуком и считает донаты. А фигурное катание по картинам – всего лишь хобби. Так вот, потом остатки этих интимных телодвижений оказываются в галереях. И мужики в дорогих костюмах по соседству с сильными и независимыми стоят и глубокомысленно ловят вайбы гениальности.

– Жиза! – комментирует Репин. – У каждой профессии, как говорится, запах особый... Пахнет современное искусство…

– Чем только не пахнет, уж поверь мне.

Афророссиянин медленно поднимается из кресла, подходит к стенке и пристально рассматривает портреты на стене.

– Других родственников нет?

– По крайней мере, о которых мне известно... Учитывая всю эту мелодраму с исчезновениями, не удивлюсь, если сейчас в дверь постучатся трое чумазых пацанов, один другого мал мала, и скажут хором: мол, мы твои братья, папа ездил по свету, ты не в курсе, оставил в каждом городе по ребёнку, будем с тобой жить.

– Ну места-то у тебя много, тут можно целую дивизию расквартировать, а вот о провизии такого не ска…

Мою речь прерывает громкий стук в дверь. Мы удивлённо переглядываемся и заходимся в смехе, который гармонично вливается в хохот, долетающий с улицы через открытое окно. Пирушка под окнами только набирает обороты.

– Открывать? – спрашивает муза.

Я киваю на маски пекинской оперы, которые здесь, в чопорном интерьере старой профессорской берлоги, смотрятся максимально абсурдно. Порозовевшая муза с горящими глазами срывает первую попавшуюся со стены, белую с красными узорами, и надевает.

– Сунь Укун! – сообщает она.

– Сунь что?

– Царь обезьян, – объясняет Маша. – Олицетворение плута, правдоруба и хохмача из классического романа «Путешествие на Запад».

За следующую минуту Малевич становится неподкупным и беспристрастным судьёй Бао Чжэном с чёрным лицом – вот совпадение! – и длинной бородой, Репин – твёрдым и стойким Сяхоу Дунем, окрашенным в синий, а я – верным, отважным и краснолицым Гуань Юйем. На своём месте остаётся лишь одна маска – идеально белая с растительностью, напоминающей несвежий коврик в прихожей.

– Это Цао Цао из «Троецарствия», его не любят. Злобный, коварный ну и далее по тексту, – со знанием дела комментирует работница китайской забегаловки.

В таком виде и под настойчивый стук мы выходим в коридор, согласуем новые образы с зеркалом, которое нас стоически отражает, и открываем дверь. На пороге стоят два человека в форме.

– Младший сержант Забралов, – представляется тот, что повыше. – Извините, а вы…

– Мы? Мы закон не нарушаем. А, да…

Сунь Укун театрально срывает маску, остальные следуют его примеру.

– Что-то случилось?

– Ну как сказать… Мы заметили, что вы из окон выглядывали. Не видели на улице человека в гриме Ленина? Куда он пошёл?

– Ленина? Началось.

– Да. Он зашёл в бар час назад, выдул 350 граммов водки, посмешил молодёжь рассказами о пролетарской революции, обиделся на смех и ушёл, не заплатив, – Забралов мнёт чёрную папку в руках. – Ущерб с закусками на две сто. Владельцы вызвали полицию, мы заявление приняли…

– Только заявление? – отзывается Бао Чжэн.

– Да… А что ещё мы должны принять? На работе не пьём, хотя временами очень хочется. Вот теперь ходим по квартирам, чтобы завтра два раза не бегать. Карманников ловим, собак без поводка оформляем, на громкую и противную музыку от соседей регулярно выезжаем, а вот за вождём бегать не приходилось.

– Ленина мы не видели, – разводит руками Укун. – Только Петра.

– Кого?

– Петра. Ну первого, императора, который город основал…

– Издеваетесь? – хмурится неназванный коллега Забралова. – Вася, мы просто время теряем… Пошли дальше…

– Обижаете, мы чтим уголовный кодекс, – успокаивает правоохранительную парочку Царь обезьян. – Тут полчаса назад сосед проходил в костюме Петра I, он в театре работает… Может быть, и ваш Ленин тоже пропустил стаканчик после какой-нибудь премьеры?

Забралов медленно взвешивает слова, будто на старых рыночных весах с гирьками, где всё надо отрегулировать.

– Это идея, кстати, – подсказывает коллега, по знакам отличия рядовой. – Тут театры на каждом углу. В какой подъезд не зайдёшь, одни афиши и премьеры. У нас в Нижневерхненске не так. Кругом наливайки…

– Одно другому не мешает, – с уверенностью отмечает Сяхоу Дунь. – Это вообще в России?

– Ну когда я оттуда сбежал, было в России, – вспоминает рядовой. – А теперь уже сомневаюсь. Ладно, шеф, мы тут заболтались, надо пробежаться по району ещё.

– Спасибо!

Забралов прижимает к себе папку и уводит подчинённого вниз по лестнице навстречу жалостливому лаю собаки.

– Встретите Ленина, – кричит им в пролёт Бао Чжэн, – скажите, чтобы с революцией своей не торопился! А сначала «Википедию» прочёл!

– А представьте, он настоящий! – говорю я. – У нас по музеям куча Владимиров Ильичей висит. Того же Бродского. Помните, немецкий фильм про Гитлера, который оказался в нашем времени? Чтобы вождь сказал, увидев настоящее?

– Ну пока он только водку пьёт задарма, так что лучше об этом не думать, – парирует Бао Чжэн.

И мы не думаем.

25

Buongiorno, Jean!

Удивлён твоим сообщением. Это как гром среди ясного неба. Мы тут, во Флоренции, пребываем в состоянии, близком к помешательству, и до сих пор считали, что с ума сходят в небольших группах или поодиночке. И уж точно не одинаково в тысячах километров друг от друга.

За 450 лет в Уффици не видели ничего подобного. Козимо Медичи назвал бы это всё происками дьявола и натравил свою любимую инквизицию на причастных к истории. И переписал бы будущие учебники…

Да, у нас это тоже произошло. L’essenziale è invisibile agli occhi – расхожая фраза приобретает новое значение. Как и вы, мы не знаем масштабов происходящего. Сохранить в тайне такие события довольно сложно, поэтому пока в музее ограничили количество свидетелей и каждое утро осматривают основные экспозиции, где собираются толпы туристов. Чтобы срочно убрать в запасники те полотна, которые будут подпорчены этой новой чумой.

Первой “жертвой” неназванного преступления, которую заметили кураторы, оказался «Вакх». Да-да, mamma mia! Он самый, Michelangelo Merisi. Caravaggio. Случилось это на следующий день после Festa della Repubblica. Как это трагикомично! Бог вина сбежал из галереи сразу после праздника. Даже он не выдержал. Но учитывая абсурдность ситуации, никто долго в это не верил, но потом кто-то выложил фото в соцсети – и понеслось!

Разумеется, делать вид, что ничего не произошло, невозможно. Туристы постоянно спрашивают о картине. Чёрт, они ради неё стоят в очередях и покупают дорогие билеты! Chi cerca – trova.

Марии Кьезе, главному куратору, в разгар сезона пришлось запустить le campagne di disinformazione, сообщить СМИ, что очередные экологические активисты устроили погром к закрытию дня и кинули в «Вакха» химический состав. Антонио, её дядя, работает на Rai 1 продюсером. Он смог смонтировать fake, чтобы показать в вечерних новостях. А её брат Витторино, старший инспектор, теперь ищет несуществующих преступников. Какой позор! Но что поделаешь, руки у нас связаны, надо выиграть время.

Лаззаро, наш главный среди артельщиков, предложил нарисовать обманку и повесить её на место оригинальной картины, по крайней мере, на несколько недель, пока мы поймём, что к чему. Но Мария против. Ох уж эти зануды! La vita è questa: niente è facile e nulla è impossibile, говорит она. Хотя туристы по большой части просто зеваки. Подмену они не заметят. Здесь надо изучать работу под микроскопом, чтобы заподозрить неладное.

И да, Мария не знает о нас, если так могло показаться, мы соблюдаем установленные правила, хоть они и non scritte. Лаззаро – для неё просто известный искусствовед, знаток, un intellettuale e un appassionato collezionista. Она часто просит его о помощи и дорожит советом. Так что, возможно, после стаканчика (или двух!) в очередном ресторанчике на обеде он её уломает.

Единственное, что греет душу в этой неопределённости, – то, что мы не одни. Нет, не пойми неправильно, жаль, что и у вас произошло то же самое. Сочувствуем переполоху в великолепном Петербурге, очень люблю ваш город, у меня там немало друзей, владельцев итальянских заведений и не только: ты безусловно относишься к их числу. Но осознавать, что где-то ещё работают над решением задачи и, более того, продвинулись дальше, чем мы, приятно. Впрочем, как говорят у нас, chi vive nel passato, muore disperato. Плакать некогда, пора действовать!

То, что вы успели узнать о сеньоре Добужинском, – сенсация. Значит, всё, что происходит, не плод нашего воображения, а реальность. Но есть нюанс. Я навёл справки у друга из миграционной службы. Ваш реставратор был в Италии последний раз до ковида. Caspita! Раньше он часто здесь ошивался, но в последнее время ни разу. Значит ли это, что эту великую чуму распространяют тут, во Флоренции, совершенно другие люди? Весьма вероятно. Либо это всемирный заговор, а мы в Италии очень любим заговоры, иначе как объяснить простые вещи, с которыми мы в одиночку не можем справиться.

Самое удивительное, что как всегда со слухами эта чума перерастает в некую peste emozionale. И вот ты уже вздрагиваешь от каждой фотографии в социальных сетях. Кто-то пишет, что видел Вакха на Ponte Vecchio, там много винных лавок вокруг. И естественно, он был с бокалом и фруктами, предлагал туристам присоединиться к нему. Неплохой выбор места, учитывая, что Караваджо, как считается, позировал один из нищих. Да и вообще в разгар туристического сезона этого товарища все примут за аниматора. И слава богу!

Другие, в том числе мой кузен, утверждают, что он затерялся где-то в старых кварталах, на Via Santa Margherita. Не так много в городе локаций, которые были бы ему знакомы. Но вот Museo Casa di Dante он точно должен был знать в своё время, хотя с самим разминулся на 300 с чем-то лет. Пусть это и не настоящая берлога поэта, а всего лишь копия.

В любом случае Витторино рано или поздно вычислит нашего беглеца. Город увешан камерами, и где-то мы его найдём. Но вопрос не в том, чтобы поймать пухлого ragazzo возрастом в 400 лет, а в том, что будет дальше. Из твоих слов понятно, что массовый характер это явление приобретает очень быстро и становится практически необратимым. Глобально мир погряз в рутине, жестокости и безразличии, так что встряска пойдёт ему только на пользу. Guarda che qui campiamo solo di miracoli, sai? Жизнь никогда не будет прежней.

Но перспектива оказаться в ситуации, когда великое искусство растворится в обществе, а библейские персонажи будут ходить по улицам Рима и Милана как обычные прохожие, спешащие в кофейню или офис, поражает. Немыслимо! И что, к примеру, произойдёт, когда два Иисуса, Рафаэля и Беллини, повстречаются где-нибудь на парковке Santa Maria Novella? Скандал!

Да, Джиджи, иду, уже закругляюсь... Scusa, дорогой Жан, мне надо бежать, держи нас в курсе событий. Я так понимаю, что вы опережаете нас как минимум на несколько недель, и какие-то, даже мелкие детали могут оказаться решающими в этом деле. Заканчиваю голосовое и жду ответа. Твой Рокки, в миру Андреа.

26

– В пекарни вообще без татуировок берут?

Репин шумно отправляет кофе туда, где только что скрылась пара глазированных эклеров кислотных цветов. На его лице появляется отпечаток безграничной благости, которая постепенно распространяется от кончиков ушей до недельной небритости.

– Нет, ну действительно, я как не зайду за булками, такое ощущение, что попал в какой-то подвальчик якудзы. У мальчиков и девочек одинаково забиты руки, а в летнее время и ноги тоже.

– Как ты из-за прилавка успеваешь ноги разглядеть? – искренне удивляется Жан. – Многое мы о тебе не знаем…

Битлами с обложки альбома «Abbey Road» мы переходим друг за дружкой Большой проспект Васильевского острова. Над нами реют шпили Андреевского собора, а параллельно стрелой летит широкий бульвар, упирающийся в стену Кадетского корпуса. По соседству триста лет назад из болот и пустоши росли первые стены и дома, начинался город, а теперь мы, с латте и в модных дырявых джинсах, планируем его спасать. Неуклюже – как умеем, конечно.

Репин сверяется с картой, но и отсюда понятно, что галерея, где кураторствует некий Ренат, от одного имени которого меня передёргивает, занимает половину верхнего этажа симпатичной шестиэтажки начала XX века. Этот дом неочевидного цвета, то ли тёмно-лососевого, то ли оранжево-розового, жизнь основательно помотала, несмотря на все реставрации, так что местами фасад выглядит, как спина нашего человека, неравномерно загоревшего в Турции. У которого ещё вдобавок пластырь отклеился.

Арт-бригада имени Репина заходит с тыла – со двора. Вывеска недвусмысленно намекает на то, что в интернете не врали и договариваться о визите надо было заранее. Но на всякий случай Кирилл несколько раз настойчиво жмёт кнопку вызова. На другом конце – однозначное молчание и неоднозначный треск. Репа не успевает стряхнуть первый иней со своей сигареты, как двое школьников открывают нам дверь изнутри.

Взрослые поднимаются на последний этаж, не встречая сопротивления.

– Опаньки, вот это неожиданно! – останавливает процессию пионервожатый.

Лестничная клетка здесь резко контрастирует с пройденными пролётами. Стены выкрашены в модные цвета, по периметру расставлены уютные диванчики, а вместо фирменных деревянных дверей с рейками из 90-х и грязного, затёртого пола всё пространство занимает фотозона.

– Это, кстати, Маковский. «Улица в Каире».

Я показываю Маше на дверь галереи, которая заманивает в жаркий Египет. Выглядит невероятно реалистично. На секунду создаётся ощущение, что люди на фотообоях живут и дышат, пыль играет в прятки с ветром, а горячий воздух скрывается между прохладными камнями боковой аллеи. До нас долетают даже запахи какой-то жирной еды, но, кажется, это ниже этажом.

– И как мы туда попадём? – слабо отзывается муза.

Жан дёргает ручку, вырастающую из стены старого арабского дома, и дверь отворяется, словно в замедленной съёмке.

– Не благодарите!

Дальше – полутьма. И ведь видно, что ловушка, подсказывает голос у меня в голове, взращенный голливудскими саспенсами и японскими хоррорами. Детский трюк, на который можно попасться только, если слабоумие дружит с отвагой. С этими качествами у нас всё в порядке, даже проверять не надо. Сидя перед экраном домашнего кинотеатра, я всегда спрашивал героев очередного фильма, как можно быть такими дураками и идти в мрачный, неосвещённый коридор, даже если сценарист за вас решил. Теперь понятно, как это работает на самом деле.

Мы заходим внутрь и пытаемся нащупать выключатель. В этот момент дверь мягко отзывается у нас за спиной.

– Ну всё! – констатирует что-то неопределённое Репа. – Тупик. Эй, есть кто дома? Ау!

Ау не возвращается, но и не остаётся с нами, застревая между стен. Как будто мы оказались в вакууме и способны им дышать.

– Трудно разглядывать в тёмной комнате «Чёрный квадрат», особенно если его там нет, – философски замечает Жан.

Мы слышим дыхание друг друга, но из этой интимной обстановки хотелось бы поскорее убраться восвояси.

– Хватит меня лапать! – орёт муза. – Это кто?

– А тебе не всё равно? – мерзко хихикает Репин.

Но лапает не он.

– Да блин, я случайно! – отвечаю, хотя мог бы промолчать.

Действительно случайно, ей-богу.

– Куда идти вообще?

– Случайно, ага?! – усмехается Жан. – Давно уже наверно подбирался к телу! Маша, смотри аккуратно!

– Я тебя сейчас в билибинскую “Царевну-лягушку” превращу! Дай только свет найти!

– Не дам, – начинает было Малевич. – Квакать – это не моё!

Свет находит нас сам. Он резко бьёт в глаза, и мы буквально вываливаемся на уличные камни. Первые несколько секунд со стороны наша четвёрка наверняка напоминает слепых котят, которые ищут мать. Зрение возвращается постепенно, и то, что мы видим, не к добру.

Над головой нависают жёлтые стены домов, искорёженные временем деревянные крепления балконов, рваные полотнища, хитросплетения верёвок и нелепо смотрящиеся здесь строгие западные фонари. Уши глохнут от коктейля из непонятной речи, городского шума и шёпота ветра. Удивлённые взгляды концентрируются на нас со всех сторон, так что становится не по себе. В голове набатом стучит кровь, адреналин бежит по венам.

– Твою мать, это реально Каир, – констатирует очевидное Малевич, приходящий в себя раньше других.

Он, просмолённый и напоминающий Голиафа на фоне тщедушных, скрюченных мужчин в чалмах, кажется здесь единственным местным, вполне подходящим под обстановку.

– В смысле? – неуверенно спрашивает муза.

С непокрытой головой и во фривольной одежде она вызывает больше всего вопросов. Жан срывает со стены видавшее виды покрывало с пятнами всех мастей и заворачивает в него Машу, словно мясо и овощи в лаваш. Локальная привычка… Несмотря на то, что мы попали на извилистую боковую улочку, трафик здесь оказывается напряжённым, вдобавок к непролазной грязи и специфическим запахам на ядрёной смеси нечистот и непритязательной еды.

– Давайте скроемся с глаз, по крайней мере, – вносит рациональное зерно Репин, который уже успел изучить то место, откуда мы вынырнули в Каир 1870-х.

Двери как не бывало, на её месте неровное нагромождение глины и кирпичной крошки. Зато в дальнем конце щербатого пространства несколько арабов мрачно переговариваются и недвусмысленно показывают на нас пальцами.

Мы забиваемся в подворотню, куда, пожалуй, ни разу в жизни не заглядывало солнце, а живёт оно подольше нашего. Но вряд ли и это надолго спасёт.

– Охренеть! Это иллюзия или что? – мычит муза.

Голос её подводит.

– Похоже, нет. Если есть способ попасть из картины в реальный мир, то найдётся и обратный. Вероятно, папаша Добужинский решил отправить нас в туристическую поездку за свой счёт, – почти шёпотом произносит Малевич. – В один конец… Не пять звёзд, однако. И что-то не видно зазывал с сувенирами…

Мысли кружатся в голове, как сошедшая с ума карусель, а перспективы уж точно не радуют. Самый прямолинейный исход – быть казнённым где-нибудь на городской площади, как живое воплощение приспешников шайтана, которые материализовались из воздуха. Когда-то в арабских сказках я читал нечто подобное… Если, конечно, всё не закончится самосудом на тёмных аллеях.

– Сколько у нас времени, прежде чем мы превратимся в кофту? – спрашивает Репин.

– Какую кофту?

Маша буквально вжимается в стену.

– Это блюдо такое… Из баранины, – объясняю я.

– Всё логично. Только бараны могли попасть в подобную историю.

Огромная фигура Жана загораживает нас, нависая над проходящими аборигенами, которые на редкость паршиво пахнут. Камерунец тем не менее белозубо улыбается хмурящимся прохожим – и те предпочитают отвести взгляд. Не на что здесь смотреть!

Иностранцы в Каире в те времена далеко не экзотика, вспоминаю я скромный ликбез по истории от гида из Шарм-эль-Шейха. Англичане и французы старались оттеснить исламистов, которые всячески мешали их попыткам удержать власть в руках, но в нашем случае колониальная политика в трактовке учебника истории для старших классов вряд ли зачтётся на том свете. Да и на этом тоже. В кедах и со смартфонами в руках слишком уж мы выделяемся посреди трущоб.

В Каире я был лет десять назад, и даже тогда он мне не зашёл. Грязно, громко, пыльно и слишком много хаоса, который так и не превращается в нечто структурированное и понятное. Что уж говорить об отдалённых временах.

– Думаете, папенька решил меня убить? – внезапно включает логику муза.

А действительно…

– Я как-то сомневаюсь. Вроде он никогда не был настолько кровожадным!

– Тогда что это по-твоему?

Репин не выбирает выражений и позволяет себе не свойственно ему матюгнуться. Сложно его за это критиковать.

Малевич тыкает пальцем в подозрительную дверь в стене напротив, которая слабо соответствует эпохе и напоминает портал в только что покинутой петербургской многоэтажке позапрошлого века. А главное, она располагается симметрично через аллею.

Металл поддаётся, внутри очередная полутьма, какая по счёту? Но выбирать не приходится. Закрывая проход и не представляя, куда нас приведёт новый виток этой картинной фантасмагории, мы слышим приближающиеся крики за спиной. Не надо быть умником, чтобы понять – обращаются к нам. Отвечать не хочется, да мы и не успеваем.

Внезапно вокруг нас повисает абсолютная тишина. Возможно, именно так звучит космос. Мы стоим в полнейшей темноте без звёзд, лун и солнц, снова ловя сбившееся дыхание друг друга. По крайней мере, здесь нас не будут пытаться убить некоторое время, а это уже что-то. Кто-то с характерным звуком разблокирует телефон и пытается фонариком разогнать черноту, но она не поддаётся. Лишь слабый отблеск на миг скользит вдаль и медленно умирает. Вероятно, физические законы нашего мира тут работают не вполне.

– Что дальше? – спрашивает Маша.

– Не похоже, что у нас масса опций, знаете ли... Мне как-то не зашли эти потомки Тутанхамона, поэтому, пожалуй, только вперёд, – отвечает Малевич.

Мне бы его уверенность.

– А если мы опять угодим куда-то не туда? К тамплиерам или Робеспьеру? – наводит страху Репин. – Сталин ещё есть… Картины – это зло. Сто пятьсот относительно простых способов плохо закончить свою жизнь.

– Не, можно, конечно, посидеть здесь и порассказывать страшилки из детства. Но вряд ли это нас спасёт, – спокойно отвечает Жан.

– Тебе хорошо! В темноте призраки тебя даже не заметят, – завидует Кирилл.

– Грёбаный расист! – говорит Маша.

– Блин-блин! – ору я. – Ты не его ударила!

– Пардон! – извиняется муза. – Нефиг меня за задницу хватать!

– Я случайно…

Договорить не успеваю. Очередной столп света ослепляет нашу компанию, но за волшебным дверным косяком абсолютно не слышно звуков. Жан, словно образный Мессия из авторского кино, силуэтом возникает на неопределённом фоне, и мы боязливо делаем несколько шагов в новый мир, который, возможно, не хочет нас видеть. Вероятнее всего, не хочет.

Вокруг – скучные розовые обои с рисунком, паркет с ковром истоптанного цвета, антикварный стол с зарубками, будто кто-то считал дни до чудесного спасения, несколько потёртых стульев и неопрятная кушетка, под которую забился чёрный пёс. Он встречает нас недружелюбно – сдержанным, осторожным рычанием.

По виду – бабушкина берлога, в которой не хватает самой бабушки. Пока все выдыхают и боязливо осматриваются, я удерживаюсь от того, чтобы их не расстроить. Нас не телепортировали обратно. Точнее…

– Что скажет профессор? – Репин даже не оборачивается.

Дурацкая привычка использовать меня как энциклопедию бытовой живописи, чтобы сэкономить пару секунд и не гуглить, иногда раздражает. Но не сейчас. Ведь вряд ли здесь берёт сигнал.

– Где мы на сей раз очутились?

– Ну… Уже ближе к дому, чем в предыдущий. Даже, сказать по правде, почти там же, откуда нас забрали. Но разминулись лет на сто пятьдесят только, уж извините. У тебя в гостях, кстати.

– Чего? – спрашивает Кирилл.

– Не помню, как называется картина… «Подготовка к экзамену» или нечто подобное… Студенческая общага царского времени. Илья Ефимович любил баловаться бытовухой в ранние годы. Тут ещё пацаны должны быть, студенты нашей академии – братья его жены, но, видать, их не завезли. Или они уже того, где-то по округе бродят в нашем мире… Художественный разбор нужен? Могу рассказать про композицию и символику, а потом крест показать…

– Вот чёрт!

– Ну по крайней мере мы здесь, кажется, не будем бегать от разъярённых арабов в заляпанных рваных халатах, – совершенно логично рассуждает Малевич. – Есть время подумать. Только вот собакевич успокоится, кыс-кыс!

Репин с грохотом валится на кушетку и кладёт руки под голову. В картинном зазеркалье интернет действительно не клюёт, поэтому я не могу показать всей банде оригинал, в котором мой друг, не зная того, идеально спародировал спящего студента. Только книги на груди не хватает для полного соответствия.

Малевич занимает покосившийся стул, отзывающийся хромотой и жалостливо скрипящий под его массивной фигурой. Я запрыгиваю на подоконник, в паре метров от которого, за стеклом, проглядывается стена другого дома, но там, как и на улице, нет абсолютно никакого движения, будто это музейная реконструкция из папье-маше, а не настоящий пейзаж. Даже девушка, которая у Репина – настоящего Репина, не этого на кушетке, флиртовала со студентом за столом, отсутствует. Возможно, они удалились все втроём.

Маша опускается на колени и пытается выманить забившегося в угол пса. Тот логично решает, что пока ещё рано доверять непонятным фигурам, но попытки не прекращаются.

– Интересно, здесь в холодильнике что-то есть? Кофе с эклерами уже испарились под воздействием египетского зноя, – мечтательно обращается к потолку Репа.

– Извини, брат, холодильник изобретут лет через сорок, – оперативно даю справку. – Так что без шансов. И да, я бы здесь не стал ничего открывать…

– Отвратительно! Я тут подумал, какой хренью мы занимаемся. Посудите сами, много лет сидели без дела, пытались приспособить свои таланты под окружающую реальность, искали ответы, бродили в темноте и прочий эсхатологический бред. И вот теперь, когда нам представился шанс поучаствовать в чём-то грандиозном, помочь этому новому миру родиться, пытаемся закрыть вентиль. Почему всегда так?

Всегда? А что, такое уже было?

Муза отвлекается от скулящего зверя под кушеткой и смотрит на Репина как на идиота. Не мудрено, ведь двое суток, которые она его знает, мой университетский приятель вёл себя соответствующе и обещал продолжить в своём фирменном стиле.

– Ну, пошло-поехало, – говорю я, рассматривая лежащие рядом архаичные тетради царского времени. – Надо ж, сам Кирилл Анатольевич ударился в философию… Это не к добру.

– Да иди ты! Я серьёзно… Вокруг посмотри. Ну действительно! Этой планете точно нужна встряска! Революция, катаклизм, армагеддон. Что-то такое полезное и очищающее одним словом. Каждый из нас ежедневно, просыпаясь и глядя в потолок, думает: оставаться ему в своей картине, продолжить играть отведённую роль или сбежать? А если сбежать, то куда? Потом мы аккуратно проверяем, закрыты ли двери, окна, и остаёмся, поскольку для нашего успокоения уже придумали самостоятельно меняющиеся ролики, таблетки и психологов-недоучек из интернета...

– Считаешь, Добужинский решил такую встряску миру устроить? – Маша почти наладила контакт с испуганным псом, но теперь потеряла к нему интерес. – Из чисто гуманитарных побуждений? Не догоняю, извините. Ваша реальность плоха, да, не спорю.

Ваша? Она уже свыклась с тем, что её нарисовали?

– Но этот твой катаклизм просто ввергнет мир в очередной хаос, – продолжает девушка. – Как будто его и так недостаточно. Кому станет проще? Одно дело ты засиделся в офисе и захотел нервы пощекотать, и совсем другое, когда ты еле сводишь концы с концами, а тут тебе ещё проблем подбрасывают на вентилятор, чтобы не расслаблялся.

– Ты хочешь обратно? Извини… Без задней мысли… – спрашиваю я, но сложно придумать более провокационный вопрос.

Маша застывает на месте и бьёт меня взглядом наотмашь. Если бы глаза могли отправлять к праотцам, я был бы уже мёртв. Но она неожиданно не проявляет агрессии и спокойно отвечает.

– Не знаю. Я не помню того «обратно». Если ты думаешь, что мы там тусили у огородов с Илюхой и мешали огуречно-морковные коктейли на коньяке, закусывая брюквой, то спешу тебя разочаровать. Твой друг намекал на свободу тут, которой у нас вроде как нет? Так вот, лично я не выбирала свою. Если бы мне предоставили опции, возможно, я бы поступила аналогично решению моего отчима. Возможно, не точно. Но меня не спросили.

Чёрный пёс начинает обнюхивать ногу Малевича, который молча слушает философский диспут мужчины и женщины. Примерно так они решали, срывать ли яблоко в том первом саду, который породил все наши проблемы.

– Не ешь меня, малыш! Я не вкусный.

– Откуда ты знаешь? А ведь тема хороша, – внезапно переключается Репин. – Если мы тут застрянем, придётся кого-то съесть, как на необитаемом острове. Кстати, интересно, внутри картин время вообще идёт?

– Вопрос прямо в точку, – Жан осторожно берёт пса на руки. – Кажется, я ему понравился… По поводу времени: оно же не идёт просто так – только относительно чего-то. Были бы здесь часы, по крайней мере. Или фон за окном менялся… Как это выяснить?

Я пытаюсь открыть окно. Ручка прорисована идеально – скрипит и поддаётся. Но фон со статичными людьми исчезает вместе с рамой, меняющей позицию. За ней – ничего. В буквальном смысле. Та же самая темнота, которую я уже неоднократно видел, в том числе в доме, где живёт мой пузатый приятель.

– Такое ощущение, что это просто изолированный блок, который каким-то образом существует внутри картины, – описывает увиденное Малевич. – Словно в съёмочном павильоне, где воссоздают различные эпохи. И как-то Добужинский или кто-то ещё научился связывать их в единое пространство. Вопрос в том, как отсюда выбраться. С другой стороны, Египет выглядел очень реалистично. Но нам так и не свезло проверить, есть там что-то за поворотом… И слава богу!

В герметичной комнате, где все звуки кажутся приглушёнными, раздаётся крик. Я всеми силами цепляюсь за подоконник, Репин и Малевич вскакивают с места, а собака снова срывается под кушетку.

– Извините, – муза примирительно поднимает руки. – Просто пару раз мне удалось разрушить иллюзию, но, видимо, это не тот случай.

– Блин, я чуть в штаны не наложил, – испуганно говорит Кирилл.

– Хотел бы на это посмотреть, – отвечаю я.

– Дома покажу…

– Если будет этот дом, – Малевич снова берёт собаку на руки. – Мы не знаем, как течёт время здесь, и совершенно не в курсе, что там происходит в реальном мире. А вдруг, пока мы тут трепемся о высоких материях, зима наступила. Возможно, русские войска слиняли из Альп во главе с Суворовым, сейчас берут Инженерный замок и ищут там Павла… Я вот думаю, Добужинский вряд ли решил устроить хаос ради хаоса. Должен быть мотив поприличнее. Он же вроде как не маленький, умный мужик, профессор, то есть просчитывать шансы умеет. А выпустить джина из бутылки – просто назло бабушке отморозить уши.

– Может, дверь подёргать? – развалившийся на кушетке Репин выступает с рациональным предложением. – Вспомни, чё там ейный папундель плёл на скамейке… Вероятно, найдём подсказку.

– Помню я всё прекрасно. Кроме лёгких намёков на то, чтобы я не лез не в своё дело, ничего больше не было. То есть Добужинский прекрасно знает, кто мы и где мы. Ну и обещал, что мы скоро увидимся.

– Получается, угрозу привёл в действие.

Муза закусывает губу – умилительная картина.

Я дёргаю дверь без каких-либо ожиданий, но за ней клубится непролазная тьма, как за окном. Такой коридор мы видели сегодня не единожды.

– Придётся снова прогуляться… Если мы не хотим здесь сидеть вечно. Маша, видишь, выбора-то у нас полно. Хочешь иди, хочешь оставайся. Мы хозяева своей жизни.

– Очень смешно.

– У вас уже всё так серьёзно? – Репин неуклюже поднимается с кушетки. – Ну после того, как он тебя схватил за задницу, пора уже перейти к следующему этапу… Блин, я только здесь устроился, начал обживаться…

Жан в очередной раз хлопает Кирилла по плечу, отчего тот влетает в привычную уже тьму портала и производит на свет сочетание звуков, которые могли бы порадовать любого современного академического авангардиста и насторожить консервативного слушателя из филармонии. Следом заходим мы.

– Чур не лапать!

– Ничего не могу обещать.

Наш чёрный проводник в очередной раз предстаёт в ослепительном свете, как проекция чего-то прекрасного. Вокруг прогружается тесная комната с облупленными стенами и панорамными окнами, за которыми реет хаотическое нагромождение покатых крыш, подпирающих узенькие дворы-колодцы.

– А скрипка где? – спрашиваю я, когда зрение возвращается.

– Тут, – отвечает незнакомый низкий женский голос со стороны.

Мы одновременно поворачиваем голову в направление звука.

– Милка? Это ты! Охренеть! – кричит Маша и заключает появившуюся из ниоткуда девушку в объятья.

– Как это трогательно! – паясничает Репа. – Воссоединение сердец! А вы кто собственно?

– Это Мила Сретенская.

Муза осматривает названную двоюродную сестру, словно на вазу на предмет трещин, изъянов и потёртостей.

– Это в её квартире меня заперли, а Савва потом позакрывал там дыры на картинах.

Мила предстаёт в абсолютно неформальном образе. Красные волосы с чёрными перьями, серьги в губе и носу, синяя помада, мрачная подводка под глазами и эффектное готическое платье с пышными рукавами.

– О, а вы, барышня, с какого кладбища?

Репину образ, похоже, зашёл.

– С того, на котором о тебе сегодня спрашивали, – огрызается Мила, осматривая нашу компанию через плечо повисшей на ней Маши. – Я сказала, что ты подойдёшь через час и заселишься.

– Ух! – выдыхает Кирилл. – Всё, молчу! Боюсь-боюсь.

– Откуда ты здесь? – спрашивает муза.

– Думаю, откуда и вы… Тоже зашли не в ту дверь?

– Вроде как, – откликается Малевич. – И долго вы здесь бродите? Или на ты?

– Мы не на балу у Николая, чтобы «вашесиятельствовать», так что давайте попроще. Я тут слегка погуляла. В сельской школе потусовалась – уроков не было, к счастью. В какие-то парадные интерьеры заглянула, тоже пусто. Даже на похоронах оказалась в восточном городе. Там, правда, была толпа, пришлось очень быстро свалить… И вот я тут. Что сказать? Больше никуда пока не собираюсь. Что это за место, без понятия. Ты почему про скрипку спросил?

Я достаю из головы краткий ликбез про Петрова-Водкина, его натюрморты, жёсткую геометрию оконных рам и урбанистический пейзаж, которому художник противопоставляет символическую культуру в виде инструмента в том числе. Не может быть ничего более нелепого, чем эта лекция в статичном помещении. Облака за окном прибиты к своим точкам, птицы зависли в невесомости, но надо отдать должное Петрову и Водкину – обоим: здесь по крайней мере нет соблазна долго вглядываться в заоконное пространство. Очертания минималистичны.

– Если мы тут походим ещё, наша супергеройская команда может заметно подрасти, – Репин подходит к новой знакомой. – Только вот выход где? Не видела?

Мила не отвечает и просто смотрит на моего друга.

– Видела бы, вряд ли стала дожидаться спасателей… которые, кажется, сами заблудились.

– Это часто бывает. Подобное лечи подобным.

– Долго ты тут? – спрашивает Маша.

– Сложно сказать. Здесь время течёт как-то по-другому. Как именно, не уверена.

– Учитывая, что я не могла до тебя дозвониться в течение пары дней с того момента, как меня заперли в квартире на Грибоедова… долгая история, потом… так вот, получается, что всё это время ты просидела здесь.

– Получается… Но по мне так прошло несколько часов, не больше. Есть при этом не хочется, спать тоже... В общем как-то все физиологические процессы, что ли, отключились.

– Любопытно, – трёт идеальную лысину Малевич. – Рано или поздно нам придётся издать энциклопедию картинного мира. Мы, выходит, первые натуралисты, которые изучают его. Прям какой-то мандраж появляется.

Взгляд падает на карман репинской толстовки.

– Ты тоже об этом подумал? – говорит обладатель кармана.

Мы втроём одновременно достаём блокноты и неистово тыкаем в них карандашами, словно пытаемся высечь искру. Но разлинованная бумага остаётся девственно чистой.

– Это было бы слишком легко, – комментирует нашу работу муза. – Но за то, что вы только сейчас догадались, двойка, садитесь.

– Вероятно, наши способности здесь просто не работают, как физиологические и вообще физические законы, – говорит Малевич, убирая блокнот. – Это просто декорации, не живой мир.

– Но звуки-то есть. Кстати, скрипочка играет? – хмурится Репа.

Муза берёт инструмент, который не попал в «кадр» художника, мёртвым деревом лежит на столе, и начинает сбивчиво играть. Уже сам факт, что она в состоянии привести хитрое сочетание струн в движение чем-то вроде бы из Вивальди, кажется удивительным. Она останавливается, но затем возобновляет мелодию, играя всё ровнее и ровнее.

– Давненько это было, – выдыхает муза.

Пространство вокруг нас начинает подёргиваться. Сложно представить этот визуальный эффект – в закрытой комнате воздух колышется словно в безветрии где-то в пустыне.

– Ничего не напоминает? – спрашиваю я.

Она кивает и продолжает извлекать ноты из скрипки. Примерно то же самое было в нехорошей квартире на канале имени хорошего писателя. Перед тем как картины ожили и включились в интерактив с нами или нашим воображением, они покрылись точно такой же рябью.

По другую сторону комнаты, откуда наблюдал скрипку на фоне крыш автор, стена становится полупрозрачной, будто мы смотрим на мир сквозь пелену дождя. В паре метров постепенно проявляются бетонные колонны, кирпичные стены и развешанные по стенам полотна. Тот самый лофт, что Репин недавно заприметил рядом с туалетом на Моховой.

Мила осторожно пытается просунуть руку сквозь завесу. Та не утыкается в стену, но и не достигает никакого осязаемого результата, чтобы появилась хоть какая-то надежда на освобождение.

Внезапно напротив нас возникает знакомая троица – девчонки, которых Жан представил как Розу, Уду и Генку. Они в унисон машут нам руками, расплываясь в дрожащем воздухе, как кораллы сквозь сантиметры воды.

Посреди грязного бетона надувается пузырь, который разгоняет рябь. Уговаривать нас дважды не нужно: бросая скрипку, муза буквально вырывается наружу, финишируя первой в этой гонке за свободу от картинного крепостничества. Через секунды мы покидаем Петрова-Водкина, его грустные крыши, ржавую геометрию и дорисованное небо. Есть надежда, что навсегда. Тот мир – для музеев, не для нас.

27

Подлатали. Вынесли. Собрали. Навели уют. Снова дома. Но вас нет. Ничего. Пустота. Растворились! Линия занята. Телефон молчит. А он говорит… Наш новый друг. Тот, что в картузе. Вы их теряете. Загадочно так. Теряете. Они пропадут. Не любим терять. Любим находить. Сюрпризы. Подарки. Новые лица. Думали. Мозг сломали. А он повторял. Теряете. Только так. И больше ничего. Совсем.

Пошли. По адресу. Его оставил Жан. Всё правильно сделал. Наш Жан. Стоит дом. Заметный. Изящный. Морщины, сколы. И кофе. Вкусный. Успели. Час подождёт. Открыли дверь. Мальчишки. Вверх по лестнице. Галерея. Дверь. Прозрачная. Закрыта на замок. Не пройти. Не работает. Стучать бесполезно. Частная собственность. Статья 215 УК РФ. Пункт 4. 500 тысяч рублей. До двух лет.

Не время. Бояться. Любим загадки. Агата Кристи. Жорж Сименон. Симада Содзи. Закрытая комната. Преступление. Убийство. Не ваше. Найдём. Преступников. Наказать. Виновных. Справедливость.

Лишнее. Отчасти жаль. Но мы вас любим. Хотя плохо знаем. Но уже любим. Вы классные. Такие настоящие. Живые. Вошли. Через дверь. Пришлось. Вскрыть. Без взлома. Без отмычек. Фомок и бит. Молотков и ущерба. Наше искусство. Выручает. Блокноты и карандаши. Была дверь... Теперь её нет. Иллюзия. Вдребезги.

Никого. Картины. Много. Натюрморты. Абстракции. Пейзажи. Что-то старое. Кое-что современное. И одна непонятная. Из будущего. Без автора. И дата. Месяц от сего дня. Загадка. Любим загадки. Рэймонд Чандлер. Джеймс Хедли Чейз. Джон ле Карре. Давайте дело. Всё решим. Всех найдём. Остальных накажем. И снова найдём. Кого не нашли. Пусть не расслабляются. Всё равно. Найдём. Рано или поздно.

Стены. Завешаны. Бессвязный. Ряд. Восточная аллея. Восточная свадьба. Дальше. Петербург. Город. Который рисуем. Вместе. Заодно. Наш город. Разное время. Екатерина. Павел. Николай. Ленин. Ильич на митинге. Новое. Современное. Улицы, комнаты. Пустые. И тут вы.

На одной вы. Все. Внимание. Девушка у стола. Неизвестная. Красивая и грустная. В платье чёрном. Цвета печали. Готика. Жан у двери. Большой и сбитый с толку. Кирилл в середине. Бесшабашный. Как обычно. Смеётся. Удивительно. Как умеет. Мария со скрипкой. Играет, счастлива. Одухотворена. Чувствует музыку. До кончиков пальцев. Музыка это её. Надо продолжать. Нам нравится. Савва с блокнотом. Удивлённый. Поражённый. Влюблённый. Или кажется.

Картины все. Банальные. Одна необычная. Не закончена. Надорвана. С угла не целая. Как будто… Постер. Словно сорвать. Пытались. На остановке. В городе нашем. Так и висел. Простынёй. Как говорил Жан. Из прошлого. Недавнего. Машиного. Непонятого.

Что делать? Не знали. Но интуиция. Любим загадки. Разгадки не очень. Скучные. Загадывать. Интереснее. Как вязать. У тебя есть узелок. Один, второй, третий. А потом паутина. Только здесь. Паутина лжи. Ложных путей. Дорог с тупиком. Но если умеешь. Будешь загадывать. И разгадывать… Как ни крути.

И мы взялись. На инстинкте. Расширить проход. Карандашом. Выпустить на волю. Всех сразу. Одного мало. Не вышло. Не сразу. Но нас трое. А трое как один. Чувствуют втрое больше. Втрое больше могут. Мы смогли. Вы тоже. Ура! Ура! Вы здесь.

Но есть вопрос. Любим загадки. И Мегрэ. И Пуаро. И Холмс. И Митараи. Они все… Задали бы. Если злодей. Или не злодей. Просто человек. С замыслом. Ловил. Поймал. Оставил. Со скрипкой. В западне. Навсегда. Надолго. Зачем. Зачем. Цель. Ради чего. В чём замысел. Оставлять открытым. Этот проход. Сбежать.

Разгадка? Позволили. Разрешили. Зачем? Мы любим загадки. Без версий. Пока что. Они будут. Не сомневайтесь. Нужно больше. Времени. Зацепок. Улик.

Мы рады. Вы тут. Мы тут. Мир на месте. Не обрушился. Вы вернулись. Снова вместе. И время есть!

28

– Где моя расчленёнка? Покажи мне. Ты обещал! Где она?

– Наверное где-то в детективах. Посмотри подборки издательств, я не знаю... Ищи на обложке слова «смерть», «убийца», «кровь»... И я ничего не обещал. Ты в отделении что-то требовала, тыкала пальцем в меня при всех… Уже звучит как попсовый хит. Ты-ты-ты-тыкал-а-а-а-а! Кстати, может что-то выйти путёвое. Надо Крутому показать. Ты же с ним знакома. Поможешь?

– Крутых не осталось, только беспонтовые. Вроде тебя.

– Спасибо! Ты за этим меня позвала? Могла бы голосовое отправить с оскорблениями... И вообще знаешь, мне кажется, что когда ты проклинаешь всех и вся, Вселенная получает так много сигналов – кого зарезать или утопить, что у неё опускаются руки, и ничего не происходит. Поэтому проклинать нужно точечно, так чтобы был эффект.

Звук пишется. Бывшая жена сидит за столиком в паназиатском ресторане в центре. Пытается вынюхать сенсацию, простофиля! Впрочем, я тоже. Но она к себе не подпускает, на сообщения не отвечает, звонки сбрасывает. Разошлись мы не очень, согласен, но это не повод...

А вот медийный мент Ларин не так глуп. Думал, он быстро позарится на декольте, надутые губы и смазливую морду, как я в своё время, хотя там ещё не было всё настолько пропатчено у хирургов, но, кажется, опер в бронежилете. Или в образе. Отбивает чары и возвращает обратно, бдит и не теряет хватки. Пока она дважды «опроссекалась» в час дня под роллы, Ларин только потягивает кофеёк. Ведёт наблюдение.

Диктофон размером с мизинец я закрепил с утра, теперь выловил запись. Всё могло сорваться, если бы Глаша сменила свой любимый столик или в ресторане было бы полно народа. Но свезло. Удача – моё второе имя.

– Так ничего нету? Совсем ничего?

– Есть. Смотри! Старый хрен из художественного вуза убил студентку. У них там было вась-вась и труляля, а потом что-то пошло не так. Он её решил разделать и разбросать, как в культурной столице было принято пару лет назад, но как назло готовил в этот момент выставку своих работ. И не было у него какой-то большой идеи, всё скучно и грустно, выгорание по полной. Так вот, он взял части её тела и сделал частью картин, извини за тавтологию. Такие объёмные полотна, из которых выступают отдельные элементы. Выставка имела грандиозный успех, тем более господдержка и бесплатные билеты. Бюджетников согнали, как обычно, хотя они были в шоке и выбегали с квадратными глазами, визжа «стыд и позор». И никого не смутили торчащие руки, как у мумии, слишком уже реалистичные. Мол, современное искусство, ничего нового. И вот после этого профессор стал охотиться за своими жертвами на факультете, зазывать первокурсниц домой, постоянно обновляя экспозицию. Соорудил в главном зале эдакого голема! Длилось это полтора года. И вот недавно его поймали. Прокололся…

В наушниках сплетается удивление, восхищение, ожидание сенсации и расписной мат, венчающий этот коктейль – пока в укороченной, пробной версии.

– Чего ж ты раньше молчал?! Дай деталей: кто, как зовут, где… Пожалуйста! Мы взорвём танцпол!

– Да всё просто!

Перед микрофоном раздаётся звук расстёгивающейся молнии и шелест бумаги.

– Вот возьми, почитай...

– Что это?

– Триллер начинающего питерского писателя. Кирилл Репин, слышала? Шлак шлаком, но очень бодрит. Почище кофе с утра.

Предыдущее сочетание переходит в комбинацию ещё более трёхэтажного мата и злости, сдобренных щепоткой классической женской истерики. Судя по звуку, что-то пролетает мимо Ларина, а его голос на время удаляется.

– Не надо так, это же моя авторская копия, подписанная всего неделю назад. Ладно-ладно, шутка неудачная, не кипятись… С меня реальная история, эксклюзив! Некст тайм! Вдобавок эта книжка – 3000-й триллер по счёту. Ты же знаешь, что я коллекционер? Вторая комната у меня вся в стеллажах. Когда спрашивают, как я расследую дела и почему процент раскрытых у меня высок, я, конечно, говорю про нашу школу сыскарей и начальство, которое указывает нам сугубо правильное направление… Но отгадка же простая. Все эти преступления уже в моей библиотеке. Более того, и душегубам в принципе особо париться не надо. За них всё придумали писаки. Полистай аннотации – и вперёд! Наноси увечья и смывай за собой. С таким количеством остросюжетных романов странно ещё, что мы не поубивали друг друга окончательно.

– Узбеки тоже? Ну в твоих идиотских книжках?

Над столом повисает молчание. На заднем плане люди работают ложками и палочками, чашки дисгармонией стучат по блюдцам, а кофеварка оглушающе прерывает некоторые фразы знакомым треском. Идеальная соцреалистическая композиция в жанре индастриэл. Кажется, что диктофон сейчас выпустит кофейный аромат. Я автоматически замолкаю за компанию, хотя и подслушать меня вроде бы некому.

Ларин откашливается.

– Такого нет, к сожалению. Глухарь. Эти гастеры очень агрессивные. С ними сложно разговаривать, тем более учитывая малопонятный диалект. Продолжают нести чушь, но что-то не сходится. По камерам установили, что они реально вышли из дворца. Конкретно из того, где находится Российский музей. Больше нигде не засветились. Ноль.

– И прямо таки материализовались за портьерой? А потом спокойно вышли в шесть утра в пустой город, охранник ничего не заметил… И пошли тащить брюлики для своей Зухры!

– Ну почему не заметил? Всё он заметил. Просто испугался сильно, сам снял с сигналки, им дверь открыл и дал дёру… Ну прикинь, стрёмные мужики в доспехах с утра выходят из темноты, а ты подрёмываешь на стуле, пуская ветра... Докладывать естественно не стал, пока не поднялся шум. Ведь ничего не украли. А то ещё скажут, что спьяну… Это я его цитирую, если что… Потом они пошли по улицам. Видно, что без какого-то понимания и очевидного направления. Ну и когда вышли на Невский, сразу упёрлись в ювелирку.

– Зачем им туда лезть? Они не понимают, что такой дворец бижутерии под крутой охраной? Рядом отделение... Не шалман! Даже если ты из аула сбежал, должен соображать. Грабанули бы гипер. Я однажды случайно вышла с бесплатной бутылкой «ред лейбла» в руке, пока местный шериф пускал пузыри на мою грудь…

– Вопрос хороший. Как и все остальные. Ответов нет. Я осмотрелся на месте. И знаешь, эти ряженые косплееры… Помнишь, в каких они образах?

– Да помню, не альцгеймер же... Этого… как его? Вознесенского?

– Вознесенский – поэт. Верещагин...

– Ну я так сказала. Куда мир катится? Циркачи грабят ювелирку… Эй, шеф, просекко ещё плесни! В горле пересохло.

– Я к чему всё это? Ребята в костюмах бухарских воинов. А в салоне на Невском прямо на витрине была новая коллекция под названием «Восточная сказка». Сделана в стилистике всякой арабской ночи и прочих антикварных финтифлюшек… Я не особо в теме.

Женщина готовится поставить диагноз дедуктивному методу Ларина, но её сипящая ремарка с фирменным растянутым «с-с-с-с» умирает так и не родившись. За два года нашего семейного многочастного хоррора я так и не понял, что она подобным образом имеет в виду: то ли в очередной раз хочет громко выругаться, то ли надувает виртуальный спасательный круг.

По звуку из диктофона понятно, что винный экспресс прибыл на станцию, и всё как будто сразу стало проще. Мы так и познакомились. Она рухнула на меня на Невском тёплой осенней ночью, когда градус подставил ей подсечку на скользких каменных ступеньках. Я оценил наши шансы встретиться в пустом переходе, и они были ничтожны. Но, увидев эффектную блондинку в полосатом брючном костюме, испачканном пиджаке и на шпильках, автоматически присвистнул и выдохнул ей в лицо нейтральное и уместное «норм» . Взамен она преследовала меня пару кварталов, повторяя за спиной как мантру:

– Что значит норм? Ты должен был сказать… Беллиссимо! Белла донна! Реджина! На крайняк и какой-нибудь вшивый вандефул подошёл!

– Да я и подумать не успел… Не каждый день вандефулы валятся с неба!

– Делаешь успехи! Но я никуда не валюсь! Ты стоял на моём пути! – она ткнула огромным синим ногтем мне в грудь.

Больно!

– И куда он ведёт, этот путь?

Она начертила рукой окружность над головой, словно это была стрелка с барабана «Поле чудес», и указала на ближайший бар, который призывно светил окнами в этот поздний час.

– Ты скряга? – «синий ноготь» криво и ослепительно улыбнулся мне в лицо, чем разбил в пух и прах мою хлипкую защиту. – Да ведь?

Я не был. И тут два журналиста поняли друг друга, разглядев в темноте питерской ночи не человека, но душу. Одинокую и ищущую любви. Боже мой, как трагикомично!

– В смысле? Ты реально думаешь, что они сбежали с картины этого вашего… Вертинского.

– Верещагина. Вертинский – эстрадный певец.

– Короче, ты башкой ударился? Что это за фэнтези? А говорил, что по триллерам угораешь…

– Триллер не триллер, но два плюс два я умею складывать. Переполох в музее и бегающие узбеки в старинных костюмах... Слава богу, без сабель. Где у них портал, не знаю, не пробиться. Но до правды я докопаюсь, будь уверена. Нужен внутренний источник. Не официоз.

В течение следующих пяти увлекательных минут я узнаю, что у «этого идиота Рожнова» есть друг, связанный с музеем. Тот слил «этому придурку» информацию о скандале с выставкой, которая вот-вот стартует или «уже нет». И «этот продажный писака» с «одной извилиной, ведущей прямо к выходу» ради просмотров, лайков и собственного «распухшего эго, которое заменяет ему маленькое кое-что другое» пустил это «третьесортное дерьмо» в печать в своей «паршивой газетёнке», которая годится только «сушить ботинки» и выравнивать стены под обои. Да и то с натягом. Ну что ж, зато честно!

– Что ты предлагаешь? Нахватить художника? И потолковать с ним? Под каким соусом? Ты говоришь, он не работает в Российском…

На фоне раздаётся очередное тревожное и протяжное «с-с-с-с». Змея готовится к броску.

– Слушай, ну ты же мент, не я. Есть человек, найдутся средства. Спецсредства на крайняк.

– Не, давай без своих бандитских фантазий. И не надо в меня глазами палить. Я в кевларе. Ещё тринадцать новых триллеров лежат в доставке. Они сами себя не прочитают. Но за этим художником я прослежу. Только узнай, как его зовут.

Я выключаю запись. Савва, ты в опасности! Чувак, за тебя взялись Строкова и Ларин. Это как Бонни и Клайд, только хуже. Здесь смерть не решит проблему, они вернутся за тобой и с кладбища. Вот только вопрос, сказать тебе или нет? И если да, то как обосновать? Он знает, что с бывшей я ни-ни. Более того, видел, как она швыряла в меня горшками из окна, когда я заезжал забирать вещи. По той же траектории, что мой телевизор и икеевский стеллаж.

Минное поле. Куда не пойдёшь, облажаешься! И лишь эхом до меня долетает мысль: откуда она вообще узнала о том, кто кому что слил? Это же тайна мадридского двора?! Я заглядываю под стол за упавшим листом бумаги и натыкаюсь на мелкую чёрную коробочку размером с пару мизинцев. Твою налево, прослушка? На лбу выступает испарина. Всё это время с последней нашей встречи, когда бывшая забирала свои шмотки, она была в курсе моих дел?

Ирония судьбы. Сегодня я слушал её, а она – меня! Вот такой круговорот. Это настолько нелепо, что даже смешно.

– Глашуня! – я дышу в коробку, полный любви и восхищения. – Вот стерва! Ты обворожительно мерзотная!

29

– Как тут хорошо! Господи!

Малевич, напоминающий гигантского паука, стоит на коленях на бетонном полу галереи и буквально готов его расцеловать. Мы все пытаемся отговорить коллегу от столь негигиеничного и недостойного шага, но винить не смеем. С перспективой следующие лет сто просидеть в кривой комнате со скрипкой или тырить еду по дореволюционным египетским базарам до первой осечки было сложно смириться. Да мы и не старались особо. Для смирения нужна по крайней мере пара свободных минут, а ситуация развивалась динамично – в русле супергеройских блокбастеров.

Неровные кирпичные стены и серые колонны лофта сложно назвать ландшафтом мечты, но здесь нас резко атакуют звуки и ощущается хоть и слабое, но движение воздуха. Мы живы! Как мало нужно человеку для счастья! Мне хочется ущипнуть себя и обнять Машу, но руки теперь держу как футболист в штрафной – за спиной, чтобы не нарваться на пенальти.

– Я не всё понял, сорри, – признаётся Репин, – но девчонки-то правы! Кто-то не закрыл калитку, а то мы бы ни за что не выбрались. Значит ли это, что Добужинский оставил нам очередное послание? Какое уже по счёту? Он мог бы позвонить или отправить эсэмэску, ей-богу!

– Странный способ, если честно… – парирует муза, сидящая прямо на полу спиной к колонне. – Больше похоже не на угрозу, а на экскурсию. Как будто нам показали, что там, за занавесом…

– Резонно, кстати, – поддерживает Малевич. – Товарищ-реставратор закрыл нас в клетке, как собак, а потом проложил путь на свободу. Но для чего? Мотив опять ускользает. Череда загадок, которых становится всё больше и больше, как черепов на «апофеозе». Плюс мы банально могли оттуда не выбраться. Вряд ли он уверен в нашей гениальной ловкости и везучести в придачу… Может быть, мы тупые…

– Не может, а так и есть, – шепчет голос со стороны.

Даже поворачивать голову не надо, чтобы догадаться: это Репин.

– В общем что-то тут не так, – вздыхает Жан. – Слишком много факторов должны были сойтись в одной точке.

Я монотонно разглядываю картину, из которой мы недавно вернулись. Пелена, сопровождавшая бесславный побег от искусства, растворилась без следа, а скрипка вернулась на своё законное место. Водкин как Водкин, вероятно какая-то копия, но никаких дефектов или намёков на искажения. Стерильно, как в операционной.

– А если… – озарения меня посещают нечасто, но что есть, то есть. – Если это квазифилософское послание. Мол, смотрите, как там, на холсте, совсем не сказочное Бали. Тюрьма. А я такой молодец, пытаюсь освободить парней и девчонок, которые оказались заточены внутри картин на веки вечные их создателями…

– Они же рисованные, не настоящие! – муза не спеша разводит руки, словно это мосты белой ночью. – Не настоящие же, так?

В ответ я пожимаю плечами. Или плечи пожимают мной. Впрочем, странное ощущение картинного мира, где работают иные законы, не исчезает. Взгляд цепляется за последний холст в раме, висящий отдельно от других в углу пространства. Та самая работа из будущего, анонсированная девчонками сразу после нашего освобождения. Все присутствующие, как бусы, нанизываются на линию и гуськом идут за мной. Судя по дате, время действительно ещё не наступило. Но самое главное, что на полотне ничего нет. Вообще ничего. При этом холст не просто девственно чист, но осветлён до белизны.

– Что…

– Хотел сказать…

– Автор.

Роза, Уда и Генка привычно продолжают троиться в ушах. Они будто головы Горыныча всегда выстраиваются в какую-то странную фигуру. То равнобедренный треугольник, то линию. Так в компьютерных стратегиях объединяют подразделения, чтобы послать в атаку.

– Ваш выход, профессор! – кивает на меня Кирилл.

За кого он меня держит? Я что, суфлёр? Но не время брюзжать. Сбивчиво рассказываю о том, что «Белое на белом» – эдакое воплощение свободы и отсутствия границ. Максима, чистое действие, последнее пристанище бессюжетного повествования, дальше ехать просто некуда. Другое дело, что в оригинале третий квадрат – цвета состаренной бумаги, а не ослепительного божественного тоннеля, за которым должны быть апостолы с ключами. Каждый из нас по очереди инстинктивно щурится, будто увидел свежий снег на солнце. Если долго смотреть в пустоту, то можно увидеть то, чего не существует.

– Получается, героев ещё нет, сцены не готовы, сюжет не написан, но кто его будет писать? – спрашивает Маша, дотрагиваясь до холста, проверяя его на реальность. – Только не говорите мне, что мы.

– Не говорим, – я смиренно выполняю запрос. – В любом случае мы потеряли сутки. Где теперь Добужинский? И как его ловить?

– Пока это он в основном нас ловит, – уточняет Репа. – Мне вообще уже на улицу выходить страшно. А вдруг там кроличья нора… И безумный шляпник. И эти… как их? Траляля и Труляля.

– Не выходи из комнаты, не совершай ошибку!

Маша пропевает пародию на питерского классика – Бродского, который обещал вернуться умирать прямо сюда, по соседству, на Васильевский остров, но что-то пошло не так.

В этот момент мы замечаем Милу. Всё предыдущее время, пока наша супергеройская команда скромно перебрасывалась словами и изучала «белый квадрат», новая знакомая, а кому-то даже и старая названная родственница, просто подпирала стену. До сих пор ни у кого не было сомнений в том, что девушка в готическом образе сыграла важнейшую роль в спектакле, поставленном злым гением из музея. Злым ли? Но теперь чары развеялись и преступник превратился в жертву. Кажется…

– Прости, мы разбили твои часы, – говорит муза.

– Кто-то должен был, – равнодушно отвечает Сретенская. – Ты же всё знаешь, да?

В её кукольном образе угадывается нечто керамическое. Словно образ нарисовал искусный художник поверх керамики, а потом обжёг в печи. Спасибо, что посетили нашу гончарную мастерскую, работу можете забрать через три недели.

– Смотря что...

Муза стоит в полоборота напротив своей «двоюродной сестры», словно они сейчас сойдутся в поединке. В этот момент на фоне софитов девушки меняются ролями. Сошедшая с картины Маша выглядит на редкость живой, а её рождённая визави напоминает произведение искусства: холодное, отрешённое, слегка надменное и незаконченное. Лицо как закрытая книга. Суперобложка, мелованная бумага и ничего больше.

– Что мы не родственники, да. Что твой дядя затеял какую-то грандиозную авантюру, цели которой никто не понимает, естественно. Что по Питеру туда-сюда ходят те, кто на самом деле никогда не существовал и физически в нашем мире существовать не может – тоже. Я в том числе... – в этот момент девушка осекается, но скоро продолжает. – И что мир изменится до неузнаваемости, если папочку не остановить в самое ближайшее время…

Мила срывается в театральный хохот, от которого всем становится не по себе. Так смеются роботы в аниме о мрачном будущем, где человеку выделено не так много места. Даже в этот момент её фарфоровое лицо совсем не меняется. Ни морщин, ни блеска в глазах – царство победившего ботокса. Сообщение на табло. Умная колонка поддерживает диалог по результатам поиска.

– Вы просто кучка идиотов, – она возвращается к безразличию, наигранному или превращённому в привычку. – Собрались вместе, выпили кофе и решили кого-то спасать. Вас просили? Думаете, памятник поставят? Мир уже изменился! «Я буду изливать дождь на землю сорок дней и сорок ночей; и истреблю всё существующее, что я создал, с лица земли». Плотина прорвана, ищите ковчег. Вместо этого вы сейчас крутите зонтиком над головой, надеясь разогнать тучи. Шансы? Можете сами посчитать.

– Допустим. Твоя роль в этом какая?

– Хм, хороший вопрос. Я помогала вызвать дождь. Носилась с бубнами по округе. Как шаман разжигала костры. Приносила жертвы. А когда первые капли упали на землю, меня выбросили за ненадобностью.

– Тогда почему ты его защищаешь?

– Его? – смех повторяется, только с меньшей интенсивностью. – Ты думаешь, одному человеку под силу такое? То, что меня выперли поганой метлой за дверь как надоевшую собаку, не делает меня волком… Я продолжаю скулить и ждать хозяина, надеясь, что он пустит меня обратно.

– Зачем?

– Я не настолько дура, чтобы в новом мире начинать всё сначала. Какое-то место мне уготовано. Слишком много знаю, слишком много видела и умею… Осталось понять, какое именно.

– Тебе себя не жалко? Быть на побегушках?

– Ой, какое благородство и самоуважение.... Отнюдь. Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Не бывает результатов без инвестиций. Эта – моя. Вы, кстати, тоже есть в этом плане. Только я не знаю всех ролей, хотя они расписаны. Собаку не посвящают в дела хозяина, лишь водят на поводке.

– Почему Добужинский просил меня не лезть? Если я всё равно не могу никому помешать? – встреваю я в продолжительный диалог барышень.

– Подловил, – опять смеётся Мила. – Без понятия. Возможно, вы не так безнадёжны, как кажетесь, со своими блокнотиками и кризисом среднего возраста. Дон Кихоты против ветряных мельниц, но способные в какой-то момент вызвать бриз… Вероятно, ещё не все ваши реплики сказаны, шаги сделаны. Что-то осталось в сценарии, и создатель просит просто подождать до выхода на бис. Пока у вас антракт, можете сходить за дешёвым советским шампанским и затхлым бутером с икоркой… Ваш максимум!

– Сколько злобы! И превосходства, – спокойно в своём стиле выносит вердикт Малевич, складывая руки на груди. – Только вот гениальные планы – всегда исключительно в кино. А жизнь слишком сложна, чтобы предвидеть её даже на дни, уж тем более на годы. Иначе ваш профессор никуда бы не бегал и не скрывался от нас. Просто бы сидел в квартире на фоне портрета жены, гонял чаи и ждал, пока мы заявимся с цветами.

Мила оценивает сказанное, и, кажется, ей нравится

– Возможно… Ты, Машуля, тоже собака. Думаешь, твой спайдермэновский или -вуменовский прыжок с крыши – не часть плана? Он должен был закольцевать процесс, который идёт не первый год, а дядя умеет ждать… Только убивать тебя, как других, твой папенька не планировал. Всё-таки первое творение… Вы уже догадались? Какие умники! И любимая дочь как никак… А этому дурачку ведь посчастливилось тебя спасти. Или это тоже было в плане? Я как-то не уточняла, честно сказать…

Она показывает на меня. Фарфоровая ехидная улыбка японской куклы. Так и чешутся руки скинуть её на пол и разбить вдребезги. Но огнём огонь не потушить.

– Для дурачка, конечно, ювелирная работа… – глупо улыбаюсь я.

Муза не обращает на меня внимания, как будто я часть обстановки. Вроде бюста на каминной полке.

– Ну вот только не надо пытаться выставить отца маньяком, который заставлял людей прыгать с крыши… Никогда не поверю!

– Ну сходи в церковь! – смеётся Мила. – Поговори со священником! Возможно, уверуешь…

В галерее повисает нервная тишина, разбавляемая лишь нашим дыханием. Муза дышит так, будто только что финишировала на марафоне. Мы в задумчивости и прострации пытаемся уловить суть игры и утрамбовать её в удобную, понятную нам форму. Если на первоклассника вывалить содержание учебника по ядерной физике, он и то поймёт больше. Смысл жужжит у меня в голове как надоедливая муха, но в самый последний момент ускользает от тряпки, и физические упражнения стартуют с новой силой.

– Так или иначе, сидеть на месте лично я не буду, – Жан безапелляционно разбивает молчание на мелкие осколки. – Остальные, думаю, ко мне присоединятся. Даже если мы ничего не изменим, потолковать с сумасшедшим профессором придётся. И кое-какие ответы он нам точно задолжал.

Мила безразлично пожимает плечами. Мол, ваше дело. В ответ Малевич нацеливает свою массивную лапищу на кукольную фигурку, которая вдруг начинает напоминать улитку, пытающуюся скрыться в домике своего роскошного наряда.

– С чего ты так решил? – уже не ультимативно, а как-то неуверенно спрашивает она.

– Всё просто. Про свою роль в истории ты, конечно, наврала. Хотя по тебе не поймёшь, ты живая вообще… Хотела бы закусить губу, но образ не позволяет. То, что тебя выкинули из схемы да ещё и закрыли по ту сторону, тебя сильно ранило. И ты явно хочешь отомстить…

Сретенская пытается возражать, проявляя неожиданный талант к мимике, намекая на бурлящие эмоции внутри, но в целом вяло. Видно, что наш афрорусский друг попал в яблочко.

– Мы вроде как не друзья, но и поводов называть тебя врагом у меня нет. У остальных тоже? Ну вот. Свои проблемы ты можешь решить ровным счётом так же, как и мы. Найти того, кто заварил эту кашу. А потом делай, что хочешь. Хочешь пиво пей, хочешь возвращайся к хозяину и чеши блох в своей будке… Вопрос лишь в том, где он.

– План будто бы и неплохой, – после паузы говорит Мила. – Если дорога одна, то можно и в машину вместе сесть… Но есть нюанс: я не в курсе, где он… Знаю, что в Питере у него масса нычек. И это не квартирки вроде ваших – с кошками и коврами, а нечто в стиле этой галереи. Либо тебя туда приглашают, «по вписке», либо ты знаешь «коды доступа» и можешь зайти сам. У меня нет кодов.

– У кого есть? – спрашивает муза.

– Ну мы же вроде как тайное общество. Братство холста. Тут нет инструкций на пяти листах… Но…

– Что но? Говори!

Маша меняется в лице. Она уже не просит, а требует.

– Какая ты однако! Прям нарисовали тебя так естественно! Даже трудно представить, что ты не настоящая, а всего лишь болванчик, появившийся по воле какого-то маляра... Ну это ладно. Тебе ответ не понравится. Хотя… Твоя «маменька» должна знать.

– Где она?

На щеках музы проявляется нервный румянец.

– Там же, где и всегда, глупыха! На картине в твоей квартире на Моховой. Столько лет жила с ней бок о бок, а в упор не видела. Парадный портрет неплох, но на самом деле это тюрьма. Только не спрашивай, почему она там оказалась и как её достать… Без понятия. Даже не знаю, жива она там или руки на себя наложила… И можно ли вообще покончить с собой в закартинье. Слишком далеко с поводка меня не отпускали.

Муза опускает голову и в словно замедленной съёмке с невидящим взглядом выходит из галереи, чуть не сбивая колонну. За ней выплывают на лестницу гуськом Роза, Уда и Генка. Малевич сопровождает процессию, мы с Репиным замыкаем.

За нашей спиной раздаётся приглушённый щелчок пластиковой двери. Мила задумчиво оглядывается назад, останавливается на мгновение и делает шаг.

30

Пашей Хвостовым меня звать. Соседи по улице вообще не парятся. Просто говорят: Пётр Алексеевич, привет! Как там во дворце дела? Сначала бесило, а теперь даже греет как-то. По-домашнему. Всё потому, что я Петром работаю. Самозванцев полно, но настоящий ведь только я один, ха-ха.

Самозванцы ходят по набережным, практически живут на Дворцовой, собирают деньги с народа, как чайки атакуют туристов. Я же только по договору работаю. Из пушки на Петропавловке пальнуть? Зовут меня. Открыть в пригороде обеденное пространство «Петровская акватория» в торговике из стекла и бетона? Мой номер у всех есть. На корпоративе шуточные бороды рубить? Тариф официальный, индексируется только согласно инфляции, но можно накинуть сверх. На чарку, так сказать. Кто зовёт? Да там очередь выстраивается. Державники, нефтяники и даже священники. Для всех найдётся свой сценарий.

Я вообще сросся с образом и с этим болотом. Иногда просыпаюсь среди ночи, особенно после премьеры в театре… знаете, они какими бывают? Как ассамблеи в петровские времена… Жидкости соединяются между собой и образуют причудливые смеси! Весь реквизит пропах. Так вот: осторожно, глаза открываются! В этот момент хочется заорать: Катька, неси воды испить! Или Сашка, заговор, руби головы! Иногда прямо кажется, что я и есть Пётр Алексеевич, император всероссийский и там много чего ещё после запятой.

А потом попьёшь нарзана: ан нет, всё тот же Паша Хвостов, три главные роли в репертуаре, пару антреприз, шестнадцать эпизодов в сериалах за год, включая труп авторитета во дворе капеллы, и две комнаты на Моховой, рядом с театром. Нет, не коммуналка. Брат там и пара собак. Шницели. Нет, шнауцеры! Один хрен, какая-то немецкая тема.

Машу Добужинскую? Знаю её много лет. Мать прекрасно помню. Такая, знаете ли, статная, себе на уме, держится… держалась, словно дворянка, манеры идеальные, жесты отточенные, а я дворян повидал на своём веку… Опять Пётр пробивается сквозь меня, извините. Романов, заткнись! Не до тебя!

Ей бы в театр! Не Маше, а матери её, а она рисовала. Оценить мастерство не берусь, изящным искусствам не обучен, но симпатично. Потом бросила резко. А через какое-то время умерла. Весь дом чуть не сложился под слухами. Мол, муж её уморил. Разница в возрасте у них была ого-го. Добужинский и десять лет назад выглядел как дедок. А она прям красавица. Помните картину «Неравный брак»? Этого, как его… Пукирева! Мы ещё его в универе Какиревым называли. Всем было смешно… Не совсем как у него, конечно. Там вообще старик и молодуха. Но лет дцать между ними есть… Было.... По меньшей мере. Сейчас уже больше, получается. Добужинский то стал старше, а она в вечности застряла.

Дочка у них была способная. Ну то есть как была, она и есть… Но вот незадолго до смерти матери кардинально изменилась. Я думал, так только в сериалах происходит. Внешне даже. Вести себя стала совершенно по-другому. Не скажу, что мы прямо за ручки ходили со школы, но я её часто встречал во дворах, общались понемногу. Прямо ураган. Сшибала качели на бегу, только в путь. А эта… в смысле сейчас… совершенно иная: тихая, спокойная, пришибленная. И главное, случилось всё почти мгновенно. В ужастике такое как-то видел… Вроде как подменили клоном. Я не шучу.

Как объяснили? Ну мы стараемся не лезть в чужую личную жизнь, а потом привыкли. И не такое бывает. Вот мой сподвижник из театра, Сеня Лабазин, минхерц, Меншикова играет на корпоративах и даже когда-то в кино, был дурак-дураком, а тут собака у него померла, так он теперь книги стал читать, выкинул приставку и почти пить бросил. То про крестоносцев мне лекцию завернёт в метро, то о чёрных дырах всё утро рассказывает, как будто я туда, в эти дыры, собираюсь. Не к добру это! Если был глупышом, то и оставайся! А то никакой стабильности. Только хороших людей путаешь…

Что Маша? А, ну говорят, травма психологическая из-за смерти матери. Лампа, наш коммунальный Джеймс Бонд в юбке, рассказывала. Реально её зовут Евлампия Серафимовна! Где они вообще такие имена берут? Капитолина или Глафира, классрук язык сломает вызывать к доске… Лампа как раз напротив них живёт, спрутом оплела весь дом. Приоткроет дверь и слушает, что у кого, а потом трепется.

Но я в это не верю, брешет. Изменилась то Маша до смерти матери. За несколько месяцев. Помнится, встретил её во дворе, поздоровался, шутку пошутил, а она как будто не узнала. Пыталась сквозь меня пройти. Ну думаю, мало ли чего! Мальчик бросил или запорола сессию. Но смотрю, точно не понимает, кто я и что. Я уже потом подумал, а вдруг не она, просто похожа?

А теперь у неё странные личности начали тусоваться. Шёл я пару дней назад из театра домой при параде – в костюме императора, лень переодеваться, тут делов на пять минут. Ну и вообще забавно так смотреть на реакцию людей... Вижу, что-то чёрное торчит из окна. Лицо! И главное оно мне кричит что-то типа: Пётр Алексеевич, сбежал с картины? Думаю, может, притон уже Маша открыла, скатилась. Или баскетбольному клубу из НБА сдаёт комнаты? Почему с картины? Скорее из фильма. Так обычно меня троллят…

В общем ситуация странная. При случае у старика Добужинского бы спросил, откуда у него негры в гостиной столуются, но давно его не видел. Раньше постоянно попадался мне. Он завзятый театрал, подходил после каждой премьеры. Не с цветами, обижаете! С коньяком! Вроде банальностями потчевал, хвалил и благодарил, а всё равно приятно, как-то искренне у него это выходило, по-ленинградски. Но вот после того, как Машу клоном заменили, ха-ха-ха, шучу… ни разу не был. Теперь только цветы после спектаклей приносят, коньяка нема.

А недавно и вовсе исчез. И Лампа говорит, что он съехал, видимо. Раньше постоянно к ней заходил, с праздниками поздравлял, а теперь как отрезало. Машу припёрла пару раз к стенке, но ничего не добилась. Не то что послала прям, но очень мягко отбрыкалась: мол, переехал. Если нужно чего, то можно ему позвонить напрямую. Или написать. Лампе то в принципе не надо, и телефон у неё только орехи колоть годится. Просто интересно, как жизнь меняет людей. Или люди жизнь?! Здесь уже дьявол нас разберёт.

Савва Красильщиков? Чего не знаю, того не знаю. Первый раз слышу. Парень её? Тоже негр? Нет? Ну хоть это, слава богу! Не поймите неправильно, я совсем не против загорелых. Космополит! У самого арап был. Царь тут, ха-ха! Но я уже говорил, что мы не друзья и не общаемся. Так, здороваемся на улице максимум. Так что про её ухажёров не в курсе, капитан. Вы бы сами у неё спросили, если он вам так нужен. А не смущали бы народ в театре после премьеры.

Если у вас всё, пардон! Мне надо бежать, там вся труппа уже огурцы из банки повыковыривала в гримёрке, но не пьёт… Только меня ждут. Без Петра не положено, такая традиция. Не за что! Заходите как-нибудь, по хорошей цене билеты подкинем вам. Вы больше по книгам? Моё уважение… Ну ладно, пока!

31

– Как будем твою маму разархивировать?

Мы бодро сворачиваем на Моховую, попадая в тень Симеоновской церкви, которая здесь незыблемо стоит уже лет триста и выглядит вполне свежо – как после косметических процедур. Лишнее подтверждение того факта, что в холодильнике продукты сохраняются лучше: лето в Петербурге короткое. Цвет у неё такой солнечный, ласковый, тёплый. Кресты поддерживают голубое небо и разбивают однообразие старых улиц.

Нас оплывают шумы, голоса, движения ветра и обрывки голубиных фраз, догоняют клаксоны, скрежеты велосипедных цепей и футуристические гулы электросамокатов. Мы боязливо смотрим по сторонам, будто за нами и впрямь кто-то гонится. Но это и понятно. Не так просто нести на своих плечах тайну, которая изменит мир навсегда – это тяжёлое бремя.

А все эти беззаботные дети в подштанниках, нахмуренные белые воротнички с пятнами от бизнес-ланча на пузе, стремительные старушки с палками и красноречиво матерящиеся студенты ещё не представляют, что их ожидает через неделю, месяц, год. Пожалуй, и мы тоже.

Вода готова перелиться через край и затопить нас всех, а они сидят с перламутровым энергетиком в руках на набережной, мочат ноги и весело воркуют, так и не получив штормового предупреждения.

Во всей этой скрытой мудрости незримо присутствует момент триумфа, заставляющий оборачиваться, но обязательно с заговорщицкой улыбкой. Это как знать дату выхода нового сезона «Тайн следствия», но никому не сказать. А если мы ещё сможем спасти планету от Брюллова, Айвазовского и Гойи, то… То что? Спасибо, пожалуй, нам никто не скажет, ведь тайна останется тайной, а высказанная превратится в бред. Медали не светят от слова совсем. Но, пожалуй, это не имеет значения. Возможность побыть ещё пять минут членом масонской ложи, пока в ней уже не будет смысла, придаёт бодрости.

– Вырежем её просто с картины, авось оживёт.

Репин грубым пинком выбрасывает меня из мира юношеских грёз, совершенно не соответствующих возрасту. Я упираюсь взглядом в улыбающуюся, босую, загорелую девочку в красных шортах, которая держит огромный полумесяц дыни, как будто мы в деревне, а не в центре огромного города, задыхающегося от жары. В голове всплывает подсказка: Малеина Е.А., 1958 год, холст на картоне, масло.

Я улыбаюсь в ответ, но лишь на миг. Последние несколько дней в моей, казалось бы, стабильной жизни напоминают отчаянные трагикомические качели, когда побыть дураком долго не дают, обязательно нужно возвращаться обратно.

– Давайте, по крайней мере, доберёмся до моей берлоги, – громко чавкает чупа-чупсом муза, возглавляющая нашу скромную процессию, от которой уже отцепились несколько вагонов.

Машина названая сестра наотрез отказалась идти к Добужинскому. Здесь и личное, и, конечно, сакраментальное «много дел». Но по крайней мере обещала брать трубку и быть осторожнее. Девчонки Малевича откликнулись на странный звонок Иваныча с проходной, утверждавшего, что наш новый знакомый с дореволюционного завода странно себя ведёт. Жан рвался с ними, но здесь он нужнее.

Мы молча проходим несколько домов и планируем миновать ещё парочку, когда и так узкий тротуар нам преграждает человек в заляпанном фартуке, с приличным мясницким ножом в руке и хитрым выражением на лице. Мне уже везде мерещатся убежавшие от классика жители Средней Азии в залатанных кольчугах, но это оказываются не они.

Вывеска над головой тускло светится китайскими фонариками и зазывает в «Джеки Чай». Вот оно что! Здесь работает сама Мария Добужинская. Сделайте скриншот! Будет детям что рассказать.

– И где ты пропадаешь? – глотая отдельные буквы, сообщает нам человек с тесаком. – Мы тебя обзвонились, опи’сались…

– Сорри, опи’сались – это другое, – робко встревает Малевич. – Обписа’лись, вы наверное имели в виду!

– Я знаю, что я имею в виду!

Человек из «Джеки Чая» выплёвывает ещё несколько букв в нашу сторону, оставляя на месте, видимо, только самые важные.

– Вы только посмотрите на неё! У нас тут работать некому, а она в загуле!

– Нихао! – глупо улыбается Маша.

Глаза стреляют по сторонам, прося поддержки и спасения.

– Я это… уезжала ненадолго, срочно прямо, скоропостижно, по папенькиным делам. Вы же его знаете? И там не ловят телефоны! Связи вообще нет.

– Таких мест не существует, – утверждает человек по другую сторону мясницкого ножа.

– Существует, к сожалению, – упирается Малевич.

– Я не с вами разговариваю.

Представитель китайского фастфуда хищно щурится и опять выбирает из предложения далеко не все буквы, но мы разделяем его тревогу.

– Тоже мне авокадо дьявола! Вы вообще солнце загораживаете. Где так кормят, чтобы вырасти до второго этажа?

Малевича распирает что-то ответить, но он сдерживается. В присутствии лезвия, которое мечтает стать мачете, если будет слушать маму, некоторые слова лучше держать под охраной.

– Вы, кстати, зря грубите, мы у вас тут недавно на вынос брали, – разводит руками Репа. – И вот после этого Малевич из маленького и худенького африканского мальчика с недовесом дорос до баскетбольного кольца.

Человек с ножом юмора не понимает, но расплывается в улыбке.

– Так вы наши постоянные клиенты! Добро пожаловать! Прошу!

Тесак указывает нам путь. Безапелляционно.

– Мистер Чжао, – вступается за нас муза. – Мы того… заняты очень. Мир спасаем, серьёзно. Он без нас погибнет. У нас очень мало времени!

– Какой может быть мир без жареных в кляре баклажанов тётушки Чжао? – грамотно, по-маркетинговому парирует мистер с той же короткой каркающей фамилией. – Сейчас поужинаете, а потом и мир спасёте гораздо быстрее. Заодно и тарелки нам помоете. Планета станет чище! А это уже путь к спасению!

– Первый раз в жизни мне угрожают ножом, упрашивая поесть, – скалится Кирилл.

Делать нечего. Под неотступным взглядом оператора китайского ресторана мы проходим в душный зал, который выглядит так, словно человек, поправившийся на пять кило, пытается к лету влезть в старую одежду. Полуподвальный каземат, наскоро превращённый в едальню, опасно нависает над утоляющими голод.

Чжао как надзиратель появляется последним, жестом призывая кого-то с кухни. Малевич, спускаясь по ступенькам, только и успевает шепнуть напоследок: «Я больше не смогу есть лапшу». То ли это констатация факта, то ли предсмертное обещание. Если последнее, то нашёл, о чём жалеть.

Тётушка Чжао появляется из облака пара, как фокусники в цирке. Только выглядит не столь эффектно, зато решительно.

– Мария, – упитанная хозяйка пальцем тыкает в музу, на ходу меняя р на л. – Ты нам нужна. Прямо сейчас. На кухне.

– Я не могу, тётушка! – возносит руки к небу Маша.

– Можешь! И твои ухажёры тебе помогут!

Риски возрастают многократно, буквально на глазах, так что Репин с глупой ухмылкой отстраняется от визави. Два ножа – уже серьёзно.

– Мы вообще не по китайской кухне, дуй бу ци! Только по питерской, и то так себе! На уровне поварёнка из советской столовки.

– Да, точно! – я как могу пытаюсь тянуть время. – Умею только фирменные местные блюда: пирожки с ветчиной и сыростью и щи ленивые – как мы! А да, злойка с мясом и депрессо отлично выходят! Се се! Мы вам рис спалим, мясо превратим в подошву, соусом вообще можно будет протирать детали от «жигулей». А вот он, – тыкаю в столь же растерянного Малевича, – вообще без санитарной книжки. А у них там, в Танзибабре, сейчас бесчинствует лихорадка Восточного Энькипеньки. Все мрут как мухи, буквально! И дети…

Тётушка Чжао замирает на месте, руки в боки. То ли пытается на карте в голове найти независимый Танзибабр, то ли сочувствует детям Энькипеньки. Мы не надеемся на её пощаду, но пощада внезапно приходит.

– Ладно, безрукие и больные нам не нужны, – китайский акцент не сразу отдаёт все нужные смыслы и всё же отдаёт. – Вы уходите, она остаётся!

– В заложниках у ваших масляных баклажанов? Это жестоко! – выпаливает Репин.

На лице музы, как пятно от вина на скатерти, расплывается отчаяние. Она вглядывается в бурлящую кухню, кухня в ответ вглядывается в неё, и между ними не происходит никакой химии. Зрительный контакт быстро теряется, как и мысленный. Ростки фасоли и жареные уши сидят там, где им и положено быть, то есть в печёнках.

– А вот он, – приходит на выручку Малевич, берёт Кирилла за шкирятник и буквально выталкивает вперёд, – в санэпиднадзоре работает. Грязь ищет под столами, языком определяет количество бактерий на ложке. Зачем он вам нужен? Ну, скажи чего-нибудь по-санэпиднадзорски!

Репин выжимает из себя нечто содержательное и убедительное вроде «вэа-уа-ау», но этого уже достаточно, чтобы поверить ему на слово.

Семья Чжао собирается в круг и пытается вынести свой вердикт. Мы потихоньку пятимся в сторону выхода на случай, если кулинары передумают. В школе я быстрее всех бегал как стометровку, так и стайерские дистанции. Не знаю, насколько скоростные китайцы с аршинными тесаками, но до Дворцовой я добегу раньше них, а вот дальше будет тяжело.

Впрочем, этого и не требуется. На наше счастье по ступенькам спускается сладкая парочка позавчерашних сыскарей. Позавчерашних во всех смыслах, помятых и слегка расфокусированных охотников за вождём мирового пролетариата. Забралов и его безымянный подчинённый узнают нас и спокойно кивают.

– Здрасьте! Нам бы пару порций лапши со свининой! – говорит хозяйке младший товарищ старшего по званию. – Если это недолго... Очень много работы!

– Вы Ленина так и не поймали? – ехидно спрашивает Репин. – Да я без задней мысли. Он просто однажды тут уже наделал делов. Вот сто лет расхлёбываем.

– Ленин же умер?! – неуверенно щурится тётушка Чжао.

Забралов и безымянный кивают в унисон.

– Для кого как! Для нас Ильич живее всех живых! – продолжает издеваться Кирилл.

– А лапшу вы быстро не получите! Сорри, надо свинину ещё обезвредить во дворах, не так это просто, – сообщает Маша. – Как сотрудник ресторана вам говорю.

– Она здесь не работает, – внезапно перехватывает бразды правления дядюшка тётушки. – Шутит, просто клиент.

– То есть я могу идти? – улыбается муза.

– Конечно. Тебя никто не держит. Поели, пошли!

Мы выходим на свежий воздух из закусочной, нас догоняет карусель из соевого соуса, имбиря, сычуаньского перца и ароматов, которым на русском языке даже нет названий. На заднем плане угасающий голос осмелевшего Забралова пытается выяснить у официанта, как может свинина бегать по двору-колодцу. Правды мы уже не узнаем, но теперь в этом нет никакой срочности, спросим как-нибудь в другой раз. Что-то мне подсказывает, что он обязательно будет.

У парадной нас встречает старушка в цветастом платье, подкармливающая бездомных котов и сквозь зубы улыбающаяся Маше. Когда мы подходим к домофону, я чувствую нарастающее жжение в затылке. В окне первого этажа просматривается взгляд, направленный в нашу сторону. Евлампия Серафимовна, шёпотом подсказывает муза. Шериф лестничных клеток и глашатай дворовых слухов. Если бы могла, развесила бы всех соседей на корм воронам в узкой проталине между машин. Но уже не столь зубаста, как раньше, хотя штаны порвать может.

Разумеется, Нина Сергеевна с рыжим йоркширом также предписана нам в закольцованном распорядке дня. Отрадно, что её откачали после встречи с Малевичем, но вряд ли женщина готова повторить шокирующий опыт. Она сползает по стеночке мимо нас, глупо выдыхает Маше в лицо своё несвежее «здрасте, милочка», а лохматый пёс даже не смеет открыть пасть. С Жаном всегда так.

В квартире ничего не поменялось с нашего прошлого визита. Лишь осенним ковром архивных документов со стола засыпало потёртый паркет в гостиной, ведь кто-то поленился закрыть окно.

Арсения Добужинская всё так же безразлично и снисходительно наблюдает за этим беспорядком, будто сообщая, что при ней такой фигни не было. Мы внимательно смотрим на неё в ответ, в полукруге напоминая туристов, которые застыли в музее напротив шедевра под убаюкивающий голос гида и пытаются найти скрытые смыслы вместо неаккуратных мазков, напоминающих застывшие разводы кетчупа на не помытых вчера тарелках.

– Я её помню, то есть вживую, – говорит Маша. – Отец утверждал, что я тронулась из-за её смерти, не зафиксировала в памяти ничего: ни похорон, ни поминок. Но это враньё. Убрали мать раньше. А всё остальное было дешёвым… ну хорошо, может быть, и не таким дешёвым, но шоу.

– Зачем? – задаёт логичный вопрос Репа. – В смысле убрали зачем?

– Лучше у неё спросить, – парирует как всегда рассудительный Жан, показывая на картину. – Мы же за этим здесь?

– И как же? Мы, конечно, блокнотами махать умеем, как тут Машина подружка обмолвилась, но тайна золотого ключика нам по-прежнему неподвластна. Можем здесь сколько угодно стоять, женщина не оживёт.

– Знаете, как в детективах бывает? – говорю я. – Ответы обычно пишут в самом очевидном месте. Если, конечно, хотят, чтобы их увидели... А профессор вроде бы не против. Ведёт нас как сопляков. К примеру, на обороте страницы, чтобы никто не догадался…

Малевич подходит к стене, отточенными движениями матёрого арт-дилера снимает полотно и ставит его на стол обратной стороной. При этом интеллигентно просит прощения у Добужинской, как будто она и впрямь живая.

– А ты не так плох, – присвистывает Маша.

Максимальное признание заслуг после нашего совместного дельца в квартире на Грибоедова и примерно полусотни «дураков», сказанных с разными притворными интонациями.

На пыльном заднике при всей схематичности рисунка узнаётся нечто, похожее на руководство пользователя. В виде странной распухшей пиктограммы, сломанной лобовым столкновением с фурой. Такие обычно клеят внутри автобусов и вагонов метро, где ноги у лиц пожилого возраста заворачиваются за кресло. Выдави окно, выброси соседа.

– Это же типа инь и ян? В смысле разрушение плюс созидание в связке? В таком порядке… То есть старьёвщики и артельщики вместе открывают дверь за пределы реального мира, – я под впечатлением от двусмысленности схемы и её идиотичности, как будто над нами издеваются. – Как в программе, незадокументированная функция, пасхалка... Выходит, всё это столько времени было под руками. Или опять ловушка? А что вот это, третье? Рядом, какой-то кривой смайлик…

Малевич в раздумьях пылесосит рукой затылок.

– Ну, во-первых, это выглядит как пранк. Не слишком удачный, но у дедушек специфическое чувство юмора. Во-вторых, не уверен, что бы мы с этим прекрасным знанием делали. Скажем, у тебя есть консервный нож, а нет банки тушёнки. Чем его можно занять? В носу поковырять или артритного гномика вырезать из дерева? Но попытка не пытка, конечно.

Жан разворачивает картину, но не вешает обратно на стену. Его огромные ручища в состоянии опоясать весь холст, который мягким движением опускается на кофейный столик, прислонённый к обоям. На ладони из ниоткуда появляется фирменный блокнот с дорогим тиснением. Я отвечаю взаимностью. Кирилл и Маша расходятся на пару метров, словно тренеры на боксёрском ринге. Бой!

Движениями, отточенными до автоматизма, мы творим только нам понятные узоры на бумаге, напоминая неандертальцев, добывающих огонь. Для простых смертных эти жесты показались бы эпилептической бессмыслицей, но только не для нас. Я представляю себе, как в пространстве мрачного полотна возникает прореха и Добужинская кидается к нам в объятия, благодаря за освобождение из многолетнего плена. Если это и происходит, то только в нашей голове.

– Я даже расстроиться не успел, – подводит краткий итог столь детским манипуляциям Репин. – Малевич в очередной раз прав, старик странно шутит. Надо дедушкам вообще запретить это делать. Пусть картошку сажают и в очереди на почту стоят. Мемы – не их тема.

Разочарованная Маша прислоняется к стене и медленно сползает по ней на пол, обхватывая голову руками. Остальные могут только разделить эту театральную, но всё же искреннюю пантомиму.

Сидя у камина, Малевич постукивает по паркету пальцами здоровенной руки, будто находится в поисках какого-то конкретного ритма, наследуя джазовым предкам, а Репин неприятно хрустит костяшками и смотрит в одну точку. Она жужжащей мухой концентрируется где-то в районе ставней, распахнутых настежь и пропускающих реальную жизнь в наш конспирологический кружок. Я не нахожу ничего лучше, чем лечь на ковёр, подложив руки под голову.

– Какие есть идеи? – спрашиваю у аккуратного потолка с классической дореволюционной лепниной, бережно сохранённой владельцами, и вроде бы жду ответа.

Он не должен, но следует.

– Время-то идёт! Погодите-ка. Время-то идёт! Время идёт!

– И что? – разводит руками Репа. – Откровение, конечно, из разряда фантастики. Сам придумал?

– Да нет! Время должно остановиться. По крайней мере, так было в квартире на Грибоедова…

Муза вскакивает на ноги, плотно закрывает все окна, задёргивает гардины и как пить дать ищет глазами что-то тяжёлое, способное сделать больно изящным ходикам на стене, судя по орнаментам, цены немалой и возраста почтенного. Я жестом её останавливаю: для начала достаточно попробовать менее деструктивный вариант. Она кивает, со стула касается маятника и ждёт несколько секунд, пока механизм придёт в полное бездействие. Тишина осязаемо концентрируется в гостиной, зависает и даже слегка клубится. Для надёжности Малевич возвращает парадный портрет туда, где он висел до сих пор, и тоже застывает восковой фигурой.

Вся придурь и авантюрность нашей компании кажется далёким сном. Каждый из нас боится сделать первый шаг, но кому-то придётся. И этим кем-то буду я, ведь с меня всё началось. С Малевичем, который вторит моим движениям, но в обратной последовательности, мы разыгрываем уже отрепетированную вхолостую сцену. Он разрушает верхний слой полотна, я создаю этот слой заново, только в этой реальности. Мы плетём наши сети, словно пауки. Танец карандашей по разлинованной бумаге резко прерывается, но ничего не происходит. Опять. Через мгновение сзади раздаётся истеричный крик музы:

– Ну давай, твою мать!

Внезапно, будто испугавшись спонтанной агрессии, краска начинает медленно расползаться по краям, буквально выливаясь в комнату. Фигура на кресле посреди холста оживает, дёрганно поворачивая голову и смотрит на нас. В этом мультфильме явно не хватает кадров, но, главное, дело сдвинулось. В прямом смысле слова.

Женщина в строгом чёрном платье ждёт какое-то время, а затем неспешно выплывает из вибрирующего марева, подёргивающегося как помехи на экране старого телевизора. Даже в этот момент мне инфантильно хочется пошутить про «Звонок» и девочку по ту сторону экрана, но в присутствии такой особы это кажется неуместным.

Добужинская медленно проходит мимо нас с Малевичем, оценивает обстановку, разминает руки и шею, а затем останавливается перед Машей.

– Про твою мать это было грубо, – она касается щеки фиктивной дочери и внезапно улыбается. – Но раз сработало… А вы закройте дверь, мало ли что оттуда ещё может вылезти на свет божий.

Я делаю с десяток движений, разученных парой дней ранее. Жан для проформы дополнительно разрушает иллюзию, хотя на Грибоедова хватило и моих умений. С другой стороны, мы всё ещё те же слепые котята, которые мяукают куда-то в сторону запахов и других звуков. Так что можно было сверх того и окропить святой водой.

Теперь названная мать нежно, но так же степенно заключает дочь в объятия. Слёзы текут по Машинам щекам, а нам остаётся лишь наблюдать и чувствовать себя крайне неуютно в этой интимной обстановке, которая совершенно не подразумевает наличия зрителей.

– Мы мешаем, наверное… – протягивает робко Малевич, нехарактерные для него интонации. – Пойдём что ли…

– Не стоит, – поднимает руку Добужинская, и никто даже не пытается оспорить команду.

Сродни жесту императрицы, привычной к повелеванию другими. Минута – слишком крошечный эпизод, чтобы делать выводы, но ощущения забитой жены, заключённой в холст тираном-мужем, совершенно не складывается. Скорее наоборот.

– Нам есть, о чём рассказать друг другу, – говорит женщина. – И если вы друзья моей дочери, то я вам рада. А пока не сочтите за труд исполнить просьбу: я бы что-то съела и выпила. Там вне времени не хочется ни того, ни другого. Сколько его, кстати, прошло?

Маша коротко и неуверенно отвечает на вопрос. Её неуверенный голос, кажется, несёт на себе тяжесть всех этих лет, проведённых порознь. Арсения, не постаревшая ни на йоту, наоборот, несмотря на ситуацию, говорит ровно и с достоинством, не проявляя эмоций. Или, возможно, пытается так выглядеть.

– Я боюсь спросить, что едят люди с парадных портретов?

Боюсь, но всё равно спрашиваю.

Добужинская тепло улыбается и отпускает дочь, которая с небольшой задержкой начинает громко смеяться, попутно утирая слёзы с размазанной по лицу косметикой. Остальные включаются в общий гомон, и вот уже гостиная, только что утопавшая в камерной тишине, приходит в движение.

– Полагаю, что и все остальные, – отвечает мать. – Не знаю, что у вас тут в моде сейчас. Я, как Алиса Селезнёва, прибыла из другой эпохи. Только не из будущего, а из прошлого. Так что экскурсия мне не помешает. В космос, полагаю, не начали летать, как ходят в магазин за колбасой?

– Нет, только квадроберов запретили. Практически все проблемы решены, осталось чуть-чуть поднажать.

– Кого?

– Да не суть, мама! Я сейчас.

Пока муза уплывает в сторону кухни, мы как ростовые куклы остаёмся на диспозициях, ожидая реплик от нового участника спектакля. Арсения раздвигает гардины, пускает в комнату свет и открывает окна. Она покровительственно обходит пространство, нигде не задерживаясь, будто привыкая к вновь обретённому реальному миру, и застывает только у антикварного туалетного столика. На нём стоят несколько фотографий в рамках – семейных портретов и не только. На одной – роскошный гранитный памятник, выполненный в виде картины. На постаменте лежат каменные кисти, мольберт и другие характерные приметы художника. В центре – её лаконичный портрет. Добужинская берёт фото и поднимает брови:

– Это будет сложно объяснить, – говорит она, разглядывая карточку.

В этот момент Маша беззвучно материализуется в комнате. В руках поднос с закусками, хлебом и бутылкой вина. Репина дважды уговаривать не нужно. Своим фирменным фокусом с появлением в руке штопора из ниоткуда он мог бы занять первое место на всесоюзном конкурсе иллюзионистов имени Амаяка Акопяна. Добужинская первой берёт в руки бокал, благодарит и изящно отпивает глоток. В фильмах о жизни богатых и знаменитых у неё есть перспективы.

– Полагаю, мой муж не с вами?

– Нет, – отвечает Маша. – Он заварил тут кашу… даже сложно объяснить, какого масштаба, и продолжает бегать от нас. Только ему, – показывает в мою сторону, – показался – и то мельком. Но для начала, пожалуйста, объясни, что со мной произошло! Я всё знаю… То есть не всё, конечно. Только то, что я не настоящая.

Добужинская морскими волнами покачивает вино в бокале, оценивая сказанное, и делает ещё пару скромных глотков.

– Ты самая настоящая, насколько это возможно. Откуда ты взяла эти глупости?

– Не надо спектакля, мама, мы видели оригинал… В музее. Откуда я сбежала. За авторством художника с той же фамилией, что и у нас… Или у папы… Конца XIX века вроде бы. Скучный сюжет об Илье Муромце...

– Это подделка. Невинная шалость папиного подмастерья. Никакого Сергея Добужинского никогда не существовало... То есть он жил на самом деле, но был не художником, а фабрикантом…

– Не понимаю.

– Твой отец давно экспериментировал с другой реальностью. Кто он? Оставим пока это, пусть рассказывает о себе сам, не знаю правильных слов. Он нашёл способ перешагнуть с вашего уровня, где художники умеют дополнять реальный мир за счёт художественного, на другую ступень. Перемещаться между двумя. Выходить и входить, как в метро. Твои друзья ведь артельщики и старьёвщики, раз сумели вытащить меня оттуда? Точно они! Мир тесен. И когда ты заболела… Ты понимаешь, врачи давали тебе пару лет, а твой отец решил спрятать тебя внутри старой картины, где ничего не меняется, как в криокамере. Дать время себе и фармацевтике найти лекарство. Быть может, медицина смогла бы продвинуться вперёд. Десять лет, двадцать, всё равно. Да хоть сто!

– То есть я реальная? Не персонаж с холста?

Маша со стеклянными глазами держится за стол, её руки дрожат.

– Настоящая. Ты наша дочь.

Малевич поднимает руку, пародируя школьный урок. Извините, говорит он, тогда я понимаю ещё меньше. Зачем весь этот цирк с потерей памяти и прочими мелодраматическими сюжетами из женских романов?

– Вы же понимаете, что никакого пространства за холстом быть не должно? Физика даже из учебника за 10-й класс подобного не выдержит. Ровно как и научно-фантастических прыжков во времени не существует, – спокойно продолжает Арсения. – Если вы помните голливудские сюжеты, то человек, улетевший куда-то в XIV век и там оставшийся, в нашем времени уже умер. И он не может даже теоретически существовать в двух эпохах, но при этом, вероятно, успел набедокурить в обоих. То же самое и здесь. Реальный человек, помещённый в картину, вступает в конфликт с тем, кто, как ты говорила, не настоящий. Условную Машу Добужинскую можно укрыть у Васнецова с медведями, но при этом нарисовать ещё раз на другом портрете. И тогда их уже будет двое. А там, где двое, может быть и сотня.

Арсения элегантно подцепляет зубочисткой сыр с плесенью с тарелки и запускает в рот.

– И, разумеется, по закону Мёрфи, если что-то плохое может произойти, то оно обязательно случится, – она показывает бокалом на музу.

– Погоди! – отвечает та. – То есть в какой-то момент нас тут оказалось двое? Я и ещё одна я, только с картины?

– Что-то вроде того. И какое-то время мы даже не особо понимали, где кто. Вы обе сбежали благодаря рассеянности твоего папеньки.

– Но ведь есть общие воспоминания, какие-то известные только мне детали! Это же элементарно! – возмущается Маша. – А другая – чистый лист!

– Так-то оно так. Только это «закартинье», как прозвал его в шутку твой отец, совершенно не изучено. И он вместо того, чтобы сначала разминировать поле, пустил тебя по нему с палочкой. Оказалось, что время тут и там идёт совершенно по-разному. Более того, длительное пребывание на той стороне сказывается на памяти и вызывает другие, ммм, спецэффекты.

– Прошу прощения! – нагло вклиниваюсь я, хотя ещё минуту назад старался не дышать, впитывая семейную драму. – А тогда откуда известно, что Маша – это Маша? Ну то есть настоящая Маша, а не та, другая?

– Да! – буквально кричит муза, находя поддержку.

– Ты же прекрасно понимаешь, что твои художники, если их попросить, нарисуют тебя каждый хоть чуточку по-разному. Это не фотоаппарат, а авторский взгляд. Да и с камерой получится не идентично. Поэтому просто поверь: ты – это ты. Думаешь, я не узнаю свою дочь?

Машу этот аргумент явно не убеждает. Только что обретённую мать она на глазах готова снова потерять, и это знание бьёт наотмашь. На ватных ногах муза доплывает до стола, опрокидывает бутылку вина в бокал, как в заокеанских богемных комедиях, и залпом расправляется с недешёвым пино нуаром. У Репина, подпирающего кресло, глаза буквально расползаются в удивлении. В них читается отчаянное «да разве так можно?».

– Честно сказать, у меня вопросов меньше не стало! – пытается отдышаться девушка. – Из первоочередных: чем я больна и, если всё было так плохо, то почему я ещё тут? И где та, вторая? И даже это не так важно в сравнении с тем, почему отец запер тебя в картине? Это ведь он? И ещё…

Арсения театрально поднимает руку и заодно брови, как будто предлагает нам самим додумать ситуацию.

– Это анкета? Тогда правильные ответы, если я ничего сейчас не перепутала… Извини, сидение в картине, похоже, действительно вызывает… забыла… а, амнезию, да! Так вот: опухоль в голове, не знаю, не знаю, потому что мы не сошлись во мнениях, он! Всё?

Маша готовится продолжить диалог на повышенных тонах, мысленно расставляя ответы в анкете, но тонкие, изящные руки обвивают её плечи и прижимают к груди.

– Тише-тише… Я понимаю, что у тебя тысячи вопросов, как и у меня к вам. И первый как минимум, что здесь происходит, но я удержусь от того, чтобы выспрашивать детали на эмоциях. Ибо сейчас это не имеет значения, пока ты не найдёшь отца… мы не найдём. Понятно, что мой драгоценный муж... или правильно: вдовец… всё-таки добился своего.

– Чего? Чего добился?

Небритая физиономия Репина появляется аккурат между двумя женскими лицами. Выглядит как концептуальная обложка альбома прогрессив-роковой команды из 70-х. На фоне странных гардин неопределённого цвета смотрится особенно эффектно.

– Ещё один хороший вопрос. У тебя бабушка случаем их не солит? – не свойственно для себя отзывается Арсения. – Пусть побольше петрушки кладёт, будет ароматно.

– Ой, сарказм! В нашем полку прибыло. Уровень: мастер! – Кирилл глупо обнажает зубы в комическом оскале. – Извините, мадам, я вообще редко читаю инструкции по эксплуатации. Теперь въехал. Тссс, молчу!

– Я видела в кино, что когда люди выходят из тюрьмы, им дают чуть-чуть времени привыкнуть к обстановке, акклиматизироваться, а потом уже начинают снова бить жизнью в поддых, – говорит Добужинская, гладя Машины волосы. – Мне тоже бы не помешала пара дней. Хорошо?

Маша растерянно улыбается, коротко кивает и резко выходит из комнаты. Репин снова неуместно показывает зубы, пожимает плечами и выскакивает следом. Малевич со всей присущей ему галантностью успевает засвидетельствовать своё «почтение» и включает первую скорость.

– Мы ещё увидимся? – интересуюсь я.

– Непременно. Раньше, чем вы думаете, – улыбается Арсения. – И спасибо!

– За что!

– Не знаю, но знаешь ты, так ведь?

– Возможно.

Я в несколько прыжков миную тёмный коридор и бегу по лестнице вниз. В пролёте под нами Нина Сергеевна, возвращающаяся с прогулки, в очередной раз сталкивается с Малевичем. На её месте я бы уже поверил в злой рок.

– Слушайте, я заметил, что светящиеся ошейники на собаках бывают двух вариантов: красные и зелёные, а в чём разница? – спрашивает Жан.

– Если зелёный, то собака заряжена, – отвечаю я. – Красный, так надо включить в розетку.

– А какой там стандарт адаптера?

– Тайп-псин!

– Усёк!

Наши линии жизни снова сливаются в одну во дворе, где Маша, явно не желающая оказаться в прежней компании и всем своим видом требующая одиночества, пропускает нерасторопный «гелик», разрывающий эхом мощного двигателя скрюченный «колодец».

– Маша, стой! Ну что ты в самом деле!

Я машинально хватаю её за руку и разворачиваю в нашу сторону, словно флюгер. Пожалуй, позволяю себе слишком много.

– Успокойся!

– Мама у тебя, конечно, огонь! – внезапно выдаёт Малевич.

На него не похоже: кажется нельзя сказать что-то настолько не вовремя.

– Огонь? Так приударь за ней! Она же вроде теперь свободна… Во всех, блин, смыслах слова! – истерит муза.

– А какие цветы она любит?

– Да хрен знает, что там папашка возлагал на Смоленском, фотки посмотри на столике!

Мы смотрим друг на друга, делаем пару вздохов и начинаем синхронно смеяться. Хохот, добрый, летний и по-настоящему тёплый, разлетается по углам и складкам грубых, облупленных зданий, заполняет подворотни и шокирует прохожих. Так здесь не принято, в холодном и слишком чопорном пространстве интровертов, но время от времени точно не повредит.

– Кофе? – предлагает Репин.

– Из рекламы сбежал?

– Может быть, хоть минуту не будем никуда бежать? Мы уже так раскрутили Землю, а тормозить нечем.

– Я вижу кофейню. Прямо чётко.

– Зрение – единица?

– Идём?

– Крыть нечем. Только крышечкой.

– Ура!

32

– Ну ты, конечно, придурок, только корочкой махать научился. Шерлок, блин, Холмс, мать его! Нафиг ты в него пальцем тыкал. И куда мы попали? Ты там своё фэнтези вонючее читаешь постоянно! Что это за место?

– Триллеры, не фэнтези. Да и не особо они вонючие. Новые книжки, кстати, отлично пахнут. Учитывая ценник, как деньги теперь… Люблю ходить по магазину, брать с полки хрустящие томики и подносить к лицу.

Высокая женщина в ярком синем платье, только что крутившая головой как вентилятор лопастями, замирает на месте. Декольте готово треснуть и поглотить окружающую обстановку.

– Ты ещё и токсикоман? В полиции есть нормальные?

– Что поделать… У всех свои погремушки. Среди журналистов тоже не шибко адекватных…

– Надо было про тебя сюжет запилить! Мент, который получает удовольствие от запаха типографской краски. Бомба!

– Кого ты обманываешь? Тебе ж не дадут на гособеспечении. Ты можешь писать только про то, какие мы молодцы. Котёнка там с дерева сняли… Или бабушку перевели через онлайн-переводчик.

– Сука! Умные все стали! Ну раз ты такой грамотный, блин, объясни мне, что это за декорации. Театр теней!

Мужчина в форме наигранно оглядывается по сторонам и старательно, на твёрдую четвёрку изображает на лице недоумение. Он рад бы накидать несколько версий, но пока что ни одна не укладывается в его суровую картину мира. Даже книжную. Всем этим Харри Холе и Саге Норен из модных триллеров такая экскурсия могла прийти лишь в наркотическом бреду.

Внезапно в это пространство неизвестно откуда вклинивается третий. Сначала звучит голос, потом появляется он сам.

– Хоть что-то постоянно в этом мире: сиськи есть, ума не надо. Неужели память отшибло?

Блондинка в синем ищет источник звука, находит, фокусируется на приближающейся фигуре и буквально меняется в лице несколько раз подряд. Такое бывает на блютуз-колонке с цветомузыкой, освоившей метод лучших оскароносных актёров. Кажется, в этом эмоциональном цунами она забывает весь русский мат: надёжный и работающий в любой ситуации, но ненадолго. Когда канонада из непарламентских выражений угасает, пробиваются и другие.

– Рожнов, твою мать! Ты заварил всю эту кашу? А я-то думаю, что это за сраный Диснейленд…

– Шутишь, что ли? «Истеричка ТВ» в эфире!

Вновь прибывший ядовито пародирует ведущую новостей, поднося ко рту воздушный микрофон и поправляя несуществующие очки. Разумеется, и пышной груди в своей пантомиме он уделяет не последнее место.

– Дорогая, я похож на Гендальфа? Типа: через три дня, когда ты очнёшься с похмелья, я вернусь на рассвете с востока с рассолом… Жди! Нафиг ты мне вообще сдалась! Я хотел бы тебя забыть навсегда, но ты возвращаешься в кошмарах! Бегаешь за мной по редакции и орёшь: «Ты украл фотографии! Гони двести тыщ!».

Женщина ещё несколько раз меняет окраску, багровея поверх густого макияжа, и готовится рвануть в рукопашную, но между бывшими возникает человек в форме, который буквально растаскивает бойцовский клуб.

– Ты что-то говорил про память отшибло? Там ещё про бюст было, но, видимо, это не очень важно.

– Бюст у Маркса с Лениным! А это… Ну ты понял! Глаша, а на что это похоже?

Рожнов обводит руками пространство вокруг как экскурсовод, продающий панораму. В этот момент женщина вырывается из рук полицейского и наносит критическую пощёчину коллеге, который с громким возгласом валится на пол. Правдивости шлепка могли бы порадоваться звукорежиссёры в разных жанрах большого и андеграундного кино, как и экспрессии.

– Она меня ударила! – пищит Рожнов, на щеке которого разливается трафарет из красных пальцев. – Арестуй её! Это нападение на репортёра!

– Честно говоря, я вообще не в курсе, в чьей юрисдикции это место, – отвечает Ларин, стоически удерживая журналистку, готовую добить жертву ногой как в боях без правил. – Всё не очень реалистично. Наш УК тут не работает.

– Ваш УК нигде не работает! Так на что это похоже?

У всех троих разный бэкграунд, рост, вес, хобби, цвет волос и физические кондиции, а у кого-то даже пол, но вряд ли это может сбить с толку. Многоярусное пространство, уходящее в бесконечность, расчерчено чёткими линиями, которые складываются в прямоугольники, кубы, многогранники, окружности и овалы. Вертикальные вытягиваются в космическую пустоту, скрытую градиентами основных цветов, но гигантскому тетрису вокруг явно не хватает детской руки. Все фигуры – исключительно чёрные, белые и серые с полутонами.

– Это какой-то грёбаный комикс! – рычит Строкова и тут же словно упирается словами в стену. – Да иди ты!

Лежащий на грязно-сером полу журналист забывает о своих страданиях и невесело усмехается, как герой спагетти-вестерна, с пулей в брюхе дожидающийся картинной смерти и стакана виски в съёмочном вагончике. В полутьме строгих линий его ухмылка выглядит особенно зловещей.

– Идти мне или ему? – тыкает пальцем себе в грудь Ларин.

– Обоим, блин… Стоять! Сначала давайте поймём, где мы. Это что за хренов «Город грехов»? Мы такие комиксы глотали между чаем, кофе, потанцуем, когда познакомились с этим придурком, будь он неладен. Я даже внезапно припоминаю что-то похожее на эти декорации.

Рожнов медленно поднимается с земли и, хитро прикрывая глаз, в который снайперски попал мизинец бывшей пассии, следует за взглядом Глафиры. За серой полосой с белой разметкой, похоже, символизирующей, дорогу, растёт сплошной лес из схематичных прямоугольников, которые баобабами возвышаются над улицей и прикрывают небо. Кажется, кто-то скопировал Нью-Йорк из нуар-фильмов 30-х с одинокими белыми окнами и вытянутыми тенями всех мастей, сэкономил на красках и сбежал. Но по архитектуре эти минималистичные здания никак не напоминают бесконечные многоэтажки Манхэттена, а зазывают одинокими блёклыми вывесками на русском с ятями и дореволюционной орфографией. Никаких актуальных названий. Вместо них «Пассажъ», «Скоропечатня», «Мужскiе и женскiе уборы» и «Лавка Ф. Кузьминъ» тянутся на сотни метров в разные стороны.

– Я чего-то в упор не помню, чтобы меня ударили по башке и притащили на Ленфильм сниматься в кино.

Строкова, как будто за ней гонятся, судорожно перебегает на светлое пятно, зафиксированное под фонарём, и выглядит, будто чёрная шахматная королева на белых клетках.

– Это «Питеръ Noir»! Точно! – орёт Рожнов, как ребёнок тыкая во все вывески подряд.

Словно в припадке, он начинает бегать вокруг, огибая горбатые однотонные кубики, очевидно олицетворяющие машины в статике, а его зловещая ухмылка то исчезает в тени, то вновь материализуется на свету. От этого макабрического танца женщина каждый раз вздрагивает и всё крепче вцепляется в минималистичный фонарь. Ларин же наоборот никак не реагирует, застывая с руками крест накрест на груди. Лицо иногда подрагивает от активного мыслительного процесса.

– Глаша, ты помнишь?

Рожнов в очередной раз выскакивает из-под чёрного куба, на котором висит вывеска: «Аптекѣ провизора Л.А. Вассермана». Он неумолимо приближается к своей бывшей, отчего та практически обволакивает столб и сливается с ним.

– Помнишь, ведь?

Вся спесь мгновенно сходит с некогда ехидной репортёрши как грязь в заведении напротив, на котором белым светится: «Простонародныя бани. Цѣна 5 коп.». За пуленепробиваемым стеклом макияжа и надменной физиономией угадывается крепнущая растерянность. Строкова по-детски кивает, но не отпускает конструкцию.

Ларин всем видом требует ответов, и газетчик выполняет невысказанную просьбу. Лет 15 назад, объясняет он, в Петербурге прогремела серия комиксов молодого художника. Имя забылось, осталось только эхо отгремевшего скандала. Он скомбинировал мрачный кровавый мир в стиле американского нуара сороковых с их гангстерами и николаевский Петербург начала XX века. Благо и там, и там был сухой закон. Получилось нечто среднее между «Городом грехов» и «Бэтменом».

Населён этот мир был как реальными, так и вымышленными персонажами из литературной питерской мифологии. В частности, Раскольников превратился в мстителя, Робин Гуда, который помогал всем «униженным и оскорблённым», верша стареньким топором правосудие, как он его понимал, а Акакий Акакиевич оказался по другую сторону закона, в образе призрака снимая шинели со случайных прохожих морозными вечерами на канале Грибоедова. Покойная графиня держала игорный дом, а Алёша с Чёрной курицей открыли пансион для беспризорников. В общем свежо, но и не так чтобы очень оригинально. На поверхности.

Только был один нюанс, тычет в Ларина пальцем Рожнов, забыв, что он не камера. Такого коктейля студенту Академии искусств, а он учился то ли на втором, то ли на третьем курсе, было мало. И посреди дореволюционных Аль Капоне юнец внедрил вполне узнаваемых петербургских небожителей, которых бичевал в стиле Гоголя и его «Мёртвых душ». Кто-то был малоузнаваем, но других художник брал прямо из новостей. И в одном из выпусков, потеряв всякую бдительность, прошёлся по хозяевам города с роднёй. Они не простили.

– Я тогда только начинал работать в ежедневке, мне такой скандальчик не доверили, – мечтательно улыбается Рожнов, как будто его молодость пробегает мурашками по спине. – Но Васисуалий Абросимов, мой корефан и старший коллега, живописал тот случай в подробностях. Кажется, чувака погнали из вуза, тираж последнего выпуска изъяли из магазинов, а издательству накостыляли по самое не балуйся. В общем мальцу загубили карьеру. Рос свой Фрэнк Миллер, чёрт возьми! Жаль! Ну и с тех пор о нём никто ничего не слышал. Когда всё затихло, пытались навести мосты, но парень как в воду канул. Как же его звали?

– Лисицкий. Для знакомых – Марк. Для друзей – Лис. Обычно есть время выбрать. Немного…

Неопределённый голос раздаётся из-за ближайшей абстрактной фигуры, похожей на конку. Лошадь при этом выглядит, будто собрана из советского набора игрушечных кубиков, украденных готами и лишённых всех атрибутов весёлого детства. Назвавшийся Лисом спокойно идёт вперёд, сторонится света и не показывает лицо, хотя в таком схематичном мире оно вряд ли о чём-то скажет.

За фигурой так же безэмоционально движутся две схожие абстракции, полностью копирующие повадки ведущего. Трио замирает у набора из висящих в воздухе реек, пародирующего супрематическую скамейку. Повисает неловкое молчание, которое каждый из присутствующих не горит желанием нарушать.

В этот момент сверху начинают медленно опадать белые лоскутки и обрезки разных размеров и оттенков. Они задерживаются на волосах и плечах, оседают на фонарях и ретроавтомобилях, постепенно заполняя пол. Снег? На сакуру не похоже, да и Японией здесь не пахнет. В этом мире есть даже погода, невероятно!

– Не отпустите ли фонарь? – с улыбкой обращается к Строковой Лисицкий.

От этого репортёрша только сильнее смыкает пальцы.

– Не раньше, чем вы объясните, что здесь происходит, – вертит головой она.

– Как хотите! – смеётся Лис.

И вправду лис!

– Если коротко, то это мой мир!

Фигура в тени обводит руками-палками площадь, здания, уходящие в темноту улицы.

– Уж извините за столь мрачные экстерьеры! Сначала мир был цветным, радостным, с рассветами и закатами, обжимающимися парочками, болонками на поводках, но потом, так сказать, карта мне не легла. И он стал таким.

– Но это же всё нереально? Какой-то парк развлечений? Типа «Майнкрафт» для взрослых, нет? – подаёт надежду Глафира.

Лисицкий снова смеётся. Как будто искренне. Реплики машинно вторят хозяину.

– Да вот тут как раз загвоздка! Вы мои гости. Так и быть, расскажу на правах хозяина. Очень хотел прочитать лекцию на полчаса о том, что всё во вселенной относительно: что для одного реально, другому покажется сном. Но будет как-то слишком пафосно, не находите? И, наверное, глупо.

Лица под фонарём, кажется, вполне согласны с этой мыслью. Лисицкий присаживается на скамейку. Клоны опускаются рядом, симметрично по обе стороны.

– Не, всё-таки не удержусь! Только коротко. Слышали, что восемьдесят или даже девяносто процентов мирового океана не изучены? То есть мы знаем про то, что вокруг и под нами, буквально здесь, не больше, чем о каком-нибудь Марсе или Юпитере, до которых лететь годы. Обидно, да? Но рыбы и планктон – не единственные тёмные пятна на Земле. Вопрос в том, как их найти. И нужно ли искать. Для тех, кому достаточно вечерком макарошек с сосисками под скандальные ток-шоу, в этом смысла нет…

– Какие макарошки, вы сдурели совсем? – осваиваясь в рисованном мире, Строкова переходит в привычную атаку. – Где тут выход?

Теледива неспешно отклеивается от фонаря, словно жвачка от подошвы, и решительно шагает в сторону углового здания, на котором светятся большие фигурные буквы: «Общество страхованiя жизни». Улицы по обеим сторонам уходят во мрак, который даже не обзавёлся мало-мальскими спецэффектами. Он не клубится и не пугает, а простецки висит простынёй.

Не оборачиваясь, Строкова смело таранит своим телом чёрный фон, но через пару секунд в панике выбегает обратно и в темпе лучших бегунов планеты возвращается под уютный источник света.

Улыбающийся фасад Лисицкого, в полутьме напоминающий безжизненный ехидный смайлик, разворачивается к Рожнову и Ларину. Клоны повинуются и копируют амплитуду.

– Она, по-моему, вообще не улавливает суть?

Журналист и опер неуверенно кивают.

– Барышня, великодушно извините, я много где ещё город не дорисовал. Времени катастрофически не хватает! Но ладно, оставим философию. Хотя это было так грубо, право слово, сбить меня с мысли… Знаете, когда-то меня сильно обидел реальный мир – тот самый, ваш, с макарошками и вот такими бесцеремонными личностями... Уничтожил всё, во что я верил. На раз-два! А получать по морде в юношеском возрасте, когда ещё живы все романтические порывы и надежды, знаете, как ужасно? Но внезапно в пору отчаяния и безнадёги я отыскал другой мир. Тут я вроде как царь и бог. Очень приятное чувство!

– Такого не бывает! Не бывает, не бывает, не бывает. Нельзя так просто взять и попасть в комикс…

Строкова снова обволакивает столб.

– Конечно, не бывает, но тем не менее оно есть! Когда вы с этим смиритесь, всё станет проще. Я так и сделал.

– Хотите сказать, что все эти стрёмные личности, которые сейчас бегают по Питеру, настоящие? – внезапно спрашивает Ларин, хотя и не собирался.

– Вот он уже смирился! – смеётся Лис и показывает ладонью на следака. – Браво! Это первый шаг к обновлению… Ну как настоящие?! Формально нет, они рисованные. Но поймите: когда художник пытается запечатлеть человека на картине, в этот мир за холстом он вкладывает часть себя, чего-то живого, тёплого... Это не просто мазки, контуры и цвета, поэтому не всякое полотно можно оживить. Бездушные площадные поделки, написанные на потребу и за деньги, – холодные и мёртвые, в них нет души. Ты хоть сто лет реанимируй труп, он всё равно не встанет и не пойдёт. Видели когда-нибудь тепловизор? Настоящие картины пульсируют, светятся, живут, а другие просто для мебели – камин растопить.

Рожнов поправляет клетчатую рубашку и делает несколько решительных шагов в сторону скамейки. Сопровождающие Лиса моментально вскакивают с места и преграждают путь.

– Спокойно! Я просто спросить!

– Как в поликлинике? – Лисицкий опять смеётся.

Улыбка настолько срослась с его лицом, что начинает раздражать.

– Типа того. В районной, конечно, не так интересно, как тут у вас, но знаете, я вот не понял, зачем вы нас затянули в этот свой… внутренний мир. Могли просто сидеть тут и играть в бога, а теперь у нас по улицам бегают бурлаки. Ну хорошо, пусть бегают, конечно, их… ваше дело! Мы тут ни при чём!

– Да-да! – подаёт голос бывшая.

Кажется, это первый раз, когда они сходятся во мнении.

– Я хочу домой! К просекко и алкашам, которые тырят дешёвый коньяк по магазинам! Пожалуйста!

– Резонно! Но считайте, что вы просто оказались не в том месте не в то время. Вас же никто за всякие места не тянул? Вы сами следили за художниками, наведались в мою галерею. Ещё и нахамили мне в парадной. Пальцем тыкали прямо в лицо. К вам скорее претензии, господа-журналисты, к следователю – нет. Но, как говорили раньше, он слишком много знал. Не скучайте, работу я вам найду. У нас тут и газеты есть, и полицейское управление. Правда, опасно бывает. Предыдущего полицмейстера только вчера подвесили за ноги на Адмиралтействе. К сожалению, по частям. Вот ищем нового... Газетчиков тоже третьего дня перестреляли из «томпсона». Не специально, шальная очередь. Но, может быть, вам повезёт, кто знает...

– Мы будем жаловаться! Вы не имеете права удерживать нас, – пытается выдавить слезу Строкова.

В её глазах – лёгкая безысходность, которая постепенно набирает вес, как резиновая лодка – воду.

– На здоровье! И суды тут тоже имеется. Правда, как и положено в комиксах… вы же читали? Они, так сказать, слегка коррумпированы. Кто денежку вносит больше, тот и получает результат. Госуслуги своеобразные, согласен. Но что есть…

Бумажный снег порядком засыпал площадь, но холода не ощущается. Одетые по летнему не подтягивают рукава и не пытаются согреть пальцы дыханием. Видимо, реализм природных явлений по эту сторону страниц пока что в разработке. На место осадкам приходит лёгкий ветерок, который колышет подол платья и разносит снежные обрезки по округе.

– Почему бы нас просто не отпустить?

Ларин в очередной раз вносит горстку рационального зерна в этот театр абсурда.

– Всё равно нам никто не поверит. Иначе дурка и служебное несоответствие.

– Хорошая попытка! – улыбается художник. – Но вы не из тех, кто может засунуть свой нос туда, где не светит солнце, продолжить жить дальше. Мол, ну ничего же не произошло? Почудилось! Два журналиста и страж порядка – гремучая смесь. А там, в не царском Петербурге, я не столь всемогущ, признаюсь. Посидите здесь, до лучших времён, пока я обделаю кое-какие дела. А когда всё будет кончено, если вы, конечно, сдюжите, отправитесь на все четыре стороны. Ну пока!

Лисицкий элегантно встаёт, подмигивает глазом деморализованной троице и под гробовое молчание удаляется в одну из местных подворотен, не встречая сопротивления.

Когда он исчезает в темноте, женщина скатывается по фонарю на землю, словно она танцевала на пилоне и выдохлась. Рожнов также без сил валится на освободившуюся скамейку, а Ларин достаёт из кармана пачку сигарет и чиркает зажигалкой. Разумеется, без видимого эффекта. Вещи с той стороны здесь, очевидно, не работают.

– Чего приуныли? Пойдём, осмотримся, что ли?

33

– Ваще крутой костюм! А ты кого косплеишь? «Смуту»? Тогда понятно, почему ты такой тормозной и три с половиной фразы из тебя не выдавить, ха-ха! Как, блин, пасту из пустого тюбика… Но не переживай, тебя патчами поправят! Хотя, конечно, фиг знает, сколько времени пройдёт! Возможно, придётся сначала переписать весь код! Не врубаешься в юмор? Обидно!

Тощая девчонка в образе Джинкс из «Аркейн», с синими волосами, голым животом и по-анимешному чёткой мимикой, словно это реальная раскадровка мультфильма, демонстрирует белые зубы на камеру. Кажется, сейчас пустит зайчика, как в рекламе жвачки от кариеса.

Вокруг раздаются взрывы хохота. Растерянного мужичка с бородой, одетого в замусоленную рубаху и видавшие виды штаны, со всех сторон хлопают по плечам бесячие тинейджеры, прорастающие из ярких костюмов. Бородач глупо улыбается в ответ, но его глаза судорожно бродят по округе в поисках поддержки. В них нет злобы или подозрения, только отсутствие соединения с сервером: пришелец не понимает, кто эти дети вокруг и что они от него хотят.

– Подписота, приветики! С вами канал «Палёнка»! Я – Катюха Паршенкова, свои зовут меня Кей Пи. Хотя обычно меня не зовут, я сама прихожу, хе! Мы с вами в центре вселенной, тут, на Комикс-коне! Не переключайтесь, будет суперинтересно! Стримлю на всех популярных площадках, на «твиче», в ВК и далее по списку. Зовите друзей, наливайте жидкости, проведу вас, всё покажу. А кому не хватит и потребуется добавка, заходите по ссылкам на «онлифанс». Донатам рада, покупайте календари и прочие плюшки! Только моей маме не говорите, ха! Ну вы в курсе… Погнали!

Та, что назвалась Катюхой, крепко удерживает лохматого мужика под руку, не давая отойти ни на шаг. Он делает несколько попыток вырваться, но слишком вяло, чтобы разорвать эту странную связь.

– Ну от него и пахнет, блин! – раздаётся мальчишеский голос за кадром. – Как будто реально от крепостного права сбежал.

– Откуда ты знаешь о крепостном праве, придурок? – парирует девичий голос, после чего знаток истории влетает в кадр и, сделав пару невольных шагов, исчезает с другой стороны. – Ты Наполеона от Гитлера не отличишь!

– Больно, твою ж мать! Ты как будто отличишь?! Твою…

– Не материться! – рыкает Паршенкова. – А то меня забанят!

– Йес-йес, май леди!

Кей Пи разворачивает смущённого заложника лицом в камеру.

– Смотреть сюда! Ты чё, реально от помещика смотался? Как тебя звать?

Мужичонка горбатится, но получает подзатыльник от интервьюера и становится по стойке смирно.

– Да-да-да… Дан-и-ил, из Калужской губернии мы.

– Ууууу, – протягивает Паршенкова. – А ты неплох. Как подготовился то! Был у нас такой знаток всяких там царских цацек, угорал. С моей мамой учился, она тоже косплеером была, кстати. Раз ты тут тусуешься, знаешь наверное. Алёнка Паршенкова, звезда. Теперь на пенсии. В смысле ей 38, но она не стримит, денежки стрижёт. Это её фест, так что веди себя прилично, а то кикну.

– Я не…

– Да не ссы!

Данила отхватывает ещё один дружеский подзатыльник, и ощущение, что он физически не может стоять прямо, только усиливается. Научился кланяться и ходить в три погибель, обратно уже не разогнуться.

– Короче, ты на сегодня мой! Ок? Будем парочкой нахаживать. Слушай, кстати, а тебе в сапогах не жарко? Народ смущаешь!

– Барышня, не извольте гневаться! – совершенно невпопад выдавливает из себя мужик и нацеливает глаза в пол.

Со всех сторон раздаются громкие аплодисменты и улюлюканье. Откуда-то сбоку затухающие хлопки догоняет реплика: «Офигеть, он «Холопа» пересмотрел!».

– Точно! Джинкс и Холоп! Охренеть, коллаборация наклёвывается! Смотри сюда, крепостное право отменили! – ржёт Кей Пи, аккуратно пародируя ужимки из мультсериала. – Давно вроде. Лет сто назад или около того. То есть не обязательно кланяться и всякие эти референсы делать!

– Реверансы, – слышится из-за камеры мужской голос, и после очередного пинка парень снова пролетает мимо объектива – в обратную сторону.

Сподвижники и подписчики Кей Пи, то и дело попадающие в трансляцию, начинают вразнобой накидывать версии. Машина времени, попаданцы, потеря памяти, деревенский аутист, которого занесло в город, социальный эксперимент местной поликлиники, опыты инопланетян над людьми, нанятый актёр, провокатор, засланный конкурирующими стримерами… А может быть, очередную часть блокбастера снимают на натуре – фильм в фильме!

Выбрать оптимальный вариант возбуждённые фанаты не успевают. В людском потоке переполненного холла, который мог бы сойти за стоянку монгольской армии, готовящейся идти на Русь, образуется свободное пространство. Кажется, именно так Моисей заклинал волны, которые однажды взяли да расступились. Прореха расширяется на глазах, превращаясь в ковровую дорожку для трёх высоких фигур, издалека похожих друг на друга с исключением в виде волос, – рыжей, чернявой и белой.

На руке у пепельной блондинки, тормозя чёрными ботинками и выбивая искры из пола, висит пузатый охранник. Тяжело дыша и попутно всхлипывая, он пытается разъяснить девушкам, что без билета в ДК не пускают, а они не предъявили ровным счётом ничего. Но даже со всей своей массой и решительностью секьюрити не удаётся задержать странное дефиле.

– Так ему! Это три всадника апокалипсиса! – подсказывает девичий голос из толпы. – Всадницы!

– Задницы реально топ, – поправляет кто-то, стоящий по другую сторону от идущей троицы.

Разумеется, парень.

Раздаются жидкие смешки. Но весело далеко не всем. На полпути к камере пепельная впервые обращает внимание на человека в пропотевшей синей рубашке, повисшего у неё на руке. Примерно так барахтается рыба, попавшая на крючок и в последний момент страстно пытающаяся соскочить. От немигающего взгляда властитель рамок металлоискателя и контролёр сумок сползает на пол. Там и остаётся.

Кого косплеите? Ну хотя бы намекните? Ты в курсе? Я нет. По толпе гулким стерео с двух сторон бегут голоса. Мне это какое-то аниме напоминает. Ну там три девчонки из старшей школы через столовую попадают в фэнтезийный мир, где становятся училками-магичками. Бьют нечисть, читая классику из книжек. Мороз и солнце день чудесный, и враги такие в ледышки превращаются. Да не они это! Они точно! У них волосы разные. Да у анимешников везде разные волосы. Чтобы халтуру в рисовке скрывать. А, может быть, это три сестры! Кстати, это же какая-то книжка известная. Апчехов! Кто? Ну, писатель. На корочке так написано у моей мамаши в комнате. Всякую дурь читает.

Под перекличку тройка, не встречая сопротивления, добирается до стримерши с синими волосами, по-прежнему удерживающей Даниила за руку. Смущение посещает лицо Кей Пи лишь на пару секунд, сменяясь стандартной миной опытной собирательницы донатов, умеющей вести себя на публике. Она обводит гостей руками и хлопает.

– Это было чертовски круто! Такое эффектное появление? Репетировали? Если что, я вообще здесь ни при чём! – Паршенкова оправдывается на камеру. – Но давайте по порядку. Не представиться невежливо, прямой эфир. Как вас зовут?

Троица смотрит прямо в объектив.

– Роза! – признаётся рыжая.

– Уда! – говорит чернявая.

– Генка! – заканчивает пепельная.

– Уууууу, – как конферансье на ринге завывает ведущая. – Поприветствуем девчонок, которые нехотя завалили босса уровня! Знай наших! Слушайте, а вы кого косплеите реально? Вообще без понятия.

– Никого!

– Мы сами по себе!

– Уникальные!

Снова раздаются смешки, переходящие в хохот и овации. Холл старого ДК наполняется жизнью и весельем.

– Офигеть! Они ещё так смешно разговаривают. Слушайте, блин, из вас в два счёта можно сделать звёзд. Хотите?

– Нет.

– Не хотим.

– Не наша тема.

Всеобщее одобрение тинейджеров в миг сменяется свистом и гулом, как на стадионе. Кей Пи не отказывают, у неё три миллиона подписчиков на «твиче», кричит кто-то из-за спины Розы, Уды и Генки. Но они не обращают внимания.

– Мы его забираем!

– Берём целиком!

– Вам не оставим!

Три сестры по установленной очерёдности, в которой складывают слова – от рыжей к белой, показывают на мужичка в антикварной одежде. До стримерши с синими волосами их слова долетают не сразу, эхом, по касательной. Она выбирает из библиотеки в голове смайлик для своей реакции и строит картинно-недовольную рожу.

– Это ваш кореш? То-то я думаю, вы все такие долбанутые! А знаете что: я его первая нашла. Так что вот мой вам ответ: хренушки! Да ведь?

Толпа вокруг как по команде приходит в возбуждение. Крашеные мальчики в анимешных образах и девочки с вырезами до пупа, которые свидетельствуют о величине донатов в закрытых каналах, начинают скандировать: «Да-да-да!». Завали их, Катюха! Чужого не надо, нашего не отдадим! Нравится? Пусть кринжухи ищут своего! База!

Армия школьников и студентов смыкает ряды, намекая на то, что никто сегодня без позволения ведущей никуда не уйдёт. Сидящего на полу охранника накрывает море самодельных юбок и кожаных штанов с оборками. Он безмолвно тонет в толпе.

– Мы не играем!

– Не умеем и не хотим!

– Поздно начинать!

Три сестры по очереди с небольшой задержкой вынимают из карманов изящные блокноты в кожаном переплёте. Дорогое тиснение и приглушённый цвет контрастируют с разрывающим глаза цунами кислотных костюмов и ярких причёсок. Они делают резкие движения неизвестно откуда взявшимися карандашами, пока Ведьмак, 2B, Маления, близняшки из Atomic Heart и не по годам взрослая Уэнсдей, будто только что вышедшая из второго декрета, надвигаются на них стеной. Но сократить расстояние до минимума не успевают. В этот момент стрим покрывается рябью, а на фоне застывшей картинки возникает надпись о наличии проблем с соединением.

Проходит секунд сорок, прежде чем трансляция восстанавливается. Но никого из странной троицы рядом со стримершей уже нет. Как и бородатого мужичка в видавшей виды рубахе. Головы в толпе вертятся флюгером, зумеры словно очнулись от тяжёлого сна.

– Что это было? Мне всё почудилось? – кричит Кей Пи, потрясывая пацана из первого ряда фанатов, одетого в костюм Леона Кеннеди.

Он высвобождается из захвата, вынимает из кармана телефон, тыкает несколько раз пальцем в экран и поворачивает к ведущей.

– Вот же они! И через секунду их нет! Что это за магия, твою налево! – стримерша поднимается на тон выше, уже не сдерживаясь в выражениях.

– Мне нечем дышать! – из людского моря дельфином выпрыгивает толстый охранник.

Мальчики и девочки ставят его на ноги, фиксируют и ориентируют лицом в сторону камеры.

– Ты видел, что произошло? – повелительно спрашивает Джинкс. – Ну, говори, блин!

Секьюрити трясёт редкими немытыми волосами.

– Нет, я же был там, внизу. Но вы все застыли на чёрт знает сколько времени. Остановились как вкопанные. Я думал, мне конец...

Раздаётся свист. Паршенкова держит пальцы у рта.

– Эй, народ! Объявляю челлендж. Кто найдёт этих олдух, получит лично от меня полляма. На карту, сразу! Даю три дня. Если не выйдет, пройдусь голой по мясному отделу гипера и буду стримить! Время пошло…

Последние слова тонут в боевом кличе фанатов, от которого дрожат стёкла. И только когда ликование гаснет, из дальнего ряда раздаётся слабый голос:

– А, может, ну их эти пятьсот косарей? Сразу в гипер?

34

– Видел ваш стрим! Там такие охваты, надо было девчонку послушать. Лишние бабки не помешают.

Репин, прислонившись к ограде ослепительно голубого Сампсониевского собора, маскирующегося на фоне безоблачного неба, по-пижонски разминает дорогущую сигару, материализовавшуюся, как обычно бывает у него, из воздуха. Взъерошенный, с одной рукой в кармане узких брюк, в этот момент он особенно похож на Джеймса Дина с той знаменитой нью-йоркской фотосессии.

Муза сидит перед ним на скамейке, подпиливая ногти. Лицо выражает полную сосредоточенность на процессе, от которого ни в коем случае нельзя отвлекать, иначе порвётся тонкая нить и будет потеряно решительно всё.

Малевич на корточках в упор разглядывает чёрного шпица, который, устав от лая, сипит ему в лицо с расстояния в пару метров. Хозяйка лет за восемьдесят колеблется на поводке, как шарик в руках у маленькой девочки, возвращающейся со дня рождения в торговом центре. Мне остаётся только фиксировать образы, но здесь нужен не художник, а хороший фотограф. Более разношёрстной компании не было ни в «Форсаже», ни в «Ван Пис».

В двадцати метрах неожиданный квартет в формате три плюс один переходит дорогу, дождавшись правильного сигнала. Рыжая, чернявая и белая как обычно выглядят с иголочки и ритмически отстают друг от друга на шаг. Даниил напротив напоминает коня, которого ведут под уздцы. Настолько он лишён воли и доверился течению. В профиль они слегка косят по легендарное фото The Beatles, только в женском инди-варианте с одним исключением, которое сбежало с очередного фолк-фестиваля посреди полей клевера и широких просторов средней полосы. Четвёрка беззвучно останавливается напротив нас. В руках пепельной стопка не то буклетов, не то глянцевых журналов.

– На самом деле я бы на вашем месте так не светился, – продолжает Репа и выпускает облако.

Хоть одно должно появиться на небосклоне для порядка.

– Там хренолиард чуваков уже посмотрел стрим, а комментарии можно мотать, пока палец не накачаешь до уровня руки морячка Попая. Своим появлением и ещё больше исчезновением вы вызвали культурный шок. Вангую, что через час о вас начнут писать в новостях, через два – слагать легенды, через три – искать.

Девчонки Малевича с задержкой в миллисекунду по очереди пожимают плечами.

– Критическая ситуация.

– Не было времени.

– Решение под давлением.

Никто не поверит всё равно, субтитрами встревает в диалог Малевич. Он наконец расстался с охрипшей собакой и с упоением хрустит могучими пальцами. Ну да, там есть запись, сонно продолжает босс старьёвщиков, но выглядит это всё как шоу со склейками, да и кто поверит школоте в розовых панталонах? Максимум папа попросит дыхнуть.

Разговор снова прерывается. Дополировав ногти и закинув ногу на ногу, Маша безразлично расстреливает голубей солнечными зайчиками из зеркальца в форме сердечка.

– Круто проводим время, – вздыхаю я. – Кстати, девчонки, а что это у вас под мышкой? Грабанули ларёк Союзпечати?

Пепельная за руку проводит молодого бородача к скамейке и лёгким толчком усаживает его, как мать – детсадовца. Затем молча отдаёт пачку журналов мне. Беглый обзор предоставляет исчерпывающую информацию. Стопку явно подрезали на косплейном фестивале, при этом без какой-либо логики. Стримерская макулатура с куар-кодами, ведущими на донатные помойки, мгновенно летит в мусор, как и спонсорские буклеты. Но глаз цепляется за чёрно-белый комикс на приятной бумаге, контрастирующий с жизнерадостными красками другой полиграфии.

На обложке – двое гражданских, мужчина и женщина, в стилистике нуара 30-х или 40-х, изображающие крайний испуг своими застывшими масками. За ними гонятся несколько гипертрофированно-злодейских фигур в длинных пальто с дубинками и полицмейстер, целящийся из револьвера в мафиози. Вроде бы стандартный американский стиль в туманно-гангстерском нью-йоркском экстерьере, но у закруглённого горизонта, куда визуально сваливаются бесконечные дома, висит шпиль Петропавловки. Трудно его с чем-то спутать.

– Это не твой друг Рожнов от бандитов линяет?

Жан с ироничной улыбкой свешивается через плечо. Голос доносится откуда-то сверху, хотя я метр восемьдесят два. Просто так напоминаю себе.

– Похож, – отвечаю я. – Надо будет ему показать, посмеётся. Только… Репа, ты ж помнишь Ларина? И рожновскую бывшую?

Кирилл закашливается и расплывается в улыбке.

– Такое, блин, забудешь! Это же она ему в рестике на Белинского вылила тарелку недоеденного болоньезе на голову?

– Она... По жизни ему на уши лапшу вешала. Так что это будто корона. А такое ты видел?

Репин перехватывает комикс и вглядывается в обложку. В глазах так и светится: шутишь? Он бросает картинки и концентрируется на буквах. «Питер Noir». Автор – Лисицкий. Вот так просто, без имени.

– Как? – говорю я. – Второй Лисицкий за несколько дней? Не слишком ли распространённая вдруг фамилия?

Дата, отстающая от нынешней, всего на день. Свежак, только краска успела обсохнуть. Аннотация лаконична:

«Развращённый деньгами и ленью продажный цензор Никита Празднов случайно встречает на улицах имперского Петербурга бывшую жену – знойную красавицу Варвару Зазнобину. Вместе они становятся свидетелями ограбления картинной галереи. От пули их спасает полицмейстер и нынешний ухажёр Зазнобиной – Ипполит Правдин, оказавшийся рядом случайно – из-за мучающей его бессонницы. Вместе им предстоит распутать непростое дело или остаться в живых (что тоже ой как непросто), ведь тени за их спинами сгущаются, а трупов становится всё больше».

– Просто похожи? – спрашивает муза. – Не сказать, что картинка умирает от детализации.

– А если нет? – парирую я. – Ну пардон, рефлекс. Мне сегодня написала мама Рожнова. Привычная история: он забухает, а я вроде как психологическая помощь, часика полтора плачется мне в трубку, потом её отпускает. Так вот, говорит, два дня не отвечает. На работе его не видели, а до этого он что-то из родительской квартиры выносил, хотел вернуть Глаше… Это бывшая. Я уже мысленно перекрестился: поубивают друг друга, мне же спокойнее. Но теперь как-то не по себе.

Репин тушит пламя и, как крот в земле, с упоением роется в телефоне. Любопытный персонаж этот Лисицкий, говорит он. Его лет пятнадцать никто не видел. А до того был скандал на весь мир. Комиксы рисовал, якобы популярные. Никто не помнит? Никто. Так вот, кого-то он там по неофициальной версии обидел, оболгал или что-то такое. Ему перекрыли кислород – и всё, пишите письма. Ни ответа, ни привета.

Кирилл ставит монолог на паузу, словно задержал дыхание. Потом делает глоток воздуха и всплывает с новой информацией. Кто-то кинул ссылку в паблик вашего феста на новую работу Лисицкого, и там прямо воодушевление. Лайкометр сломался, кажется. Правда, школота его вряд ли помнит, но тут и олды какие-то затесались.

В ушах появляется не то шум моря, как из ракушек в детстве, не то гул из тоннеля метро с приближающимся поездом. А фото есть? Это единственное, что меня интересует. Репин пропалывает поисковик и первые строчки в выдаче. Современных ноль, а вот старые ссылки покрылись 404-кой не полностью. Смотри!

Я смотрю. Лучшего качества нет, но уже понятно, что у того, пятнадцатилетней выдержки, и моего недавнего обидчика с двумя клонами есть много общего. По крайней мере, резкие, ястребиные черты и характерный шрам. Он молнией прорезает пару сантиметров над левой бровью.

– Это он, точно, – свожу я дебет с кредитом.

– Почему я не удивлён? – ковыряется в ухе Репин, как будто ищет там ответ. – Вы думаете о том, о чём и я? Помнится, пока Машуля не спасла своего суженого, этот Лисицкий тоже предполагал кого-то освежевать и куда-то забрать до выяснения. И, возможно, сейчас от небритых морд с обложки убегал бы ты, а не они. Логическая цепочка!

– Не верю, – выдыхает муза и усиленно раскачивает шеей будто маятником.

– Верят в бога! – признаюсь я с убеждённостью священника. – А остальное либо есть, либо нет.

– И что в этом случае, извините?

– Как бы есть то, чего как бы нет.

– Сказал человек, который как бы умеет рисовать живых котов, которые потом как бы просят жрать. Кстати, он там не сдох? Давно дома не был.

– Мама его забрала, кормит, в соседнем подъезде живёт.

Малевич теряет интерес к обложке и просит рассказать, что ж с Праздновым, Зазнобиным и Правдиным было дальше. Тот случай, когда без спойлеров не обойтись. Репин листает тонкие страницы, остальные внимательно следят из-за спины, но без особого вникания.

– Финал открытый, – суммирует прочитанное Кирилл. – Единственное, что я понял, – репортёр и красавица снова сошлись. Очень мило! А мент сгинул где-то в последней схватке с антагонистом. Хоть, возможно, это просто замануха на будущее. Как у Шерлока… Кстати, главный босс подозрительно похож на автора. Вот!

Репин тыкает в один из последних кадров: сидящего на скамейке мужчину с двумя компаньонами. В этом кадре Зазнобина держится за странной формы фонарь, а Правдин безучастно следит за Праздновым, который приближается к оппоненту. Мне даже не нужно вглядываться в сцену, чтобы вспомнить недавнее фиаско в обычном питерском дворе и асфальт так близко, как никогда раньше.

– Вам не надоело? Мне вот позарез, – я провожу лезвием руки по шее. – Мы неделю носимся по всему городу, но, кажется, ни на йоту не приблизились к цели. Как наушники, спутались в кармане, куда нас аккуратно положили. Один старик грабит музеи и пытается уничтожить мир. Другой неудачник зачем-то закидывает трёх придурков в комикс и подсовывает его нам. Ещё это, сорян, мамаша твоя, которая в рот воды набрала и даже говорить с нами о деле не хочет. Что дальше? Годзилла на Лахту заберётся? Хоть где-то здесь есть логика? Ау!

Все молча соглашаются, что логики вокруг и вправду маловато. Признание проблемы – первый шаг к выздоровлению, но, видимо, это касается не всех. Болезнь прогрессирует, а мы просто хорошо проводим время. Даже в Египет слетали.

– Мы одного зайца поймать не смогли, а тут второй нарисовался, – фиксирует факты Малевич. – Удобно и вовремя! И непонятно, как они связаны. Вот хоть убей, но я не верю в такие совпадения.

– Думаешь, они заодно?! – спрашивает муза, отвлекаясь от голубей. – Это уже тянет на какой-то малопонятный мем, смысл которого исчезает где-то в подростковых страданиях.

Если раньше все мечтали стать космонавтами, когда вырастут, а потом инфлюенсерами, то теперь в пору визуализировать своё обращение в мем, и тогда капелька вечности тебе уготована. Ты будешь дефилировать внутри картинки в сети, пока не избавишься от былой идентичности, и не превратишься в образ. Неплохой вариант, кстати.

– А ты что думаешь? – прерывает очередной поток сознания муза и пускает солнечного зайчика Даниилу прямо в глаз, отчего тот по-детски закрывает лицо руками.

Через секунду между пальцами проступает зрачок, словно подсматривают в замочную скважину.

– Я… – раздаётся голос из-под ладони. – Мир… Все друг друга не любят… Стараются побольнее обидеть, уколоть. От этого вся ненависть…

– Вот, и я о том! Сечёт! – Репин расплывается в улыбке. – Дореволюционный батрак вкратце описал природу хейта в интернете. Мне вот тут тоже написали сто пятьсот комментариев о том, что мой триллер – полное дерьмо. А я им и говорю: вы не той стороной человека читаете. Голова сверху, а не снизу!

– Ты и пишешь не тем местом, так что прости их! – отвечаю я. – Но устами работяги глаголит истина. Если мы не можем найти ни одного, ни другого, давайте поищем связь между ними. Плюсую Жану, что-то тут есть.

Репа скрещивает руки на груди. Он успел погуглить, и интернет, обычно помнящий хоть бы что-то, оказывается совершенно глух к нашим мольбам. У старого реставратора и молодого художника совпадений не найдено. Где искать? Мы кажемся себе беспомощными, когда кнопка не выдаёт нужный результат. Дети цифрового века, вкручивающие лампочку через приложение. Ведь каждый должен заниматься своим делом. Так и успокаиваем себя.

Кирилл возвращается с внезапной мудростью. В короткой биографии Лисицкого, поместившейся бы на этикетку батончика мюсли, находятся знакомые хэштеги. Не поверите, сообщает разум, он тоже из наших, академических. В общем не удивительно, конечно, но кто-то должен его помнить, всего пятнадцать лет прошло или около того.

Ха, а автор шарит за сюжет! И обещает буквально сразу подёргать деканат за ведомость.

– Вервасильевна! – не своим голосом говорит в трубку начинающий писатель. - Не, не забыл! Как такое забудешь?! В смысле дела, жизнь, знаете, летит и никого не это… Вы поняли, конечно! Не в отпуске? Мне нужна услуга. Хочу вспомнить старые институтские времена, кофе попить. Можете? Я бы подскочил. Вот Савву бы захватил с собой!

Я, размахивая руками, как вентилятор, пытаюсь показать Репину, что вообще не хочу встречаться с Верой Васильевной. Но наживку на той стороне уже заглотили.

– Да, он прям расцвёл, когда узнал, – продолжает свой нехитрый пикап мой приятель. – Через два часа, отлично! Целую ручку!

Я изображаю невыносимую тяжесть бытия.

– Это кто? – ехидно спрашивает Маша.

– Да так… – отбрыкивается Кирилл, но приходит моё время.

– Его бывшая. Какая это была любовь?! Ой! Достойна бразильского сериала. Я вас любил: любовь ещё быть может… А организм вообще уже не может! Смотри, не пожалей потом.

Репин выдавливает из себя кислую мину с оттенком растерянности и жестом просит следовать за собой. Вот и его скорлупа треснула. У каждого бывает рано или поздно.

35

– Савва, ты мне очень нужен!

– Офигеть! Мне такое даже девушка не говорила!

– У тебя нет девушки.

– Потому и не говорила.

Я наслаждаюсь обледенелой Невой, которую неравномерно накрыла белая простыня, хаотичной игрой метели, постепенно прячущей Адмиралтейство на заднем плане, и отсутствующим Зимним. Он в эту пургу вышел прогуляться по городу, оставив свою привычную локацию. Прохожие кутаются в пуховики и куртки, превращая снег под ногами в коричневую кашу и чавкают каждый в свою сторону. Я чавкаю вместе с ними.

В голове играет что-то из старых французских фильмов, под настроение. Не столь пафосное, как «Профессионал», но и не однозначно лиричное в стиле «Шербурских зонтиков». Очень тихо и немножко нежно, несмотря на зябнущие пальцы.

Репин на манер улитки втягивает голову в тоненькое пальто и пытается догнать меня на набережной. Раскуривая очередную сигарету, он на бегу интересуется, можно ли меня зафиксировать хотя бы на время. А то вроде как получается, что Пятачок следует за Винни Пухом.

– Холодно фиксироваться. Вон даже статуе не жарко!

Я показываю куда-то через дорогу, где снежинки бесновато танцуют у вычурного здания.

– Как ты это определил? Да блин, надо на него штаны наконец надеть!

– На искусство не надеть штаны… Чего хотел?

С момента нашего эпохального знакомства пролетел год. Не сказать, что в моей жизни что-то кардинально изменилось, но поколебать романтический ореол избранного одиночки этому времени удалось. Репа, а теперь мы на ты – я бы даже предпочёл так стремительно не сокращать дистанцию, вкратце обрисовал мне всю структуру силы.

Опытным путём выяснилось, что весь мир похож на холст, творческое пространство, физические законы которого никому толком неизвестны. Хотя, возможно, и известны, но уж точно не нам. Иногда спецэффекты, как в «Матрице», прорываются в реальное измерение, смущая обывателей сюжетами для программы про паранормальные явления на популярных телеканалах, и кому-то приходится устраивать небольшой ремонт.

Тех немногих, кто в курсе этой котовасии, делят на артельщиков, созидающее начало – «Артель», и старьёвщиков, разрушающее – «Комиссионка». Мы словно гильдии в Средние века, которые вместе стараются не выдать тайны окружающим, но в отличие от них пока не в курсе сами, на черта всё это нужно. Иногда достаточно одних или других – в зависимости от сложности ситуации. Изредка приходится объединяться в стаи и латать уличные декорации совместно. Но последний раз глобальный субботник был до меня и без меня. Так что я вне контекста.

– Короче, я влюбился! – прорывается сквозь завывания ветра в мою голову Репин.

– Короче некуда. В своё отражение?

– Если бы. Тут вопросов нет, оно прекрасно. Даже прекраснее автопортретов в солнечный день… В Воротынскую.

– В Веру? Это которая клялась, что у неё своё княжество было? Лет 600 эдак назад.

– В неё. И оно реально было.

– Зачем?

– Что зачем? Княжество? Ну люди так жили…

– Влюбился…

– А! В результате несчастного случая. Самопроизвольное попадание стрелы Купидона прямо… Ну вот туда!

Репин показывает куда-то вниз.

– Ясно, по пьянке закрутилось…

– Ну!

– Тебя вообще никуда отпускать нельзя. И что она теперь? Хочет стать столбовой дворянкой или вольной царицей?

– Хуже. Я пообещал ей подновить хибару.

– Что?

В каждой нашей гильдии – с десяток человек, которые пользуются художественными псевдонимами – осознанно или просто в соответствии с оригинальными фамилиями. Над ними – свой староста. В нашей смотрящим когда-то выбрали Репина. За какие заслуги, без понятия. У соседей ещё два дня назад здравствовал Купр – Куприн. Только не тот бедняга, которого школьники постоянно путают с Буниным, а кубист, “бубновый валет” и позже пейзажист. Правда, нынешние не знают ни того, ни другого…

В последнее время, правда, Купр резко ослабел, видимо, не выдержав ноши, и самовольно сложил полномочия. Замена на подходе, так что пока совершенно непонятно, с кем держать связь на случай чп.

Как мы узнаём о прорехах в нашей реальности? Над артельщиками и старьёвщиками есть Мастерская, она же Институт. Именно так, с большой буквы. В отличие от тех, кто сшивает или разрушает, представленных в основном молодыми, в ней сплошь старики. Нам так кажется, хотя их никто из нас не видел. Из своего возраста и с высоты юношеского максимализма они видятся нам непомерно древними по статусу.

Мастерская изучает Пленэр – так мы называем то самое художественное пространство, которое не видят простые люди. Типа научно-исследовательского института, только ещё загадочнее, где все оперируют схоластическими терминами со своей системой искусственных аргументов. И наверно получают от этого несказанное удовольствие. Небожители, словом!

С институтскими мы почти не соприкасаемся. Когда им что-то нужно, они вызывают на ковёр к связному старшин и доносят свою волю. В остальном просто присылают депеши. Не прямо письма, но почти. Они старомодные ещё более, чем старые.

Именно деды следят за вторжениями художественного мира в наш и транслируют сигналы, которые так или иначе чувствуем мы все. В меньшей или большей степени. Если своими действиями мы не тревожим Пленэр слишком сильно, никому до этого дела нет. Можно похулиганить, используя свои таланты в корыстных целях. Но мы предпочитаем держать себя в узде. Ну, может быть, раз в год устроить перформанс и раскидать рисованные зелёные сотки с Франклином из окон Дома Зингера на потеху публике.

За прошедшие месяцы с «инициации», которой по сути не было – Репин водил меня просто как собаку на поводке, я так ни разу не видел стариков, ибо не положено. Точнее как: запрета на визиты к ним вроде нет, но скучные традиции субординации соблюдаются беспрекословно. Кирилл за всё время, а колхоз артельщиков он возглавляет года два с лишним, ходил на поклон дважды. Куда, не говорит. В этот глупый церемониал я пока что не въехал, но очень стараюсь.

– Какой ремонт? Какая хибара? Акрила надышался?

Мой друг опять чешет затылок, будто ищет там смысл жизни, но возвращается ни с чем. Пока мы пересекаем мост, разделяющий две снежные бездны в провалах реки, он вкратце объясняет, как так вышло.

На пати в очередной дореволюционной коммуналке вериных родителей, отъехавших в любимые Европы, в самый разгар пирушки произошёл непроизвольный отрыв лепнины, которая приземлилась аккурат на голову младшему братцу. Случайный ли, уточняю я. Ну случайный или ей слегка помогли метким броском полной банки каперсов, не суть. Наследница несуществующих княжеств пожаловалась на обшарпанность обстановки, а Репин, недолго думая, предложил прилюдно свои услуги. Мол, его родители держат строительную фирму и в два счёта обделают дельце. Всё, что сказано публично, становится предметом игры в слабо.

– Сильно не в себе был?

– Порядочно… Но всё от любви, конечно. Главное, теперь заднюю не дать. Она уехала на две недели и ждёт сюрприза…

– А что папаша? Ну тот, что в два счёта…

– Да он сам из меня лепнину сделает. Буду улыбаться с эркера целую вечность как атлант… Без штанов.

– И что ты от меня хочешь? Сходить с тобой за обоями?

– Ну ты же умеешь маты стелить под лесами? Может, и с этим сладишь? Там же не нужно никакой Сикстинской капеллы, ей-богу! Что-то бюджетненькое, простенькое, от каких-нибудь передвижников. Только сильно ничего не передвигать, а то у неё родители себе на уме.

Мои глаза расширяются. Равшана с Джамшутом мне не хватало найти в своём лице. Последний раз, когда я клеил обои, советские безвкусные цветы ещё год плясали странными пузырями по всей стене, как у прораба святого Витта.

Я отмахиваюсь и даю дёру в сторону Петропавловки, но «пальто» старательно преследует меня, нашёптывая что-то в ухо на пронизывающем ветру. Погоня продолжается до тех пор, пока в конце моста нам путь не перегораживает огромная фигура. Сначала мне чудится, что дорожники закрыли проход нелепым человекоподобным знаком, но знак укутан в пуховик, из которого торчит пушистая шапка. Между воротником и помпоном – только глаза.

– Да стой ты! – кричит Репин и крепко хватает меня за рукав. – Вот он нам подсобит.

Дорожный знак с глазами? Как?

– С подружками неделю назад в качестве бета-теста уже помог убрать аномалии на набережной, где очередной прорыв случился. Помнишь я рассказывал? Мастер с тремя Маргаритами! Прораб тогда долго чесал бороду… Наверно, подумал, что просто перебрал накануне, да и принял единственно верное решение – забыть о случившемся и выписать себе премию. Всем хорошо! Огласки не случилось.

Гигант в пуховике протягивает мне руку. Опасно игнорировать, так что жму сквозь перчатку.

– Жан Эссомбе. Но друзья называют меня Малевичем. Догадайся, почему. И да, я вместо Купра. С сегодняшнего дня.

Между артельщиками и старьёвщиками существуют некие медиаторы. Ну то есть как существуют? Из ныне живущих художников их никто не видел, а сохранились они только в виде городских легенд, отстающих от нашей реальности на сотню лет. Возможно, старики в курсе, но вы поняли… они не расскажут. Ходят слухи, что медиаторы умеют, словно ластик, стирать эффекты, создаваемые нами и соседями по рисованной карте. Зачем? Видимо, был в этом какой-то смысл, если их существование – не побасенки.

Я в их существовании особого смысла не вижу, но вегетарианцев и моего университетского препода по истории, который неразборчиво бубнил два часа себе под нос три раза в неделю, тоже кто-то выдумал… Возможно, медиаторы как-то поддерживали баланс между созиданием и разрушением, когда того или другого становилось слишком много. Но это не точно.

Чтобы художники не превращались исключительно в клининговую компанию, которая чистит Пленэр, когда рисованный мир внезапно прорывается в наш, мы вольны заниматься чем угодно. Разве что никто не сидит в офисе 24/7. Творческие люди требуют себе креативных профессий без дедлайнов, чтобы в свободном режиме погружаться в сожаления о своей непростой судьбе.

Репин что-то малюет на заказ, пытается писать книжки и тешит самомнение новых богатых, накидывая им безвкусные дизайны титанических квартир на Крестовском. Вы точно видели такие: там словно двоечника из художественного вуза в произвольном порядке стошнило всеми архитектурными стилями сразу. Но нефтяники и газовики с их губастыми куклами прыгают от радости. Они как-то видели Царское село и всю жизнь мечтали о похожих финтифлюшках над мойкой.

Купр, пока внезапно не бросил нас, как папаша, скоропостижно не вернувшийся из командировки, продаёт концерты академической музыки и пафосные балеты, где лощёные воротилы бизнеса в дорогих костюмах и с кухнями от Репина досматривают сны на первых рядах за сорок тысяч рублей.

А Муха, первая девушка среди артельщиков, работает фитнес-тренером. Карандаш в руке она держит не так уверенно, как гантелю, зато с ней хорошо вечером возвращаться от метро: своими поясами по разным дисциплинам она могла бы укутать земной шар.

Ограничений в общем нет, есть неписаные правила. Главное – о нас не должен никто знать. Но поскольку артельщики и старьевщики – всего лишь люди с их депрессиями и изменами, бессонницами и зависимостями, срывы случаются, но мы более-менее надёжно защищены в век науки. Легче поверить, что кошка вышла из стены, чем в то, что её нарисовал лохматый парень с блокнотом.

Репин, как-то хлебнув лишнего, обмолвился, мол, в прошлом были ситуации и посерьёзнее. Но с ними уже разбиралась Мастерская, а товарищей, решивших явить свои способности всему миру, быстро из него изъяли. Физически или иносказательно? Кто его знает, от греха подальше не уточнял.

– Нихрена ты большой! У меня рост – литр восемьдесят… метр восемьдесят. Аж шея заболела!

Я всё ещё пытаюсь воспринимать нового знакомого как дорожный знак. Так проще.

– Если что, мелочи нет.

– У меня есть. Пошли! – говорит Малевич, освобождая тротуар.

В подтверждение дружеских намерений мой новый приятель кладёт руку на плечо. Я как-то погружался с обвесом в Египте. Эффект тот же самый.

На фоне скудной подсветки город в снежном плену и вправду напоминает заповедное место, застрявшее меж миров. Ветер, по питерской традиции дующий сразу со всех сторон, проникает до самых кишок, а позёмка устраивает тайфунчики на растрескавшемся асфальте. Белый снег, серый лёд. В таком месте огромный человек в пуховике выглядит чуть ли не артефактом.

– Как интересно! Я думал, что к нам берут только хилых студентов с недовесом и карнавалом прыщей на носу, а тут вот оно что?!

– Ну до вчерашнего дня я тоже думал – отзывается Репин, безропотно следуя за Малевичем, а после театрально повышает голос. – Надеюсь, Купр ушёл сам, а не выпал с балкона.

– Одно другому не мешает! – вынув подбородок из воротника, хохочет Жан.

После пяти минут общения я ещё не знаю, что новый босс старьёвщиков – самое беззлобное существо, встреченное мной в жизни после хомяка персикового цвета, который живёт у родителей. Патологически не умеет обижаться или проявлять агрессию, при этом толстокож как слон, без манерности и пафоса. Убойное сочетание. Нам до него ещё расти и расти.

– Кстати, что за дельце на набережной вы обкашляли?

Репин почему-то пытается отмахнуться от моего вопроса, но Жан подпускает нас поближе и рассказывает.

Есть через реку от Смольного Дача Безбородко – классическая усадьба конца XVIII века, потрёпанная временем и тысячами ног, облупленная и обшарпанная. С советских времён там расквартирован туберкулёзный диспансер. Были планы вернуть архитектурному памятнику приличный вид, но разруха 90-х не позволила.

Неделю назад на объекте случился грандиозный казус. Недолатанный коттедж вельмож, еле стоящий на куриных ножках, внезапно, буквально за ночь, оброс элементами из далёкого прошлого. Включая часть набережной с антикварными ступенями, явно не соответствующими эпохе вспенившегося асфальта и разбитых бутылок. Башенки, лепнина, ограда – всё серьёзно. Прихожане медицинского учреждения и врачи с утра долго стояли и тыкали пальцами в пятна из царских времён, натирали затылки, как у статуй в туристических местах. На удачу. Вроде бы и красиво, но не положено.

В итоге, продолжает Жан, Мастерская прислала красноречивую весточку. Купр повелел решить проблему, пока она не вышла на общегородской уровень. Слава богу, ещё никто не придумал более-менее сносные камеры в телефонах, чтобы по ходу запечатлеть аномалию и распространить на каких-нибудь форумах, хотя кто-то из журналистов навострил лыжи и обнаружился на месте событий.

Беглый осмотр показал, что в Полюстрово проявились детали акварели Гаврило Сергеева, написанной в районе 1800 года. Чтобы всё подчистить, пришлось пошаманить вчетвером, но получилось оперативно – справились в течение полутора часов. Возможно, медперсонал до сих пор пьёт валерьянку, обсуждая массовое помешательство, но люди быстро об этом забудут.

– Тем более, в «Жёлтой газете» с утра вышел репортаж, – подытоживает Малевич. – А там тираж ого-го! Значит, свидетели попросту постыдятся обсуждать тему. Все в выигрыше!

Репин, превозмогая пространство и даже время, разгребает телом вьюгу, уносится вперёд на несколько шагов и внезапно разворачивается к нам лицом, будто его занесло на льду, как автомобиль на лысой резине. Витрувианским человеком с красными ушами и белым лицом он преграждает нам путь.

– Эй, эй, хрен с ним, с Безбородко! Вы слушаете меня? Сосредоточьтесь на том, что действительно важно! – взывает он к нашей совести. – Любовь дала течь, решается судьба мироздания! Будет ремонт или нет?

Мы переглядываемся с Малевичем, словно знаем друг друга сто лет. И уже, кажется, внутренне согласны в том, что Кирилл не в себе, при этом не в момент отчаянной влюблённости, а постоянно, и, более того, это нормально.

– А нам что за это? – спрашиваю я.

– Да блин! Вещизм погубит мир. Вспомните тридцать сребренников! – покрывается снегом замёрзший Репин. – Друзей ведь не продают!

– Не продают, да, но покупают же! Весь вопрос в цене. Короче, показывай, что делать надо.

На лице приятеля проявляется улыбка, сдерживаемая только пронизывающим холодом. Мы переходим дорогу и погружаемся в тревожную темноту питерских дворов в декабре. Намечается что-то интересное.

36

Сначала из-за стола выплывают огромные очки, которые старательно заполняют собой всё пространство. Их ограняют две заплетённые косы медного цвета, старомодное синее платье с белыми рукавами а-ля диснеевская «Алиса в стране чудес» и странный фолиант, буквально генерирующий пыль. Или это просто игра света и тени в деревянных интерьерах модной кофейни?

Вера Васильевна вцепляется в нас взглядом и притягивает к себе, проводя к окну между стайками студентов с кофейными стаканчиками и верещащими детьми, которые принимают пюрешные подношения от суетящихся мамаш. Под таким визуальным контролем хочется молча взять экзаменационный билет и сесть готовиться, предварительно зная, что не сдашь.

О любовных похождениях Репина я не имею понятия. Не привык лезть в чужую личную жизнь, а также завидовать роскошным и всегда приукрашенным отношениям, которые посторонним кажутся идеальными в пику своим. Но с тех пор, как я совершил непростительную ошибку и с помощью карандаша подлатал квартиру Воротынских напротив Петропавловки, меня автоматом записали в любимчики к обладательнице престижной фамилии да и всей её родне оптом. Слил информацию сам Кирилл, не присвоив себе заслуг и представив главными творцами мастерка и шпаклёвки других. Не ожидал от него такой подставы.

В процессе ремонта я взял чуть-чуть «У столика» Грибкова, щепотку «Друзей-приятелей» Маковского, гувернанток Перова в купеческом доме и крошку «За расчётом» Богданова. Точь-в-точь срисовывать не стал, включил фантазию. Получилось, как и заказывали, простенько, со вкусом и вполне правдиво в условиях дореволюционного быта.

Репа для отвода глаз стряс с хозяев денег за материалы и скинул сумму в общую кассу пайщиков фейкового предприятия. Я купил себе новенькую стереосистему, а Малевич справил день рождения родителей. Ему в этом симуляторе прораба тоже нашлось место: он рачительно снимал слой за слоем.

– Обнимашки? – игриво спрашивают «очки», отхлёбывая из поллитровой термокружки. – Хотя погоди… Вот с ним буду миловаться, с тобой нет.

Вера Васильевна заключает меня в объятья. Она приятно пахнет лавандой с кофейным отливом и упирается в мою грудь приличным бюстом. Воротынская не выглядит на свои сорок и совершенно не производит впечатление академической преподши, костеряшей зумеров за их серость в профильных дисциплинах. Но её способность не сводить с тебя глаз, будто она умеет не моргать как Уэнсдей из сериала, поначалу сбивает с толку.

– Это на случай самообороны? Или мух бить?

Репин показывает на безразмерную книгу рядом с карикатурно-крошечной сумочкой и безликими беспроводными наушниками, символами цифровой эпохи хай-тек очертаний и футуристических форм.

– Для встречи с бывшими.

– И много их? – на всякий случай уточняет Кирилл.

– Больше одного. И лучше него.

– Так даже проще. Мне надоело быть идеальным!

Мы садимся рядом и первые пару минут странного свидания на троих пытаемся заполнить не слишком остроумными шутками и типичной бессмысленной болтовнёй. Было бы здорово сходить за кофе, но очередь, подпирающая хвостом дверь, отпугивает.

– Чего звал, прораб года? Явно не для того, чтобы вспомнить наши свиданки под луной.

Кирюха оказывается мастером маскировки и завуалированных речей. Ничем не выдавая задачи свести старого реставратора и молодого художника вместе, он запускает пару простых поисковых запросов. Вера, по-прежнему не мигая, смотрит на своего бывшего и изредка кивает. Я не надеюсь на скорый результат и уже готов к отмазке в стиле «поспрашиваю», но внезапно Воротынская проводит с характерным звуком ярко-синими ногтями по обложке тяжёлой книги и возвращается с ответом.

– Лисицкого я помню чисто случайно, – она отводит взгляд и устремляется мыслями в окно. – Везучий ты, поскольку не уверена, что ещё есть масса свидетелей. Он заочником был, так что есть вероятность, что приходил только на сессии. А я у него принимала теорию и историю живописи. Тихий, умный, старомодный. Ну если память мне не изменяет, ведь было давно. Запомнила, поскольку он заметно отличался от других в потоке. И уже потом прогремел со своими комиксами. Если честно, не фанатка такого, мягко говоря, искусства. Видела пару раз, но там было много крови, натурализма... В общем на тот момент слишком взрослое «кино» для меня. Хотя наверное свежо и оригинально.

– Ты его ещё потом встречала? – уточняет Репа.

– Нет. Но издательский скандальчик активно обсуждали. Поскольку те, на кого студент наехал в своих работах, опять же совершенно случайно оказались среди попечителей вуза. Ему просто не повезло. Если бы он учился на железнодорожника или программиста, то, возможно, такого резонанса не случилось бы. Погудели бы и забыли. А тут…

– Его же выперли довольно жёстко? Помнишь какие-то детали?

– На самом деле я тогда была аспиранткой, лишь помогала на кафедре, так что меня, извини, в нюансы не посвящали. Но шила в мешке не утаишь, как говорится… Расправу над ним устроил некто Добужинский…

– Кто? – резко и правдиво выдыхает Репин, словно впервые слышит имя.

– Ну Добужинский! Не помню, как его по имени... Он тогда что-то типа замдиректора был, вы не могли о нём не слышать! Авторитет и тяжеловес в мире реставраторов. Назвал комиксы мазнёй неполовозрелых недоумков или чем-то таким при всех. Я особо не в курсе, но мой папа на тот момент дружил с ним. Даже Новый год мы справляли несколько раз у него на даче. При мне скандал не обсуждали, разумеется, но кое-что долетало обрывками.

Репа неожиданно для себя складывает руки, словно молится, и просит вспомнить ещё хотя бы что-то. Вера замечает его эмоциональный фон и реагирует соответственно.

– Интересно, зачем вам всё это нужно? Ну да ладно, не моё дело, раз так приспичило, – говорит она. – Но и порадовать ничем не смогу. Единственный из моего круга, кто мог знать существенно больше, – это мой отец. Но, к сожалению, он уже не с нами… Не стоит выражать соболезнования, я всё это пережила и перестрадала, так что сейчас более-менее в порядке… У вас, право слово, такие заговорщицкие лица, как будто вы знаете какие-то секреты мироздания и скоро лопнете от натуги… А? Угадала?

Мы одновременно делаем физиономии поскучнее и поглупее.

– Раскусила, – говорю я. – Тут профессор и этот бывший студент хотят Питер захватить, а мы должны их тормознуть чутка… И вот ищем связь.

Воротынская искренне улыбается, раскручивая пустой стаканчик в руках, как центрифугу.

– Я так и думала. Мир давно ждёт, что его захватят беглый студент и пафосный профессор. Только вот что, вспомнила… Добужинский сильно загрустил спустя несколько дней после того, как студента с позором выгнали из вуза. Разумеется, под надуманным предлогом. Никто не мог признаться, что непростые люди из комикса тому виной… Это было бы слишком даже для сильных мира сего. Проф прикинулся больным, ходил сам не свой. Но как-то всё решилось со временем. Папа говорил по телефону кому-то, что Доб даже искал этого студентика, мол, извиниться хотел, но тот как в воду канул.

За окном отталкивающего вида старуха с перекошенным лицом, как крот, разрывает культурный слой урны, накопленный прохожими за день. Некоторые находки вызывают у неё неподдельную радость. На заднем плане высится очередной баннер, пафосно поздравляющий население с государственным праздником и убеждающий, что мы вместе. Только по разные стороны витрин. А так вроде бы близко.

– Когда копаешься в мусорке у магазина, главное не забывать о величии страны, – философски замечает Репа. – Ну и, чего там Василий Палыч?

Вера перестаёт изучать содержание кофейной гущи.

– Да в общем ничего… Конец истории. Сумимасен, больше ничего не знаю. Говорят, проф потом куда-то пропал, как и этот Лисицкий. А не так давно объявился. Лично я его не застала, но Кряжин, мой сменщик на кафедре, видел его лично. Тот странно себя вёл, но времени много прошло, люди меняются. Короче, мораль басни в том, что по делам нам воздастся. Каждого карма настигнет. Решил Добужинский утопить парня в угоду другим или сиюминутным связям, а пошёл ко дну сам. Не физически, так морально… Вот вы, мальчики, обдумываете последствия своих поступков?

Репин зависает на пару секунд, а затем резко крутит головой, словно разгоняет шальной сон в транспорте.

– А он вообще никак не поступает, – подсказываю я. – Если ничего не делать, последствий не будет. Ну максимум диван продавишь.

– Да уж, – тихим голосом соглашается Кирилл. – Однажды уже понаделали. До сих пор разгребаем. Я это… хотел…

Синие ногти прочерчивают воздух, а глаза за стеклом очков впиваются в куратора нашей секты.

– Не надо ничего говорить. Даже если склеить старый бабушкин сервиз, трещины останутся. Так что лучше его просто оставить там, где он есть, заметённым под половицу. Молодые были... Теперь уже вроде нет. Хотя правительство нам тут постоянно продлевает молодость. Сколько сейчас максималка для тинейджеров по закону? Полтинник? Ещё поднимут, вообще умрём молодыми…

Воротынская встаёт, кое-как втискивает фолиант в синий шоппер с принтом вуза, поправляет алисино платье и тепло улыбается. Лицо сидящего Репина постепенно стекает на пол, напоминая знаменитые часы Сальвадора Дали. Он в прострации, расплывается во времени и пространстве, мысленно собирает осколки голыми руками.

– Ладно, пока, ребята! Звоните в любое время! И почаще на самом деле. Рада была повидаться!

Вера посылает нам воздушный поцелуй и сквозь змейку очереди ловко выходит на улицу. Её фигура исчезает в толпе.

В тот же миг работник заведения с тату дракона во всю руку подплывает к столу и забирает поднос.

– Как вам у нас? – дежурно интересуется он.

– Мне не понравилось, поэтому я обязательно вернусь, – безразлично бурчит Репин.

Парень с драконом смеётся сквозь бороду, не иначе как аккуратно уложенную в барбершопе.

– Идеальное преступление.

Я мягко хлопаю потерянного Репу по плечу и пытаюсь оставить его наедине со своими мыслями. Время лечит, но есть неизлечимые заболевания с рецидивами и ремиссиями – им лучше не докучать врачами. Старичок не даёт осмотреться по сторонам, выходит следом.

– Я думал, тебе требуется пару мгновений…

– Нафиг. Сиюминутная слабость. Я давно собрал ошмётки своих огрызков. Всё в прошлом.

Как знаешь.

– Запомни одно, – оборачивается приятель. – В любви ты сначала находишь, что не терял, а потом теряешь, что не нашёл.

Из общих воспоминаний – только ремонт.

37

Заунывно-истеричный голос сирены действует как будильник на того, кто лёг ближе к утру. Мы почти одновременно вздрагиваем, на всякий случай синхронизируя звук с изображением. Помимо резкого сигнала должны неистово мигать лампочки, как на новогодней гирлянде. Ещё несколько секунд – и вся компания скользит вниз по пилону на первый этаж, машинально заворачивает свои тела в жаропрочные костюмы, как опытная хозяйка рыбу – в фольгу, и бежит к большой, начищенной до блеска машине.

Так, кажется, мы, взращённые на «Охотниках за привидениями», представляем труд ликвидаторов нечисти? Было бы здорово рождественской ёлкой круглогодично прорезать пространство серых набережных, но у нас всё гораздо проще и скромнее. Куда проще. Без помпы, спецэффектов и излишнего пафоса. И тем более без званий, медалей и накрахмаленной до хруста униформы.

В какой-то момент, как обычно самый неподходящий, в закрытый и наглухо заколоченный канал в мессенджере приходит адрес и несколько на первый взгляд слабо связанных слов, как будто писал человек с дислексией.

Когда я начинал, всё было ещё старомоднее. С давно забытым хрипящим звуком из факса вылезал листок бумаги А4. Старший читал послание от Мастерской и отправлял страницу в шреддер. Эта традиция держалась дольше, чем того заслуживала, но в ней был свой шарм. Так дедушки с бабушками вспоминают о радио и патефонах.

Я уже говорил о том, что деды в институте не держат руку на пульсе технологического прогресса, отставая лет на десять или двадцать, но тут внезапно даже они дали слабину. Видимо, «просрочка» факсов, за которыми никто не следит, стала угрожающей. Что дальше? Они сдадут в утиль свои дискеты? Дай бог!

– Вообще их стало слишком много… этих прорывов, – сонно говорит Репин, пытаясь попасть мраморной крошкой, выуженной из цветочного горшка, в муху на потолке. – Вот честно, пусть они сами поднимут свои старые задницы и идут зашивать мироздание. Мы, что, чёрт возьми, ателье?!

– Откуда ты знаешь, что они старые? Ты же их никогда не видел, – вяло отзываюсь я.

Но с приятелем согласен на все сто.

– Нууу блин! – философски мычит Кирилл. – Будет крайне странно обнаружить, что в институте сидит пара прыщавых тинейджеров.... И раздаёт команды как в компьютерной стратегии, обводя нас рамочкой.

Более того, никто ни разу на моём веку не проверял, что будет, если ослушаться Мастерскую и просто выключить телефон, когда секретный канал просыпается, а ты с женщиной, корзиной грибов в лесу или натираешь хлоркой унитаз. Не очень ровный ряд, согласен.

– Ей-богу, третий раз за неделю! Это ещё помимо того, что мы бегаем за бурлаками, стариком и этим комиксистом, будь он неладен!

Кирилл как черепаха, перевёрнутая на спину, не с первого раза поднимается с дивана. Его маятниковые движения постепенно расширяют амплитуду.

Муза кивает, попивая через трубочку ледяную колу из стеклянной бутылки. В вызывающем топе, узких джинсах и с яркой губной помадой она напоминает модель из рекламы. Три минуты назад я думал позвать её на свидание без свидетелей, а то мы в последнее время разучились ходить поодиночке, но теперь какая-то чушь из иного плана бытия разрушает мои сказочные иллюзии и истребляет очередями мурашки, которые бегают кроссы по спине. А ведь она могла согласиться!

– Он тебя глазами ест! – смеётся Репа. – Кусь-кусь!

Маша отвлекается от колы и, не вынимая трубочки изо рта, поворачивается ко мне вполоборота. Как она умудряется ещё улыбнуться в такой позиции, вообще диву даёшься. Если бы свои театральные позы девушка репетировала по ту сторону холста несколько лет, то понятно. Но недавно всё вроде стало на свои места. Или как раз наоборот – на чужие?!

– Куда гнать, пацаны? – спрашивает муза.

– Куда? В смысле гнать? Это спецоперация, туда чужих не берут! Репа, скажи ей, чего ты лыбишься, как идиот?!

Вместо ответа Маша тремя глотками заканчивает с колой, изящно встаёт и подходит ко мне. Она соблазнительно наклоняется вперёд, картинно поднимает мой подбородок двумя пальцами и заглядывает в глаза. Я такое где-то видел в фильме. Там змея гипнотизировала мышь перед тем, как съесть. И это похлеще, чем какой-нибудь застарелый «Основной инстинкт».

– И кто тут чужой, малыш?

Из прострации меня выбрасывает «укус комара» – крошечный камешек попадает точно в темечко. Репин ржёт, как конь, и опять принимает позу черепахи, перепутавшей верх и низ.

– Это надо было снимать, чёрт возьми! Ладно, голубки, второй дубль потом, сначала дело.

Кирилл несколько раз тыкает в экран смартфона, словно пытается проткнуть его насквозь, залетает в цветастую рубашку и жестом приглашает нас проследовать в коридор, вниз по лестнице и наконец во двор.

– Куда? – кричит вслед муза. – Мне надо переодеться и накраситься. Я хочу хорошо выглядеть!

– Не время быть красивой! – возвращается эхом Репин, разменявший уже пару этажей.

Трудно ожидать от черепахи таких скоростей, но мы, основательно запыхавшись, догоняем его у парадной. Там, где он смахивает с двухметрового прямоугольника брезент, и обнажает прохожим футуристические формы, которым могли бы позавидовать фитнес-инструкторы с билбордов.

Я слышу протяжный свист восхищения за спиной.

– Твоя?

Маша теряет ко мне всякий интерес, хотя я на ходу пытался ввести её в курс дела и изложить какие-никакие правила поведения на месте прорыва.

– Прокатить? Видишь, Савва, антикварный мерс – и ты уже не первый номер!

– Откуда он у тебя?

Репин отмахивается и кивает головой в сторону транспорта.

– Тут только два места! Он не едет? – уточняет муза и косит глазами в мою сторону.

– Придётся взять, а то мы просто потусим и некому будет закрывать прореху. В тесноте да не в обиде, как говорится. Хотя чревато очередным штрафом.

Команда втискивается на первый ряд, а Репа с грохотом заводит двигатель. Пока мы выезжаем из подворотни, муза, зажатая между нами и сложенная практически пополам на манер котлеты в бургере, бомбардирует моего приятеля канонадой вопросов. Самый последний из них: как такую роскошь ещё не спёрли из стрёмного двора, подёрнутого плесенью и ржавчиной?

Я отвечаю за него – по порядку, как привык. Это Mercedes-Benz 300SL. Репа грезил им с тех пор, как увидел на той самой канонической серии картин «Cars» Энди Уорхола. Только у классика он в вырвиглазных цветах. Поскольку в мире их штук тридцать, не больше, у условно голодного студента с коньяком за 100 рублей в кармане лишних 5 миллионов «зелёных» почему-то не нашлось, так что, поднаторев в тайном искусстве подпольной живописи, Кирилл нашаманил себе копию. Точную, насколько это вообще возможно. В основе конструкции старый «мерс», выписанный в виде рухляди из Европы лет пятнадцать назад, примерно того же времени, но обновлённый талантом живописца с пламенным мотором в груди.

Вообще, продолжаю я, пока Репа с ветерком под удивлённые взгляды прохожих выруливает на залитую солнцем набережную, мой приятель-пижон одно время грешным делом задумывался о «покупке» Mercedes-Benz C111-II с «крыльями чайки», как у того самого DeLorean DMC-12 из фильма «Назад в будущее», но постепенно его отпустило, само прошло. Парня убедили, что разъезжать по зимнему грязно-снежному Питеру на апельсиновом экспериментальном спорткаре 1969 года рискованно, ибо привлекает много внимания. А нам этого как раз хотелось избежать. И, скрипя сердцем, тощий студентик задушил свою мечту, обрубил крылья птице и согласился на «вшивый» родстер. Или просто придушил грёзы на время, как бы это ни звучало.

Репа с сигаретой в зубах и стабильно-помятой причёской, разворачивающийся на тонкую, впритык к «хюндаям» и «киа», вызывает больше стойкие ассоциации с Лас-Вегасом или Эл-Эй, нежели Питером.

Мимо нас проносится город: лёгкий, беззаботный, яркий и какой-то непривычный, словно сменил строгий костюм на гавайскую рубашку. Он искрится волнами и убеждает нас в том, что если ты всё ещё это чувствуешь: ветер в волосах, непередаваемый коктейль из ароматов и шумов, свист тормозов, то жизнь не так уж плоха.

– А не украли её потому, что красотка не заводится от обычного ключа, – вспоминаю я финальный вопрос. – Мы же не простые пацаны, а тамплиеры с блокнотами…

– У тебя почему такой нет? – перебивает Маша, вдавливая меня в борт и пытаясь устроиться поудобнее между сидениями.

– Слишком по-пижонски. Со спорткаром каждый сможет. А ты попробуй без него.

– И как успехи?

– Не особо. Зато у меня велик модный.

– У него тоже есть крылья?

– Нет. У меня есть. Пока что. Слабенько?

– Сойдёт на первое время.

Мы ловко и без сопротивления преодолеваем залив, непритязательные портовые райончики, погрязшие в складах да скупках лома, и оказываемся на юге. В тот миг, когда за отсутствующими окнами опущенной крыши проносится симпатичный парк, окаймляющий чопорные сталинки, кто-то внезапно вспоминает о цели поездки. Вместо ответа Репа протягивает свой смартфон с открытым сообщением и лаконичной точкой на карте. Играя в «паутинку» на подбитом экране, я пытаюсь понять, в чём суть.

На картинке – монастырское подворье в черте города. Больше ста лет, церковь, звонница, московский стиль, кирпич, песчаник и прочие атрибуты справочников по архитектуре. Симпатично, одним словом, но визуально очень нехарактерно для Петербурга. Больше никаких пояснений. Что мы должны обнаружить на месте монахов и ладана, непонятно. Чертей и жгучий перец?

Репа резко выворачивает руль и тормозит на противоположной стороне, почти прожигая асфальт. Мы отслаиваемся друг от друга – всё-таки спорткары чрезмерно сближают – и становимся в ряд.

– Ну и что тут не так? – первой прерывает молчание муза.

Выверенными круговыми движениями мы чешем затылки, но недолго. Через дорогу, в створе роскошных кованых ворот нас встречает священник без лица. В церковных рангах я не силён. Возможно, настоятель. Рядом с ним стоят несколько человек в форме спасателей, которые явно в курсе того, кто мы. Точнее за кого себя выдаём. У Мастерской длинные руки, так что не удивлён, но под каким соусом подали нашу спасательную операцию, мы не уточняем.

– У вас полтора часа, не больше, – шепчет старший, увенчанный мушкетёрскими усами и «ёжиком». – В лучшем случае… Всё, что удалось выторговать.

Репин недвусмысленно смотрит на священника, а тот, по-прежнему с физиономией цвета побелки, кивает в сторону внутреннего двора и тут же мгновенно переводит взгляд мне за спину. Одна нога устремляется на территорию, но мозг запоздало расшифровывает второй смысл «послания». Музу не нужно просить дважды. Девушка бегом возвращается в машину и берёт с задней панели первую попавшуюся тряпку, прикрывая себя со всех сторон. Я предвосхищаю шлагбаум из рук, потому что ей не положено здесь быть, но, видимо, в чрезвычайной ситуации на такие мелочи не принято обращать внимание.

Внутри храма вместо иконостаса и одной стены зияет дыра, слегка прикрытая лесами. Бескрайнее голубое небо прекрасно синхронизируется с намоленным местом, как будто они созданы друг для друга. А вот противоположная часть прихода выглядит чужеродно. Словно взяли из другого проекта.

Репин уже успел погуглить – или ему подсказали в чате, но на экране смартфона быстро меняются картинки. Сначала чертежи столетней давности, затем современные фото из интернета. И становится ясно, что пришельцами из прошлого могут быть не только одушевлённые.

– Это всё морок! От лукавого! – раздаётся откуда-то со стороны испуганный молодой голос. – Чур меня, чур!

Я резко поворачиваю голову назад, на что шея отзывается неприятным хрустом. Пора к остеопату, но точно не сейчас. Рядом со мной крестится юноша в рясе, с жидкой бородёнкой, на вид выщипанной древней электробритвой, и с гуляющими по округе глазами – без поводка. Больше никаких свидетелей. Если тут кто и был, вовремя дал дёру.

Послушник пытается совершить неловкий побег, но дорогу ему преграждает двухметровая фигура в церковном облачении. Концентрация бород превышает все допустимые значения, но эту мы неожиданно знаем. И она расплывается в лучезарной улыбке.

– Давно не виделись, господа! – говорит басом человек, по комплекции похожий на ветерана ВДВ. – И дама, которой здесь вообще-то быть запрещено!

– Давненько, Сорокопуд! – отзывается смайликом во всё лицо Кирилл. – Ты откуда здесь? Мы думали, опять в какой-нибудь Спасовке нищих учишь уму-разуму… Или покосившиеся кресты поднимаешь на погостах…

– Одно другому не мешает.

Мы жмём руки. Точнее тот, кого когда-то назвали Сорокопудом, памятуя о Горюшкине-Сорокопудове – певце уходящего русского быта, прогоняет наши тощие пальцы через свой пресс.

Ваня – православный священник со своим приходом, параллельно блогер, владелец паблика «Телехрам» и, что самое важное, неплохой художник. Ездит по стране, наносит на холсты исчезающую заповедную Русь с её полуразрушенными церквушками и деревенскими палисадниками. Хоть начальство и не приветствует миссионерство в соцсетях, прямого запрета нет, а подписчики активно множатся и приходят физически к алтарю, принося заботы и сбережения. Так что конверсия есть, и иерархи довольны. Но самое пикантное в этой ситуации – кто он нам.

– Малевич меня прислал. Говорит, здесь безбожники не справятся, – ухмыляется большой человек. – Стой, ты идёшь с нами!

Послушник, который под шумок попытался слинять в тень монастырской стены, замирает на месте как в стоп-кадре. По его лицу обильно течёт пот. Сорокопуд кивает куда-то в сторону, и малец остаётся ждать нашего возвращения, как преданная собака, отпустившая хозяина в магазин. Разве что не скулит.

– Какой план? – Ваня угощает сломанную акустику басами.

Малиновая девятка, не иначе.

– Божественный, – отвечаю я. – То есть импровизируем, только семи дней у нас нет. Сначала закроем эту прореху, потом разберёмся, что к чему. Журналистов сюда не пустят, а когда кончится миром, надеюсь, этот казус будут вспоминать как происки рогатой ящерицы.

– Не забывайте, что вы в божьем храме, дети мои! – делает вербальную сноску Сорокопуд.

– А мы что? Мы ничего! – отзывает Репин. – Даже уверуем, возможно! Несмотря на этот сосуд греха, ха-ха! Маша, постой, пожалуйста, на стрёме. Смотри, чтобы нас никто не видел.

– Что за сексизм вообще?

– Обычный такой сексизм, – утверждает Кирилл. – Ничего лишнего… личного!

Муза делает вид, что обиделась, и медленно отходит к дверям. Ваня настолько увлечён нашими приключениями, что не проявляет никакого интереса к новому персонажу в команде, помимо дежурного приветствия. Или делает вид...

Блокнот первым появляется именно в его руках. На чёрной обложке религиозные символы складываются в странный узор. Мы повторяем нехитрый ритуал извлечения бумаги из кармана.

Прежде чем приступить к процедуре подлатывания реальности, старьёвщик с крестом проводит просветительскую работу. У подворья непростая судьба, говорит он. Недолго оно наслаждалось богоугодной стабильностью, менее десяти лет. Всё, как водится, изменила революция, а дальше понеслось. Здесь шили трикотаж, делали мебель, а параллельно приспособили помещения под новые функции: убрали декор, добавили перекрытий, пробили новые оконные проёмы, а война завершила те разрушения, которые не успел причинить неистовый гомо советикус.

К чему всё это? Не то, чтобы вновь прибывшему живописателю сельских пасторалей захотелось познакомить товарищей с историческими хрониками. Как раз наоборот: размахивая цветным буклетом, он обращает наше внимание на то, как зала выглядела в последнее время. Иначе команда ненароком может вернуть ей былое величие. Или снова превратить в ткацкий цех.

– Мы же не реставраторы, а рисовальщики, – объясняю я Маше, которая, надувшись, продолжает стоять в проёме.

– А кое-кто ещё и красильщик, – смеётся Репин.

– Каламбуры с фамилиями – просто топ. Лайк! Подписка! Колокольчик!

– В храме колокольчик особенно актуален… Ты, кстати, почему псевдоним художественный взял, а не носишь? Не порядок! – интересуется несвоевременно Ваня.

– Как-то Саврасов звучит фальшиво и длинно. Оригинальное родительское Савва короче... Пытался сменить, как дурацкую фамилию в паспортном столе, но в голову ничего не пришло…

– Зато сейчас в неё прилетит, осторожно! – орёт муза и показывает куда-то наверх.

Фрагменты художественной реальности, как куски старой штукатурки, начинают хаотически сыпаться вниз. В своём механическом и тягучем движении они напоминают кубики тетриса на первых уровнях, но скоро сложность игры может возрасти стократно и присутствующие получат свой game over.

Мы с Репиным аккуратно купируем края, чтобы предотвратить возникновение лавины. Края в этом не слишком заинтересованы, поэтому от души сопротивляются, как живой инопланетный организм, пульсирующий и отчаянно рвущийся в наш мир, но аборигены с карандашами чуть сильнее и уж точно аккуратнее.

Когда волны успокаиваются, в шахматную партию вступает Сорокопуд. Своими огромными пальцами он на редкость быстро и точно работает, разрушая иллюзию, природу которой мы пока не представляем. Одни и те же узоры приходится повторять многократно, слишком уж силён разрыв. В какой-то момент мне начинает казаться, что пора вызывать подмогу – дедка за репку и так далее, но через несколько секунд картина фокусируется с нашей стороны. Хороший знак! Небо постепенно тускнеет, солнце, бьющее сквозь прореху, исчезает, а стены и элементы интерьера возвращаются на прежние места.

Дело остаётся за малым. Полотно, покрытое лёгкой рябью, нужно укрепить - да поскорее. Ванин буклет приходится как раз кстати. Мы с Репиным подсматриваем оригинал, чтобы не навязать реальности ничего лишнего, но если что-то и проявится после наших скоропалительных этюдов, местные проповедники воспримут это как божественное откровение. Разве нет?

– Нифига вы Гарри Поттеры! Ощущение, что, как в мемах из сети, вижу психоделические сны при температуре 39 градусов, – оставляет под аркой храма свой комментарий вновь поражённая муза.

– Это типа одобрение? – спрашивает Репа. – Пойдёшь с ним на свиданку?

– Пойду. Только он не звал… Или ты сваха?

– Не, я женат на искусстве! Смотри, какая кислая у него морда. А святоша наоборот доволен, как круглый блин! Вот что значит вера! Ха-ха…

– Видел я тут давеча, как ты женат на искусстве, – тихо отзываюсь я. – Приметил старые очки и сразу поплыл по реке ностальгии…

– Ничего они не старые!

– Так, чего я там не знаю? – муза мгновенно переключается на интриги и расследования. – По порядку всё…

– Извините, что прерываю, – басит Ваня. – Но, может быть, ваше «Давай поженимся»... точнее повенчаемся, учитывая обстановку, отодвинем слегка по времени?

Все молча соглашаются, словно перед этим списались в чате и проголосовали в заготовленной форме. Пора оставить божий храм и вернуться в мир. Но внезапно у меня просыпается интерес к деталям. А пригоните мне служку, прошу я, и добавляю ещё что-то нечленораздельное.

Ваня с высоты своего просветлённого положения хочет поправить пару моментов в неловком нагромождении псевдоцерковных понятий, но вовремя передумывает, не суть. Зато Репин на лету ловит логическую цепочку. На одном из первых звеньев.

– Читаешь мои мысли! – говорит он.

– Было бы что читать… Там одна обложка и пустые страницы. Как в твоих детективах про университетских преподов, препарирующих студенток.

Репа что-то неуверенно чеканит про классику, которой должны лет через дцать стать его книженции, но я уже занят послушником. Представившийся Тимофеем, он нервно мнёт одеяние и ссылается на то, что не может разглашать происходящее за монастырскими стенами. Но когда просит муза, парень с паклей вместо бороды внезапно тает на глазах.

Слушай, говорит она, твои настоятели просто заметут сор под ковёр в прихожей, а когда всё вернётся, ты же первым пожалеешь о том, что в рот воды набрал. Логика вместо схоластики работает не сразу, но спустя ещё пару фраз даёт результат, как отбеливатель на чумазом белье.

Происходило ли что-то странное перед тем, как морок возник, спрашивает Ваня, которому и сан помогает. Тимофей, закусывая губами, неуверенно кивает. Сутки назад один из монахов пропал, а его комнату в монастырском доме закрыли на замок и настрого запретили к ней подходить. Мы просим отвести на место, обещая, что никто ничего не узнает. Послушник наотрез отказывается, и демагогия не помогает. Но он шепчет что-то Ване на ухо, и мы идём.

В двухэтажном каменном строении по соседству скрипит буквально всё: от массивной входной двери, напоминающей кошку, застрявшую в печной трубе, до деревянной лестницы, звучащей как плохо смазанный оркестр. В дальнем углу мы упираемся в единственную дверь, на которую нелепо навешен амбарный замок. Комната иконописца, поясняет догоняющий нас Ваня, успевший перекинуться парой слов с Тимофеем без свидетелей. Зовут Марк, жил здесь лет пятнадцать. Откуда пришёл, послушник не в курсе, тут недавно. Больше ничего узнать не удалось. Давайте только быстрее, торопит Сорокопуд и косится на замотанную музу. И так нарушаем практически все правила, за это вряд ли похвалят.

Я легко вскрываю дверь с помощью блокнота и карандаша, как делал это сотни раз до этого. Не начать ли грабить банки? Петли и старое дерево кашляют и хрипят, но пускают нас внутрь. Сложно передать все возгласы, которыми мы внезапно и одновременно обмениваемся на пороге.

– Ну и ну! – подытоживает перестрелку междометиями муза. – Это что получается, наш Лис и этот Марк – одно лицо?

Пол небольшой комнаты, в которой уместились только стол и кровать, усыпан бумажными набросками. Да так, что шагу нельзя ступить, чтобы не попасть ногой на эскизы. Все без исключения – в знакомой, аскетичной чёрно-белой гамме с небольшими вкраплениями серого. Но самое шокирующее в том, что и неровные стены, по виду некогда покрытые бугристой белой штукатуркой, теперь изображают мифический город, отдалённо напоминающий Петербург. Сложно представить более странное сочетание, чем краски мрачного комикса и своды этого помещения.

Объёмная картина заполняет всё пространство, включая искажённые крыши домов под самым потолком и звёзды над головой – как будто живые. С одной стороны, мы видим себя, выписанных схематично, как того и требует жанр, но вполне узнаваемо. Мы застыли в полупозиции, пойманные на бегу, запыхавшиеся и жалкие. Напротив из арки старого дома выглядывает Лис с неизменной ироничной улыбкой. Несомненно, это он, пусть нечёткий, застигнутый наблюдателем в движении, и не один. Кого он уводит с собой, понять невозможно: расплывчатая сгорбленная фигура повёрнута спиной.

Над Лисом висит типичное облачко с текстом, характерное для комиксов, – единственный текстовый элемент, присутствующий на развороте «кельи». Сообщение многозначительное и издевательское: «Ох, меня поймали! Загнали в угол! Придётся драться!». Сбоку всплывает лаконичная приписка: «За мной!».

Пока мы оглядываемся в изумлении, муза делает несколько поспешных кадров на телефон.

– Пора сушить вёсла, – прерывает паузу Ваня.

Ему с лестницы, украшенной массивным окном, виднее. В нашу сторону через двор направляется целая группа людей, которые явно не будут в восторге от присутствия чужих. Я моментально прикрываю дверь, как будто мы и не пересекали границ личного пространства.

Делегацию из пяти человек мы, безоружные, встречаем на крыльце. Бородатый и тощий иерарх, палкой торчащий между упитанными коллегами, разражается целой очередью гневных замечаний, наблюдений и проклятий. Кто пустил? Что мы здесь разнюхиваем? Окончательно плотину прорывает, когда он узнаёт под саваном тряпок женщину.

В ответ мы пародируем Мона Лизу, загадочно улыбаемся и молчим. Пусть расшифровывают. «Скелет» в рясе, размахивающий острой бородёнкой, на посошок грозится Ване чем-то труднопереводимым на мирской язык, но человека из бригады Малевича сложно запугать. Он спокойно выслушивает ругательно-корпоративный стендап и отмахивается от него, будто прогоняет муху.

Спасает ситуацию, как и положено ему по статусу, эмчээсник с мушкетёрскими усами, выныривающий из-под утопающих в прохладе монастырских ворот. Он кидает пару слов иерарху с глазу на глаз и, видимо, в одном из них что-то да проясняется. Скулы ходят ходуном, морщины на лбу выстраиваются в сложную партитуру, пар готов вырваться из чайника, но исход батла предрешён: нас милостиво отпускают. Гражданская оборона жестами торопит покинуть территорию. Кто мы такие, чтобы спорить?!

– Главное, обидно, что вам даже спасибо никто не скажет, – философски замечает муза, сдирая с себя тряпки у спорткара. – Если бы не вы, то через монастырь можно было фильтровать облака.

– А как же карма? – притворяется бессребреником Репин. – Я верю, что нам так или иначе воздастся за добрые дела.

– Фу, какой бред! – парирую я. – Перегрелся на солнышке?

– Но-но, – возникает за спиной Сорокопуд. – Я бы попросил. «Просите, и вам воздастся; ищите, и найдёте. Стучите, и дверь отворится перед вами. Кто просит – получит; кто ищет – найдёт; и откроется дверь перед тем, кто стучится». В общем могу дать почитать, раз ты почти готов.

– Не, ну может быть когда-нибудь, но не сейчас… Я к тому, что вот этими руками, – Репа смотрит на свои пальцы, словно на диковинку из музея, – мы каждый день доказываем: что-то над нами есть. Какой-то архитектор, который всё это построил… И, может быть, дёргает за ниточки – нас, Мастерскую… Или просто всё пустил на самотёк…

– Бог? – лукаво подсказывает Ваня.

– Тебе Бог, кому-то высшая сущность, фанатам «Зенита» – председатель совета директоров… Называй, как хочешь. Кто установил правила игры. И вот сейчас он вдруг решил, что та другая реальность должна влиться в нашу. Или наоборот. И сколько не бегай вокруг, не латай дыры на старых штанах, всё равно трусы в горошек будут видны всему честному народу.

– У тебя в горошек? – спрашивает муза.

– Да! То есть нет! При чём тут трусы? Короче, кто-то там ведёт свой учёт и потом нам выпишет чек. Даже если мы просто пытались..

– Батенька, да тебе пора в монастырь… Может, пока не закрылись двери, попросишь их взять себя на полставки? – говорю я. – Нет там никого! Если нам и выпишут чек, то с комиссией за прожитые годы. Много ты видел добрых людей, которые вдруг достигли просветления от одной доброты? Всё это не более, чем бросок кубика природой, а наши способности – какой-то универсальный механизм, который мы просто не понимаем. Пятьдесят лет назад беспроводные наушники и автономные такси можно было встретить разве что у фантастов. Но пока мы что-то вроде секты и нас не пускают в закрома, приходится обходиться малым.

– Только не говори, что настолько осмелел, что в понедельник с ноги откроешь Мастерскую и заставишь их раскрыть свои тайны миру? – будто ужасается Репин от одной мысли.

– Сдаётся мне, что скоро это будет не нужно, – кивает Маша. – Когда бурлаки начнут запросто разгуливать по улицам, улитке придётся выползти из домика… Если от домика что-то останется.

Эта сентенция, кажется, поражает всех, вызывая молчаливую паузу. При том хаосе, который управляет нашими жизнями последние дни, предвкушение чего-то великого, что видится на расстоянии, а в твоей голове никак не укладывается да и не может физически, только нарастает. Словно цунами, волны которого сливаются с горизонтом и не обещают катастрофы до тех пор, пока не будет слишком поздно. И это поздно стучится в дверь.

– Ты права, – задумчиво протягивает Репин, не сводя глаз с мостовой, как будто ищет на ней ответ. – Пора перестать бегать за этими сумасшедшими реставраторами и неудовлетворёнными художниками и напрямую спросить у стариков, что все это значит. Если у происходящего есть мастер-план, то пусть они нам его выдадут под расписку. Нет, так я умываю руки.

– Согласен, – даю приятелю пять, и он с радостью возвращает. – Слова не мальчика, но мужа.

– Дело говоришь, – оценивает осмелевшего Кирилла взглядом Ваня.

– Двадцать лет не решались? – тыкает мне в грудь пальцем муза. – А тут за пару минут прям революция…

– Ничто так не провоцирует революции, как усталость от собственной никчёмности, – смеюсь я. – Тиграм надоело бегать в вольере за кусок мяса, вот и подумали, а не съесть ли дрессировщика.

– На тигров вы явно не похожи, – отбивает улыбку Маша, обнажая два ряда на удивление белых зубов. – Не передумаете?

– Передумаем скорее всего, но чуть позже. Дай покрасоваться перед собой, – просит Репин. – Вот такая драма!

– Как бы драма не превратилась в фарс! – вклинивается Сорокопуд.

– Фарс – наше второе имя. Мы даже отзываемся на него, – говорю я.

– Погнали снова набедокурим?

38

Здесь чертовски холодно. Мои студенты зимой в аудитории шутили, что люди так лучше сохраняются, но было бы здорово не проверять эту гипотезу на себе. На студентах можно… Рыба в холодильнике, кажется, также с виду сладко спит на матрасе изо льда, но это всего лишь возможность не допустить порчи продукта. Сейчас я себе кажусь такой же мороженой скумбрией. Сморщенной, отчаявшейся, из последних сил раскрытой пастью пытающейся глотнуть кислорода, застывшей в изумлении, что всю жизнь ловил ты, а поймали тебя.

Я здесь давно. Всё относительно, конечно, когда нет часов и смены дня и ночи. Даже в тюремном карцере бывает окошко под потолком, а тут нет. Отчасти в этом моя вина. В том, что я тут оказался, а не в отсутствии окна, разумеется…

Сначала допустил малодушие, потом вверг себя в гнев, а после доверился людям, которым доверять не следовало. Даже если они были тут, поблизости, совсем рядом со мной... И им так хотелось верить: отчаянно, безусловно, безумно. Было много намёков на их неискренность и двуличие, но я, уж извините, не верю я по расчёту, только по любви. Старая школа, как говорили… говорят, надеюсь ещё, мои студенты.

Ошибки любят командную игру: если совершил одну, то вторая непременно придёт за ней. Это не универсальная мудрость из классической философии, книжной и малоприменимой на практике, а личный опыт. Мне многие годы казалось, что его будет достаточно. Но никогда не знаешь, ты наполовину пуст или наполовину полон, как тот стакан…

Когда мне покорились некоторые тайны, которые не должны были покориться, я на миг почувствовал себя всемогущим. Пусть я делал всё это не ради себя, но элемент тщеславия присутствовал, признаюсь. Обладая талантом, нельзя полностью абстрагироваться от своей исключительности. Ты видишь обычных людей вокруг и себя. Снова их и снова себя. Забираешься всё выше и выше, ступенька за ступенькой, и само собой теряешь бдительность.

Разумеется, меня не раз предупреждали, что правила созданы, чтобы их не нарушать. Даже если на кону стоит жизнь близкого человека. И даже после всего случившегося у меня был выбор: уйти и больше никогда не применять эти знания, либо остаться, но смотреть, как другие увядают, теряют силу, умирают вопреки всему. Вы когда-нибудь участвовали в такой игре? Я в этом очень сомневаюсь. Она бывает только в фильмах, в которых обязательно нужно сделать шаг вправо, и это вроде бы так легко и просто, как почесать нос, но ты непременно идёшь влево. При этом знаешь, что в левой стороне ничего нет, только начало той самой череды ошибок.

Холодно. Знаете, бывают такие минуты, когда ты приходишь с улицы и никак не можешь согреться. Дрожишь-дрожишь, а облегчения нет. Представьте, что вы пребываете в таком состоянии… Сколько? Долго! Время здесь идёт по-другому. Неделя, месяц, год, десятилетие, целая жизнь – большая или маленькая. А вдруг на другой стороне случилась катастрофа, мир погиб, и я валяюсь в раме на пустыре, зарастающем бурьяном? Чего только не придёт в голову!

В этом пространстве нереально всё кроме мыслей. И это убивает, поскольку не переключиться ни на что другое. Когда в юношестве я читал «Графа Монте-Кристо», всегда ужасался одиночеству заключённого. У тебя столько свободного времени для творчества, сколько пользы ты мог принести себе и окружающим, но некуда его применить. И мысли, свободные в отличие от тебя, подтачивают разум как ржа. Как было бы здорово научиться не думать!

Когда-то мне казалось, что пространство по эту сторону мира, мы в шутку называли его «захолустье» от слова холст, так вот… оно не подвержено физическим законам, известным нам. Это просто статика. Как декорации на выставке. В ней нет места ветру, солнцу, холоду… И так было. Было до тех пор, пока они… они не показали мне, что именно я ученик, а вовсе не учитель.

С одной стороны, это приятно. Говорят, что ученики должны превзойти своего учителя. Обязательно, непременно. Тем более когда следующий за тобой совершает открытие, которое тебе было не по зубам. Немного зависти, но и это можно пережить…

С другой, обидно, что они постарались перевернуть всё с ног на голову и разрушить то, что тебе дорого. Хотя с их перспективы может быть иначе: сначала рухнул один мир, затем на его месте стал расти другой.

Наука меняется парадигмами. И каждая актуальная живёт максимально долго, пока люди вроде меня, которые держатся руками и зубами за свою карьеру, не рухнут под критической массой доказательств своей неправоты. Мы тоже держались. Или так просто казалось. Не знаю, сколько времени я провёл тут, но вероятность того, что они до сих пор стоят насмерть, велика. Я их знаю.

А другие… другие решили, что хватит! Старый мир разрушим. Или по крайней мере подпилим ножки у стула, а там как пойдёт. Единственное, чему я не рад, так это столь стремительному могуществу, которое возникло в этом любопытстве. Именно по этой причине мне тут холодно, а могло быть комфортно. Хотя и их силы не безграничны. Я ни разу не заболел и не держался за поясницу, несмотря на склонность к различным неприятным диагнозам.

Обстановка вокруг аскетичная. Я бы предпочёл по крайней мере апартаменты княжны Таракановой, только без воды и крыс да с более позитивным исходом и заодно окном. За последние дни или месяцы у меня развилась клаустрофобия. Даже не знал, что её так легко заполучить, как грязь на ботинках.

Зелёные стены, чёрная скатерть, кувшин, в котором ничего нет, помимо пустоты, абсолютно несъедобный кусок хлеба, лимон как из папье-маше и свёрнутая в несколько раз газета «Правда» с ехидной надписью «Вы жертвой пали», явно обращённой ко мне. Пусть у Малагиса, если мне не изменяет память – никогда не занимался советским плакатом, теперь жалею… уведомление касалось Ленина… Номер я уже прочитал от корки до корки сто раз. Далеко не все буквы там хорошо прописаны, торопились, видимо. Но выглядит реалистично. Бумага даже шуршит в руках.

Чем ещё я пытался заняться? Грызть хлеб против воли и от скуки – есть совершенно не хочется. На вкус наверно не лучше газеты, но я даже не чувствую ничего. Недоработка. В книгах моего времени писали, что какое-то не слишком изысканное блюдо на вкус как песок. Это было бы здорово. По крайней мере, песок. А тут просто ноль. Даже у воды есть аромат и вкусовые оттенки, а у таких многообещающих предметов с картины нет.

Что дальше? Любопытный вопрос, который приходится себе часто задавать в числе прочих. Примерно раз в… Ну да, тут же нет времени, или я его не чувствую, так что попросту часто.

И вопросов становится больше с каждой минутой. Они бегают вокруг как тараканы. Было бы чем записать, я бы испортил стены. Хотя такие стены, пожалуй, испортишь. Безвкусица… Но извольте!

Есть ли жизнь в этом «захолустье»? Можно ли это пространство как-то утрамбовать в человеческие формулы, используя знания о квантовой физике, например? Если я оказался у Малагиса на картине, то меня где-то показывают? И вызовет ли это полотно, попав в руки искусствоведу, приступы истерики от пропажи одного шедевра и «обнаружения» другого? Реально ли выйти из картины через 200 лет и увидеть совершенно другой мир? Помню, как в юности мы с друзьями читали взахлёб «Возвращение со звёзд» Лема и расходились во мнении, можно ли приспособиться к сильно изменившемуся обществу через век с лишним. Но да, простите, я почему-то решил, что меня кто-то отсюда выпустит.

Ладно, пора закругляться. Противно-зелёные стены всё равно не ответят. Попытаюсь поспать. Точнее сделаю вид, обману ирреальность. А завтра… точнее через какой-то промежуток времени, не слишком однозначный, вернусь. И нам будет, о чём поговорить. Правда, кувшин, хлеб и лимон, мои верные и единственные спутники одиночества? И эта мрачная чёрная скатерть с алой полосой, которая так и создана украшать поминки. Как же называется это место? А, вспомнил. Натюрморт «Траурный». Просто и со вкусом. Как символично!

Спокойной ночи!

39

– Ну вот, он мне говорит: давай сейчас за городом оторвёмся, а уже потом будет депрессия, а я думаю: чего тянуть? Оторваться же можно и в процессе, так ведь? Сейчас у всех диагнозы один круче другого, заметила? Моя подружка – Галка… помнишь её? Та, что на зож перешла, бросила пить и стала в два раза толще?! Вот нафига, спрашивается… Она училкой сидит в школе. Да, представь себе! Купила несколько дипломов по психологии из очередного Дальнепердевска – все торгуют теперь через интернет, хоть соли эти корочки, и устроилась в общеобразовательную. Кадровый голод у них, заметают с улицы будущих специалистов. Уже год там, всем довольна. На уроках, говорит, школьники сидят тихонько, занимаются своими делами. Ну и хорошо, хоть не поубивают друг друга, а мне зарплата капает. Конец цитаты. Она в этот момент консультацию ведёт через соцсеть… Кого-то отговаривает от развода… Ой, извините, могу я вам чем-то помочь?

Репин загадочно улыбается, прильнув к кассе и опираясь на локоть.

– Вы уже помогли! Продолжайте, пожалуйста, – говорит он. – Я писатель, как раз собираю материал для очередного романа, а вы так интересно рассказываете. Прям как поэзия. Вот она, настоящая Россия, здесь, между толстовками и бикини, а не где-то там, умозрительно. Вы просто кладезь!

Болтливая рассказчица лет тридцати пяти, утопающая в оверсайз футболке с фирменным принтом бренда, густо краснеет и стремительно отгоняет собеседницу как комара, сопровождая всё это междометиями и разгрузочно-этикетными фразочками вроде «ну что вы?» и «вы мне льстите». С виду похоже на сцену из фельетона царского времени.

Казанова же не верит оправданиям и продолжает своё наступление. Намечается блицкриг!

Мы подрезали девчонок с Малевичем в торговике, где в ослепительных залах молодёжной сети «Х&З» среди ширпотреба они решили наконец переодеть Даниила во что-то соответствующее эпохе. В первые несколько минут ознакомления с ассортиментом переселенец из дореволюционного Петербурга подробно изучил все актуальные мемы на футболках, вызубрил несколько критически важных терминов для того, чтобы смешаться с местными, включая «сигма», «чечик» и «масик», а также поразился ценам. В его времена ведро водки можно было купить за 8 рублей, ботинки – за три, пальто – за пятнаху. А тут носки, правда, сразу по четыре пары и с очень неудачными юморесками, стоят триста.

Роза, Уда и Генка пытались объяснить ему что-то про инфляцию и нетождественность цен с разницей в сто пятьдесят лет, но в их традиционной манере говорить это выглядело, словно отчёт Росстата об итогах года в «экселе».

Нового сигму мы с Репиным и Машей узнаём не сразу. По пути на шопинг Малевич завёл Даню в барбершоп, где его хорошенько обработали «напильником», так что грязные пакли и торчащая сорняками борода приобрели благородный оттенок. Если бы не рубаха и сапоги, которые, по словам провожатых, вызвали у суровых мужчин с ножницами и феном настоящий восторг, то он мог бы сняться в рекламе сотового оператора. В той, где парень играет старого деда.

Увидев новый образ, муза почти пускает слезу умиления и угощает нашего подопечного титулом «какой красавчик!». Мне даже становится немного обидно и страшно. А вдруг отобьёт? Тем более он такой беспомощный, а материнский инстинкт, как мы знаем из кино, прорастает через любые асфальты недопонимания.

– Я, конечно, извиняюсь, но пока барышни будут играть в Барби и одевать своего Кена, предлагаю заняться судьбами мира, – я хватаю Репина за лёгкий, но вполне официозный пиджак и тяну в свою сторону. – Кстати, не забудьте его выкупать и накормить.

Кирилл сопротивляется, но уверенно ползёт назад.

– Нам назначено у связного Мастерской, – поясняет Жан, перегораживая угол романтического обстрела у Репы и заслоняя сотрудницу магазина. – На через час. А там ждать не будут.

– Облагодетельствуем!

– Займёмся!

– Не беспокойтесь!

Мы и не беспокоимся. Вместо этого откланиваемся и оставляем трёх сестёр с их дядей Ваней, а Добужинскую на подстраховке. Я уже начал её исподтишка называть графиней, но раздражения не вызвал. Всё возможно. Надо изучить родословную, которая собрана в томике на туалетном столике в гостиной. У таких людей все ходы записаны.

Пока мы едем в центр, между нами возникает странное молчание. Обычно мы похожи на воробьёв, которые весело делятся новостями на фоне весенней капели и готовятся к омовению в луже, но здесь все порознь погружены в себя. Малевич прикрывает обе двери в транспорте, как хоккейный вратарь – рамку, а Репин зависает в телефоне, но бессистемно и наигранно: я вижу, как он листает ленту туда-сюда. Мог бы с тем же успехом грызть ногти. Возможно, тот и другой знают больше, чем хотят говорить, но для нашего извечно-придурковатого поведения это уже большой прогресс.

У меня в противовес нет никаких ожиданий, поскольку из троицы я единственный не видел никого, кто касался Мастерской. Пусть мы не едем к старикам. Пока что допущены лишь к связному, человеку вполне земному, рангом пониже небожителей, но и он тоже вне моего списка контактов.

В определённый момент времени мне даже стало казаться, что все эти институтские персонажи вымышленные, а Репин просто держит меня за дурака и отвечает кому-то в фейковых чатах. А, может быть, самому себе? Но я вовремя отогнал эту мысль, ведь аномалии появлялись по городу с постоянной периодичностью и нам приходилось их убирать руками, как дворникам снег после очередного внезапного наступления зимы в декабре.

Встроившись в систему и наслаждаясь своими обычными жизнями, мы привыкли не задавать лишних вопросов, доверившись мифическому пантеону богов из Мастерской. Не зная, кто они, где находятся, чем занимаются. Как обслуживающий персонал, который призывают исключительно для клининга после дикой вечеринки с разбитыми стаканами и покусанным фикусом. Пребываем в надежде, что когда-нибудь хозяева расскажут нам, что происходит, а главное – почему.

Вероятно, эту средневековую веру в высшие сущности при невозможности задавать прямые вопросы мы обрели благодаря своей избранности, но ещё больше – из-за наивного страха разочароваться. Я сотни раз представлял, что на месте всеведущих волшебников окажутся морщинистые, трясущиеся, неуверенные в себе старики, которые чуть ближе к истине, чем мы, но всё равно одинаково далеки от неё. А их исследования – просто блуждание в темноте, как недавнее наше с возгласами в коридоре мрачного «закартинья».

Разумеется, в течение многих лет были те, кто пытались оспорить навязанную нам и не вполне понятную картину мира. Не в разгульном дружеском застолье, между делом, а с лютеровскими замашками и желанием бросить вызов, открыть ящик пандоры пинком ноги.

Последним был Клюн из команды Малевича, фанат супрематизма, которому прозвище отвалилось частично из-за реальной фамилии – Клюшников, а в основном по причине того, что в его старой квартире на Невском посреди склада ненужных вещей стоял неработающий граммофон того же времени производства, что и запечатлённый на одноимённой картине реального Клюна из музея. Кубофутуризм, который я обожаю.

Петя, таково его настоящее имя, регулярно подчищавший мелкие шалости иной реальности, столкнулся в процессе одной из миссий с чем-то таким, о чём потом не стал рассказывать, но сильно изменился. Именно тогда он настойчиво начал требовать сатисфакции у стариков и проповедовать новую веру. По его версии, все эти аномалии имели рукотворное происхождение, а нам просто дурили голову. Клюн навёл шороху среди артельщиков и старьёвщиков, но погубило его то, что никаких доказательств он не привёл, как и аргументов, зачем всё это может быть кому-то нужно.

В один момент, когда его голос зазвучал чрезмерно громко и стал по чуть-чуть выплёскиваться из нашей андеграундной тусовки в город, который мы рисуем, парень исчез. По словам Малевича, его зачистили. Упаси бог, никто не сбрасывал наивного революционера в прорубь с Большого Петровского моста, как Распутина, но теперь он простой гражданин, отец двоих детей и достойный член общества, инженер, возводящий одинаковые безвкусные многоэтажки в пригородах, которые начинают разрушаться ещё до поклейки обоев.

Я с ним пару раз пересекался, поздравлял с праздниками. Он нормальный, в адеквате, шутит и охотно рассказывает о своей нынешней жизни, но идеально, как чемпион в шорт-треке, огибает фрагменты прошлого, словно их вырезали скальпелем и выбросили.

– Спишь?!

Меня опять резко выбрасывает из размышлений тяжёлая рука Малевича. Словно приложение наткнулось на критическую ошибку и было закрыто. Большая голова еле заметным кивком показывает на выход из салона. Поднимая облако пыли, автобус уезжает куда-то в сторону юга, а мы обнаруживаем себя посреди не слишком популярной набережной. Да, такие здесь тоже есть.

Дальше ведёт Репин. Мы упираемся в деревянные двери стандартного дореволюционного доходного дома начала XX века, довольно невзрачного и способного затеряться в эклектичном лего царского домостроения. Табличка у входа недвусмысленно намекает на размещение тут скучного органа государственной власти с его бесконечно снующими офисными рыбками, выстраивающимися в очередь за дежурными согласованиями и большой королевской печатью.

Почему-то нахождение институтского связного в этих кабинетах не кажется иррациональным, даже наоборот. Где ещё ему прятаться, если не тут? Последнее место, в котором будут искать.

Три паспорта безразлично принимают в узком окошке на проходной, выдавая нам видавшие виды пропуска. Здесь густо пахнет советским прошлым: ни здрасьте, ни до свидания, только молчание и пара отработанных механических действий. Даже Кирилл не стал бы флиртовать с девушкой за стеклом, кричащий маникюр которой нескромно торчит из полицейской формы.

Мы поднимаемся на третий этаж, где на лестнице нас чуть не сбивает обширный человек в дорогом костюме. За ним несётся барышня со стопкой бумаг размером с гармошку.

– Алексей Викторович, что мне делать?

– Ну мы же с вами были на одном совещании, Лидия Александровна! – резко поворачивается к ней мужчина. – Полтора часа обсуждали с руководителями новую городскую программу.

– Но я ничего не поняла! О чём они там говорили всё это время?

– Я тоже ничего не понял. Поэтому надо просто выполнять. Всё ясно? Тогда до встречи.

Репин лыбится как идиот, за что получает от меня болезненный укол в спину указательным пальцем, по-джекичановски. Не смей приставать, сиплю я сквозь зубы, но поздно.

– Вам помочь? – спрашивает у дамочки в роскошном синем платье Кирилл. – Тяжело наверное!

– Вы кто? – подозрительно выглядывает она из-за пачки бумаг. – На приём записаны?

– Понятно. А где кабинет Рокотова не подскажете? Мы не местные…

– Там! – королева формата А4 ловко гарцует по лестнице вниз.

– Спасибо! – отвечает Репин. – Она никуда не показала же...

– Там – это вполне конкретное направление, – считает Жан.

Журналистское расследование через три рукопожатия в коридоре в конце концов приводит нас к строгим деревянным дверям, одним своим видом намекающим, что всяк сюда входящий обязан оставить шутки при себе и всё человеческое заодно.

Кирилл не успевает протянуть руку, как из кабинета выходит стереотипный чиновник, который идеально сливается с безликой окружающей обстановкой. На парадных портретах XVIII века вельможи изображались в париках, стандартных позах и с клонированным наклоном головы. В XXI столетии уже и париков не требуется, чтобы быть как все.

– А, это вы? – немного надменно говорит чиновник, как будто мы принесли челобитную и намереваемся просить денег.

– Фёдор Степанович, здрасьте! Мы рады вас лицезреть! – отзывается Репин.

Рокотов и не думает отвечать на приветствие, всем своим видом показывая, что привык повелевать и властвовать. В застывшем напряжении я лично чувствую себя школьником, которого вызвали к директору.

– Так, – хмурится Фёдор Степанович. – значит, ты идёшь со мной. А вы вдвоём посидите… скажем, вот там, в кабинете. Алёна, свободно в предбаннике?

Некая Алёна в больших очках и юбке-карандаше кивает и ведёт нас с Малевичем с приёмную по соседству. Кофе не предлагает, да и сама через минуту покидает пространство с пометкой «я на обед». Тишину нарушает только тиканье часов. И то я не понимаю, оно виртуальное или реальное? В голове тикает или по-настоящему?

– Хорошо сидим, – говорю я спустя пару минут. – А этот Рокотов всегда такой? Кстати, он однофамилец и одноимёнец екатерининского придворного художника. Для совпадения слишком… С другой стороны, того живописца никто не видел, портретов не сохранилось, а то можно было сравнить.

– Не всегда. Он как оборотень: пока в учреждении, показывает зубы и когти, а за стенами шерсть исчезает, появляется человек. Надо соответствовать формулярам и облико официале.

Дверь со скрипом открывается, но вместо предположительно забывшей кошелёк Алёны в проёме возникает очередной типаж: взъерошенные волосы, галстук набекрень, красные щёки, в руках прозрачная папка с документами.

– Ну наконец-то! – закатывает гость глаза. – Я неделю за тобой бегаю.

И смотрит на меня. Сложно за мной бегать неделю, если я здесь первый раз.

– Дмитрий Саныч, у меня все сроки горят! Мы должны уже стартовать проект! Месяц назад! Там весь бульвар перекопали, но закопать не могут. Нужна только одна ваша подпись!

Мы с Жаном переглядываемся, втягивая головы в костюмы. Я до сих пор не научился носить официальные шмотки: там трёт, здесь висит. И постоянно путаю, на какую пуговицу нужно застёгивать пиджак.

– Извините, пожалуйста, вы меня с кем-то спутали! Я художник, здесь по пропуску, пришёл к Рокотову.

– Дима, хватит дурить! Меня на ковёр вызывают, бить будут. Подпиши и всё! Ты хочешь моей смерти?!

Не хочу, конечно. В смерти вообще ничего хорошего нет, тем более из-за какой-то кривой писульки. В ответ на невысказанное мне в нос тыкают пачкой бумаг, где на последней странице не хватает росчерка пера. Я пытаюсь объяснить оппоненту, что меня зовут вовсе не Дима, а Савва, на что получают короткое «такого имени нет!», и уже планирую показать паспорт. Малевич, комично выглядящий в огромном костюме, словно гангста-рэпер из 90-х, и обволакивающий стул, готов подтвердить всё на Библии.

– Я клянусь, Саныч, что мы больше не будем ничего править! – напирает владелец документа и нависает надо мной.

– Я вернулся, чтобы править! – вырывается у меня. – В смысле мы уже уходим.

– Стоять! Либо подпишешь, либо ты мой личный враг! Это формальность, твою тыковку!

– Точно?

– Главой отдела снабжения клянусь! – выдыхает собеседник.

– И чем он вам так не угодил? – хмурится Жан.

– Ну пока снабжает только себя, но есть надежда… Зубы мне не заговаривайте. Подписывай давай!

Это уже серьёзно. Я интересуюсь, есть ли образец подписи. Чиновник неопределённого возраста показывает предыдущую визу на соседнем листе. Художник я или нет? Две секунды, и новому проекту благоустройства дан старт. Горожане будут счастливы, а мне светит уголовка. Оппонент молча обнимает меня, трясёт бумагами над головой и выбегает из кабинета.

– Победа! – восклицает он в дверях.

Малевич первым оправляется от шока и предлагает выяснить, что только что произошло. Хотя бы уточнить, кто такой этот Дмитрий Саныч и чем дело пахнет. Мы с третьего раза заходим на недружелюбный сайт ведомства и впадаем в ступор. В разделе замов красуется мой портрет. Точнее человека как две капли похожего на меня, только в более дорогом костюме – на порядок. Подписан он как Чернильников Дмитрий Александрович, заместитель того-сего, умывальников начальник и мочалок командир. Репину бы это понравилось, он любитель всяческих мистификаций и глобальных розыгрышей. Возможно, когда-нибудь его грустная реалистичная мазня с полуобнажёнными красотками на петербургских крышах свернёт в сторону иллюзионизма, но не сегодня.

Малевич предлагает ретироваться. Мне всегда импонирует в нём аналитический склад характера и нюх на опасность. Мы выглядываем в коридор, чтобы невзначай не столкнуться с настоящим Дмитрием Александровичем, но, похоже, совпадение чуть более чем полное.

Пока наш дуэт добирается до лестницы, мне трижды пожимают руки и несколько раз лукаво улыбаются. Особенно иронично закатывает губу женщина лет сорока с порядочным декольте, чуть заметно прихватывающая меня за рукав.

– Дмитрий Александрович, всё в силе? Сегодня у нас будет совещание… ну это, вечернее?

– По планированию рождаемости? – вырывается у меня.

– Нет, ну то есть да! Шутку поняла… Вы такой остроумный! А кто это с вами? Делегация из Чада, как обещали?

– Ас-саляму алейкум, хабиби! – вклинивается Малевич. – Мы есть очень торопиться, дела высший уровень!

– Ух, ну до вечера! – подмигивает глазом хабиби.

Репин догоняет нас между вторым и третьим этажом. Наши спины, как оказывается, он заметил давно, но не мог никак отделаться от Рокотова. Тот вошёл во вкус и, сменив гнев на милость в чиновничьем кабинете, из человека, который публично перед камерами призывает ограничить продажу алкоголя несколькими часами в сутки, переродился во всё того же старого выпивоху и фаната кутежа из студенческих времён. При дворе он живёт одной жизнью, а после шести вечера, если не намечается никакого официоза вне стен администрации, разоблачается.

В ответ на вопрос, куда мы так припустили, только и остаётся сказать правду: подписывали царские указы от чужого имени, как у Гайдая в «Иване Васильевиче». По собственной воле…

Посланец к связному подвоха не замечает, шутка и шутка, не до того. Мы же ждём разъяснений и чуть ли не прозрения, но оно ниоткуда не приходит. Репин игнорирует три ну от меня и четыре от Малевича. Сдаётся он на набережной, куда мы перебегаем, наплевав на все правила дорожного движения.

Они как сговорились, обречённо выдыхает Кирилл и свешивается в Обводный канал. Его фигура неестественно выгибается знаком вопроса. Рокотов отфутболил нашу команду приключенцев: мол, Мастерская не вмешивается в дела смертных, вы сами это знаете, запрещено правилами, так что уж как-нибудь сами разбирайтесь. Инициатива наказуема.

Красноречие моего приятеля ни к чему не привело, хотя он и пытался доказать, что скоро никаких правил не будет в принципе, если запорожцы и Садко начнут высаживаться десантом на Дворцовой. Федя, в которого постепенно превратился Фёдор Степанович, нам посочувствовал, вроде бы даже искренне, но в результате только пожал плечами. Красиво, со вкусом пожал. Наверное, такому пожатию учат на старших курсах в академиях госслужбы.

– Почему люди не летают как птицы? – внезапно выдаёт Репин, проследив за полётом чайки.

– Давайте сначала всё окончательно здесь испортим, а уже потом примемся за небо, да? – отвечает Жан.

В этот момент на гранитный парапет падают белые капли. Прицельное бомбометание – лишь чуть неточное.

– Вот и ответ на твой вопрос от летающих, – говорю я. – Так и что, вообще никаких идей?

Почти никаких, вертит головой Кирилл. Хотя есть одна: нам бы вернуться в монастырь и пошуршать там – в комнате Лисицкого. Только теперь это будет непросто сделать. Надо как минимум освоить ниндзюцу, преодолеть полосу препятствий и не быть замеченными. А то скандал – и дыба! Есть предложения?

Лес рук! А вот жертва есть! И это, конечно же, я. Единственный человек, самостоятельно обучившийся конструировать реальность из памяти места, в которую можно заскочить на пару минут, пока хватит сил. Лис не в счёт – он не наш.

Я размахиваю руками, как мельница перед Дон Кихотом. Мол, шоу талантов да, моё, но убегать по монастырю от разъярённых церковников – увольте. Если бы нас кто-то мог спрятать как коммандос…

Погодите, возникает передо мной Жан. А Клодт? Сейчас в городе? Где же ему ещё быть? Но он поехавший, мы почти не трогаем его расстроившуюся психику. Себе же дороже. Но какой у нас выбор? Как в советском гастрономе в эпоху дефицита: сине-зелёная курица или просто синяя. Всё дело в оттенках.

Миша Клочков был хорошим парнем, отличным пейзажистом, рисовал дороги во ржи и сосновые рощи, но в какой-то момент после смерти родителей стал слышать голоса и даже им отвечать. Когда наш приятель заполучил талант видеть мёртвых, кто-то не очень добрый прозвал его Клодтом, впечатлившись картиной «Иван Грозный и тени его жертв». Мастерская долго думала, что с ним делать, но в конце концов старики решили, что он не опасен, и оставили в покое.

Изредка возвращаться в нормальность ему помогают этюды. Так что Клочков до сих пор в погожие дни сидит в парках и рисует. Только назло всем событиям, когда Мишаню списали со счетов и перестали привлекать к работе, случайно выяснилось, что у него есть фишка: он может на ходу с помощью карандаша и блокнота менять внешность людей – на время, конечно. И даже больше: стирать их из реальности, при этом они продолжают ходить, разговаривать и творить дичь. Как Человек-невидимка у Герберта Уэллса. Этого не умеет больше никто из тех, кого мы знаем.

Только вот где его искать?

40

За океаном разгорается необычный скандал. Накануне посетители Чикагского института искусств заметили, что с картины «Американская готика» художника Гранта Вуда исчезли харизматичные персонажи – мужчина с вилами и его спутница. Полотно хранилось в музее с момента его написания в 1930 году. Поначалу получившая снисходительные оценки критиков как «юмористическая валентинка» и проданная автором за 300 долларов, работа со временем приобрела культовый статус и является одним из наиболее узнаваемых образов в американском искусстве XX века.

– Мы разбираемся в ситуации, – рассказал в прямом эфире утреннего шоу телеканала NBC Грэм Маккиби, официальный представитель музея. – Пока можем утверждать лишь одно: к картине никто не прикасался. Мы изучили камеры видеонаблюдения, которые висят в этом зале. «Исчезновение» заметили первые посетители с утра. Вечером произведение было в полном порядке: об этом свидетельствуют фотографии гостей, которые были сделаны непосредственно перед закрытием галереи.

По случайному совпадению рядом, на Саус Мичиган Авеню, где находится Чикагский институт искусств, также утром появилась пара, как две капли воды похожая на персонажей с бесценной картины. Что добавляет пикантности ситуации, мужчина в очках был с вилами в руках.

– По нашему требованию он отказался отдать садовый инструмент, который мог быть использован в качестве оружия, и был задержан, – прокомментировал ситуацию Дензел Питчфорк, спикер полицейского управления города. – Женщину отпустили, но она отказывается уходить. Никакой информации, проливающей свет на то, кто они такие, мы не получили. Отпечатки пальцев в нашей базе данных не найдены. Одежда, которая была на гражданах в процессе задержания, по словам специалистов, изготовлена из материалов, характерных для 1920-х годов. Образцы направлены на экспертизу.

Между тем на портале Reddit пользователи всерьёз обсуждают версию о том, что персонажи полотна, которым позировали сестра художника и его дантист, действительно сбежали в реальный мир. Более двух десятков активистов собрались у полицейского управления с требованием взять героев «Американской готики» под охрану.

– Я всегда верил, что мы живём в матрице, – рассказал CNN эколог Майк Андерсон, один из протестующих против задержания. – С самого выхода фильма. Мы с друзьями собирали доказательства и скоро планируем открыть экспозицию онлайн, где их предъявим. Думаю, бегство персонажей «готики» говорит в пользу этой версии. Тем более музей поспешил закрыть доступ к другим самым известным картинам из своей коллекции. Совпадение?

По словам Грэма Маккиби, Чикагский институт искусств действительно убрал в запасники некоторые самые популярные произведения «исключительно в целях сохранности и предотвращения новых инцидентов». В их числе – «Воскресный день на острове Гранд-Жатт» Жоржа Сёра, «Полуночников» Эдварда Хоппера и «Старого гитариста» Пабло Пикассо. А вот копию «Большой волны в Канагаве» Хокусая убирать по какой-то причине не стали.

Впрочем, очередной теории заговора придерживаются далеко не все. Среди менее скандальных версий таинственного исчезновения – рекламная кампания самого музея, который, впрочем, никогда не был замечен в проведении таких акций, и участие площадки в международном арт-проекте, который мог быть запущен несколько недель назад. Аналогичные «ситуации» фиксируют в Европе: в Италии и Великобритании, а также в России.

В частности, во Флоренции поклонники искусства устроили настоящую охоту на «Вакха», который словно сошёл с полотна Караваджо из Галереи Уффици и разгуливает по городу, а в Лондоне на прогулочном кораблике, курсирующем по Темзе, обнаружили живого «двойника» Леди из Шалот с произведения кисти Джона-Уильяма Уотерхауса. При этом представители Современной галереи Тейт, в которой оно находится, не комментируют слухи, называя сообщения СМИ и посетителей «чушью из плохо написанной научной фантастики».

Пользователи по всему миру тем временем делятся своими фото в соцсетях с хэштегом #huntforcanvas. Только в Пиктограме по нему уже доступны в поиске около 1000 записей, и их число быстро растёт.

Тем временем у полицейского управления Чикаго с наступлением вечера людей меньше не становится.

– Мы не уйдём, – пообещал журналистам искусствовед Грег Ноувэй, держащий в руках самодельный плакат «Свободу готике!». – Хватит считать людей за идиотов! Что скрывают власти? Мы узнаем точно.

41

Психиатр-нарколог первой категории Яковлев Николай Борисович

Опыт работы: 21 год

Голосовое сообщение к истории болезни Клочкова Михаила Валерьяновича:

«Психоделические сюжеты с видениями и призраками – часть моей работы. Так сказать, повседневность. Я даже перестал читать фантастику, которую в юности очень любил. Наоборот, начал записывать за теми, кто у меня числится. Только здесь, в мрачном кабинете лечебницы, становится совсем не смешно, когда пациенты доносят до тебя свои больные фантазии. Это человеческая трагедия, а не какие-то шутки и анекдоты, которые принято прятать за бытовыми фразочками типа «он псих» или «брось, это шизик».

За каждой историей тут – конкретный человек и другие люди, которые его окружают… или окружали. Но некоторые всё же выбиваются из общей массы. Нормальность вообще не идёт этому миру, поэтому мир отвечает взаимностью и шарахается от неё. Мой старый знакомый, сценарист, посмеивался над тем, что некоторые видения из моей практики можно спокойно экранизировать. Но мне это не кажется забавным.

На прошлой неделе приходила женщина, которая называет себя трансформационным коучем и мотиватором, проводящим семинары по повышению квалификации… у поэтов Серебряного века. Представьте себе такое! Она даже программу составила на 60 листов, показывала мне, предлагала прислать презентацию на слайдах. У неё всё очень серьёзно. В третьей лекции, например, Евгения расписала, что нужно поправить Гумилёву, чтобы вывести его блог в топ. А в следующей – как Саше Чёрному переучиться на стендапера, собирать клубы. И всё в таком же странном бреду.

Привели её родственники, которые устали от бесконечных лекций на кухне с автограф-сессией и ответами на вопросы «из зала». Последняя была про то, как Маяковскому улучшить рекламные слоганы и выйти на постоянный заработок в миллион в месяц.

Я не верил, в душе обматерил всё это сто раз, пока мне не показали видео. В конце концов пришлось назначить лечение, будем следить за прогрессом.

Но самым странным моим пациентом остаётся Клочков Михаил, художник. Я наблюдаю его шесть лет. С виду нормальный парень… Ну как парень? Ему 38. Вежливый, аккуратно одет, чист и опрятен, занимается тем, что рисует что-то на природе, продаёт. Но есть у него одна особенность: он утверждает, что видит мёртвых и слышит их голоса. Буквально тех, кто жил в городе до нас, но уже скончался: от первых строителей Петербурга до вчерашних покойников. Внешние признаки заболевания, конечно, присутствуют. Бормочет себе что-то нервное под нос, отвечает кому-то, иногда смеётся. Случай довольно типичный. Острое психическое расстройство на фоне смерти родителей.

И всё бы ничего, процесс можно как-то держать под контролем, парень не опасен, никого не трогает, живёт себе – в просторечии городской сумасшедший… Вот только истории он каждый раз рассказывает на зависть Стивену Кингу или кому там? Я не особо разбираюсь. В основном про мёртвых. Точнее, так было до недавнего времени. Два дня назад он сменил пластинку, и это меня встревожило.

Рассказ был очень невнятный, сбивчивый. Я не понял, кто на ком стоял, и могу что-то напутать. Да и к таким историям стоит относиться как к обычному бреду. Кивать и сочувствовать… Но дело было примерно так.

Знакомый художник из их творческой группы попросил помочь ему в одном деле – найти пропавшего человека. Улики привели их на территории монастыря, поскольку пропавший вроде как иконописец. А у Михаила, пациента, с его слов, есть и другая уникальная способность – талант, что ли. Он умеет замаскировать себя и прочих так, что они как бы исчезают из реальной жизни… Как невидимка из старого романа. Или делаются похожими на кого-то другого. Типа двойника. И производит он эти манипуляции с помощью блокнота и карандаша. Буквально «выписывает» людей из окружающего мира.

И вот ночью они слились с действительностью, проникли на закрытую территорию и, прикинувшись монахами, вошли в какую-то келью. До этого парочка, что характерно, уже бывала в помещении. И, по словам друга, в предыдущий визит там были разбросаны этюды и расписаны стены – всё это могло навести на след пропавшего, но кто-то их спугнул, они не успели завершить начатое.

В этот же раз, когда двое пришли на место, оказалось, что комната абсолютно пуста. Её убрали, пахло свежей краской. И этот приятель, по словам Клочкова, тоже не простой. Он… даже не знаю, как объяснить… умеет останавливать время на тот момент, когда видел обстановку в предыдущий раз.

Волшебник этот начал скрупулёзно изучать улики. Не знаю, что они там нашли, но в этот момент пациент пришёл в какое-то необычайное для него возбуждение, а рассказ ультимативно кончился. Я не стал настаивать на продолжении.

Представили себе сложносочинённость сюжета?

Вывод простой. В целом после многих лет работы с сожалением могу признать, что болезнь прогрессирует. Истории становятся изощрённее, а аргументация запутаннее. Человек погружается во тьму всё глубже, придумывает новых персонажей и очередные нелепости. Лечение мы, конечно, продолжим, но без особой перспективы. Михаила жаль».

42

– 436 рублей не найдётся?

Голос противный, как будто старый снег под ногами хрустит и рассыпается. За спиной у нас, на гранитных ступеньках набережной, в лёгких ночных сумерках возникают двое забулдыг в тельняшках. Сине-зелёные морды, одежда с блошиного рынка, в руках – недопитые бутылки пива, самого дешёвого, которое только можно отыскать в супермаркете.

– Могу тебе онлайн перечислить!

Над ними появляется могучая фигура Малевича, который упивается своим талантом удивлять людей.

– Только сейчас куар-код у тебя найдём на затылке.

Мужики в ужасе сползают по ступенькам.

– Мы уже уходим… – запинаются они.

– Какие вы не продвинутые в цифровую эпоху… А как же деньги? Счастливого плавания. Не-не, нырять не надо… Вы же моряки! Удачи!

Волонтёр Жан вручает мне две бутылки минералки из полуподвального магазина «Продукты». Даже в условиях плохого освещения белой ночи видно, как у музы расширяются зрачки, когда я залпом выдуваю полтора литра.

– Ничего себе пропускная способность!

Я даже не пытаюсь оспаривать утверждение. Сбивчиво объясняю, что Клодт нас чуть не спалил. Поначалу он был весел и свеж, обрадовался движухе после бесконечной рутины летних пленэров и наблюдения за потусторонними силами. Но когда мы оказались в келье, его энтузиазм поугас. «Место преступления» зачистили: ни бумаг, ни настенных росписей. Возможно, после того, как мы в дверях столкнулись с иерархами, они решили на всякий случай не рисковать.

Пришлось нырнуть в статичную реконструкцию и пошуршать бумагой. В тот момент, когда я уже был близок к тайне золотого ключика, меня вышвырнуло обратно. Так резко вылетают приложения на рабочий стол, сообщая об ошибке. Миша стал бегать по комнате, заламывать руки и орать. Насилу смог его успокоить, пока пришедшие на шум пытались выломать дверь, предусмотрительно закрытую нами изнутри.

Оказалось, Клодт опять разглядел мертвецов. И непростых – с ними он общается буквально ежедневно, а каких-то особенных. Наверно, боссов уровня. Ещё минута – и нас бы накрыли, но несколько уверенных пинков и подзатыльников вернули Мишу к жизни, и он успел нас спрятать там, откуда не достать грубой физической силой.

Рассказывать, сколько на наших глазах крестились и произносили молитв, пока мы по стеночке вытекали из помещения, не стану, но пустая келья с криками посреди ночи любого бы привела в ужас. Винить местных сложно. Я за эти двадцать минут поседел раза три: каждый поверх предыдущего.

Когда я принимаюсь за новые полтора литра, полулежащий на ступенях у самой воды Репин выпускает струю дыма в прозрачное летнее небо и решает уточнить, что же так сильно шокировало нашего психа.

– Без понятия, – отвечаю я, отвлекаясь от водопоя. – Я успел более-менее внимательно осмотреть все стены и потолок, пробежаться по эскизам, но ничего подозрительного не нашёл. Перед тем, как услышать крики, раскидал наброски по сторонам…

– И что было на полу? – интересуется муза, снявшая босоножки и опрометчиво опустившая ноги в не слишком чистые воды канала.

– В том-то и дело, что ничего. Почти… Пол был белым, противоестественно белым – как холст. Мне показалось, что и какая-то иллюзия рамы присутствовала, только закиданная хламом. Будто я стоял внутри картины. И да, краем глаза успел заметить пару штрихов сбоку. Знаете, будто кто-то только притронулся к работе…

– Как в той квартире?

Меня будто бьёт током.

– Да, как… в квартире. Что это значит?

– Как минимум очередной виток дурной игры, где нам предлагают решить ребусы, – глухо отвечает Малевич. – Где и что мы должны нарисовать? Слушайте, а ведь в галерее висела пустая картина. Вы ещё спрашивали, для кого её оставили?

– Я не хочу ничего рисовать! – натурально завывает Репин. – Хочу баиньки, рюмку чая и кинцо посмотреть. Устал бегать. Мне не 20 лет, я уже не вывожу. Пожалейте меня!

– Ты жалкий!

– Спасибо! Только это похоже на очередную ловушку. Вы же не настолько идиоты, что хотите туда снова наведаться?

– Насколько? – отзывается Малевич. – У нас нет выбора.

– Хотя этот Лисицкий тоже не производит впечатления неадеквата, который готов поверить в то, что мы снова попадёмся? Так ведь?

– Но мы же попадёмся? – улыбается муза. – Ну и потом этих ваших журналистов и полицейского заодно надо как-то вытащить? Если они ещё живы, конечно…

– Ты умеешь обнадёжить. Кстати, как твоя мамаша? Ничего полезного для нашего дела не сообщила?

Мимо проплывает катер, вызывающий волну. Туристы беснуются, танцуют под ритмичную музыку, меняются стаканами и машут нам. Мы возвращаем им хорошее настроение и улыбки.

Маша, убегая от прилива, достаёт ноги из воды, словно леску с крючком, хотя уловом в Обводном могут быть только разные инфекции, и суёт в босоножки.

Нет, говорит она. Ноль. Да и что Арсения может знать, просидев внутри собственного портрета чёрт знает сколько лет? Ей бы теперь с реальностью разобраться. На Госуслугах восстановиться, а то мёртвым не положены страховка и медицинская помощь.

Ну и надо подумать, что делать дальше… Достаточно ей будет выйти из квартиры, как количество инфарктов в нашем микрорайоне резко подскочит, поскольку знала её каждая собака – кое-кто, наверное, был на похоронах. В современном мире умереть просто, а вот воскреснуть – отнюдь. Не продумана процедура как-то. Депутаты недоработали. Будет чем заняться в осеннюю сессию.

В музее тоже никто ничего не знает, грустно добавляю я. Полено ни капельки не помог. Да и в принципе ему сейчас не до нас: выставку передвижников, извините, передвинули на более поздний срок, но это, конечно же, страшная тайна, не должна просочиться в прессу, пока отрицалка на другой стороне не отвалится.

Из тех, кто Добужинского доподлинно видел в его последний визит в храм искусства, я знаю только Врубеля. Телефонный звонок был, но увы: Рубь утверждает, что Василий Павлович наведался к нему по личным вопросам, которые абсолютно не касаются посторонних. О планах Добужинского ничего не знает. Может быть, врёт. Даже наверняка. Просто обязан врать, иначе я расстроюсь. Всё-таки надо продолжать верить в худшие человеческие качества, а то как жить дальше?

– Я тут подумал, – подходит вплотную к музе Жан. – Мы с Саввой пытались достать твою родительницу из картины, но безуспешно. И всё срослось лишь в тот момент, когда ты присоединилась к ритуалу. Впрочем, не думаю, что здесь замешано родство. Просто совпадение… Но, если я раскидал все факты верно, опустить завесу могут трое. И не абы какие. Созидательное начало, разрушительное и…

– Нейтральное? – отвлекается от изучения воды Репин, собакой на четвереньках вглядывающийся в канал. – Да блин, а ведь в этом есть своя логика… О медиаторах мы почти ничего не знаем, но если взять в расчёт все те присказки о том, что они обладают способностью убирать любые эффекты с обеих сторон, то всё встаёт на свои места. Вот Малевич, светлая голова!

– Да я бы не сказал, такой же чёрный как и раньше, – отзываюсь я, за что получаю смачный пинок от музы. – Больно!

Все смеются. Кажется, из нас получилась неплохая команда. До мушкетёров мы пока не дотягиваем, но где-то на уровне бременских музыкантов уже маячим. Принцесса в ассортименте, осталось понять, кто собака и кот. С ослом и петухом будет совсем сложно.

– Но есть нюанс, – продолжает Жан, тёмной головой разгоняя светлую ночь. – Получается, если нужны трое, то медиатор есть не только у нас…

Внезапная мысль прочерчивает морщины на лбу, как полуночный самолёт, прокладывающий дорогу в облаках высоко над нами. Его огни гипнотически моргают в прозрачном небе.

– Значит, либо Добужинский и Лис заодно, к тому же у них в команде числится кто-то наподобие Маши, либо, что ещё хуже, они не имеют друг к другу отношения, и мы опять на мели, без зацепок, – говорит Репин, обнаруживая неожиданный талант: минут десять может продержаться без бравады и сарказма. – Только зачем им от нас бегать, если они настолько всесильные? Это же лев, удирающий от мыши.

Муза крутит головой.

– А что, если нет? Наверняка сморожу глупость, я плохо представляю, чем вы занимаетесь, но со стороны кажется, что этот Лис, моего отца не трогаем… так вот, он далеко не всезнающий злодей из комиксов. Иначе зачем он сказал Савве, что одержать победу ему помогли две дополнительные пары глаз? Ради проформы, чтоб польстить? Такие люди с самомнением вряд ли способны на «великодушие» и оценку чужих заслуг… Обычно это украшенные комплексами заучки, в какой-то момент уверившиеся в собственном маниакальном величии… Моё появление явно не входило в его планы. Я видела восковое лицо – там, во дворе. Это было лицо человека, у которого ноги поехали на гололёде. Ему казалось, что он хорошо знает вашу братию… откуда-то, не в курсе, где он мог скачать курсовик о художниках… А тут ему котёнка под дверь подкинули!

Выглядит если не убедительно, то, по крайней мере, красноречиво. Репин снова припадает к тёмной воде, как будто пытается там, в непроглядной глубине, вдруг обнаружить правильный ответ. Малевич цементирует тишину кивком.

– Согласен, – отзывается он. – Мне кажется, что мы неправильно оценили свои силы. Чутка раскисли. Поставили дизлайк, а нужен палец вверх. Савва один его чуть не уделал, при этом, судя по психическому состоянию, не придавая особого значения этой дуэли. На расслабоне, как всегда в своей инфантильной браваде. А если нам собрать армию? Пригнать Сорокопуда, Родю, Ленту, девчонок. Да этого любимого психа, охотника за церковной утварью. Он хоть нестабилен, но, похоже, очень опасен. Для нас, а значит и для окружающих. По крайней мере, что бы они там ни выдумали, им придётся дать нам генеральное сражение, и легко уж точно не будет. Герасимов против Верещагина на Бородинском поле. Дым со всех сторон. Ну что, прямо сейчас отправимся в ловушку или сначала пожалуемся на жизнь?

– Пожалуемся, когда опять встрянем, – отзывается муза. – А пока слабоумие и отвага.

43

– Это, блин, просто виселица! Я все ногти так сотру в пыль! Видишь, идиот, через один остались. Как пианино или сельский забор! Кто придумал эти типографские кандалы?

Женщина с вьющимися локонами и в длинном белом кружевном платье, туго застёгнутом под самую шею, с остервенением бьёт по клавишам пишущей машинки, будто колотит боксёрскую грушу. Предок компьютера хрустит, кряхтит, но не сдаётся. Над дамой потеет и тяжело выдыхает ладно одетый мужичок с усами и окладистой бородой, в льняном костюме и лакированных туфлях.

– Варвара Игнатьевна, великодушно извините! Не очень удобно, согласен, голубушка, – мычит усатый, обливаясь потом. – Но что поделаешь! Всё одно лучше, чем пером.

Варвара Игнатьевна резко хватает мужичонку за пиджак.

– Ещё раз, пентюх, назовёшь меня голубушкой, я твоим носом напечатаю объявления о съёме комнаты! У тебя, кстати, нет варика? Желательно за пять копеек.

Пойманный в захват пытается поинтересоваться, что такое варик, но уже на всякий случай отрицательно мотает головой. Женщина, достучав пальцами последние слова, вырывает лист из старомодного железного девайса и суёт оппоненту в нос. Он вращает глазами, не освободившись от болевого, и прогуливается по строкам.

– Голубу… Варвара Игнатьевна, вы умница, прелесть! Но здесь кое-что надо подредактировать под нашу стилистику! Совсем чуть-чуть!

Женщина отпускает собеседника, который от неожиданности плюхается на пол рядом с побитым стулом и грубым деревянным столом. Ему вслед летит лист бумаги.

– Ты главный редактор или дерьмо собачье? Главный? Вот возьми, сядь и редактируй! А я на обед!

Под ехидные улыбочки и позитивные флюиды окружающих, очевидно, поддерживающих такой стиль общения, Варвара, поправляя наряд, вступает на клетчатый плиточный пол лестницы, украшенной ажурными перилами с завитушками. За спиной остаётся лаконичная деревянная вывеска: «Новый русскiй базаръ». На стене слева доброжелателями уместно поправлено: «Базара нетъ». Нацарапано гвоздём.

Глафира выходит на улицу, погружаясь в монотонный гул толпы. Во все стороны красуются мрачные, чёрно-серые остовы домов, стремящиеся в безбрежное небо стрелки фонарей и условные булыжники под ногами. У большинства прохожих нет лиц, схематично прорисованы руки и ноги, но особенно сильно её смешат карикатурные лошади, рывками проносящиеся мимо.

С «приезда» прошло порядочно времени. Сколько, она не знает точно, но «человеческих» месяцев, наверное, натикало три или четыре. К такому выводу новая звезда журналистики Петербурга Варвара Зазнобина пришла, попивая кофий в «Литературном кафе» вместе с новым главным полицмейстером Ипполитом Правдиным. Сутки здесь не меняются, солнце не воскресает с утра на востоке, да и сложно сказать, где этот восток вообще есть. После каждого условного пробуждения природы в суровом здании на улице Правды печатают одну и ту же газету на злобу дня, пока город утопает в сумраке бесконечной ночи и пульсирующем тумане, который молоком разливается по проспектам и переулкам.

Варвара заходит в арт-кафе через дорогу, занимает свободный столик подальше от окна и у болванчика с подносом, чьё лицо заменено безликой услужливой маской, заказывает стандартный обед. Еда здесь не имеет вкуса, а алкоголь не пьянит, но одинаковые рутинные ритуалы позволяют отвлечься от бессмысленности привычного цикла вещей. То же самое с одеждой: на улице идёт фальшивый снег и ни капельки не холодно, но все ходят в пальто и аккуратно вешают их на спинку стула.

В этот момент в дверях появляется высокий человек в кителе со знаками отличия, сапогах и фуражке. Несколько посетителей кафе одновременно встают с мест в приветствии, пока он пробирается к столу Зазнобиной. Называют его не иначе как Ипполитом Гавриловичем. Соблюдая приличия, человек отодвигает стул и садится напротив.

– Приветствую, Варвара Игнатьевна! Вы прелестны как всегда.

– Какая я тебе нахрен Варвара Игнатьевна?! И какой ты нафиг Ипполит Гаврилович?! Ларин, ты совсем чокнулся со своим дореволюционным бытом? В портьеру подышал? Треснуть тебя этим подсвечником?!

– Слегка. В смысле слегка чокнулся… Знаешь, а здесь не так уж и плохо. Никаких тебе педофилов, планов по алкашам в конце месяца, забитых мусором и кошками квартир, ненормированного рабочего дня… Здесь вообще дня нет. Зато прикинь, что до революции детективов было ого-го! Только и успевай выписывать журналы…

У Варвары Игнатьевны вилка двусмысленно зависает в воздухе, не долетев до рта. Взгляд такой, что она может ткнуть ей в собеседника вместе с куском перепёлки. Или что это? Запаха тоже нет, как и вкуса.

– Ты здесь что, остаться собираешься? Свои поганенькие истории читать в темноте? Не, мне это не подходит. Ты обещал найти этого хрена! В компании придурка Рожнова… Или как его тут кличут?

– Празднов. Никита Алексеевич. Цензор Главного управления по делам печати. Важный человек между прочим. Проводит планёрки среди репортёров, собирает планы публикаций, заказывает государственные новости под поводы… И гранты раздаёт. Себя тоже не обижает, полагаю.

– Легенда охренеть какая… Этот продажный туалетный утёнок, купавший мерзкие усики в шампусике на всех тусовках, тут в лебедя вдруг превратился! Набивает карманы, сто пудов. Харю раскормит, вот и вся цензура.

– Зато ты не меняешься, это приятно. Могла бы хоть на людях быть повежливее. Я же вас от пули спас. Двоих голубков могли убить. Случайно, конечно, спас, не спорю. Не сплю по ночам… Тут постоянно ночь или вечер, но это как посмотреть… Так нас и свела судьба.

– Мне-то не звезди! Это, блин, сюжет такой. Мы тут в комиксе зависли, и если бы ты не Раскольниковых своих вшивых почитывал и не гонялся за шушерой по обоссаным парадным, то мы бы давно этого криворукого артиста нашли.

– Обижаешь… Ничего они не обоссанные. Здесь вообще ничем не пахнет. Видимо, артист старается мир оживить, но, говорил же, руки не доходят до деталей. Кое-где уже есть спецэффекты, надо признать. Снег ты видела, а я нюхал розы на площади перед дворцом.

– Ничего себе! Ты же раньше только книжки обнюхивал как шавка из подворотни, а тут такой прогресс! Слушай, ищейка, мне надоело есть эти виртуальные кубики с тарелки и соблюдать ритуалы по поводу и без. Давай вытаскивай отсюда нас… А он что здесь делает?

По другую сторону окна, в тусклом свете фонарей, стоит взъерошенный человек в строгом костюме и распахнутом пальто, с причёской, которой мог позавидовать сам Пушкин после продолжительного кутежа с лицейскими друзьями. На физиономии – знакомая, слегка сумасшедшая маска. Строкова и Ларин молча соглашаются, что даже служение в чиновничьем ведомстве с приличным жалованием и всеми благами цивилизации не смогли облагородить этого персонажа. Характер не нарисуешь, можно только описать.

Неожиданно полицмейстер отказывается делать заказ, встаёт, направляется в сторону двери, откланиваясь, приподнимает фуражку на пороге и решительно выходит. Газетчица оставляет еду на вилке, бросает пару смятых бумажек на стол и выбегает следом. До изволивших откушать в столь непонятный час долетают выражения, которые войдут в обиход обывателей лет через восемьдесят после революции – и то от них будут преимущественно краснеть. Из цензурных в воздухе повисает одно: «что это за цирк?».

Глафира-Варвара разбивает рукопожатие мужчин и, занимая место под очередным топорным фонарём, словно вытащенным из «Майнкрафта», интересуется, с чего это они вдруг снюхались, знакомые без году неделя, и не замышляют ли ничего против неё самой.

– Ревнуешь ко мне своего бывшего? – улыбается в усы Ларин. – Оригинально! Спокойно, у нас чисто деловые отношения.

– Да иди ты со своими шуточками! Я серьёзно!

Серьёзно полицмейстер ведёт парочку в сторону проезжей части, по которой нарочито медитативно движется конка. Две фигуры впереди отдалённо напоминают лошадей. Ларин заходит в вагон, садится на свободное место. Остальным остаётся только подчиниться.

– Мы на трамвае теперь будем кататься, чтобы убить время? Это что за аттракцион такой? – скрипит зубами газетчица.

Мимо проплывают одинаковые фасады домов, монотонное движение которых внезапно разбивает мост над анимированной водой. По реке движутся тусклые фигурки пароходов, из труб идёт вполне реалистичный дым. На заднем плане возникает профиль Петропавловской крепости, скрывающийся среди макабрических туч, которые складываются в странные узоры. Но ландшафт дорисован далеко не везде. В отдельных местах дома и набережные срываются в сплошную черноту. Кажется, что она разъедает город как ржавчина.

Весь путь по ощущениям занимает не более получаса земного времени. Строкова стабильно раз в минуту настойчиво просит Ларина объяснить цель поездки, применяя все известные схемы внушения: от истерики до непривычного кокетства. К ней временами присоединяется бывший, но робко – так, чтобы не показалось, будто они снова в чём-то согласны. В ответ опер только загадочно улыбается.

Одинаковые люди на негнущихся ногах входят и выходят на остановках, напоминая театральный реквизит. Лишь дважды почти за всю дорогу конкой пользуются хорошо прорисованные персонажи с живыми лицами и всеми пальцами на руках. Но в тот момент, когда лошади выруливают на длинный бульвар с деревьями и церковью, детализация окружающего пространства возрастает стократно, заставляя троих пассажиров крутить головой. В это место как будто перенесли кусочек реального города.

Зазывалы орут во всю глотку, расхваливая товар, дамы прогуливаются под руки с кавалерами, а дворники метут мостовую, эффектно поднимая клубы пыли. Здесь от всеобщего мрака не остаётся и следа, монохромное изображение уступает цветному. Над головой большой лампой висит солнце, а по небу кочуют пушистые облака. Это настолько поражает после месяцев чёрно-белой безысходности, что Строкова и Рожнов как дети высовываются в окна, улыбаются и ловят солнечные лучи, хотя шар светит, но не греет.

Ларин не даёт времени компаньонам, на ходу выпрыгивает из вагона, не дожидаясь скорой остановки, и быстрым шагом выходит на тротуар между аккуратно выписанными лошадьми, чьи морды поражают чёткой прорисовкой. Запыхавшиеся журналисты догоняют полицмейстера уже во дворе.

– Что это значит? Объясни! – умоляет Глаша. – Хватит бегать от нас, как идиот!

– Узнаёте место? – Ларин обводит дом рукой. – Нет? На одном из верхних этажей в реальном Питере находится та самая галерея, из-за которой мы здесь. Этот артист погрузил во тьму свой рисованный город, но нычку себе сделал повеселее. Любит жизнь, видимо. Или страдает клаустрофобией, я уж не знаю. Тут и кабаки, и бакалея, и даже кабаре всамделишное… Случайно обнаружил... Когда мы сюда только попали, мост заканчивался ничем. И каково же было моё удивление, когда второго дня, преследуя парочку прохвостов, ограбивших банк, мы с помощником увидели это! Ну ладно, он рисованный болванчик, из местных подставных аборигенов. Но я был в шоке…

– Постоянное изумление – часть вашей работы, полагаю, уважаемый Ипполит Гаврилович, нет?

Из арки проходного двора выглядывает странное трио. Впереди щеголеватый мужчина в клетчатых штанах, сюртуке и пальто, с котелком на голове и тростью в руке – источник голоса. Одет дорого и со вкусом. Лицо большое, кровь с молоком. Позади два странных заросших дылды в рубахах и сапогах, полный контраст ведущему. Пешки, типичные забулдыги с района на побегушках, постоянные клиенты кабаков.

– Я, кажется, внятно дал понять вам, Пётр Ильич, что ни о чём договариваться вне рамок закона с вами не собираюсь, – отвечает Ларин. – Но вы слишком упорствуете в вашем заблуждении.

«Клетчатый» смеётся. Недобро, ехидно.

– Ошибаетесь, милостивый государь! Упорствуете как раз вы. Предыдущий тоже долго сопротивлялся, а потом провисел на здании Думы несколько дней. Никто не решался снять…

– Вы мне угрожаете?

– Нет, конечно. Хотел сказать… На самом деле да! Фас!

Сопровождающие по команде вынимают револьверы, готовые пустить их в дело. Ларин реагирует молниеносно, толкая спутников в арку, и сам залетает следом. Раздаются выстрелы. Рожнов от страха неуклюже заваливается на бывшую ровно в тот момент, когда пуля высекает искру из стены в том месте, где она только что была.

Всё, что происходит дальше, напоминает дурное кино. Полицмейстер успевает направить в парадную обоих и забаррикадировать дверь стоящим по соседству дворницким инструментом. Пару раз ручку кто-то дёргает, но потом попытки прекращаются.

– Подумайте ещё раз, дорогой друг, ау! – «клетчатый» приглушённо звучит из-за двери. – Даю вам сутки. В следующий раз они не промахнутся. Всего наилучшего-с!

Трое оседают на пол парадной. Глафира тяжело дышит, пот струится по лицу и шее. Белое платье покрыто грязными разводами и порвано на талии. Рожнов держится за сердце, расплываясь по шершавой стене. К такому их в сытых опенспейсах редакций не готовили.

– Нас реально могли убить? – пищит новоявленный цензор, у которого трясутся руки. – Или пули тоже рисованные?

– Да хоть бы и настоящие, по тебе никто бы не плакал! – рявкает женщина, поднимаясь на ноги.

– Он вообще-то тебе жизнь спас, – вклинивается Ларин.

– Ты на чьей вообще стороне?

– На стороне закона и ещё немного здравого смысла.

– Нас из-за твоего вонючего закона чуть не прибили. Честный мент, блин? Что, так сложно бабки взять? Это не по-настоящему всё равно! Я теперь на улицу ни-ни. Хоть убейте! Тьфу!

Ларин отмахивается от Строковой, как от назойливой мухи, и ведёт спутников наверх. На месте футуристического экстерьера галереи – массивная деревянная дверь. Никаких опознавательных знаков, как и номера. Закрыто на ключ.

– Ты что, Шерлок недощипанный, думаешь, здесь будет портал в мир Семи королевств? – по привычке истерит Глафира.

– Ну предложи что-то получше! Можешь выйти во двор, если хочешь.

Железный аргумент затыкает поток брани. Раздаётся звонкий выстрел, замок разлетается, открывая проход. Внутри – обычная дореволюционная квартира с анфиладой комнат, камином и скучными обоями. Единственный нюанс – посреди гостиной красуется белоснежный холст с человеческий рост. Девственно чистый, без признаков того, что им когда-то пользовались.

– И что дальше? Рисовать будешь? Карандаш заточить? – разводит руками звезда журналистики.

Но ответить на колкости Ларин не успевает. В эту секунду в дверном проёме появляется «клетчатый» со свитой. В руках – оружие, в глазах минимум – сомнений. Единственная надежда – выиграть время.

– Пётр Ильич, вы вроде бы давали мне день на подумать. Стыдно должно быть… Наврали?

Пётр Ильич ехидно складывает губы полумесяцем.

– Как и господа журналисты, мы не врём. Просто не говорим всей правды. Но бог с ним, вас это уже не касается. Надеюсь, следующий полицмейстер будет более, так скажем, договороспособным. Хотя они слишком часто меняются…

Приговорённая троица в отчаянии по-паучьи пятится к холсту, не сводя глаз с наведённых револьверов. Через секунду сильные руки хватают их за плечи. Женщина проваливается назад первой, инстинктивно хватаясь за мужчин. Человеческий клубок растягивается на полу открытого пространства между колоннами. Две пули свистят мимо, оцарапывая кирпичи. Ещё спустя мгновение пелена, отделяющая беглецов и преследователей, сгущается и исчезает. На месте, куда недавно целились приспешники «клетчатого», висит белая простыня холста и нервное напряжение. Фантомы исчезли, но не их образы.

Первым в себя приходит Ларин, успевший в полёте достать своё оружие. Оно, холодное и блестящее, одиноко лежит у ног большого человека с чёрным лицом, который предлагает руку помощи – в прямом смысле. Рядом Рожнов, раскрасневшийся, вспотевший и запутавшийся в многочисленных юбках бывшей пассии, инстинктивно ползёт к колонне, не очнувшись от кошмара. Кто-то решает поймать комара и хлопает руками у него перед лицом, вызывая эффект нашатыря. Строкова из последних сил прижимает верх платья к лицу. По её пухлым щекам текут слёзы.

– Добро пожаловать в реальный мир! – говорит знакомый голос.

44

Из роскошного неоготического дома с башней, украшенного эркерами, фигурами мифических животных и часами, валит чёрный дым. От верхних этажей мало что осталось внутри стен, а кучи строительного мусора покрывают проезжую часть и попавшие под ослепительный град автомобили. Куски облицовки и осколки рам изрешетили некоторые из них, предусмотрительно вставшие на аварийку. Из салона «бэнтли» лукаво-зелёного цвета, под неестественным углом развёрнутого на тротуаре, зловеще выглядывает голова разбитой горгульи. Она ехидно улыбается через смятую крышу, превратив легковушку в кабриолет.

Когда сирены приближающихся пожарных машин перекрывают крики зевак, один за другим раздаются ещё два взрыва, заканчивающие работу. Первый отправляет шпиль в свободный полёт, и тот безжалостно прошивает припаркованную «тойоту» цвета кофе с молоком, оставляя лишь фрагменты капота и заднего бампера. Второй фейерверк провожает восвояси людей, попытавшихся помочь запертым в трамвае, но теперь они бегут в разные стороны как от артобстрела. Жизнь дороже сострадания.

Над местом витает её величество паника, пирующая там, где не хватает информации. Тинейджеры неистово бегут пальцами по новостным лентам в телефонах, пытаясь найти хотя бы какую-то зацепку, но тщетно. Остальные уже постят фотографии и видео на страничках тематических групп в соцсетях, снабжая контент неуместными комментариями. Похлеще Голливуда. Где ещё такое увидишь?!

Пока полиция хаотично ставит оцепление на этой и соседней улицах, а эмчээсники зависают в рациях, вымаливая внятные команды, чуть на отдалении, но с хорошим обзором, в тени другого столетнего дома стоит мужчина средних лет в лёгком аккуратном костюме. С ним четверо странно одетых людей неопределённого пола, словно собранных из плоскостей и объёмов – разных цветов и размеров. На фоне памятника архитектуры, чихающего копотью и остатками лепнины, карнавальная группа не привлекает никакого внимания прохожих.

Мужчина смотрит с улыбкой на копошащихся посреди хаоса прохожих, впитывает всеобщую нервозность и удовлетворённо кивает головой. Через пару секунд со свитой он скрывается в соседнем проходном дворе.

Спустя время возвращается разочарованный Малевич. В силовой тяге он мастер, но бег с препятствиями в виде автомобилей и барельефов – не его конёк. Единственное бесспорно: это точно они – те четверо, что наведались в галерею и стёрли её в пыль вместе с содержимым. Кто их хозяин из двоих наших случайно знакомых, трудно сказать. Со спины непонятно. Или кто-то третий?

– Красиво горит! – вдыхает запах пепелища Репин, наблюдающий за тем, как пожарные разматывают брандспойт.

– А ты, я вижу, романтик! – кисло отзываюсь. – Даже страшно представить, как твои свидания проходят. Дорогая, посмотри на этот прекрасный обуглившийся стейк в лучах догорающего заката…

– Красота в глазах смотрящего… Ну вообще странно, что мы, работники профсоюза на побегушках, за столько лет так и не были допущены в институт, даже не знали, сколько стариков там и где они живут, а тут какие-то левые товарищи с карандашами раскатали эту контору за пять минут. Обидно, слушайте! Если это она, конечно… Неисповедимы пути твои, господи! Честно сказать, у меня даже злости нет, что с ними поступили столь резко. Хотя, наверно, грешно так думать…

Рядом возникает типовая интеллигентная старушка в чепце и с тележкой.

– Мальчики, а что здесь произошло?

– Говорят, кто-то молоко на плите забыл, – машинально отвечает Репин. – Много молока…

– Да? Беда какая! – бабушка поправляет очки и исчезает.

Со стороны мы скорее всего напоминаем героев голливудского блокбастера, которые ждут финальной битвы. Камера зависает за спинами в самый ответственный момент, играет напряжённая минорная музыка, актёры нервно дымят и вступают в пафосный диалог, полный драматизма и обречённости. В жизни всё оказывается не совсем так. Мы валяем дурака на фоне нашего будущего, которое потихонечку исчезает в пламени. Или это не наше будущее, а чьё-то другое? И мы только сейчас поняли, что жили за кого-то ещё?

– Согласен, – саркастически улыбается обычно нейтральный Жан. – Когда они мне кинули сообщение, что на институт напали, я почувствовал какое-то облегчение. Абсурд? Бог с ним, что есть шанс наконец-то познакомиться со стариками... Но, может быть, мы вообще отвяжемся от поводка и начнём рисовать свою реальность вместо чужой.

– Я так понимаю, здесь все больше за революционеров, Лиса или папашу моего, кто бы там ни рулил процессом, чем за ваш этот институт? – интересуется муза, ломающая тонкими накрашенными пальцами круассан.

Кофе она ультимативно сунула мне в руки. Стою и молча держу, как слуга.

Сама мысль о непонятном сочувствии тем, кого надо бы называть врагами, хотя бы условно, напрягает абсурдностью и одновременно разливается чем-то тёплым внутри, бодрит и манит к себе. Особенно после того, как оказалось, что можно вот так запросто наведаться во всемогущий Институт, не обозначенный ни на одной карте мира, и разнести его в щепки.

Неужели слухи о силе стариков настолько преувеличены, что выскочка из комиксов или дед-реставратор способны изменить правила игры за какой-то час? И потом хотелось верить в то, что свою нычку небожители должны были спрятать явно не в особняке с башенкой у всех на глазах, а где-то по ту сторону, куда не достучишься. В общем слишком много вопросов и слишком мало ответов.

– Я тоже за свободу и всё такое. Махнуть рукой и рвануть на Бали, в ретрит… Пина колады наворачивать со смуглыми островитянками. Но как-то мне не верится, что поводок можно перекусить вот так легко, одними зубами…

– Да, блин, ну помечтать-то дай! – Репин потягивается на солнце, как мартовский кот. – Вот целую минуту было хорошо! Я так понимаю, что нам объявлена война. Осталось только узнать место и время генерального сражения. И что-то мне подсказывает, что деды подставляться не будут. Они же не имеют права вмешиваться в реальный ход вещей.

Последнюю фразу он произносит издевательским тоном, пародируя старческий голос. Если наши боссы инкогнито хотели крепко держать мир в своих руках и быть для всех авторитетами, то даже в этом мы им отказываем. Падать дальше некуда.

Репин тушит окурок о видавший виды мусорный бак. Его огонёк на фоне старшего брата наверху, пробивающегося сквозь толщину облицовочного камня и веков, выглядит странной метафорой. Приятель достаёт из кармана телефон и суёт нам под нос. Примерно так изучают карту сокровищ с пунктиром и крестиками, но на экране всего лишь окошко мессенджера и пара двусмысленных фраз.

– Нам что, опять нужно гнать в администрацию и подписывать документы на благоустройство? – спрашиваю я. – Не-не-не, туда больше не ногой. Даже не просите! Мне не жалко, но это вроде уголовно наказуемо – людям помогать…

– Бери выше, – показывает куда-то в сторону неба пальцем Репа, как будто там что-то есть помимо проводов и синевы. – Пару взрывов – и у нас есть билет в первую лигу. Я бы с удовольствием от него отказался и просто вернулся на свой диван, но это выглядит как приказ.

Репа позволяет себе театральную паузу, но никто на неё не реагирует – все просто ждут. Пожарные за нашими спинами самозабвенно заливают последние этажи водой. Капли повисают в воздухе, искрясь на солнце. Посреди каменных джунглей возник водопад.

– Ну? И где нам увидеть живого деда из института? – толкает в спину Репина муза, которой явно надоело ждать.

– В том-то и дело, что тут! – Кирилл снова тыкает в сторону поджаренного последнего этажа, напоминающего оставленный без присмотра шашлык на шампурах металлоконструкций. – Только в районе полуночи.

– В смысле нам обойти кордоны и влезть в помещение, которое может к чертям обвалиться в любой момент? И что мы там обнаружим? Янтарную комнату?!

– Ну!

– Что будем делать? Может, таймлапс замутим в соцсети? – предлагает Малевич. – Как тушат пожар…

– Лень. Давайте просто убивать время, – отвечает Репин. – Пока время не убило нас.

Мы соглашаемся и переходим к реализации коварного плана. Как там принято убивать время? Стартуем на том же месте, где наблюдали за пылающей штаб-квартирой, но хватает нас ненадолго. Монотонные действия пожарных утомляют, так что время просто не хочется убивать себя.

Затем переходим в кофейню напротив. Репин висит на кресле как скучающий кот, а Малевич рубится в Fortnite со школьниками. Маша предлагает мне пройтись по магазинам и присмотреть ей новые серьги. Я предлагаю нарисовать их. На этом запал заканчивается.

В следующие несколько часов мы успеваем поспать на скамейке в прорехе между домами, посоревноваться в кидании обглоданных куриных костей из фастфуда в бумажное ведёрко, поиграть в художников – как в города, только по фамилиям, и послушать ноющие голосовые от освобождённого из плена Рожнова, почему-то предельно недовольного. Чемпионом по курице становится работница китайской забегаловки, художников предсказуемо больше всех называю я, а прослушивание файлов наводит на мысль, что мой газетный приятель тронулся умом по ту сторону бумажного носителя.

Когда безделье кажется невыносимым и мы расписываем все возможные варианты дальнейшего развития событий, сгущаются лёгкие сумерки. На удивление в парадной не оказывается никаких оцеплений. Закопчённая квартира на последнем этаже, остывшая от пламени, выглядит умиротворённой. Дверь закрыта на листок бумаги с печатью и кривой, смазанной надписью. В ней – лёгкие проклятья из уголовного кодекса для тех, кто попытается пересечь красную линию. Мы не верим и входим.

Внутри – региональный филиал ада на Земле. Как будто кто-то взял все составляющие обычной квартиры и перемешал большой ложкой в сковороде, а затем еда сгорела к чертям. Вывороченные ставни застыли в обнимку с обгоревшими стульями и искорёженными элементами интерьера. Стекло расплавилось и напоминает окрестности исландских вулканов. Стены покрылись сыпью, складывающейся в дизайнерские узоры.

Мы ожидали встретить здесь человека, даже забились на тысячу рублей, как он будет выглядеть, но внутри тишина, которую нарушают лишь звуки с улицы – у них теперь нет помех.

– Получается, никто денег не потерял, – резонно замечает Малевич.

– Камон, сюда! – зовёт муза.

Мы заходим в большое помещение, которое в лучшие времена могло быть конференц-залом. Но кто-то рачительно позаботился о том, чтобы мотивационные лекции о личностном росте вернулись сюда не скоро. Вздувшийся стол всем своим видом выражает несказанное удивление, пластиковые стулья на металлических «костях» неестественно выворочены, но это мелочь в сравнении с центральным элементом композиции. В половину стены висит врубелевский «Шестикрылый Серафим» – непоколебимый и невредимый.

– Я один это вижу? – спрашивает Репин, приближаясь на длину руки. – Что это всё значит?

Мы рассматриваем картину, подсвечивая помещение фонариками телефонов. На вид – обычная репродукция, разве что не в натуральную величину, а в несколько раз больше. Никакого защитного стекла и другой брони. На ощупь обычное полотно с краской.

– Образ отражает драматический разрыв с действительностью и чрезвычайное духовное горение автора в момент понимания высших истин, – зачитывает Малевич отрывок из первой ссылки в Гугле. – «Огнеподобный» посланник Бога, ангел с горящим взором, покровительствующий художнику и по совместительству пророку, напоминает об исключительной миссии избранника: «глаголом жечь сердца людей», пробуждать их души. Это вроде как почтальон, получается. Принёс сообщение.

– Будто кто-то подавился словариком пафосного языка, после чего чихнул на страницу! – глухо отзывается Кирилл. – Смысловой и ассоциативный ряд – огонь! Какая злая ирония!

Через секунду Репин меняется в лице, падает на засыпанный пеплом пол и начинает отползать назад, сопровождая свой паучий танец неразборчивой кашей. Среди более-менее внятных выражений, не перебиваемых ветром, который гуляет в пустом помещении без окон, – «оно движется» и «чур меня, чур!».

Оно и вправду движется. Рисованный Шестикрылый Серафим обнаруживает невероятную тягу к жизни посреди «вулканического» интерьера. Его губы шевелятся, венец пульсирует золотым, в кадильнице разгораются угли, змея тихо шипит, обвивая меч, и показывает нам язык.

– Вы! Мы чувствуем ваше присутствие. Значит, на зов откликнулись!

Естественно откликнулись! Разве у нас был выбор, шедевр ты, блин, изобразительного искусства? Сложно представить более кинематографическую сцену, пышущую патетикой и затянутыми паузами между словами.

Голос из картины невозможно описать. Он кажется низким и высоким одновременно, объёмным и сдобренным реверберацией, эхом расходится по помещению, в котором осталось так мало вещей и преград, что и отражаться звукам вроде бы неоткуда. И тем не менее мы это слышим.

– Впервые за вечность нам брошен вызов. Мы надеялись, что этого никогда не случится, но эпохи неумолимо сменяют друг друга, вода точит камни. Маятник качнулся не в нашу сторону, и это нужно принять.

Нам? Мы? Нашу сторону? Вашу мать! Им брошен вызов, а мы, разумеется, станем бесхитростным орудием правосудия, которое придётся затупить о чью-то мохнатую задницу. Главное, не порезаться самим.

– Никто не хочет жить в эпоху перемен, когда равновесие сил нарушено и небо готово обрушиться на Землю. Но это случилось, как бы мы ни отрицали реальность. Ситуация вышла из-под контроля, и сложно предположить, к чему нынешние события приведут. Возможно, обратить вспять их мы уже не в состоянии.

Ну если бы вы подняли свои филеи с тёплых кресел – или где вы там сидите? – и вмешались, то нам бы не пришлось в бессилии бегать по всему городу и слушать бессмысленные нравоучения от музейного персонажа. Надо проверить километраж за неделю на фитнес-трекере! Там, наверное, ультрамарафон!

– Короче, что надо сделать? – вырывается у меня.

Шестикрылый Серафим не обращает внимания на короткую реплику и не делится чек-листом. Весь монолог похож на записанное выступление. Картина нетерпеливо вибрирует – не хватает только литавров и труб в момент кульминации.

– Мы не сможем избежать столкновения. Айсберг уже прямо по курсу, в сотнях метров от нас. На безопасный маршрут вернуться не получится. Наше будущее в ваших руках. Это большая ответственность и огромный риск, но только в прямом контакте с угрозой можно установить её природу и понять, как нам справляться с такими вызовами в дальнейшем. Вы – наши глаза и руки! Примите свою миссию и отнеситесь к ней со всей серьёзностью. История будет твориться на глазах у всего мира. И вы станете её частью. Удачи вам! И всем нам!

Изображение внезапно «гаснет», а взъерошенный ангел, несколько секунд назад грозивший анимированным мечом, снова приобретает статическую форму.

Мы одновременно выдыхаем. Настолько синхронно, что, кажется, долго репетировали. Напряжение пробегает от плеча к плечу, но успокоить его оказывается проще простого.

– Кто им этот текст писал, чёрт возьми? Что это за идиотская презентация? – отряхивается Репин, поднимаясь с пола. – Спичрайтера надо уволить нафиг с записью в трудовой! Он профнепригоден!

– Зато анимация чудо как хороша! – хихикает Маша.

– Да, мультик классный! – подтверждает Малевич. – У стариков явно крутые аниматоры и хреновый сценарист.

– На то они старики! – отзываюсь я. – Они после «Кота Леопольда», наверное, ничего не видели. Ни Миядзаки, ни «Аркейн»... Но на этот раз жить дружно не выйдет. И охренеть, какая у них легенда! Они ногой вляпались в собачью растяжку, а нам придётся убрать за ними – и за всеми остальными тоже!

– У тебя вроде опыт есть, ты рассказывал, – Репин вспоминает культовый сюжет из моих школьных лет.

– Ну так, маленько… Зато, оказывается, мы в историю войдём. Книжки о нас напишут.

– Посмертно? – спрашивает муза, ковыряя пальцем картину в районе змеи.

За спиной раздаётся треск старой древесины и приглушённый смех, знакомый мне по одной-единственной встрече, которую не забыть. Все инстинктивно вздрагивают, как от укола в школьном медкабинете. В обугленном дверном проёме – точнее в том, что от него осталось, стоит Лисицкий в узнаваемом летнем костюме, что скрылся от взгляда Жана днём. Из-за его тощей спины безразлично выглядывают «лоскутные» спортсмены, собранные из разноцветного лего и яркой фантазии великого художника. Им как будто интересно, что будет дальше.

– Спокойно! – протягивает обе руки Лис. – Расслабьтесь, господа! И дама, конечно! Целую ручки! Никто ни с кем драться не собирается… По крайней мере, сегодня. Я просто пришёл засвидетельствовать своё почтение. Вы так долго бегали за мной, столько всего увидели и пережили, что мне даже как-то неловко: решил, так сказать, сам к вам дойти, раз вы оказались не столь проворны.

– В галерее тоже почтение было? – складывает руки на груди Малевич.

– Своего рода, – привычно смеётся Лис. – Просто небольшая демонстрация силы. Художники – люди импульсивные, знаете ли. И, кстати, тщеславные, не терпят отказов… Могли бы принять послание, а не бить почтальона… Но всё равно простите за беспорядок.

– Я вижу, что куда бы вы ни приходили, этот ваш беспорядок распространяется везде, как сорняк, – парирует Жан, обводя руками помещение.

– Такой уж взрывной у меня характер… – хитро улыбается Лисицкий, буквально стреляя в нас глазами. – У всех талантливых людей есть свои пунктики, иначе они обычные, скучные. Как вы, например… Живущие двадцать лет на побегушках и ни разу не интересовавшиеся, для кого собственно бегаете. А вдруг они не те, за кого себя выдают? Может быть, их вовсе нет! Вы стираете артефакты другого мира, который пробивается в наш… Наловчились, моё уважение! Но вот что, если тот мир реальный, а от нас его просто скрывают? А? Как вам? Ха-ха!

Лис заливается торжествующим смехом как злодей из кинокомиксов. Из его снисходительного тона непонятно, закидывает ли он нам подсказки или просто провоцирует.

– Ну ладно, я пошутил. А, может быть, и нет… Жизнь, господа, такая непредсказуемая. Тем и интересна!

– Это вы заварили всю кашу? С музейными картинами, бегущими в реальный мир? – спрашивает муза. – Или Добужинский? Или вы заодно?

– Добужинский? Так… А, этот старикашка? Что ж, помню. Но вот что я вам скажу… Неважно, откуда ты пришёл – важно куда. То есть сейчас не имеет значения, кто заварил кашу. Думайте о том, что она уже убежала из кастрюли и учится жить своей жизнью, спрыгнув с плиты и освоившись в квартире. Запихнуть её обратно у вас не получится.

– Мы это только что уже слышали… Ангел нам напел. Тогда какой в этом всём смысл? – рявкает Репин. – Одной пафосной презентации нам, видимо, было мало. Может быть, расскажете, чего вы так яростно добиваетесь?

– Фу, как скучно! – наигранно отмахивается Лис. – Вы же вроде молодые! Должны быть повеселее, поактивнее! Азарт, движуха… Нет? Вместо этого вы пытаетесь очередную задачку решить с помощью ответов из интернета. А подсказки у вас прямо перед носом. Вы просто не видите! Потому что у грустной собаки, которая охраняет конуру, за много лет нюх притупился.

– Где мой отец? – Маша делает несколько решительных шагов вперёд.

По дороге она ловко хватает обугленное полено. Лис театрально закрывает себе обзор руками.

– Уууу! Ну вот это хоть что-то! А вы, молодой человек, – обращается он ко мне, – не потеряйте такую даму! Украдут-с! Будете жалеть потом.

– Кто её украдёт, сам будет жалеть!

– Ха-ха! И то верно… Что-то мы заболтались… Мне пора чашку коньяка с чабрецом, ноги попарить и на боковую… Ах да, совсем забыл, зачем пришёл. Мог бы, наверное, написать, но техника ненадёжна, а я, знаете, старомоден, несмотря на возраст. Держите! Кому? Кто тут самая старая и блохастая собака?

Он медленно достаёт из кармана конверт и начинает медитативно водить им по сторонам, как будто выбирает адресата. Маша остаётся с поленом в руках, готовая ринуться в бой, остальные и вовсе застыли восковыми фигурами. В конце концов Репин принимает подарок.

– Что это?

– Посмотрите сами… Только не сейчас. Если кратко, то приглашаю вас на общественное мероприятие. Должно понравиться… Там и решим наши с вами проблемы. Согласны? Чудненько! Ну пока!

Мы не двигаемся с места. Просто стоим. На мгновение забыли, что нужно дышать. В окружающей полутьме и не поймёшь, так ли это. Ветер весело гуляет между фигурами, облетая мрачное пепелище, как будто радуется тому, что произошло. Жаль, что мы не ветер.

Репин на правах старшего снова первым выныривает из забытья и внимательно смотрит на конверт, словно это что-то мифическое, совсем нереальное. Но в отблеске фар автомобилей, проезжающих где-то внизу, и свете доброжелательных, уютных окон через проспект очевидно, что в руках просто картон, внутри которого, возможно, ещё бумага. Кирилл медленно срывает печать, замирает на секунду и открывает конверт. Если кто-то ждал джинна, то можно выдохнуть.

45

– Эй, Веник, привет! Ты где был? Забухал что ли?

Из окошка дежурной части высовывается пухлая рука, перегораживающая коридор, в котором по когда-то заведённой традиции одновременно пахнет изысканным букетом из доширака, дешёвого разводного кофе, кошачьей шерсти и нестиранной одежды. Над всем этим попурри как флаг, перебивая вонючее многоголосье, разливаются ароматы дорогого парфюма. Он здесь чужой, но пытается встрять в разговор более резких коллег. Последствия визита шефа, за которым привычно ещё минут десять тянется шлейф.

Рука исчезает, как мурена в подводной пещере, и меняется на такую же бесформенную голову с младенческим румянцем.

– Слушай, да я всё понимаю! Журналисточка то твоя бомбина! Я бы тоже неделю на работу ни-ни! – пухляш облизывает губы языком и лукаво подмигивает. – Но шеф дико ненавидит все эти сопли и День святого Валентина, поскольку Валентин у него когда-то жену увёл… Так что на твоём месте я бы по стеночке ходил. Мы с ребятами, кстати, набросали для тебя четыре с половиной алиби… С половиной, поскольку думали, что не всего тебя найдём, ха-ха. Но вот, держи!

В мою безвольную руку ложится листок из принтера, на одной стороне которого потёртая ориентировка, на другой – каракули первоклассника. Ну что ж, не у всех идеальный почерк, зато от души.

Пока я иду по коридору, успеваю оценить жизнеспособность предложенных вариантов, которые несильно опережают школьное «переводил бабушку через дорогу». Вчера, сразу после чудесного освобождения, я обнаружил, что в нашей реальности отсутствовал целых 6 дней. За это время получил 380 сообщений в мессенджеры, 140 звонков и три угрозы. Самая страшная была от племянницы, чей день рождения я пропустил, хотя даже смерть не могла стать уважительной причиной. Куча подростковых проклятий и 12 слов, значение которых мне неизвестно. Родителям я напел, что срочно уезжал по работе, но подполковнику Карманникову Виталию Санычу столь бесхитростная ложь вряд ли зайдёт.

Была ещё пара кротких сожалений после внезапного прерывания командировки во времени. Первое – безжалостная доставка отправила назад пару раритетных триллеров, которые я заказал в коллекцию после продолжительной борьбы на онлайн-аукционе. И теперь они достанутся какому-нибудь профану из Саратова – совершенно незаслуженно. А могли бы красоваться у меня на полке. Второе же…

– Вы посмотрите на него! Жив-здоров, так сказать! А мы тебе на похороны уже думали собирать. Молодец, что вернулся! Поскольку перед получкой ни у кого денег нет. Хотя я такую речь уже придумал, обидно! Ну ладно, будет ещё случай! Хочешь зачитаю? Нет? Ну как знаешь!

Я не отвечаю. Даже внимания не обращаю и не фокусируюсь на голосе. Кто это был? Витя Рамён, прозванный так за его любовь к острой корейской лапше и постоянные жирные разводы на рубашке, или Паша Стук, который всё время на совещаниях выбивает на столе замысловатые джазовые ритмы… Всё едино.

На автопилоте поднимаюсь на второй этаж, заворачиваю в аппендикс и стучу в массивную дверь. Здесь бы неплохо смотрелись витражи…

– А, Ларин! Заходи! Давай-давай! Вот то, что ты одним куском, молодчина. Мы-то тебя уже ожидали по частям найти! Как говорится, одна нога здесь, другая там! Ха-ха-ха! Согласен, задолбали все эти шутки про расчленёнку… Но ничего путного на замену в голову не лезет.

Виталий Саныч в удивительно хорошем настроении. Ржёт в усы и предлагает садиться. Обещает не обсуждать отсутствие лучшего сотрудника на рабочем месте, слишком он медийный и для мента подозрительно связно говорит.

– Мы тебе алиби придумали! – хитро улыбается Карман.

– Четыре с половиной?

– Какие четыре с половиной? Нет, одно… Запомни: ты был на спецзадании, шпионов пиндосовских ловил, защищал горячо любимую родину. Совершенно секретно. Кто, если не мы, да? В главке уже прониклись, предложили тебе выписать премию и наградить… Я, конечно, согласился.

– И как я спас родину? Ну хотя бы вкратце, любопытно ведь…

– Да не суть! Какая разница? Спас и спас! Рискуя жизнью… Главное, цела теперь.

Я что-то грустно мычу в ответ, как корова, которую ведут на убой. Очередную дырку на лацкане пробивать…

– У меня к тебе другой вопрос. Вот тут бумажка пришла из пресс-службы, от бесячих газетчиков. Мы им стараемся не отвечать, футболим, как можем, но они лезут и лезут по-тараканьи. Бери! Нет-нет, читай вслух.

Три страницы стандартным шрифтом. Начинается всё как обычно, по форме. На имя начальника ГУВД бла-бла-бла от руководителя отдела городских новостей такого-то издания… Рожнова и инициалы.

Холодный пот. Не холодный, но прохладный точно. Тонкая струйка, как вода из крана летом, когда отключили на две недели. Не то, чтобы плохие предчувствия, хотя да, они. Последний раз я читал вслух такие длинные документы в школе на уроке литературы, поэтому нужно собраться с силами.

«Уважаемый такой-то… Хочу сообщить о преступлении, которое было совершено в центре Петербурга в отношении журналиста, то есть меня, при выполнении профессионального долга. Неделю назад я был похищен неизвестным, который представился как Марк Лисицкий. Г-н Лисицкий, некогда популярный художник, ставший жертвой медийного скандала [ссылка на материал от 21.08.2009], создал полноценный бутафорский мир, в котором представлен Петербург эпохи Александра III или Николая II (условно), но в стиле мрачных и кровавых комиксов про Бэтмена. Каким образом ему удалось построить такие декорации, я не знаю. Но напоминало это павильоны киностудии, выполненные в чёрно-белых тонах и наполненные статистами. Внутри не идёт время, нет привычной нам погоды, алкоголь и еда не имеют вкуса, не работает сотовая связь, а криминальная обстановка находится на запредельном уровне.

Также г-н Лисицкий похитил мою бывшую жену, Строкову Г., и… кхе-кхе… оперуполномоченного Ларина В. По сюжету инсценировки, которая напоминала телешоу вроде «Шоу Трумена» или «Игры в кальмара», нам втроём пришлось играть придуманные не нами роли. Строкова всё время нашего заточения по сюжету, созданному Лисицким, работала в местной газете, Ларин служил главным полицмейстером. Ваш покорный слуга исполнял обязанности дореволюционного цензора в министерстве.

Каждый день по прихоти угрожавшего нам лично Лисицкого (и двух его подельников) в павильонах совершались жестокие преступления – настоящие или выдуманные, не уверен. В последний день перед освобождением меня лично пытался убить человек в клетчатом костюме, которого сопровождали актёры-бандиты с оружием (возможно, бутафорским).

К счастью, каким-то образом нас удалось освободить группе лиц во главе с моим другом, художником Красильщиковым С. Каким образом, он рассказать не смог.

Кроме того, с большой долей уверенности могу сказать, что этот случай связан с другими нераскрытыми делами последнего времени. В частности, ограблением ювелирного магазина на Невском проспекте двумя мигрантами, поразительно похожими на персонажей картины Верещагина. По моей версии, подтверждённой другими участниками нашего дела, они являются частью «большого проекта», а-ля реалити-шоу, видимо, оплаченного спонсорами. Таким образом, само ограбление также может быть инсценировкой.

Более подробные разъяснения я готов дать лично полицейским, которые будут вести это дело. Надеюсь, что расследование возглавит Ларин В., поскольку очевидно, что он, будучи с нами в одной чрезвычайной ситуации, может гораздо более доходчиво донести до вас смысл происходящего.

Требую арестовать г-на Лисицкого и привлечь его к ответственности, а также допросить других участников дела, список которых прикладываю к заявлению. В частности, Красильщикова С.

С уважением, Рожнов И.К.».

Карман дослушивает мою сбивчивую аудиокнигу, достаёт бутылку минералки из-под казённого стола и наливает в стаканы, сопровождая процесс словами «буль-буль-буль», словно в рекламе. Один катится в мою сторону: так делают крутые копы в барах из любимых триллеров, а у шефа явно замечена любовь к театральным эффектам. Он носит ковбойские шляпы вне отделения, ездит на большом пикапе, который занимает два парковочных места, и держит на столе настоящий шерифский значок в виде звезды.

– У меня несколько вопросов, – подполковник мочит усы в стакане. – Первый: как таких идиотов, не умеющих связать мысли воедино, берут вообще в СМИ работать? Кошмар. Но он, конечно, риторический… Второй: вы с этим Рожновым что, какой-то наркотрафик прикрыли на районе, порошок рассыпался по полу и, пока его тряпкой собирали, он в нос залетел? Какой Николай II, твою мать? Что за цензор? Только не говори, что ты с ними заодно?

Ситуация щекотливая, сквозняком проносится у меня в голове. Я усиленно делаю вид, что заливаю в себя минералку, а пока пытаюсь прикинуть, как ориентироваться в болоте, где каждый следующий шаг с высокой долей вероятности затянет тебя глубже. Удивиться? Так я уже не успел! Нормальный человек читал бы и глупо улыбался! Отрицать? Нелепо, ибо естественно, что такого не могло быть… Только выдать себя! Откреститься от Рожнова? Мол, знать не знаю, кто это. Так ведь знаю, он крутился в отделении с незапамятных времён, вынюхивал... Нас видели вместе, благодаря его бывшей и познакомились.

– Так Виталий Саныч, этот Рожнов жаловался, что наша пресс-служба вообще не читает писем… Обещал встряхнуть управление… Видимо, вот так, фантастической историей из головы.

– То есть ты не был ни в каком дореволюционном Петербурге, где всех шинкуют в капусту?

– Я… Ну… это… Конечно, не-е-т!

– Жаль. Голова пухнет от всех этих идиотов… А так могли бы сказать: наш полицейский и там преступления раскрывал! Вот такой парень!

В дверь судорожно стучат и без паузы врываются. На пороге стоит испуганный и разобранный Рамён, в мятых брюках и с традиционными пятнами от бульона на пузе, которые выстраиваются в хитрый рисунок.

– Товарищ подполковник! У нас чрезвычайная ситуация! Солдаты в форме Первой мировой Зимний собрались брать!

Карман кидает на меня подозрительный взгляд, затем переводит его на бумагу от Рожнова, покоящуюся на столе по соседству с минералкой, снова на меня, опять на заявление… Вскакивает и с бутылкой в руках, удерживаемой на манер полицейской дубинки, подбегает к Вите, у которого, видимо, вся жизнь проносится перед глазами. Столько огненной похлёбки не съедено на радость гастроэнтерологам.

– А ну дыхни! – орёт обычно спокойный Виталий Саныч.

– Может, не надо, шеф?! – дрожит Витя, но дышит.

– Фуууу, опять ты эту острую лапшу жрал!

– Я же предупреждал!

Карманников возвращается ко мне, хватает пачку челобитной, трясёт над моей головой и подкидывает в воздух. Мятые листки приятно фланируют на сквозняке из приёмной, напоминая о том, что когда-нибудь здесь будет осень.

– Ларин, это уже слишком! Сначала какие-то средневековые узбеки, теперь ветераны борьбы с немцами! Разберись уже! Мы здесь что, все армии мира должны собрать, чтобы у вас сжалось там, где не светит солнце?!

– Так точно!

– Что? Сжалось?

– Никак нет! Разожмём… эээ… разберёмся!

Так вот, Глаша, как дело было… Хотя бы минуту не матерись в трубку! И мне объясни: зачем твой бывший накатал эту мульку? И ещё меня приплёл? Он что, нарочно хочет моей смерти? Какие такие декорации? Вы же сами понимаете, что это никакие не павильоны… Да не знаю я, что это было! Но точно не кино и не «кальмар»! Помешательство, наркотический бред, массовые галлюцинации… Иногда некоторые вещи в жизни лучше оставить неразгаданными… Для программы «Необъяснимо, но блин»!

Что? Какое второе сожаление? А… Ну жаль, конечно, что то дело я так и не раскрыл... А оно было очень даже! Распутин в образе вампира с упоением воровал крестьянских девок и устраивал пиры на крови в стиле Елизаветы Батори, а Столыпин после смерти переродился в мстителя и занялся уличной преступностью, выслеживая заговор вплоть до царской спальни. Меня снарядили к нему в помощники… Мы уже на хвосте висели у преступников. Готовились на будущей неделе устроить облаву, а тут эти твои художники вдруг объявились. Спасители!

Представь себе на минуточку! Привидится же такое… Можно реально на таком материале книгу написать. Самиздат про попаданцев… В смысле уже написали? Хорошо, сейчас посмотрю, секунду…

В мессенджере сообщение от Строковой. Ссылка на сервис для чтения электронных книг. На странице новый выпуск комикса… Лисицкий и его обновлённый «Питер Noir». Топ просмотров, триста пятьдесят комментариев, всеобщие восторги. Обложка… На ней мы! Растерянные и в картинных позах не то погони, не то перестрелки. Я судорожно листаю страницы к финалу… До определённого момента всё сходится и странно знакомо. Как будто это мы со стороны, в стоп-кадре.

Те трое по сюжету нас бы не убили… Когда цензор наделал в штаны и молил о пощаде, малодушно обвиваясь вокруг ноги «клетчатого», нас спасли агенты Столыпина. Но… прожили бы мы недолго.

Пропускаю несколько глав и выруливаю к последней. Лисицкий придумал для нас неоригинальную развязку. В стиле кровавой мясорубки, а не привычных мне триллеров. Рожнова бесчеловечно сожгли на подшивке из архива его министерства. Строкову… тут я даже комментировать не хочу. Хотя прорисовано всё очень даже детально. А меня…

Тут я, тут! Ну ничего себе! Оказывается, я сражался до конца, пока патроны не закончились. Героически с силами зла! Но пал в борьбе и поруганный демонами Распутина был развешан, как и мой предшественник, словно бельё, на часовой башне ратуши. А тьма в очередной раз захватила город. Скучновато, конечно, надо признать! Но, получается, второе сожаление я отменяю…

Ладно, пока! Тут солдат привезли… Пришлось ОМОН вызывать. Пойду с ними потолкую. До связи!

46

Лавина, сотканная из мата, хохота и обрывков модных треков, катится по Дворцовой, отражаясь от камней и фасадов, переходя от одной стайки детей к другой, вибрируя и взрываясь неожиданными нотами. Вчерашние школьники и будущие студенты на один вечер и одну ночь станут хозяевами города, сместив серьёзных дядек в костюмах, которые вызывают у зумеров тоску, поскольку скучно и беззубо отчитываются о подновлённых фонарях и награждённых научных работниках в сухих пресс-релизах.

Взрослым, хоть они молодятся и предпочитают не обращаться друг к другу по имени-отчеству, приближаться сюда строго не рекомендуется во избежание культурного шока и зависти к тому, что у кого-то вся жизнь ещё впереди, а у них, у взрослых, как минимум наполовину отыграна. Жертвы этого откровения, наконец сообразившие, что такое кризис среднего возраста, призывают таймер отсчитывать время медленнее. На меня оно снизошло за день до 39-летия, и теперь я смотрю на мальчиков и девочек в модном оверсайзе, как на средневековые гравюры Дюрера с «Рыцарем, смертью и дьяволом» – что-то есть в них далёкое и нереальное.

Но мы приближаемся. Хорошо, когда выбора нет, тогда и выбирать не приходится. Осторожно, бочком, то и дело оборачиваясь и прислушиваясь, пёстрая компания ползёт вперёд. Праздник выпускников в начале лета кажется чем-то средним между шабашом ведьм и безжалостной школьной дискотекой. Единственный день в году, когда закрыты алкогольные магазины. Детям, которым нельзя покупать пиво по возрасту, запрещают это делать официально. Умно!

– Я, честно говоря, до сих пор не могу поверить в то, что вы мне рассказали. Жду, когда розыгрыш раскроется.

Стройная девушка с изящными бицепсами, в серых шортах до колен и обтягивающей белой футболке демонстрирует идеальный загар. Бронзоватый, но не чрезмерный, словно на статуе в музее. Муха, она же Лиза Мухина, тот самый карате-скульптор и наш эпизодический телохранитель, дельфином огибает подростковые островки на площади. Хоть у неё никто не спрашивает, откуда псевдоним. «Рабочего и колхозницу», эталон социалистического реализма, помнят многие.

Следом за ней не спеша идёт Жан в клетчатой рубашке, закатанной до локтей. Массивная фигура и ироничное выражение лица действуют как ледокол. Каждая стайка бывших детей и без пяти минут взрослых обязательно задерживает на нём взгляд, перешёптывается и показывает пальцами. Малевич прекрасно знает об этом и даже получает удовольствие от момента, словно кинозвезда.

За его спиной Репин в летнем пиджаке и муза в голубом платье в пол соревнуются в том, кто выдует больший пузырь из жвачки, и активно жестикулируют, доказывая что-то друг другу. На конкурсе взрослой непосредственности они бы сражались за победу до тех пор, пока не рухнули без сил, согласившись на ничью.

Передо мной как обычно безмолвно и в ногу шествуют девчонки в своих лаконичных образах, которые различаются только цветом волос. Кажется, они и сами сошли с соцреалистического воспоминания о параде физкультурников.

Добравшись до служебного входа, мы встречаем остальных. Родя, фанат абстракций, а также, судя по псевдониму – родоначальника конструктивизма, и по совместительству старый друг Малевича, одет линейно, словно он не человек, а составленные вместе строительные блоки: чёрные ботинки, коричневые фланелевые брюки, зелёная рубашка. Всё это напоминает цветовые и стилистические решения его тёзки – с картины «Конструкция». Кубическая причёска, достойная проката газонокосилки по дачному газону, дополняет нестандартный образ. Родченко работает архитектором, пытается строить не особо безвкусные элитные новостройки в центре, насколько позволяет бюджет, но сильно грустит по временам, когда кубики и колонны можно было составлять в произвольном порядке, а не так системно и бессмысленно. Сегодня для смелых экспериментов нет места.

Рядом упитанными губами, как будто в них вкололи годовой запас ботокса, улыбается Ленту. В красной рубашке, старомодных хлопковых штанах и сиреневых подтяжках он выглядит сильно антикварно, в стиле 1910-х, копируя автопортрет настоящего Лентулова. Каждый его жест и даже простое рукопожатие исполнено жеманности. Но никто над ним не смеётся – всем надоело. Актёрам, да не последним в городе, можно простить экстравагантность, пока источник халявных билетов на премьеры не иссяк. И только Маша исподволь шепчет на ухо Репину: «а он из этих?». Репин не проверял.

Заросший Клодт в костюме-тройке, выглядящий почти нормально, если не считать ритмичные подёргивания вены под глазом, оживлённо «трёт» со Штырём, вольной версией Штеренберга – модным фотографом, одетым броско, немного по-детски, вызывающе, как стиляга из 60-х. Небесно-синие брюки перетекают в ярко-жёлтую рубашку, на которой принтом красуются две тощие рыбины. Я улыбаюсь и вспоминаю первоисточник – фанерный натюрморт «Рыба и лампа». Кажется, вобла перед смертью была романтически настроена.

– Если не знать контекста, – заключает нас руками в «рамку» Штырь и прищуривает глаз, – я бы сказал, что мы либо на фестиваль уличных театров намылились, либо на слёт клоунов. Больше ничего в голову не приходит.

– Не худшее, что с нами может произойти, – отвечаю я. – Все готовы?

– Тебя мой ответ не устроит, – глупо щурится Ленту. – Мы же сегодня и умереть можем?

– Ну…

– Никаких ну! Если нет, то даже и браться не стоит.

– Тогда можем, конечно! С удовольствием умрём! Умирать нужно так, чтобы не было времени напоследок пожалеть себя…

«Валентинка» в конверте от Лисицкого оказалась странным продолжением наших сюрреалистических будней. «Стрелку» он забил вполне в своём духе. За последние недели мы убедились в том, что Лис – картинный злодей с синдромом Наполеона, склонный к жестам, театральным перформансам и внешним эффектам. Каким-то образом он втёрся в доверие к организаторам и предложил им за три копейки устроить грандиозное шоу фокусников для школоты, которого мир ещё не видел. Тендеры так не выигрывают – ничего не украсть, но он смог.

В итоге наш батл, призванный рассудить конкурирующие группировки, пройдёт на глазах у всего города. После того, как на сцене дёрнут за рынду, отправляя подростков во взрослую жизнь, а безголосые тиктокеры споют на животрепещущие темы – о крашах, вайбах и «элпэшках», на площадь выйдем мы и в желании обесточить противников будем импровизировать. По каким правилам? А их нет. Кто появится по другую сторону помимо Лиса, без понятия. Единственная оговорка от антагониста – чтобы это было красиво, как в голливудском кино, а то бессмысленно убивать друг друга, умирая одновременно от скуки.

– У меня прям пальцы колет от предвкушения! – потирает руки Репа. – Наконец раскроем все карты.

– Да ты просто алкаш! – отзывается муза.

– Тогда отпразднуем поражение! Чувствую, нас сегодня раскатают по полной.

– Вот это дух! – ржёт Родя. – Тренинги не думал проводить?

– Хренинги! Думал и уже снял в подвале коморкинг!

На входе мы общаемся с широкоплечими секьюрити, нам кивают и передают в руки строгой девушке в деловом костюме по имени Белла. Её жесты точны и остры на манер повара из мишленовского ресторана, а эмоции допускаются нерегулярно, строго по каким-то хитрым алгоритмам. Всю банду проводят в просторный шатёр, где есть мужская и женская части, приличный запас воды, снэков и кофемашина.

Пока Репин пляшет в одних трусах, в шаманском танце вызывая капучино, Белла, нисколько не смущаясь, без стука, приносит нам копию сценария. Он, оказывается, есть. Стереотипная история о том, как Россия стала великой: от болота на месте, где мы сейчас лопаем батончики и профитроли, до выхода в открытый космос транзитом через войну 1812 года и революцию. Что ж, патриотическими сюжетами нас не удивишь. Так даже лучше!

Костюмы под стать. Никаких пауков и Бэтмена, исключительно камзолы, кринолиновые платья, мятая одежда красноармейцев и венец творения – скафандр космонавта, подогнанный халтурно, но с расстояния в десятки метров никто не заметит. За него ожидается особый бой. Во-первых, никто не запалит наши лица по ту сторону забрала – кочевать из трансляции в «шортсы» никому не охота. Во-вторых, какой-никакой престиж.

В итоге сражения не получается. Леоновское космическое одеяние с надписью «СССР» Малевич, не способный при всём желании в него влезть, дарует Клодту. С умыслом: перед толпой в несколько тысяч человек нашего любимого психа может переклинить. А так будет время сообща найти выход из ситуации.

Штырь, расхаживая в генеральском мундире 1812 года из чёрного сукна с фалдами, решает, что в соседнем шатре мучают эрмитажных котов. Но это всего лишь оркестр занимается музыкальным фитнесом в преддверии своего выхода.

Репин успевает перетереть с симпатичной альтисткой в курилке и пригласить её к нам, обещая показать пару фокусов. Маша спасает наивное создание, одетое в лёгкую «штору» на голое тело, показывает на часы и объясняет, что репинские фокусы – не то, чем кажутся.

– Какая ты коварная! – театрально закатывает глаза Репа. – Я хотел рассказать ей о котировках Бетховена на бирже! Самое время покупать!

– Пусть ещё какое-то время побудет счастливой!

– Да пойми ты, нельзя оставаться одному! Надо обязательно кому-то испортить жизнь! В этом смысл!

Мимо скоростным экспрессом пролетает Муха в одеянии, которое больше напоминает форму для занятий аэробикой из 80-х, чем готовый прикид для камерного шоу. Прикрывает не то чтобы очень много. За Мухой синхронно следует взгляд Репина, как видно по глазам, вмиг забывшего альтистку.

– Так и полюбить спорт недолго! – бросает слова на ветер Кирилл. – Лизка, покажешь мне пару приёмов в партере, а?

– Я не люблю театр! Это полная ложа! – отзывается фитнес-художница, исчезая в женской раздевалке.

Дворцовая постепенно ныряет в приятный вечер под нестройный улей школьников: искренних, громкоголосых и не ищущих смыслов, а готовых делиться всем, что пришло им в голову или случайно оказалось в руках.

Команда собирается в шатровом предбаннике, будто бы у походного костра: кто-то уселся прямо на полу, другие меряют прихожую шагами. Мы уже вышли из того возраста, когда площадное искусство вызывает оторопь из-за хаотических толп с непредсказуемой реакцией, но одиннадцатиклассники могут дать фору мамаеву войску, так что дрожь в коленях присутствует.

Штырь, чувствуя неладное, то и дело бегает к пробоине в хилом железном заборе, возвращаясь с новыми впечатлениями. Пока каменные мостовые заполняются народом под звук пищалок из охранных рамок, он то и дело покрывается потом и готовится к провалу. Ситуацию спасает Ленту, волосатой грудью, аккуратными усиками и очками-авиаторами, напоминающий Фредди Меркьюри. Плетёт что-то про «шоу маст гоу он», панибратски хлопает по плечу и вливает в друга нечто пахнущее словно смесь нашатыря и незамерзайки.

– Что это? – через секунды интересуется порозовевший Штеренберг.

– Без понятия! Световики этим протирают аппаратуру перед спектаклями! Штука во! Ни разу не подвела.

– Будешь светиться как ёлка! – подсказывает Малевич, на что фотограф отвечает неуверенным междометием.

Пока ведущие, с каждым годом всё больше отдаляющиеся по возрасту от тинейджеров, но удерживающие гонорары в цепких лапках, проводят разведку боем и тщетно пытаются синхронизировать шутки с молодёжными трендами, Белла приводит визажистов. Репин пытается убежать к себе в гримёрку, но девочки Жана легко его ловят и тащат к зеркалу, где он первым получает все знаки внимания. Столько кисточек, баночек и косметичек босс артельщиков не видел ни разу в своей жизни. Божится, что и не увидит.

В то время, как Репе под хохот и подколы спевшихся Мухи и музы пудрят нос и мажут щёки, в узком проёме появляется Малевич. Почти весь. Только голова не влезла. Подняв тряпку, заменяющую полог, он анонсирует две новости. Хорошая, точнее странная заключается в том, что он увидел сбоку от тентов моего старого знакомого – обладателя нарисованной бутылки водки с плаката и по совместительству философствующего рыбака. Что он тут делает, непонятно. На выпускника не похож, как и на работника сцены.

А вторая новость? Та, что плохая?

– А вот и она! – делает шаг в сторону Жан и пропускает фигуру, которая в отличие от нас ему чуть выше плеча.

На пороге стоит улыбающийся во всю физиономию Лис, как будто подросший с нашей последней встречи. Или там просто было темно? На нём старомодный камзол, ботфорты и гольфы, в руке – трость с набалдашником. С расчерченными усами и характерной причёской он действительно напоминает серовского Петра.

– Гутен абенд, таскать! Минхерц и всё такое! Не силён в языках и историзмах. Как я вам? А вот так, сбоку?

– Вы дорисовали себе ноги? Пластическая операция? – сопит из-под кисточки Репин и громко чихает, разгоняя облако косметической пыли.

– Фу, как грубо! Я пришёл пожелать вам удачи, а вы обзываться! С другой стороны, недолго осталось, так что можете пока чувствовать себя свободно. Мы выходим ровно в полночь.

– Может, представите нам других актёров? А то мы у вас все на виду…

– Пускай остаётся сюрпризом, ха-ха!

Лисицкий уверенно крутит тростью.

– Кого-то вы точно узнаете. А когда узнаете, ну, извините, представляю, что с вами будет… Или не представляю.

– Лисицкий, вы себя переоцениваете! – отзываюсь я. – Что бы вы там себе ни удумали, мы за вами придём. И принудительно сделаем счастливым. А то вы кажетесь ещё более шаблонным злодеем в сравнении с первой нашей встречей. Улыбаетесь нам здесь во весь каркас, а потом, вероятно, кошек препарируете у себя в башне по вечерам.

Лис заходится в хохоте. И смеётся. И ещё раз смеётся. И снова. И вроде бы хочется в сотый раз обвинить его в излишней театральности, но это извержение эмоций кажется вполне искренним. Таким как чих вулкана Эйяфьядлайёкюдль в 2010-м, перекрывший авиасообщение в Европе. Ощущение того, что он сам сбежал из комикса и старательно пародирует повадки классических злых гениев, уходит, словно отлив. Он не играет! И не притворяется. Похоже, он так живёт.

– Про кошек я не подумал! – замирает в нерешительности наш антагонист, почёсывая подбородок. – Но народ не поймёт. Все любят шерстяных. Это человека можно убить, разрезать, пораскидывать по городу – никто внимания не обратит. Но стоит только блошиный мешок по имени Барсик тронуть пальцем, вся «страна огромная» поднимется на смертный бой в соцсетях… Так что препарировать будем вас! Насильно, раз вы не даётесь.

Где-то далеко на заднем плане одно напутствие сменяется другим. Бывшие школьники и личинки первокурсников улюлюкают, визжат и свистят на тысячи голосов. Звонкий голос рынды выбрасывает Лиса из околокошачьего диалога, когда мы все были готовы мяукнуть в унисон.

– Не перепутайте! Ровно в двенадцать ваша карета превратится в тыкву. Но сначала мы покажем этому городу, что могут художники. А? Всё-таки мы с вами одной крови. Или краски, не знаю уж. И надо уважать друг друга!

Автор чёрно-белых комиксов ловко подмигивает нашей компании, сразу всей, а не кому-то конкретно, и растворяется в уличном гаме.

– И что это было? – спрашивает Родя, задумчиво крутя в руках свой талисман – пластиковый макет безликого жилого комплекса, уже смоделированного в деталях, но ещё не построенного.

Будем надеяться, что это никогда не произойдёт – ещё один уродец из стекла и бетона.

– А не всё ли равно? – от души хлопает меня по плечу Репин. – Что лица такие грустные? Как будто вы поставили блэк-метал на фоне стиральной машины и не можете понять, это песня играет или ваши треники с пузырями на коленках становятся чуть чище. А ну не раскисать! Он же просто нас деморализует? Мы революционеры! Первые в своём деле! Я, мать его, может быть, Стив Жопс! А ты Стив Сквозняк! А он, скажем, этот… как его…

– А для женщин что-то есть? – вклинивается муза.

– Эээ, ну… Кто там 8 марта придумал? Чтобы цветы втридорога продавать… Так себе инновация!

Мотивационные дебаты снова упираются в стену воя, который переходит в нехитрые песни и пляски, анонсированные ведущими. Мы, слишком старые для таких дел, плохо разбираемся в кумирах тинейджеров, чьи сценические имена состоят из случайного нагромождения русских и английских слогов, а также цифр.

На очередной фальшивой ноте в шатёр, как обычно без предупреждения, врывается запыхавшаяся, но по-прежнему обворожительная Белла с хрестоматийной папкой в руках и пламенным взглядом Прометея, горящего в дедлайнах.

– Готовность – полчаса! За вами придут без пятнадцати двенадцать, но смотрите на часы сами, чтобы быть начеку.

– Извините, а стрелочки должны быть на каких делениях? Всегда у меня с этим проблемы, – приобнимает Беллу Репин.

Она ловко освобождается от захвата. Судя по всему, не в первый раз. И даже не во второй. Противоугонная система в действии.

– Руки мешают? Могу подстричь!

– Никак нет. Я же художник, даже помогают…

– Какие вы художники, к ядрене фене! Иллюзионисты по прайсу заявлены! Столько-то человек… Раз заявлены, так и соответствуйте. Бери волшебную палочку и колдуй!

Репин внимательно рассматривает свои пальцы, как будто вместо них у него выросли щупальца или материализовался пиратский крюк. Белла двусмысленно кивает, тыкает папкой в грудь Кириллу и выходит из помещения.

– Ну что, съел? – дают друг другу пять муза и Муха.

Впору их парочку называть Му-му.

– Кто не рискует…

– Тот живёт чуть дольше… – подсказываю я. – Давайте возьмём паузу в стендапе и прочитаем ещё раз сценарий. Понятно, что солировать будет Лис – вряд ли мы, но русская история не то чтобы сильно линейная, и школу все закончили давно. Не хочется обделаться на глазах у всего города.

Репа перехватывает папку у меня из рук и никак не унимается.

– Да погоди ты! По поводу того, кто живёт дольше… Я же новый роман пишу! Кровавый триллер а-ля Скандинавия! Смотрите. Девочка из Воронежа приезжает в Питер учиться в вузе. Знакомится с какими-то местными мажорами и, как водится, пропадает. На её поиски приезжает братишка, бывший мент, который находит улики и получает послание от маньяка. Злодей предлагает за 48 часов найти по подсказкам, написанным кровью на стенах домов, части тела ещё одной жертвы, разбросанные по всему городу. Если успеет, то сеструху отпустят на радость родителям. Нет, так игра продолжится по кругу. Ну как вам?

Сине-зелёная муза, видимо, в красках представляет себе сюжет и всем своим видом показывает, что её сейчас стошнит.

– Понял-понял, не докрутил пока… Я даже не знаю, кто злодей. Думал, её препод из вуза, но это как-то банально… Ладно, давай свой сценарий. Чего там за Петром идёт, я забыл?

47

Смотри, я вообще туда идти не хотел. Папаша выбесил своей мурнёй, мать нудит как не в себя... Плюс я хреново сдал все эти ЕГЭ дерьмовые, и теперь мне, короче, максимум светит какой-нибудь всратый вуз в провинции или сразу в армию сортиры чистить и траву красить. Придётся забыть о заграницах и новом шмотье. По итогу ситуёвина не из приятных.

Но Нинка заладила: пошли-пошли, мол, там весь город, а ты будешь как обсос в «плейстейшн» в одиночку рубиться, скуф! Шейм он ю! Я как бы к ней подкатывал весь год, контакт есть, так что ну, короче, как-то это не по-человечески, пришлось согласиться. Думаю, хреновее уже не будет…

В итоге добрались до Дворцовой. Уже весёлые, конечно. Там адище! Я столько народу видел, даже не знаю где… В «рогалике» каком-то монстры час на меня пёрли, а я их крошил в капусту… И, главное, такие все счастливые на месте, аж тошнит. И наши все… Включая Сутулого, который, сука, на отлично сдал егэшки. А мы ему с Ряхой пропердол сунули в колу, чтобы отсиделся дома, но он как-то кишки собрал и припёрся. До последнего надеялся, что его разорвёт. Не свезло.

Сначала я думал, что сдохну в толпе. Тесно, душно, все орут… Один хрен был неплохой вариант упокоиться и не идти в армейку. Затем вышли какие-то черти, типа ведущие. Пытались в шутки, но получалось так себе. Откуда их только берут? Опоздали лет на двадцать, но, видимо, гонорар омолаживает… Записали кружочки, мол, мы тут. Потом вышли деды в костюмах. Пожелали счастливого пути и всяческой прочей пурги. Надо так надо.

После стариков какие-то блогерши жопами трясли, пели. Нинка прыгала выше крыши, но я в этих трендах вообще никак. Пришлось ей польстить, тоже подрыгаться. Я уже молился про себя: давайте скорее этот грёбаный салют, корабль там, и нас выпустят, номер отбыли, пойдём гулять просто. Но дальше что-то случилось. И это что-то было на редкость охрененным.

Вышли какие-то иллюзионисты ровно в полночь. Думал, будут фигнёй страдать, кроликов из шляпы доставать, убейте меня… Среди них – негр размером со скалу, прикинь?! По другую сторону – странный челик с компанией одинаковых клонов, как будто ткани сшили рандомно вместо одежды. Ну вот, они, короче, достали блокноты и карандаши и начали прямо в воздухе рисовать. Ну как рисовать, делать вид! Наверно это проекции и спецэффекты. Но всё это выглядело… Лучше сам смотри видос… Чпоньк!

Судя по субтитрам, они рисовали картину какую-то известную из учебника. Видишь на экране сбоку написано «Серов В.А. «Пётр Великий»? И вот появляется этот царь в подробностях и во всю сцену. И ладно бы просто возник в воздухе. Хрен разберёшь эти технологии, не чудо никакое, возможно. Но в момент персонажи, небо, море – в общем всё начало передвигаться и взаимодействовать. Брызги летели, Пётр вращался в разные стороны, шёл вперёд, и, казалось, ветер его реально тормозил, а волосы развевались. Выглядело просто нереально! Но самое главное: это не проекция никакая. Анимация в воздухе, в полном 3D, как будто мультик пустили в реальной жизни. И брызги как будто настоящие! Офигеть!

Народ прямо обалдел. Все, кто хотели сбрызнуть, рты пооткрывали и остались. Нинка про танцы-шманцы забыла. Но это было только начало. Смотри второй ролик! Погоди, промотаю, тут какие-то базары… А, вот! Видишь, написано: «Восстание декабристов. Тимм В.Ф.». Всё анимировано, конь так на дыбы встал, что ведущий чуть со сцены не упал. Даже тучи плывут…

И, что самое интересное, эти две команды типа иллюзионистов… казалось, что они не работают вместе, а пытаются как-то друг другу насолить… Будто соревнование у них. Несколько картин про войну были. Глянь «Сражение при Бородине 26 августа 1812 года. Виктор С.». Мультяшная, ощущение. Но я потом посмотрел, она такая и есть. Так вот, реально сражение было… Когда ядра летели в нашу сторону, народ просто метнулся. Я чуть в штаны не наделал, настолько это было реалистично.

У двоюродного брата сегодня спросил… Он 3D-мэппингом занимается, на той же Дворцовой с командой делали шоу на фасадах. Видел, наверное, отрывки… Он сказал, что вообще таких технологий нет. Ну то есть похожее есть, но не с такой детализацией и уж точно без эффекта присутствия. Плюс денег это стоит хренолиард, так что спонсоры не стали бы выкидывать столько на дебильных выпускников. Это мы, кстати…

Главное, никто не знает, что это за иллюзионисты такие. Подозревают, что из телешоу, но никого опознать не удалось. Этот блогер, Дивов, кому-то денег дал из оргов, но ничего не добился. Разве что чувака с клонами идентифицировали. Он комиксы рисует, подписывается Лисицким. Художник, не фокусник. И негра этого гигантелло нашли. Его трудно не заметить, Питер не Голливуд, тут «нетфликс» через одного не встречается. Галерист он, торгует, кажется, каким-то второсортным современным искусством. Картины, где ничего не понятно, но при этом море пафоса. Фуфло!

Стас… ну мой двоюродный братан… сказал, что не знает, каким образом этих чертей подрядили на самый ответственный этап шоу. Обычно это свои, прикормленные, бабки гребут, родственники или деловые партнёры… А тут прямо ноунеймы.

Короче, квест… Эти ребята, все без исключения, говорит Стас, исчезли аккурат сразу после своего номера. Без следа. Ушли со сцены под овации, чуть колонна не упала, а до шатра, где у них гримёрка, не добрались. Растворились в воздухе. Кто-то пошутил в сети, что это дьявол со свитой прилетали в Питер погостить. Как в «Мастере и Маргарите», смотрел? Да пошёл ты! Я как раз книжки люблю, не такой дебил, каким кажусь...

Надеюсь, что их найдут. Хотелось бы повторить.

48

В голове туман. Такой густой, что можно ложкой есть, как сметану. Он клубится вокруг, создавая узоры, и, кажется, пытается нас обойти со стороны, присматривается, окружает, готовясь к броску. В других обстоятельствах Репа бы сострил про «Ну погоди!» и зайца на сцене в парике Пугачёвой, теряющегося в дыму, но сейчас не время и не место. Место я вообще не узнаю. Да и время тоже какое-то странное, застывшее и статичное.

Буквально сколько-то минут назад мы завоевали Питер, школьники устроили нам овации на Дворцовой, а это похлеще «Оскара». Мы рисовали картины в ночном летнем воздухе – на пальцах мозоли, струйки пота текли по спине и, кажется, проложили там траншеи… Последнее, что помню: Лис повёл нас на бис, а чуть позже вон со сцены. Мы сделали пару шагов в проход за кулисами. Меня ещё смутило то, что входили с другой стороны. И вот мы тут. Точнее как мы? Никого не вижу. Хотел сказать кроме себя, но и себя тоже.

Я бессмысленно иду вперёд, точнее вперёд это или назад, непонятно, и врезаюсь во что-то мягкое, судорожно хватаю его руками. Из тумана появляется голова музы, а схватил я явно не голову. Ожидаю трепача, как минимум хука справа, памятуя о наших приключениях во тьме картинных переходов, но Маша наоборот обнимает меня за плечи и, кажется, даже хнычет. Успеваю разобрать только «где мы?». Своевременный вопрос, ничего не скажешь.

– Покричать не хочешь? - наивно спрашиваю я.

Она отрицательно вертит головой и только сильнее прижимается ко мне. Когда это мы перешагнули конфетно-бесцветочный период? Про то, куда может отправиться букет, помню хорошо, но у рафаэлок был шанс.

– Уже пробовала! – шепчет она.

И почему я не слышал? Вдруг туман начинает рассеиваться, возвращая зрение, но не другие чувства. Вокруг высятся чёрно-белые здания, схематично отрисованные и напоминающие комиксы Лисицкого. Не удивлён совершенно. Это место – примерный слепок Дворцовой. Условные фасады имеются, колонна присутствует, а вот ангел, похоже, улетел. Ему, видимо, не до нас.

В тумане бродил не только я. Если в среднестатистическом доме разрушить стены и на миг остановить время, то получится нечто приближённое к тому, что происходит вокруг. Кто стирает бельё, кто намазывает плавленый сыр на булку, кто сидит на горшке с телефоном. Только тут немного иначе.

Малевич в полном спокойствии стоит в центре, скрестив руки на груди и опираясь на ограду колонны, всем своим видом выражая уверенность. Кажется, спит. Репин ползёт на четвереньках, будто потерял очки в траве. Девчонки в привычном трио держатся друг за друга и замирают словно солдаты, чеканящие шаг, не дотянув второй ногой до земли. Псих почему-то улыбается. Ощущение, что он единственный, кому туманная слепота пошла на пользу. Муха сидит в позе лотоса и практикует йогу. Что ж, мудро. Остальные как-то не определились в своих жестах и позах. То ли стоять, то ли идти, то ли разводить панику. А, может быть, всё сразу.

Метрах в двадцати замер Добужинский. Тот самый. Отец и реставратор, мой сосед по скамейке и обитатель портрета в квартире на Моховой. Настолько удивительно видеть его здесь, что первые секунды мы и вовсе никак не реагируем. Столько дней бегали за ним, а надо было просто ждать.

– Папа? – первой реагирует муза.

Её руки дрожат, как и голос. Стильный пенсионер с усами и в клетчатом пиджаке улыбается в ответ. Маша явно не понимает, как себя вести. Броситься в объятия? Ждать ответа? Окликнуть ещё раз? Но не выбирает ни одну из предлагаемых опций. Вместо этого она мотает головой в ответ на лёгкий кивок со стороны папаши: мол, подойди, давай… Но это не он.

– Бинго! – изо рта Добужинского раздаётся совсем другой голос. – Ну простите за этот карнавал. Ребячество – часть характера. Кстати, послание вашей Мастерской с Серафимом – тоже наших рук дело. Как вам наша анимационная студия? И кое-что ещё… Ха! Понравилось?

Вокруг мнимого профессора появляются миньоны – те самые, с которыми мы очень хорошо знакомы. Они громили галерею старьёвщиков и переводили Суворова через Альпы на реальной Дворцовой совсем недавно.

Один из ряженых достаёт блокнот точь-в-точь как наши и что-то рисует карандашом. Спокойно, без спешки и эмоций. Лицо Добужинского подёргивается, черты искажаются в помехах – и реставратора как не бывало.

– Потеряли что-то? – улыбается из того же костюма автор «Питера Noir». – Добро пожаловать в мой мир! Хочу признать, что вы были хороши. Выступили даже лучше, чем мы. Покатайте комплимент на языке, как вино. Я редко такое говорю! Но всё когда-то заканчивается. Вы просили ответов. И они будут. Не уверен, что вам понравятся и тем более пригодятся, но почему бы и нет? Так ведь?

Помощник в цветастых заплатках, только что вернувший лицо Лисицкому, снова что-то чертит в блокноте. Теперь и его фигура обновляет фасад. Кто знает этого человека, слегка шокирован, как и было обещано в шатре. Остальные просто молчат. Вместо безликого миньона у колонны стоит Рубль собственной персоной.

– Доброй ночи, Савва! И остальные. Мы не договорили в прошлый раз, – во всю физиономию улыбается музейный босс. – Здесь нам никто не помешает.

– Смотрю, Михаил Александрович, вы выбрали сторону, – поднимается с четверенек Репин, который вроде бы не удивлён увиденным в отличие от меня.

– Ошибаешься, Кирилл. Сторона сама меня выбрала. Иногда выбор, знаешь ли, – это не две-три альтернативы, а всего лишь угол зрения. И пока ты смотришь только телевизор, всей картины не видишь. Как вы все... Но стоит кому-то показать тебе мир, как ты уже не можешь вернуться обратно.

Малевич делает театральный жест, будто зовёт участников шоу ускориться. При всей двусмысленности герои буффонады понимают сообщение правильно. Мы хотим увидеть и других персонажей. Любопытно, кто собирается перевернуть мир с ног на голову.

Врубель переглядывается с Лисом и разводит руками. Ну извольте, вы сами этого хотели. Не хотели, конечно, но есть законы жанра. Висящее на стене ружьё должно пальнуть по воробьям.

Во второй фигуре, которая секунду назад была всего лишь набором художественных штампов с классической картины, угадывается что-то очень знакомое, но одновременно далёкое. Тут даже Жан, всем своим видом источавший уверенность и непоколебимость, начинает водить бровями и щурится, пытаясь понять, не почудилось ли ему.

– Купр? Вот так неожиданность! Еле тебя узнал… Сколько лет прошло? Больше двадцати? Выглядишь, кстати, так себе.

– Зато чувствую прекрасно. Жизнь в нас самих, Жан, а не во внешнем, как говаривал один классик из тобольской ссылки.

Мне сказать нечего. Я и лицо его не помню. Если мы и пересекались на моём веку, то раз или два, да и то шапочно. Обычный мужичок средних лет, слегка морщинистый, с лишним весом и не очень здоровым цветом лица, но кто не без греха на судорожных перекусах и дефиците спорта. Хотя здесь, в мире нуара, который построил себе Лис, освещение крадёт реальность.

Дальше разговор не клеится. Мы застываем в патовой ситуации, и даже уточнять, как пазл сложился, при чём здесь Куприн и Врубель, не хочется, пока спектакль не придёт хотя бы к кульминации. Сомнений в том, что это не самая лучшая постановка даже для провинциального театра, у меня не остаётся.

Очередной новообращённой оказывается владелица большой жилплощади на Грибоедова, разбитых ходиков и неубранных пивных банок.

– Вот это как раз ожидаемо, – злобно выдыхает муза. – Значит, Милка, то, что ты там философски плела, внутри картины, – всего лишь бесхитростное враньё? Про хозяина…

Сретенская как обычно безэмоционально поправляет причёску, осматривает себя с ног до головы, словно не верит в то, что наконец избавилась от карнавального костюма, складывает руки на бёдрах и бьёт Машу взглядом. В кукольном образе впервые угадывается подобие улыбки.

– Не злись! Никакой лжи там не было. Просто в последний момент и у меня появился выбор. Представляешь? Это так вдохновляет! Вы могли бы присоединиться к нам вместо бестолковой игры в героев. Да ведь?

Лис однозначно кивает, будто ждал этой фразы всю жизнь.

– Вы же художники? Блудного сына помните? Никогда не поздно избавиться от реноме лузеров, прийти на поклон и найти свою дорогу в нирвану!

– Ну уж нет, я пока мозги себе вышибить не собираюсь! – отказываюсь я. – Ещё к Кобейну успею.

– Ну как хотите!

– Я, конечно, тоже не планирую, но, может быть, вы объясните сначала, каковы ставки в игре? – разводит руками Муха. – Сложно устраиваться на работу, когда тебе не дают ни графика, ни зарплаты, ни даже места.

Лис и Рубль переглядываются и синхронно усмехаются.

– Терпение, господа! – на правах ведущего отвечает хозяин вечера. – И дамы, конечно! Мы движемся в правильном направлении. Ещё чуть-чуть.

Внезапно раздаётся оглушительный треск, будто кто-то разрывает рисованное пространство. Оно иррационально искажается и рушится ливнем из одинаковых угловатых фигур, чуть не придавливая нас. Колонна складывается пополам и расползается в туманных текстурах. Лис с компанией слишком поздно понимают, что происходит и в отчаянии хватаются за блокноты. Лица оппонентов искажаются злобной маской, и это приятно. Последние минуты прямо зудело во всех местах в желании сбить коллективную ехидную улыбку.

Мы чуть быстрее. Старьёвщики разбили иллюзию нуарного Петербурга, а я ощетинил площадь дополнительными преградами – топорно пририсовал пару доходных домов и несуразный собор с кучей куполов как из нейросети. Удержит их ненадолго, но главное – оторваться. Здесь мы играем по чужим правилам, которые к тому же не знаем.

Решение отвлечь Лиса и провернуть нехитрый фокус – не спонтанное. Об этом мы договорились до представления. Откуда узнали? Не знали, но предчувствовали. Эти ребята не умеют играть честно. Раз Рожнов с компанией просидел в закартинье недели и, возможно, месяцы, то мы могли вполне последовать за ним.

Вот только от избавления легче не становится. Первые несколько секунд на свободе мы прислушиваемся и присматриваемся. По крайней мере, никаких комиксов вокруг, но стена звуков и коктейль запахов не сбивают с ног, на что мы очень надеялись. Они здесь присутствуют в очень скромной дозе. Возможно, оппоненты устроили многоходовочку. Мы ждали подлости от них, а они – и от нас. Что это, страховой полис?

По обе стороны улицы высятся дома – вполне обычные, лишь немного загадочные в летних сумерках, глядящие на нас пустыми глазницами окон и манящие искусственным светом из полуоткрытых ставней. Трамвайные пути и старый красный вагон, наполненный силуэтами, утекают в лёгкую дымку. На тротуаре нет людей – кроме женщины в ярко-красном, которая прячется под зонтиком и не спеша уходит от нас. Она сильно контрастирует с окружающей обстановкой, как маяк, указывающий путь.

– Выпустите меня! – верещит Репин, размахивая руками. – Сколько можно этого наркотического бреда? Я хочу домой. Пусть они уже весь мир завоюют, мне пофиг. Я уеду в лес, поселюсь с медведями в шалаше и буду рисовать деревья каждый день. Клянусь!

– Мне кажется, ты не удивлён и одновременно удивлён больше всех, – кладёт мне руку на плечо Жан.

Он чертовски прав. Перед глазами – анимированный вариант картины, которая висит у меня в комнате. Когда-то, в мифологические времена, я купил её на Невском проспекте, решив закрыть дырку в стене местным искусством. Автор совершенно не запомнился: он кутался в пальто и курил одну за одной. Ответил на мой интерес себе в бороду и был таков. Но я взял. Художники – свой компактный и интимный мир, не похожий на экстравертную реальность коммивояжёров. И это простительно.

– В чём связь? – вмешивается Родя.

– Подписана картина инициалами «М. Л». Больше добавить нечего…

– Я же не одна об этом думаю? – кривится муза. – Лисицкий? Получается, что вы знакомы?! Пусть и неординарным образом…

Туман колеблется, словно следит за нашим диалогом и живо на него реагирует. Вечно активная Муха, захватив девчонок Малевича, успевает проверить соседние подворотни, но они все закрыты на глухие решётки. Штырь и Ленту вдвоём пытаются прорубить проход – известным только нам способом, но безрезультатно. За решёткой ничего нет: та же безответная чернота, с которой мы уже сталкивались.

Коллективная логика говорит о том, что идти можно только вперёд. И это «только вперёд» кем-то опять спроектировано. А значит, никакой свободой, пахнувшей на миг, тут и не пахнет. Случайная это реальность и какой-то очередной тест на нашу состоятельность – кто знает?

Путь назад также однозначно отрезан. За спиной – арка, забитая кирпичами, и никакой возможности отступить.

Мы пытаемся догнать женщину в красном, но, несмотря на неспешную походку, она всё время остаётся на одинаковом расстоянии от нас, едва не касаясь тумана. То же самое делает её железный спутник – трамвай. Он спокойно катится вперёд, издаёт классический набор звуков и скрывает лица пассажиров.

Открытый двор-колодец мы встречаем через пару минут. Туда ныряет наша провожатая, поправляя зонтик. Капли и правда набухают в воздухе, кажутся водой, а не декорациями, текут по лицу как слёзы. Кому-то настолько удались детали, что в них веришь.

– Это же мой двор! – говорит муза, как будто тут есть чему удивляться. – Зачем Лисицкому прятать в твоей картине этот дом?

За неимением альтернатив погружаемся в знакомую парадную. Но если бы нам разрешили просто подняться на нужный этаж и войти, было бы слишком легко. Поэтому ближайшие минут десять мы проводим, блуждая по переходам, напоминающим абстракции лестниц Эшера.

Команда разделяется, чтобы в этом лабиринте найти правильный путь. В какой-то момент мимо меня, но вниз головой проплывает муза. Мы встречаемся на середине своих пролётов, точно в перекрестье прицела и будто кто-то из нас – летучая мышь, отдыхающая вниз головой. Смотрим друг на друга пару секунд и сливаемся в поцелуе – лёгком и немного подростково-неуклюжем. Неожиданном, но убедительном с точки зрения драматургии, сопутствующей случаю.

Сбоку, на очередном переходе, в сию же минуту возникает Репин, отчаянно жестикулирующий. Он в горячке сообщает, что сейчас не место, не время, да и в принципе как нам не стыдно? Но если годами искать место и время, ждать подходящего случая, зачем тогда жить?

Муза игнорирует тираду и уходит вверх, расплывшись в улыбке. Я не понимаю, чем заслужил такое проявление чувств, ведь в последнее время не совершил ровным счётом ничего героического. Да и в принципе никогда. Но, вероятно, эмоции не должны быть следствием подвигов Геракла, а химия как их соединение способна проявить себя, когда этого требует слепой случай. И в этот момент можно снова насмешить бога своими планами.

Кажется, что мимолётный поцелуй становится катализатором действия. И откуда-то сверху доносится крик Мухи: она что-то нашла. Когда команда с трудом собирается вместе, на что уходит немало времени, перед нами возникает дверь с единственными в парадной цифрами. Остальные – просто фасад, нарисованный в пустоте.

Раз это Машино жилище, никто не решается войти вперёд неё. Но именно этого бы хотела сама муза. Короткое замешательство, и девушка дёргает ручку. Внутри никаких туманностей и провалов. Тот самый интерьер, в котором мы провели немало времени и по-детски дурачились. Картины и маски висят там, где им и положено. Горит свет, успокаивая и словно приглашая внутрь.

Нас много, разуться в таком коридоре – целая история, достойная самого короткого рассказа, способного выбить слезу. Кладбище тапок, кед и кроссовок распространяется по прихожей, захватывая всё новые метры. Я киваю музе, ждущей от нас санкции на дальнейшие шаги.

Она входит в гостиную, мы идём следом.

– Ма? Что всё это значит? – спрашивает Маша, давая нам растечься по комнате вокруг неё и занять позиции.

Женщина, что дефилировала под ручку с дымкой и трамваем по улице, оказывается Арсенией Добужинской. Она спокойно восседает на массивном мужнином кресле, которое венчают парадные портреты. Сам реставратор на месте, а рама жены давно свободна.

Маша и Арсения смотрят друг на друга. Первая – вызывающе, недоверчиво, даже агрессивно. Вторая – снисходительно, окаймляя свой образ полуулыбкой: лукавой и воздушной.

Через пару мгновений гостиная начинает упорно напоминать вагон метро в час пик, когда пустое пространство перед тобой заполняется, а места не хватает даже для рук.

– Ой, теперь все в сборе!

В дверном проёме появляется знакомое лицо Лиса с застывшей улыбкой. За ним входит Рубль, Купр, пара человек, которых я не знаю, и четверо «ряженых» – похоже, вполне настоящих беглецов с картины. Готовые схватиться за блокноты, мы принимаем боевые позы, хоть на таком расстоянии ударить оппонента проще, чем рисовать эскизы, но визави даже не реагируют. Они спокойно проходят мимо и занимают место за спиной у Арсении. Кажется, по старшинству. Как настоящая свита королевы.

– Мама?! Только не говори, что ты с ними заодно? – выдыхает муза.

Хотя всем всё понятно, а разъяснения кажутся излишними и надоедливыми.

– Тесновато, да? Пару мгновений! – ухмыляется Рубль.

Музейщик делает несколько росчерков по странице, и стенка за нами уезжает назад. Теперь комната для приёма гостей на Гороховой начинает напоминать дворцовую залу, хоть и эконом-сегмента. Если бы цари строили себе квартиры где-то в новых районах многоэтажек и ипотек, получилось бы как-то так.

– Мы заслужили ответы, – мрачно говорит Малевич. – Вероятно, вы не планируете нас никуда отпускать, так хоть перед тем, как мы попытаемся убить друг друга, дайте справку…

– Правильно понимаете, – отвечает Арсения, поднимая бокал, который стоит на столике рядом. – Но убивать никто никого не будет. Вы переоцениваете свои силы, прежде всего.

А Жан был уверен, что недооцениваем.

– Я расскажу вам, как мы решим вопрос: моя дочь останется со мной, а вы, мелкие надоедливые мухи, отправитесь на время туда – на передержку, временное хранение. Как музейные ценности. Ну если ценность в вас какая-то есть…

Все автоматически поворачивают голову при слове «туда». И это туда имеет вполне очевидное физическое воплощение. На ближней стене у двери, которая теперь растянулась в сторону горизонта, висит пара непримечательных картин.

– Кто хорошо учился в вузе? Что это? – без тени улыбки интересуется Добужинская.

Отвечать на квиз, когда тебе грозят тюрьмой, хоть и без тараканов в жидкой каше и зеков вокруг, совершенно не тянет. Но кому-то надо.

– «Гостиная» Горбатова, а там, дальше, «Интерьер с собакой». Забыл автора, – сдаюсь я.

– Молодец! Недаром дочка тебя выбрала. Остроумова-Лебедева…

– Откуда знаешь? – шепчет мне Репин, намекая на то, что эти полотна не входят в обязательную программу.

– Да ремонт как-то делали на Петроградке, для одной девушки…

– Больше ни слова! – поднимает руки Кирилл. – А вы, знаете, Арсения, я тут на вас смотрю… Разговор, кажется, будет длинный, так что…

– Давайте к делу, – обрубает болтовню муза.

– Давно пора.

49

Я не очень хороший рассказчик. Всегда старалась держать язык за зубами. А характер твоего отца этому способствовал. Властный и вспыльчивый, такой, знаешь, возвышающийся над остальными, как гора со снежной шапкой – безапелляционный. Но, как показывает жизнь, не обязательно громко говорить, чтобы тебя слышали… Часто бывает как раз наоборот.

Ты думаешь, в нашу предыдущую встречу я тебе соврала? Злишься на меня? Ненавидишь? Но вспомни наш короткий разговор на этом же месте некоторое время назад, вспомни в деталях и подумай заново. Врать и многозначительно промолчать – разные вещи.

Вы освободили меня, и я не знала, как на это реагировать… Даже какой год, не сразу поняла. События прошлого я и сейчас помню фрагментарно. Где правда? Где вымысел? То время, о котором я тебя просила, мне было действительно нужно. Возможно, ты ожидала совсем другого продолжения… вы ожидали… но что есть, то есть.

Твоя болезнь – отчасти триггер всех событий. Та самая трещина в дамбе, из-за которой всё обрушилось. Последняя капля. По этой причине мы не враги, а части одного целого: инь и ян, если хотите. Но вместо того, чтобы помочь друг другу, вы вынуждаете нас поступать иначе, не оставляете выбора. Конечно, всегда есть возможность передумать…

Отец попал в ловушку собственного могущества. Настоящего или мнимого? Он не был просто реставратором, экспертом, галеристом… Нет, это слишком примитивно. Да, Мария, он из Мастерской. Вот так банально. Вижу, никому из всей честной компании такое и в голову не пришло. Сложить два и два… А знаешь почему? Люди крайне зациклены на себе и законах мира вокруг них. Если что-то выходит за рамки, то мы всё равно пытаемся утрамбовать информацию в наши скудные представления. А выходит в итоге так: весь свой гардероб ты пытаешься ногами запихнуть в один крошечный чемодан. И затем: пфф, он рвётся.

Твой диагноз не оставил Добужинскому альтернатив. Ведь вы помните первое правило Мастерской… Да-да, не вмешиваться в естественный ход вещей. А кто решается на такое, из статуса полубога, наблюдающего за судьбами мира на почтительном расстоянии, переходит в разряд статистов, доживающих свой век и вспоминающих о прежней силе с ностальгией и налётом грусти. Он тогда свой выбор сделал… в твою пользу.

Но когда это случилось, я поняла, что институтские – просто люди. Они ходят среди нас, хотя мы и не обращаем на это внимания. Их также можно встретить в магазине в отделе с хлебом и картошкой, ущипнуть, уязвить, ударить. Они могут быть мстительными, агрессивными, злопамятными – словом, совсем не такими, какими мы представляем полубогов. Хотя если вспомнить античные мифы, то ничего удивительного. Плохая наследственность…

Папаша твой совершил сразу много ошибок… И допустил к тайнам тех, кто не имел права к ним прикасаться, и пожертвовал людьми ради своих сиюминутных амбиций. А главное, попытался втихаря нарушить тот самый ход вещей. Никому не разрешено входить и выходить в художественный план, как в троллейбус.

Поколение за поколением, такие как вы, держали стены этой реальности, а некоторые рано или поздно возвышались до Мастерской. А вместе с этим в сообществе кипела обычная жизнь, гнездились в избытке стандартные человеческие чувства, как и везде: зависть, злость, похоть и все «прелести», которые способствуют успеху одних и неудачам других. Даже если ты бронзовая статуя, против природы не попрёшь.

Это навело меня на мысль... Считай, что мы зооактивисты, которые пробрались в цирк и открыли все клетки. Извини, если разочаровала. Вижу по вашим лицам… Вы ожидали вселенский заговор с какими-то универсальными посылами, но лучшее – враг хорошего. Твой отец дверь приоткрыл, устроил хаос ради тебя, а потом попытался вернуть всё, как было. Замести сор под половицу. А мы просто оставим эту дверь открытой.

В какой-то степени это бунт ради бунта. Бить витрины, жечь «феррари», протестовать – почему бы и нет? В юности мне этого не хватало… Но твой отец был против. Показать людям другой мир, который они никогда бы не увидели, – не великая ли цель? А почему он решил, что единственный имеет право его видеть?

В определённый момент я встретила вашего нового знакомого… Добужинский очень сожалел, что так с ним поступил. Но сделанного не воротишь… И мы решили, что каждый волен прикоснуться к тайне, выбрать ту реальность, в которой ему будет хорошо. И не только на экране монитора. Профессор же захотел оставить тайну только себе и кучке избранных. Я на годы попала в его любимое закартинье, куда он стал ездить как в отпуск… Захотел, метнулся в Париж импрессионистов. Или оказался на какое-то время на месте пушкинской дуэли перед самым выстрелом. Это вам не Таиланд!

Зачем нужен был этот фарс с прыжком с крыши? Какие вы невнимательные… Или наивные. Добужинский запечатал меня так, что только при твоём участии можно было всё вернуть назад. Схема, конечно, не без греха, сложная, как из криминальных романов, но она сработала.

Лисицкий сначала подсунул твоему будущему бойфренду нужных беглецов, потом заставил тебя «спасти». Хотя, конечно, никто не планировал убивать мою дочь... Я люблю тебя, ты же знаешь. Можно было сделать всё проще. Но такой вот он дурачок. Падок на театральные жесты и сцены как из кино. Правда, ведь?

Давайте так… устала работать в формате монолога. Есть вопросы, на которые я отвечать не хочу и не буду. В частности, про то, где твой дорогой отец. Пусть пока посидит и подумает над своим поведением… Но большая часть того, что написано у вас на физиономиях, вообще не в нашей власти, извините. Мы не достигли вселенского просветления и не проникли в тайны других миров. Так, кое-что поняли практическим путём, но остальное по-прежнему скрыто от нас. И наша задача – продвинуться дальше.

Поэтому последнее, что я скажу, – у нас есть цель. И это Мастерская. Пока, возможно, для такого крестового похода рановато, слишком уж мы слабые и плохо подкованные, хотя и быстро растём. Но одного полубога наша сладкая компания уже свалила, почему бы не замахнуться на других?

Бегство из картин и усилившиеся провалы в городе – всего лишь лампочка для мотыльков. Старики, как вы их называете, сидят в своих берлогах, им тепло и уютно, пьют кофе с конфетами, но теперь они точно выйдут. Не могут не выйти, и у нас для них есть сачок. Думаете, можно не вмешиваться в естественный ход вещей, когда он перестаёт быть естественным? Сомневаюсь.

А менеджеры по клинингу вроде вас нам очень мешают, отвлекают от работы. Поэтому мы вас сокращаем... без сохранения зарплаты. Временно, не бойтесь. Провалов становится всё больше, и закрывать все вы уже банально не сможете, так что мы экономим вам силы.

Когда наша доблестная группа революционеров добьётся своей цели и так или иначе проникнет в Институт, возможно, и вам найдётся место подле нас. Ребята вы, я знаю, талантливые, симпатичные, умные. Да и никакого негатива у нас к вам нет, так ведь? А пока, Машуля, пусть твои друзья посидят и подумают, как твой папенька… А ты идёшь с нами!