Я резервный наследник императора. Книга 2

Глава 1. Делегированная идентичность

Двадцать восемь дней.

Если честно, я не отслеживал, хотя надо было бы, по-хорошему. Пятый произнёс эту цифру вслух в один из дней. Так скажем, горько выплюнул. Двадцать восемь дней с тех пор, как портал захлопнулся и наш молчаливый собрат по несчастью Шестой остался за его пределами в искусственном маленьком мирке. Единственный, кто не вернулся. Без причины. Без объяснения. Двадцать восемь дней разбирательств, собраний, опостылевшей каши, чая, лекций, безнадёжных разговоров, тягомотных и ни к чему не приводящих событий, вроде некоторых заданий Тимофеевой, раскопок в бесполезных бумажках и свитках, хождение из угла в угол… Ни-че-го. Стул Шестого всё ещё стоял пустым.

В то утро всё началось по дефолту. Второй быстро и громко ел. Третий держал книгу одной рукой, другой на автомате помешивал остывший чай. Четвёртый кормил сыром Костика, сидящего у него на коленях. Как оказалось, этот зверь, несмотря на свою «маленьковость», ел вообще всё и во всех количествах, что ему дают, и не выпендривался. Первый, как обычно, был сосредоточен и задумчив, привычно сканируя помещение, как камера.

— Кто из вас вчера ходил к стенду с расписанием? У кого сейчас лекция будет, не помните? — спросил вдруг Второй, резко оторвавшись от поглощения пищи.

— У Пиливерди, — коротко ответил Третий.

— Опять эти занудности про нескончаемых монстров, которых мы в жизнь не увидим, — Второй недовольно скривился.

— Не зарекайся, — заметил Первый, явно вспомнив мимика и ещё пещерных слизняков, с которыми нам с ним повезло столкнуться благодаря Тимофеевой.

Традиционный лёгкий утренний спор продолжился дальше без какой-либо цели, и вот тут произошло что-то не очень хорошее.

Пятый. Человек, переставший участвовать во всём этом светском развлечении за последнее время. В нём надломилось. И это был не резкий сбой, нет, скорее накопившееся помаленьку наконец достигло апогея. Он медленно поставил кружку. С таким невероятным напряжением, будто боролся с желанием впечатать её в столешницу так, чтобы та разлетелась в щепки.

— Вы всё болтаете, — выцедил он.

Прозвучало это настолько глухо, что все мы разом обернулись в его сторону.

— Каждый день… Сидите тут, языками чешете… Двадцать восемь дней! — стул с грохотом отлетел к стене. Пятый вскочил, кулаками упершись в столешницу. — Почти месяц! А мы тут сидим, играем в нормальность. Учёба у нас, дела, рутина…

Второй так и замер, не дожевав. Третий нехотя оторвался от книги.

— Обещали же! — Пятый окинул нас шальным, полным отчаяния взглядом. — Вы же сами тут трепались: «Найдём Шестого. Обязательно». И чего? А? Мы вообще никуда не сдвинулись…

Серебряные нити нервно просочились у него из пальцев, закрутились по предплечьям, потянулись наверх, словно пытаясь соорудить нечто вроде костяка крыльев. Сила поперла наружу сама по себе — линии заметались, липнув к столешнице и ножкам стульев. Лопались. Загорались заново. Пятый совсем перестал их контролировать.

— Бесконечный цикл! Одно и то же! Каждое утро! — его уже конкретно трясло. — Просыпаюсь и думаю: а вдруг. Вдруг кто-то притащит годную мысль, найдёт лазейку. А на деле? Расписание! Завтрак! Обед! Лекция! Будто его и не существовало в помине! Будто он пустое место!

Третий едва заметно поморщился. И это было ни черта не сочувствие — скорее глухое раздражение сноба, которому чужая истерика испортила настроение.

— Крики делу не помогут, — сухо выдал он, опуская глаза в книгу.

— А твоё молчание — поможет?! — Пятый резко развернулся к нему. — Тебе плевать на всех, да? Лишь бы талмуды твои никто не трогал! Это ведь единственное, что тебе здесь интересно… Книги-книги… Да лучше бы они застряли в том сраном месте…

Третий медленно поднял голову. На лице его ничего не отражалось. Ни злости, ни обиды.

— Пусть бы и так. В отличие от тебя, я хотя бы трачу силы на поиск решений, а не на демонстрации отчаяния.

— Третий…

Это был Первый. Твёрдо и достаточно громко. Не криком, нет, но именно так, как нужно, чтобы захотелось заткнуться. Нити Пятого успели гневно взметнуться в сторону Третьего, но быстрая волна телекинетической энергии оттолкнула их. Третий даже не шелохнулся. Презрительно скривившись, он снова упёрся взглядом в страницу, хотя было ясно, что он уже нифига не читает.

Пятый так и остался стоять, бледный и напряжённый. Нити медленно осыпались вниз и таяли одна за одной.

— Я просто… — он запнулся. — Я не вывожу так больше. Мне нужно знать, что мы не сидим на жопе ровно. Что мы хоть что-то решаем. Не слились. А то со стороны — будто тупо ждём, пока само рассосётся.

Я нервно передвинул чашку вправо-влево и снова вправо.

— Это вообще не так, Пятёрка. Искать — не значит носиться кругами и орать. Понимаю, выглядит, словно мы зависли. Да. Но истерить нон-стоп — так себе выход. Мы тупо выгорим дотла раньше времени и провороним вообще всё.

— Легко тебе рассуждать, — буркнул Пятый.

— Да ни разу, — ответил я прямо. — Я каждую ночь, когда ложусь, вспоминаю этот проклятущий лес, и паршиво становится от мысли, что сейчас там Шестой. Вот прямо сейчас. И хочется тоже бежать и уже что-то делать, чтобы это исправить. Только если вслепую по темноте носиться, скорее башку себе свернёшь и никого не спасёшь.

Пятый промолчал, понуро опустив взгляд.

— Завтра, — я сбавил громкость, переводя тему в конструктив, — у нас с Первым спецзадание от Тимофеевой. Там будет маг, мастер по телепортации. Будем трясти из него данные: есть ли вообще шанс пробить туда коридор. И если да, то как. Гарантий ноль, сам понимаешь. Зато это реальный поступок, а не молитвы в потолок.

— Советники всё вдоль и поперёк прочесали. Карман закрыт наглухо, — тихо ответил он. Вся злость ушла, осталась одна тупая безнадёга. — Говорили же, ничего не вышло.

Я пожал плечами.

— «Не смогли» и «нереально» — вещи разные. Мы уже ломали им систему, творили то, что здешние считают фантастикой. Забыл?

Он вскинул голову. Во взгляде мелькнула надежда — та самая паршивая надежда, в которую боишься верить, чтоб потом снова фейсом об тейбл не приложиться.

— Ладно, — выдохнул он и плюхнулся на стул, который Второй любезно поднял и поставил на место. — А мне что делать? У меня ничего нет. Ни связей, ни разрешений. Что мне теперь, на стену лезть?

Первый выдержал паузу.

— На стену не надо, — ровно произнёс он. — Седьмой прав. Надо думать и продолжать поиски. Просто не надо лупить лбом в запертую дверь.

Пятый криво усмехнулся.

— Тогда что прикажешь делать? Ещё раз перелопатить все свитки и пергаменты, ища хоть что-нибудь про клан в масках?

— Если надо — перелопатить, — невозмутимо ответил Первый. — Копать дальше. Иногда ответы прямо перед носом валяются, а ты их в упор не видишь.

Пятый поморщился.

— Бумажки пусть остаются для других.

Он недовольно покосился на Третьего.

— Меня от них уже тошнит.

Третий даже взгляда не поднял от страниц:

— Взаимно.

Я тихо выдохнул и отодвинул чашку.

— Тогда делай то, в чём ты лучший.

Пятый нахмурился.

— Это в чём именно?

— Люди, — пояснил я. — Спрашивай людей. Разговаривай. Слушай. Дави, если надо. Вытаскивай из них инфу так, как умеешь только ты.

Он моргнул, явно не ожидая такого ответа.

— Ты у нас самый общительный, — добавил я. — Вот и пользуйся.

Пятый мигом как-то весь подобрался. Кивнул даже бодро. Шторм внутри него немного стих. Понятно, что ненадолго, но хотя бы выдохнем. Второй молча придвинул ему хлеб — вышло топорно, зато от души. Четвёртый шепнул что-то коту, и этот пушистый шпион плавно перетёк Пятому на колени. Тот на автомате зарылся пальцами в чёрную лоснящуюся шерсть.

Первый кинул на меня многозначительный взгляд. Буквально вопящий: «У нас всё по швам трещит, заметил?». Я только скривился в ответ. Ещё бы не заметил. И это так, цветочки.

В башке звякнул интерфейс.

АРХ: < /start >

[Наблюдение] Субъект №5: затяжной дистресс.

[Причина] Длительное отсутствие прав доступа к ситуации.

[Доп. комментарий] Неизвестность и бессилие жрут ресурс хуже прямой угрозы.

[Рекомендация] Найти Субъект №6. /end >

Да что ты говоришь, Арх… Хуже всего — это стоять в сторонке в режиме «только для чтения», пока где-то там твой близкий человек в беде, а у тебя нет админских прав, чтобы влезть.

***

Кабинет Пиливерди встретил нас привычным хаосом: пергаменты валялись на полу, какие-то странные конструкции громоздились на столах, а сам препод влетел в двери так, будто за ним гналась стая крычей. Выглядел он в этот раз ещё несобраннее, чем всегда, хотя, казалось бы, куда больше. Одежда была мятая-перемятая, под глазами синяки, а белые волосы, торчащие во все стороны, словно антенны, сегодня были засалены.

Зал в этот раз был общий, левое крыло давно объединили в один поток с нашим контуром, так что я без проблем плюхнулся рядом с Реном. Тот чуть подвинулся, освобождая мне место под локти.

— Как ты? — негромко поинтересовался он, оценив мою физиономию.

— Бывало и лучше.

— У всех бывало, — он коротко кивнул в сторону кафедры. — Готовься спать с открытыми глазами. Пиливерди вчера обещал копаться в архивах, а это редко бывает весело.

Я мысленно приготовился клевать носом все полтора часа. И зря. Этот дёрганый серый мужик всё-таки умел удивить.

— Значит так! — Пиливерди с размаху швырнул на стол три свитка. Парочка чуть не съехала на пол, третий он вообще не глядя поймал в воздухе, несмотря на то, что кисть была плотно замотана. — Сегодня будет тема, ради которой я наглотался пыли в архивах по самые уши… Делегированная идентичность.

Сонная аудитория заморгала.

— Звучит как тема душного реферата по философии, — проворчал Ладек где-то рядом.

— Почти у любой твари, — Пиливерди принялся наматывать круги у доски, размахивая своими длиннющими руками, — имеется свой уникальный магический след. Отпечаток. Даже самый ничтожный фантом оставляет след. Да, кривой, косой, но свой личный. На этой базе вообще стоит архитектура нашего мира, заложенная Аль Тейном: сила намертво привязана к её носителю. Именно внутреннее «я» формирует узор. Его можно засечь снаружи сканированием, ну или тупо чуйкой — сложно, но можно.

Тут он вкопался на месте и хитро сощурился. Преподы всегда так делают перед тем, как выдать главную суть.

— А теперь вообразите. Что, если отказаться от себя? Отдать свою суть? Взять и стереть за ненадобностью?

Воздух в аудитории будто стал гуще.

— В истории Империи прецеденты имелись. Практики, понятное дело, строжайше запрещённые. Маги добровольно удаляли свои личные следы и сливались в одно целое. Растворяли своё «я» в общем котле. Звучит как шизофрения?

Где-то на задних партах неуверенно хихикнули.

— Вот именно, шизофрения, — серьёзно кивнул Пиливерди. Куда девалась вся его суета? — Безумие чистой воды. Но оно работало. Общая магия прочнее одиночной во много раз. Такую защиту не просканировать снаружи. Не пробить. И знаете отчего? А там внутри нет конкретного индивида. Зацепиться не за кого. Голая функция, механизм.

Я резко выпрямился. Спина покрылась льдом. Пазл начал складываться.

— Так а зачем запретили? — пискнула девчонка с первого ряда.

— Затем, что это выворачивает саму природу магии наизнанку, — Пиливерди помрачнел. На висках у него вздулись тёмные жилы. — Сила задумывалась как диалог между человеком и миром. Убери человека из формулы — останется тупая стихия. Без тормозов. Она будет только пухнуть и сжирать всё на пути. Элементарно потому, что некому сказать ей «стоп».

Препод посмотрел на нас тяжелым, немигающим взглядом.

— Указ о жесточайшем запрете таких слияний выпустил ещё один из первых Императоров. С тех самых пор подобные группы не объявлялись. Официально.

Словечко повисло в воздухе. Он так его выделил, ну прям курсивом, словно подмигивал тем, кто в теме.

Кончики пальцев у меня напрочь замерзли. Маски. Тот чёрный огонь. Ни имён, ни лиц. Просто улей. Функция, одна на всех.

Я легонько дёрнул интерфейс.

[Поиск: коллективная магия — архивные справки]

[Загрузка...]

[Доступ закрыт]

[Частичное совпадение найдено]

[Заметка: тип магии идентичен ранее зафиксированному образцу — группа «маски», карманный мир]

АРХ: < /start Вероятность связи: 99.9%. Совет: не привлекать внимание к теме на лекции /end >

Я кивнул про себя. Арх дело говорит, лезть на рожон сейчас.

— Профессор, — крикнул кто-то с галёрки. — А взглянуть на такое можно? Чисто в теории?

Пиливерди закашлялся на полуслове.

Впервые за пару.

— Можно. Но искренне не рекомендую пересекаться с подобным вживую.

В кабинете повисла крайне неловкая тишина. Я скосил глаза на Рена. Тот сидел чернее тучи и стучал пальцами по столу — ровно так же, как в день, когда мы впервые наткнулись на чёрный огонь.

Дальше препод стал вещать про защитные амулеты, но я уже пропускал всё мимо ушей. Древнее табу. Стёртый из хроник орден. И эти упыри в масках, уволокшие Шестого. Хрена с два это совпадение.

Едва пара кончилась, Рен притормозил меня в аудитории.

— Ты ведь тоже всё понял? — процедил он, пригнувшись.

— Понял что?

— Да не прикидывайся, Семь. Стирание личности. Отказ от имён и родов. — Он перешёл на злой шёпот. — Это же те самые сектанты с чёрным огнём, да?

Отрицать было глупо.

— Рано бить в колокола, но совпадает почти всё.

Рен уставился в узкое витражное окно под потолком. Кулак то сжимался, то разжимался — он всегда так делал в драке, когда мана на нуле, а отступать некуда.

— Самое дерьмовое, знаешь что? — тихо произнёс он. — Если это реально какой-то запретный клан, который восстал из пепла... выходит, у них были долгие годы. Чтобы провернуть такое втихаря, нужны вагоны времени и средств.

Да уж, пока выглядит всё крайне мрачно, — я потёр лоб.

Рен надул воздухом щёки и с глухим мычанием выдохнул.

— Хуже всего то, что мы вообще без понятия, куда именно они утащили остальных, — добавил он чуть погодя. — Если это вообще тот же лес, где мы все застряли. А если нет?

— Тот же, — брякнул я машинально, и только потом понял, что сказал это вслух, а не просто подумал.

Рен удивлённо вскинул брови.

— Уверен?

Я мысленно прогнал в голове всё то, что уже не раз обсасывал с Архом за последний месяц — карманное пространство как единая подсистема, привязанная к Центральному узлу, Падающий лес как один из его районов, а не отдельный, изолированный пузырь. Я давно это для себя уяснил, настолько давно, что перестал считать чем-то новым — а для Рена, который ничего не знал ни про мой интерфейс, ни про Центральный узел, это всё ещё звучало как откровение.

Для всех здешних это была просто магия, а никакая не матрица или вроде того.

— Не на сто процентов, — сказал я уклончиво, не желая углубляться в подробности, которые потянули бы за собой слишком много лишних объяснений.

Но есть основания думать, что всё это — одна большая система, а не разрозненные дыры в реальности. Лес — просто одна её часть. Видимая нам часть.

— Система, — повторил Рен, явно пробуя слово на вкус. — То есть ты говоришь не об аномалии, а о чьей-то конструкции? О механизме?

— Вроде того.

— Тогда у этой системы должен быть центр, — заметил он логично. — Должно же оно от чего-то питаться, держаться. Хаос так долго сам себя не поддерживает.

Я промолчал, потому что ответ на это у меня тоже был, но он тянул за собой Тимофееву, Центральный узел и ещё десяток деталей, которыми я пока не был готов делиться даже с Реном. Мы немного помолчали.

— Не представляю, как они там сейчас… — продолжил Рен, и голос его стал суше, отрывистей, как будто давался ему через усилие. — Тииль. Бедолага… Не перестаю ни на минуту о нём думать. Жив ли он вообще… Он правда крутой парень… Ха, помню, как три недели на практике у профессора Дилони, чтобы я не получил по шапке, Тииль был вынужден постоянно держать вокруг меня одну из своих активных способностей — поддерживающие растения… И это было совсем не просто, если понимаешь, растения не очень любят огонь, даже магические. Но Тииль ни разу не пожаловался. Один раз он пропустил момент, и мне достался смачный удар в рёбра. Тииль места себе не находил, а теперь я… теперь я тут и понятия не имею, где он.

Я понимающе вздохнул.

— Так что да, — закончил Рен чуть тверже после небольшой паузы. — Я не собираюсь просто ждать, пока Совет соизволит признать, что у них под носом завёлся целый клан.

Я вспомнил гниющий восточный квартал. Поблекшие, почти стёртые руны на стенах домов. Архив с тварью, рассыпающиеся в пепел древние свитки. Да, время у них было. Пока Совет искал или придумывал себе угрозы в других местах, эти люди годами могли тихо и незаметно сидеть в слепых зонах.

— Пойду поговорю со своими, — кивнул я.

— А я зароюсь в библиотеку, — Рен криво усмехнулся, хотя в глазах усмешки не было. — Поищу, кто принимал этот закон и почему именно тогда. Такие строгие запреты не появляются без веской причины.

***

В коридоре меня перехватили раньше, чем я успел сделать десять шагов.

— Семь.

Две девушки в белой форме академической группы, но с разными волосами, как Инь и Янь, одна с короткими чёрными, другая с длинными белыми, ожидали у колонны. Мира стояла, прислонившись плечом, с таким видом, будто она тут невзначай. Энжел же выглядела не так уверенно и немного озиралась.

Мы с ней с момента возвращения находились в немного неклассифицируемых отношениях. Вроде и ничего так — общаемся по случаю, вежливо, поглядываем друг на друга — но какое-то напряжение ощущается. Словно что-то всё равно осталось не оговорённым до конца, а что — непонятно. Арх как-то назвал это «классическим романтическим смущением», но я с ним в корне не согласился.

— Странная сегодня лекция, — начала Мира загадочно.

Я подошёл поближе.

— Тоже заметили?

— Да. Есть интересные совпадения с некоторыми данными, что мы имеем по последней ситуации.

— Ага. Мы с Реном как раз об этом сейчас говорили.

— Тогда вам будет вдвойне полезно узнать, что Пиливерди раньше не читал эту тему на общем курсе. Ни разу.

Вот это уже заставило меня нахмуриться.

— О как.

Энжел тихо добавила:

— И ещё он изменил подачу.

— В смысле?

Она немного помедлила, покусав нижнюю губу.

— Вы же знаете, как он может увлекаться материалом. Начинает носиться, перескакивать с мысли на мысль, забывает половину структуры лекции… А сегодня будто держался за заранее подготовленный план. Буквально продекламировал этот отрывок и дальше погрузился в свою кашу из информации.

Мира медленно кивнула.

— То есть вы думаете, что он сделал это намеренно? — прищурился я.

— Мы пока ничего не думаем, — холодно ответила Мира. — Мы наблюдаем. Делаем выводы потом.

— Жалко, — я вздохнул. — А я бы хотел с вами пофантазировать, почему и зачем бы он так мог сделать.

— Или же это просто случайность, — отмахнулась Энжел и затем опять огляделась. — А мы тут все уже становимся параноиками.

— Не исключено, — согласилась Мира.

Раз уж разговор сам подтолкнул меня в эту сторону, я по-быстрому дёрнул интерфейс — просто чтобы освежить, что у меня уже есть по самому Пиливерди.

Насколько мы там параноики, или этот необычный человек и впрямь может оказаться нам полезен. Тем более при нынешней обстановке, когда никаких других зацепок больше нет.

[Запрос: профиль преподавателя — Пиливерди]

[Краткая сводка загружена ранее]

[Примечание: обнаружено несовпадение в датах найма]

[Примечание: паттерн частично нечитаем]

[Статус расследования: отложено]

Ничего нового. Вроде всё норм, но какая-то мелкая шероховатость имелась с самого начала. Я тогда тупо забил на неё — и так зашивались.

— А по-моему, тут всё дико нечисто, — пробормотал я задумчиво. — Спасибо, девчонки. Будут ещё странные загоны — сразу маякните.

Энжел кивнула. Мира ничего не сказала, что в её случае было стопроцентным «да».

Я махнул им и двинул искать своих. Дел только прибавлялось.

***

Свой контур — без Третьего, ясен пень — я застал в пустой комнате, где они до турнира резались в ту странную игру «Осаду». Мы как-то внаглую заняли это помещение под свой штаб: топать в наше крыло было лень, а сюда отродясь никто не заглядывал.

Пятый с Четвёртым рубились в новую настолку. Второй тоже вклинился, но с таким кислым лицом, будто лимон сожрал. До этого он уже не раз клялся себе не ввязываться, потому что все эти игры тупые. На самом деле тупил он сам, а играть хотелось. Костик же усиленно пытался им мешать, воспринимая кости и фигурки как мишени.

Первый с ними не играл. Он сидел на стуле с высокой спинкой, задумчиво раскручивал и закручивал свиток. Когда я вошёл, он внимательно на меня посмотрел, как будто пытаясь считать мои мысли.

— У нас, кажется, наклёвывается зацепка, — сказал я, присаживаясь ко всем за стол.

Второй замер с фишкой в руке. Пятый резко повернулся на стуле.

— Зацепка? Какая зацепка?

Я коротко пересказал подозрения.

— Стоп, погоди, Семёрка, — нахмурился Пятый. — Мы же тоже там были. И ничего такого не заметили. Да? — Второй согласно закивал, Первый тоже почти согласно двинул плечом, Четвёртый, понятное дело, просто заинтересованно улыбался. — Это что, опять твоя особенная наблюдательная магия как-то сработала?

— Не только моя, — сказал я. — Рен, Мира с Энжел тоже зацепились чисто на внимательности. Есть сходство. Определённо есть. И Пиливерди никогда раньше эту тему на общем курсе не поднимал. И рассказывал об этом так, словно репетировал. Без запинки, хотя вы сами уже знаете, как он обычно всё рассказывает.

В комнате ненадолго повисла тишина — шестерёнки крутились, мысленные ниточки сплетались.

— Ну ладно. Это уже что-то, — выдохнул наконец Второй, хотя в голосе у него не было особой уверенности.

Пятый, впрочем, сомнениями себя не утруждал. Он заметно оживился — в его взгляде мелькнуло что-то похожее на азарт.

— Отлично, — сказал он, потирая руки. — Значит, орден существует. Значит, у него есть история. А у истории всегда есть свидетели, документы, слухи — что-то, за что можно зацепиться. Я могу начать спрашивать у местных, может, кто-то из старшекурсников или преподавателей слышал хоть что-то похожее.

Мне без особого желания пришлось его приземлить.

— Лучше не стоит пока сейчас об этом расспрашивать и поднимать шумиху.

Пятый недовольно нахмурился.

— Ты издеваешься, Семёрка? То говоришь мне общаться с людьми, то не общаться…

— Нет, Седьмой прав, — вмешался Первый раньше, чем я успел продолжить. Он перестал крутить свиток и поднял глаза на Пятого. — Это всё слишком размыто и притянуто за уши. Есть большая вероятность, что это всё ошибка, и нам не стоит обнадёживаться, класть все яйца в одну корзину, а продолжать искать и прорабатывать другие варианты. А если же Пиливерди действительно кинул зацепку, то способ, которым он это сделал, говорит о том, что он чего-то очень сильно остерегается.

Второй тихо цокнул языком. Пятый расслабился на стуле и задумчиво посмотрел на мотающийся из стороны в сторону хвост Костика. Я пропел себе под нос «пум-пум-пум». Но тут неожиданно по столу вытянулся Четвёрка.

— А что если его спросить?

— Кого? — не понял Пятый.

— Самого Пиливерди.

— Четвёрка, опять ты за своё. Ты что, не слышал… — начал ворчать Второй.

— Да слышал-слышал я. Он остерегается. Бла-бла-бла… — Четвёртый скорчил рожу, как ребёнок. — А может, он закинул удочку, вы не думаете? Ну, тем, кто среагирует. А тут мы. Но мы подойдём не просто так. Не в лоб. Мы же не идиоты. У меня есть Костик. Я его обычно прячу на лекциях, но сейчас покажу. Так и быть, — он странно усмехнулся. — Он всё-таки необычный котик. Из того мира. А у Пиливерди это любимая тема. Он заинтересуется. Вот мы с Пятым пойдём к нему под этим предлогом, а там дальше незаметно и спросим про эти его странные намёки.

— Как хитро! — Пятый довольно заулыбался и опять потёр руки. — Я согласен!

— И правда хитро, — я поднял брови.

— Неожиданно хитро для такого чудака, — заметил Второй, но Четвёртый не обиделся.

— С волками жить — по-волчьи выть, — сказал он, подняв указательный палец.

Первый за всё это время не произнёс ни слова. Он сидел неподвижно, как будто и не слушал вовсе — но я слишком хорошо успел изучить эту его манеру: он никогда не пропускал ни звука, просто предпочитал сначала собрать всё в голове, прежде чем выдать готовое мнение.

— Хорошо, — наконец выдал он. — Значит, разделяемся. Мы с Седьмым по заданию. Пятый с Четвёртым и… котом — ищут возможности поговорить наедине с Пиливерди… Второй…

— А мне не надо никаких поручений. Я сам знаю, что делать, — гордо ответил Второй.

— Я и не сомневался, — Первый не стал спорить.

— А с Третьим что делать будем? — уточнил я.

Все помолчали, но, уверен, все думали об одном и том же — что проблем у нас и без этого хватает.

***

Вечером в своей комнате я привычно копался в интерфейсе и пытался собрать всё, что расползлось по чертогам моего разума, в единую картину. Я же даже, блин, не заметил, что уже прошло двадцать восемь дней. Чего я мог ещё не заметить, кто меня знает.

Тут ведь многое еще не было раскрыто. К примеру, отчего там, в лесу, у меня случались вспышки — короткие, обрывочные коннекты сразу с несколькими из наших, не только с Шестым, но и с Первым, с Четвёртым, — а тут, за все эти двадцать восемь дней, не проскочило ни одной. Ни единого фрагмента. Хотя я, честно, надеялся. Хоть что-нибудь, что быстрее нас выведет на нужную дорогу. Или был слишком самонадеян, в себя поверил. Хотя я ведь даже не догонял толком, откуда и с чего вообще у меня случились эти вспышки в первый раз.

Логичного объяснения я тогда не нарыл. Тупо забил, списав всё на лаги самого кармана, и пошёл дальше.

В интерфейсе всё висело почти без сдвигов.

[Поиск: история коннектов — субъект №6]

[Скан...]

[Последнее активное подключение: турнир, день 3]

[Текущий статус сигнала: не найден]

[Заметка: прошлые подключения происходили строго в зоне нестабильного пространственного кармана]

[Заметка 2: подключения фиксировались не только к субъекту №6, но и к субъектам №1 и №4]

[Итог: связь зависит от архитектуры среды]

Я откинулся на спинку стула. Архитектуры среды. То бишь дело не в Шестом. Не во мне. Никакой мистической братской связи. Банально мы дружно провалились в гигантскую брешь в пространстве.

— Арх, — позвал я. — Если мне надо снова поймать контакт с сигналом Шестого… обязательно лезть внутрь кармана целиком?

АРХ: < /start

```

скан альтернативных маршрутов доступа...

найдены частичные варианты подключения

/end >

Я нахмурился.

— Частичные?

АРХ: < /start

в распределённой подсистеме выявлены периферийные точки нестабильности

системный термин: edge nodes / краевые узлы

описание: зоны ослабленной изоляции между основным пространством и подсистемой

свойства: допускают кратковременное частичное подключение без полного трансфера субъекта

итог: возможен лимитированный обмен сигналом

/end >

Я резко подобрался. Так. Стоп.

— Хочешь сказать… есть места, где можно не заходить внутрь полностью, а как бы… заглянуть одним глазком?

АРХ: < /start

формулировка приемлема

шанс кратковременного подключения: высокий

лимит: стабильность соединения низкая

лимит: координаты большинства узлов скрыты

лимит: текущий уровень доступа недостаточен для полного сканирования сети

/end >

Нифига себе. Глянуть в форточку. Не полноценный вход, а системная лазейка — до того узкая, что через неё, пожалуй, нельзя пролезть целиком, но можно хотя бы установить коннект. Попробовать словить "вспышку". Убедиться, что Шестой жив.

— Арх. Эти узлы статичны?

АРХ: < /start

отрицательно

зафиксированы признаки динамического смещения

расчётное поведение: дрейф по сетевым нагрузкам подсистемы

аналог: плавающие точки отказа /end >

Ну естественно. Было бы слишком легко.

Я пару секунд тупо пялился в стену, затем открыл чат с Верой. Если кто и мог шарить в таких аномалиях лучше меня, то только она.

Набрал быстро.

«Похоже, в карманном мире имеются краевые узлы — системные дыры на границе подсистемы. Через них реально кратковременно приконнектиться без полного входа внутрь. Ты случайно не в курсе, как вычислить координаты этих точек? Или получить к ним доступ? Мне не хватает уровня прав для сканирования».

Ответ прилетел через некоторое время.

[Понимаю, о чём ты говоришь].

Я весь подобрался от любопытства. Новое сообщение высветилось через пару секунд.

[Но это не очень определённые точки. Они вечно смещаются. Их локация зависит от внутренней нагрузки системы, активности узлов и состояния самого кармана. Проще говоря — сегодня прореха здесь, завтра уже в другом месте].

Следом ещё одно сообщение.

[Я могу постараться пробить актуальные координаты].

И почти сразу — следующее.

[Но зачем тебе это?]

Я уже собирался написать в ответ сообщение, мол, в смысле, зачем, а как же Шестой и так далее, когда экран снова мигнул.

[Дело в том, что подключение к краевому узлу требует прямого контакта с зоной пробоя. Даже минутное соединение способно вызвать скачок перенапряжения такой мощи...].

Последняя строчка задержалась.

[Это дико рискованно, Седьмой. Тебе это точно надо?].

На это мне оставалось лишь сухо усмехнуться.

Глава 2. Преследователь

Профессор Жодин вплыл в аудиторию так, как раздутая рыба фугу. Буквально лысый шарик на ножках, зато с гордыми пышными бакенбардами цвета прокисшего молока. За собой он неспешно волок тележку с реагентами и монотонно бубнил под нос — видимо, продолжал вялотекущий спор с самим собой, начатый еще где-то в коридорах Академии.

— Соберитесь каждый в свою назначенную команду, — проскрипел он, даже не глядя на нас, а методично расставляя что-то на своём столе. — Колбы не трогать. Руками не трогать. Магией не лезть. Вообще ни к чему не прикасаться.

— А смотреть-то можно? — подал голос кто-то с задних рядов.

— Смотреть можно, — Жодин наконец поднял на присутствующих свои глаза на выкате. — но осторожно.

Толкотня и перебежка с места на место наконец закончилась. Все расселись по своим командам. Не все сильно радостные, включая некоторых наших участников Контура, предпочитающих сидеть обычно отдельно и желательно подальше.

На столах перед каждой группой стояло по одной пузатой стеклянной колбе, заткнутой плотной пробкой. Внутри медленно, словно нехотя, клубилась непонятная субстанция — ни газ, ни жидкость. Что-то среднее, переливающееся от грязно-серого до болезненно-зелёного, иногда лениво выстреливающее короткими белыми искрами. Словно кто-то упихал в стекло крошечную грозу, которой самой было скучно.

— Перед вами, — торжественно, но без всякого энтузиазма объявил профессор, добравшись до кафедры и водрузив на нее еще три точно такие же колбы, — нестабильный магический субстрат. То есть сырая, неоформленная энергия. Она не привязана ни к одному паттерну. Считайте это магическим эмбрионом. Он еще ничем не стал, но очень старается.

— Старается что? — спросила девчонка с хвостиками с первого ряда.

— Определиться, — Жодин медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, поднял образец на свет. Субстрат тут же рванул к его пальцам и расплющился по стеклу изнутри. — Видите? Реагирует на живой паттерн. Тянется. Пытается скопировать, присвоить, стать похожим. Поэтому в больших объемах эта дрянь крайне опасна — она не разрушает, она тупо поглощает. Зато в малых дозах и под контролем — шикарный материал для исследований.

Я покосился на нашу колбу. Субстрат внутри, судя по всему, ощутил сразу семь разных паттернов и впал в лёгкую панику. Он метался от стенки к стенке, вспыхивая то там, то здесь, не понимая, к кому именно присосаться.

Тем временем Жодин всё так же неторопливо раздал инструкции. Задача — по очереди подносить руку к колбе и фиксировать реакцию на каждый паттерн. Не открывать. Магией не воздействовать. Просто смотреть и конспектировать.

— Звучит как-то подозрительно просто, — прищурился Второй, разглядывая стекло.

— Потому что задание простое, — терпеливо вздохнул препод, как будто объяснял очевидное слабоумным. — Сложно вам будет потом, когда придется объяснять, почему субстрат среагировал так, а не иначе. Приступайте.

Второй первым протянул ладонь. Субстрат метнулся к нему, окрасившись в красный — почуял огонь. Жодин довольно кивнул и пошёл дальше по рядам. А Пятый тут же наклонился к нам с Первым.

— Короче, у меня новости по Пиливерди.

— Хорошие?

— Не совсем. Мы сегодня с Четвёркой пытались всё утро его отыскать, но вышло так же тухло, как и вчера, — скривился Пятый. — Это нереально. Иногда кажется, что он не просто перемещается в пространстве, а испаряется! При чём мы узнали даже, где он будет в определенное время, поэтому мы и пропустили завтрак, пришлось потом по завету Шестого на ходу есть бутеры, но это всё равно было напрасно. Он буквально улизнул из-под нашего носа! Он очень быстрый и непредсказуемый!

— Странно, что вы удивляетесь, — негромко вставил Второй. — Вы его вообще видели? Он же псих! Ещё больше, чем Четвёрка.

Четвёртый согласно закивал.

— Может, дождёмся, когда будет его лекция по расписанию и тогда вы его подловите? — резонно предложил Первый.

— Не. Это может быть ещё через неделю, — отмахнулся Пятый. — Не пойдёт.

Третий, занимающийся своей колбой и делающий вид, что мы его не интересуем, тихо хмыкнул. Он думал, что никто не заметит, но я заметил.

— Но это и неважно! — продолжил Пятый. — Мы, кажется, всё-таки нащупали небольшое окно, ну как окно… узнали как провернуть, одну небольшую уловку. Не хочу говорить, чтобы не сглазить, но держите за нас кулачки. Должно получиться сегодня после обеда. В идеале.

— Добро, — сказал Первый. — Значит, расклад такой: мы с Седьмым после занятий уходим по нашему заданию. Вы дальше веселитесь с Пиливерди. Утром за завтраком обсудим.

Мы закивали, но подошедший для проверки Жодин, точнее подкатившийся, заставил нас всех уткнуться в колбы и свитки. Разбираться с субстратом мне было не особо интересно, поэтому я бесцельно покручивал колбу в руках, как напиток со льдом.

Утром отписалась Вера. Как всегда коротко, но с конкретикой. Мне было даже отчасти приятно, что она снова в деле. Кажется, после разговоров про Каса, которые ничем так и не решились и недовольства касательно Тимофеевой, присутствующей теперь в моей жизни, Вера немного отдалилась. Новый вопрос вызвал у неё опять интерес к участию.

[Нашла примерную точку. Насчет стабильности не уверена, но отклик есть. Завтра ночью будет активна, ненадолго. Восточная окраина, старый квартал. Сам знаешь, какой].

Тот самый, с гниющими рунами на стенах. Где мы с Первым бултыхались в этом жутком архиве и обнимались с мимиком. Где я тогда впервые почуял что-то чужое — тёмное, нехорошее, ни на что из виденного ранее не похожее. Тогда я списал это на сам квартал, на его общую запущенность и нехорошую атмосферу. Теперь, после всего, что мы узнали за последнее время, мне всё сложнее убеждать себя, что это было просто местным колоритом. Хотя, может, я просто начинаю видеть связи там, где их нет — профессиональная деформация параноика.

Ну допустим. Точка входа. Следующей ночью.

Я никому пока не сказал. Не решил, что именно буду делать. Наверное, просто подойду, пробью через интерфейс, посмотрю на метрики. Без резких движений. Разведка, а потом уже планы и координация.

И тут я сам себя одернул.

С чего это я собрался лезть туда один втихую? Пусть даже и посмотреть чисто.

Ответ был очевиден и паршив: скажи я остальным — меня одного не отпустят. Ну правда же. Пятый и не вспомнит про своё отчаяние. Скажет, что мы и так человека потеряли, куда ещё больше. Первый заведет шарманку про непросчитанные риски. Даже, если совру, что рисков нет, так они сами их придумают. Сейчас они все стали более осмотрительные, спасибо Падающему лесу. Второй просто скажет, что он тоже пойдёт. Зачем, почему — неважно. Просто пойдёт. Впрочем, как и Четвёрка с Костиком, готовые вписываться в любую суету.

Это была странная мысль. Неужели я теперь и правда верю, что им не плевать?

***

Маленькие значки, прилепленные на плечи под нашими именными цифрами светились тусклым синевато-фиолетовым светом. Не клановое пламя, конечно, но какой-никакой статус давало. Первый месяц с ними пускали только по маршруту с куратором. Теперь — свободный выход до закрытия ворот. Мы с Первым уже столько оттопали по улицам, что вылазка в город воспринималась как рутина, а не квест.

Почти.

— …ну да-ну да, а кто-то говорил, что там их один, максимум два, — припомнил я во время разговора, когда мы вышли за ворота на широкую мостовую.

— Я сказал «вероятно, один или два», — невозмутимо парировал Первый.

— Их было двенадцать.

— Одинадцать. Один — просто кусок слизи без признаков жизни.

— Он шевелился.

— Он просто дёргался как желе в собственной слизи…

Мы этот спор гоняли по третьему кругу, и Первый всегда выигрывал тупо на упрямстве, но мы никак не могли успокоиться. Тогда Тимофеева заслала нас в коллекторы якобы за образцами древних рун. Образцы мы добыли, спору нет. Просто в нагрузку пришлось выкашивать местную фауну, которая руны отдавать не хотела.

Город шумел. Торговцы, зеваки, мелкие, запах жареного мяса из-за угла. После стерильной Академии с её нормами и правилами, где все должны были ходить по струнке, этот балаган всегда слегка бил по ушам. Слишком ярко, слишком громко. И всем на тебя наплевать.

Мы шагали по адресу из очередной шифровки Тимофеевой. Имя, улица и приписка: «Скажите, что от меня. Он поймёт». Кто этот «он», зачем мы ему сдались и что конкретно должен понять — как всегда, ни слова.

Я привык. Первый тоже. Он даже уже не злился. То ли вошёл во вкус, то ли искренне верил, что финальная оплата за такое неоднозначное кхм… как бы сказать — сотрудничество, — компенсирует все неудобства.

— И опять ни намека на то, к чему готовиться, — в очередной раз вздохнул он.

— Она просто любит делать нам сюрпризы. Понимаешь? Это такой тип людей.

— Я ненавижу сюрпризы.

— О, да я уже в курсе.

Мы свернули в переулок, срезая угол через старые ряды. Булыжник тут пошел кривой, дома жались друг к другу, а вместо жареного запахло сыростью и гнилым деревом. Я открыл интерфейс, чтобы сверить маршрут, когда Первый вдруг неуловимо сбавил шаг.

— Не дергайся, — сказал он ровно, будто погоду обсуждал. — За нами следят. Кажется, от самой Академии.

Я не стал оборачиваться. Скосил глаза в интерфейс.

[Запрос: скан периметра — динамика]

[Поиск…]

[Множественные паттерны: прохожие, статус обычный]

[Аномалия: один паттерн — частично скрыт, синхронное движение]

[Идентификация: сбой данных]

АРХ: < /start

сигнатура знакомая, полное чтение недоступно

совет: нужен визуал /end>

— Что-то я не вижу, — сказал я, пытаясь как-нибудь незаметно посмотреть.

— А я вижу, — так же тихо ответил Первый. — Мелкий. Шустрый. Мы тормозим — он тормозит.

Мы проверили пару раз. Зависли у лотка с яблоками, потом резко свернули в арку. Хвост не отставал. Нырял за угол, растворялся в тенях, возникал с другой стороны. Один раз я уловил движение за деревянным забором, но силуэт тут же пропал.

— А он хорош, — в голосе Первого проскользнуло профессиональное уважение.

— Для обывателя — слишком.

— Для взрослого — тоже.

Мы переглянулись.

— Студент?

— Похоже на то. — Первый сощурился. — Только лица не рассмотреть. Он прячется в капюшоне.

— Как оригинальный шпион.

— Давай просто пойдём дальше по маршруту. Посмотрим, чего он добивается.

Наш путь вывел нас в район, где у людей явно водились денежки. Да, здесь в столица в целом не бедствовала, но именно здесь царили «старые деньги». Улица, на которую мы свернули, была из фильмов. Широкая, выложенная чёрной, блестящей, как шерсть Костика брусчаткой. По обе стороны тянулись высокие кованные заборы — не просто ограды, а настоящие произведения искусства, каждый со своим сюжетом. Где-то ограждения выделялись тем, что были сделаны из камня, и у ворот немыми стражниками стояли мраморные скульптуры.

За заборами виднелись дома — точнее, настоящие огромные особняки старого стиля. Их можно было разглядывать бесконечно — и представлять, что за люди там, собственно, живут. Графы, князья? Чем они, блин, по жизни вообще занимаются?

Деревья здесь были под стать домам — вековые дубы и клёны, с такими стволами, что двоим не обхватить, с кронами, которые смыкались над улицей в высокий зелёный свод. Сквозь листву просачивался рассеянный свет.

Людей здесь почти не было. Изредка — слуга с корзиной, пара в дорогих плащах, которые шли не быстро и не медленно, с той выверенной неспешностью, которая сама по себе говорила о положении. Никто не смотрел на нас особо, но никто и не смотрел мимо. Просто фиксировали. Спокойно и внимательно, как люди, привыкшие знать всех в своём районе в лицо.

Нужный особняк выделялся размерами. Ворота из оранжеватого металла, и узор на них — не для красоты, а плотная вязь рун.

После всех этих заданий я уже приучил себя запускать скан сразу же у входа.

[Скан: защита периметра]

[Слой 1: физика — металл, маг-закалка]

[Слой 2: руны — триггер касания, тревога]

[Слой 3: фильтр — доступ только по прописанным сигнатурам]

[Слой 4: аномалия — тип неизвестен]

— Четыре слоя защитной магии навешано, — доложил я. — Четвертый моя магия вообще не читает.

— М-да, — Первый оглядел ворота. — Звонка нет.

— Нет.

— Выходит, хозяин гостей не жалует.

— Факт.

Мы постояли перед створками. Выглядели при этом глупо.

— Тимофеева написала «он поймёт», — напомнил я. — Только не написала, как мы ему об этом докричимся в этот бункер.

— В её стиле, — хмыкнул Первый.

— И что? Стоим, ждём? Или лезем внутрь, как обычно?

— Не хотелось бы при свете дня попасться за проникновение на частную территорию.

Внезапно в кустах сзади что-то зашуршало. Мы повернулись синхронно.

Заросли там были старые, плотные настолько, что столб магического фонаря в них практически утопал. Человек мог там спрятаться без труда. И он явно попытался это сделать, но что-то ему помешало.

— Опа, — сказал я.

— Что у нас тут? — протянул Первый.

Шорох мгновенно стих.

— Знаешь, — Первый заговорил с кустом тоном человека, у которого ангельское терпение, но оно заканчивается. — Я мог бы сделать вид, что ты невидимка. Но мы и так вежливо тебя игнорировали всю дорогу.

Фонарь в зарослях молчал.

— Последний шанс выйти самому, — предупредил Первый.

Фонарь не проявил принципиальность. Первый вздохнул и чуть двинул кистью руки, так лениво и изящно, словно отмахивался от мошки. Заросли зашуршали, замотались, словно кто-то их затряс изнутри. Скрипнул и сам фонарь — что меня особенно удивило, — он-то куда? Он же нереально был тяжёлый. Я даже глянул на Первого говоря без слов: «Дружище, не переборщи».

Мелкая фигура с писком вылетела из веток, попыталась дать дёру, но зависла в полуметре над землей. Руки-ноги смешно замолотили по воздуху — Первый без труда держал его в воздухе своей телекинетической энергией.

— Эй! — завопил шпион. — Пустите! Я ничего не…

Он дёрнулся — резко, отчаянно, всем телом, — и Первый чуть нахмурился, добавляя усилие. И вот тут что-то пошло не так.

Сначала я заметил листву. Несколько опавших листьев с брусчатки тихо поднялись в воздух — без ветра, без причины — и начали медленно кружить на месте. Потом с ближайшего дуба сорвалась целая охапка и закружилась над нами. Упавшая ветка у края дороги приподнялась и зависла горизонтально, будто кто-то взял её в руку и забыл опустить.

Краем глаза я заметил, что у парня, который продолжал отчаянно биться в захвате, глаза вдруг полыхнули золотым. Ярко, неожиданно, на долю секунды — и погасли.

Неожиданно проснулся Арх.

АРХ: < /start субъект «Мэт» активировал собственный паттерн

триггер: телекинетический захват

предположительно — бессознательно, как защитная реакция

дополнительный комментарий: зафиксированная мощность не соответствует академическому уровню субъекта

примечание: это может быть интересно использовано /end >

Интересно использовано? Кем? Когда? В смысле?

Мои мысленные вопросы остались без ответов, потому что фонарь сильно качнулся. Да, тяжёлый, кованый, вмурованный в землю намертво — и тем не менее качнулся, медленно, как маятник. Потом ещё раз. Металлические ворота особняка отозвались протяжным скрипом — не от ветра, не от толчка, просто сами по себе. Брусчатка под ногами чуть дрогнула.

Я посмотрел вниз.

Между подошвой моего ботинка и камнем обнаружился отчётливый зазор. Сантиметр. Два. Я попробовал наступить — нога не встретила сопротивления.

— Э-э, Первый, — начал было я очень озадаченно.

Он не отреагировал. Смотрел на нашего преследователя с той абсолютной концентрацией, при которой, кажется, весь остальной мир переставал существовать.

Фонарь раскачивался всё сильнее, и следующий за ним дальше по улице тоже это заметил и начал подыгрывать скрипом, ворота и цепи на них позвякивали всё громче.

Я поднялся ещё на несколько сантиметров. Это становилось неудобно.

— Первый!

Он вздрогнул — резко, как человек, которого окликнули во сне, — и обернулся.

Увидел меня. Увидел листья. Увидел фонарь. Увидел ворота.

На его лице промелькнула растерянность. Он опустил кисть — быстро, коротко.

Всё немедленно вернулось на место. Листья осыпались. Ветка упала с глухим стуком. Фонарь замер. Ворота смолкли. Я приземлился на брусчатку, восстановил отношения с гравитацией и секунду просто стоял, осмысливая произошедшее.

Парень тоже опустился на землю, быстро перевернулся на локоть, и не поднимаясь с пола спросил:

— В-вы вообще кто такие?

Капюшона на нём уже не было, и я тут же его узнал.

Это был Мэт. Тот самый мелкий из команды Пиливерди. С взлохмаченными светлыми волосами, бледным лицом и перепуганными синими глазами он смотрел на нас.

— В-вы… — пискнул Мэт и сжал гневно кулак. — В-вы зачем за мной идёте, а потом ещё и нападаете?

Мы с Первым переглянулись.

— Мы за тобой идём? — поднял я бровь.

— Ну да, — Мэт вздёрнул подбородок и наконец решил подняться. Видимо, телекинетическая хватка Первого была не такая уж слабая, потому что Мэт легонько застонал и схватился за поясницу. — Я шёл домой, а вы… вы всё время за мной тащились.

— Мы шли по адресу, — отрезал Первый. — А ты преследовал нас от самой Академии.

— Я шёл… Я шёл куда надо!

— И куда тебе надо?

— А вам какое дело? Сюда я и шёл!

— Сюда?

— Ну… — Мэт сглотнул и нервно оглянулся. — Ну вроде того.

— Если ты шёл сюда, то что ты забыл в кустах? — Первый сложил руки на груди.

— Да я ужаснулся, когда увидел, что вы меня и тут настигли! Думал уж в центре, вы куда-нибудь свернёте в другую сторону, а вы аж сюда дошли!

— Настигли, — повторил я. — Это сильное слово для людей, которые просто шли по адресу.

— По какому адресу? — Мэт из-под опущенных ресниц глянул на особняк за забором. — По этому?

— Теперь наше время говорить — а какое тебе дело? — сухо заметил Первый.

Мэт прикусил губу. Снова покосился на ворота — на этот раз уже не пытаясь сделать вид, что не смотрит. Было видно, как он что-то взвешивает. Я понял, что этот диалог никуда не приведёт, махнул Первому, мол, давай не будем усложнять. Тот закатил глаза, но возмущаться не стал.

— Слушай, — сказал я примирительно и достал из кармана открытку, которую нам дала Тимофеева. — Вот, видишь, у нас этот адрес. И имя человека, который тут живёт. Вот и всё.

Мэт замотал головой вправо-влево, попробовав прочитать в отдалении, что написано на открытке. Поразительно, но у него даже это получилось, потому что он вдруг замер, прищурился, затем коротко выдохнул.

— Значит, вы к графу Севонту Эл Тондис Мэтису?

Я перечитал ещё раз, и кивнул.

— Знаешь его?

— Знаю, но он не любит незваных гостей, — сказал Мэт наконец.

— Мы заметили, — заметил Первый, покосившись на четыре слоя защиты за воротами.

— И незнакомцев он терпеть не может.

— Понятно. А ты откуда это знаешь?

Повисла пауза. Мэт смотрел на нас с видом человека, которого только что загнали в угол обстоятельствами, а не словами — и который пока не придумал, как из этого угла выйти с достоинством.

— Потому что, — выдавил он без особого желания. — Это мой отец… И это мой дом.

Глава 3. Комар

Ещё на подходе к двери графского особняка, стало понятно, что здесь живёт затворник. Трава во дворе давно была не кошена, дорожки не метены. Фонтан — отдельная печаль. Должно быть он когда-то был жемчужиной дома. Оно и понятно. Композиция впечатляла. В центре фонтана стояла обнажённая женщина из потемневшего мрамора, с идеальными, но уже выщербленными временем формами. В вытянутых руках она держала двухголового питона, который когда-то, видимо, извергал воду двумя струями. Сейчас из его грустных пастей не текло ничего — только бурые подтёки ржавчины, тянулись по груди статуи, будто кровавые следы. Женщина смотрела в одну точку с выражением болезненного спокойствия, и мне стало немного не по себе. Настолько реалистично было сделано её лицо. Вода внизу превратилась в зелёную жижу, поверхность покрылась сухими листьями, а из чаши торчал чей-то старый зонт, воткнутый ручкой вниз.

Внутри оказалось тоже такая себе атмосферка. Нет, не скажу, что здесь наблюдалась какая-то разруха. Вовсе нет. Наоборот интерьер оказался богат и красив. Все элементы роскоши оставались на своих местах: лепнина на высоченных потолках, массивная лестница из тёмного дерева, инкрустированный паркет, масляная живопись в тяжёлых рамах вдоль стен. Однако поверх всего этого великолепия осел угнетающий налёт безжизненности. Портьеры были плотно сомкнуты, а работающих магических светильников было раз-два и обчёлся, от чего везде царил полумрак. Везде, куда ни глянь красовался толстый слой пыли. А на старом засохшем букете паук уже успел сплести целый паутинный город.

— Ожидайте здесь в гостиной, — кинул Мэт, даже не оборачиваясь, и принялся шагать вверх по ступеням.

— И надолго? — уточнил я, чутка кашлянув от духоты.

— Откуда я знаю… Как карта ляжет, — отозвался он уже с середины марша, причем интонация явно намекала: карта, судя по всему, ляжет не в нашу пользу.

Мы с Первым обменялись взглядами и сунулись в гостиную — просторную, с парой бархатных диванов и круглым столиком. Там стояла ваза с яблоками, которые казались неестественно свежими на фоне всеобщего увядания.

— И почему Тимофеева вечно нас в какие-то заброшенные места гоняет, — вздохнул я, плюхаясь на край длинного дивана.

Первый ничего не ответил, посмотрел и сел на этот же диван, но с другого края, как обычно — с королевской изящностью.

— Вот бы хоть раз, — продолжил я, — она бы взяла и сказала: “Вон там будет одно весёлое мероприятие, где будет куча вкусной еды. Как раз и развлечётесь и дело какое-нибудь сделаете. Лёгкое”.

— А ты что, из этих? — спокойно спросил Первый.

— Из каких “из этих”?

— Из любителей побалагурить?

— Если честно, то нет. Никогда не любил всякие шумные и людные сходки, но у нас тут такая обстановка, что как-то сбросить напряжение всё-таки хочется.

— Сходи в тренировочный зал, как Второй.

На это я лишь отмахнулся.

— Мы с ребятами из моей команды с Падающего леса вроде договорились пойти напиться и танцевать после, но, к сожалению, не вышло. Сам понимаешь почему. Не самое лучшее время.

Первый немного помолчал.

— Ты сдружился с ними, — это был даже не вопрос.

— А ты со своими нет?

— Мы приняли решение временно сотрудничать для достижения оптимального результата, — холодно отрапортовал Первый, прямо в стиле моего Арха. — И всё прошло успешно.

— Ну да, а я видел, через видение, как вы с Аору спорили, — я решил его чуть-чуть подколоть.

Первый повернул на меня голову.

— А твоим видениям точно можно доверять, Седьмой? — поднял он бровь. — Мы не спорили. Мы разрабатывали варианты.

Я усмехнулся.

— Ладно. Я шучу. Я видел, что вы просто разговаривали. Это и странно… Так спокойно, несмотря на всю хрень, что там творилась. Неужели у вас не было перетягивания лидерского каната?

Голова Первого слегка мотанулась и вернулась в первоначальное положение.

— Ты переоцениваешь лидерские способности Аору.

Я глянул на него. Лицо его было очень уверенное. Он и впрямь не воспринимал мощного лидера крутой команды за конкурента. Интересно почему?

Вопрос мне этот не удалось задать, потому что с верхнего этажа долетели приглушённые голоса. Видимо, они вышли из комнаты, но прошли недолго. Возможно, хозяин решил передумать на полпути.

— Спускаться он не желает, — констатировал Первый, считав интонации.

Это было правдой. Спустя минут десять на ступенях вновь раздались шаги — одинокие, быстрые и злые. Мэт ввалился обратно, шлёпнулся в кресло напротив, задрал ноги прямо на столешницу и без долгих вступлений сцапал из вазы румяное яблоко.

— Заявил, что не в духе, — буркнул он, сочно хрустнув мякотью. — Я упомянул, что вы присланы советницей Орин. И он почти решился, но потом опять у него что-то в голове помутилось.

— Так он выйдет к нам или нет? — поинтересовался Первый.

— Нав-в-верное, — Мэт проглотил кусок. — Когда сам того пожелает.

Повисла неловкая пауза. Он уставился в стену и продолжил жевать, всем своим обликом демонстрируя полнейшее равнодушие к беседе. Я выждал несколько секунд.

— И давно он в таком состоянии?

Мэт смерил меня косым взглядом.

— Сто лет в-в обед… С моего рождения, — нехотя сказал он. — Так что другого отца я, в общем-то, никогда и не знал.

— А что с ним конкретно? — аккуратно выведывал я.

Парень дёрнул плечом.

— Лекари называют это синдромом эхо-распада, — выдал он занудным лекторским тоном. — Это такая дрянь, когда магический паттерн теряет монолитность. Тупо дробится на пачку фрагментарных копий самого себя. Ни одна не яв-в-вляется полноценной, но существуют они все разом. Маг окончательно теряет нить, где его реальная сила, а где лишь фоновое эхо. Отсюда эта вечная нервозность. И отсюда же бессонница, которая длится уже шестнадцать чёртовых лет.

— Ого, так долго, — заметил Первый.

— Именно столько мне сейчас, — обрубил Мэт. И добавил с какой-то пугающей, ледяной отстранённостью: — Забавное сов-в-впадение, скажи?

Я предпочёл промолчать. Первый тоже понял, что лучше сюда не тыкать. Да и сам Мэт не требовал реакции.

— И что лекари говорят?

— О, ещё бы они говорят. Только и делают, что гов-в-орят. — Мэт снова вонзил зубы в яблоко. — Постоянно. Всякие профи, разные методики, способы, средства. Один даже припёрся из Ордена Хранителей, нав-в-вороченный спец. Другой приехал откуда-то с дальнего Севера. Итог всегда нулевой. Как-то раз стало только хуже, еле откачали до прив-в-вычного состояния. С той поры отец эскулапов на дух не переносит.

— Но нас-то на порог пустил, — подметил я.

— Это из-за советницы Орин, — отмахнулся парень. — Она у нас частный гость... — Мэт сделал паузу и закончил чуть мягче: — В отличие от многих других, которые перестали навещать отца, она ещё приходит… Он ей доверяет.

Наверху опять заскрипели половицы. Медленно-медленно скрип двигался к лестнице. Затем там показалась тёмная фигура. То спустившаяся на пару ступенек, то опять вернувшаяся наверх, постоявшая наверху и опять решившая: “Ну ладно, ещё попыточка”.

Мэт даже не шелохнулся и не обернулся. Лишь слегка сдвинул пятки на столешнице — на пару сантиметров, не более — и продолжил сверлить взглядом шёлковые обои.

Мы с Первым с терпеливым молчанием наблюдали за странные передвижения на лестнице, и после на то, какими зигзагами к нам приближается хозяин дома.

Севонт Эл Тондис Мэтис оказался совершенно не таким, каким рисовало его моё воображение.

Вполне моложавым и отнюдь не пугающим. Зато чудовищно вымотанным. Глубоко и безнадёжно, как хронические бессонники, забывшие вкус нормального отдыха. Болезненно тощий и полусогнутый из-за постоянного спазма мускулатуры, которая разучилась расслабляться. Тёмные, чуть тронутые сединой волосы были аккуратно зачёсаны — мужчина явно приводил себя в божеский вид перед выходом к гостям, и это далось ему нелегко. Рубашка строгая, застёгнута наглухо. Всё предельно опрятно. Выдавал его только взгляд — воспалённые, покрасневшие глаза лихорадочно метались по предметам обстановки, словно ожидая внезапного удара из любого угла.

Замерев в дверном проёме, он буравил нас взглядом секунды три — пристально и без единого звука.

— Вы присланы Лидией, — наконец произнёс он.

— Верно, — кивнул я.

Мужчина прошагал вглубь комнаты и опустился в кресло у каминной решётки — подальше от Мэта, почти вплотную к обоям. Двигался он дёргано и при этом как-то скованно, словно постоянно одёргивал сам себя.

— Она присылала весточку, но я не думал, что кто-то придёт так скоро…

— Стало быть, цель нашего визита вам известна, граф Мэтис… — начал было Первый.

— Ох, можно просто Севонт, что вы.

— Мне известно, что именно она озвучила, — поправил Севонт. — Но у меня так мало надежд… считайте, их нет совсем.

Мэт в своём углу негромко фыркнул — звук вышел тихим, но в звенящей тишине его услышали абсолютно все.

— Мэт, — осадил его Севонт с той специфической мягкостью, которой обычно гасят дежурные семейные перепалки.

— А что не так? — парень состроил ангельскую мину. — Я с тобой полностью согласен. Случай безнадёжный, чего уж там.

Отец задержал на нём взгляд чуть дольше положенного. В этих глазах читалась не злость, а скорее застарелая, глухая тоска, которую хозяин дома отчаянно пытался скрыть от посторонних. Затем он отвернулся к нам.

— Очередной эксперимент Лидии, значит, — произнёс он усталым тоном, но без осуждения, скорее, как вещь, которую он не понимает, но принимает, как данность. — Вы отдаёте себе отчёт, что до вас здесь топтался не один десяток профессионалов?

— Отдаём, — сказал я.

— И в курсе, что все они сели в лужу?

— Тоже в курсе.

— Тогда поясните, — он устало откинулся на спинку, всем видом транслируя привычную безнадёгу, — чем именно вы лучше всех предыдущих.

Я почесал макушку. Именно здесь у нас и начинались проблемы.

— Если честно, — сказал я, — Лидия Тимофеева не очень распространялась о деталях ситуации. Она в кратце сказала кто вы и какой магической специализацией владеете, дала нам ваш адрес, сказала прийти и добавила, что вы поймёте. Мы пришли. Чего именно вы должны были понять — нам самим интересно.

Севонт уставился на меня большими дрожащими глазами, затем перевёл взгляд на Первого и снова на меня.

— Она не объяснила вам, в чём состоит проблема, — произнёс он медленно.

— Нет.

— И чем именно вы можете помочь — тоже не объяснила.

— Тоже нет.

— Она просто… послала вас сюда.

— Именно, — подтвердил Первый невозмутимо.

Севонт помолчал и вдруг резко опустил голову в ладони. Казалось, что он сейчас разревется. Плечи его затряслись, но на самом деле он тихо засмеялся. Мы с Первым обменялись быстрыми взглядами, Мэт же лениво махнул рукой.

— Значит, вы здесь, — сказал Севонт, поднимая лицо с грустной улыбкой, — не имея ни малейшего представления, что делать, и рассчитывая разобраться по ходу.

— Примерно так, — согласился я, виновато пожав плечами.

— Остаётся надеяться, что нам действительно есть чем помочь, и мы не просто тратим время друг друга напрасно, — добавил Первый серьёзно.

Севонт положил голову на ладонь, весь поджался в кресле, подтянул костлявые ноги к груди, рассеянно посмотрел куда-то в сторону картин на стене. Призадумался.

— Знаете, — произнёс он наконец, — все предыдущие “помощнички” приходили с таким уверенным видом и готовыми ответами… Всё они про всё знали наверняка, клялись, убеждали… — Он чуть помолчал. — И все они оказались абсолютно бесполезны. Теперь я и не знаю… Не знаю, может, Лидия и права… Да… Мне нужен совершенно другой подход… А что мне в любом случае остаётся?

Мэт опять фыркнул, как типичный подросток.

— А вы ей и правда доверяете, — заметил Первый.— Не смотря на то, что она даже не сочла нужным объяснить, кого и зачем присылает?

Я подумал, что где-то у него всё же капля обидки на Тимофееву до сих пор имеется, и скорее всего это ещё сыграет свою роль.

— Да, я ей доверяю… Доверяю. конечно, — проговорил Севонт, нервно потрясывая ногой. — Она надежный человек. Она помогла нам в своё время… Очень помогла, — он бросил короткий взгляд на Мэта и затем снова уставился на картины, ещё сильнее дрыгая ногой. — И за все эти годы она единственная ни разу не лезла ко мне с непрошеными советами. Просто уточняла, что требуется, и молча помогала… Если она прислала именно вас — значит, у неё были на то веские основания. Даже если она не потрудилась этими основаниями поделиться.

— Это обнадёживает, — сказал я.

— Нет-нет, — возразил Севонт. Но сказал это уже чуть иначе — без прежней глухой отстранённости. — Меня уже ничего не обнадёживает. Но кто я такой, чтобы противиться судьбе? Ладно.. ладно, — он выдохнул, вложив в это слово столько обречённой покорности, что я проникся к нему жалостью ещё до начала самой истории. — Я обрисую ситуацию. А вы уж сами решайте, готовы ли лезть в это болото, молодые люди. Хотя бы будете понимать, на что соглашаетесь.

Он тяжело и криво поднялся. Подошёл к массивному зеркалу в багетной раме, висевшему на стене, посмотрел на своё отражение, больше похожее на отражение скелета. Следом двинулся в угол, к пыльному напольному трюмо на колёсиках, отвёрнутому к обоям. Ухватил его, развернул и прикатил в центр, установив чётко напротив настенного.

Пространство гостиной тут же провалилось в бесконечный зеркальный коридор. Одна и та же комната множилась вглубь десятками тающих копий, и каждая последующая казалась мрачнее предыдущей.

— Взгляните, — кивнул хозяин на оптическую иллюзию. — Примерно так всё и ощущается… Моя болезнь… — голос его стал тише. — Стоит мне закрыть глаза — подо мной разверзается эта бездна. Не конкретная локация. И не одиночный портал. Их десятки. Одновременно. Каждый тянет меня к себе, разрывая на куски. Я проваливаюсь во все дыры разом. Висну где-то в промежутке миров. А когда прихожу в себя — никогда не уверен, что вернулся целиком.

Мы молчали. Даже Мэт прекратил хрустеть яблоком.

— И весь этот ад тянется уже шестнадцать лет? — уточнил я.

— Увы. — Севонт поспешно отвернулся от зеркал, явно стараясь не пялиться в эту бесконечность дольше пары секунд. Застарелая фобия в действии. — Всё рухнуло в одночасье. Раньше я владел даром филигранно. Мог пробить брешь куда угодно. Шнырял из одного места в другое, и даже залезал в карманный мир увереннее, чем большинство людей расхаживает по собственному дому. А потом случилась та злополучная ночь, и всё полетело в тартарары.

— Вы залезали в карманный мир? — резко встрял Первый, и в его тоне прорезалось куда большее, нежели просто дежурное любопытство.

Хозяин особняка мазнул по нему равнодушным взглядом.

— Постоянно, — кивнул он. — По молодости так вообще не вылезал оттуда. Отличное… Ну просто отличное место для размышлений. Ни души, да и время течёт по иным законам. Мне даже иногда жаль, что сейчас туда путь заказан. Физически я больше не способен на такие перемещения.

— Прямо совсем никак? — давил Первый, и мне захотелось тыкнуть его локтем в бок.

— Бесполезно, — кажется, магу было всё равно. Вообще на всё. Он поломал кисти и добавил. — Хотя, чисто технически, если приложить сверхусилия, то, наверное…

— Исключено, — обрубил вдруг Мэт. Ровным, мёртвым голосом.

Отец тут же осёкся. Затем мелко и нервно закивал, пришёптывая: “Конечно-конечно-конечно”.

— В последний раз, когда он решил «постараться», — хмуро обратился парень к нам. — его потом неделю из спальни выводили под руки. Так что забудьте.

Возражений не последовало. Мужчина покорно вернулся на своё место и вновь сложил ладони на коленях в привычном, зажатом жесте.

Я тем временем втихаря активировал интерфейс.

[Поиск: сигнатура — граф Севонт Эл Тондис Мэтис]

[Скан...]

[Фиксация: паттерн опознан, специализация — пространственный прокол, ранг уникальный]

[Сбой: энергетический контур раздроблен на сотни фантомных дубликатов]

[Число фрагментов: зашкаливает, точный расчёт невозможен]

[Уровень стабильности: критический]

[Анализ: базовое ядро сохранилось, но заблокировано плотным слоем вторичных эхо-теней. Прямое касание исключено]

[Вердикт: без жёсткой фиксации внешнего фона любое вмешательство суицидально]

АРХ: < /start

статус подтверждён: эхо-деградация контура, терминальная фаза.

справка: классическая магия тут бессильна, так как целители способны цепляться лишь за один фантом из тысяч.

цель: пробиться сквозь помехи прямо к ядру.

требование: полная парализация объекта и заморозка метрики пространства в радиусе метра /end>

Не успел я свернуть окно, как услышал в свой адрес резкое замечание:

— Это что? Ты что-то копаешь своей магией?

Это был Мэт. Он строго смотрел на меня. И Первый и Севонт тоже перевели на меня непонимающие взгляды.

— Я что-то почувствовал… — продолжил Мэт, прищурившись.

И я удивился. В смысле, почувствовал? Я же не в привычном понимании магией магичничаю. Как он мог почувствовать? Что за бред?

Но этот вопрос я решил оставить на попозже и не стал увиливать. Не хватало ещё лишнего недоверия.

— Да, я проверил проблему через свой контракт, — сказал я твёрдо. — Такая у меня уже особенность — видеть то, что не видят другие. И сейчас я чётко увидел, что придётся хорошенько повозиться, чтобы распутать этот клубок. Теперь ясно, почему здешние светила садились в лужу. Они лечили ваши тени, а не саму суть.

Севонт нервно передвинулся в кресле и завис, переваривая услышанное.

— А сама суть… суть… она ещё жива? — прошептал он с такой интонацией, словно мучил себя этой загадкой годами, давно утратив надежду на честный ответ.

— Ядро на месте, — заверил я.

Маг так и не смог расслабиться и сразу обнадёжиться, как и уверял ранее — он разучился верить в хороший исход за все эти годы, — но на какую-то долю секунды его лицевые мышцы перестали напоминать каменную маску.

— Предположим… И каковы ваши условия, господа? — деловито подобрался он.

— Обеспечьте нам доступ сюда этой ночью, — распорядился Первый. — В момент засыпания. Надо отследить процесс в динамике, своими глазами, а не по рассказам.

— И попытаться перехватить контроль, — добавил я.

— Контроль? Что ж… Зрелище будет не из приятных, — мрачно предупредил Севонт, опять задёргав ногой. — Мои припадки во сне — то ещё развлечение для неподготовленных глаз.

— Это в-в-верно, — буркнул Мэт.

— Ничего. Как-нибудь выдержим. Не маленькие, — уверенно сказал Первый.

Повисла пауза. Хозяин дома думал. Сын смотрел на него. Не сказать чтобы идея ему нравилась, но в то же время безнадежное настроение отца ему не нравилось больше.

— Хорошо… Хорошо. — Севонт потёр свои икры через подол одеяния и сморщился будто от боли. — Приходите… Приходите к двум часам. Я обычно укладываюсь именно в это время. Раньше никак. Аурелиус вас встретит.

— Простите, а Аурелиус — это кто? — не понял я.

— Это я, — недовольно ответил Мэт. — Но только для семьи. Имейте в виду!

***

Время подползало к полуночи. Ждать до двух ночи, сидя сиднем в стенах Академии, было физически невыносимо.

Утренняя наводка Веры жгла карман. Слабое место в ткани пространства где-то в восточных трущобах. Откроется совсем ненадолго. Я настойчиво убеждал себя, что просто прогуляюсь до туда ради визуального осмотра. Сплошная аналитика, никакого экшена. Куда мне ещё экшен, когда ожидается квест с зеркальными порталами?

Восточный район в свете луны смотрелся жутковато и крайне атмосферно. Тихий, мрачный сектор, балансирующий на грани между клинической смертью и полным забвением. Охранные глифы на фасадах осыпались от старости. Магические жилы в брусчатке еле тлели синевой. Уличное освещение тут считалось роскошью, а редкие фонари чадили тусклым жёлтым светом.

Нужный пятачок отыскался быстро. Крохотный грязный сквер, зажатый между двумя облупленными бараками. Пара гнилых лавочек да чахлое дерево, из последних сил цепляющееся за жизнь. Если верить радарам Веры — нам сюда.

Я покрутил головой. Пустота.

Активировал визор.

[Скан: локальные искажения метрики]

[Обработка...]

[Пеленг: зафиксирован фоновый резонанс]

[Природа: брешь в изоляции пространственного кармана]

[Состояние: открыто]

[Оптический эффект: практически отсутствует]

Практически отсутствует. Ну шикарно.

Сунув руки глубоко в карманы, я неспешно нарезал круг по периметру сквера. Потом второй. Замер ровно по центру. Присел на корточки, поскрёб пальцами грунт. Самая обычная влажная грязь вперемешку с мусором, никакой магии, никаких намёков на странности.

Я поднялся, отряхнул ладони. Ещё раз обшарил взглядом темноту. Что за дела? Где аномалия? Тут ничего нет. Только комары, ну спасибо. Терпеть не могу комаров.

Один гад завился прямо над моим ухом с такой наглой настойчивостью, что я раздраженно отмахнулся. Насекомое проигнорировало жест. Я махнул ещё раз. Тот же результат.

Я замер и сфокусировал зрение.

Чёртов комар наворачивал в воздухе идеальные круги. Безупречно ровные, выверенные до микрона петли. Раз за разом, по одной и той же траектории, ни на долю миллиметра не смещаясь в сторону.

Система тут же выдала справку.

[Фокус: микро-объект в движении]

[Статус: искусственный конструкт, класс — локатор пространственного шва]

[Внимание: биологическая жизнь отсутствует]

АРХ: < /start

подтверждаю аномальную природу.

совет: не касаться

/end>

Я завороженно смотрел на эту летучий маленький глюк. Обошёл её со всех сторон. Приблизился-отдалился. Какая ж это была потрясающая ошибочка, такая маленькая, такая занятная, так и захотелось…

Ладони уже сами потянулись вверх. Арх снова что-то пропищал, но я не стал вглядываться. Я знал, что он предупреждает не делать глупостей, но любопытство взяло вверх. Ну плюс и нелюбовь к комарам. Я прицелился, развёл руки и прихлопнул гада…

Калейдоскоп из картинок и чувств ударил мне по голове так сильно, что я зажмурил глаза. Падающий лес... Этот запах. Этот воздух. Свет. Ни с чем не спутать. Не вспышка, не флешбек.

Реальность просто выдернули из-под ног. Ровно на одну секунду каменная брусчатка сквера сменилась влажной, пружинящей лесной подстилкой. Резко изменились плотность воздуха и освещение, а вокруг нависли исполинские стволы, застывшие в вечном, неестественном падении. И там, за густой листвой, определённо мелькало что-то огромное…

А затем меня с силой швырнуло обратно в наш мир.

Я рухнул на колени, содрав кожу о камни. Даже не заметил момента удара. Пульс барабанил прямо в висках. По нервам прокатилась дикая волна статического электричества, от кончиков пальцев до самого позвоночника. Лёгкие горели огнём — организм на пару секунд банально забыл, как работает дыхательный рефлекс.

Я слепо пялился на мостовую перед собой. Грязные, неровные камни. Максимально настоящие.

В глазах замигал тревожный алерт.

АРХ: < /start

отчёт: состоялось прямое сопряжение с пограничным шлюзом

длительность фазы: 0.8 сек.

вероятность нервного выгорания: незначительная

статистика: вы снова выбрали самый травмоопасный способ получения информации /end>

— Да я в порядке, — прохрипел я, сплёвывая слюну.

С трудом цепляясь за спинку гнилой скамейки, я кое-как поднялся на ноги. Спину ломило. Пришлось постоять так с минуту, уговаривая трясущиеся колени не подгибаться под тяжестью тела.

Понял, что к таким фокусам надо готовиться основательно. Здесь не прокатит стратегия «пришёл, зыркнул, ушёл». Это был не просто скан местности или подглядывание в глазок. Эта хрень требовала полноценной, тяжёлой экипировки и страховочных контуров, которых у меня и в помине не водилось.

Я со свистом выдохнул спёртый воздух. Круто развернулся. И зашагал по переулкам в сторону поместья Эл Севонтов.

На часах было без пяти два, предстояло куча ещё всяких дел, а я уже чувствовал, что устал. Жалел ли я о том, что пошёл на риск сейчас? Честно, не очень. Это было опасно, больно и откровенно тупо. А значит, с высокой вероятностью вело к чему-то очень важному.

Глава 4. Синдром эхо-распада

Мэт уже ожидал нас заранее, как штык. Он стоял у того самого фонаря, за которым прятался днём, прислонившись спиной, руки в карманах. Капюшона на нём не было, поэтому мы сразу увидели его кислую мину.

— Всё-таки пришли, — бросил он вместо приветствия и пошёл сразу к воротам.

Первый слегка покачал головой. Я уже успел узнать его настолько, что готов был удариться об заклад, что у него в мыслях было что-то вроде: “Какая вопиющая невоспитанность”.

— Странное дело, — начал я, подходя к Мэту чуть ближе. — В академии ты не казался таким хамовитым. Скорее даже наоборот.

— Я не хамовитый, — донеслось в ответ ещё более недовольно. — Мне просто не нравится в-в-вся эта ситуация. Это очередной бред сумасшедшего. И очередные риски.

— А ты за кого беспокоишься — за нас или за отца? — спросил я невинно.

Мэт резко повернул голову.

— Да какая разница. — Мы прошли через калитку. Петли жалобно скрипнули. — Вы вообще даже не понимаете, куда лезете.

— Мы не лезем, а пытаемся разобраться. В идеале — помочь, — со своим фирменным спокойствием и уверенностью сказал Первый.

Мэт фыркнул.

— Конечно. Помочь… Пф… В-в-все так говорят.

Он снова зашагал вперёд, но уже медленнее. Мы прошли мимо женщины с двухголовым питоном. Ночью она выглядела ещё более крипово, чем днём.

— Слушай, Мэт, — начал я осторожно, стараясь не смотреть на жуткую статую. — Ты прав, мы сами без понятия, что мы тут забыли и, если тебе правда кажется, что мы только усугубим…

— Усугубите? — Мэт вдруг усмехнулся. — Не переоценивайте себя. Скорее вы просто потратите время и силы впустую…

— Тебе же так не нравится, что твой отец совсем не верит в лучший исход. Почему же тогда сам ты такой пессимист?

Первый почему-то глянул на меня — я заметил краем глаза, но не стал отвечать взглядом.

— Потому что мой отец никакая вам не жертва, — ответил Мэт и даже категорически мотнул рукой.

— Но он же страдает, — как можно нейтральнее заметил я.

— В-в-все мы страдаем. И что теперь?

— Значит никто не жертва. Или все жертвы. Не знаю… Как тогда правильнее?... Первый, ты случайно не знаешь? А то тут чёрт ногу сломит в этих психологиях…

Первый молчал, явно изо всех сил стараясь понять суть разговора. Мэт опять резко повернул голову и посмотрел на меня, как на идиота.

— Прав-в-вильно-непра-в-вильно… Какая разница? Мой отец сам в-в-виноват в том, что с ним случилось. В-в-вот и в-всё!

Я выставил ладони вперёд, показывая, что я пришёл с миром.

— Спокойно. Не переживай так. Я всё понимаю.

— Ага. Как же. Ничего ты не понимаешь…

Мэт отвернулся и пошёл дальше к двери дома, достал связку ключей, однако, воспользоваться нужным почему-то не спешил. Голова его тяжело опустилась от мыслей, а руку потрясывало так, что связка едва слышко позвякивала.

— Отец… — выговорил он. — Он в-в-всегда думал, что он умнее всех, сильнее всех. Сильнейший маг из сильнейшего клана. Ну а то… Вот он и потерял голову. Подумал, что для него нет никаких границ. Считал, что может контролировать всё. Пространство, карманы, разломы, да вообще в-в-всё… — он зло усмехнулся. — Вот он и доигрался. Что и следовало ожидать.

Сказано было довольно жестоко. Так умеют говорить только подростки, злящиеся на своих родителей на самом деле не потому что ненавидят их, а потому что любят и не знают, что делать.

— Так ты хочешь, чтобы твой отец поправился или нет? — спросил я.

Мэт обернулся на меня.

— Неужели не понятно, что я не хочу, чтобы из-за его ошибок страдали другие.

Он почти выплюнул последнее слово. Другие… Мы? Да не, вряд ли… Он сам? Или кто-то совсем другой? Кто уже пострадал? Кто-то, кто стал жертвой.

— А кто уже пострадал, Мэт?

— В-в-всё! — Мэт быстро задвигал ключницей, буквально ударил ключом в замок, и судорожно забормортал себе под нос, больше не обращаясь ни к кому. — Я больше не хочу об этом говорить… Не хочу… Это в-в-всё бред сумасшедшего. Ничего не поможет. Спасение утопающих, дело рук самих утопающих…

***

Внутри особняка стояла глухая тишина. Только пара дежурных магических светильников горели тускло, отбрасывая на стены длинные тени. Парень провёл нас к лестнице, поднялся на второй этаж и замер у двери в самом конце коридора.

— Идите, пожалуйста. Он уже лёг, — раздражённо сказал Мэт.

И, не поднимая на нас глаз, добавил:

— Но… Если станет совсем плохо — я буду недалеко.

Мы с Первым кивнули и вошли в спальню Севонта. Не забыли мы и бросить друг на друга коротенькие, но красноречивые взгляды, мол, что это вообще сейчас было? И затем оба вздохнули и безмолвно согласились, что мы попали не только на задание, но и ещё в какую-то семейную драму, где нам точно не место, но деваться уже некуда.

Покои графа предстали перед нами, как и ожидалось — не очень-то уютными, холодными и заброшенными на вид. Это была большая и полупустая комната с высоченными потолками. Вся немногочисленная мебель — небольшой шкаф, комод, пара кресел — была сдвинута по углам, а кровать стояла ровно по центру, как одинокая могила на горе. Огромная и высокая кровать с тёмным узорчатым балдахином. Севонт лежал поверх покрывала прямо в одежде. Как будто и не собирался ложиться, а просто присел отдохнуть и завалился на спину. Руки аккуратно сложены на животе. Глаза были открыты.

— Вы тут, — сказал он каким-то слишком уж обречённым тоном.

— Вы так говорите, словно мы пришли вас убивать, — я попытался разрядить обстановку, но вышло не очень — никто не улыбнулся.

— Неважно… Не одно, так другое… — философски заметил Севонт и медленно указал рукой на стену. — Садитесь где удобнее, молодые люди. Главное — не лезьте в центр, когда всё начнётся.

Мы с Первым послушно уселись там, где нам указывали. Первый на стул, а я на сундук, положив подбородок на кулак.

— Сколько обычно есть времени до начала? — спросил Первый.

— Не могу сказать точно. Раз на раз не приходится. — Севонт продолжал смотреть в потолок. — Иногда накрывает сразу. Иногда даёт полчаса. Всё зависит от того, насколько я устал. — Он сглотнул. — А сегодня я очень устал.

— Понимаю, — сказал я и сам ощущая усталость, особенно после моей недавней встречи с комаром. Мышцы неприятно ныли, словно я марафон пробежал. Только вот мне, в отличие от Севонта, отдыхать было некогда. Пока он пытался заснуть, я полез в интерфейс.

[Мониторинг: сигнатура субъекта Севонт Эл Тондис Мэтис]

[Статус: критическая нестабильность, расщепление ядра]

[Режим: ожидание триггера]

Первый сидел неподвижно. Взгляд внимательный и прищуренный.

— Спокойной ночи, — вдруг произнёс Севонт. Вышло как-то жутко и неожиданно.

— Спокойной ночи, — ответил я вежливо.

Он закрыл глаза.

Первые минут двадцать не происходило ровным счётом ничего.

Севонт лежал на спине. Он старался дышать ровно, но с тем напряжением, которое с головой выдаёт человека, пытающегося расслабиться через силу. Из-за двери донёсся тихий скрип — Мэт, видимо, переживал и ходил по коридору.

Ждать долго не пришлось. Несчастный и правда очень устал. Вскоре дыхание его замедлилось. Стало глубже, тяжелее. Сцепленные на животе пальцы чуть ослабли.

А затем паркет начал светиться.

Сначала тускло. Слабое голубоватое свечение раздвоилось, округлилось. Один круг прорисовался у изножья кровати, другой у изголовья. Друг напротив другого. Внутри них замерцало, то отражая, то затемняя картинку. Как и показывал Севонт, получилось нечто наподобие зеркального бесконечного коридора, где в центре находилась кровать и лежащее на ней тело.

— Быстро, — заметил Первый.

— Быстрее закончим, — самонадеянно сказал я, хотя не скажу, что я особо в это верил.

[Фиксация: активация пространственных аномалий]

[Количество: нарастает]

[Вектора: разнонаправленные]

[Статус субъекта: переход в нестабильность]

Севонта неожиданно затрясло. Один раз. Второй. А потом его спину выгнуло так, что я едва не дёрнулся сам — как будто кто-то ухватил его изнутри и потащил вверх. И в порталах тоже отразились Севонты и их тоже заколошматило, возможно даже сильнее, чем настоящего.

Интерфейс замяукал.

[Запрос: анализ — активная фаза эхо-распада] [Сканирование...] [Статус: паттерн субъекта фрагментируется в реальном времени] [Процесс: копии расходятся по разным пространственным векторам] [Риск: физическое смещение субъекта между порталами — критический] [Условие работы: необходима полная фиксация субъекта и стабилизация пространства вокруг него] [Без фиксации: вмешательство в паттерн невозможно — объект будет смещаться быстрее, чем успевает производиться деструктуризация]

АРХ: < /start пояснение для понимания: представьте, что вы пытаетесь починить механизм, который одновременно разлетается в стороны логичное решение: сначала зафиксировать, потом чинить рекомендация: лучше не делать этого голыми руками во избежание перераспределения материальных частиц /end>

Я присвистнул своему напарнику.

— Первый, держи его… Телекинезом, в смысле. Просто зафиксируй в пространстве, не давай двигаться. Пока я буду работать с паттерном, он будет пытаться расходиться сразу во все стороны, а это не очень удобно. Мне нужно, чтобы он оставался на месте.

Первый не стал расспрашивать и тут же встал со стула.

— На каком расстоянии? Так нормально?

— Вроде да…

— Вроде да, — повторил Первый со скептической интонацией.

Несмотря на то, что он считал, что опять все мои рабочие методы — черти что, — он поднял руку. Телекинетическое поле было видно не особо, но я понял, что оно работает, потому что Севонта перестало мотать так резко, как раньше, тело его зафиксировалось, не жёстко, но достаточно, чтобы работать. Порталы отозвались — внешне они остались светящимися, но отражение замутнилось и потемнело.

— Супер!

Я вернулся в интерфейс.

[Условие выполнено: внешняя фиксация активна] [Запрос: доступ к паттерну субъекта] [Загрузка...] [Обнаружено: корневой файл — заблокирован слоями эхо-копий] [Количество копий: 847 активных] [Задача: пробиться к корню]

Восемьсот сорок семь. Хорошо. Начнём.

Я начал аккуратно удалять этот мусор. Без спешки — Арх был прав. Первый дубль. Второй. Шли они тяжело, с каким-то вязким сопротивлением, как будто каждая из этих теней упиралась до последнего.

Порталы никуда не девались. Они стояли, как стражники у кровати и гоняли по ободку свечение. Тело Севонта иногда дёргалось, но Первый растопыривал пятерню и всё опять успокаивалось.

— Ну что там? — спросил он через некоторое время.

— Идёт помаленьку, — бросил я, глядя в данные. — Ты как?

— Нормально, но…

Он не закончил, потому что Севонт вдруг издал сдавленный звук. Не крик, а глухой стон человека, которому ломают кости, но он из последних сил сжимает челюсти. Его тело снова дёрнулось — на этот раз очень сильно — и тут началось то, от чего мне стало не по себе.

Он начал множиться.

Без всяких иллюзий. Секунду назад там лежал один Севонт, а теперь их стало два. Потом три. Полупрозрачные, подсвечивающиеся изнутри контуры тела накладывались один на другой со сдвигом: тут рука под другим углом, там голова завалена набок. И каждый проваливался в свою собственную дыру. Лица перекосило — страх и боль. Рты открылись, как для крика, но без звука.

— Я не понимаю… — выговорил Первый, подключая вторую руку. — Я же держу.

Держать то он держал, мы оба это знали, и я это видел через интерфейс, но дело было совсем в другом. В чём — я пока и сам не понимал, ещё усиленнее забираясь в код.

Двести пятьдесят ошибок убрано. Триста. И мне казалось, что всё идёт хорошо — до того момента, пока я не поднял взгляд на Севонта и не понял, что нет.

Ему не становилось легче.

Его оторвало от кровати — буквально, тело поднялось в воздух, подтянутое сразу несколькими порталами, каждый из которых тянул к себе. Первый среагировал мгновенно — растопырил пальцы, зафризил его в воздухе, и это было единственное, что не давало порталам разобрать Севонта на части прямо сейчас. Но даже в этом зафиксированном положении конечности выворачивались — рука шла вправо с углом, который не предусмотрен анатомией, голова запрокидывалась назад, ноги расходились в разные стороны. Тело тянулось сразу во все стороны одновременно, как будто несколько невидимых рук решили выяснить, насколько далеко может разойтись человек, прежде чем сломается.

Лицо при этом было хуже всего. Черты ползли, рот растягивался в беззвучном крике, закрытые глаза дёргались под веками. А потом Севонт всё-таки закричал — несколькими голосами сразу, со сдвигом в доли секунды между ними, и этот звук давил на что-то в голове, что не предназначено для такого давления.

Первый держал. Я видел по его дыханию, что это стоит усилий.

Зрелище было не очень — Севонт не соврал. Страшно было представить, как бы это выглядело без телекинеза.

Я пребывал в полной растерянности. Триста ошибок удалено. Почему хуже, а не лучше? Порталы должны были ослабить хватку. По идее. Должны же были? Или я делаю что-то не так?

Я полез глубже в данные.

[Анализ: динамика разрыва паттерна]

[Обнаружено: скорость фрагментации превышает скорость деструктуризации] [Соотношение: 1 к 3.7 и нарастает]

[Причина внутренняя: отрицательно]

[Причина внешняя: подтверждено]

[Уточнение: паттерн субъекта структурно деформирован — векторы натяжения нестабильны]

[Критическое примечание: деформированный паттерн не допускает стандартного усиления — любое внешнее воздействие на контракт, включая баффинг, интерпретируется системой как расширение зоны разрыва]

[Обнаружен внешний источник усиления нарушенного паттерна]

[Идентификация источника: недостаточно данных]

[Попытка считывания...]

[Ошибка: текущий уровень доступа не позволяет классифицировать паттерн источника] [Степень влияния источника на субъекта: критическая]

[Прогноз при сохранении текущей динамики: потеря структурной целостности паттерна субъекта — необратимо]

[Риски для повреждения физической оболочки субъекта — критические]

Что? Какой ещё источник усиления? Какой к чёрту баффинг? Это как пытаться починить закоротившую плату, подавая в неё ещё больше энергии. Вместо питания ток просто плавил контакты. Обычный баг превращался в каскадное разрушение.

Я лихорадочно забесился в интерфейсе. Весь мой рефакторинг, каждая затертая ошибка — это была лишь чистка фасада. Я думал, что аккуратно распутываю спагетти-код, смазываю заклинившие шестерни контракта, убираю ложные вызовы, чтобы снизить нагрузку. Но сама структура Севонта уже была деформирована, её геометрия поплыла. И пока я возился на нижнем уровне, кто-то или что-то извне врубило на полную мощность функцию «усиления».

Система восприняла этот внешний «бафф» извращенно. Она не укрепила магию Севонта — она укрепила результат — сам разрыв. Увеличила масштаб катастрофы.

Я руганулся и поднял глаза. Посмотрел на напряжённого Первого, на бедного Севонта. И тут до меня дошло. Блин. А я же уже это видел!

Мэт! Он умеет бафать. Это он.

Я вскочил с места, рванул ко входу. Первый в ужасе выкрикнул: “Куда!?” Видимо, испугался, что я его брошу в этой тикающей бомбой в руках. Нехорошо было такое представлять, но мне всё равно представилось, что Севонта в итоге взрывает, и Первый стоит в его ошмётках в полном шоке.

К счастью, это были всего лишь нервные фантазии. Я не собирался допускать самого плохого исхода и через мгновение уже тащил в комнату Мэта, который всё это время стоял и подглядывал на процесс через щель. Мэт однако не очень хотел заходить и отчаянно сопротивлялся. Пришлось его буквально тащить за шиворот. Глаза его, как я и думал, светились золотым, подтверждая, что он сейчас в активной фазе применения своей магии.

— Слушай, и нафига ты это делаешь? — раздражённо поцыкал я.

— О чём ты?... Отпусти… Ты… псих… Я ничего не делаю… — закрутился Мэт вокруг своей оси, и пришлось посильнее его придержать, чтобы он не вырвался и не дал дёру.

Не знаю, как так вышло, но я немного переборщил с силой, и пацан грохнулся на колени и так и остался на полу, испуганно и обиженно смотря на меня снизу-вверх своими светящимися глазами. Я показал ему двумя ладонями на Севонта, которого выворачивало так, что фильмы ужасов про изгнания бесов могли бы позавидовать.

— Ага, а это что?

Мэт нервно поглядел на отца, но на его лице правда не было понимания происходящего ни на йоту.

— Ты сейчас усиливаешь его паттерн, — сказал я прямо. — Как я вижу… Ненарочно. Но именно это сейчас происходит.

Он заморгал, и его светящиеся глаза стали похожи на светлячков.

— Да о чём ты говоришь… Я не делаю ничего, я просто… Просто… Нет… Ты ошибаешься.

— Ты же баффер, — перебил я. — Ты усиливаешь чужие контракты. Ты сам об этом знаешь.

— Да, но я это делаю только когда хочу, я не...

— Послушай, Мэт, — я постарался говорить терпеливо. — Если усиливать сломанную магию…

— Седьмой! Давай без долгих лекций, я тут всё-таки… — Первый не закончил, вдруг зарычал и всем телом выгнулся вперёд, устремляя обе руки в сторону кровати.

Севонта согнуло в сидячее положение, резко выгнуло дугой и снова согнуло. Порталы загудели, засветились ярче. От них начали появляться электрические разряды, и все предметы в комнате завибрировали. Постельное бельё взмыло вверх, медленно танцуя вокруг Севонта, точно призраки смерти. И красиво, и страшно одновременно.

— Короче, нужно, чтобы ты успокоился, Мэт, — протатарорил я, обернувшись.

— Но я… Я же спокоен… Я ничего не делаю… Я не могу… — Мэт тяжело дышал.

АРХ: < /start наблюдение: субъект Мэт находится в состоянии неосознанного эмоционального возбуждения дополнительный комментарий: логические аргументы в данном случае примерно так же эффективны, как антивирус на выключенном компьютере совет: другой подход /end>

— Ладно, — сказал я тихо и присел на корточки перед Мэтом.

— Седьмой! Ты что творишь… — послышался офигевающий голос Первого и снова шипение — он очень старался, держался изо всех сил, и я это понимал и сочувствовал ему, но другого выхода не было. Помочь нам всем.

— Не слушай его, — отмахнулся я равнодушно. — Просто поговори со мной… Слышишь, Мэт? Эй?! Алё…

Я взял его за плечо, легонько сдавил. Золотые глаза оторвались от портального шоу и уставились на меня с полнейшим непониманием. Губы Мэта дрожали.

— О чём… О чём говорить? — выдавил он.

— Ты вообще как?

— Чего?

— Просто — как ты?

— Да что за вопрос… Нет, ты правда, псих… — Мэт скривился и задрыгался, как ребёнок. — Нормально я. Что, не видно? Нормально! Что за идиотские вопросы?

— А твой отец?

— А что он? Он так уже много лет! Ничего нового. Сколько себя помню он… — Мэт сглотнул, прикусил верхнюю губу, посмотрел куда-то в пол. — Он сам себя обрёк на такое существ-в-вование. Ничего бы не было, если бы он не…

Он снова сглотнул.

— Что он сделал, Мэт? — мягко подтолкнул его я.

— Да ничего! В том-то и дело, что ничего, — сказал он наконец и злобно фыркнул. — Он думал, что всё умеет. Что всё под контролем. Всегда. Он же лучший маг академии, да? Всё ему подвластно. — Голос Мэта стал тише, тяжелее. — Мама начала рожать раньше срока... Что-то пошло не так. Лекари были уже в пути, но отцу показалось, что он быстрее. Что он сам. Ведь он может ходить из одной точки пространства в другую. Быть там, здесь. Быть везде. Всё контролировать… Он открыл портал прямо там, в комнате. Хотел перенести её сам… я не знаю... но она была очень слаба… Этого нельзя было делать. Я знаю… Я потом узнал… Лучше бы я не знал… — золотые глаза засветились ещё ярче, но не от магии, а от наполняющих их слёз. — Она не вынесла переноса… портал был открыт наспех, был нестабильный, и она была слаба… Она не вынесла…

Мэт замолчал. Лицо его в свете искрящих порталов показало всю многолетнюю горечь утраты.

— Он сказал, что это была трагическая случайность, — продолжил Мэт. — Что он не понимает, почему так вышло. Что он никогда не терял контроль. Никогда. Только в ту ночь. Не успел. Потерял контроль. — Он посмотрел на меня — прямо, с той усталостью, которая бывает у людей, которые слишком долго носят в себе один и тот же вопрос. — Я всё понимаю. Это была случайность... Он не хотел. Он любил её…. Я знаю… Я хочу верить в это… Да… Не могу не верить… Но и простить не могу…

Слёзы, как жидкое золото, лились по его щекам. Мэт поспешно и стыдливо утёр их рукавом.

— Если бы он просто подождал лекаря. Если бы просто ничего не делал… Она была бы жива...

И тут за моей спиной, сквозь гудение порталов, электрические разряды, напряжённое дыхание Первого, скрежет половиц, грохотание мебели — донёсся голос. Он был очень тихий, хриплый, полуживой, но магия дала ему силу, расширила, раздвоила звучание.

— Я боялся…

Мы оба замерли.

— Я боялся потерять её, сынок… — прохрипел Севонт. — Я не был... самоуверен, как ты думаешь… Нет… Я был напуган до смерти... Я не мог ни о чём думать. Я просто... действовал… — Пауза, в которой были слышны усилия — говорить, дышать, оставаться целым. — Я думал, что страх — это слабость. Что маг не имеет права... бояться. Что будущий отец не имеет права... бояться и терять голову... из-за чувств. Поэтому я не признавал... что теряю контроль. Я думал... что держу всё… потому что я должен…

Осталось только гудение порталов.

Мэт смотрел на отца широко распахнутыми глазами. Слёзы продолжали литься, губы дрожать, но золотые глаза уже менялись. Они не были уже такими золотыми. Свет становился мягче, холоднее, сужался, оставаясь только на радужке. Мэт медленно поднялся, подошёл к кровати. Без труда, словно и не было никакого притяжения или телекинетического поля, которое бедный Первый держал так, что уже прокусил себе до крови губу. Мэт шёл спокойно. К изголовью. Терзаемый Севонт смотрел на него из-под полуоткрытых глаз.

— Прости, Аурелиус, — сказал он.

Мэт ничего не ответил и протянул руку к голове отца через пространственные искажения. Ладонь легла ему на лоб.

Белый свет прошёл сквозь измученное тело.

Интерфейс выдал новые уведомления.

[Фиксация: активация первичного паттерна субъекта Мэт]

[Тип воздействия: нестандартный]

[Локация: контакт с энергетическим каркасом субъекта Севонт]

[Процесс: чтение архитектуры]

[Процесс: деструктуризация — старт]

[Деструктуризация: 12%]

[Деструктуризация: 31%]

[Анализ: базовые узлы паттерна расщепляются]

[Маршрутизация: единицы возвращаются в общий резерв системы]

[Предупреждение: процесс необратим]

Я посмотрел на эту строчку и вздохнул. Ага. Понятно. Значит, ожидать помощи от мага-телепортаторщика нам не придётся. Хана его магии.

Мэт её не фиксил. Он просто сносил всё подчистую. Разбирал паттерн на базовые детали и отправлял их обратно. Ничего не брал себе. Просто скидывал в общую сеть, обнуляя систему. Это было круто, конечно. Кардинально, хотя, впрочем… какой тут ещё мог быть исход?

Ошибки контракта Севонта начали быстро пропадать. Тройной силуэт слился в двойной, затем втянулся в тело. Порталы потускли, а потом и вовсе растворились, как дым, на прощание оставляя редкие мелкие молнии в воздухе. Первый с облегчением уронил уставшие руки, устало побрёл к стене, плюхнулся на стул, откинул голову и прикрыл глаза. Комната погрузилась в тишину.

[Деструктуризация: 89%]

[Деструктуризация: 97%]

[Процесс завершён]

[Статус субъекта Севонт Эл Тондис Мэтис : контракт телепортации — отсутствует]

[Физическое состояние: стабилен]

Радужка Мэта снова стала обычной, синей, а белки были красные от слёз.

Севонт мирно лежал на помятых простынях. Лицо его расслабилось.

Он спал. Настоящим сном. Впервые за многие годы спал без разрывающих его на части бесконтрольных порталов. Мэт сидел на краю кровати и держал ладонь на его лбу. На лице у него мешалось столько всего, что я бы не взялся это описать. Облегчение, злость, жалость. Говорить что-либо не имело смысла.

Я молча кивнул напарнику на выход. Понимаю, это было сложно, и Первый поднялся с большим трудом, поэтому в коридоре я постучал себе по плечу:

— Давай, обопрись, дружище. А то ты сейчас упадёшь.

— Ты и сам сейчас упадёшь, — устало заметил Первый.

И он был чертовски прав. Поэтому мы просто пошли оба рядом, немного пошатываясь. За окном начала пробиваться утренняя серость — ещё не рассвет, а так, намёк на то, что ночь заканчивается.

Глава 5. Завтрак

Мы столкнулись с Первым в коридоре общаги — оба уже солидно опаздывали на завтрак, однако выглядели совершенно по-разному. Я был мятый, сонный, потрёпанный, и мне совершенно не хватило тех жалких часов, что удалось получить для сна. Первый же выглядел с иголочки, как всегда, что поражало. Глаза у него были немного уставшие, но в остальном было не прикопаться. И не сказать, что он полночи тратил ману на удержание разрывающегося на части графа.

Мы молча посмотрели друг на друга и пошли в столовку. Я тут же потянулся к тарелкам, потому что был очень голоден, а Первый изящно налил себе чайку. Мне хотелось сказать ему: "Ой, не выпендривайся", но он, кажется, и так понял, что я ему хочу сказать и без слов, поэтому тихо хмыкнул и уголок его губ дрогнул в улыбке.

— Ну что у вас там интересненького с вашим спецзаданием? Что стряслось? Вы какие-то странные. Давайте, рассказывайте, — начал Пятый, вытягиваясь по столу от любопытства.

Я устало скривился, как от похмелья, показал рукой, что сначала поем, потом буду человеком разговаривающим. И слово взял Первый на правах самого у нас тут устойчивого, понимаешь ли. Он сухо и по-деловому описал, что произошло, что мы попали в чужую семейную драму, но нам удалось посодействовать, как бы случайно сняли что-то вроде проклятия и прочее.

— Интересная у вас подработка, — присвистнул Пятый в конце. — Я даже завидую.

— Да чему тут завидовать? — фыркнул Второй. — Бегать на побегушках у советницы и заниматься какой-то ерундой не по профилю. Скоро она их будет посылать принести чай кому-нибудь.

— А тебе какая разница? Не тебя же она будет просить, Второй, — отмахнулся Пятый.

— А я, кстати, бы и поприносил чай, — вдруг вставил Четвёртый, поглаживая Костика за ухом. — Это и весело. И полезно! Это как быть невидимкой. Ты всё видишь, всё слушаешь, но никто не замечает тебя.

Мы все посмотрели на него несколько секунд, потом отвели взгляды.

— В любом случае, — продолжил Пятый. — Чем всё закончилось? Если вы помогли этому магу-телепортаторщику, то теперь он поможет нам?

Я тяжело вздохнул. Первый тоже опустил глаза и вяло поковырял ложкой в миске.

— Это навряд ли, — сказал я. — Потому что теперь этот маг ни разу не маг. Он, как бы сказать, всё. Лишился контракта. Финита ля комедия.

— Это как так?!

Теперь пришла моя очередь рассказывать окончание нашего мероприятия — про поломанный паттерн и единственное возможное освобождение от него — полное обнуление.

Все помолчали. Пятый задумчиво вперился в стол, стуча по нему пальцами. Но, к счастью, не надолго.

— Хорошо-о, — протянул он. — Точнее это даже хорошо, потому что не будем мучаться с выбором. Ведь у нас есть альтернатива. С Пиливерди.

Он выпрямился на стуле и обвел всех взглядом. Без театральщины, просто проверял, слушают ли его.

— Вчера мы с Четвёркой его всё-таки смогли подловить… Это было не так-то просто. Долго рассказывать, потому что просто представьте, насколько его сложно зафиксировать на одном месте дольше минуты. Он увидел нас — и мигом захлопнулся. Без грубости, просто резко сделал вид, что страшно занят свитками, и почти дал дёру.

— Он вечно такой, — бросил Второй.

— Вот именно, — кивнул Пятый. — Но тут Четвёрка достал Костика. Буквально из кармана, вот так вытащил и показал Пиливерди прямо в лицо. Тот аж подпрыгнул от неожиданности. Вы бы видели!

Второй тихо усмехнулся и помотал головой. Третий на секунду поднял глаза на Четвёртого и на Костика, но тут же опустил в свою книгу.

— И что дальше? — заинтересовался Второй.

— А то, что Пиливерди тут же забыл про все свои очень важные дела, которыми он отмазывался, — ответил Пятый с довольной улыбкой.

— Я же говорил, — кивнул Четвёрка с умиротворением на лице.

— Да и да… Пиливерди очень заинтересовался. Он мигом запер дверь и даже побежал зашторивать окна, потом подошел, присел на корточки и уставился на Костика так, будто привидение увидел. Говорил, что это невозможно… Не верил ни в какую. Боялся даже притронуться к Костику. Бормотал, что теоретически такие создания бывают, но вживую он их не встречал и прочее…

— Он ещё так смешно сказал: «Быть не может, что это какой-то там особый вид фантомов…» — Четвертый погладил кота, который после плотного завтрака обычно любил подремать у него в сгибе локтя.

Повисла пауза. Все глядели на пушистого.

— В смысле, фантом? — не понял Второй. — Это же кот.

— Ну он не совсем кот так-то. Ну и не фантом... Если честно тоже, это как мы поняли со слов Пиливерди… — попытался пояснить Пятый. — Это в общем очень интересная история, конечно, непонятная… Четвёртый притащил его из карманного мира, понятное дело, это не мог быть простой кот, но речь сейчас вообще не об этом. Не о коте.

Все всё равно смотрели на кота, пытаясь в нём углядеть фантомно-магические признаки.

Я на автомате дёрнул интерфейс — просто чтобы проверить.

[Запрос: классификация объекта — субъект «Костик»]

[Сканирование...]

[Результат: классификация не завершена]

[Примечание: объект не соответствует ни одной известной категории]

[Рекомендация: повторное сканирование при наличии дополнительных данных]

АРХ: < /start

дополнительный комментарий: кот

уточнение: необычный кот дальнейших пояснений не последует /end>

Очень информативно. Спасибо, Арх.

— Да успокойтесь, Костик не настоящий фантом, — заныл Пятый. — С ним всё в порядке. Сейчас есть дела и поважнее.

— Да, ты прав, Пятый, — Первый оторвал взгляд от животного. — Что там дальше с Пиливерди?

— Спасибо! Да! Мы незаметно перешли к сути вопроса, и мне удалось подвести его к этой тему с делегированной идентичностью, на что он довольно сильно удивился. И первая его реакция была сбежать... почему-то... но разглядывание Костика его задержало на месте. Он даже вытащил какие-то мелкие артефакты-сканеры и начал его сканировать, поднимать лапы, заглядывать в уши и под хвост… Короче, неважно… Он был увлечён, но всё-таки отвечал. Потом и про турнир заговорили, там он нехотя начал выдавать странные шматки информации, которые ни я, ни Четвёрка не понимали. А потом и про идентичность вернулся. Загнал нам целую философию: зачем вообще люди идут на стирание личности. Типа не от злобы, не от скуки, не ради богатства и власти, а за идею. Если паттерн один на всех, то пропадает иерархия, нет сильных и слабых. Все равны. Звучит сказочно, пока цену не узнаешь. Потом сетовал, почему именно на турнире? Почему именно сейчас? Сейчас? Он это повторил раз десять.

— Ничего не понимаю, — сказал Второй честно.

— Да мы тоже ничего не понимали, — согласился Пятый. — В общем, пока он просто рассуждал, всё было в одну кашу. Одно второе третье. Но стоило мне копнуть глубже — имена, явки, связь с карманным миром — и тут началась настоящая чертовщина.

— Что именно? — спросил я.

— С Пиливерди что-то приключилось… Магическое. Его как бы обрубило на полуслове, — Пятый нахмурился. — Просто открывает рот, силится что-то выдать, и никак. Схватился за свою перемотанную руку. Я уже заметил с самого начала разговора, что она у него болит и он ее бережет. Он ей даже к Костику не прикасался. Но тут ему прямо на глазах поплохело: повязка потемнела, сам он стал белый как мел. Рухнул на стул, глаза закрыл. Вены у него чёрные вздулись.

— И что с ним? — неожиданно не сдержался Третий, но сам же себя отдернул и опять сделал вид, что не так уж ему и интересно.

Пятый не стал его подкалывать, продолжил серьёзно.

— Беда с ним. Это мы уже потом выяснили… Нечто вроде заклинания на нём сейчас наложено.

— Печать, — уточнил Четвёртый со знанием дела.

— Да. Печать молчания. Ну как мы поняли. Чуть только он хочет что-то рассказать, печать отрубает его речь и жжет руку. Отсюда и финт с лекцией: про делегированную идентичность в вакууме вещать можно, это голая теория, ничего страшного, и то, если с подготовкой. Как ты и говорил, Седьмой, что он будто готовился. Он и правда готовился, хотя бы таким образом что-то рассказать, потому что он ничего не может рассказать толком.

— Тогда как же вы из него хоть что-то вытянули? — спросил я.

— Это всё потому, что у нашего Пятого котелок варит, — ввернул Четвертый тоном человека, констатирующего факт.

Пятый махнул на него рукой. Не из скромности — просто не хотел тратить время на расшаркивания.

— Пиливерди хорошо рисует, — пояснил он. — Я вспомнил, что он на лекциях постоянно доску разрисовывает. Заклятие-то стоит на речь, а не на картинки. Мы с Шестым умеем общаться на пальцах, если припрет, поэтому я понимаю, как это всякими символами объясняться. Вот я и предложил ему такой вариант. Сунул мел. Говорю, давайте и вот так, и вот так, — Пятый принялся показывать в воздухе всякие разные жесты. — Пиливерди помялся… Если честно, думаю, он боялся, потому что эта штука на руке очень неприятно его жалила, но в итоге он согласился на идею.

— И что изобразил? — я подался вперед.

— Да много всего. Мы всё это еле-еле с Четвёркой разбирали. Настоящие шарады получились.

— И Костик тоже участвовал, — заметил Четвёртый в своём стиле.

— Да. И он. И мы. И мы там прыгали, угадывали, как могли. А это было сложно. Сперва круг с разными точками. Потом стер их отличия, сделал одинаковыми. Ткнул пальцем: мол, вот их цель. Дальше — какой-то клубок ниток или солнце. И от него лучи. Один уходит вниз, он его заштриховал и начал показывать, что ты-я-мы, мы все — всё. — Пятый сделал паузу. — Потом ещё две земли. Вот мы на одной. Академия на ней. Снизу на уровне, как раз Падающий лес. Это мы поняли, карманный мир. То есть он не отдельно. Он как бы под нами. И всё это в этой системе с клубком-солнцем. А потом человека. От него вниз уходят линии, как корни. Фигура размазывается и сливается с ними в одно целое.

— Это он про Императора? — поинтересовался я.

— Не думаю… — Пятый задумчиво поводил пальцем по столу. — Кажется, это он про себя.

Я промолчал, но мысленно отметил: если это про него, то может быть такое, что Пиливерди сам уже частично в этой системе. Он ведь очень странно выглядящий человек. Что рисунок с корнями — не метафора, а буквальное описание его состояния. Паттерн тянется вниз, в периферийный континуум, как тянулись бы нити к материнскому узлу. Это объясняло и 31% фантомного паттерна, и ожог на руке, и то почему он вообще ещё разговаривает — он застрял на полпути. Слишком человек чтобы раствориться. Слишком связан чтобы говорить свободно.

АРХ: < /start наблюдение: вы только что самостоятельно собрали достаточно корректную модель происходящего дополнительный комментарий: иногда шарады эффективнее прямых объяснений /end>

— Да уж, полная ахинея, — резюмировал Второй, откидываясь на спинку стула и кладя ладони себе на крепкий живот.

Пятый не обиделся.

— Поэтому мы и должны разобраться! — воодушевлённо сказал он.

— Мы должны снять печать молчания, — добавил Четвёртый настолько обыденным тоном, что половина из нас скривилась.

— Говоришь, как будто это за хлебом сходить, — заметил я, откусывая бутерброд.

— Семёрка, я бы на твоём месте не выделывался. Вы с Первым сегодня чем занимались, не напомнить? — ехидно покачал головой Пятый.

Это было справедливо, поэтому я не стал возражать и просто пожал плечами. Ну да, чего это я. Снимем ещё одно проклятие с бедного страдальца. Уже не привыкать.

— То есть вы решили убрать с Пиливерди заклинание молчания, чтобы он нормально рассказал всё, а не с помощью жестов и рисуночков? — резюмировал Первый.

— Всё верно! — закивал Пятый. — Пиливерди много знает. Он связан с карманным миром. Он знает, что там творится. Что за фантомы или члены тайного ордена, которых видел Седьмой в своём видении. Он точно знает, я уверен. Но просто не может сказать нормально…

Стол погрузился в молчание.

— Ну что… — протянул я. — Я согласен. Что делать будем?

— Эх… А вот в этом-то и затык, — скривился Пятый и закачался на стуле. — Пиливерди сам не верит. Говорит, что это сложно. Почти нереально. Он не первый год ломает над этим голову. У него только теории. И одна из них, что печать можно сковырнуть тем же макаром, каким ее ставили.

— А как ее ставили? — влез Второй.

— Не знаю… Он пытался объяснить, но мы ничего не поняли… Поняли только то, что нужны люди. — Пятый сцепил руки на столе. — Много людей. Минимум двадцать. И не просто людей, а хороших магов. Нужна сила. Много магической силы.

Опять помолчали.

— У нас есть Мэт, — вспомнил я.

Несколько пар глаз уставились на меня.

— Это наш новый приятель. Тот самый сын мага-телепортаторщика. Он работает как усилитель, — пояснил я. — И нехило так усиливает, мы в этом убедились. Если он постоит рядом, это может перекрыть недостаток в людях.

— Это случайно не мелкий пацан, как раз из команды Пиливерди?

— Он самый… Четвёртый, ты же был с ним в группе на турнире.

— Да? — рассеянно отозвался Четвёртый. — А я и не помню… Хотя это наверное потому что я отходил по своим делам, а они там сами как-то без меня гуляли…

— Почему я не удивлён, — цыкнул Второй.

— В любом случае, это хорошая идея, — потёр ладони Пятый. — Я скажу Пиливерди сегодня… Скажу, что есть вот его группа, пусть он её берёт на дело. С Мэтом, как усилителем.

— Есть ещё участники моей группы. Они пойдут. Я уверен на сто процентов, — сказал я.

— Отлично! Ещё друзья Седьмого. Ну и мы соответственно. Нас тоже куча. Ведь так? — почти все кивнули, подтверждая, что готовы участвовать.

Почти — потому что Третий, конечно же, не кивал.

— Тебя так понимаю не ждём, Третий? — чуть погодя выговорил Пятый. Ему это спрашивать, очевидно, было не очень приятно.

Повисла напряжённая тишина, но тут внезапно Третий решил её громко нарушить, смачно захлопнув страницы.

— С чего бы это?

Пятый удивленно моргнул.

— Обещал помочь — значит, помогу, — отрезал Третий спокойным голосом.

— Это что ещё за неожиданный приступ благородства... — протянул Второй недоверчиво.

— Ты правда хочешь нам помочь? — тоже сомневался Пятый.

— Губы не раскатывайте, — осадил Третий. — Мне лишь любопытно. И полезно в научных и самообразовательных целях.

— Понятно. Ничего нового, — хмыкнул Пятый. — Ну хоть так.

***

К счастью, мы получили денёк на передышку. Можно сказать, я упросил под уважительным предлогом, что нам надо восстановить ману, и не прыгать из одного магического ритуала в другой, как говорится, с корабля на бал. Первый был со мной согласен, несмотря на то, что старался держать достойный и не размазанный вид — ему тоже требовался отдых. Несмотря на всю свою разгоряченность и нетерпение, Пятый не стал нас торопить. Он сказал, что пока будет обсуждать детали мероприятия с Пиливерди, всё подготовит, всем всё объяснит как раз, в общем, найдёт чем занять себя и других, чтобы всё на деле прошло без сучка и задоринки. Тимофеева нас с Первым тоже пока не звала, поэтому можно было немного расслабиться.

Я проспал нефиговых часов двенадцать — впервые за несколько недель нормально, без снов, без ощущения что надо куда-то срочно бежать. Проснулся, когда за окном уже смеркалось, с тем редким чувством, когда голова наконец работает, а не просто изображает работу.

Открыл переписку с Верой.

За время пока я спал, она написала сама — коротко, как всегда.

[Я отследила, что ты нашёл активную точку краевого узла вчера. Это было смело. Но глупо. Я читала старые логи. Такие узлы могут быть нестабильны по-разному. Один раз — везение. Второй раз — не обязательно. В следующий раз, обратись ко мне за помощью. Я ведь не настолько бесполезна, как ты думаешь.]

Потом, через несколько минут, ещё одно сообщение.

«И не ходи туда один.»

Я посмотрел на это сообщение. Потом написал:

«Понял. Спасибо.»

Подумал секунду и добавил:

«Скоро там будет целая толпа. По другому поводу, но всё равно.»

Ответа не последовало — видимо, Вера решила, что это достаточное объяснение. Или ей это было уже не особо интересно.

***

На следующий день под вечер Пятый собрал всех в малой аудитории, где они с Четвёртым умудрились поймать Пиливерди.

Народу набралось неожиданно много. Весь Контур — включая Третьего, который занял стул в самом дальнем углу и демонстративно положил на колени блокнот. Рен, Мира и Энжел и даже Ладек, которых я лично позвал ещё с утра. Мэт стоял у окна с руками в карманах и делал вид, что рассматривает что-то за стеклом. Лисс и Ксана сидели на первом ряду.

Пиливерди пришёл последним.

Он вошёл быстро, как всегда — длинные конечности, белые волосы торчком, перемотанная рука прижата к боку. Встал как вкопанный, хотел было шагнуть назад, но одумался. Забормотал:

— Я думал будет человек... Нет... Да как так...

Потом смущённо опустил голову и прошёл к доске.

— Так-так-так... Хорошо. Хорошо... — начал он, поворачиваясь к собравшимся. — Все здесь... Что меня не перестаёт удивлять... И все правда знают зачем мы тут?

— Примерно, — ответил Рен.

Пиливерди взял мел и нарисовал простую схему — два концентрических круга, между ними пунктирная линия.

— Я попробую объяснить, насколько мне хватает возможностей... Попробую, но не обещаю... Периферийный континуум, или, как вы знаете, карманный мир, название которое я не одобряю, потому что оно неграмотно отражает действительность, — сказал он, постучав по внутреннему кругу. — Это не отдельное место. Это подсистема. Она существует там, где основная система ослаблена или нестабильна. — Постучал по пунктирной линии. — Вот граница. В большинстве мест она плотная, непроницаемая. Но в некоторых — нет.

"О, в восточном квартале — всё очень плохо с этим", — только успел подумать я, как Пиливерди продолжил:

— В городе есть дальний восточный квартал. Заброшенное место в связи со случившейся там непредвиденной магической катастрофой... Там граница достаточно тонкая. Не для телепорта. По крайней мере не сейчас... Но она достаточна для соединения. Поэтому мы пойдём туда. Чем тоньше граница — тем легче работать с тем, что за ней. И именно там наш ответный сигнал будет иметь вес. Мы получим шанс сымитировать в псевдо лабораторной среде нужные условия.

— И когда мы пойдём? — спросил Второй.

— Послезавтра, — ответил Пиливерди. — Ночью. Более подходящая фаза луны. Граница тоньше всего после полуночи. И мне нужен день на подготовку. Нужны кое-какие предметы. И место нужно проверить заранее... Если уж вас собралось так много людей, и вы все заинтересованы в том, чтобы помочь мне, я хочу, чтобы всё прошло...

Он замолчал, и Пятый сделал к нему небольшой шаг.

— Не обязательно, чтобы всё проходило идеально. Если не получится... Ну что ж... Придумаем ещё что-нибудь... — он улыбнулся. — Ну или выучите язык жестов на крайний случай.

Пиливерди грустно усмехнулся.

— Спасибо, Пятый, но я имел в виду безопасность. Я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал.

— Кто-то из нас сейчас застрял в этом проклятом карманном мире. Уже. Страдает, — сказал Рен твёрдо.

— И мы точно знаем, что вы хотите нам помочь спасти исчезнувших, — вставила своё слово Мира.

— Вы один из лучших учителей академии. И лучший наставник, — тонким голосочком сказала Лисс.

— Мы понимаем, если вы как-то связаны с этим чудовищным происшествием, то случайно, — добавила Ксана.

Мэт резко развернулся от окна.

— Слушайте, давайте не разводить нюни и просто сделаем это. Что конкретно надо делать?

Пиливерди вздохнул и посмотрел на Пятого. Тот кивнул, сделался очень серьёзным, поставил руки в боки и начал:

— Так как у нас есть некоторые словесные ограничения, говорить буду я. Вот значит какой у нас план, ребята...

Глава 6. Печать молчания

Ночью Восточный квартал был как всегда самым дружелюбным местом в мире. Гуляй не нагуляешься. Если бы не тускло тлеющие магические прожилки, то здесь бы царил тот ещё мрачняк. Единственное ,что меня порадовало, что в этот раз я тут был не один, как при ловле комара.

Наша небольшая волонтёрская коалиция тихо стягивалась сюда мелкими группами. Мы с Первым, повинуясь въедливой привычке приходить заранее и сканировать периметр, притащились самыми первыми, даже несмотря на то, что мы были с этим местом уже знакомы. Следом, минут через десять, из мрака вынырнули Пятый с Четвертым — у последнего на шее как меховой воротник расположился Костик и смотрел на нас своим немигающим зеленоглазым взглядом. Чуть позже подошли Рен с Ладеком. Ну и остальные ребята. Кого-то я знал неплохо, кого-то знал только по именам, но у всех на лицах застыло одно и то же выражение: полнейшее сосредоточение и боевая готовность. Понять их было несложно — мы все вполне успели прочувствовать очарование тёмных и безлюдных мест на примере Падающего леса и ожидали чего угодно.

Мэт появился отдельно ото всех. Он замер на самом краю сквера, зябко сунув руки в карманы куртки, и медленно осмотрел нас всех. Поймал мой взгляд, но почему-то быстро отвёл глаза, уставился в землю. Стыдно ему было что ли после недавних душевных излияний? Не знаю.

Пиливерди пришёл самым последний. И что было самое странное — шёл он нетипично медленно. И не из-за тяжёлой на вид сумки. Всё его долговязое тело будто одеревенело от напряжения.

Он попросил нас отойти подальше от деревьев и домов — вот сюда, нет, вот сюда, или нет, лучше вот сюда — идеально. Видно, он уже заранее подготовил этот участок, убрал весь мусор и ветки с брусчатки, отодвинул сломанные и забытые ящики. Мы все неловко потопались на нужном месте, не понимая, как встать. Я глянул под ноги — здесь что-то было нарисовано меловой линией. Разобрать, что именно, удалось, когда Пиливерди достал из сумки светящиеся фиолетовые кристаллы и не расставил их по периметру зоны. Кристаллы коротко запиликали, почти как мой интерфейс, и выдали несколько зарядов, зажигая нарисованный рисунок, словно он был сделан горючей жидкостью.

Пять лучей, два идеальных концентрических круга, сложная вязь вспомогательных линий внутри. Тончайшая работа, требующая математической точности. Такое не набросаешь на коленке за пять минут. Пиливерди должно быть рисовал её целый день.

Однако, никаких долгих инструкций и пафосных речей не последовало. Пиливерди просто встал у края рисунка, обвел нашу мрачную компанию воспаленным взглядом и коротко махнул здоровой рукой: мол, занимайте места, как и обсуждали ранее.

Суть была такая.

Когда-то в начале нашего здесь пути Константин вдалбливал в нас искусство удержания активного паттерна. Не применять магию, не выплескивать ее наружу, а именно держать внутри, как до предела сжатую, дрожащую от напряжения пружину. Фокус этот был откровенно муторным, требовал железобетонной дисциплины, но базовые навыки мы всё таки усвоили. Сейчас от нас требовалось именно это. Стоять. Фонить индивидуальной магией. Не дергаться. Стать живыми, пульсирующими якорями собственной личности, чтобы перебить чужеродный коллективный сигнал.

Огневики — Второй и еще пара ребят из команды Пиливерди — заняли позиции ближе к центру, встав по диагонали друг от друга. Зажгли в руках огонь. Один — более похожий на обычный. А второй — ближе к красному. Без агрессии, без боевого запала, просто зажгли на раскрытых ладонях ровное, спокойное пламя, дающее мягкий свет. Наши тени, резко удлинившись, тут же метнулись наружу, за пределы внешнего контура светящейся пентаграммы.

В этом-то и заключался главный смысл. Тень — это не просто отсутствие света, это отпечаток самого паттерна. Коллективный сигнал считывает личность именно через нее. Вытягиваясь наружу, наши тени создавали плотный защитный периметр. Получалось эдакое глухое кольцо из независимых, четко очерченных «я» вокруг эпицентра грядущей бури. Я мог бы задвинуть им целую академическую лекцию на эту тему, но никто, слава богу, не спрашивал.

Мы молча рассредоточились, встали в шахматном порядке, образовав два живых кольца. Мэт пристроился чуть сбоку за нами — его место было отдельное на границе миров, то есть самой пентаграммы. Остальные из нашего контура распределились на втором ряду. А на первом ряду встали девчонки из Собирателей — голубоволосая Лисс, тоненькая, почти прозрачная, хрупкая на вид Ксана, ну и Энжел с Мирой, как всегда безупречно выглядящие в белом.

Пиливерди сделал шаг в самый центр.

Замер, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Бросил короткий взгляд на свою укутанную руку и начал медленно, почти торжественно снимать бинты. Слой за слоем. Тяжелая ткань окончательно спала, и кое-кто из ребят рефлекторно отшатнулся, не выдержав зрелища.

Ожог выглядел по-настоящему жутко и мерзко.

Это был даже не шрам. Какая-то инородная, пульсирующая в такт сердцебиению дрянь, глянцево-черная, с болезненно-лиловыми воспаленными краями. Казалось, прямо под кожей копошится нечто живое, пытаясь выбраться наружу. Вздувшиеся вены вокруг потемнели и разбегались от раны тонкими, мертвыми нитями, отравляя здоровую плоть. Я видел нечто подобное лишь на иллюстрациях в учебнике, в разделе «паттерн-инфильтрация». Так выглядело тело, когда чужая, агрессивная магия пускала в носителе свои паразитические корни.

Пиливерди бессильно опустил измученную руку вдоль туловища и прикрыл глаза. Его сухие тонкие губы мелко задрожали — он начал беззвучно читать что-то, похожее то ли на молитву, то ли на приговор.

Тишина стала неприятной. Хотелось что-то сказать. Ну хоть как-то живым словом разрядить обстановку, но мешать было нельзя.

Тени не ждали долго. Они зашевелились за внешним кругом дрогнули и поплыли.

Плавно, завораживающе тягуче. Словно кто-то огромной невидимой ложкой начал размешивать застоявшийся воздух. Они стали сгущаться, наливаться чернильной тьмой, медленно обретая объем и форму. Это было ничем конкретным, ни людьми, ни фантомами.

Прожилки в старой брусчатке тоже начали менять свой спектр. Сначала они налились агрессивным неоново-синим, как и должно было бы быть при нормальном раскладе, затем сквозь синеву проступил болезненный фиолетовый. А спустя пару мгновений синий пигмент исчез окончательно, уступив место густому, темному цвету, подозрительно напоминающему застарелый синяк.

Из многочисленных щелей в камнях с легким шипением повалил туман. Сизый, с неприятным лиловатым оттенком, он тяжелой массой пополз прямо по мокрой брусчатке. Сначала накрыл обувь по щиколотку, затем поднялся до колен. Он был ледяным. Я чувствовал это неестественное, пробирающее до костей холодом касание даже сквозь плотную ткань штанов.

Спасибо тёплому, настоящему и даже какому-то такому живому свету от огней Рена и Второго. Они не давали нам всем полностью погрузиться в это фиолетовое холодное болото.

АРХ: < /start

наблюдение: активирован отклик периферийного континуума

каналы переключились в режим двунаправленной связи

туман — визуализация граничного слоя

дополнительный комментарий: эффектно /end>

С этой короткой эстетической оценкой происходящего, я был мысленно, но безоговорочно согласен, поэтому быстро переключился на интерфейс.

Меня интересовало только одно: что именно, черт возьми, происходит с паттерном Пиливерди прямо сейчас.

Я отлично помнил про 31 процент фантомного совпадения, про мутные даты найма и прочие странности. И сейчас его магическая структура была распахнута настежь — идеальный, возможно единственный шанс залезть под капот и покопаться в чужом движке.

[Запрос: анализ паттерна — субъект Пиливерди, режим глубокого сканирования]

[Поиск...]

[Предупреждение: паттерн частично нечитаем — внешние наслоения]

[Попытка обхода...]

[Частичный доступ получен]

[Обнаружено: базовая структура паттерна — индивидуальная, стандартный тип]

[Обнаружено: наложение — коллективный фрагмент, тип «делегированный»]

[Соотношение: 69% индивидуального / 31% коллективного]

[Примечание: коллективный фрагмент не интегрирован — он наложен поверх, как внешний слой]

[Примечание 2: фрагмент имеет активную связь с внешним коллективным резервуаром]

[Вывод: субъект прошёл частичную инициализацию в коллективный паттерн, но процесс не был завершён]

[Причина незавершённости: неизвестна — возможно сопротивление субъекта, возможно внешнее вмешательство]

Ну, окей, пазл потихоньку складывался. Он застрял в эдаком магическом буфере. Тенью до конца не стал, но и собой быть уже перестал. Тридцать один процент его истинной сути беспрекословно принадлежит им — болтается где-то в темном общем резервуаре и отчаянно тянется туда, словно иссохший корень к подземной воде.

А пресловутая печать молчания оказалась вообще не заклятием в привычном смысле. Это был системный баг инициализации, жестокий инстинкт самосохранения самой сети. Пока процесс слияния не был закончен, эта чужеродная дрянь внутри него тупо, на уровне рефлексов блокировала любые попытки упоминания того, о чём бы он не имел права говорить больше никогда.

АРХ: < /start

дополнение: данная конструкция называется «незакрытая транзакция»

коллективный резервуар ожидает завершения

пока транзакция открыта — субъект не принадлежит ни одной из сторон полностью

состояние нестабильно по определению

дополнительный комментарий: именно поэтому он такой дёрганый /end>

Я криво, невесело усмехнулся уголком губ. Еще бы тут, мать вашу, не быть дерганым.

Тем временем в эпицентре нашего импровизированного ритуала началось жутковатое движение. Вокруг Пиливерди, словно мухи на кровь, скапливались эти жирные, напитанные тьмой тени. Они расползались по брусчатке, как пролитый из пробитой бочки мазут — густая, тошнотворно бесформенная дрянь. Неспешно, словно пробуя на вкус, они подползли к его ботинкам и полезли вверх, плотно оплетая ноги. Они липли к ткани и тянули его к земле, словно гири.

— Это вообще нормально? — негромко, но с явным напряжением в голосе спросил Рен, с отвращением косясь справа и слева от себя. Ему и Второму не совсем повезло— эти магические жижи проползали очень близко от них. Ладно, что не трогали.

Никто не ответил, и я снова нырнул в спасительные логи интерфейса.

[Мониторинг: процесс антиритуала]

[Статус: активен]

[Наблюдение: коллективный фрагмент паттерна реагирует на резонанс]

[Процесс: идёт]

[Направление процесса: уточняется...]

Пиливерди страшно, неестественно дернулся, так, что хрустнули позвонки, и резко запрокинул голову назад. Глаза широко распахнулись — вместо зрачков на нас смотрели пустые, залитые тьмой дырки. Нижняя челюсть отвисла в беззвучном крике. По шее, бледному лицу и изуродованной больной руке брызнули, вздуваясь, черные вены; они побежали по коже быстро и хаотично, как трещины по тонкому весеннему льду. Тени, пожирающие его ноги, скакнули выше, добравшись уже до пояса, а затем и почти до самой груди.

Я вспомнил Севонта. И что за неделя такая пошла? Звёзды, может, как-то особенно сложились? Одного колошматило, теперь другому плохо. А нам стоять и наблюдать за этим. И спасать.

— Слушай, Пятёрка, ты уверен, что всё так, как и должно быть? — неуверенно выговорил Второй, тоскливо глядя на Пиливерди.

— Да я не знаю, — растерянно выговорил Пятый. — Он вроде бы не говорил, что такое будет, хотя ему многие вещи было сложно говорить… Эй, профессор, вы в порядке? Профессор?! АУ?!

— Не похоже, что он с нами, — холодно заметила Мира.

— Он жив... но структура его паттерна стремительно дестабилизируется. Если я вмешаюсь сейчас, могу нарушить весь ритуал... Но если ничего не делать...

— Нет! — выдали мы одновременно с Первым, оба уже наученные недавним опытом, и потом переглянулись — сначала друг на друга и на Мэта, который опять смущённо отвёл взгляд.

Я немного прочистил горло.

— Лучше не надо. Никаких усилений и поддержек на Пиливерди, пока я не определил проблему. Подождите, сейчас я гляну.

Многие здесь успели узнать мои особенности, поэтому не возражали и просто остались стоять в терпеливом ожидании. Интерфейс показал кое-что новое:

[Уточнение направления процесса: завершено]

[ВНИМАНИЕ: процесс идёт не в обратном направлении]

[Обнаружено: активирован второй слой печати]

[Описание: при попытке обратного снятия первого слоя автоматически запускается завершение незакрытой транзакции]

[Результат: инициализация идёт вперёд, а не назад]

[Вывод: антиритуал не снимает печать — он завершает поглощение]

Я завис на первой строчке. Потом на второй. Вашу кашу… Опять всё не слава богу.

АРХ: < /start

это называется «медвежья ловушка»

дёргаешь — затягивает сильнее

вероятнее всего намеренная конструкция

дополнительный комментарий: кто-то очень не хотел, чтобы это работало в обратную сторону

рекомендация: действовать немедленно /end>

— Так, ребята, у нас и впрямь проблемка, — сказал я наконец. — Всё происходит ровно наоборот.

— Чего… — Пятый инстинктивно дёрнулся.

— Нет! Стоять. Не шевелись. Все — стойте на месте.

Он растерянно вскинул руки.

— Но ему же хреново!

— Подожди, Пятый, — вдруг вмешался Первый. — Сейчас не стоит делать резких движений. Пусть Седьмой всё сначала проверит.

Я кивнул ему благодарно и нырнул в интерфейс.

[Запрос: последствия прерывания процесса] [Анализ...] [Результат: незакрытая транзакция остаётся активной] [Следствие: коллективный резервуар продолжает тянуть паттерн субъекта через открытый канал бессрочно] [Результат для субъекта: состояние значительно хуже исходного] [Дополнительно: разрыв цепи периметра в текущей фазе ускорит поглощение] [Вывод: нельзя ни прерывать процесс, ни нарушать периметр — нужно работать изнутри]

АРХ: < /start незакрытая транзакция хуже закрытой неправильно если остановить сейчас — получите перманентный открытый канал это намного хуже чем было до антиритуала рекомендация: не прерывать периметр, искать решение внутри системы /end>

— Да-а, нам абсолютно точно надо вытащить Пиливерди из центра, — протянул я недовольно. — Но! Процесс нельзя прерывать категорически — иначе станет хуже. Если хоть один якорь исчезнет, коллективный сигнал перестанет встречать сопротивление и просто дотечёт до него целиком… короче, ни к чему это хорошему не приведёт.

— Получается, — сказала Мира, — мы попались в ловушку.

— Вроде того.

— Это классическая конструкция с двойным триггером, — продолжила она, складывая факты. — Внешний слой выглядит как снимаемое заклятие, а внутренний активируется при попытке снятия. Тот, кто это проектировал, рассчитывал что жертва рано или поздно попробует освободиться.

— И сделал так, чтобы эта попытка её добила, — закончил Третий. Холодно, без интонации. — Надо отдать должное, технически — очень элегантно.

— Это отвратительно! — буркнул Пятый. — И что теперь делать?

Я показал указательным пальцем, мол, подождите ещё немного, и нырнул и интерфейс.

[Анализ: возможные решения] [Вариант 1: прямой разрыв связи — риск повреждения паттерна субъекта — недопустимо] [Вариант 2: замещение — если в точку контакта поместить другой паттерн, резервуар завершит транзакцию с ним] [Требование: паттерн должен быть неотличим от оригинала хотя бы в момент контакта] [Доступные средства: иллюзия достаточной точности] [Дополнительно: текущей мощности периметра недостаточно для стабилизации процесса замещения] [Рекомендация: усилить индивидуальные паттерны перед началом операции]

АРХ: < /start у вас есть неплохой иллюзионист — он стоит в периметре и скучает у вас есть усилитель — он тоже стоит и смотрит рекомендация: использовать обоих порядок: сначала усиление. замещение возможно только после освобождения центральной точки. /end>

Я поднял голову.

— В общем, надо вытащить Пиливерди и одновременно поставить что-то на его место в центр. Что-то неотличимое от его паттерна хотя бы на несколько секунд. Этого должно хватить. Тут главное не время, а сам факт. — Я обвёл взглядом периметр. — Но сначала нам нужно больше мощности… Мэт! Ты это умеешь. Ну-ка поддай жару, чтобы все взбодрились.

Уголки его губ дрогнули в неуверенной улыбке. Он быстро опустился на одно колено, прижал ладонь к брусчатке — плотно, всей поверхностью. Глаза его загорелись золотым. Больше спецэффектов не было, и хорошо. Тут их и так хватало в прикуску с светящейся пентаграммой и фиолетовым туманом. Сам я не почувствовал усиления, потому что у меня самого контракта не имелось, но судя по изменившимся лицам и вздохам всех присутствующих — они получили смачный баф. Да и тени, облепившие Пиливерди чуть замедлились.

— Отлично, — сказал я. — Теперь — Третий!

— М? — отозвался тот скучным тоном.

— Похоже ты не зря облагодетельствовал нас своим присутствием.

— Ты перегрелся, Семёрка? — скривился Третий.

— Нет. Нам правда нужна твоя помощь. Очная иллюзия паттерна Пиливерди. Как только мы его вытащим из центра — ты поставишь на его место иллюзию. Коллективный резервуар не проверяет содержимое. Он закрывает соединение с ближайшим совпавшим отпечатком.

Повисло молчание.

— Серьёзно? — сказал Третий. — Значит, вы бы без меня не обошлись?

— Третий, не выделывайся, — строго сказал Первый.

— Что ж, — сказал он лениво. — Я так и думал.

Я на это лишь отмахнулся и повернулся к другим.

— Ксана и Ладек вы у нас самые сильные — идёте в центр, вытаскиваете его из этой дряни, тут нужны крепкие руки, сами видите... Пятый и Четвёрка — быстро занимаете их точки. Рен и Второй держат огонь, не двигаются. Энжел… Тебе лучше тоже сосредоточиться на поддержке, потому что при перемещениях стабильность может падать.

Все названные закивали без лишних слов. Даже Костик, сидящий на плече у Четвёртого, кажется, кивнул.

Рокировка прошла чисто, на одних рефлексах: Пятый текучим движением скользнул на точку Ладека, а Четвёртый занял место Ксаны. Магический контур предсказуемо взбрыкнул. Светящиеся прожилки под ногами жалобно мигнули, густой фиолетовый на долю секунды выцвел до грязно-серого, но вытянул — Энжел и Мэт его подкрепили. Цепь сомкнулась. Устояла.

Ладек с рычанием вцепился в мазутную дрянь у ботинок Пиливерди и тут же сквозь зубы выдал грязное ругательство.

— Оно как смола, зараза! Тянется!

— Аккуратно! — рявкнул я, чувствуя, как по вискам бьёт пульс. — Не рви против волокон, а то ты от него куски тоже вырвешь.

— Да я пытаюсь, мать твою!

Ксана зашла с противоположного фланга. Такая маленькая, тонкая, как тростиночка, но с походкой и взглядом буйвола. Тонкие пальцы глубоко зарылись в пульсирующую тень. Она перенесла вес на пятки и потянула на себя. С такой глухой, хтонической дурью, что древняя брусчатка под её подошвами издала жалобный хруст, покрываясь сеткой мелких трещин.

Второй, не гася пламени на раскрытых ладонях, восхищённо присвистнул.

— Эй, полегче на поворотах. Ты нам сейчас весь камень в крошку искрошишь.

— Прошу прощения, — скромно пропищала девушка и захлопала ресницами.

Липкие тени, скрежеща, поползли вниз. Отступили до колен. Сползли до голеней.

— Он должен был надеть маску, — вдруг донёсся голос Чётвёртого. — Должен был стать таким же, как и они.

Я глянул на него. Он стоял новой позиции как каменное изваяние. Костик на его плече сидел, как попугай у пирата, и любопытно смотрел на Пиливерди. Четвёртый тоже смотрел туда же. Задумчиво, чуть склонив голову к плечу, словно прислушивался к какой-то внутренней радиостанции.

— Откуда ты знаешь, Четвёрка? — спросил я.

— Ну они же там живут, — пожал плечами Четвёртый. — Там, где обитают тени. Под нашей землёй. И они нас не любят… Они думают, что мы слишком… Неровные. Ты знал, Семёрочка?

— Нет, не знал, — пожал я плечами.

— Слушайте, я, конечно, не намекаю, но нельзя как-нибудь побыстрее, — вставил усталый голос Мэта сзади. — А то я тут… Немножко выжимаю из себя последнее.

— Да-да, конечно, сейчас…

Я набрал в грудь ледяного воздуха. Чёрная жижа тем временем сползла к самым щиколоткам. Критическая точка приближалась.

— Третий — готовность ноль!

— Уже, — донеслось из тумана. Флегматично и холодно.

— Ладек, Ксана... Сейчас!

Они рванули синхронно. Без замаха, вкладывая в рывок весь вес и всю ярость. Тени взвизгнули — я готов поклясться, что слышал этот тошнотворный звук, — зацепились, пытаясь удержать жертву, но против ломовой мощи Ладека и стальной хватки маленькой Ксаны порвались. Пиливерди кулем вылетел за пределы контура. Первый мгновенно подхватил его телекинетическим плетением, не дав пересчитать затылком каменные ступени.

В ту же микросекунду Третий сотворил подделку. Вторая версия Пиливерди оказалась в центре, в той же позе, с тем же жутким выражением лица. Один в один. Его иллюзия, имитирующая не только человека, но и его внешние проявления паттерна, оказалась настолько безупречным фейком, что системный интерфейс перед глазами откровенно завис, подавившись пакетами данных. Нет, Третий, точно не зря читал свои книги с утра до ночи.

[Обнаружен паттерн в центральной точке]

[Идентификация: Пиливерди — подтверждено]

[Повторная проверка...]

[Ошибка идентификации: иллюзия]

[Транзакция: завершается...]

[Идентификация...]

[Субъект Пиливерди — найден.]

[Повторная проверка...]

[Несоответствие]

[Повторная проверка...]

[Несоответствие]

[Протокол завершения принудительно активирован]

Система захлебнулась. Оставленные без живой добычи тени разъярённым гейзером ударили вверх. Они жадно, вслепую захлестнули фальшивку в центре. Фиолетовое марево в каменных прожилках полыхнуло так, что выжгло сетчатку — я инстинктивно зажмурился до боли под веками.

А следом рухнула тишина. Звенящая. Абсолютная.

Тени опали шмотками. Они не осыпались пеплом, не стекли в щели мостовой — они просто превратились в мокрые тряпки.

[Транзакция: завершена]

[Коллективный фрагмент паттерна: отсоединён]

[Связь с внешним резервуаром: разорвана]

[Статус субъекта Пиливерди: стабилен]

Свет в мостовой медленно, мучительно сбрасывал агрессивный фиолетовый фильтр, возвращаясь к ровному синему пульсу. Густой туман неохотно оседал, растворяясь в сыром ночном воздухе. На площадь опустилась та самая специфическая, вязкая тишина — звук остановившегося таймера обезвреженной бомбы.

Пиливерди обмяк на брусчатке. Первый осторожно опустил его, лишь когда понял, что опасность окончательно миновала. Мужчина сидел, сгорбившись, и ошалело таращился на свою изувеченную руку. Вместо ужасной раны, теперь на кисти красовался обычный рубец от давнишнего ожога.

— У вас получилось снять печать… — прошептал он, не веря своим глазам.

Я виновато улыбнулся и посмотрел на остальных, показывая лицом, что я и понятия не имел, что печать снимется, но лучше об этом сейчас не говорить. Эту маленькую, казалось бы, деталь в суматохе всех своих интерфейсных сканирований упустил. Ну и ладно. Повезло же. Снялась.

Ладек и Ксана стояли в чёрными липкими руками. Ладек начал было ругаться, что опять ему приходится марать руки в какой-то чёрной фигне, но потом он вспомнил, что рядом дамы и просто продолжил бурчать себе под нос. Ксана меланхолично разглядывала ту самую здоровенную трещину в мостовой, которую только что организовала своими руками. Второго это впечатлило настолько, что он присвистнул.

— Ничего себе, какая ты силачка! Вот это я понимаю! Вот это я уважаю!

Девушка опять смутилась и опустила глаза.

Мэт со скрипом поднялся с колена. Медленно, словно глубокий старик. Вытер измазанную в каменной пыли ладонь о штанину. Энжел тоже отряхнулась, но вместо того, чтобы сбросить пыль, на её белой юбке остались серые разводы от пальцев.

Рен с шумом выдохнул через сжатые зубы, как пловец, вынырнувший из-под толщи воды после долгого погружения.

— Ну что, точно всё? — спросил он, оглядываясь. — А то я знаю, всякая такая чертовщина никогда не заканчивается с первого раза.

— Нет. Сейчас точно всё, — подтвердил я, отключая активные протоколы интерфейса.

Пиливерди медленно поднял голову и посмотрел на нас.

— Их зовут Клан Теней, — начал он и сам вздрогнул, удивившись, что он способен произнести это название без какой-либо магической удавки. — И они… Они обитают именно там, куда вы так отчаянно хотите попасть… Там, где сейчас закрыт вход.

— Они забрали Шестого и остальных? — выступил вперёд Пятый. — Зачем? Что они хотят? Что им надо?

— Спокойно, Пятый, — я подошёл и положил руку ему на плечо. — Я думаю, это лучше обсудить в более подходящих условиях. Правильно, профессор?

— Да… — вздохнул Пиливерди тяжко. — Нам есть что обсудить.

Глава 7. Тень на пороге

Все разбрелись по своим домам. Остались только наш Контур и Пиливерди, которого пришлось тащить на себе в Академию. Оказалось, он жил тут в правом крыле в небольшой комнатушке, размером даже меньше, чем наша стандартная келья, что было удивительно — всё-таки профессор, как никак. Сил у него у него совсем не осталось, поэтому мы его буквально уложили и пошли к себе в молчании.

Спал я в итоге совсем недолго. Часа три, может, четыре, но проснулся в принципе нормальным. Видимо, недавний отдых и щедрый отоспыш ещё давал мне ресурсы. Я откинул одеяло, посидел немного на кровати, привыкая к вертикальному положению, и поплёлся умываться. Из зеркала на меня посмотрело нечто помятое и всё той же серой головой и дурацкой прядью на затылке, торчащей, как антенна. Я вздохнул. И когда я привыкну к этому виду — непонятно. Каждый раз, как в первый раз.

За завтраком все выглядели тоже, в принципе, неплохо. За исключением Пятого. Он был бледный, с покрасневшими глазами, будто не спал вовсе, хотя, наверное, так оно и было — слишком много всего навалилось разом за одну ночь: и надежда, и страх за Пиливерди, и облегчение, что зацепка наконец есть. Он не мог дождаться, когда выдадут билетик на вход в карманный мир, поэтому всё время нервно стучал пальцами по столу. Я подумал о Шестом. Как же он всё-таки гениально уравновешивал прущую энергию Пятого своей флегматичностью и спокойствием. Настоящие Инь и Янь.

Договор был встретиться сегодня утром в аудитории 4-Б, чтобы уже нормально обсудить случившееся, поэтому мы не стали тратить много времени на завтрак и поспешили туда, тем более Пятый нас постоянно торопил.

Через час аудитория 4-Б набилась теми же людьми, что и ночью на площади, только без магического тумана и ощущения, что сейчас кого-то из нас затянет в чёрную жижу. Рен сел рядом со мной, привычно подвинувшись, чтобы освободить мне место под локти. Мира и Энжел устроились у окна. Ладек, Ксана и Лисс — чуть в стороне. Мэт в этот раз сел на галёрку.

Пиливерди вошёл непривычным медленным шагом. На вид — ему стало заметно лучше. Он нашёл силы отмыться, сменил одежду на что-то более светлое, и в целом выглядел как человек, который сегодня решил начать новую жизнь. Пиливерди просто сел за преподавательский стол, в отличие от своего обычного наворачивания кругов у доски, задумчиво подпёр рукой подбородок и спокойно начал.

— Так-так-так… Начну, пожалуй, издалека, молодые люди, — Он помолчал немного. — Мой клан… Да, вы можете удивиться, потому что вы не видите у меня огня на плече, но мой род принадлежал клану. Да, маленькому, слабому, но всё же клану. Огонь стал гаснуть ещё во времена деда. К моменту, когда родился я, все увидели — это конец. На мне заканчивался наш магический век.

Он поднял взгляд. Глаза у него были серые, а белки неестественно белые.

— Тогда они пришли к нам… Тени… Они предложили то, чего у нас всё равно скоро не станет: принадлежность. Общность. Если ты и так теряешь имя, огонь, наследие — почему бы не отдать это добровольно и не получить взамен что-то, что не исчезает вместе с последним носителем крови?

В аудитории стало настолько тихо, что я слышал, как Рен рядом со мной затаил дыхание.

— Моя мать первой сказала "да". Потом отец. Потом старшие братья. Они даже не спорили между собой. Они приняли это как спасение. — сказал Пиливерди просто. — Все. Они не представляли себе жить дальше в позоре. Потерять всё, стать никчёмными людьми, которые не найдут себе никогда достойного места в Империи… Нет, они бы не выдержали… Я оставался последним.

Он на секунду прикрыл глаза ладонью, и мы все при свете дня увидели матовую “бабочку” ожога, оставшуюся после ужасной раны.

— И я почти согласился тоже. Я не мог иначе.

Пятый дёрнулся на своём месте, но промолчал.

— Инициализация уже шла, — продолжил профессор. — Я чувствовал, как меня невыносимо тянет туда — как будто я нашёл место, где меня понимают и принимают. Где никто больше не назовёт меня странным, не будет коситься с непониманием или с жалостью, где не придётся доказывать, что я чего-то стою даже не имея яркого огня на плече, не способный произвести простейшую магию. Не маг, не простой человек. Учитель, который сам ничего не умеет… Но тогда, я почувствовал, что я смогу. Я наконец обрету силу. Пусть и потеряю личную, жалкую, но обрету огромную общую бесконечную. Настоящую… Я хотел там остаться. С ними. Со своей семьёй. Старой и новой…

— Но вы не остались, — тихо сказала Лисс.

— Не остался. — Пиливерди слабо усмехнулся, без веселья. — В последний момент я разорвал ритуал. В самом буквальном смысле — разорвал, хотя это было почти невозможно, и побежал. Не оглядываясь. Мои знания помогли мне. Я знал некоторые магические ходы, поэтому я сумел скрыться.

Пиливерди помолчал, будто собираясь с силами для следующей части, и посмотрел на нас как-то по-новому — уже не как испуганный беглец, а как учитель, который наконец объясняет тему, которую до этого мог только обходить стороной.

— Ту лекцию, про делегированную идентичность, я не из архивов её слепил, молодые люди. Я рассказывал вам о том, что почти сделал сам, своими собственными руками. Каждое слово оттуда я знаю не понаслышке.

Он потёр неестественно длинным указательным пальцем уголок стола.

— Вы знаете, что у каждого из нас есть личный узор. Магический след, уникальный, как отпечаток пальца. Именно он делает вас — вами, а не безликим сгустком силы. Тени эту идею вывернули наизнанку. Они не хранят узор. Они его стирают. Добровольно. Полностью. И взамен получают вот что.

Пиливерди поднял руку и как будто взвесил что-то невидимое на ладони.

— Общий резервуар. Один на всех, кто согласился. Никакой иерархии, никакой разницы между тем, кто был графом, и тем, кто был последним нищим бастардом угасающего рода вроде моего. Все растворены поровну. И знаете, что самое страшное? Это по-настоящему сильнее. Такую защиту невозможно просканировать снаружи — там просто не за что зацепиться. Нет личности — нет мишени. Голая функция.

— То, о чём вы рассказывали на паре, — тихо сказал я. — Про магию как диалог между человеком и миром.

— Именно, — Пиливерди кивнул мне почти одобрительно. — Уберите человека из этой формулы — останется голая, неуправляемая стихия. Ей некому сказать «довольно». Она будет только расти и пожирать всё, до чего дотянется. Именно поэтому древние Императоры запретили такие слияния под страхом самого сурового наказания — потому что бесконтрольный коллективный резервуар опасен не только для тех, кто в нём, а для всех вокруг.

— Тогда почему они прячутся именно в карманном мире? — спросил Пятый — Почему не где-нибудь... здесь? В городе?

Пиливерди слабо усмехнулся — так, будто ждал именно этого вопроса.

— Потому что то, что я только что описал, невозможно спрятать в обычном мире. Резервуар без владельца — это не спокойный, тихий огонёк на плече. Это нечто, что постоянно норовит выплеснуться, разрастись, потянуть на себя всё, до чего дотянется. В городе, под сканерами Совета, среди обычных родовых огней, такую вещь заметили бы в первый же день. Карманный континуум — это слепая зона. Периферия, которую Центральный узел контролирует лишь номинально, свысока, для галочки. Там можно годами копить силу, ставить эксперименты, в турниры вон ребят отправлять — и никто не удосужится посмотреть внимательнее, потому что официально там давно нет ничего интересного. Это просто буферная зона.

Профессор снова помолчал, глядя куда-то в стол.

— А ещё, — добавил он тише, — это дом. Настоящий, единственный, какой у них остался. Когда ты отрёкся от имени, рода, лица — тебе больше некуда возвращаться в обычном мире. Только туда, где такие же, как ты. Так что для них это не просто укрытие. Это то немногое, что заменяет им всё, чем они когда-то были.

Пиливерди замолчал. Пауза затянулась настолько, что стало слышно, как где-то за окном возится в кроне дерева какая-то птица. Он сам, кажется, заметил, что последнюю минуту вещал скорее как лектор перед доской, чем как человек, рассказывающий собственную историю — и на его лице мелькнуло что-то смущённое, почти виноватое.

— Простите, — тихо произнёс он, потерев переносицу. — Заговорился. О механизме в целом рассуждать всегда проще, чем о...

Он не договорил. Рен подался вперёд, облокотившись на парту.

— Профессор, — сказал он негромко, но твёрдо. — Вы остановились на том, что почти согласились остаться с ними… И что вас заставило передумать?

Пиливерди поднял на него свои получеловеческие глаза.

— Лица, — сказал он медленно. — Точнее, их отсутствие… Понимаете, молодые люди, идея эта может звучать красиво, в ней могут находиться глубокие смыслы, но это всё пока ты не увидишь, во что превращаются люди, которые её воплощают. Равенство, братство, ни сильных, ни слабых... А на деле — пустая функция. Ты перестаёшь быть кем-то. Совсем. Ни радости, ни горя, ни памяти о собственной матери. Просто шестерёнка, который выполняет то, что требует механизм.

Пятый сглотнул.

— И ваша семья — осталась там.

— Осталась.

— Вы поэтому так страшно выгля.. — начал было Второй, но получил лёгкий подзатыльник от сверху сидящей Миры, другие тоже на него осуждающе покосились. — Да что? Ну это же правда… — продолжил он, жалостливо потирая голову.

Пиливерди не обиделся и горько улыбнулся.

— Да. С тех пор я вот такой, — он посмотрел на свою руку со шрамом. — Не до конца свой. Не до конца их внешне и внутренне, — Вздох. — Печать держала меня ровно посередине. Идеальная тюрьма без стен… Я годами хотел рассказать. Пойти к Совету, к ректору, да хоть к первому встречному студенту — и просто закричать: слушайте, это не миф, не теория, это происходит прямо сейчас, под вашими окостеневшими носами. Но я физически не мог соврать даже во спасение. И не мог сказать правду. Оставалось либо молчать, либо говорить загадками, которые никто, кроме особо внимательных, не расшифрует.

— Как с лекцией про делегированную идентичность, — сказал Рен.

— Именно, — кивнул он. — Это был максимум, на что я оказался способен за все эти годы. Робкая попытка закинуть удочку и надеяться, что кто-то её заметит. Особенно сейчас, после этого ужасного и негуманного турнира.

— Мы заметили, — грустно сказал Рен.

Пиливерди медленно закивал.

— Заметили. И чуть не поплатились за это. — Улыбка сползла с его сероватого лица. — Знаете, самое неприятное даже не годы молчания, не печать, причиняющая боль каждую секунду существования. Самое неприятное — что если бы я нашёл способ заговорить раньше, до того, как всё это случилось на турнире... возможно, никто бы не пропал и не подвергся опасности превратиться в Тени.

Пятый снова дёрнулся, будто его толкнули в грудь, но опять смолчал. Только костяшки пальцев, которыми он вцепился в стол, побелели.

— Пока рано отчаиваться и говорить, что пропавшие подверглись такому же ритуалу обезличивания, — сказал Первый пытаясь сохранять атмосферу здравомыслия.

— Да, это нелогично, — согласилась Мира. — Они бы тогда всех похитили, а не только одну группу.

— Шестой умеет управлять тенями. Может, поэтому? — предположил Четвёрка, поворачивая голову на Пятого.

— Да я откуда знаю… — потёр лицо тот.

— Есть некоторая логическая связь, — подтвердила Мира.

— Слушайте, сейчас это всё пока неважно, — переключился опять Первый. — Теперь нам нужно понять, как их искать.

— А точнее — как попасть в карманный мир, — уточнил Пятый.

— Да. Конечно, но это будет тяжёлый путь, — сказал Пиливерди, и впервые за всё утро в его голосе прорезалось что-то похожее на решимость. — Периферийный континуум — пространство со множеством ограничений и условностей. Дело в том, что…

Дверь аудитории с грохотом распахнулась.

На пороге стояли двое Смотрителей в серо-стальной форме, за ними — Администратор. А следом, не торопясь, чинно, вошли ещё трое. Женщина в тёмно-синей мантии Совета. Незнакомый мне мужчина с тяжёлым, властным лицом. И… Олар.

Я удивлённо поднял брови.

Наш вечно утомлённый самый первый куратор. Тот самый человек, единственный из всей администрации почуял, что со мной что-то не так, но вместо того, чтобы сдать меня Касу, промолчал, прикрыл мне, так скажем, задницу. Я его так давно не видел, что, блин, даже и не вспомню когда в последний раз. Да ладно уж говорить, я уже и забыл о нём. Занятия у него постепенно сошли на нет — расписание тихо переписали на других преподавателей, а сам он будто испарился. И вот он стоял здесь, в дверях аудитории 4-Б, с абсолютно непроницаемым лицом.

Какого чёрта он тут забыл?

Ответа не ожидалось, потому что Администратор уже развернул свиток и заговорил тем самым своим особенным тоном — никаким.

— Профессор Пиливерди, — начал он, не поднимая глаз от бумаги. — В связи с поступившими сведениями о вашей причастности к деятельности, направленной на подрыв авторитета Высшего Совета и разжигание бунтарских настроений среди учащихся Академии, а также в связи с зафиксированным фактом ночного вывода группы студентов за пределы охраняемой территории, в район с ограниченным доступом, без соответствующего разрешения администрации, вы подозреваетесь в организации заговора против установленного порядка.

Клянусь, мы все одинаково выпучили глаза, когда это услышали.

— Что?! — первым не выдержал Пятый, вскакивая со стула так резко, что тот с грохотом отлетел назад. — Это бред! Какой заговор?!

— С подтверждения старшего советника Орвина Каса, — продолжил Администратор, будто и не услышал, — предписывается немедленное задержание профессора Пиливерди до начала судебного разбирательства.

— Это полная чушь! — Рен вскочил следом, сжимая кулаки. — Он никакие бунты не организовывал!

— Верно! Вы хотя бы уточните, что мы делали сначала. Мы вообще-то ритуалы с Тенями… — начал Второй, но его прервали.

— Второй, лучше молчи…

— Вы не можете задерживать человека, просто так, среди бела дня, без изначального письма с уведомлением... — начала было Мира, но осеклась: Смотрители синхронно шагнули вперёд, и стало очевидно, что «можем» здесь решает явно не она.

Пиливерди не пошевелился. Не встал, не испугался, не стал спорить, не выставил ладони в защитном жесте. Просто медленно, почти спокойно повернулся к вошедшим и слегка склонил голову — как человек, ждавший этого визита всю жизнь.

— Что ж… Понимаю, — сказал он тихо.

Один из Смотрителей накастовал ему на запястья светящиеся магические наручники. Пиливерди повёл кистью, проверяя их на прочность, и на губах у него мелькнула слабая, кривая усмешка.

— А знаете, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — нормально. Определенно приятнее печати.

— Профессор... — выдавила Ксана, бледная как полотно.

Пиливерди обвел аудиторию долгим взглядом, извиняющимся, будто хотел запомнить каждого лица.

— Не переживайте, молодые люди, — произнес он, и в голосе прозвучало то самое неуклюжее тепло, с которым он обычно рассказывал про своих любимых фантомов на лекциях. — Это явно какое-то недоразумение. Кто-то что-то не так понял, не так услышал. Я всё объясню. Меня отпустят, вот увидите. Не стоит из-за этого волноваться.

Больше он ничего не сказал. Смотрители развернули его к выходу и повели прочь — не грубо, но и без малейшей заботы о том, поспевает ли он за их шагом.

Проходя мимо нас, Олар на секунду задержал на мне взгляд. Всего на секунду. Ничего не сказал, никак не отреагировал — просто посмотрел, как смотрят на что-то, что заметили, но решили пока не трогать. Это было странно. Чёрт. Реально, что он своим появлением хотел показать?

Администратор дождался, пока все уйдут и развернул свиток дальше.

— Всем присутствующим надлежит учитывать, что данное собрание зафиксировано и доведено до сведения руководства Академии и Совета. В настоящий момент к вам мер применяться не будет. Ограничимся предупреждением. — Он сделал короткую паузу, обвёл взглядом всех, не задерживаясь ни на ком в отдельности. — Однако любое последующее собрание подобного характера — вне учебного расписания, в составе, превышающем численность закреплённой команды — будет расценено как повторное нарушение и повлечёт куда более серьёзные последствия. Вплоть до задержания. Прошу разойтись немедленно.

Оставшиеся смотрители опять предупреждающе шагнули вперёд. Все быстро поглядели друг на друга и начали подниматься, не успевая даже перекинуться словом. Я поймал взгляд Пятого — тот выглядел так, будто из него разом выкачали весь воздух.

— Как они так быстро узнали, — шепнул он мне на ухо, пока нас буквально выпихивали в коридор. — Это вообще как?

— Без понятия, — так же тихо ответил я.

— А что теперь делать?

— Тоже без понятия.

***

Мы дотопали обратно в своё крыло понурой процессией, ни на кого особо не глядя, погружённые каждый в собственные безрадостные мысли, когда на повороте коридора нас перехватил Константин.

— Опаздываете, — коротко бросил он, будто мы вообще были в курсе, что куда-то опаздываем. — Практическое занятие. Тренировочный зал. Живо.

— Какое занятие? — растерянно переспросил Второй. — У нас его вроде и в расписании...

— Живо, — повторил Константин тем тоном, при котором дискуссии в принципе не предусмотрены.

Мы пошли за ним в конец теряясь, что происходит. Мы давно не заходили в этот зал. Странно. Но сегодня всё было странно. Константин закрыл за нами дверь, привалился к ней спиной, скрестил руки на груди и долго молча нас разглядывал.

— Ну и что вы вытворяете? — спросил он наконец.

— В смысле? — не понял Второй.

— В прямом. Что вы вообще делаете? Куда вы лезете? — Голос Константина скрежетал. — Ночные вылазки в закрытые кварталы. Ритуалы. Профессора с подозрительными связями. Вы хоть понимаете, во что вы сейчас вляпались?

— Мы искали способ вернуть Шестого, — тихо сказал Пятый. — И вообще откуда вы знаете?

— Я знаю. И я знаю, что вы искали, — отрезал Константин. — И я вас понимаю. Правда понимаю. Но вы забыли, зачем вы вообще здесь находитесь.

— Почему же… Не забыли, — сказал Третий. Ну конечно же.

— Вы здесь, чтобы выучиться. Пройти Проверки. Их никто не отменял, что бы там ни случилось на турнире. Будет следующая. А вы вообще об этом не думаете. Бегаете по трущобам, ввязываетесь в авантюры, баламутите всю академию и Совет. Вы не должны этим заниматься. Вы даже не представляете, чем вы именно рискуете, отвлекаясь на все эти мелочи.

— Мелочи? — не выдержал Пятый. — И что вы предлагаете, так просто взять и забыть про Шестого? Сидеть тут и делать вид, что так и надо?!

— Этот вопрос не в вашей компетенции, — тяжело произнёс Константин. — Это решают другие люди. Не вы.

— Не наша компетенция? — выговорил Первый, сложив руки на груди. — Он часть нашей команды.

Константин долго молчал, глядя мимо нас — в стену, в прошлое, в то, о чём мы могли только догадываться.

— Из семи вас в живых останется не каждый, — сказал он наконец, тихо, но так, что каждое слово будто отпечатывалось в воздухе. — Так было всегда. Так устроен протокол. Ни один Контур ещё не дожил до финала в полном составе.

— Ну это ещё не факт, — сухо сказал я.

— Это факт. Это неизбежно. И вы не понимаете всей важности этого процесса. Всего смысла, почему вы вообще тут находитесь.

Тишина стала такой, хоть режь её на куски.

— Что вы хотите этим всем сказать, наставник? — медленно произнёс Первый.

— Я хочу сказать, — Константин посмотрел прямо на Первого, — что мне не всё равно. Именно поэтому я говорю вам это прямо, вместо того чтобы позволить вам самим догадаться слишком поздно, пока вы там бегаете и играете в магические игрушки с другими детьми. Вы резервные копии ИМПЕРАТОРА. Вы должны сосредоточиться на этом… Протокол не требует, чтобы выжили все. Он требует, чтобы выжил хотя бы один. И каждый Контур, который решал, что важнее спасти всех, чем выполнить задачу... — он на секунду прикрыл глаза, — терял всех. До единого. Я лично закрыл больше таких дел, чем хотел бы помнить. Один живой — это победа. Семеро мёртвых, которые до последнего пытались быть братьями, — это то, что я видел слишком много раз.

Внезапно проснулся Арх.

АРХ: < /start

анализ логики

критерий успеха постепенно деградировал

исходная задача: сохранить контур

текущая задача: сохранить хоть кого-нибудь

дополнительный комментарий: тревожная динамика. опасение скрытых угроз

/end>

— То есть вы предлагаете нам заранее друг друга похоронить? — с полнейшим непониманием спросил Первый. — Ещё недавно вы сами велели нам держаться вместе, становиться командой. А теперь что — забить и снова начать друг друга ненавидеть, потому что так безопаснее?

— Я не приказываю вам ненавидеть друг друга, — впервые за весь разговор Константин повысил голос, и в нём прорвалось что-то похожее на надрыв. — Я говорю вам не терять голову. Держаться вместе — не значит бросаться всей толпой в каждую тень, которая утащила одного из вас. Это значит выжить. Как можно большему числу из вас. И если для этого нужно сначала пройти Проверку, а не воевать с Советом на голом энтузиазме — значит, так и надо сделать.

— Значит, дело сложнее, чем просто «быть смелыми», — тихо сказал я, глядя на Пятого, у которого на скулах ходили желваки. — Он не говорит забыть про Шестого. Он говорит — не устраивать самоубийство всей семёркой, пока ищем одного.

Константин посмотрел на меня долгим, почти благодарным взглядом — будто удивился, что хоть кто-то из нас способен его хоть чуточку понять.

— Именно, — сказал он. — Мне тоже неприятно это говорить, Седьмой. Поверь. Но лучше я скажу вам это сейчас, пока вы все ещё дышите, чем потом буду стоять тут один. Опять…

Никто не нашёлся, что на это ответить. Даже Пятый молчал — плечи опущены, кулаки разжаты, весь его пыл будто выгорел в один момент, оставив после себя только усталость.

— Проверка будет, когда Совет разберётся с текущим бардаком, — добавил Константин уже спокойнее, отталкиваясь от двери. — А до тех пор — учитесь. Тренируйтесь. И ради всего святого, не привлекайте к себе внимания больше, чем уже привлекли… Всё. Свободны.

Константин вышел первым, оставив нас переваривать услышанное в гулкой тишине пустого зала.

— Он не понимает, о чём говорит, — тихо заметил я.

— Он живёт прошлым, — вдруг сказал Четвёрка, отвлечённо поглаживая подбородок Костика, сидящего у него на плече. — Это всегда было его главной слабостью.

***

Ближе к вечеру, когда я уже почти собрался просто рухнуть на кровать без сил и без единой мысли в голове, в дверь постучали. Я уже знал этот стук, и знал, что на полу будет оставлен конверт с очередным приглашением от Тимофеевой. И я бы не прочь пойти обсудить задание и Севонта, разумеется, но, если честно, так хотелось это сделать чуть попозже. Может завтра или через неделю…

Слова в открытке, как назло, были такие:

«Жду вас в саду. Сегодня — на ужин».

Ну да. Какой мне отдых. Размечтался.

Глава 8. Травяной ренди

Сад Тимофеевой встретил нас знакомым уютным беспорядком — те же нарочито неровные каменные дорожки, та же кривая яблоня посередине, цветочки, грядки и забытые в земле садовые инструменты. Я невольно поймал себя на тёплом чувстве узнавания — за всё время этот сад как-то незаметно перекочевал в категорию мест, где мне честно нравилось бывать, и не только потому, что обычно мне здесь давали кофе.

Сегодня были некоторые новшества.

Во-первых, вечер — я никогда ещё не был здесь в темноте, и сад в свете мягких фонариков, развешанных гирляндами и свечей, расставленных по беседке в стеклянных плошках, выглядел непривычно: по-своему таинственно, но всё равно по-домашнему. А во-вторых, стол. Вместо привычного фарфорового сервиза с кофе и вазочки с вареньем беседку занимал полноценный, основательно накрытый ужин — скатерть, горячее в закрытых судочках, от которых уже отсюда, от калитки, пахло так, что живот предательски заурчал.

Мы с Первым подошли ближе, ища глазами Тимофееву, но её нигде не было.

— Странно это как-то, — тихо сказал Первый, разглядывая стол, но не решаясь присесть. — Она хочет, чтобы мы тут набивали животы, пока остальные сейчас грызут сухой хлеб в общаге?

Я его прекрасно понимал. Ощущение было ровно такое же — неприятное, липкое, несправедливое. После последних событий — антиритуала, ареста, тяжёлого разговора с Константином — казалось особенно неправильным вот так просто взять и сесть за этот красивый стол, поэтому мы с Первым так и остались стоять истуканами.

— Мальчики, — раздался голос Тимофеевой откуда-то сбоку из деревьев, хотя там вроде не было прохода. — Что же вы стоите, будто здесь ловушка.

Мы повернулись, попробовали вглядеться в темноту. Увидели Тимофееву, торопливо идущую к нам с улыбкой. Так по простому она шла, придерживая край скромного платья, словно она уходила срочно ответить на телефонный звонок и чувствовала теперь неловкость за невежливую задержку.

— Не уверен, что это сейчас будет уместно, — начал Первый.

— Почему же? — искренне удивилась Лидия.

— Сейчас не самое спокойное время, чтобы нам тут рассиживаться на шикарных ужинах, как баловни судьбы, — сказал я.

— Ах, неужели вы так беспокоитесь за своих… коллег? — Лидия села на своё место и замахала рукой у лица, будто запыхалась после спешки. — Хвалю ваши честь и достоинство, мальчики, но не переживайте — я обязательно организую общий банкет, как только будет удобный момент. Это я вам обещаю. Все вы заслуживаете отдыха. — Она сделала приглашающий жест в сторону стола. — Но пока… Прошу… Вам двоим полагается отдельная благодарность за успешное задание, и я собираюсь её выдать сегодня, пока она не остыла. В буквальном смысле.

— Мы правда не голодны, — соврал Первый настолько неубедительно, что даже сам, кажется, поморщился от звука собственных слов.

Тимофеева склонила голову, окинула нас взглядом — тем самым, каким она обычно оценивала, стоит ли конкретное упрямство того, чтобы с ним бороться, — и улыбнулась одним уголком рта.

— Хорошо, — сказала она покладисто. — Тогда просто присядьте. На пять минут. Просто посидеть, без обязательства заниматься нечестным чревоугодием. А потом, если действительно захотите уйти голодными в знак солидарности с товарищами — я вас никак не задержу. Даже склонюсь перед вашими выдержкой и принципами.

Формулировка была настолько масляной, что я невольно фыркнул. Пять минут рядом с тем, что источало этот чудесный запах — и уйти голодными? Серьёзно? Ну Лидия. Ну лиса.

Мы, разумеется, сдались уже на второй минуте. Тимофеева разложила по тарелкам что-то запечённое, золотистое, с хрустящей корочкой, полила соусом, от которого щипало в носу приятным, а не злым образом, и я честно попытался сохранить лицо человека, который ест из вежливости, а не потому что продался за еду. Получилось не очень. Мы с Первым были точно с голодного края.

— Вот видите, — заметила Лидия, наблюдая, как Первый — вечно сдержанный, собранный Первый — накладывает себе вторую порцию с таким видом, будто это дело имперской важности. — Совесть — штука хорошая, но пустой желудок ей не товарищ.

Некоторое время мы просто ели молча, и, признаться, это было божественно после суток, набитых кашей, нервами и адреналином. Тимофеева тоже ела — неторопливо, аккуратно, но с явным удовольствием, будто этот ужин был важен и для неё самой, а не только для нас.

— Как вы, должно быть, поняли, — начала она, — я уже говорила с моим милым бедным другом Севонтом.

Я поднял взгляд.

— И как он?

— О, он намного лучше. — Она отпила из бокала. — Гораздо лучше, чем я ожидала на этом этапе, если честно. Паттерн стабилизировался, всплески прекратились полностью. Он всё ещё слаб, но впервые за долгое время говорит о будущем, а не только о прошлом.

— Приятно слышать, — искренне сказал Первый.

— Он просил передать вам обоим, что когда окончательно окрепнет — ждёт вас в гости. Не по делу. Просто так. — Тимофеева слегка улыбнулась. — Кажется, впервые за много лет он хочет видеть у себя людей.

Я вспомнил того затравленного, скрюченного в кресле человека с картинами по стенам и подумал, что это, наверное, действительно неплохой итог для, казалось бы, для спланированного на коленке, такого безнадёжного задания.

— Вы молодцы, — добавила она тише, задумчиво глядя на нас. — То, как вы это провернули… Нет, это правда впечатляет, мальчики! Этого не смог сделать ни один из тех, кого к нему присылали до вас. Кто бы мог подумать… Я горжусь вами. Правда.

От этой фразы стало очень неловко. Мы с Первым синхронно поёрзали и переглянулись. Не потому что слышать это было неприятно, наоборот, чего уж, скрывать, но почему именно неловко — оставалось только догадываться.

Первый, впрочем, быстро вернул разговор в привычное русло — вежливо, но без промедления.

— Нам повезло, — сказал он, отставляя приборы. — Мы смогли решить эту проблему. Но теперь у нас самих появились проблемы посерьёзнее.

Мы рассказали ей всё. Про ночную вылазку в восточный квартал, про ритуал, про освобождение Пиливерди от печати, про его утреннюю исповедь — коротко, но без утайки, — и про то, чем всё это закончилось: арест прямо во время разговора, на полуслове.

Тимофеева слушала, не перебивая, и по мере рассказа её лицо менялось — сначала лёгкое любопытство, потом сосредоточенность, а к концу — что-то похожее на настоящую тревогу, без всякой наигранности.

— Вот как… Я и не догадывалась, — протянула она в конце. — Новости, мягко говоря, неприятные. — Она отставила бокал и на секунду прикрыла глаза, будто прогоняя в голове какую-то цепочку мыслей. — Задержание преподавателя без официального разбирательства, без предварительного уведомления, прямо во время занятий, с подтверждением от одного-единственного советника — это не просто странно. Это на грани законности. Даже для человека статуса Каса.

— Значит, вы тоже не понимаете, зачем ему это было нужно? — уточнил Первый.

— Мотив в общих чертах понимаю — обвинение в заговоре звучит удобно, когда надо убрать неудобного человека без лишних вопросов, — сказала она сухо. — Но не понимаю срочности. Обычно Кас действует медленно, методично, копит информацию месяцами, прежде чем сделать ход. А тут — молниеносно, буквально на следующее утро. Узнал и послал людей. Чего он испугался? Что вы серьёзно найдёте через Пиливерди вход в карманный мир? Если так, то он очень далёк от обстановки и даже сам не понимает насколько. Пиливерди имеет некоторые знания, но они скорее увеличивают масштаб работ, а не облегчают ситуацию.

За столом ненадолго повисла тишина. Тимофеева отломила кусок хлеба, покрутила его в пальцах, так и не съев.

— Вопрос в том, что будет делать Кас дальше. Даже, если предположить, что он вот настолько сильно не хочет, чтобы вы контактировали с карманным миром.

— У нас тоже есть этот вопрос, — сказал я. — Особенно в контексте того, что нам сегодня напомнили, что Проверка никуда не делась. Что протокол продолжается, что бы ни случилось.

Тимофеева подняла взгляд.

— Протокол? Хм… Кто вам это сказал?

— Константин, — ответил я и, заметив, как удивлённо на меня глянул Первый, добавил: — То есть наш наставник.

Лидия хмыкнула, приложилась опять к бокалу, подумала-подумала что-то сама себе и сухо усмехнулась.

— Ох, Константин всегда был такой излишне суетливый. Хотя ведь так и не скажешь по нему на первый взгляд, неправда ли? — Это было риторическое. — Не думаю, что вам стоит о нём беспокоиться и слушать его, мальчики. Он просто старый вояка. Он хороший человек, поймите меня правильно, я не хочу его оскорбить, но он совсем ничего не понимает. Просто у него заноза в одном месте и синдром спасателя. Это лишь создаёт лишний шум, не больше.

— Что вы имеете в виду, Лидия? — не понял Первый.

Тимофеева сделала ещё глоток и посмотрела на нас уже без усмешки — спокойно и чуть устало.

— Я имею в виду, что Константин не политик и даже не настоящий маг, если честно. Он телохранитель. То есть он буквально заточен на то, чтобы думать о телесном... А так же он человек, который слишком много потерял на этой службе, — сказала она. — Вы ведь наверняка уже поняли, что вы у него не первые. Он вёл контуры до вас. И стирание наблюдал тоже он. Не Совет, не Кас — он лично. Совет присылает бумаги, а стоять над результатами протокола приходится наставнику.

Она чуть повела острым плечом.

— После такого человек либо ломается, либо строит себе броню из простых правил. Константин выбрал второе. «Выполняйте протокол. Не высовывайтесь. Не привязывайтесь». Это не мудрость, мальчики, это шрамы. Он говорит вам не то, что верно, а то, что когда-то помогло бы ему самому меньше страдать. Поэтому слушать его можно, а вот строить по нему свою жизнь — не советую.

— Но про Проверку он всё-таки не соврал? — уточнил я. — Она будет?

— Будет, — кивнула Тимофеева без малейшего колебания. — Тут он прав, и тут даже Кас ничего не изменил бы, если бы захотел. Дело не в бюрократии и не в чьей-то злой воле.

— А в чём тогда? — спросил я. — Хотелось бы наконец услышать нормальное объяснение, а не «так было всегда».

Тимофеева на секунду задумалась, подбирая слова, а потом заговорила ровным, чуть отстранённым тоном. Кажется, ей эта тема не особо нравилась, но она её терпела.

— Вы же помните базовый принцип: магия — это диалог между личным паттерном и миром. Паттерн уникален, как отпечаток. А теперь представьте, что происходит, когда семь абсолютно идентичных паттернов одновременно претендуют на одну и ту же позицию наследника, привязанную к Центральному узлу.

— Но у нас же не идентичные паттерны, — заметил я, сам про себя думая, что у меня-то вообще его нет. — У нас магия у всех разная. Характеры разные. Даже почерк, я уверен, разный.

— Верно, — Тимофеева кивнула, ничуть не смутившись, будто ждала этого возражения. — Сейчас — разные. В этом и весь фокус, Седьмой. Вы были запущены как семь копий одного исходного паттерна — по крайней мере, так это описано в протоколе. Идеально идентичных на момент старта... Но паттерн — не мёртвый слепок, он живёт, реагирует, накапливает опыт. С первого же дня каждый из вас начал расходиться с остальными — новые условия, новые решения, новые связи. То, что вы сегодня семеро разных людей с разной магией, — это не ошибка протокола. Это его рабочий процесс.

— Подождите, — Первый нахмурился, — то есть расхождение и было целью?

— Насколько я могу судить, целью было и остаётся другое, — она подняла палец. — Узел не может бесконечно держать семь привязок к одной позиции. Но и выбрать между семью идентичными копиями он не может — не за что зацепиться, они равнозначны. Понимаете? Чтобы отбор вообще стал возможен, копии сначала должны стать разными. Разойтись достаточно далеко, чтобы появилось, что сравнивать. Вот зачем вас учат, тренируют, ставят в разные ситуации — система выращивает различия. А Проверки — это точки замера. Момент, когда узел смотрит, чей паттерн закрепился прочнее, стабильнее, состоятельнее — и постепенно ослабляет привязки остальных.

Мне стало слегка не по себе. В такой формулировке вся наша учёба, все задания, даже дурацкие лекции про фантомов — всё это выглядело не образованием, а длинной программой сортировки, где нас откармливают различиями, как гусей перед забоем. Хотя что я удивлялся. Я же уже это знал. Просто подзабыл, отвлёкся.

— То есть чем сильнее мы отличаемся друг от друга, — медленно проговорил я, — тем проще системе выбрать. И тем проще ей... отпустить остальных.

— Примерно, — сказала Тимофеева просто, не пытаясь подсластить. — Пока вы были идентичны, устранение любого из вас было равносильно порче исходника — бессмысленно и опасно. Теперь, когда вы разошлись, каждый из вас — отдельная ветка. А ветки, как известно, можно обрезать, не убивая всё дерево.

— Очаровательно, — пробормотал я. — Значит, все эти «найди себя», «раскрой свой потенциал» — это не про нас. Это про удобство сортировки.

— Это про обе вещи сразу, — спокойно поправила она. — В том-то и ловушка этой системы, что она честная. Тот, кто действительно нашёл себя и закрепил свой паттерн прочнее других, — тот и останется. Никакого произвола, никакой политики, чистая механика. — Она чуть помолчала и добавила тише: — По крайней мере, так это задумывалось.

— Задумывалось? — зацепился Первый.

— Любая механика хороша, пока никто не пытается положить палец на весы, — Тимофеева пожала плечами с деланной лёгкостью, но взгляд у неё был совсем не лёгкий. — А желающих положить палец, как вы уже могли заметить, в этой истории больше чем достаточно.

Я откинулся на спинку стула, переваривая услышанное. Звучало логично. Уродливо, холодно, но логично — и от этого почему-то было ещё хреновее. Выходило, Константин со своими шрамами и Тимофеева со своей теорией говорили, по сути, одно и то же — просто один как солдат, а другая как учёная.

И всё же что-то в этой стройной схеме едва заметно поскрипывало. Если мы стартовали идеально одинаковыми и расходились только за счёт опыта — почему способности у всех проклюнулись так быстро и так по-разному, будто были заложены заранее? И куда в эту красивую модель «семи равнозначных копий» вписывается четвёртая позиция, которая, если верить архивам, системой вообще не назначается, а занимается? Я мысленно повертел вопрос и решил не озвучивать. Пока. Слишком уж аккуратно Тимофеева подбирала слова — как человек, который рассказывает правду, но не всю.

АРХ: < /start анализ модели: внутренне непротиворечива полнота: сомнительна дополнительный комментарий: удобные модели редко бывают полными /end >

Вот и я о том же, Арх. Вот и я о том же.

— Раз уж мы упёрлись в желающих положить палец на весы, — сказал я вслух, стараясь звучать небрежно, хотя этот вопрос свербел у меня в голове давно, — можно спросить про одного конкретного такого желающего?

— Конечно, — Тимофеева слегка наклонила голову. — Но сначала я подолью ещё нам травяного ренди. Тут, как говорится, без бутылки не разберёшься.

Она привстала, наполнила наши бокалы из пузатого графина, в котором плескалось что-то янтарно-зелёное, пахнущее одновременно мёдом и полынью. Первый попытался было прикрыть свой бокал ладонью, как самый правильный, но под взглядом Тимофеевой ладонь как-то сама собой убралась. Слабак. Впрочем, я свой бокал даже прикрывать не пытался — после сегодняшнего дня организм требовал компенсации, и я не видел причин ему отказывать.

— Итак, — она снова уселась, сделала глоток и кивнула мне. — Ваш конкретный желающий.

— Кас, — сказал я. — У меня с ним никак не складывается картинка. Он ведь лично приходил к нам перед Первой Проверкой. И из его слов выходило, что он не хочет, чтобы кто-то из Контура погиб. Звучало почти как забота, представляете? От человека, который спит и видит, как закрыть всю программу контуров под корень. — Я отпил ренди. По горлу прокатилось тёплое, с горчинкой, и сразу стало как-то хорошо. — А потом выясняется, что он лично мониторит Четвёртого. Отдельно от всех. То он переживает, чтобы никто не погиб, то пасёт конкретно одного из нас, как ястреб. То одно, то другое. Где логика?

Тимофеева покрутила бокал в пальцах, глядя на янтарную жидкость на просвет.

— А кто вам сказал, что это противоречие? — спросила она. — Мне это, наоборот, кажется совершенно последовательным. Просто вы смотрите не с той стороны.

— В смысле?

— Кас не заботится о вас как о людях, Седьмой. Он заботится о системе, — сказала она прямо. — Вы ведь уже и без меня знаете, чему я, кстати, не очень-то и удивлена, что четвёртая позиция в Контуре — особенная. Она не создаётся системой, она занимается. И, насколько можно судить, играет роль якоря. Стабилизатора всей структуры. Если это так — а по всему выходит, что так, — то устранение Четвёртого не ослабляет Контур на одну седьмую. Оно рушит его целиком. Разом. Так что когда Кас «мониторит» Четвёртого — он не охотится. Он стережёт то, без чего вся конструкция развалится раньше срока, а система лишится наследника вовсе. А это для него куда хуже, чем несколько лишних резервных копий.

Я застыл с бокалом на полпути ко рту. Обидно было признавать, но в такой трактовке дёргавшие меня месяцами факты действительно складывались — как задача, которую крутишь-крутишь, а потом кто-то мимокрокодил поворачивает лист на девяносто градусов, и решение оказывается очевидным.

— А его слова про то, что он не хочет ничьих смертей? — спросил Первый.

— Тоже не забота, а расчёт, — Тимофеева долила ему, не спрашивая, и он на этот раз даже не дёрнулся. — Хаотичная, беспорядочная гибель по ходу Проверки — неуправляемый исход. А Кас — человек контроля. Вам ли не понимать, Первый. Касу важно не количество выживших, а предсказуемость результата. Смерть ради смерти его не интересует. Его интересует итог, в котором остаётся ровно тот, кто нужен. Не случайность.

Она сделала паузу, задумчиво глядя на пламя свечи. Оно было немного лиловым.

— Хм-м, — протянула она наконец, и в её голосе прорезалось что-то новое, будто она сама только что додумала мысль до конца. — А знаете, это правда становится всё интереснее и интереснее. Смотрите, что получается. Официальная версия Совета какая? Сбой на турнире — трагическая случайность, портал схлопнулся сам и восстановлению не подлежит, сделать ничего нельзя, все свободны, расходимся. Так?

— Так, — согласился Первый.

— Тогда объясните мне вот что. — Она подалась чуть вперёд. — Если это действительно случайность и портал действительно мёртв — чего Кас так дёргается? Один опальный профессор без грамма боевой магии рассказал детям страшную сказку про запрещённый орден, который сидит где-то под землей. Ну и что? При закрытом-то наглухо портале это просто болтовня. Никакой угрозы. А он вместо того, чтобы пожать плечами, срывается на арест в течение суток. Ну это даже как-то не солидно. Согласитесь?

Мы сделали неопределённые размышляющие мины. Лидия надула губы и медленно покрутила бокал.

— Люди так себя ведут, когда боятся не болтовни, мальчики. А того, что болтовня окажется правдой. Или того, что кто-то начнёт проверять официальную версию на прочность — и обнаружит, что она эту проверку не выдерживает.

Я покачал головой. Однако ж.

В переводе с дипломатичного языка Тимофеевой на нормальный это звучало примерно как: «со сбоем на турнире всё не так, как нам рассказали, и Кас в курсе».

— Вы хотите сказать, что портал... — начал Первый осторожно.

— Я пока ничего не хочу сказать. Это было бы опрометчиво. — мягко перебила Тимофеева, и по её тону было ясно, что тема на сегодня закрыта. — Может только то, что за реакциями Орвина всегда стоит больше информации, чем у окружающих. И его сегодняшняя реакция мне нравится куда меньше самого ареста.

Мы с Первым переглянулись. Приятного в этой мысли было мало, но звучала она пугающе правдоподобно.

— Ну да ладно. За чьи-то глупости и сбои в системе пить не будем, — вдруг решительно пристукнула кулаком по столу Тимофеева и подняла бокал. — А вот за Севонта, собственно, из-за кого мы тут сегодня собрались — обязательно. Давайте, мальчики. За успешно закрытые задания и за людей, которые снова начали говорить о будущем.

За такое грех было не выпить. Ренди с каждым глотком шёл всё мягче, разговор куда-то тёк, свечи потрескивали, и в какой-то момент я осознал, что сижу, развалившись на стуле совершенно неподобающим для резервного наследника образом, Первый рассказывает Тимофеевой что-то про мои вопиющие методики работы, размахивая вилкой, а сама Тимофеева смеётся — по-настоящему, запрокидывая голову, и выглядит лет на пятнадцать моложе.

Официальная часть вечера, судя по всему, сошла на нет, а мы и не заметили.

— Раз уж мы сегодня разговариваем откровенно, — сказал я, подперев щёку рукой, — можно личный вопрос?

— Вы сегодня горазды на вопросы, Седьмой, — усмехнулась она. — Что ж. Валяйте.

— Вот советник Олар. Вы его знаете? Кто он вообще такой?

Она на секунду замерла с бокалом в руке, потом сделала глоток и вздохнула с наигранной грустью.

— Ах, я думала, вопрос будет действительно личным и более интересным… Ну а так… Да. Конечно я знаю Олара. Мы учились все вместе в Академии. Много-много лет назад. — Она кокетливо склонила голову набок. — А почему вы спрашиваете, Седьмой?

— Он был сегодня на задержании Пиливерди, — сказал я, наблюдая за её разрумяненным от выпивки лицом. — Меня это удивило. Почему он? Стоял в дверях, вошёл вместе со Смотрителями… Первый, ты вот заметил? — Первый согласно покачал головой и закинул в рот неестественно крупную черешню. — Вот и чего бы ему таким интересоваться? Он вроде как обычный преподаватель. Которого мы, к слову, месяцами в глаза не видели.

Тимофеева засмеялась.

— Оларчик, — протянула она с такой неожиданно ностальгической теплотой. — Он всегда был очень необычным человеком.

Лидия подперла подбородок ладонью, глядя куда-то мимо меня, будто разговаривала не с нами, а с собственными воспоминаниями.

— Его семья не первый век уже баснословно богата. Один из старейших и крупнейших кланов Империи. Огонь у него с детства был такой яркий, что его сравнивали чуть ли не с императорским. Он мог получить всё… Нет, вы не понимаете, абсолютно всё! Даже и просить не надо. И знаете, что он со всем этим делал?

— Похоже, опять что-то глупое, как и предыдущие люди, которых мы сегодня обсуждали, — предположил я.

— Верно! Опять глупости… Тоесть ничегошести… Ничего совершенно, — она коротко рассмеялась. — Абсолютно ничего он с этим не делал. У него были деньги — а он одевался в такое тряпьё, будто одолжил одежду у нищего с рынка. Мало того, что родился в семье высшего ранга, так ещё и красавцем рос, я серьёзно. Но он зачем-то придумал нарочно отращивать волосы и вечно ходить лохматым, помятым. У его клана были лучшие и редчайшие конесобы — а он предпочитал добираться до Академии пешком. Часами. По пыльной сельской дороге.

— И в чём логика? — спросил я вытянувшись вперёд от любопытства.

— Вот и мы все тогда, молодые, зелёные, задавались тем же вопросом, — Тимофеева пожала плечами, но в её голосе не было насмешки. — Кто-то считал его чудаком. Кто-то — избалованным пижоном, который просто скучает и придумывает себе развлечения, потому что настоящих проблем у него в жизни отродясь не водилось. Может, поначалу отчасти так и было.

— Или, может, он бунтовал, — заметил Первый, тоже на вид раздобревший. Кажется, у него даже уши порозовели.

Лидия задумчиво покачала головой, крутя бокал за тонкую ножку.

— Возможно-возможно, — протянула она. — В любом случае, я не считаю, что он делал что-то неправильно. И стал тем, кто он есть сейчас, несмотря на то, кем он мог бы стать… Да хоть верховным советником. Легче лёгкого. Я бы лучше проголосовала за него, чем за Каса. И, поверьте, я знаю, что говорю, потому что и Кас учился вместе с нами.

— Кас?! — вырвалось у нас с Первым практически хором.

— Мир магической аристократии тесен, мальчики, — Тимофеева явно была довольна произведённым эффектом. — Рано или поздно все пересекаются на школьной скамье. Не сказать, что мы были близкими приятелями, но да — один поток, одни коридоры, одни турниры.

— Тогда рассказывайте, — потребовал я, окончательно забыв про остатки субординации. — Каким он был? В нашем возрасте?

Тимофеева картинно закатила глаза, но по её лицу было видно, что она с удовольствием предвкушает рассказ. Она долила всем ещё ренди — графин, как я заметил, уже показывал дно — и устроилась поудобнее.

— Орвин был... очень целеустремлённым мальчиком, — начала она, явно подбирая формулировку помягче. — И это несмотря на то, что магия у него никогда не была выдающейся. Честно говоря, для его амбиций — так совсем откровенно посредственной. Зато он очень рано понял, что сила — не единственный способ побеждать.

— То есть? — уточнил Первый.

— Помню один смешной турнир, — Тимофеева хитро прищурилась. — Учебный, магические дуэли по парам, ничего серьёзного — развлечение для старшекурсников. Орвин по силе паттерна был слабее доброй половины участников. И тем не менее выиграл весь турнир целиком, после третьего круга ни разу толком не выйдя на арену.

— Это как? — не понял я.

— А очень просто, — Тимофеева усмехнулась. — Он не тратил силы на бои, которые мог не выиграть. Вместо этого он две недели до турнира в тихушку договаривался с участниками. Кто-то был должен ему услугу. Кому-то он пообещал какие-то преференции. Кого-то просто убедил, что выгоднее уступить ему бой, чем портить отношения с человеком, который умеет помнить и хорошее, и плохое. К финалу на арене остались практически одни его должники. Формально — чистая, честная победа по всем правилам. По факту — он выиграл турнир задолго до того, как тот вообще начался. Просто заранее расставил фигуры.

Первый издал что-то среднее между фырканьем и смешком.

— Звучит подозрительно похоже на то, как он сейчас управляет Советом, — заметил он.

— Именно поэтому я вам это и рассказываю, — Тимофеева подняла палец. — Он не изменился ни капли. Просто ставки выросли — с турнирных очков до целой Империи. Тогда все смеялись: забавный хитрый мальчишка, побеждает без единого удара. Никому в голову не пришло, что через тридцать лет ровно та же черта будет означать контроль над Советом. — Она покачала головой. —Будем честны, мальчики — люди вообще редко меняются. Меняется только размер доски, на которой они играют.

— А вы? — спросил я, осмелев от ренди. — Вы на тех турнирах кем были?

— Я? — Тимофеева изобразила оскорблённую невинность, которая не обманула бы и Костика. — Я была очень и очень прилежной ученицей, Седьмой. Сидела на трибуне со свитком и всё записывала.

— Почему-то мне кажется, что записывали вы не ход дуэлей, — пробормотал Первый.

— Какие вы всё-таки стали подозрительные, — вздохнула она с деланным сожалением, но уголки губ у неё предательски дрогнули. — И правильно. Так и продолжайте.

***

Из сада мы выкатились уже изрядно навеселе — Тимофеева на прощание всё-таки всучила нам с собой початую бутылку того самого ренди, «на дорожку, чтобы не скучали по пути», и то ли это была шутка, то ли проверка на самодисциплину, потому что где-то на середине пути до Академии бутылка как-то сама собой опустела ещё наполовину.

— Ты знаешь, Седьмой, что ты вообще-то неплохой такой парень? — сказал Первый, когда я подхватил его за шиворот, чтобы он не угодил в канаву, которую в темноте было сложно заметить.

О, он был уже очень хорош. Его разобрало куда сильнее меня, и мне было очень смешно и непривычно это наблюдать. Хотя и сам я, конечно, не являлся образцом трезвенности.

— Спасибо, — сказал я, стараясь идти ровно, хотя дорожка под ногами предательски покачивалась. — Ты тоже ничего так.

— Нет, ты не понял, — Первый остановился и повернулся ко мне, вцепившись в моё плечо уже двумя руками, будто хотел донести мысль исключительно через физический контакт. — Ты вообще что творишь? Что творишь? Как ты это всё делаешь… Вот так смотришь, как будто сквозь… И всё видишь. И сразу такой… э-э-э, туда-сюда, там-сям… И вчера. И в доме. И вне дома…

Как ни странно, я его хорошо понял.

— Да у меня такая магия, просто подфартило.

— Не-ет, дело не в магии. Ты это всё в кучу собираешь. Ты умеешь. Я бы, может, тоже хотел. А вот… У меня всего лишь… Пф-ф, — он что-то показал пальцами в воздух, как будто хотел стрелять паутиной.

— Ну ничего себе! У тебя так-то телекинез. Не хухры-мухры.

— И что?! — Первый положил мне тяжёлую руку на плечо. — Телекинез… Толку от него, когда надо с людьми иметь дело… Склеивать их… Вот ты — клей. Понимаешь? Клей Контура. Без тебя мы бы уже давно разлетелись к чертям.

Мы, покачиваясь, побрели дальше, обнявшись за плечи, как два студента после сданного экзамена, а не как резервные копии наследника Империи, которые по идее должны были покалечить друг друга ещё в самом начале знакомства.

— А ты, между прочим, — сказал я, — держишь всю эту команду буквально на честном слове и упрямстве. И ты всё время смотришь и всё замечаешь… Я с магией своей. Но ты-то своими настоящими глазами! Вот это я понимаю! Это важно! Ты всегда спокоен и непробиваем!

— Да ничего я не спокоен, — признался Первый резко махнув рукой. — Это так кажется.

— Ну вот я тебе и говорю! — я похлопал его по спине, может, чуть сильнее, чем планировал, отчего он слегка качнулся вперёд. — Тем более, если это не так! Тем более! Ты держишь форму лучше нас всех вместе взятых. Серьёзно. Я тобой… ну прям восхищаюсь. Серьёзно. Я реально рад, что Тимофеева именно тебя считает за настоящего Императора. И что мы вот тут с тобой постоянно шастаем…

Первый резко остановился, всмотрелся в меня несколько секунд с абсолютно пьяной, но абсолютно искренней серьёзностью — и вдруг притянул меня в неуклюжие, крепкие объятия прямо посреди дороги.

— Так-так, полегче, — я неуверенно похлопал его по спине, чувствуя, как у меня самого почему-то предательски защипало в носу — то ли от ренди, то ли от усталости, то ли от того, что за последние сутки было слишком много всего, и хоть что-то тёплое сейчас оказалось очень кстати. — Мы же вроде договорились не хоронить друг друга раньше времени. Значит, и обниматься на прощание пока рановато.

— Не на прощание, — Первый отстранился, вытер нос рукавом с абсолютно детской непосредственностью и посмотрел на меня мутными, но полными решимости глазами. — Просто на будущее... Чтобы ты знал заранее… Что бы, если что… Когда оно на самом деле начнётся…

— Ага-ага… Ловлю на слове, — я усмехнулся и, подхватив его под локоток — потому что идти прямо самостоятельно он уже мог с большим трудом.

До своего крыла мы дошаркали, распевая вполголоса что-то невнятное и полностью выдуманное на ходу — про турниры и Тимофеевой гарниры. Благо в такой поздний час коридоры были совершенно пусты, и никто, к счастью, не стал свидетелем того, как две резервные копии императора, шли обнявшись.

Глава 9. Молчаливый жук

Начался наш завтрак с того, что у Первого из дрожащих рук выпала ложка и брякнулась прямо на пол. Он было потянулся за ней вниз, но как-то странно застопорился на полпути, сделал тихий выдох и с величайшей осторожностью выпрямился назад. Судя по его бледной физиономии и надувшимся щекам — его сильно замутило.

— Чего это с тобой? — поинтересовался Второй.

— Да ничего, — ровно отозвался Первый.

— А лицо тогда у тебя почему такое, словно над тобой тоже какие-то антиритуалы проворачивали?

Я на всякий случай решил уткнуться носом в кружку. Внутри плескался отвар, именуемый тут чаем, по вкусовым ощущениям подозрительно напоминавший жидкое сено, но конкретно сегодня даже сено казалось мне пищей богов — обезвоженный организм требовал жидкости в поистине промышленных масштабах. Голова была тяжеленной и гулкой, будто пустой чугунный котел, по стенкам которого кто-то мерно поколачивал половником.

Ренди Тимофеевой, который вчера пился так мягко и приятно, сегодня поутру выкатил счет с солидными процентами.

— Ну-ка, погодите, — Второй перевел цепкий, чисто таможенный взгляд с Первого на меня, а затем обратно. — Что-то с вам обоими неладное. Что у вас там с вашей многоуважаемой советницей случилось?

— Ничего. Мы ужинали, — ответил я.

— Ужинали? Да вы выглядите… — он вдруг принюхался. — И пахнете… Бражкой?

За столом зашуршало. Третий отложил в сторону свою книгу. Четвёртый тоже стал принюхиваться. Мне показалось, что сидящий на его плече Костик тоже догадался и посмотрел на нас с неким осуждением, хотя, возможно, я это просто выдумал — коты ведь вечно ходят с таким выражением морды.

— И правда… — медленно протянул Пятый. — Получается, пока мы тут сидели и пытались переварить все это дерьмо, вы вдвоем спокойненько бухали с советницей?

— Никто не бухал, — попытался я возразить. — Мы... немного продегустировали из вежливости.

— Судя по вашим помятым рожам, продегустировать из вежливости вы успели всё, что у нее там нашлось.

— Слушай, Пятый... — попытался встрять Первый.

— Нет, а что такого? — Пятый демонстративно откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. — Все логично. Любимчики советницы получили награду. Задание-то вы закрыли. Большие красавцы! Ну а мы тут так, посидим в сторонке. А нам что, нам не привыкать.

— Перестань, Пятый. Ужин был сугубо рабочим, — произнес Первый уже более жестким тоном.

— Ну да, конечно. А кто орал в ночи? Я сначала подумал, мало ли кто. У нас тут постоянно какая-то тарабарщина творится. А это, оказывается, вы пьяные тут песни распевали.

Я ощутил, как у меня предательски начинают гореть уши. Проклятье. Неужели мы и вправду так орали?

— Да бросьте вы, — примирительно вступил в разговор Четвёртый, продолжая наглаживать Костика. — Как им было отказываться в такой ситуации? Вот такая у них появилась возможность. Да у кого угодно из нас бы появилась получить плюшку, мы бы тоже воспользовались. Я уж точно. А что нет? Я люблю повеселиться. Кто не любит?

— Да дело вообще не в веселье! — резко оборвал его Пятый, и голос его из язвительного вдруг стал просто невероятно усталым, что было раз в сто хуже. — Дело в том, парни, что вчера нам открытым текстом заявили: в живых останется только один. Один, доходит до вас? А эти двое в тот же самый вечер пошли и нажрались. Радостно им. Вы там, часом, уже не начали праздновать, а? Типа мы не с ними. Наша хата с краю?

Вот это был настоящий удар ниже пояса. От неожиданности Второй даже крякнул.

— Ты сейчас конкретно перегибаешь, — глухо сказал Первый, потирая лоб.

— Серьезно? — Пятый вперил в него тяжелый взгляд. — По-моему, я попал в самую точку. Константин черным по белому напомнил, что мы тут друг другу не братья, а банальные конкуренты. И знаете, в чем главная ирония? Вы двое оказались первыми, кто начал это доказывать на деле. У вас теперь отдельные ужины. Отдельные поручения. Своя собственная жизнь. Прекрасно устроились.

— Никто нигде не устраивался... — начал было я.

— Шестого нет уже тридцать с лишним дней, — жестко перебил Пятый. — Это много, мать вашу. А у вас тут неожиданное веселье.

Тишина рухнула такая плотная, что можно было расслышать, как Костик на плече Четвертого вылизывает себе лапу.

И вот в этот момент мне стало по-настоящему паскудно. Вовсе не из-за похмелья, а потому, что в словах Пятого, при всей их вопиющей несправедливости, таилась заноза правды. Мы ведь и правда веселились. Хотя поначалу и отказывались, но сдались ведь. Решили погедонистичничать. И потом я даже не вспомнил про наши общие проблемы ни разу — ни в тот момент, когда ржал над байками Тимофеевой, ни тогда, когда мы с Первым клялись друг другу в вечной дружбе посреди ночной улицы.

АРХ: < /start

зафиксировано: снижение групповой сплочённости

триггер: неравномерное распределение ресурсов

дополнительный комментарий: классическое развитие обиды

/end >

Ну да. Спасибо Арх, а то я не вижу.

Пятый продолжил что-то ворчать. Ему вторил Второй, только недовольный по большей степени тем, что его обделили вкусностями. Третий еле слышно усмехнулся. Вот кому, а ему наблюдать за нашим с Первым пропесочиванием было приятно. Дай ему кастрюлю, он бы с удовольствием постучал по ней ложкой над нашими головами.

Я резко поставил кружку на стол.

— Да уж... со стороны мы сейчас и правда выглядим двумя последними сволочами, — произнес я.

Пятый, который явно набрал в грудь воздуха для продолжения скандала, слегка сбился с ритма.

— Не то слово, Седьмой!

— Ну я могу долго и нудно извиняться за вчерашний вечер, но практического толку от этого будет ноль. Так что давайте-ка лучше по делу. — Я обвел взглядом присутствующих за столом. — Я хочу реабилитироваться, и у меня есть предложение. Одна такая штука, вроде как чуть-чуть заглянуть в карманный мир.

Теперь на меня пялились абсолютно все.

— В каком это смысле — чуть-чуть заглянуть? — поинтересовался Второй.

— В самом прямом. Вы же в курсе, что у меня бывают видения. Специфическая магия и всё такое. — Я старался подавать это будничным тоном, словно речь шла о покупке хлеба. — Так вот, эти самые видения можно... как бы это сказать, направлять в нужное русло. Если вычислить правильное место и оказаться там в правильный момент — в той точке, где граница между нашим слоем и периферийным континуумом истончается, — я способен поймать картинку оттуда. Прямо изнутри.

— И ты всё это время молчал?! — снова взвился Пятый.

— Да не молчал я. Просто уверенности не было, что фокус сработает повторно, — выдал я ложь, которая была правдой ровно наполовину. — К тому же это ни черта не просто. Требуется конкретная пространственная точка и жесткие временные рамки. Эти точки постоянно перемещаются, их нужно отслеживать и вычислять. Но конкретно сегодня... — я выдержал короткую паузу, — сегодня у меня будут координаты новой аномалии. И я собираюсь попробовать.

О том, что прошлая аналогичная попытка едва не стоила мне потери сознания, а по прогнозам Веры могла стоить и чего-то куда более необратимого, я предпочел умолчать. Моральный дух за столом и так болтался на уровне плинтуса, поэтому мне кровь из носу нужно было вернуть этим людям хоть какое-то чувство движения вперед. Ощущение того, что мы все еще команда.

— Так… Ну что я могу сказать, я иду вместе с тобой, — безапелляционно заявил Пятый.

— Слушай, Пятый, это не совсем хорошая идея, точнее она может быть неудачной, там может быть...

— Я. Иду. С тобой. — Он сверлил меня немигающим взглядом. — Если с той стороны мелькнет хотя бы крошечная зацепка про Шестого, я хочу узнать об этом самым первым. Я имею на это право.

Я посмотрел на него: на глубокие темные круги под глазами, на упрямо сжатую челюсть — и молча кивнул.

— Ладно. Мы пойдем вдвоем.

Про себя же я нехотя отметил, что так будет даже лучше. В прошлый раз Вера настойчиво рекомендовала не устраивать подобные пограничные фокусы в гордом одиночестве. Ну, значит, один я и не буду. В случае чего Пятый — парень крепкий, без проблем доволочет мое бездыханное тело обратно до Академии. И, возможно, даже обойдется без чтения нотаций по пути.

Как оказалось, похмельный мозг вообще удивительно склонен к оптимизму.

***

После завтрака я заперся у себя в комнате и отбил сообщение Вере.

«Привет. Нужна новая точка. Швы сдвигались за этот месяц?»

Ответ прилетел не сразу. Я успел умыться, влить в себя еще порцию остывшего отвара и некоторое время полежать, изучая трещины на потолке, прежде чем интерфейс наконец-то мигнул.

[Привет. Двигались. Чего бы им не двигаться. В последнее время работает крайне сомнительно. А тебе зачем?]

«Хочу еще разок попробовать. Есть зацепка, что наши пропавшие могут находиться в ПК. Мне нужно это проверить».

В этот раз пауза оказалась куда более затяжной.

[Не советовала бы это делать]

«Я так и подумал».

[Нет. Ты не подумал. В прошлый раз у тебя случился неконтролируемый выброс прямо на границе. Твой паттерн — если это недоразумение вообще можно так назвать — нестандартный, и шов реагирует на него соответствующим образом, криво. Обычного наблюдателя граница просто-напросто не пускает внутрь. А вот тебя она попыталась втянуть. Разницу улавливаешь?]

«Улавливаю. Но втянуться — это же, в некотором роде, как раз то, что мне и нужно?»

[Это ни разу не смешно. Если втянет частично — сработают протоколы незакрытых транзакций. Ты просто зависнешь между слоями, а вытаскивать тебя оттуда будет некому и нечем. Твое сознание может вообще не вернуться в тело. Либо вернется, но не полностью. Либо вернется не твое]

Последняя фраза про «не твое» мне особенно пришлась по душе. Большое спасибо, Верочка, теперь у меня точно будет крепкий, здоровый сон.

«Что же. Чему быть, того не миновать. У меня тупо нет других вариантов. Человека, который знал обходной маршрут, вчера благополучно арестовали. А нам в контуре сейчас ой как нужна надежда».

Снова повисла долгая, тягучая пауза. Я уже грешным делом решил, что она просто перестала отвечать — за ней в последнее время водилась такая привычка, — как вдруг пришло новое сообщение.

[Северо-западная окраина. Сразу за крепостной стеной, около реки. Нужно спуститься к воде по южному берегу, отсчитать четыреста шагов от старого паромного причала вниз по течению. Шов сейчас болтается там, но он очень мелкий и нестабильный. Временное окно — от заката и до наступления полной темноты, потом он уйдет на глубину]

Отступ.

[Я попробую кое-что сделать удалённо для поддержки. Не уверена, но лучше чем ничего. Но всё-таки лучше не ходи один]

«Не волнуйся, один не пойду. Беру с собой в качестве страховки самого громкого парня из нашей команды».

[Как знаешь. И вот еще что запомни. Если почувствуешь, что тебя начало затягивать, — ни в коем случае не сопротивляйся рывком. Расслабься и выходи плавно, медленно, как выныривают из воды. Резкий рывок просто порвет транзакцию].

«Понял. Огромное спасибо. Ты лучшая».

На это последнее сообщение она вообще ничего не ответила.

Я лежал и пытался анализировать. Что-то в этом нашем диалоге явно не сходилось, но гудящая с похмелья голова никак не могла нащупать, что именно. Вера была категорически против этой вылазки. Она расписала мне все риски настолько подробно и технично, словно зачитывала лекцию из учебника по безопасности. И при всем при этом эта же самая Вера в итоге довольно быстро выкатила мне координаты.

Люди, которые хотят отговорить от идиотской идеи, так себя не ведут вроде бы.

АРХ: < /start

наблюдение: субъект «Вера» декларирует явное несогласие, но оказывает полное содействие

предположения: она либо жалеет вас, но понимает, что упрямство неизлечимо. Либо она подумала и решила воспользоваться ситуацией для каких-либо своих целей.

рекомендуется учитывать обе гипотезы

/end >

— Арх, какой же ты всё-таки циник, — пробормотал я вслух.

Но мерзкое зерно сомнения он, зараза такая, всё-таки заронил.

***

Выдвинулись мы ближе к вечеру, чтобы без спешки попасть в нужное временное окно «от заката до темноты». Путь предстоял не из близких: сначала через половину города, потом выход через северо-западные ворота, а дальше пилить вдоль крепостной стены до самой реки. Я прикинул, что это займет около полутора часов ходу. Полтора часа наедине с Пятым.

И вот тут-то и выплыла одна крайне странная вещь.

Мне было ужасно неловко. Ну вот вообще. Совершенно не о чем с ним разговаривать.

Эта мысль меня удивила не на шутку.

С тем же Первым — вечно сухим и застегнутым на все ментальные пуговицы — разговор всегда завязывался сам собой. Даже сразу и не вспомню о чём именно, но мы редко прям молчали-молчали. Да если и молчали, то с Первым можно было комфортно молчать.

А вот Пятый — душа компании, невероятно общительный и дружелюбный парень, который в столовой обычно трещал без умолку, — сейчас шел рядом и молчал как партизан. Причем не насупленно и не обиженно. Это я бы понял, он молчал как-то иначе.

Я предпринял попытку номер один где-то на выходе из нашего родного квартала:

— Слушай, а ты вообще знал, что у Администратора, оказывается, нормальное имя есть? Мне Тимофеева проболталась. Я его, правда, уже забыл. Но важен сам факт!

— Да? Ну надо же, — пожал плечами Пятый.

Всё. На этом диалог благополучно скончался.

Попытка номер два состоялась минут через десять, когда мы проходили рыночную площадь:

— О, погляди, вон там жарят эти... как их там... ну, которые выглядят как пирожки, но на самом деле не пирожки. Помнишь, такие нам подавали в общей столовке, и Второй ими объелся как не в себя и потом сутки сидел в уборной?

— Это точно. Хреново ему пришлось, — равнодушно усмехнулся Пятый.

И снова глухая тишина. Я искоса покосился на напарника. Профиль как профиль. Шагает быстро, размашисто — мне даже приходилось слегка удлинять шаг, чтобы за ним поспевать. Он не выглядел человеком, которому морально плохо настолько, что он не хочет вести светские беседы. Скорее он выглядел человеком, который занят важным делом.

Попытку номер три я предпринял уже от полнейшего отчаяния, на самом подходе к воротам:

— А вот скажи мне, ты никогда не задумывался, почему у нас у всех разная магия, а кормежку нам готовят одинаковую? Ну, в смысле, а вдруг телекинетикам для нормальной работы нужно вдвое больше белка, а...

Пятый повернул ко мне голову и остановил тяжелый взгляд.

— Седьмой. Чего с тобой такое?

— Да вроде ничего особенного.

— Ты всю дорогу идешь и безостановочно что-то мелешь. Зачем?

Я от такого поворота даже сбился с шага.

— Ну... — я слегка замялся. — Люди вроде как обычно разговаривают, когда идут куда-то вместе. Ну, знаешь, чтобы не было неловко в тишине.

— А мне и так не неловко, — очень просто ответил Пятый. — Мы с тобой идем к точке. Как дойдем — будем работать. Чего воздух-то зря сотрясать?

Сказал и спокойно отвернулся. Без всякой грубости — абсолютно искренне. Он в самом деле не понимал, зачем нужно генерировать этот пустой словесный шум.

И вот тут до меня, наконец, дошло. Пятый никогда не был болтуном в классическом понимании — да, в компании он мог тараторить за троих, но вся его болтовня всегда вращалась вокруг какого-то действия: подначки во время тренировок, жаркие споры над планами, комментарии к текущим событиям. Такого жанра, как «разговор ради самого разговора», социальная смазка для заполнения пауз или светская беседа, в его картине мира просто не существовало. Если было дело — он говорил исключительно о деле. Если дела пока не было — он замолкал и ждал.

Видимо, именно так это и работало у них с Шестым. Тот предпочитал молчать от природы, а этот — в перерывах между задачами. Идеальная связка: ноль неловкости на двоих.

А я тут, как дурак, лезу со своими пирожками.

— Всё, понял, — кивнул я. — Больше не болтаем.

— Ну можем, конечно, но зачем… — промычал Пятый.

Дальше мы шагали в полном молчании. И, что самое странное, как только я перестал тужиться и пытаться искусственно заполнить тишину, она моментально перестала давить. Просто два человека идут по дороге. Солнце медленно садится. Пыль шуршит под ногами. Всё нормально.

Сразу за северо-западными воротами город заканчивался как-то внезапно, без всякого перехода — только что вокруг теснились дома, лавки и брусчатка, и вот перед тобой уже раскинулся дикий пустырь, какие-то редкие кривые сараи и избитая грунтовая колея, ведущая к реке. Столицу с этой стороны огибала водная артерия — не какая-то там могучая и судоходная, а вполне обычная спокойная речка, с песчаными берегами и склонившимися ивами, которые лениво полоскали свои ветки в воде.

Солнце уже вплотную зацепилось за горизонт, заливая воду густым медным светом. Если честно, было очень красиво. На какую-то долю секунды я даже забыл, ради чего мы сюда приперлись.

— Вон причал, — Пятый указал пальцем вперед.

Остатки старого паромного причала торчали из воды черными, насквозь прогнившими сваями — самого парома здесь, судя по всему, не видели лет двадцать. От этих гнилушек мы старательно отсчитали ровно четыреста шагов вниз по течению — Пятый считал вслух, сосредоточенно и серьезно, словно сдавал нормативы, — и спустились по узкой песчаной тропке к самой кромке воды.

— Ну и чего теперь делать? — спросил Пятый, озираясь по сторонам.

— Теперь будем искать.

— А что именно ищем?

— Аномалию, — я активировал интерфейс и запустил сканирование периметра. — Что-то такое, что ведет себя в пространстве не так, как положено законами физики. Во время моей прошлой попытки это был комар.

— Комар, — повторил Пятый абсолютно ровным голосом, без капли выражения.

— Да, комар.

— То есть мы притащились сюда искать комара?

— Мы притащились искать шов между мирами, — терпеливо пояснил я, не отрываясь от сканера. — Просто иногда он принимает форму комара. Местная граница нестабильна, и через нее периодически просачивается всякая мелкая живность. Эта живность начинает существовать одновременно и там, и тут, из-за чего ведет себя крайне глючно. Если заметишь какое-то странное насекомое, да что угодно странное — сразу маши рукой.

Пятый одарил меня тяжелым взглядом человека, который окончательно передумал задавать уточняющие вопросы, и молча двинулся вдоль берега, внимательно изучая землю под ногами.

В течение следующих двадцати минут со стороны мы, должно быть, напоминали двух сбежавших из лечебницы пациентов: двое здоровых крепких парней бродят в сгущающихся сумерках по речному берегу, согнувшись в три погибели, и с маниакальным упорством разглядывают песок, камушки и заросли осоки. Я водил невидимым интерфейсом по кустам, словно сапер миноискателем. Пятый же на полном серьезе останавливал и допрашивал взглядом каждую пролетающую мимо стрекозу.

— Вот этот подойдет? — он ткнул пальцем в пролетающего мотылька.

— Нет. Это обычный.

— А вон тот?

— Пятый, это муха.

— А вдруг она из другого мира прилетела, как ты говоришь?

— Она прилетела из ближайшей помойки. Давай, ищем дальше.

[Сканирование периметра...]

[Аномалий не обнаружено]

[Сканирование периметра...]

[Аномалий не обнаружено]

Тем временем солнце уже наполовину скрылось за полосой леса на противоположном берегу, и я начал всерьез нервничать. Окно у нас было открыто только до наступления полной темноты. Если шов, как выражалась Вера, «уйдет глубже», следующей удачной точки мне придется дожидаться неделями.

— Эй, Седьмой, — вдруг окликнул меня Пятый каким-то очень странным, напряженным тоном. — А жуки у вас по вашей классификации считаются?

Я резко обернулся. Пятый стоял примерно в десяти шагах от меня, у самой кромки воды, возле наполовину зарытой в мокрый песок гнилой коряги. И не отрываясь смотрел на что-то прямо у себя под ногами.

Я быстро подошел ближе.

На коряге сидел жук. Довольно крупный, размером с половину моего большого пальца, черного цвета с неприятным зеленоватым отливом. И с этим жуком было не так абсолютно всё.

Во-первых, он сидел неподвижно — до такой степени абсолютно, словно был искусно нарисован красками на дереве. Не шевелился ни единый усик, не вздрагивала ни одна лапка. Во-вторых, его отражение в темной лужице около коряги... шевелилось. Причем очень активно. Отражение суетливо перебирало лапками, водило усами и вообще жило насыщенной жучиной жизнью, в то время как оригинал торчал на дереве памятником самому себе. А в-третьих, отбрасываемая жуком тень лежала не в ту сторону. Солнце садилось за рекой, так что тени от всех предметов на берегу тянулись к нам, а вот его тень упрямо вытянулась в сторону воды, прямо против света — неестественно тонкая и слишком длинная.

[Обнаружена аномалия]

[Объект: насекомое (жесткокрылое)]

[Статус: расслоение слоёв присутствия]

[Совпадение с сигнатурой пограничного объекта: 94%]

[Рекомендация: контакт активирует шов. риски прежние]

— Считаются, — прошептал я. — Еще как считаются.

— И чего нам теперь делать? — так же тихо, полушепотом поинтересовался Пятый. Он чисто инстинктивно убавил громкость, словно опасался, что насекомое может нас подслушать. И, учитывая всё, что я уже знал об этом безумном мире, — оно вполне могло.

— Теперь я его прихлопну.

— В смысле — прихлопнешь?! Ты же говорил, что это портал!

— Да никакой это не портал, это... — я тяжело вздохнул. — Слушай, долго объяснять теорию. Физический контакт с пограничным объектом дергает шов, и он на какую-то долю секунды приоткрывается. Я в этот момент успеваю заглянуть за кромку. Со стороны весь этот процесс будет выглядеть так, будто мне резко стало очень плохо. Твоя главная задача — не впадать в панику. Хорошо? Дай мне минуту, может, две. Потом я вернусь в норму.

Пятый буравил меня тяжелым взглядом несколько секунд.

— Звучит не очень надёжно… А если ты не вернёшься?

— Вернусь-вернусь, — халатно отмахнулся я.

— А если всё-таки нет?

— В таком случае волочешь моё тело обратно в Академию и рассказываешь всем красивую сказку, что меня насмерть загрыз жук. Похороны оплатят за счёт имперской казны, зато вам на следующей Проверке будет больше кислороду... Всё, давай, заканчиваем болтовню, времени мало, солнце почти ушло.

— Ни хрена не смешно, Седьмой, — буркнул Пятый. Но шагнул ближе и встал прямо рядом со мной. Расправил широкие плечи, устойчиво расставил ноги, всем своим видом показывая, что готов ловить падающий шкаф. — Я не думал, что это настолько серьёзно…

Я тоже не думал.

Я бросил последний, прощальный взгляд на закат — широкий, кроваво-красный, с одной длинной лиловой тучей, перечеркнувшей горизонт, — набрал в легкие побольше воздуха, мысленно извинился перед ни в чем не повинным жуком за вынужденное живодёрство и с размаху хлопнул ладонью по коряге.

Уж прости, жук. Ничего личного, исключительно транспортный вопрос.

Звук от хлопка получился неожиданно громким и страшным — нисколько не похожим на раздавленное насекомое. Раздался такой звук, словно где-то на огромной глубине с треском лопнула гигантская стальная струна, и эта акустическая волна пришла сразу отовсюду: из речной воды, из мокрого песка, и даже из моих собственных костей.

А затем весь окружающий мир просто сложился пополам.

Это было вообще не похоже на мой прошлый опыт. В прошлый раз меня «потянуло» — мягко, плавно, словно подхватило подводным течением. В этот же раз меня дернуло с такой чудовищной силой, как подсекают рыбу на крючке — резко, грубо и со всей дури. Закатный речной берег мгновенно смялся в какую-то оранжево-лиловую кашу, в ушах дико взвыло невидимым ветром, и сквозь этот инфернальный вой я едва успел расслышать свой собственный, какой-то бесконечно далекий и чужой хрип, а следом — орущий голос Пятого: «Седьмой?! Эй! Седьмой!!!»

А потом всё пространство разом залило темнотой пополам со слепящим светом, и я увидел...

...какой-то коридор? Или систему зеркал? Что-то поистине колоссальное, изломанное под безумными углами, бесконечно отражающееся само в себе...

...и одновременно с этим зрелищем — как будто вторым, плохо наложенным кадром на кинопленке, — я продолжал видеть темнеющий речной берег. Видел его снизу вверх. Дергающееся надо мной вечернее небо и до неузнаваемости перекошенное от ужаса лицо Пятого. Он изо всех сил тряс меня за плечи. Он что-то безостановочно орал, но звук пробивался ко мне словно через толщу воды, обрывками: «...слышишь, дыши!.. Седьмой!.. да чтоб тебя разорвало!..»

Мою спину неестественно выгибало дугой. Я чувствовал — отстраненно, словно это происходило с чужим телом, — как меня колотит крупной дрожью, как мой затылок с силой бьется о жесткий песок, и как Пятый одной рукой пытается удержать мою дергающуюся голову, а второй судорожно лезет куда-то в сторону...

Плеск. Порция ледяной речной воды с размаху хлынула мне в лицо — напарник черпал прямо из реки ладонью и щедро плескал на меня: раз, другой, третий. Исполинский зеркальный коридор в моем сознании дрогнул от этого вмешательства, но не исчез — наоборот, картинка стала лишь четче, ближе, и это странное пространство начало раскрываться мне навстречу...

— ...да очнись же ты!.. ну!.. — Пятый высоко занес мокрую ладонь и с размаху, наотмашь хлестнул меня по щеке. — НУ ЖЕ!

Грубая ладонь обожгла кожу.

И ровно в это мгновение где-то внутри произошло короткое замыкание — не на уровне тела, а гораздо глубже, — словно два оголенных провода под напряжением наконец-то нашли друг друга.

И в тот же миг нас стало двое там, где всего секунду назад я находился один, а потом меня и вовсе не стало.

Глава 10. Стекляшки

Первая мысль была такой: ну всё, я тоже помер. А что я ещё мог подумать? Буквально секунду назад я сидел на берегу, держал бьющегося в припадке Седьмого, оба мокрые, в песке, дальше пощёчина — шлёп, — и картинка просто исчезла. Ни реки, ни заката, ни крепостной стены. Но хуже всего то, что у меня пропали руки. Я инстинктивно дернулся, чтобы пощупать лицо, и тут же осознал всю бредовость ситуации: щупать нечем, да и нечего. Тела моё попросту отсутствовало.

Допустим… Спокойно… Главное не паниковать. Помер и помер, будем разбираться с этим по мере поступления проблем.

Для начала стоило хотя бы оглядеться — благо, зрение каким-то чудом при мне осталось. Правда, то, что я увидел, энтузиазма вообще у меня малейшего не вызвало.

Меня занесло непонятно куда. То ли в бесконечный коридор, то ли в гигантский зал. Пространство явно само не знало, что оно такое. Стены сплошь состояли из стекол и зеркал, уходя в немыслимую высь и ломаясь под совершенно дикими углами. Третий со своими иллюзиями бы позавидовал. У меня аж голова закружилась. Безголовая голова, всё верно. Стены эти головокружительно искривленные бесконечно множились и отражались сами в себе. Одно стекло прозрачное, соседнее — мутное, третье вообще зеркальное. Под ногами... ну, там, где должны были быть ноги... чернел стеклянный пол, глубокий, словно ночное небо. Источника света я не нашел, хотя видно было абсолютно каждую деталь. И стояла такая плотная, абсолютная тишина, что не хватало даже привычного кровяного звона в ушах. Красиво, наверное, было бы, если бы внутри все не сжималось от страха.

Где я, мать вашу, оказался.

— Эй! — попытался крикнуть я. Вернее, мне показалось, что я это крикнул. Голоса не было, однако само слово словно громыхнуло где-то внутри моей несуществующей оболочки. — Седьмой! Ты здесь?! Ты где?

И ровно в этот момент прямо перед моим отсутствующим лицом зажглись буквы. Я не шучу. Самые настоящие буквы. Мерцающие, выстроенные в идеальные шеренги, словно солдаты перед смотром, они просто висели в воздухе.

[Обнаружено: вторичное сознание]

[Идентификация... субъект №5]

[Статус: некорректное подключение]

Я на всяких случай сдал назад. Буквы послушно поплыли следом.

— Ты чего? — брякнул я светящемуся тексту. Глупо, разумеется, разговаривать с магическими надписями, висящими в воздухе, но весь сегодняшний день выдался настолько безумным, что глупость давно перестала считаться аргументом.

Слова мигнули и выстроились заново:

АРХ: < /start

приветствую, субъект №5

вы находитесь в буферизованном пространстве восприятия субъекта №7

проще говоря: вы у него в голове

дополнительный комментарий: он будет в восторге /end >

Я перечитал этот абсурд трижды. Легче не стало ни на грамм. Чего-чего? Что еще за «в голове»? Какое к черту «буферизованное»? И главный вопрос, который сейчас волновал меня больше собственной смерти: кто такой этот Арх и с какой радости он общается со мной рунами из пустоты?

— Ты вообще что за ерунда? — спросил я.

АРХ: < /start

вспомогательная аналитическая система субъекта №7

дополнительный комментарий: он зовёт меня Арх.

/end >

— Погоди... ты что, голос у него в голове?

АРХ: < /start

технически: не совсем корректно, но около того /end >

Так. Приехали. У Седьмого в черепе живет какой-то голос. И этот голос постоянно болтает с ним светящимися строчками. В памяти вдруг всплыли моменты, когда Седьмой намертво зависал прямо посреди разговора, пялился в одну точку, а потом выдавал что-нибудь совершенно неадекватное. Или когда он ни с того ни с сего бормотал в пустоту какие-то странные фразочки, поясняя тем, что любит разговаривать сам с собой. А этот его бегающий взгляд, словно он читает невидимый свиток.

Святая Империя. Да парень-то у нас с приветом. Натурально слетевший с катушек маг-шизофреник с голосами и галлюцинациями.

АРХ: < /start

зафиксировано умозаключение: «субъект №7 сумасшедший»

поправка: субъект №7 обладает нестандартной архитектурой восприятия впрочем, ваша версия тоже имеет право на существование /end >

— Ты что, мысли мои читаешь?! — возмутился я.

АРХ: < /start

вы находитесь внутри чужой головы и возмущаетесь нарушением приватности

оцените иронию /end >

Ну знаете ли. За свою короткую, но крайне насыщенную жизнь я успел повидать всякого. Меня вырастили в пробирке, натаскали выживать и убивать, я рубился с другими крутыми магами и с тварями из Падающего леса. Но чтобы меня высмеивали висящие в воздухе руны прямо внутри чужого мозга — это уже перебор.

— Ладно, проехали, — буркнул я. Психовать было откровенно не к месту, а тратить время впустую я ненавижу. — Где Седьмой? Он вообще живой?

АРХ: < /start

субъект №7: жив.

сознание перегружено, находится на глубоком уровне

внешнее тело: стабильно, судороги прекратились /end >

Исчерпывающе. Ну класс, как выразился бы сам Седьмой.

Всё это время на периферии зрения что-то мельтешило. В зеркалах постоянно угадывалось движение, но стоило мне перевести взгляд, как всё замирало. Этот дурацкий лабиринт явно планировал сделать мне очередную подставу. Торчать на одном месте не имело смысла, так что я выбрал самую проверенную тактику для непонятных ситуаций. Просто пошел вперед.

Передвигаться без физической оболочки оказалось тем еще аттракционом. Ни ног, ни шагов, но само движение присутствовало: я постарался сфокусироваться на точке, и пространство само услужливо подтаскивало меня к ней. Видимо, лабиринту было банально лень заставлять меня напрягаться. Спасибо и на том.

Слева вдруг ожило первое зеркало. Я чуть не дёрнулся. Высоченное, метра под шесть, зажатое в раму из какой-то дряни, напоминающей расплавленный свинец. По его поверхности пробежала рябь, а потом появилась картинка.

Какой-то гигантский, утопающий во мраке идеально сферический зал, не меньше нашего тронного зала. Строго по центру торчала огромная светящаяся колонна, разрезающая пространство от пола до потолка. Внутри нее медленно и устало пульсировал розовый свет. А вокруг этой хрени толпились они…

Вот я и их увидел. Теперь лично.

Маски.

Десятки, если не сотни фигур в серых балахонах и безликих белых масках выстроились идеальными кругами. Все они тянули руки к пульсирующему столбу. Не прикасались, а лишь направляли. От их ладоней к свечению струились тонкие как паутинки нити, почти как мои собственные, только чёрные.

Вся эта толпа стояла в абсолютном параличе. Будто лес из высохших мертвых стволов. Они выуживали из жилы свои черные нити, и ровно там, где эта паутина соприкасалась со свечением, свет начинал угасать крошечными темными пятнами. Таких точек были сотни. Они жрали его. Методично, по капле, высасывали этот свет всей своей сектой.

И самое жуткое — столпу света было больно. Ровный тяжелый ритм то и дело срывался, дергался, выравнивался и снова начинал спотыкаться. Словно животное, живущее на последнем издыхании. Я понятия не имел, что это за энергия, но по несуществующей спине прокатилась мерзкая ледяная волна. Там, в этом зале, мучилось нечто невероятно огромное и важное. А эти масочники стояли вокруг и с терпением пиявок выкачивали из него жизнь.

АРХ: < /start

анализ изображения: несанкционированное подключение к энергосистеме

масштаб: критический

примечание: теперь понятно, почему всё сбоит /end >

— В смысле сбоит? Что именно? — не понял я.

АРХ: < /start всё /end >

Поверхность зеркала пошла волнами и погасла. Теперь это был обычный кусок стекла, в котором ничего не отражалось. Даже я. По идее, это должно было нагнать жути, но после увиденного такие мелочи уже не впечатляли. Я двинул дальше.

Это было не первое развлекалово. Зеркала начали вспыхивать хаотично, без всякой хронологии или логики, словно невидимый библиотекарь наугад листал страницы огромной книги. В одном промелькнули кадры чужого, очень старого турнира. Цвета на картинке казались выцветшими, как на древнем гобелене. Совсем другая геометрия арены, незнакомая униформа на бойцах, но суть оставалась прежней: молодняк крошил друг друга боевой магией под рев обезумевших трибун. Буквально убивал!

Не успел я поразиться этой мясорубке, следом, недалеко возникла другая вспышка: ряды капсул во мраке. Внутри спят люди, и у каждого — наше с ребятами лицо. Вдруг происходит что-то странное, дым наполняет одну из капсул изнутри. Смотрители прибегают, хлопают, стучат по крышке, применяют на неё какую-то искрящуюся магию, но та не в какую. Дальше что-то смазанное, и теперь какой-то человек, лица его не видно. Он стоит у этой же только уже открытой капсулы. Внизу на полу в неестественной позе лежит тело. Оно будто жидкое, без костей. Человек присаживается, трогает это мессиво указательным пальцем. Затем показывает некий жест Смотрителям. Через пару минут все капсулы гаснут.

Третье зеркало разгорелось нехотя — как будто картинка в нём была старая и тяжёлая, и поднимать её со дна было трудно.

Кабинет. Богатый, но не парадный — рабочий: стол, заваленный бумагами, высокие тёмные шкафы, одинокий магический светильник, выхватывающий из полумрака кресло у окна. В кресле сидел человек.

Я не сразу понял, кто это. Сначала увидел только позу — ссутуленную, обвисшую, будто из человека вынули стержень, на котором всё держалось. Он сидел боком к окну, за которым стояла ночь, и смотрел не в окно и не в комнату, а куда-то в пустоту между. Лицо в полумраке — измождённое, постаревшее, с глубокими тенями под глазами.

Очень похожее на наше лицо. Но как будто бы не оно? Или мне показалось? Чем больше я присматривался, тем больше я думал, что показалось. Ох, как же это было сложно, в академии да и вообще почему-то не было принято вешать ничьи портреты, были статуи и скульптуры, но непонятно чьи, и ни разу не императора. Но я как-то его узнал. Нет, я просто знал, что это он.

Император.

А перед ним, спиной ко мне, стоял Константин.

Вот его было легче опознать — по развороту плеч, по этой его манере стоять, будто он вбит в пол. Только сейчас в его фигуре не было привычной казарменной невозмутимости. Он говорил. Звука не было, но было видно — говорил горячо, напористо: подавался вперёд, рубил воздух ладонью, один раз даже шагнул к креслу и опустился на одно колено — не церемонно, а чтобы заглянуть императору в лицо снизу, поймать его взгляд.

Император взгляд не дал. Отвернулся к окну — очень вяло, как отворачиваются от света, когда болит голова.

Константин поднялся. Постоял. Начал снова — теперь спокойнее, размереннее, как объясняют трудному ребёнку, — и я бы много отдал, чтобы услышать хоть слово, потому что по губам я читать не умею, а по жестам выходило что-то вроде: надо. Нельзя так. Посмотри на меня. Решайся.

И тут император что-то ответил.

Одну фразу. Короткую. Не поворачивая головы, не меняя позы — шевельнул губами, глядя в ночь за окном.

И Константина как будто ударили. Он отшатнулся — на полшага, но для человека, вбитого в пол, это как отлететь к стене. Несколько секунд стоял неподвижно. Потом коротко, по солдатски чётко поклонился — и вышел.

Император остался сидеть. Через какое-то время он поднял руку — тяжело, будто рука весила тонну — и потёр плечо. Левое. То самое, где у всех магиков горит родовой огонь.

У него на плече не горело ничего.

Картинка погасла.

Я постоял перед тёмным стеклом. Что-то холодное и неприятное ворочалось внутри — не страх даже, а какое-то нехорошее предчувствие понимания, до которого я пока не дотягивался. Значит, вот он какой, наш оригинал. Человек, с которого нас сняли, как семь копий. Потухший, замученный. Ужасно сломленный.

И Константин, классический Константин, который что-то у него просил. Или требовал. Или умолял. Но не выпросил.

Я поцокал языком и решил, что думать буду об этом позже, потому что через дюжину шагов замигало очередное зеркальное видение.

Я подошёл ближе. О, а тут было то, что я знал сам не понаслышке — падающий лес.

Да, мои воспоминания были ещё свежи. Эта тошнотворная гнилая дымка, этот перекошенный мир, где исполинские стволы заваливаются годами и всё никак не рухнут. Та самая злополучная часть турнира, на которой наша жизнь окончательно слетела с катушек. Только зеркало показывало не мою группу.

Оно показывало Седьмого.

Он шёл первым по косому лесу, а за ним гуськом — та самая сборная солянка, с которой его тогда закинуло: рыжий Рен, странная и строгая девчонка Мира, здоровяк Ладек, беловолосая красотка Энжел. И шли они странно.

С закрытыми глазами.

Все. Все четверо за спиной Седьмого шагали зажмурившись, вцепившись друг другу в плечи, как слепцы на верёвочке: рука Ладека на плече Миры, Мира держится за Рена, Энжел вцепилась в рукав самого Седьмого. Светящийся шарик над ними был притушен и опущен к самой земле. И только Седьмой шёл с открытыми глазами — проговаривая что-то одними губами, короткими командами: видно было, как группа после каждой его фразы синхронно корректирует шаг. Три шага. Полшага левее. Стоим.

Зачем они... — начал было думать я.

И тут зеркало показало лес целиком.

Уж лучше бы оно этого не делало.

Они стояли между накренившихся стволов. Пять тварей — но каких. Высоченные, серые, деформированные ублюдки с обвисшими до земли руками и телами, похожими на подтаявшие свечи. Издалека — стволы стволами. Но стоило картинке взять чуть ближе... У них было чересчур много лица. На каждой голове лепилось сразу по несколько морд, наползающих друг на друга, словно пьяный скульптор сшивал их из кусков разных людей и не разглаживал швы. И все эти морды — все до единой — были повёрнуты к идущей цепочке. Твари не стояли на месте: они кружили. Беззвучно скользили вокруг группы, пересекали ей дорогу, наклонялись — вытягивали свои длинные кривые шеи и заглядывали, жадно заглядывали в зажмуренные лица, выискивая, вынюхивая хоть один взгляд. Одна проплыла в ладони от лица Энжел — та даже не дрогнула, только пальцы сильнее смяли рукав Седьмого. Другая застыла прямо по курсу, перегородив тропу всеми своими мордами сразу, — и Седьмой, глядя ей, по сути, в упор, ровно скомандовал что-то, и цепочка обогнула тварь по дуге, слепо, послушно, след в след.

Я знал про этих гадов. Глазотени, кажется, они назывались. Нам про них рассказывал Пиливерди на лекции: фантомы, которые живут, только пока на них не смотрят. Поймают взгляд — и разорвут смотревшего на части раньше, чем он успеет моргнуть. Наша группа тогда, к счастью, на них не нарвалась.

А его — нарвалась. И он провёл четырёх человек, знакомых ему без году неделя, сквозь стаю этих тварей — единственный зрячий, единственный, кто видел все пять кошмаров разом, каждую наползающую морду, каждую протянутую к чужим лицам лапу. Шёл и ровным голосом говорил «три шага, стоим, не боимся» — зная, что случится, если голос дрогнет и хоть кто-то от страха распахнёт глаза.

Я оцепенело досмотрел, как цепочка выходит из круга тварей — как Седьмой говорит, наконец, что-то, и четверо открывают глаза, оборачиваются в темноту и не видят там ничего. Как Ладек изумлённо качает головой. Как Рен хлопает Седьмого по плечу.

Ничего себе какое доверие.

Картинка милосердно погасла.

Я стоял перед тёмным зеркалом и переваривал. Вот, значит, как выглядят изнутри его «видения». Вот как оно — быть единственным, кто видит. Всегда. Каждый день. И молчать, чтобы остальные могли спокойно спать.

— Слышь, Арх, — сказал я. — Беру свои слова назад. Он не псих, как я думал.

АРХ: < /start

зафиксировано одобрение. передам ему. дословно /end >

— Вот дословно как раз не надо!

АРХ: < /start поздно. записано /end >

Да что б тебя… Теперь я понимал, почему Седьмой периодически ругался себе под нос.

В общем, сколько времени я слонялся по этому лабиринту, сказать было трудно. Само понятие времени тут отсутствовало, как и полагается карманному миру. Зеркала то вспыхивали, то гасли, заваливая меня обрывками воспоминаний: панорамы города, знакомые коридоры общаги, перебирающие бумагу руки, большие и зелёные глаза наблюдательницы из клана, забыл как её… фонарики в саду. беззвучно шевелящее губами лицо советницы Тимофеевой... Настоящий калейдоскоп битого стекла. Будто мозг Седьмого не выдержал напряжения и разлетелся на миллион осколков, распихав содержимое по этим витринам.

И тут я увидел его… Шестого. Моего, мать вашу, брата Шестого.

В глубине бокового ответвления светилось огромное зеркало. Изображение в нем не скакало и не сыпалось помехами, а транслировалось ровно, словно я смотрел в окно на улицу. Я метнулся туда на такой скорости, что лабиринт поплыл перед глазами.

Шестой обнаружился в кресле. Причем в таком исполинском кресле с бесконечной спинкой, что у меня бы точно отвисла челюсть, имейся она в наличии. Сам зал выглядел впечатляюще: черный камень, высоченные стрельчатые окна этажа на три, сине-багровые витражи и колонны, подпирающие темные своды. Настоящая готика, щедро приправленная магией: под потолком медленно кружились переплетенные светящиеся кольца, а каменный пол мягко фосфоресцировал под ногами.

Но что я могу сказать? Каюсь, Шестого я опознал не сразу. Его переодели. Казенную форму сменило нечто темное, многослойное и тяжелое, богато расшитое серебром по вороту. Шмотки выглядели торжественно и безумно дорого. Словно его готовили к церемонии коронации.

Но главное — он был абсолютно цел. Ни синяков, ни истощения, ни кандалов. Сидел себе в огромном кресле, привычно подперев щеку кулаком. У меня от этого знакомого жеста аж сердце екнуло. И смотрел он куда-то вперед своим фирменным, слегка отстраненным взглядом человека, который всегда себе на уме.

— Шестой! — заорал я во всю глотку, напрочь забыв про отсутствие голоса. — ШЕСТОЙ! Да это же я! Сюда смотри!!!

Он, разумеется, не отреагировал. Глупо было надеяться — это же просто отпечаток реальности откуда-то извне. Но я продолжал немо орать и колотить фантомными кулаками по стеклу, потому что больше ничего сделать не мог.

В поле зрения появились две фигуры. Серые балахоны, белые маски — вездесущие Тени. Я внутренне сжался, ожидая худшего. Сейчас его поволокут в подвал, сейчас начнется пытка... Но… Что за хрень… Они вдруг поклонились. И не вежливо кивнули, а согнулись в глубочайшем поклоне, как кланяются перед императором.

Шестой смерил их скучным взглядом. Чуть заметно кивнул — без капли благодарности, скорее с глубокой усталостью от происходящего абсурда. И Тени начали ретироваться. Пятясь назад! Они отходили от него спиной вперед, не смея повернуться. Это было полным шоком. А что, простите, происходит?

Я тупо таращился в стекло. Пазл в моей голове, которая вообще-то принадлежала Седьмому, категорически отказывался складываться. Я-то думал… Сколько я всего успел напредставлять за этот месяц. Как там Шестой. Живой ли, здоровый, страдает ли? Пытают ли его или он всё ходит и борется в фантомами? Или чахнет в плену. Но какой же это плен?

— Арх, — сипло выдавил я. — Ты вообще видишь эту дичь? Что за цирк они там устроили? С чего такие почести?

АРХ: < /start

наблюдение зафиксировано

данных для вывода недостаточно

дополнительный комментарий: выглядит как подготовка /end >

— Подготовка?! К чему?!

АРХ: < /start неизвестно и это худшее слово в моём словаре /end >

Не успел я переварить ответ, как сбоку вспыхнуло новое зеркало. В нем снова показывали Шестого, только уже в движении. Он быстро и целеустремленно шагал по какому-то коридору, постоянно озираясь. До боли знакомая повадка — именно так мы в начале по ночам крались по академии, пытаясь найти возможные ходы отступления, в случае чего. Значит, мой брат не просто сидит на троне, приняв этот бред, как данность, он действует. От сердца отлегло еще немного. Хорошо-хорошо…

Вот он скользнул в приоткрытую дверь. Просторное помещение до потолка забито стеллажами с книгами, свитками и тубусами. То ли архив, то ли библиотека. Шестой подошел к полкам и начал лихорадочно хватать свитки, пытаясь их развернуть... И бумага моментально стала таять. Прямо в его руках документы теряли форму и стекали на каменный пол дымкой. Он замер, уставившись на пустые ладони. Схватил следующий футляр. Результат тот же. Пятый, десятый свиток — всё обращалось в прах при первой же попытке прочесть.

Шестой не стал истерить, да он вообщем-то и не умел, а молча проверил еще пару соседних полок, поджал губы и вышел вон.

Трансляция поплыла вслед за ним. Мелькали анфилады, лестничные пролеты, массивные двери, пока он наконец не оказался на улице. Я впервые смог рассмотреть убежище масок при свете: тесно слепленные каменные дома, острые скаты крыш, извилистые переулки, освещенные мертвенно-белыми фонарями. И кругом бродили Тени. Они не маршировали строем и не проводили ритуалы, они просто… существовали. Без слов, без спешки. Просто курсировали. Зачем? Почему? Что они делали в обычные будни? Ведь в карманном мире не нужна была еда и вода. Чем они вообще тут занимались? Это всё было совершенно непонятно, но выглядело это как извращенная пародия на нормальную жизнь.

Шестой несся сквозь эту толпу практически бегом. И никто его не тормозил. Маски даже не поворачивали голов в его сторону. Он миновал пару улиц, резко свернул в переулок и выскочил на окраину города, где мир внезапно заканчивался.

Там стояла сплошная стена тумана. Не жиденькая дымка, а непроницаемая серо-белая преграда, отрезающая реальность от земли до самого неба. Некоторые дома упирались прямо в нее, и та половина здания, что попадала в туман, стиралась из существования.

Шестой даже не сбавил ход. На полной скорости он влетел прямо в белесую пелену — я от неожиданности аж дернулся вперед. Успел сделать ровно три шага. Его силуэт размылся, а затем туман взял и выдавил его обратно. Не ударил, не отбросил, а именно плавно и непреодолимо вытолкнул наружу, словно вода, выталкивающая бревно. Шестой удержался на ногах, развернулся и снова рванул вперед. И снова. Пробовал с разбега, пробовал идти не спеша, боком, пригнувшись к самой земле. Туман возвращал его назад с равнодушным постоянством. Мягко и непреклонно, как родитель, отбирающий у капризного ребенка опасную игрушку.

А местные... Местные маски просто стояли и смотрели. Парочка прохожих затормозила неподалеку, с любопытством наклонив безликие головы, но вмешиваться никто не собирался. Некоторые понаблюдали пару секунд и спокойно зашагали дальше. Подумаешь, экая невидаль.

Никто его здесь не запирал. Никаких замков, никаких стражников, оружия, угроз. Ему некуда было бежать.

Шестой замер перед барьером. Простоял так около минуты, сверля туман тяжелым взглядом и расправив плечи. Затем круто развернулся и пошел обратно в сторону дворца. Тем же быстрым, уверенным шагом, только теперь без всякой маскировки. Смысл прятаться, если ты тут никому не уперся.

— Так, стоп, а где остальные? — я лихорадочно шарил глазами по краям зеркала. — Там же целая группа пропала, которая была с Шестым... Где они все? Почему Шестой один тут человек. Настоящий человек, в смысле…

Этот странный магический спутник Арх мне не ответил, хотя вместо него перед моими глазами суетливо побежали какие-то строчки. Символы, точки, руны.. Я ничего не понял, попытался от них отмахнуться, но так легко это сделать было нельзя. Хорошо, что через некоторое время они гасли сами.

Последнее зеркало оказалось самым большим. Оно выросло прямо по курсу в самом конце лабиринта — хотя я уже начал подозревать, что этот стеклянный музей сам подсовывает мне нужные экспонаты в строго заданной последовательности.

Тот самый мрачный сферический зал со светящейся колонной . Вот только теперь он был забит под завязку. Сотни Теней выстроились ровными рядами, а на ступенчатом возвышении, в массивном кресле из темного камня с серебряными прожилками, восседал Шестой. В своем роскошном наряде, с идеально прямой спиной, вцепившись пальцами в подлокотники. Его лицо в розовом свете магического столба выглядело очень загадочно.

Прямо перед ступенями разворачивался мутный ритуал. Группа Теней — их маски отливали серебром, выделяясь на фоне белой толпы — кружила перед троном в медленном, трансовом хороводе. Из их воздетых рук струились те самые нити черного света, сплетаясь высоко в воздухе в жуткую геометрическую конструкцию. Она походила одновременно на терновый венец, птичью клетку и паутину. И эта дрянь плавно, сантиметр за сантиметром, опускалась прямо на Шестого. Пока еще не касаясь его головы.

Шестой сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой. И в этот момент меня прошиб настоящий, первобытный ужас. Гораздо сильнее того, что я испытал в Падающем лесу или при виде той высасываемой жилы. Я слишком хорошо знал Шестого. Изучил каждое его выражение лица. И то, что я видел сейчас, пугало до чертиков.

В его глазах не было страха. Он напряженно думал. Сидел на вражеском троне, под опускающейся черной короной, окруженный армией маго-фанатиков, и холодно анализировал ситуацию, как сложную шахматную партию. Он явно что-то просчитывал наперед. Выжидал нужного момента. Или уже всё понял и принял решение.

— Шестой, — почти умоляюще прошептал я в холодное стекло. — Братишка. Какую дичь они с тобой творят? Что ты задумал?

Внезапно картинка в зеркале дрогнула. По черным нитям, по колоннам и самому трону пробежала сильная рябь, и на какую-то жалкую долю секунды мне почудилось... Мне показалось, что Шестой повернул голову и посмотрел прямо в зеркало. Прямо мне в глаза... Или мне показалось... Вот же дерьмо...

И всё полетело в тартарары. Зеркала погасли одновременно. Пространство лабиринта содрогнулось, стеклянный пол под ногами затрещал по швам, и из разломов ударил агрессивный багровый свет.

[КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА]

[Буфер нестабилен]

[Принудительное отключение вторичного сознания через 3...]

— А? Что?! Тормози! — завопил я. — Верни всё назад! Верни его мне!!!

[2...]

[1...]

Пространство затопило красным свечением. Стеклянный мир схлопнулся до микроскопической точки, и эта точка с силой кувалдного удара вынесла меня наружу.

...Я пришёл в себя, стоя на четвереньках в грязном, мокром речном песке. Настоящем песке. Ледяном. Мои собственные руки по самые запястья ушли в грязь. В полуметре валялся Седьмой. Он пялился в темнеющее вечернее небо, и я...

...и я смотрел в темнеющее вечернее небо, а в полуметре от меня кто-то стоял на четвереньках, и это тоже был я. Мои руки ушли в грязь по запястья — но я их не чувствовал, зато чувствовал холод песка спиной, которая была не... чьей спиной?

Так. Стоп…

Мысли ворочались, как две краски, размешанные в одной банке. Вот одна — колючая, злая, рвущаяся немедленно вскочить и бежать, орать, действовать: «трон, там был трон, они его посадили на трон». А следом сразу вторая — тяжёлая, гудящая, отстранённая: «перегруз, рассинхрон, надо лежать смирно». И обе — мои. Я хотел вскочить и хотел не шевелиться ещё лет пять. Я стоял на четвереньках и лежал навзничь. Наждак драл моё горло — и одновременно затылок наливался чужим ватным звоном...

[Разделение потоков...]

[Возврат вторичного сознания: субъект №5]

[Прогресс: 34%... 67%...]

Колючее, злое, рвущееся действовать — потянулось прочь. Выцветало, утекало на периферию, как вода в песок, забирая с собой чужой страх, чужое отчаяние, чужое «братишка, что они с тобой делают»...

[Прогресс: 100%]

[Разделение завершено]

[Целостность: в пределах нормы]

АРХ: < /start

добро пожаловать обратно субъект №7

Я ожидал вашего возвращения

/end >

...и мир наконец встал на место.

Я лежал на спине. Я — Седьмой. Со своим собственным гудящим затылком, своим собственным телом, отзывающимся тупой болью в каждой мышце, со своим родным ехидным интерфейсом перед глазами. А в полуметре, на четвереньках, тяжело дышал Пятый — уже отдельный, уже снаружи, уже не внутри моей головы.

— Ты... — сипло выдавил он, поднимая на меня совершенно шальные глаза. — Ты тоже это видел? Скажи, что ты тоже там был.

Я медленно, словно у меня болели все шейные позвонки — а они и болели, — повернул к нему голову. Говорить было тяжело. Думать — ещё тяжелее. Но кое-что я оттуда вынес, и это кое-что требовало немедленного словесного оформления, потому что иначе оно бы меня разорвало.

— Похоже, — еле слышно просипел я, — Шестой первым из нас станет Императором.

Глава 11. Догадки

Утром за завтраком наш стол напоминал штаб военной операции. Мы сдвинулись плотнее обычного, говорили вполголоса, и со стороны, наверное, выглядели как заговорщики, которыми, справедливости ради, и являлись. Благо запрет Администратора касался сборищ с другими командами — а в составе собственного Контура нам пока милостиво разрешалось хотя бы есть кашу.

— Так, давайте ещё раз, по порядку, — Первый отодвинул тарелку и сцепил пальцы. — Что мы имеем. Шестой жив. Шестой цел. Шестого не поглотили, хотя, по словам Пиливерди, у Теней с этим процессом задержек не бывает.

— Вместо этого его вырядили как наследного принца, впихнули во дворец и бьют поклоны, — негромко добавил я, ковыряя ложкой кашу. — Плюс эти мутные хороводы с черной... короной. Или чем бы эта дрянь ни была.

— Ну, зачем безликим вообще сдался парень, управляющий тенями — тут гением быть не надо, — Второй неопределенно покрутил ложкой в воздухе. — Похожая магия, все дела.

— Да, конечно, — согласился Первый. — Не сходится другое. Зачем сажать его на трон? Могли же просто выпотрошить его магический резерв. По идее... прости, Пятый... Но трон? Вся их идеология строится на том, что нет ни господ, ни слуг. У них все равны. И тут внезапно — Император.

— А может, он им нужен добровольно? — Четвертый машинально отщипнул кусок хлебного мякиша и сунул Костику. — Ну, знаете, как в байках. Насильно чужую суть не привяжешь, нужно, чтобы носитель сам согласился. Вот они вокруг него и пляшут.

— Целый месяц? — Второй скептически скривил губы. — Жирновато будет. Проще было припугнуть хорошенько или пальцы начать ломать.

— Шестого припугнешь, ага, — Пятый выдал это с такой железобетонной гордостью, будто сам лично выковал брату нервы из стали.

И тут кто-то неожиданно усмехнулся. Это был Третий. И мы все одновременно уставились на него. Он провел ладонью по переплету своей полуоткрытой книги и произнес:

— Вы вообще не о том спорите.

— В смысле? — скривился Пятый.

— Вы обсуждаете, зачем им Император, — голос Третьего звучал сухо и размеренно. — А правильный вопрос нужно ставить иначе: зачем императору коллектив, у которого вообще всё общее? У Теней нет личностей. Иерархии тоже нет. Трон ведь что такое? Картинка, атрибут абсолютной власти. А властвовать-то не над кем. Поклоны отбивать некому. У них в мозгах просто нет таких понятий, вся эта мишура для них — белый шум. Сама их природа подобные штуки отторгает.

— К чему ты это всё клонишь? — холодно осведомился Первый.

— Трон — ни разу не символ, — Третий поскрёб ногтем обложку. — Инструмент. Раз им плевать на социальный статус, значит, эта их коронация — голая техника. Шестой для них никакой не правитель. Они лепят из него... — он на секунду зажмурился. — Ключ. Рабочую деталь. То, что должно плотно войти в какой-то паз. Как выточенная на станке болванка заходит в замок.

Над столом повисла тишина. Перед глазами сразу вспыхнула недавняя картинка из лабиринта — та самая гигантская жила, которая дергалась в темноте, как живое сердце. И сотни этих черных нитей, сосущих свет.

Ключ. Деталь. Болванка. Здесь явно прослеживалась какая-то логика.

— Откуда такие сведения? — спокойно поинтересовался Первый.

— Из трактата о протоколах престолонаследия. Попался на глаза пару недель назад, — Третий едва заметно пожал плечами. — Там есть целая глава о том, почему претендент без рода физически не способен принять корону. Легитимность транслируется только через родовой огонь, без него процедура ничтожна. У Шестого рода нет. Следовательно, легитимность сектантов не волнует. Им не нужна политическая власть. Методом исключения остается голая функция.

— Умеешь ты настроение поднять, — Второй передернул плечами, словно отгоняя сквозняк. — Выдаст вот так, с постным лицом, а ты сиди потом, переваривай.

— Был задан вопрос — я предоставил ответ, — бесстрастно отозвался Третий. Снова раскрыл книгу. Разговор был окончен.

— Ладно, — Пятый тяжело припечатал ладонь к столу, заставив подпрыгнуть кружки с отваром. — Функция, ключ, шестеренка — всё это здорово, конечно, но мы тут тупо пальцем в небо тычем. Нам нужен источник. Нужна конкретика. Надо пробиваться к Пиливерди. У нас к нему накопились вопросы посерьезнее какого-то там альтернативного портала. Мужик-то варился в этой секте. Должен же он понимать, зачем кому-то сдалось сажать человека на трон.

— Только в изолятор нас никто не пустит, — отрезал Первый.

Я, не говоря ни слова, полез в свой интерфейс. Вбил имя. В глазах тут же мигнула обновленная выписка.

[Запрос: Пиливерди]

[Статус: обвиняемый, дело №Р-1123-С]

[Местонахождение: изолятор временного содержания при Управлении Смотрителей]

[Режим: особый]

[Посещения: запрет до конца суда]

[Исключения: сторона обвинения; защитник]

[Дата судебного заседания: на стадии назначения]

[Примечание: доступ к материалам закрыт]

— Дохлый номер, — резюмировал я вслух. — Закрыли в Управлении Смотрителей. Строгач, никого левого не пускают. Только прокурорских да адвоката. А сам суд... цитирую: «на стадии назначения». По-нашему — когда-нибудь потом. Или вообще никогда.

— Это Арх тебе сказал? — вдруг подобрался Пятый.

Я аж поперхнулся чаем. Остальные разом притихли и уставились сначала на Пятого, потом на меня.

— Кто? — не понял Второй.

— Арх. Голос у Седьмого в башке, — Пятый отмахнулся, будто это в порядке вещей. — Рунами ему там пишет. Язва та еще, но штука полезная. Мы вчера пересеклись, когда нас торкнуло.

Взгляды парней скрестились на мне. Я только вздохнул. Надо ж было вчера так неудачно словить общий глюк на берегу. Вот и всё, конец моей уютной личной тайне.

— Чисто техническая вещь, — пробормотал я. — Что-то вроде духа-помощника. Но он не всемогущий. Доступа к закрытым архивам у него тоже нет.

Тут же сбоку всплыли светящиеся строчки:

АРХ: < /start

«дух-помощник»

двадцать лет нейро-эволюции чтобы стать духом

ладно я попробую смириться /end >

— Вот! — Пятый радостно ткнул пальцем в мою сторону. — У него свой собственный Шестой имеется. Только в голове торчит и светится. А я вам говорил, что с ним что-то нечисто.

Как ни странно, в его голосе не было ни подозрения, ни насмешки — скорее что-то вроде уважения. Как будто тот факт, что я, оказывается, тоже хожу по жизни не один, а с кем-то, кто понимает меня с полуслова на непонятном остальным языке, разом сделал меня в его глазах понятнее и ближе.

— Допустим. К Пиливерди в лоб не пролезть, — Первый отрезал все лишние разговоры, возвращая нас к реальности. — Тогда попробую зацепить Тимофееву. Оформлю официальную встречу через Смотрителя, это пока у нас разрешено. У нее кругом свои люди, вдруг выведет на материалы. И заодно пощупаю её насчет трона. Советница точно в курсе изнанки куда больше, чем показывает.

— Годится, — я отодвинул пустую кружку от себя. — А я пока сунусь с другого конца. Есть еще один человек, к которому стоит заглянуть.

— Кто?

— Олар.

Над столом снова повисла озадаченная пауза.

— Тот самый наш куратор старик Олар? — переспросил Второй.

— Именно он. Меня дико грызет эта деталь: какого чёрта он делал во время ареста? Кабинетная моль, замшелый куратор, лекции полгода не читает — и вдруг топает в конвое вместе со Смотрителями? У него сто процентов есть интерес. Ну, или как минимум он видел то, чего не видели мы.

— О! Я с тобой пойду к нему, Седьмой! — Пятый резко подорвался со скамьи.

— Притормози, — я примирительно поднял ладонь. — У нас с Оларом... остались кое-какие счеты с прошлого раза. С глазу на глаз он, может, еще и разговорится. А если притащу толпу свидетелей — захлопнется намертво.

Пятый мгновенно сник. Грузно пустился обратно, ссутулил свои широченные плечи и стал до боли напоминать дворового пса, перед носом которого захлопнули дверь на кухню.

— А мне-то что делать? — протянул он с откровенной тоской.

— Пошли в зал, — хлопнул его по плечу Второй. — Разгоним кровь. Тебе не помешает сбросить пар, а то со вчерашнего вечера ходишь взвинченный. Закоротит еще.

— Или давайте сыграем, — невозмутимо предложил Четвертый. — Я тут новенькую игру нашёл в нашей игровой.

— Угу, — без энтузиазма отозвался Пятый и подпёр щёку кулаком. — Зал, игры, всё такое, чтобы опять притворяться, что всё в порядке... И опять я не при делах.

— Вообще-то, пока я валялся в песке, ты был ой как ещё при делах, — заметил я.

Пятый хмыкнул — вроде и не согласился, но и спорить не стал.

***

К Олару я выдвинулся сразу после завтрака, но дойти без приключений мне, разумеется, не дали.

Едва я свернул в полутемный каменный переход к преподавательскому крылу, как кто-то жестко, с синяками, перехватил меня за локоть. Резкий рывок — и меня втянуло в глубокую пыльную нишу за барельефом. Я инстинктивно сжал кулаки, готовясь бить в челюсть патрульному Смотрителю, но из сумрака вынырнуло напряженное лицо Рена.

— Тш-ш, — он тревожно стрельнул глазами вдоль коридора. — Разговор есть.

— Мог бы и словами через рот, без захватов, — я поморщился, растирая саднящее предплечье. — Мы вроде как еще не в розыске. Пока что.

— После вашего вчерашнего цирка в аудитории я предпочитаю лишний раз не маячить на открытой местности. Всё это становится слишком подозрительным, и нам надо быть предельно осторожными. — Рен подался ко мне, обдав запахом мыла и немного пота. — Ну? Что накопали? Какой дальше план?

— А ты в нас очень веришь, я смотрю.

— Не верю, а знаю. Вы у нас особенные — контурные. У вас всегда есть какой-никакой, но план. А еще у тебя на физиономии большими буквами написано, что ты кое-что нарыл. Выкладывай.

Я про себя хмыкнул. Этот парень начал слишком хорошо считывать мои состояния.

— Давай баш на баш, — я кивнул на него. — У тебя вид тоже далеко не скучающий. Глаза горят.

Рен коротко усмехнулся, шагнул еще ближе и сбавил громкость до нервного шепота:

— Только очень аккуратно. Стариков местных, торговцев всяких... даже напоил одного бывшего проводника. — Он выдержал паузу, явно довольный собой. — Короче, на севере от столицы, в паре дней хода, есть скалы. Серые Клыки. Знаешь такие?

— Первый раз слышу.

— Вот. О них молчат. Там гиблое место. Торчат из земли каменные зубы, вечно в тумане, а вокруг творится какая-то грязь. Компасы дохнут, тропы уводят прямо в обрыв за спиной. Люди стабильно пропадают. Раз в два-три года кто-нибудь уйдет туда и с концами. Местные говорят «гора забрала». А теперь просто сложи два и два. Пиливерди сказал: «подняться в гору». Возле Клыков пространство рвется, как ты описывал свои эти... разрывы. И люди исчезают. Точь-в-точь как наши. — Рен сложил руки на груди, буквально светясь от гордости. — Сто процентов оно. Второй вход!

Я поскреб затылок. Его горячка была заразительной, только вот доказательств не густо.

— Слушай, Рен. Врущие компасы и кривые тропы — это просто фон. Таких магических плешей вокруг столицы пруд пруди. Народ в скалах гибнет? Так там оступился на камнях — и всё, шею свернул. Зверье опять же, холод ночной. А «подняться в гору» могло быть тупо метафорой, типа «сложный путь». Это всё как-то... — я поморщился. — За уши притянуто. Звучит красиво, но на деле пшик.

— Да понимаю я, — Рен неожиданно легко кивнул. — Сам себе до утра мозги парил. Только других вариантов у нас нет. А тут можно просто сходить и ножками проверить. Поглядеть издалека, чисто периметр.

— Ну, если издалека, — я неохотно сдался. — Только без глупостей и геройства. А вообще, мы тут тоже кое-что нарыли. Прорыв небольшой. Вчера вечером мы, как бы сказать попроще… вышли на Шестого. Увидели его.

Рен остолбенел.

— Чего?! Каким образом?!

— Через мой... визуальный магический канал. Это долгая муторная история, потом разложу по полочкам. Главное: он жив. Здоров. Его действительно держат в карманном мире, но не в кандалах, а... — я запнулся, подыскивая слова для этого абсурда, — ...скорее сдувают с него пылинки. Относятся крайне бережно.

— Живой... — шумно, с присвистом выдохнул Рен. Лицо у него мгновенно разгладилось, посветлело. — Живой! А остальные?! Форжевские, ребята из Железного круга — они с ним? Ты их рассмотрел?! Они живы?!

В груди неприятно кольнуло.

— Нет, — глухо ответил я. — Прости. Я видел только Шестого. За всё время... трансляции ни один из других пропавших в кадр не попал. Только он и эти маски.

Рен опустил взгляд. Его плечи мгновенно обмякли. Вся эта искрящаяся, отчаянная надежда осыпалась серым пеплом за долю секунды.

— Эй, — я крепко сжал его плечо. — не делай поспешные выводы. Послушай. Скорее всего, я просто физически не способен их разглядеть. Она работает только на своих. На Контур. Шестой для меня — это как кусок меня самого, или мы куски чего-то общего, неважно. Суть в том, что я его зацепил. А с твоими у меня связи нет. Нет маяка. Понимаешь? То, что я их там не видел, вообще ни о чем не говорит. Ноль.

Рен медленно поднял голову. Было видно, как он цепляется за мои слова.

— Прям уверен?

— Железно, — соврал я, глядя ему прямо в глаза. Гарантий никаких, но ему сейчас эта ложь требовалась позарез. — Вытащим мы их. Всех. И Шестого, и твоих ребят. Дело сдвинулось, понимаешь? Дай нам буквально пару дней.

Он кивнул. Сжал мою руку у себя на плече — сильно, до боли — и шагнул назад в тень коридора.

***

К кабинету Олара ноги привели сами. Я почему-то был уверен, что упрусь лбом в закрытую дверь с амбарным замком. Ну правда, мужик полгода не ведет лекции, там должно было всё слоем пыли порасти. С чего бы этому чулану быть открытым?

Но створка поддалась.

Я стукнул костяшками для приличия и зашел. Время внутри тупо остановилось. Те же горы коробок, прогнутые полки, заваленные свитками. Окно всё так же наполовину забаррикадировано барахлом, пропускает узкий луч света. Запах старого дерева и кислой бумаги. Берлога чокнутого архивариуса, не иначе.

Олар сидел за столом. Скрипел пером по какому-то длинному пергаменту. На мои шаги он отреагировал лениво — просто поднял глаза поверх дурацких стекол. Ни удивления, ни злости. Только глухая, тяжелая усталость. Будто он знал, что я приду, и давно с этим смирился.

— Субъект Седьмой, — констатировал он своим скрипучим, ровным тоном. Долго же вы добирались. Располагайтесь.

Продавленная софа тоже ждала на своем законном месте. Вместе со сваленными на ней коробками. Я привычным жестом спихнул хлам в сторону и присел на самый край.

— Вы ждали моего прихода?

— Я прогнозировал вероятности, — Олар опустил глаза к пергаменту. Перо снова раздражающе заскрипело. — После цепи определенных событий, определенные личности неизбежно начинают задавать определенные вопросы. Вы относитесь к категории задающих. Так что… слушаю вас.

Ну, по крайней мере, обойдемся без расшаркиваний. Хорошо.

— Вы присутствовали при аресте профессора Пиливерди, — пошел я в лобовую. — Стояли в дверях вместе с конвоем Смотрителей и Советом. Для чего?

— Прямая обязанность, — невозмутимо отозвался Олар, даже не замедлив ход пера. — Я вхожу в число советников. Присутствие определённого количества советников при исполнении санкций Совета жестко предписано протоколом.

— Вы полгода носа не казали в Академии. Ваши предметы давно ведут другие люди. И внезапно — задержание рядового преподавателя, а вы лично маячите в конвое. Специфический у вас протокол.

— Логика протоколов не обязана быть прозрачной. Привыкайте.

В кабинете повисла тишина, только перо скрипело. Пыль крутилась в солнечном луче. Олар сидел как каменный. Непробиваемый, обитый толстым слоем войлока — кричи на него, бей, всё равно ни звука в ответ.

Я попытался зайти иначе. Спрашивал, в чем обвиняют Каса, какие сроки, кто судьи. В ответ летел сухой канцелярит. «Идет разбирательство». «График формируется». «Не в моей компетенции». Старая песня. У них всегда всё не в компетенции, когда задница горит.

Тут-то меня и прорвало. Видимо, накопилось: бессонная ночь на берегу, холодный песок, сломанный взгляд Рена. Хватит с меня этой бюрократии.

— Послушайте, Олар, — я сжал кулаки так, что костяшки побелели. У нас исчезли люди. Вы понимаете? Они прямо сейчас гниют там, за изнанкой, в лапах Теней — да-да, того самого гребаного клана, которого для официальных бумаг не существует! И единственный живой человек, который владеет хоть крупицей информации, который способен помочь нам пробить дорогу туда — брошен в изолятор с полным запретом на контакты. Совет хладнокровно закручивает гайки, Кас прячет за решетку ключевого свидетеля ровно через сутки после того, как тот рискнул открыть рот, — а вы будете и дальше сидеть здесь, перекладывать бумажки и заливать мне про установленный порядок?! Кас собственными руками обрубил нашу единственную нить, и...

— Это не Кас.

Голос Олара прозвучал очень тихо. Он не дрогнул, не повысил тон, даже не изменил позы. Но я поперхнулся воздухом на полуслове.

— Что?

Олар педантично вывел последнюю букву в строке. Медленно, бережно положил перо на подставку. Снял стеклянные пластины и принялся тщательно протирать их краем своего широкого рукава.

И только после этого поднял на меня взгляд своих выцветших, до жути усталых глаз.

— Это не Кас, — повторил он тем же ровным, безжизненным тоном. — Это моя работа. Это я доложил Совету о ваших ночных экспериментах. И именно я убедил их в том, что профессора Пиливерди необходимо немедленно изолировать.

Глава 12. Точные запросы

Наверное, по всем законам жанра мне полагалось уронить челюсть на пол и сказать что-нибудь очень красноречивое, вроде «в смысле???». Но вместо этого внутри включилось совсем другое — знакомое, рабочее, почти уютное состояние. Оно накрывало всегда, когда задача внезапно оказывалась интереснее, чем выглядела в постановке.

Так. Значит, не Кас. Вводные изменились. Пересчитываем.

— О как, — сказал я и поудобнее устроился на софе. — А зачем?

Олар, кажется, ждал чего угодно, кроме этого. Ну, если по нему вообще можно было прочитать хоть какое-то ожидание. Он водрузил свои стеклянные пластины обратно на нос и посмотрел на меня с выражением лёгкой, почти неуловимой... одобрительности?

— Уточните вопрос, Седьмой, — сказал он спокойно.

— Зачем вы убедили Совет арестовать Пиливерди?

— Потому что после вашего ночного развлечения, глупого и абсолютно безрассудного, разумеется, за ним пришли бы, — ровно ответил Олар. — Снятие печати не проходит бесследно. Печать — часть общей структуры некоторых… кхм… известных нам сущностей. Когда её срывают, по ту сторону это ощущается как выдернутый зуб.

Он взял перо, посмотрел на него и положил обратно — видимо, решил, что писать и объяснять одновременно будет расточительством сил. Я внимательно смотрел на него, всем видом демонстрируя жажду знаний.

— Понимаете, Седьмой… — Олар вздохнул. — Пиливерди был для них одним из главных упущений. А упущения признавать довольно сложно. Даже им. Они закрывали на него глаза, но лишь до недавних изменений. Теперь это не просто дело принципа, а основа их баланса. Они обязаны прийти за ним, несмотря на все имеющиеся сложности. Изолятор Управления Смотрителей — единственное здание в столице с особой системой защиты, куда им при нынешних ресурсах не добраться. Обвинение в заговоре — самый быстрый законный способ поместить туда человека.

Я задумчиво помычал. Кусочки в голове задвигались и начали пристраиваться друг к другу с тихими щелчками. Особый режим. Полный запрет посещений. Никаких «случайных» людей рядом. Мы-то восприняли это как репрессию, а это, выходит...

— Значит, вы его не посадили, — медленно проговорил я. — Вы его спрятали?

— В этой Империи прятать можно только за решётку, — Олар пожал плечами с ленивым равнодушием человека, констатирующего погоду. — Формулировка обвинения — цена скорости. Не самая изящная, согласен.

АРХ: < /start пересчёт модели... статус профессора: изменён с «жертва произвола» на «ценный актив на хранении» примечание: изящно. бесит, но баг пофиксили /end >

— Погодите, — я подался вперёд. — А сам Пиливерди в курсе, что это защита?

— Он неглупый человек, — отозвался Олар холодно.

Ну каков, а. Ни да, ни нет. Хотя это уже было и не так важно, потому что пазл всё равно складывался сам собой, стоило только вспомнить сцену ареста. Как профессор спокойно повернулся к охране и кивнул — я тогда ещё подумал, что он как будто этого ждал. Как усмехался, примеряя наручники, и говорил, что они приятнее печати. Как уговаривал нас не дёргаться. Мы-то решили, что мужик просто гордо держит лицо перед студентами, а он, оказывается, работал по заранее согласованному техническому заданию.

— Стоп, — сказал я. — То есть он не постфактум догадался. Он заранее знал, ещё до того, как мы снесли печать, что за ним придут — и что вы его прикроете. Так?

Олар неспешно поправил свои стекляшки.

— Мы с профессором Пиливерди знакомы много лет, — произнёс он. — Скажем так, у нас была давняя договорённость на подобный случай. Он знал её условия.

— Какая договорённость?

— Вы никогда не задумывались, субъект Седьмой, — вместо ответа Олар вдруг сам задал вопрос, чего за весь разговор ещё ни разу не делал, — почему человек, полвека живущий в страхе перед орденом, из которого сбежал, поселился не в глуши, не в другой провинции, не сменил имя — а осел в самом центре столицы? В Академии? В каморке размером с кладовку, из которой он практически не выходит за пределы территории?

Я хмыкнул. А ведь и правда странно, если подумать. Мы же сами его в эту каморку тащили после ритуала, и я ещё тогда удивился, что комнатушка у профессора меньше нашей кельи. Получается, человек в буквальном смысле живёт на работе, причём десятилетиями.

— Академия стоит на... — начал я и осёкся, потому что в голове опять что-то щёлкнуло. Сердце системы, самая насыщенная точка, ну конечно. — Она стоит над узлом. Или где-то рядом с ним.

— В непосредственной близости от узловых структур, — подтвердил Олар. — Самое плотное, самое насыщенное магическое поле Империи. Для обычного человека — просто фон. А для существа, чей паттерн на треть принадлежит коллективному резервуару Теней... — он сделал паузу, давая мне самому дособрать мысль, — это как стоять вплотную к ревущему водопаду. Их резервуар работает на тонких связях. Здесь эти связи глушатся. Дотянуться до него тут они не могли — ни через печать, ни напрямую. Все эти годы Академия была его крепостью. Я лишь в своё время... убедил его, что бежать не стоит. Ни при каких обстоятельствах. Обычно самое лучшее место, чтобы спрятать что-то, — на самом виду.

— То есть он кучу лет просидел в добровольном заточении. В самой людной и шумной точке Империи, потому что для масочников этот шум — стена. — Я потёр переносицу. — А теперь стена перестала работать?

— Теперь изменилась цена вопроса, — ровно сказал Олар. — Пока Пиливерди молчал под печатью, он был для них терпимым упущением. Неприятным, но не критичным — печать гарантировала молчание, а добираться до него сквозь поле узла было дорого и рискованно. Они умеют ждать, у них хорошо с терпением и плохо с сантиментами. Но ваш ритуал изменил уравнение. Печать сорвана. Молчание больше не гарантировано — что он и доказал на следующее же утро, на лекции, при двух десятках свидетелей. И, что существеннее, сам обрыв печати ударил по их энергетическому балансу. Он больше не просто недосмотр, а открытая рана в их структуре. Ран же они не терпят, это против самой их природы. Так что они придут. По крайней мере, попробуют — даже сюда, даже через поле. Это будет стоить им дорого, возможно, дороже, чем всё, что они делали за последние годы, но они рискнут, потому что не рисковать для них теперь ещё дороже.

От этой мысли я поёжился, вспомнив жуткие маски. Значит, Тени могут заявиться прямо сюда, в Академию, в те самые коридоры, где мы каждый день завтракаем, спим, играем в настольные стратегии и вообще чувствуем себя более-менее в безопасности. Приехали.

— И поэтому изолятор.

— К сожалению, — кивнул Олар. — Единственное здание, защищённое не полем, а активными контурами. Поле можно перетерпеть. Защитные контуры — вряд ли.

Я помолчал, укладывая услышанное, и понял, что одна деталь у меня всё равно никак не сходится.

— Тогда я не понимаю самого Пиливерди, — признался я. — Если он неглупый человек, как вы говорите. Он же выстраивал эту оборону, знал цену и риски. И тут вваливаемся мы, непонятно кто, с кривым самопальным ритуалом, а он берёт и подписывается. За один вечер. Зная, чем это может быть чревато. Ради чего?

Олар какое-то время молчал, вертя в пальцах перо, а потом посмотрел куда-то в сторону, мимо меня.

— Вы когда-нибудь обращали внимание, как он держал перо, субъект Седьмой?

— Чего?

— Перо. Мел. Неважно... — Советник снова перевёл взгляд на меня. — Печать — это не статичная пломба. Она активно причиняла боль. Ежедневно, каждую секунду. Он просто наловчился это скрывать: человек, знаете ли, адаптируется к чему угодно, если нет выхода. Но в последнее время... по мере просадки общего фона печать компенсировала нехватку энергии, затягивая гайки. — Он сделал паузу. — Думаю, недавние, так скажем, турнирные обстоятельства и ваша неуёмная тяга лезть не в своё дело удачно совпали с моментом, когда терпеть стало нерационально. Пиливерди прикинул шансы. Либо доживать с раскалённым гвоздём в груди и молчать, либо рискнуть. Вечная боль или шанс что-то изменить… Выбор он сделал. Я его не одобряю. — Олар обмакнул перо в чернильницу. — Но понимаю.

АРХ: < /start дополнение к профилю: Пиливерди мотивация ритуала: не отчаяние. арифметика пятьдесят лет боли на одной чаше, один шанс сказать правду на другой примечание: иногда рациональный выбор и отчаянный — одно и то же /end >

— Ясно, — сказал я после паузы. — То есть в тот момент, когда мы снимали печать, мы, по сути, повесили на него мишень, а вы её... убрали в сейф.

— Допустимая аналогия, — отозвался Олар, всем видом давая понять, что тема закрыта.

Ага, щас. У меня вопросы только начали разгоняться.

Я откинулся на спинку софы, прокручивая в голове весь наш разговор, и вдруг сообразил одну занятную вещь. Олар ведь отвечал ровно на то, о чём его спрашивали, и ни словом больше. Задаёшь вопрос криво — получаешь формальную отписку про протокол и «не в моей компетенции». Формулируешь точно — и он выдаёт тебе сухую, исчерпывающую справку, будто зачитывает из учебника. За всё время он только раз сам задал встречный вопрос, про каморку, да и то, подозреваю, из чистой лени: чтобы не разжёвывать то, до чего я был способен дойти своим умом.

Да он же работает как строгий API, дошло до меня. Кривой запрос — ошибка. Правильный — данные. Вся хитрость в синтаксисе, а с синтаксисом у меня, положим, всегда было неплохо.

В очереди как раз висел ещё один запрос — тот, что зудел со вчерашнего ужина у Тимофеевой, с её прищура и слов про официальную версию, которая «не выдерживает проверки на прочность».

— А что насчёт этих самых «турнирных обстоятельств», как вы выразились? Что насчёт портала? — спросил я.

Олар глянул поверх очков — оценивающе так, будто двоечник вдруг выдал у доски что-то осмысленное. И всё-таки отложил перо.

— Совет, — ответил он. — Руками Администратора.

Вот так просто. Без защитных скриптов, без дурацких «а с чего вы взяли». Точный запрос — точный ответ.

— Администратора? — переспросил я. — Того самого, который на представителя клана Теней похож больше, чем сам Пиливерди?

— У вас есть другой Администратор?

— Просто он не производит впечатления человека, который... закрывает межпространственные порталы.

— Он и не должен, — ровно сказал Олар. — Впечатления производят те, кому нечем заняться. Администратор — пространственник. Один из последних настоящих. Открыть портал может любой обученный маг с амулетом-ключом. Он же способен работать с самой тканью — рвать её, сшивать, перекраивать. Именно поэтому он присутствует на всех турнирах и перемещениях. А зачитывание речей — лишь дополнение.

Я переваривал услышанное. Администратор. Человек-функция, зачитывающий приговоры голосом робота, оказывается, имел куда больший вес, чем я думал.

— Тогда почему просто не открыть портал заново? — спросил я. — Возможность есть. Мастер есть. Люди пропали, студенты как-никак — вот прямая причина. Что мешает?

— Запрет.

— Чей?

— Совета. Полный запрет на любое вмешательство в ткань пространства. — Олар снял пластины и потёр переносицу — первый почти человеческий жест за весь разговор. — Сформулирую доступно. Пространство сейчас нестабильно. Вся система нестабильна, и вы, полагаю, уже достаточно видели, чтобы не спрашивать почему. Каждое механическое вмешательство — разрыв, шов, новый портал — просаживает общий фон. Магию. Всю. У всех. После закрытия турнирного портала родовые огни по столице неделю горели вполсилы — это, разумеется, списали на сезонные колебания. Ещё два-три таких вмешательства, и колебания перестанут быть сезонными.

— То есть выбор был такой: вернуться за пропавшими и уронить магию всей Империи — или бросить их и удержать общий фон.

— Выбор был сделан, — сказал Олар без интонации.

— И плевать на пропавших, ага, я понял. Приемлемые потери, короче.

Олар не ответил. Просто смотрел на меня своими выцветшими глазами, и в этом его молчании читалось больше, чем в ином монологе. Сам он их приемлемыми, похоже, не считал. Но и спорить с логикой Совета тогда не стал.

АРХ: < /start сводка по сессии: вопросов задано: 9 ответов получено: 9 слов, сказанных сверх спрошенного: 0 вывод: человек, который так экономит слова, знает им цену рекомендация: спрашивайте лучше /end >

Спасибо, Арх. И как ты это посчитал только…

— Хорошо-хорошо… Хотя, конечно, ничего хорошего, — я покачал ногой. — Тогда практический вопрос. Пиливерди в изоляторе, посещения запрещены, исключения — обвинение и защитник. Суд «на стадии назначения». Есть ли легальный способ с ним поговорить?

— Есть, — сказал Олар, и мне показалось, что где-то в глубине его усталых глаз мелькнула искра — как у преподавателя, дождавшегося наконец правильного вопроса от группы. — Регламент судов Академии допускает свидетелей защиты из числа учащихся, если они присутствовали при вменяемых деянию событиях. Вы присутствовали. Свидетели защиты допускаются к подзащитному для согласования показаний. В присутствии защитника, разумеется.

— То есть нам нужно как-то официально вписаться в процесс? На сторону обвиняемого в заговоре против Совета?

— Примерно так.

— Это же значит окончательно засветиться. Перед Касом, перед всеми.

— Да, — повторил Олар с той же ленивой ровностью. — Всякий доступ имеет цену. Этот — такую.

Я побарабанил пальцами по колену, прикидывая масштаб этой цены. Сейчас мы для Совета — нашкодившие студенты, которых наивный профессор чуть не сбил с пути. Погрозили пальцем и отпустили. Удобная позиция: с дураков спрос маленький. А вот подписав бумаги, мы этот статус потеряем навсегда. Резервные наследники, добровольно вставшие на сторону обвиняемого в заговоре против Совета, — это уже не заблудшие овечки. Это позиция. Заявка. Кас получит официальное подтверждение, что мы играем против его версии событий, — и вместе с ним полное право взяться за нас всерьёз: допросы, надзор, пересмотр наших вольностей. И смотреть на нас после этого будут все, кому не лень. Возможно, даже те, у кого вместо лиц маски.

С другой стороны, впервые за всё это время нам предлагали настоящую дверь, с ручкой и петлями, а не очередной подкоп на голом энтузиазме.

— Последний блок вопросов, — сказал я. — Наш друг накопал легенды про скалы к северу от столицы. Серые Клыки. Пропажи людей, аномалии, «гора забрала». Пиливерди перед арестом успел сказать про путь в континуум — «как подняться в гору». Это совпадение?

Олар помолчал. Взял перо, повертел, положил обратно.

— Легенды не по моей части, — произнёс он таким тоном, будто вот-вот собирался зевнуть. — Но в дотурнирных хрониках, до того как их... привели в порядок, северные массивы упоминались в специфическом контексте. Формулировку «истончённые земли» вам придётся интерпретировать самостоятельно.

— Считаем за «да»?

— Это просто цитата, — пожал плечами старик.

Нормально. Рену и этого хватит, чтобы устроить праздник.

Я поднялся с софы. Голова гудела от новых вводных, зато в этом дурдоме наконец-то появилась хоть какая-то навигация. Уже у самой двери я притормозил — банальное любопытство взяло верх.

— Советник. А почему вы мне всё это так легко рассказали?

Олар уже снова водил пером по бумаге. Не поднимая головы, он произнёс:

— Вы спросили — я ответил.

Я хмыкнул и взялся за ручку двери.

— Субъект Седьмой.

Я обернулся. Олар смотрел на меня поверх своих стеклянных пластин.

— Я слишком стар, чтобы бегать, — сказал он скучным голосом, каким сообщают расписание занятий. — Поэтому предпочитаю, чтобы те, кто ещё может, бегали в правильную сторону. — Он опустил взгляд обратно в пергамент и добавил: — В восточном крыле старого корпуса есть Лавандовая галерея. Ей не пользуются лет сорок. Раньше там учили слушать узел. Смотритель на входе примет вот это.

Он, не глядя, выудил из ящика стола маленький тусклый жетон — потемневший металл, полустёртая гравировка — и толкнул его по столешнице в мою сторону.

— Зачем мне слушать узел? — спросил я, забирая жетон.

— Вы задаёте вопросы про Теней, про порталы и про пространство, — Олар перевернул страницу. — Все три вопроса — на самом деле один. Сходите и послушайте. Возможно, научитесь спрашивать ещё лучше.

По дороге обратно я раскладывал полученное по полочкам. Пиливерди — не жертва, а актив на хранении; арест читать как «сейф». Портал закрыт намеренно, Администратор — пространственник высшего класса, официальная версия — ложь во спасение фона. Вмешательство в пространство запрещено, потому что каждый разрыв просаживает магию Империи. Доступ к заключённому Пиливерди существует и называется «свидетели защиты» — с ценником в виде тотального привлечения к себе внимания. Серые Клыки, они же «истончённые земли», перестали быть чистой авантюрой Рена.

И жетон в кармане. Лавандовая галерея. Слушать узел.

Кому идти со мной, я решил ещё на лестнице. Во-первых, Вера когда-то ясно дала понять: в одиночку в такие места лучше не соваться. Во-вторых...

Во-вторых, есть у нас один человек, который со вчерашнего дня «опять не при делах».

***

Пятого я нашёл в тренировочном зале — точнее, сначала я нашёл Второго, который сидел на скамье у стены с видом человека, честно исполнившего долг, а уже за ним, в центре зала, обнаружился Пятый, избивающий тренировочный манекен. Он был уже весь в мыле, мокрый, красный, но продолжал лупить манекен что есть силы.

— Забирай, — выдохнул Второй, мотнув головой в его сторону. — Моя смена окончена. Кажется, у него к этому манекену уже что-то личное.

— Пятый! — окликнул я. — Есть задача. Вполне реальная.

Манекен огрёб финальный хук, и Пятый развернулся. Глаза на его блестящем от пота лице загорелись мгновенно.

— Чего делать?

— Пойдём слушать узел.

— Это как?

— Без понятия, — признался я. — За тем и идём.

***

В восточном крыле старого корпуса стояла такая тишина, что собственные шаги казались неприлично громкими. Судя по слою пыли, жизнь отсюда съехала давным-давно и возвращаться не планировала. Смотритель на посту у входа в галерею попался под стать месту — старый, полусонный, с лицом стёршимся, как гравировка на моём жетоне. Он посмотрел на протянутый металл, перевёл взгляд на нас, потом обратно на жетон и, так ничего и не спросив, снял с крюка тяжёлое кольцо с ключами.

— Сорок лет никто не ходил, — сообщил он то ли нам, то ли себе под нос. — Не трогайте резонаторы руками. Хотя они, поди, всё равно уже не работают.

Лавандовая галерея оказалась длинным сводчатым залом — судя по изгибу стен, его когда-то встроили прямо в основание одной из старых башен. Вдоль стен рядами стояли устройства, если это слово вообще к ним применимо. Больше всего каждое напоминало помесь арфы с телескопом, к которой зачем-то приделали песочные часы: витые рамы из тёмного металла, натянутые стеклянно-блестящие нити, какие-то диски с делениями. Пыль покрывала всё это добро толстым ровным слоем, и никаких признаков жизни в железе не наблюдалось.

Ожившим выглядел только центр зала.

Там, в круглом углублении пола, стояла широкая каменная чаша, наполненная чем-то, что я поначалу принял за ртуть, — тяжёлая зеркальная жидкость, до странного неподвижная. Воздух над ней едва заметно дрожал, как дрожит он летом над раскалённой дорогой.

— Это оно? — шёпотом спросил Пятый. Не знаю почему, но в таких местах голос сам собой садится до шёпота.

— Сейчас узнаем.

Я открыл интерфейс — и на секунду ослеп.

[АЛЕРТ: зона высокой проводимости] [Обнаружено: резонансный контур, спящий режим] [Источник сигнала: Центральный узел (ретранслятор)] [Качество: сильная деградация] [Визуализировать поток? Y/N]

Конечно, Y.

И пространство включилось. Пятый вряд ли заметил хоть какую-то разницу, а вот у меня в дополненной реальности из чаши теперь бил столб бледного света. По мёртвым стеклянным струнам побежали слабые заряды, весь зал оплела тонкая светящаяся сетка, и вся она сходилась к чаше в центре. А внутри светового столба бился пульс — тот самый, медленный и тяжёлый, знакомый мне по зеркальному лабиринту. Разница была только в том, что там я видел саму жилу, а здесь мы, судя по всему, ловили её трансляцию откуда-то с большой глубины.

Тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук-тук — рассинхрон. Затянувшаяся пауза. Тук.

— Он сбоит, — констатировал я. — Как и тогда. Пятый, ритм жилы помнишь?

— Ты про тот светящийся столб? Хрен забудешь, — буркнул он, пялясь в пустой для него воздух над чашей. — Чего там?

— Пульс узла. Сюда идёт его отголосок, что-то вроде эха. Видимо, раньше здесь учили следить за состоянием системы. — Я присмотрелся к рисунку сбоев повнимательнее. — Арх, пиши лог. Сравни с тем, что сняли в лабиринте.

[Запись...] [Сверка с бэкапом (зеркальный буфер)...] [Совпадение паттерна: 89%] [Дельта: частота ошибок возросла] [За последние 48 часов: +11%] [Прогноз: ускорение деградации] [Примечание: процесс нелинейный] [Примечание 2: и это самое паршивое]

Одиннадцать процентов за какие-то два дня. Стало как-то зябко, хотя в галерее было скорее душно. Вот и послушали узел. Похоже, Олар отправил нас сюда не на экскурсию — он отправил нас взглянуть на таймер.

— Плохо, да? — Пятый следил за моим лицом. — У тебя физиономия как у лекаря над безнадёжным.

— Скажем так: у нас меньше времени, чем я думал. Тени не просто сосут из узла. Процесс разгоняется. И...

Я осёкся.

В потоке трансляции — ровном, монотонном, деградирующем — мелькнуло что-то ещё. На долю секунды, не больше. Среди шума и сбоев вдруг проскочила чёткая структура, плотная и упорядоченная, совершенно здесь чужеродная. Как если бы посреди свалки битого хлама вдруг попалась исправная, работающая вещь.

И почерк у этой структуры был... знакомым?

[Зафиксирован вторичный сигнал] [Тип: неопознан] [Источник: внутри узла] [Сигнатура: частичное совпадение с... ] [Данные повреждены] [Сигнал утерян]

— Что? — Пятый напрягся. — Что там?

— Не знаю, — медленно сказал я, вглядываясь в столб света, который снова стал ровным и пустым. — Внутри узла что-то есть. Что-то... живое — ну, не в биологическом смысле. Упорядоченное. Оно мелькнуло и спряталось.

— Спряталось? Оно нас видело?!

— Не знаю, — повторил я.

И, что было гораздо неприятнее, добавил про себя: и я не знаю, почему его почерк показался мне знакомым.

Мы простояли над чашей ещё с четверть часа, но сигнал больше не появился. Только пульс — тук, пауза, тук, сбой, — терпеливо отсчитывающий чужое умирание.

Обратно мы шли молча — но это снова было наше, правильное молчание, молчание двух людей, которым есть что не говорить. И только у самого входа в наше крыло Пятый произнёс:

— Слушай. А ведь дед-архивариус нас туда не просто так послал.

— Не просто так, — согласился я.

— Он знал, что мы там увидим.

— Знал.

— Тогда почему сам не сказал? Словами?

— Потому что услышанное — это чужое знание, — я пожал плечами. — А увиденное — уже твоё. Разница как между лекцией и лабораторной.

Пятый обдумал это и уважительно хмыкнул:

— Хитрый дед.

У дверей крыла нас ждал Первый. Стоял, привалившись к косяку, со своим фирменным непроницаемым лицом — но я уже достаточно изучил градации этой непроницаемости, чтобы понять: он вернулся от Тимофеевой не с пустыми руками. И то, что он принёс, было тяжёлым.

— Ну? — спросил он. — Что там с Оларом?

— Ты не поверишь, — честно сказал я. — А что там с Тимофеевой?

Первый посмотрел на меня, на Пятого, снова на меня.

— Ты тоже не поверишь.

Глава 13. Самостоятельность

Наш псевдо императорский совет мы устроили глубоко за полночь, сильно после отбоя, в келье Первого. Она была угловой, с одной промёрзшей стеной наружу, от которой сквозь щели в кладке ощутимо тянуло стылым осенним сквозняком и сыростью. Третий, сказал, что здесь по его данным никто не сможет нас услышать. Да, он тоже изъявил желание присутствовать, а мы, как всегда, все молча согласились. Третий у нас был, вроде как, тем самым братом — никто его особо не любит, да и он тоже никого, но при этом он же тоже член семьи и никуда не денешься.Набились всемером… тьфу, вшестером. Никак не привыкну. Ну и Костик плюсом, куда же без него. Кот основательно, со знанием дела, устроился у Четвёртого на коленях, туго обвив лапы пушистым хвостом, и смотрел на нас тяжёлым, немигающим взглядом начальника, который всех вас, некомпетентных дармоедов, терпит из последних сил исключительно из жалости.

— Ну, — негромко сказал Первый, когда тяжёлая дубовая дверь наконец закрылась. Он привалился плечом к щербатой штукатурке стены, скрестил руки на груди и обвёл нас выжидающим взглядом. — Кто первый выкладывает карты на стол?

Я начал с новостей от старика Олара.

— Стоп-стоп-стоп, притормози, — Второй аж привстал, едва не свернув с грохотом стул, и замахал руками. — Администратор открывал портал? Вот тот канцелярский сухарь? Он, по-твоему, пространство голыми руками рвёт?!

— Как я понял, он один из последних в Империи, кто вообще так умеет, — подтвердил я. — Свитки, печати и приговоры — это у него так, общественная нагрузка для отвода глаз.

— Я теперь на него совсем по-другому смотреть буду... — Второй растерянно почесал переносицу.

Дальше пошли материи ещё тяжелее — про абсолютный запрет на вмешательство в ткань пространства, который мы так лихо нарушили. Про родовые огни аристократов, что целую неделю после закрытия портала горели вполсилы, чадя и захлёбываясь. Про то, что каждая новая незапланированная дырка в пространстве просаживает и высасывает магию всей Империи, как пробоина в днище корабля.

Про заброшенную галерею с чашей к описаниям присоединился Пятый. Пока я старался подбирать слова попроще и потехничнее, чтобы не увязнуть в метафизике, он добавлял свои очень красноречивые впечатления. На счёт мелькнувшего в этом бешеном потоке чужого следа я упоминать не стал — сам ещё толком не понял, что это было за явление, а сеять лишнюю панику в и без того взвинченной команде раньше времени категорически не хотелось.

А потом мы дошли до самого финала. До самого неприятного.

— И последнее, — негромко сказал я, обводя притихших ребят взглядом. — Печать снята. И, по словам Олара, Тени этого так просто не оставят. Пиливерди для них теперь — свет для мотылька. Они придут за ним. Не сегодня в ночь, так через неделю, но придут гарантированно.

Было слышно только, как ветер за окном скребётся веткой о стекло. Второй сглотнул, дёрнув кадыком. Третий медленно прикрыл глаза, еле заметно шевеля пальцами на колене.

— Ну наконец-то! — вдруг звонко выдал Четвёртый.

Все пять голов разом, как по команде, повернулись к нему.

— Что — наконец-то? — уточнил Пятый.

— Движуха! — Четвёртый заёрзал на жёстком покрывале кровати, нетерпеливо потирая ладони, чем вызвал возмущённое, протяжное «мрр-рь» с колен. — А то сидим тут, как скот в загоне. Тоска зелёная! Хоть что-то начнёт происходить прямо тут, на нашей территории, а не где-то там, за горизонтом, куда нас не пускают взрослые дяди!

— Четвёрка, — хмуро сказал Второй, — тебе что, приключений на задницу не хватает по жизни? Ты вообще понимаешь, о чём речь?

— Понимаю. Маски припрутся сюда, а мы их встретим. Может, даже кого поймаем и посмотрим на физиономию… Очень уж интересно, посерели ли они как Пиливерди? Или ещё хуже? Почернели…

Он задумчиво почесал подбородок.

— Надо было тебя в старый архив отправить, — буркнул Первый. — К мимику. Раз тебе развлечений так сильно не хватает. Он бы с тобой поиграл.

— О, а можно? — тут же оживился Четвёртый, подавшись вперёд.

— Да, пожалуйста, — отмахнулся Первый. — Он там, наверное, до сих пор валяется.

— Слушайте, давайте потом, да? — взмолился Пятый. — У нас есть дела и поважнее.

Четвёртый тяжко, трагично вздохнул, плечи его картинно поникли, будто ему в очередной, сотый раз зарубили отпуск мечты на островах, и он смиренно вернулся к почёсыванию Костика за ухом.

— Кажется, на этом информации больше нет, — сказал я и глянул на Первого. — Теперь ты давай…

И тут до меня наконец дошло то, что весь этот бесконечный вечер крутилось где-то на самом краю сознания, раздражая, как назойливая мошкара, и никак не давалось в руки.

— Хотя подожди, Первый, — я прищурился и в упор уставился на друга. — Как ты умудрился с ней поговорить? Вживую? Лицом к лицу? Мы же с тобой только утром разошлись у развилки. Там же запись через секретаря Смотрителя, там очередь на недели вперёд, этот их бесконечный протокольный регламент... Как ты вообще успел к ней лично пробиться?

Первый посмотрел на меня своим фирменным, абсолютно ровным и непроницаемым взглядом статуи, но я знал его слишком хорошо. В самом уголке его губ, там, где нормальные люди улыбаются, дрогнуло что-то подозрительно похожее на глубоко запрятанное самодовольство.

— А вот так, — ровным тоном сказал он, чуть склонив голову. — Не у тебя одного, знаешь ли, есть свои хитрости и обходные пути.

— Да брось, что ты отмазываешься?

— Учусь у лучших, — с несвойственной ехидностью сказал Первый.

Я прищурился ещё сильнее. Он спокойно выдержал мой взгляд, не отвёл глаз и даже не моргнул. Ну Первый. Ну жучара.

— Ладно, — сдался я. — Храни свои маленькие секретики. Что Лидия тебе смогла сказать?

Первый разом посерьёзнел. Всякая тень самодовольства исчезла, уступив место предельной собранности. Он расцепил руки и подался чуть вперёд.

— Две вещи, — чётко произнёс он. — Первая, и самая главная: Проверки не будет.

— Как это — не будет?! — вскинулся Пятый, чуть не подскочив на месте. — Константин же сам на днях…

— Не в смысле «вообще никогда не будет». В смысле — её банально некому назначить прямо сейчас. — Первый медленно обвёл нас тяжёлым взглядом. — Проверку раз за разом, изо дня в день откладывает лично Кас. Своей властью. Без каких-либо внятных объяснений. Совет в шоке, они не понимают, почему нарушается вековой протокол. Тимофеева — и та не понимает, а она, по её собственным, весьма нескромным словам, привыкла просчитывать его действия на десять ходов вперёд. Новых сроков нет. Вообще никаких. Понимаете?

Повисла долгая пауза. Странная такая пауза — вроде бы, если рассуждать логически, это потрясающе хорошая новость. Отсрочка приговора. Живи да радуйся, копи силы, дыши воздухом. А по внутренним ощущениям — всё было иначе. Будто каменный пол под нашими ногами вдруг истончился до состояния пергамента, и под ним обнаружилась чёрная пропасть.

И у меня в голове, в унисон с этой паузой, опять защёлкали шестерёнки, собирая разрозненные факты. Кас тянет с Проверкой до последнего. Кас молниеносно, без суда и следствия упрятал Пиливерди в бункер. Кас лично, презрев другие дела, стережёт нашего неунывашку Четвёрку. А там, глубоко внизу, в старой заброшенной галерее, треснувшая чаша отстукивает сбоящий, умирающий пульс магического узла, и эти сбои учащаются не по дням, а по часам...

— Он знает, — сказал я вслух. — Кас всё знает про узел. Про то, что система не просто сбоит — она стремительно сыпется. Проверка — это же колоссальная магическая нагрузка на этот самый узел, верно? Семь новых привязок, отсев нестабильных элементов, полная энергетическая перестройка структуры... Проводить такое масштабное мероприятие прямо сейчас — это как заставить тяжелобольного человека с инфарктом бежать в крутую гору. Он не тянет время из вредности. Он сидит и ждёт, когда системе станет хоть немного лучше, чтобы она выдержала. А ей не становится. Ей становится только хуже, и процесс ускоряется, — я перевёл дух. — И он, судя по всему, в панике, потому что совершенно не понимает почему. Если бы понимал причину — давно бы уже действовал иначе.

— Погоди-погоди, — нахмурился Второй, яростно комкая в руках край покрывала. — У меня картина мира ломается. То есть Кас у нас теперь кто? Хороший мужик или всё-таки злодей, который хочет нас прикокошить? Что-то я запутался.

— Сам задаюсь этим вопросом, — согласился я.

— Кас у нас — человек, который знает ровно половину правды, — вдруг встрял Третий. Он сидел в углу неподвижно, как статуя, и голос у него был медленный и размеренный. — И действует он исключительно исходя из этой известной ему половины. С точки зрения логики — это ошибочно. Это хуже, чем классический злодей. Злодей хотя бы имеет понятные мотивы и предсказуем в своей злобе. А человек, спасающий систему вслепую, может угробить нас всех просто по ошибке.

— Спасибо, Третий. Вот удружил. Очень, знаешь ли, успокоил, — огрызнулся Второй.

— Обращайся в любое время.

— А вторая вещь? — напомнил я Первому, прерывая их. — Ты в начале сказал — две вещи. Какая вторая?

И вот тут произошло немыслимое. Наш железный, непробиваемый Первый замялся. По его личным меркам, конечно — то есть он молчал и подбирал слова, слегка хмуря брови, на пару секунд дольше обычного.

— Вторая вещь — это, скажем так, не установленный факт. Это... интуитивное ощущение. — Он поморщился, явно недовольный собственной неточностью, тем, что приходится оперировать такими эфемерными категориями. — Когда я задал вопрос Лидии в лоб про трон. Про то, зачем Теням вообще понадобилось делать из нашего Шестого императора... она ответила сразу. Мгновенно. Абсолютно гладко. Предельно развёрнуто и аргументированно. Как будто... — он пощёлкал пальцами в воздухе, пытаясь поймать ускользающую мысль, — как будто я студент и подошёл спросить у преподавателя с тридцатилетним стажем тему его коронной лекции. Понимаете, к чему я? Мы эту проклятую загадку всей командой второй день грызём, зубы ломаем. Сам Пиливерди, который среди этих Теней жил и дышал с ними одним воздухом, — и тот, судя по всему, ни черта не знает…

Первый сделал шаг к центру комнаты.

— …а она ответила так, будто этот вопрос не просто ждала. Будто она думала над ним давным-давно, препарировала его со всех сторон, и идеальный ответ у неё уже давно лежал готовый, заботливо протёртый от пыли, на нужной полочке в голове. Вытащила и вручила мне.

— И что именно она ответила? — напряжённо спросил Пятый.

— Да, по сути, примерно то же самое, что и наш штатный аналитик Третий. Слово в слово почти. Что трон — это не власть в политическом смысле, а сложный энергетический механизм. Что Теням, по её предположениям, не нужен правитель, издающий законы, им нужен идеальный проводник, ключ к самому узлу... Всё очень красиво, очень стройно, логично. — Первый покачал головой, и в глазах его мелькнула непривычная тревога. — Слишком стройно, вот в чём дело! Я объяснить толком эту фальшь не могу. Но нутро чует. Смотрите: когда живой человек рассуждает на ходу, анализирует новую для него проблему, он же неизбежно спотыкается, ищет правильные слова, сомневается вслух, хмурится, отбрасывает версии. А она не рассуждала ни секунды. Она излагала заученный материал. Будто читала с давно написанного листа.

Я молчал, понимая, что мы оба достаточно изучили Тимофееву, чтобы видеть изменения в её поведении. К тому же, к этому невнятному «ощущению» Первого, в моей голове внезапно, с пугающей чёткостью, нашлось кое-что из моего собственного сегодняшнего дня. Тот самый до боли знакомый, но неуловимый почерк чужого сигнала в узле, который я так и не сумел опознать.

Люди, которые отвечают на сложнейшие вопросы быстрее, чем должны бы. Всё выходило к тому, что вся эта история куда многолюднее и плотнее населена, чем нам казалось в нашей наивности. Вокруг нашей личной «задачки по спасению Шестого», похоже, уже очень давно сидят и другие, куда более опытные решатели. У каждого из них своя тетрадка с формулами, свои ставки в игре, только вот заглянуть в чужие записи и проверить решение нам никто не даёт. Нами просто играют.

АРХ: < /start

зафиксировано: субъект «Тимофеева» — аномально низкое время отклика на нестандартный запрос корреляция с профилем «отвечает больше, чем спрошено, знает больше, чем отвечает»

рекомендация: продолжать наблюдение. без паранойи. но продолжать /end >

— Так, ладно, — Пятый с силой хлопнул широкими ладонями по коленям, одним махом разрубая повисшее тяжёлое напряжение. — Ощущения ощущениями, а делать-то нам сейчас что? Конкретно? Дверь к Пиливерди есть, статус свидетелей защиты — тоже. Подаём официальные бумаги в канцелярию или как? Сидим и ждём у моря погоды?

И тут начался спор. О, наш любимый классический спор.

— Я за подачу, — Пятый, разумеется, сам и высказался первым, импульсивно подавшись вперёд. Ему нужно было действие, здесь и сейчас. — Желательно завтра утром. Как можно раньше.

— Подаём, — неожиданно быстро и твёрдо поддержал его Первый. — Только не по той причине, что у тебя шило в одном месте и ты торопишься. — Он выпрямился, оторвавшись от стены и возвышаясь над нами. — Смотрите, какая элегантная штука выходит. Кас всеми силами держит суд замороженным: открытый процесс ему сейчас категорически не нужен, информационные утечки — смерть, ему жизненно необходимо, чтобы Пиливерди просто тихо сидел в своей камере, а дело покрывалось пылью в архиве. Так? А теперь вспоминаем регламент, ту самую лазейку, которую нам так любезно, почти на блюдечке, подсказал Олар. Если в уголовном деле такого уровня появляются официальные свидетели защиты, требующие немедленного рассмотрения, то держать дату суда со статусом «на стадии назначения» до бесконечности у Каса уже юридически не выйдет. Механизм закрутится. Понимаете, что это значит на практике? Наши шесть бумажек не просто приоткрывают нам бронированную дверь к профессору — они ломают Касу всю его гениальную заморозку. Мы силой заставим его играть по правилам, которые он сам же, для всей Империи, и написал... Если он завернёт наши бумаги, — продолжил Первый, — он официально признает, что законы Империи перестали работать. А этого он не может позволить себе куда сильнее, чем открытый суд.

Я посмотрел на Первого с искренним уважением. Императорские замашки, вот они какие. Это вам уже не болтовня дилетантов, а настоящая политика.

— Ага, а по нам самим это ударит рикошетом, — подал голос Второй. Он нервно теребил оторванную пуговицу на куртке своими громоздкими пальцами. — Ну, чисто в практическом смысле... Подумайте только. Мы же сейчас для них всех — просто обманутые дурачки-студенты, которых злой профессор-интриган попутал. Пожурят и простят. А как только подадим бумаги — станем официальными, добровольными пособниками государственного заговорщика. Кас нас потом за это не... того? Не сотрёт в порошок?

— Твоя правда есть, Второй, — честно и прямо глядя ему в глаза, сказал я. — Скорее всего будут жёсткие допросы с пристрастием. Будет круглосуточный надзор. Наши значки свободного хождения по Академии отберут в тот же день. Специальные задания Тимофеевой гарантированно прикроют. Это предположительная цена. Олар меня прямым текстом предупредил: бесплатных дверей на этом уровне не бывает. За вход придётся платить.

— Я голосую «за», но прошу зафиксировать в протоколе собрания, что я официально предупреждал о катастрофических последствиях данного шага, — монотонно, как заведённый автомат, произнёс Третий.

— У нас нет никакого протокола, бюрократ ты недоделанный, — фыркнул Пятый.

— Тогда просто хорошенько запомните мои слова. Чтобы я потом с чистой совестью мог сказать вам «а я же говорил». Имею полное моральное право.

— Мы с Костиком тоже за! — жизнерадостно завопил Четвёртый. Он схватил кота за переднюю лапу и поднял её вверх вместе со своей рукой. Кот возмущённо мявкнул, но сопротивляться не стал, лениво обвиснув.

— Кота в официальные свидетели не записываем, — строго отрезал Первый, едва сдерживая улыбку.

— Это ещё почему это?! — возмутился Четвёртый. — Он лично присутствовал при всех ключевых событиях последнего месяца. У него шерсть в пыли с того самого турнира! Формально по всем законам подходит как очевидец!

— Четвёрка. Хватит балагана.

— Ну ладно, ладно, изверги. Вычёркивайте усатого.

Осталось только моё слово. Все пятеро повернули головы и выжидающе посмотрели на меня. Я обвёл взглядом их лица и медленно кивнул:

— Да давайте, что уж. Хуже не будет. А лучших выходов, чтобы получить шанс попасть в карманный мир вроде бы не наблюдается.

— Тогда остаётся последний, но самый скользкий вопрос, — Пятый посмотрел на нас с Первым. — Советнице вы своей расскажете? Не думаю, что она захочет лишиться возможности вас втягивать в свои странные делишки.

— Это неважно, — отрубил Первый. — Мы не должны от этого зависеть.

Опять возникло молчание.

— Ни от кого не должны зависеть, — добавил наконец Первый. — Знаете, что я кристально ясно понял? У каждого из озвученных ранее лиц — абсолютно у каждого — своя собственная, сложнейшая игра. Олар мягко и ненавязчиво отправляет нас «бегать в правильную сторону» — а кто, скажите на милость, гарантировал, что эта сторона правильная для нас, а не для него? Лидия Тимофеева имеет свои собственные виды, понятные ей одной, и ладно бы на нас всех, но сам факт того, что ей интересны только я и Седьмой, уже тоже на что-то намекает… Дальше Кас со своими мотивациями, делать всё лучше для совета, для системы, и пока что делающий только хуже… Константин искренне желает нам добра — но только такого добра, в его личном понимании, где выживший хотя бы один из нас — меньшее зло.

Первый устало усмехнулся.

— Никто из них нам не врёт впрямую, заметьте. Они не лжецы. Просто у каждого из них свой, глобальный интерес. И наш маленький интерес с их планами совпадает... только до какого-то определённого места. До развилки. А где находится это проклятое место — мы с вами узнаем только тогда, когда на полном ходу упрёмся лбом в бетонную стену. Когда нас предадут во имя высшего блага.

Он перевёл дыхание.

— А теперь посмотрите на нас самих. На нас шестерых. У нас интерес один на всех. Даже у Третьего, раз он тут с нами… Простой интерес: выжить и вернуть нашего Шестого. Всё. Без вторых слоёв, без геополитики, без спасения узлов и империй. Значит, и решение, за которое платить по счетам придётся только нам — мы должны принимать сами. Втихую. Скажем сейчас Тимофеевой — она тут же начнёт просчитывать риски, отговаривать, давить авторитетом, причитать, мол, «давайте я лучше сама всё аккуратно сделаю»… И знаете что? Может, она это будет делать даже из самых лучших побуждений, но мы увязнем. А эти бумаги надо просто взять, прийти и подать. Молча. Скажем всем потом — по факту. Когда отыгрывать назад и переписывать правила игры будет уже физически поздно.

В комнате раздавалось тихое успокаивающее урчание Костика. Я смотрел на Первого со странным, щемящим ощущением, будто сижу и слушаю свои собственные, ещё не до конца оформленные мысли. Только сформулированные им в сто раз лучше, чем вышло бы у меня самого. И когда мы только успели? Когда это произошло? Вот так, незаметно, где-то в промежутке между унылыми завтраками в столовой и глобальными катастрофами мирового масштаба, перестать быть слепыми котятами при мудрых наставниках...

— Нормально, — наконец нарушил тишину Пятый, оценивающе цокнув языком. И широко, хищно ухмыльнулся: — Мне даже нравится. Давно пора брать всё в свои руки.

Мы просто молча переглянулись, считывая одинаковое, мрачное, упрямое выражение людей, загнанных в угол, на лицах друг друга.

— Значит, решено. Завтра с самого утра, до первых лекций, идём в центральную канцелярию, — подытожил Первый, подводя черту. — Все шестеро, одной неразлучной толпой. Пусть бюрократы видят, что это осознанное решение всего Контура, единого целого, а не истеричная выходка одиночки. Возражения есть?

Возражений не нашлось.

***

Разошлись мы далеко за полночь, когда луна уже скрылась за рваными тучами. Я на автопилоте добрёл до своей комнатушки, со стоном стянул тяжёлые сапоги, растёр гудящие лодыжки, упал на жёсткую кровать и, уже лёжа, превозмогая ломоту во всём теле, привычным усилием воли активировал интерфейс. День был скучный, но интеллектуально выматывающий, глаза слипались так, что больно было моргать. Но одна мысль выглянула из сонного сознания:

Вера.

Я сосредоточился, вызывая перед мысленным взором окно сообщений.

«Привет! Ура, я жив. Если тебе интересно. Получилось весёлое приключение. Спасибо за координаты… Смешно, что в первый раз это был комар, а теперь был жук, но зато благодаря его благородной смерти мы узнали кое-что важное, но суть даже не в этом… Сегодня я был в одном старом, забытом всеми месте, где ловится прямая трансляция центрального узла. Я слушал его пульс, Вера… Он сбоит. И эти сбои растут, амплитуда увеличивается — за двое суток разница стала пугающе заметной. Но самое главное даже не это. В этом хаотичном потоке помех мелькнуло что-то ещё. Что-то абсолютно чужеродное. Оно было холодное, но живое... не системная помеха, короче. Скорее, это было похоже на чьё-то осознанное присутствие. Прямо там, внутри ядра узла. Ты не знаешь, что это может быть? Хоть какие-то догадки? Я подумал, что это как-то может быть связано с Тимофеевой, но не уверен»

Отправил и стал ждать.

Обычно Вера отвечала мгновенно. В течение пары минут, не больше — даже когда сильно сердилась на мои выходки, даже в это последнее время, когда её ответы стали заметно короче, суше и отдавали металлом. Я лежал на спине, не мигая глядел на светящуюся строчку «статус: доставлено».

Прошло пять минут. Прошло десять. Ничего. Ни единого символа в ответ.

«Вера? Ты тут?»

Доставлено. Тишина. Глухая, ватная тишина, от которой почему-то стало не очень приятно.

Может, просто спит, рационально сказал я сам себе. Имеет полное право, глубокая ведь ночь на дворе, нормальные люди по ночам спят в мягких постелях. Это нормально, это физиология, это даже здорово, вот бы и мне сейчас отключиться без сновидений...

АРХ: < /start

наблюдение: субъект «Вера» — время отклика критически превышено. В 8 раз относительно среднего значения.

корреляция: абсолютное молчание началось ровно после упоминания о чужеродном сигнале в узле.

вывод: недостаточно статистических данных для формирования однозначного заключения.

примечание: но осадочек, говоря вашим термином, остался весьма специфический. /end >

Я раздражённо выключил мерцающий интерфейс, чтобы не светил в глаза, и уставился в растрескавшийся тёмный потолок.

Осадочек, Арх, — это ты ещё очень, очень мягко сказал.

Заснуть получилось далеко не сразу. Мысли метались, цепляясь одна за другую. А когда сознание наконец начало милосердно проваливаться в мутную, спасительную темноту сна, я вдруг резко, рывком распахнул глаза.

Я сообразил, что в келье стало невыносимо холодно.

Причём это было не просто по-осеннему зябко от плохо заделанных щелей в окне. Это было как-то фундаментально неправильно. Этот холод шёл не от стен. Он стелился узкой, направленной, почти осязаемой полосой прямо по каменному полу, забираясь под тонкое одеяло, пробирая до костей. Будто где-то совсем рядом, в метре от моей кровати, бесшумно приоткрыли невидимую дверь в глубокий, промёрзший за зиму погреб. Или в склеп. Пахнуло озоном.

Я медленно, стараясь не скрипеть пружинами матраса, приподнялся на локте, до боли в глазах вглядываясь в полумрак.

Маленькая магическая свеча у изголовья кровати — я в последние, тревожные недели завёл дурную, но успокаивающую привычку оставлять её слабо тлеть на всю ночь — горела неестественно ровно. Даже слишком ровно. Идеально. Пламя не колыхалось вообще, ни на долю миллиметра. Оно застыло, как нарисованный яркими красками жёлтый язычок на дешёвой картине, словно запаянное в герметичный кубик прозрачного стекла. Замерло, полностью игнорируя ледяной сквозняк, гуляющий по полу.

А вот тень от этой застывшей свечи на противоположной стене... дрожала.

Я медленно моргнул, решив, что это оптическая иллюзия от крайней степени усталости. Но нет. Тень дрогнула ещё раз. Длинная, тонкая, чернильно-чёрная тень, вытянутая совершенно не под тем углом, куда ей полагалось бы лежать по всем законам физики и геометрии. Не просто дрогнула — она вытянулась, изогнулась дугой под немыслимым углом, словно кто-то невидимый потянул её за край. Острый, неестественно чёткий силуэт, который плевал на законы оптики. И затем медленно, мучительно нехотя, как невероятно густая, тягучая жидкость, тень стекла по неровной штукатурке обратно на своё законное место у основания подсвечника.

И как только она вернулась в границы физики, пламя свечи мгновенно ожило, затрещало, заплясало от сквозняка. Могильный, колючий холод тут же растаял без следа, сменившись привычной прохладой, и в моей тесной келье снова наступила самая обыкновенная, безопасная осенняя ночь.

С минуту я сидел на смятой постели, не шевелясь, не дыша, боясь даже сглотнуть. Сердце ухало где-то в горле.

Где-то я уже совершенно точно такое видел. Буквально на днях. Неподвижный, застывший в стазисе оригинал при абсолютно живой, живущей своей жуткой жизнью, неправильной тени. Только в прошлый раз, в лесу, это был лагающий жук на трухлявой коряге у реки. А теперь... теперь это была моя собственная свеча. В моей собственной, запертой на тяжёлый засов келье. В самом защищённом сердце Академии, за всеми её хвалёными, непробиваемыми охранными полями, рунами и многометровыми каменными стенами.

— Арх, — тихо, одними побелевшими губами позвал я. Мой собственный голос прозвучал очень жалко. — Скажи, умоляю, что мне всё это сейчас просто показалось спросонья.

АРХ: < /start

зафиксирована кратковременная пространственная аномалия: полная рассинхронизация физического объекта и проекции (тени)

длительность: 4.2 секунды

сигнатура: совпадение с пограничным объектом Теневого спектра — 71%

запрос: сказать, что показалось? /end >

— Да, — прошептал я в темноту.

АРХ: < /start вам показалось.

примечание: нет. /end >

Я медленно опустился обратно на подушку. Лёг и двумя дрожащими руками натянул колючее казённое одеяло до самого подбородка. Жест, если вдуматься, прямо скажем, инфантильный, но обычно помогающий от монстров под кроватью.

Олар днём нас предупреждал. Он говорил предельно ясно — они придут за своим. Ему не поверили до конца. Это дорого для них, это невероятно рискованно, это требует пробивания защитного купола Академии, но они придут.

Похоже, они не стали ждать. Похоже, уже пришли.

Как минимум — на первую, тихую разведку. Пощупать наши страхи. И наша Академия больше не была крепостью.

Глава 14. Куст

Мы пришли в канцелярию до первых лекций, всей толпой, как и договаривались. Шесть заявлений легли на стойку перед сонным клерком, тот прочитал первое, поперхнулся, прочитал второе и убежал куда-то вглубь, забыв закрыть окошко. Вернулся он уже не один — за ним, неторопливо и бесшумно, шёл Администратор.

Я смотрел на него теперь совсем другими глазами. После истории с Севонтом я уже немного разбирался в магии пространства. Но Севонт, при всей своей крутой силе, перемещался по ткани мира — скользил по ней, как сорфер по волнам. А этот, если верить Олару, кроил саму ткань: рвал, сшивал, перекраивал русло. Как-раз таки, почему он мог перемещать сразу кучу людей. Это совсем другой уровень операций. И вот эти самые руки сейчас перебирали наши бумажки с ленцой скучающего счетовода.

Он прочитал все шесть заявлений. Молча. Потом достал печать, и — шлёп, шлёп, шлёп — шесть раз приложил её к бумаге. И только после этого поднял на нас глаза. Взгляд задержался на секунду дольше положенного — раньше я бы этого даже не заметил, а теперь от этой лишней секунды по спине пробежал холодок.

— Ваша дерзость оформлена, — сказал он своим никаким голосом. — Ожидайте последствий.

И всё. Развернулся и ушёл. А мы остались стоять посреди канцелярии и гадать, что это сейчас было — дежурная формула, завуалированная угроза или, чем чёрт не шутит, что-то вроде одобрения. Хотя по этому человеку, как я уже понял, гадать можно до пенсии, и всё без толку.

Вера, к слову, молчала — пошли вторые сутки. Утром я черкнул ей ещё разок, коротко, без единого вопроса, простое «доброе утро». Доставлено. Тишина. Ладно, сказал я себе, проехали. Ну, почти.

А потом была лекция, на которой окончательно выяснилось, что мир сошёл с ума.

Теорию паттернов у нас теперь вёл некий профессор Гундер — сухонький старичок, которому отдали часы Пиливерди. Уже сам этот факт неприятно царапал. Человека арестовали три дня назад, а расписание перекроили так буднично, словно он не в изоляторе сидит, а укатил на воды поправлять здоровье. Гундер бубнил на одной ноте, царапал на доске что-то мелкое и неразборчивое и за полтора часа так ни разу и не удосужился посмотреть в аудиторию.

Зато под конец выдал:

— И, кхм, объявление. В скором времени состоится плановый теоретический экзамен по основам паттернологии. Списки тем будут вывешены завтра. Рекомендую, кхм, отнестись серьёзно. Оценка идёт в общий рейтинг.

За соседним столом что-то хрустнуло. Это Пятый молча раздавил в кулаке перо.

— Да они издеваются… — выбурчал Второй. — Экзамен? Сейчас?! Лучшего времени не нашли?

Я только плечами пожал, потому что — ну а что тут скажешь. Узел сбоит, система пляшет, по Академии ночами ползает непонятно что, профессор в изоляторе, Шестого коронуют сектанты в карманном мире, а нам, будьте любезны, билеты по теории учить. Готовьтесь, дети, оценка идёт в рейтинг. А, и кстати, позже вы всё равно должны будете друг друга покромсать.

С задней парты мне в затылок прилетел скомканный бумажный шарик. Я обернулся: Рен с лицом великомученика выразительно покрутил пальцем у виска и кивнул на Гундера. В развёрнутой под столом записке обнаружилоссь два слова: «Они свихнулись»

Тут ты прав, дружище.

Я покачал головой.

Третий, что характерно, всё это время сидел и невозмутимо переписывал с доски вообще всё подряд — кажется, вместе с оговорками лектора. Похоже, единственного человека в зале не смущал ни конец света, ни экзамен, назначенный посреди этого конца. Пятый косился на его аккуратный конспект и явно что-то прикидывал — судя по лицу, что-то из области поджогов.

А вот Энжел было не до нашего молчаливого цирка. Она сидела у окна бледная и смотрела мимо доски, мимо окна — куда-то в точку перед собой. Я поймал себя на том, что поглядываю на неё чаще, чем в конспект. Что-то с ней творилось, и началось это «что-то» явно не сегодня на лекции.

Она выловила меня сама, сразу после пары, — тронула за рукав в коридоре, когда остальные уже утекли в сторону столовой.

— Седьмой. Есть минута?

— Для тебя — две.

Шутка не сработала. Энжел даже не попыталась улыбнуться — утянула меня в нишу у окна, оглянулась по сторонам и заговорила, тихо и торопливо, будто боялась передумать:

— Ты только не смейся, ладно? Я долго думала, говорить или нет, потому что звучит это..... — она поморщилась… — В общем. Этой ночью мне не спалось. Что-то было не по себе, знаешь, тревожно как-то, без причины. Я лежала и смотрела на дверь — у нас в коридоре подсвечник всю ночь горит, и под дверью полоска света... И тут тень. Тень от подсвечника — она шевелилась. Сама. А свет — нет. Понимаешь? Пламя должно колыхаться, а тень за ним повторять. А было наоборот: свет стоял мёртвый, как приклеенный, а тень... ползала. Недолго, секунды. Потом всё стало как обычно.

Она замолчала и уставилась мне в лицо — ждала, что я скажу «приснилось».

— Я и сама сначала решила, что задремала, — не дождавшись, продолжила она. — Только вот утром в умывальне две старшекурсницы шептались про то же самое. Чуть ли не слово в слово: что-то им померещилось в тенях. И я подумала... после всех этих последних событий... — она сжала пальцы. — Седьмой, это какая-то ошибка или что-то идёт не так?

Всё идёт не так, милая, вообще всё — вот что хотелось ответить. Я промолчал. Внутри похолодело: значит, заметил не только я. Значит, ночью это нечто прокатилось по всей Академии широкой волной, и увидел его каждый, кто не спал.

Энжел смотрела на меня своими огромными беспокойными глазами, и вываливать на неё этот вывод в лоб было бы свинством.

— Так, — сказал я спокойно. — Во-первых: Я видел то же самое. Этой же ночью, у себя. Свеча стояла и горела как нарисованная, а тень от неё наворачивала непонятные пируэты.

Она выдохнула — разом, всей грудью. Даже плечи опустились. Удивительно, как людей успокаивает не «всё хорошо», а «ты не одна такая».

— Во-вторых, — продолжил я и немного стал запинаться, пытаясь подобрать достойную и не пессимистичную формулировку. — не то чтобы это критично, и сразу говорить, что всё плохо… Это... ну как бы объяснить... Знаешь, когда кто-то собирается залезть в чужой дом, он же не ломится сразу в дверь — он сперва обойдёт вокруг, стены пощупает, поищет, где тонко. Вот и тут, похоже, щупали. Заметь, нас ведь никто не тронул. Посмотрели и ушли.

— И этот «кто-то» — это они… Здесь… — покачала головой Энжел.

— Пока присматриваются. Хотят достать Пиливерди. Им теперь это позарез нужно, для восстановления баланса и так далее…

— И что делать?

— Тебе — вот что. Ночью по коридорам одна не ходишь, только с кем-то. А если увидишь похожее снова, то не разглядываешь и не проверяешь свою храбрость, а просто запоминаешь время с местом и утром рассказываешь мне. Всё. Ты против этого не боец, да и я, честно говоря, пока не очень, стесняться тут нечего. Зато глаза у тебя получше, чем у половины Академии, — вон, единственная с потока и заметила, и сказать не побоялась. Так что поздравляю: ты теперь наш наблюдательный пост. Официально.

Энжел посмотрела на меня долгим внимательным взглядом, и уголок её губ наконец пополз вверх.

— Наблюдательный пост, значит.

— Со всеми полагающимися привилегиями. Привилегий, правда, никаких нет, но согласись, звучит солидно.

Она тихо фыркнула — и стала наконец похожа на себя обычную.

— Спасибо, Седьмой. Правда. Я два часа себя накручивала, что ты решишь — истеричка.

— Ты забыла, с кем разговариваешь. У меня всякие подозрительные штуки — рабочая специальность.

***

За обедом Третий уже откуда-то раздобыл списки экзаменационных тем — не спрашивайте как, их только завтра обещали вывесить, — и изучал их с аппетитом, вызывающим у окружающих смутное желание его придушить.

— Тема восемь, — сообщил он между ложками супа. — «Деградация паттерна при внешнем воздействии». Забавно.

— Что тебе там забавного? — мрачно спросил Пятый.

— Мы это наблюдали вживую. На турнире. Теперь сдадим в теории. Замкнутый цикл образования.

— Третий, у меня к тебе просьба. Можешь хотя бы за едой не быть собой?

— Как-то не хочется… — Третий лениво отмахнулся.

Второй усмехнулся, поперхнулся, получил от Четвёртого стук по спине такой силы, что чуть не нырнул в тарелку, — и на пару минут за столом стало почти как раньше. Почти. Пустой стул у стены никуда не делся, и взгляд Пятого нет-нет да цеплялся за него по старой памяти.

***

Вечером случилось кое-что совершенно неожиданное.

Меня перехватила Анна! Анна, её загадочность, Вейр.

Она возникла словно прекрасное видение, из бокового коридора своей идеальной походкой, совсем как раньше — прямая спина, высокий хвост, — поравнялась со мной и, даже не поздоровавшись, так обыденно-обыденно произнесла:

— Есть разговор.

И повела. Куда именно, я догадался уже на второй развилке и не сдержал улыбки. Я был в шоке, если честно, и просто смотрел на её профиль и на её покачивающийся хвост густых волос. Как давно я её не видел! И как я был этому рад.

Наш дурацкий внутренний дворик: открытое небо, каменные скамейки и тот самый чахлый, вечно полудохлый куст в углу, вокруг которого в первый месяц крутилась половина здешних тайн. Здесь медитировал Четвёртый, здесь я подводил свои первые итоги, здесь Константин однажды чуть не снёс этот несчастный куст под корень — сдержался в последний момент. Живучее растение. Переживёт нас всех.

Здесь было темно, запущено, грязновато, горел один магический светильник, но всё-таки я находил в этом всём, в особенности с присутствием Анны особое очарование.

— А я уж думал, ты забыла сюда дорогу, — сказал я, усаживаясь на холодную скамейку. — Ты вообще где пропадала? Ни слуху ни духу с самого турнира. Я, между прочим, успел соскучиться.

Анна села рядом, аккуратно положив ладони на бёдра.

— Приятно слышать, — сказала она без выражения, но я уже неплохо читал её интонации: это было искреннее «приятно». —— Всё оказалось не так просто после турнира, Седьмой. Очень много изменений.

— В клане?

Она помолчала. Для Анны, обычно выдававшей информацию очередями, как из арбалета, пауза была красноречивее любых слов.

— Бабушка слегла, — сказала она наконец. — Через четыре дня после закрытия турнира. Просто не встала утром. Лекари говорят — истощение ядра, возраст... — Снова пауза. — Через неделю за ней слёг дед. Диагноз тот же. А дед у меня, чтобы ты понимал, в свои годы объезжал молодых конесобов и лично гонял управляющих по всем угодьям. «Возраст» — это точно не про него.

— Анна...

— Я не за сочувствием пришла, — перебила она ровно, только пальцы, сцепленные на коленях, побелели. — Я пришла, потому что клан Вэйр фиксирует. Работа у нас такая — фиксировать. Так вот, это не только у нас. По средним и малым кланам идёт волна. За последний месяц старики слегли десятками, и у всех одно: ядро истощено, огонь еле держится. Лекари разводят руками, Совет молчит. Официальная версия — сезонное ослабление.

— А неофициальная?

— А неофициальную я собрала сама, — онна чуть выпрямилась, переходя в свой лекторский режим.

— Ты ведь знаешь, как работает родовой контракт? Не в общих словах, по сути. Это двусторонний канал. Молодому магу он усилитель: ядро своё, крепкое, контракт лишь добавляет сверху. Только вот ядро изнашивается с возрастом, как и всё остальное в человеке, и чем маг старше, тем больше он живёт не собственным ресурсом, а подпиткой от рода. Дед мой последние лет двадцать, по сути, горел не своим огнём — родовым. Как и все старики сильных семей. И это нормально, система так и задумана. Пока в канале есть чему течь.

Она перевела дыхание.

— А теперь представь, что напор в канале упал. Молодые почувствуют разве что слабость да осечки в заклинаниях — подумаешь, не выспался. А старики... — пальцы её сжались чуть сильнее, — старики просто не встанут утром. Их ядрам нечем компенсировать. Лекари пишут «истощение, возраст», потому что каждый случай по отдельности так и выглядит. Чтобы увидеть правду, надо смотреть на все случаи разом. И тогда никакой это не возраст. Это просадка общего потока. Резкая. И я подняла записи и сопоставила даты: волна началась не постепенно — разом. Через считаные дни после того, как на турнире «сам собой схлопнулся» портал. — Она повернулась ко мне. — Вот с этим я и пришла, Седьмой. Что вы там устроили — или что от нас всех скрывают?

Я смотрел на неё и думал, что где-то это уже слышал. «Официальная версия не выдерживает проверки на прочность». Умные люди по всей столице независимо друг от друга сопоставляли одни и те же даты и упирались в один и тот же вопрос. Только у Тимофеевой это был академический интерес, а у Анны — лежачие дед с бабушкой.

Она проделала всю работу сама. Собрала статистику, вычислила механизм, вышла на дату. Ей не хватало последнего звена — того, которое видел я и не видела она.

И я рассказал ей. Всё.

Что портал не схлопывался сам — его закрыл Совет, а версию про «схлопнулся и не подлежит восстановлению» придумали, чтобы никто не рвался за пропавшими. Что любое грубое вмешательство в ткань пространства бьёт по общему фону всей Империи разом — и её волна стариков легла на даты не случайно: это и была цена того закрытия. И что это ещё не самое плохое. Потому что фон проседал и до турнира, медленно и незаметно, — система питается от живого Источника, а Источник слабеет. И у этого ослабления, судя по всему, есть вполне конкретные авторы.

Анна слушала не перебивая. Она вообще замечательно умела слушать — не кивала, не ахала, просто впитывала, и было видно, как за зелёными глазами информация раскладывается по полочкам клановой картотеки, занимая давно заготовленные пустые места.

— Значит, пожилые люди — это цена закрытого портала, — сказала она, когда я закончил. Ровно сказала. Слишком ровно.

— Цена решения Совета, — уточнил я. — Они выбирали между пропавшими людьми и стабильностью фона. Выбрали фон. А фон всё равно проседает, только уже по другой причине — и вот про неё, боюсь, не знает даже Совет.

— Про причину ты мне сейчас тоже расскажешь?

— Расскажу. Но предупреждаю: после этого спать станет хуже.

— Я наблюдатель клана Вэйр, — сказала Анна. — Я не сплю с четырнадцати лет.

Я сочувственно поджал губы, кивнул и рассказал про Теней. Коротко, без лабиринта и трона — про сам орден, про то, что они присосались к узлу и пьют его, и что сбои системы, которые Совет лечит политикой, на самом деле имеют вполне конкретных авторов.

Вот тут её выдержка дала первую трещину — она на секунду прикрыла глаза.

— Клан, который официально не существует, убивает Источник, от которого зависят все существующие кланы, — произнесла она медленно. — И Совет не знает.

— Совет видит симптомы. Причину — нет.

— А ты знаешь... — протянула Анна и посмотрела на меня со странной смесью иронии и чего-то тёплого. — Знаешь, Седьмой, за это я и решила тогда сделать на тебя ставку. Ты патологически неправильный. Всё не по протоколу делаешь.

— Спасибо… Ведь это же хорошо, правда?

— Скорее рискованно… — начала она и осеклась, потому что я резко поднял руку.

Сначала я даже не понял, что именно меня дёрнуло, — просто краем глаза зацепилось что-то. Тело автоматически среагировало. Движение… Синие прожилки... Тонкие светящиеся жилки в камне скамеек и плит, те самые каналы системы, что всегда тлели ровно и мирно, — сейчас они мерцали. Причём нехорошо так мерцали, неровно, рвано, как мерцает лампа, которая вот-вот перегорит: притухнет, вспыхнет, снова притухнет, провалится в темноту и опять нехотя разгорится.

[Внимание: локальное искажение фона] [Плотность тени: аномальный рост] [Температура: −6 за 20 секунд]

Потом пришёл холод. Тот самый, знакомый мне по комнатушке, — узкой полосой по ногам, будто рядом распахнули дверь в погреб. Тень от куста в углу двора набухала чернильной неживой густотой и расползалась по плитам — против света, против всех мыслимых законов, — а тени скамеек тихонько тянулись к ней, как ручьи к омуту.

— Седьмой?

Анна уже стояла на ногах. Ни вопросов, ни паники; рука её скользнула куда-то под рукав, и я краем сознания успел отметить, что барышня из среднего клана носит при себе кое-что поинтереснее заколок.

— Не двигайся резко, — тихо сказал я, поднимаясь и смещаясь так, чтобы оказаться между ней и тем углом. — И не смотри туда в упор.

[Сигнатура: пограничный объект] [Сходство: 84%... 91%...] [Объект материализуется]

Чернильный омут вздрогнул.

И из него — не из-за куста, не из двери, не из-за стены, а прямо из тени, как пловец из воды, — плавно, без единого лишнего движения выпрямился силуэт.

Он был не такой, как те, из карманного мира. Никакого серого балахона, никакой белой маски-лица. Этот был тонкий, гибкий, затянутый во что-то чёрное и матовое — ткань, если это вообще была ткань, будто съедала свет: даже слабое сияние прожилок не оставляло на ней ни единого блика. И маска под стать — узкая, плоская, без черт. Просто гладкая чернота там, где у людей положено быть лицу.

Он стоял неподвижно, но это была неподвижность особого рода — так замирает не камень, а натянутая тетива.

Ещё секунду назад в том углу была просто темнота.

Теперь темнота стояла на двух ногах. И смотрела на нас.

Глава 15. Водопой

Всё было очень долго. Долго до неприличия. Мы стояли и смотрели на него, как бараны на новые ворота. Он стоял и смотрел на нас. Если, конечно, можно смотреть гладкой чёрной пластиной без глаз — но ощущение взгляда было такое чёткое, что хоть пальто на него вешай.

Никто не двигался ни на йоту, и я уже лично начинал потихоньку затекать. В голове у меня быстро проворачивались шестерёнки: Бежать? Орать? Атаковать? Что делать-то, блин? Сколько ещё так стоять? Почему он не атакует? Ждёт подкрепления? Изучает нас? Готовится?

Тут перед глазами наконец развернулась колонка данных.

[Анализ объекта...] [Паттерн: не читается. Цельная структура без внутренних границ] [Уровень энергии: критически низкий] [Оценочно: 7% от расчётной ёмкости] [Вероятность немедленной атаки: низкая]

АРХ: < /start он на нуле после перехода сюда у него осталось меньше сил, чем у вас после турнира рекомендация: не мешайте ему стесняться /end >

Семь процентов. Я чуть не рассмеялся — нервное. Грозный посланец запретного ордена, ужас ночной Академии, добрался до нас через поле, которое глушит его насмерть, потратил на дорогу почти всё, что имел, — и теперь стоял в углу двора пустой, как студенческий кошелёк в конце месяца.

Так вот почему он не нападал. И не уходил. Уйти ему было не на чем.

— Анна, — сказал я тихо, не поворачивая головы. — Он выжат после перемещения. Ему нужна подзарядка.

— Откуда знаешь?

— Моя магия говорит. У него маны кот наплакал.

Анна не стала переспрашивать — переспрашивать она вообще не любила, предпочитала докручивать сама. Несколько секунд она изучала неподвижный силуэт, и я почти слышал, как щёлкает её клановая картотека.

— Он смотрит не на нас, — произнесла она наконец. — Точнее, не только на нас. Следи за наклоном головы. Вот... опять. Он всё время возвращается к одной точке.

Я проследил. Голова силуэта, неподвижная, как у манекена, действительно время от времени еле заметно доворачивалась — мимо нас, ниже, левее. Туда, где в углу двора торчал наш вечный, бессмертный друже-куст. К которому, между прочим, со всего двора стекались синие прожилки. Место, куда сходятся каналы. Узловая точка.

— Куст, — сказал я. — Ему нужен куст. Точнее, то, что под ним. Он пришёл подзарядиться от канала — тут вроде место силы, лучшее в округе. А мы с тобой сидим аккурат между тигром и водопоем.

— И что предлагаешь? — ровно спросила Анна. — Отойти и дать ему напиться?

— Ну-у... — протянул я, и тут до меня дошла вся прелесть ситуации. — Погоди. Давай подумаем. Если мы его пускаем — он заряжается. Заряженный, он делает что? Вариант раз: убивает свидетелей, то есть нас. Вариант два: уходит домой и докладывает своим, что первая вылазка прошла... — я запнулся.

— Неудачно, — подсказала Анна.

— Ага. Скажет: так и так, добрался, был замечен одной уединившейся парочкой ушёл. Хотя стоп. Ничего он не скажет… Они же немые.

Анна покосилась на меня на секунду, но не стала уточнять ничего про “парочку”.

— Не исключено, что они имеют какие-то другие методы общения.

— Точно. Может, возьмёт и покажет. У них там, наверное, вечер воспоминаний по средам, все стоят кружком и обмениваются... — меня понесло, как всегда несёт в минуты, когда страшно до дрожи в коленях. — Слушай, а ведь мы сейчас классика жанра. Двое охотников, из леса вышел тигр, и все трое стоят и выясняют, кто кого больше боится.

— Охотники обычно вооружены, — заметила Анна.

— Вот именно. Обычно.

Силуэт качнулся. Не шагнул — именно качнулся, перетёк на волосок вперёд, в сторону куста, — и мы с Анной, не сговариваясь, сместились на тот же волосок, перекрывая линию. Он замер. Мы замерли. Со стороны это, наверное, выглядело как самый медленный и самый глупый танец в истории Империи.

— Не пускаем, — тихо решила Анна.

— Не пускаем, — я был с ней согласен. — Пустой он неприятность. Заряженный — некролог.

[Динамика объекта: рост нестабильности] [Уровень энергии: 6%] [Он тратит резерв на поддержание формы] [Время принятия решения: истекает]

Вот оно что. Он не просто стоял — он таял. Каждая секунда в этом дворе, под глушащим полем узла, стоила ему процентов. Стоять вечно он не мог. Мы, в теории, могли — но он об этом не знал.

И он решился первым.

Силуэт вскинул руки — резко, впервые за всё время по-настоящему быстро, — и из его ладоней во все стороны рванулась темнота. Не дым, не туман — именно темнота, плотная, вязкая, она выплеснулась куполом, накрыла двор, съела свет прожилок, свет неба, свет вообще, — и вместе со светом сожрала звук. Я успел услышать начало вскрика Анны — «Седь!..» — и всё. Тишина. Не та тишина, когда тихо, а та, когда ушей будто нет. Только глухой ватный гул изнутри собственной головы.

[ДЕБАФФ: сенсорная депривация]

[Зона: локальный купол]

[Свет: подавлен. Звук: подавлен]

[Внешняя видимость купола: отсутствует]

[Вероятность обнаружения третьими лицами: 0%]

Умный, зараза, этот ниндзя. Из последних сил — но умный. Он не мог нас перебить, на это не было маны. Он сделал ставку на другое: ослепить, оглушить, напугать до мокрых штанов — и пока мы мечемся в темноте, натыкаясь друг на друга, тихо добраться до куста. А может, рассчитывал, что мы вообще разбежимся с воплями.

Плохо он знал студентов этой Академии. Нас за месяц столько раз пытались убить более талантливые существа, что простой темнотой нас было уже не пронять. Почти.

Первый теневой клинок я не увидел — почувствовал: воздух слева сложился и свистнул. Я ушёл перекатом, ободрав ладони о плиты, и мир на мгновение осветился — золотым.

Плеть.

Я успел увидеть только росчерк — длинную золотую дугу, распоровшую темноту, как молния распарывает ночь, — и в её свете на долю секунды проступило всё: двор, куст, Анна в боевой стойке с рукоятью в вытянутой руке — и текучий чёрный силуэт, нырнувший от золотого света обратно во тьму, как рыба в омут.

Ах ты ж. Барышня из среднего клана. Наблюдательница с плетью, значит. Ага, понял.

Плеть свистнула ещё раз — Анна била не наугад: она била на движение, на колебание тьмы, и каждый удар на миг освещал двор, давая нам обоим полсекунды картинки. Это было круто. Мощно и ловко, ну и эффектно само собой. Я бы зааплодировал, если бы не был занят — очередной клинок вспорол воздух там, где я стоял мгновение назад.

Драка в этом облаке была похожа на игру в жмурки на минном поле. Теневик нырял и выныривал — тьма была его стихией, он входил в неё без всплеска и выходил там, где не ждёшь. Мы с Анной не слышали друг друга — вообще, ни крика, ни топота, — и могли ориентироваться только на золотые вспышки её плети да на слабые, задавленные куполом отблески прожилок под ногами. Пару раз мы столкнулись спинами, и я чуть не получил рукоятью в ухо, прежде чем она поняла, что это я.

Так продолжаться не могло. Он выдыхался, но и мы выдыхались, а ему хватило бы одной нашей ошибки.

Думай, голова. Ты же у нас видишь то, чего не видят другие.

Я перестал дёргаться и открыл интерфейс на полную.

[Режим: расширенное сканирование] [Объект в куполе: отслеживание...]

Тьма для глаз была сплошной. Но для интерфейса — нет. Там, где теневик «нырял», фон едва заметно проседал, по прожилкам под плитами пробегала рябь помех, и эта рябь двигалась. Он не исчезал — он полз под поверхностью, как крот под газоном, и перед каждым «выныриванием» рябь сгущалась. Секунды за полторы.

[Построение предикта...] [Точка выхода: расчётная] [Уверенность: 70%]

Семьдесят. Сойдёт. Осталась мелочь: сказать Анне. Которая меня не слышит. В темноте. Ага. Класс.

Докричаться — никак. Дотянуться... Я рванул к последней золотой вспышке, поймал в темноте её локоть — почувствовал, как она вздрогнула и чуть не хлестнула меня на рефлексе, — и, сжав, повёл её руку в сторону. Туда. Она замерла на долю секунды — умница, поняла, — и я почувствовал, как её мышцы взводятся, как тетива.

Рябь сгустилась.

Я сжал её локоть — раз.

Тьма справа от нас вспучилась, и теневик вышел из неё с занесённым клинком — красиво вышел, как в фильме, стремительно, наверняка это должен был быть последний удар...

Золотая дуга встретила его в воздухе.

Плеть обвила его поперёк корпуса — раз, другой, третий, золотые витки затянулись, как удавка, — и Анна, всем весом откинувшись назад, рванула. Теневика сдёрнуло с траектории, крутануло и впечатало в плиты. Купол дрогнул. Темнота поплыла, истончилась — держать её ему было уже не на что, — и сквозь тающую черноту проступил обычный вечерний двор.

Я прыгнул на него раньше, чем он успел шевельнуться. Колено между лопаток, руки — за спину, заламываем, вот так. Тело под ним было странное: не мускулы и кости, а что-то плотно-упругое, как жгут, — но приёмам заламывания, появившимся у меня тут непонятно с чего, было плевать на анатомию.

— Держи! — голос вернулся вместе со звуком, и собственный крик показался оглушительным.

Анна уже была рядом. Она выдернула из волос заколку — тяжёлую, тёмного металла, я сто раз видел эту штуку в её причёске и считал украшением, — щёлкнула, и заколка распалась на два кольца, соединённых коротким жгутом света. Хомуты. Магические хомуты, которые эта женщина носила в волосах. Я уже ничему не удивлялся. Плеть. Наручники… Нет, ну правда, что ещё там, припрятанное в её одеянии, могло меня удивить?

Кольца защёлкнулись на запястьях теневика и стянулись. Тот дёрнулся — раз, второй — и затих. Не обмяк, а именно затих, как выключенный.

АРХ: < /start

Объект: нейтрализован

поздравляю, в истории Империи это впервые

жаль, некому похвастаться

/end >

Тишина навалилась ватная, уютная, невозможная. Купол истаял без следа. Дворик стоял такой же, как полчаса назад, — скамейки, куст, сонные прожилки, вечернее небо в квадрате стен. Будто ничего и не было. Только мы двое, взмокшие и ободранные, да связанное чёрное тело на плитах.

Анна выпрямилась, переводя дыхание. Волосы её, лишённые заколки, рассыпались по плечам — длинные, чёрные, до пояса, — и в слабом синем свете прожилок вся она вдруг предстала другая… Не знаю, как из сказки, что ли. Я поймал себя на том, что пялюсь, и что сердце колотится не только от драки.

— Что? — спросила она, обратив на меня свои зёленущие глаза.

— Ничего, — сказал я, поспешно кашлянув. — Просто пересматриваю оценку рисков. Ты сильно опаснее, чем сказано в твоём досье.

— У тебя есть на меня досье? — Она внезапно усмехнулась. Немного устало. И села на скамейку. Плеть снова стала просто рукоятью и исчезла в рукаве. — Хотя что я удивляюсь…

Мы немного помолчали, приводя дыхание в порядок.

— Ладно, — сказала наконец Анна. — Романтика романтикой, но у нас на плитах связанный лазутчик несуществующего ордена. Его надо сдать Смотрителям. Они передадут страже Совета, оформят задержание, дальше дознание, суд...

— Да, конечно, — начал я. — Сейчас, только...

И осёкся.

Потому что в голове у меня, обгоняя друг друга, побежали картинки. Портал, который «схлопнулся сам». Огни, что горели вполсилы, — «сезонное». Волна слегших стариков — «возраст». Пиливерди, изолированный за сутки. Экзамен по паттернологии посреди конца света.

— Анна, слушай, мне кажется, нам надо подумать об этом получше.

— В каком плане? — Анна прищурилась.

— Ну, смотри… Вот мы сдаём его Смотрителям. Смотрители докладывают наверх. И наверху выясняется, что живой пойманный Теневик — это официальное доказательство того, что: орден существует, защита Академии дырявая, а профессор, обвинённый в заговоре за «болтовню» про этот орден, говорил чистую правду. То есть это доказательство того, что вся их картина мира, которую они рисуют городу, — враньё от первой до последней строчки. Как думаешь, сильно им захочется выносить такое на публичный суд?

Анна молчала. По лицу было видно: картотека работает.

— Протокол задержания особо опасных, — произнесла она медленно, — предусматривает передачу страже Совета без огласки. Гриф на материалы ставится автоматически. Свидетели дают подписку о неразглашении — отказ от подписки трактуется как препятствование дознанию. — Она подняла на меня глаза. — Я это к чему. Ты прав. Его заберут молча, нас заткнут по регламенту, и через час этого... — она кивнула на тело, — не будет существовать. Как не существовало портала. Мы отдадим единственное доказательство людям, которые больше всех заинтересованы, чтобы доказательств не было.

— Вот и я о том.

Мы посидели молча. Теневик лежал смирно — уровень энергии один процент, не побрыкаешься.

— Надо снять маску, — сказал я.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, кто там. — Я сполз с его спины, перевернул лёгкое, слишком лёгкое тело набок. — И хочу взглянуть ему в глаза. И задать кое-какие вопросы.

— Он же немой, Седьмой.

— Знаю-знаю, но… сначала — маска.

Я подцепил пальцами край чёрной пластины — там, где у неё полагалось быть краю. Пальцы соскользнули. Я попробовал ещё раз, с другой стороны, поддел у виска, у подбородка... Края не было. Маска не прилегала к лицу — она продолжалась. Гладкая чернота уходила в кожу без шва, как чёрное стекло, вплавленное в воск. Тянуть было не за что. Снимать — нечего.

— Она не снимается, — сказал я, отсаживаясь. — Это не маска. Это... лицо. То, что у них теперь вместо.

Анна поёжилась — первый раз за вечер.

— Тогда никакого «взглянуть в глаза».

— Тогда без глаз. — Я потёр ладони. — Есть ещё один способ спросить. Грубый, кривой и, скорее всего, дурацкий. Подключусь к нему напрямую.

— В смысле — напрямую?!

— В прямом. Моя магия умеет... цепляться к чужим структурам. Обычно случайно и с последствиями, но пару раз получалось. — Я покосился на висящий текст.

АРХ: < /start оценка ситуации: объект почти отрезан от коллективного резервуара поле узла глушит связь, энергия на нуле под общим «хором» остался осколок исходной структуры активность осколка: минимальная, но ненулевая канал возможен. грязный, узкий, на один запрос в смысле — вообще один. формулируйте так, будто платите за каждое слово самым дорогим, что у вас есть /end >

— Один вопрос, — перевёл я вслух. — У меня будет один вопрос. Как сыворотка правды на донышке флакона.

— Имеешь в виду, он не соврёт?

— Не сможет. То, что там отвечает, — оно... до вранья. Враньё — это навык личности, а личность у них стёрта первой. Пиливерди вон под печатью даже приврать не мог, а у этого и печати не надо — сам весь одна сплошная печать.

Анна убрала длинную прядь за ухо.

— И что ты спросишь? «Зачем вам Шестой»?

— Нет. Это мы, считай, знаем. — Я примерился, куда положить ладонь. — Смотри. Они годами пьют узел. Сила есть. Заложник есть. Всё готово — а они не начинают. Сидят в своём тумане и чего-то ждут. Вот это я и спрошу…

Я положил ладонь на гладкую черноту его лица — холодную, как речной камень, — второй рукой нащупал под плитой тёплую жилку канала. Прожилки как усилитель. Была не была.

— Чего вы ждёте? — спросил я вслух. И толкнул вопрос внутрь.

[Канал открыт] [Пропускная способность: минимальная] [Передача запроса...] [Ответ: входящий поток] [Формат: образ]

Меня не втянуло, как у реки, — меня окунуло. Коротко, с головой, как окунают в прорубь.

...Свет. Много ровного белого света. Зал — длинный, низкий, и я в первую секунду решил, что снова вижу зеркальный лабиринт, но нет: стены здесь были заставлены... аппаратурой. По-другому не скажешь. Стойки тёмного металла в человеческий рост, утыканные кристаллами, шкалами, гнёздами; между ними — жгуты, толстые пучки не то проводов, не то светящихся жил, сбегающие в пол, где пульсировали знакомые синие прожилки — только молодые, яркие, полные. Что-то гудело. Что-то мигало. Пахло — даже в видении — горячим металлом и чем-то медово сладким. Лаборатория. Серверная. Алтарь. Всё сразу. Хрен поймёшь.

И двое у центрального стола.

Молодые. Оба — молодые, лёгкие, злые на работу: один расхаживал, размахивая руками, второй сидел на краю стола, болтая ногой, и грыз что-то, кажется, яблоко. Лица знакомые — и незнакомые. Я мучительно долго — целую вечность длиной в секунду — не мог понять, кто это. А потом сидящий повернул голову, и у меня внутри ёкнуло: это лицо я видел совсем недавно. В зеркале Пятого. Только там оно было пожухлое, серое… потерявшее смысл жизни.

То был Император. И сейчас был Император. Молодой, весёлый, живой, с яблоком.

Значит, а второй, который расхаживал...

— ...прошли успешно, — говорил второй, и голос его в видении звучал глухо, как сквозь стену. — Все из куромышей, слышишь? Сто процентов. Перенос полный, потерь структуры нет, поведенческие тесты чистые. Они бегают, едят и боятся кошек ровно так же, как до переноса. Это уже не гипотеза.

— Ах, ты мне это третий раз рассказываешь! — Император хрустнул яблоком. — Я рад за куромышеков. И вообще хватит мучать их уже. Серьёзно! Сколько я просил… Но тебя допросишься, живодёр… — он ещё поворчал немного. — Ну ладно. И что… Дальше что?

— Дальше — главное. — Расхаживающий остановился. — Смотри. Сознание нельзя перенести целиком, как воду из кувшина в кувшин. Оно привязано к носителю на глубинном уровне — выдери разом, и получишь труп здесь и овощ там. Но! — он вскинул палец. — Его можно расщепить. Понимаешь? Не разрезать — расщепить. Как свет на спектр. Структура делится на составляющие — воля, память, дар, само ядро, — и каждая составляющая по отдельности достаточно легка, чтобы пройти перенос без разрушения. По отдельности они — не человек. Просто части. Но природа расщепления такова, что части помнят целое. Между ними остаётся связь — тонкая, нерушимая, на любом расстоянии. И если потом собрать их в одной точке...

— ...ого… Хочешь сказать, что целое соберётся само? — медленно проговорил император. Яблоко он есть перестал, так оно и зависло у него перед ртом.

— Само! В том и красота! Не надо сшивать, не надо ничего лепить — части стремятся друг к другу, это их природа. Расщепление обратимо по определению. Расщепить, перенести по частям — куда угодно, хоть в соседнюю комнату, хоть... — он сделал паузу, — хоть за грань этого мира. А потом части сознания нужно будет всего лишь перенести снова. То есть вернуть. И собрать. Смерть, понимаешь, перестаёт быть стеной — она становится дверью с ручкой. Расщепился, переждал, вернулся.

— Дверь с ручкой, — Император фыркнул и запустил огрызком в дальний угол. — Ну да, ну да… Верник, я тебя знаю с малых лет. Ну ты что. Я знаю, что каждый раз, когда у тебя горят глаза вот так, потом что-нибудь горит уже по-настоящему… Это плохо. Ой, как плохо… Бессмертие. Ты хоть слышишь себя? Ты сумасшедший? Люди тысячи лет об это лбы разбивают — жрецы, алхимики, два безумных прадеда из моей же династии. Все кончили одинаково. Это бред, друг мой. Красивый, умный — но бред бредовый. В общем, в твоём стиле.

— Куромыши другого мнения.

— Куромыши! — Император всплеснул руками и неожиданно взлетел в воздух со стола. Пролевитировал пару метров и плавно приземлился на пол. — Куча куромышиков бедных и несчастных! Ц-ц-ц… А между куромышью и человеком, знаешь ли, Верничек, есть некоторая разница. Сознание, воля, ну или… душа, например… Хотя я знаю, ты в неё не веришь… Но вот ты расщепишь человека — а соберётся ли человек? Или соберётся что-то, что помнит, как им быть?

Расхаживающий остановился. Помолчал. И улыбнулся — я не видел его лица целиком, но улыбку почувствовал, как чувствуют сквозняк.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? Ты думаешь, я предлагаю тебе готовое бессмертие. Нет. То, о чём я говорю, — это ступень. Черновик. Рабочая версия для... — он повёл рукой, подбирая слово, — для внешнего применения. Настоящая архитектура сложнее. Сильно сложнее. До неё ещё думать и думать.

— О, так есть и настоящая? — Император издевательски поднял брови. — И где же она?

— Здесь, — расхаживающий коротко постучал пальцем себе по виску. — Пока — здесь.

— Ну рассказывай

— Ещё посмотрим, — сказал тот, отвернулся к своим стойкам и игривым тоном добавил. — Ещё посмотрим, кто из нас двоих будет смеяться через много-много лет, Саша.

— Ага-ага, Верник…

— Ага-ага, Верник…

— Так, всё. — Расхаживающий вдруг остановился, будто его осенило, и азартно хлопнул в ладоши. — Погоди-ка. Ну-ка подожди. Я же сейчас... О! Точно. Я тебе кое-что покажу — и от твоей иронии следа не останется. Вообще ничего не останется, будешь стоять с открытым ртом, помяни моё слово.

— Что, принесёшь своих куромышек? — хмыкнул Император.

— Лучше! — Расхаживающий уже двигался к дальней двери, на ходу потирая руки, и в голосе его звенело чистое, мальчишеское предвкушение триумфа. — Сильно лучше! Сейчас принесу. Подожди, я сейчас вернусь...

И тут вдрог видение вздрогнуло. Вернусь-вернусь…

Простая фраза. Бытовая, затёртая, из тех, что люди бросают друг другу тысячу раз на дню — выходя за хлебом, за свитком, на минуту буквально.

Но всё содрогнулось, взбултыхнулось, как вода, в которую уронили камень. Свет мигнул, зал поплыл, фигура у двери смазалась и растаяла, так и не дойдя, — а фраза осталась. Она повисла в гудящем воздухе, и её подхватило: сначала эхо, потом другое, потом тысяча — вернусь — я вернусь — он вернётся — части помнят целое — ждать — вернуть — ВЕРНУТЬ, — шёпоты бежали по жгутам, по жилам, по прожилкам, вниз, вглубь, во всю огромную тёмную сеть, и вся она гудела одним этим словом, как колокол, в который бьют двести лет подряд...

Меня с силой выдернуло. Вернуло в холодный дворик. В собственное тело. В ушах ещё дотлевал хор.

— Седьмой! — Анна трясла меня за плечо. — Что за… — она чуть не ругнулась, но даже тут нашла силы для приличий. — Что случилось?

Я разжал пальцы. Посмотрел на неподвижного теневика. На жилку в камне под второй ладонью — она тлела ровно и сонно, как ни в чём не бывало.

— У меня было виделние... — язык слушался плохо. — Так… Дашь пару секунд собрать?

Анна обеспокоенно кивнула.

Собиралось со скрипом. Вопрос я задавал теневику. Но канал как будто бы провалился сквозь него — насквозь, как сквозь пустую трубу, — и ушёл ниже. В сеть. В жилы. Туда, где гудит. И ответил мне не этот, с одним процентом маны и огрызком души. Ответило то, к чему он подключён. Сама система — своей памятью, картинкой двухсотлетней давности, двумя молодыми голосами в лаборатории, которой давно нет.

Верник. В. А. Т.

Верней Аль Тейн. Живьём. Молодой, злой на работу, уверенный, что смерть — это дверь с ручкой. А второй, с яблоком, — «Саша»… Ха. Александр. Император. Наш. Тот самый, из-за которого мы тут сегодня все с вами собрались.

Анна внимательно смотрела на меня. Не торопила.

— Я спросил, чего они ждут, — начал я медленно, — а мне показали прошлое. Аль Тейна. Молодого. Он рассказывал императору про расщепление сознания... про то, что расщеплённое можно собрать заново. Вернуть. — Я потёр обожжённую ладонь. Было очень неприятно. — И это слово… Потом в конце… Не знаю. Оно стало повторяться. Везде. «Вернуть». Словно вся эта сеть его шепчет, как заведённая.

— Вернуть — что? — тихо спросила Анна. — Или — кого?

Вот именно. Что — или кого. Императора? Но его же, вроде как, и нет... Хотя частично он в нас. То есть возвращать его — это собирать нас семерых в одного, и что-то мне подсказывает, что добровольцев среди нас не найдётся. Силу? Силу не «возвращают», её берут... Какой-то старый порядок вещей? Что, блин?

Я перебирал варианты — и один за другим они рассыпались. А потом я перестал перебирать и просто прокрутил видение заново. Кому система показала это — в ответ на вопрос «чего вы ждёте»? Не императора крупным планом. Не узел. Она показала его. Человека, который расхаживал по лаборатории и объяснял, что смерть — это дверь с ручкой. Который сказал «настоящая архитектура пока здесь» — и постучал себя по виску. Который на «мы с тобой этого не увидим» ответил «вот и проверим».

И который вышел за дверь со словами «подожди, я сейчас вернусь» — двести лет назад.

— Анна, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим. — Кажется, я понял. Если я прав... они ждут не «что». Они ждут «кого». — Я устало вздохнул. — Они походу ждут Аль Тейна.

Глава 16. Личная встреча неслужебного характера

Мы помолчали. Тишина во дворике стояла оглушительная — после всей этой чертовщины, после боя, после хора в жилах любая тишина казалась подозрительной. Связанный теневик лежал у наших ног неподвижным чёрным свёртком. И даже сразу было и непонятно — дышит он или нет. Сонные прожилки тлели в камне как ни в чём не бывало. Образ Аль Тейна, событие двухсотлетней давности, «я сейчас вернусь» — всё это гудело у меня в голове и требовало немедленно сесть и думать.

Но думать было некогда. У нас на плитах лежала проблема поважнее — и проблема эта потихоньку восстанавливала ману.

— Ладно, — я потёр лицо ладонями, загоняя товарища Вернея в дальний ящик головы. — Со странными легендарными личностями разберёмся позже. Сейчас вопрос попроще: что делаем с нашим новым дружком?

Решение мы приняли минут за десять — просто потому, что других вариантов не нашлось. Держать его негде: хомуты Анны не вечны, а мана нашего пленника капала обратно, как вода в дырявое ведро — медленно, но неотвратимо. Спрятать? Где, в кладовке при столовой? Отпустить — самоубийство чистой воды. Оставалось единственное: сдать. Но сдать правильно.

— Сдаём официально, — сказала Анна. — Не по-тихому. Задержание фиксирую я — как представитель клана Вэйр. Клановая фиксация не заминается: она автоматически уходит в наш реестр, а из реестра её уже не выковырять никаким грифом. Если Совет захочет сделать вид, что ничего не было, объясняться придётся не с двумя студентами, а с моим кланом.

— Ты же не студентка, — сообразил я. — Точно. У тебя статус.

— У меня статус, — согласилась она. — Пользуйся, пока дают… Пока ещё…

И началось.

Через двадцать минут наш тихий дворик перестал быть тихим — впервые, наверное, за всю его унылую историю. Смотрители, потом ещё Смотрители, потом старшие Смотрители, потом стража Совета в глухих шлемах — они прибывали волнами, и каждая новая волна первым делом требовала объяснить всё сначала. Двор оцепили. Куст — бедный куст! — обмотали сигнальной лентой. Прожилки под плитами замерили трижды. Кто-то водил над камнями кристаллом и бубнил себе под нос — местный аналог снятия отпечатков, надо полагать.

Теневика упаковывали основательно. Поверх хомутов Анны наложили казённые, потом принесли короб из тёмного металла — двое стражников несли его так, как носят не ящик, а бомбу с горящим фитилём.

И вот тут случилось то, из-за чего у меня потом весь вечер скреблось между лопаток.

Перед тем как короб опустился, теневик — неподвижный, выжатый, безучастный ко всему, что с ним делали, — медленно повернул голову. Ко мне лично. Не к Анне, не к страже. Ко мне. И «посмотрел» — гладкой чёрной пластиной без глаз, спокойно и внимательно, секунды две.

Потом короб закрылся, и всё.

***

Дальше пошла ну такая, скажем, типичная полицейская рутина, которая, как выяснилось, одинакова во всех мирах: длинные коридоры, короткие вопросы, бесконечные бумаги. И всё это — глубоким вечером, плавно переходящим в ночь: пока нас довели до крыла Смотрителей, пока оформили, пока нашли дознавателя — спать захотелось невероятно.

Нас развели по разным комнатам сразу, ещё во дворе — так, чтобы мы не успели перекинуться и парой слов. Моя комнатка оказалась образцом аскетизма: стол, два стула, писарь в углу и лампа, больше похожая на медузу, светившая мне ровно в лицо — подозреваю, не случайно. Напротив уселся дознаватель, как я понял, — немолодой, спокойный и видно опытный, действующий без единого лишнего слова и всякой шелухи.

Первый час прошёл гладко. Что видели. Во сколько. Как выглядел объект. Что делал. Как задержали — тут я подробно расписывал великолепную плеть Анны — чистая правда, — свои бестолковые движения и перекаты по плитам, что тоже было правдой, ну и классическую удачу — правдивей некуда. Про интерфейс, предикт и подключение к чужой структуре я не сказал ни слова. Не соврал ни разу — просто аккуратно обходил, как обходят лужи в темноте.

А потом дознаватель перевернул страницу и спросил будничным тоном:

— По какой причине вы с представительницей клана Вэйр находились в указанном месте в указанное время?

— В каком смысле? — я даже немного растерялся.

— В прямом. Нетипичная территория для посещений. Поздний вечер. Двое. Цель нахождения?

Я открыл рот. И закрыл. Правду сказать было можно — Анна сама меня нашла, ничего криминального. Вроде бы. Но эта самая правда тянула за собой вопросы: о чём говорили, что она рассказала, что я об этом думаю. И зачем мне вообще эта информация, про кланы, про родовые контракты, при учёте недавних событий особенно. Вот это всё тащить в протокол и дискредитировать Анну совершенно не хотелось. Варианты пронеслись в голове один хуже другого, и все они разбились в пух и прах.

Дознаватель терпеливо постукивал пальцем по бумаге. Писарь занёс перо.

— Ну... — я поёрзал. — Мы разговаривали.

— О чём?

— О разном.

— Уточните.

— Слушайте, — я развёл руками и постарался изобразить максимально смущённую физиономию. — Вы же взрослый человек. Вы же понимаете, зачем молодые люди обычно уходят вечером в укромный сад.

Пауза.

Дознаватель поднял на меня глаза. По его лицу прошла лёгкая усталая тень — не улыбка, а воспоминание об улыбке, как у человека, который на секунду вспомнил молодость и тут же пожалел об этом.

— Сформулируйте для протокола.

— Личная встреча, — сказал я наконец с достоинством, довольный, что подобрал нужную формулировку. — Неслужебного характера.

Писарь заскрипел в свиток. Дознаватель перевернул страницу, и я решил, что тема закрыта навсегда.

Наивный.

***

Часа через полтора нас свели вместе — «для сверки показаний». Анна вошла собранная, холоднокровная, с волосами, заплетёнными в косу, и села рядом с таким видом, будто явилась на совещание акционеров, а не на ночной допрос.

Сверка шла по пунктам, скучная, как опись имущества. Время — совпадает. Описание объекта — совпадает. Последовательность действий — совпадает. Мы кивали по очереди, дознаватель монотонно зачитывал, и всё это тянулось ровно до пункта восемь.

— «Цель совместного нахождения на месте происшествия», — прочитал он. — Показания субъекта Седьмого: личная встреча неслужебного характера. Показания представительницы клана Вэйр... — крохотная пауза, — личная встреча неслужебного характера. Подтверждаете?

— Подтверждаю, — невозмутимо сказала Анна.

Я чуть не свернул шею, поворачиваясь к ней.

Она смотрела строго перед собой. Ни один мускул не дрогнул. Идеальная осанка, ровное лицо, взгляд точно в переносицу дознавателю.

— Субъект Седьмой? Подтверждаете?

— Подтверждаю, — просипел я.

Перо заскрипело, а у меня в голове со звоном столкнулись две мысли. Первая: мы не сговаривались — нас развели ещё во дворе, до единого слова наедине. Вторая, догоняющая и оттого особенно позорная: она ответила так, потому что запомнила. Мою дурацкую шутку про уединившуюся парочку — там, во дворе, перед самым боем. Услышала, не повела и бровью — а через два часа выдала дознавателю ровно ту легенду, которую я сочинил, кривляясь от страха.

Клан Вэйр фиксирует. Клан Вэйр, оказывается, фиксирует вообще всё.

***

Ближе к полуночи нам объявили, что на сегодня достаточно.

— Завтра к одиннадцати вас ожидают на аудиенции у Совета по данному вопросу, — сообщил дознаватель, выравнивая стопку листов. — Явка обязательна. Прибыть надлежит раздельно, каждому в назначенное время. Сейчас из здания также выйти раздельно.

— Раздельно? — не удержался я. — Даже сейчас?

— Технические соображения.

— Понимаю, — я скорбно склонил голову. — Разумеется. После столь насыщенных событий рассчитывать на что-то большее, увы, не приходится.

Анна медленно повернула голову. Взгляд у неё был таким острым и быстрым, как и удар её плети. Я почувствовал его горячее прикосновение на расстоянии.

Дознаватель предпочёл оглохнуть и вышел.

***

Выпускали нас через длинный коридор с высокими тёмными окнами, и минуты три мы шли по нему рядом — сопровождающий плёлся шагах в десяти позади, всем своим видом мечтая о конце смены. Три минуты. Мы использовали их по назначению.

— Что думаешь? — тихо спросила Анна, не поворачивая головы.

— Думаю, нас теперь будут проверять — долго и вдумчиво. И ещё думаю, что сдать громко было правильно. Тихо — уже замяли бы к утру.

— Согласна. Но меня беспокоит другое. — Она поджала губы. — Он сдался слишком целым.

— В каком плане?

— Мы взяли лазутчика ордена, о котором в Империи знает пять человек. Живым. И он не сопротивлялся. Не пытался бежать. Не пытался разрушить себя, что для таких структур было бы логичнее всего. Просто позволил себя упаковать. — Она чуть повела плечом. — Плохие новости обычно выглядят как удача.

Я вспомнил медленный поворот головы перед закрытием короба — и промолчал. Делиться этим кадром не хотелось пока даже с ней.

Несколько шагов мы прошли молча. Потом я всё-таки чуть пригнулся к ней и спросил — то, что зудело с самого двора:

— Слушай... Про Аль Тейна. Я вот поймал себя на странном: я же про него никогда не задумывался. Вообще. Он был для меня как памятник на площади — гений, построил систему, давно умер, спасибо за внимание. А как он умер-то? Что с ним случилось?

— Официальная версия — взрыв, — так же тихо ответила Анна, тоже наклонив голову в мою сторону. — Двести лет назад… Он работал в подземной лаборатории глубоко под столицей. Что-то пошло не так — хроники обтекаемо пишут «неконтролируемый выброс». Обрушение было такое, что наверху просел целый квартал. Город неделю стоял в пыли. Лабораторию завалило полностью: ни тела, ни оборудования, ни записей. И не искали — раскопки признали технически невозможными. Место засыпали, сверху со временем застроили.

— Погоди. То есть его могила — прямо под городом? Под ногами?

— Формально там нет никакой могилы. Формально там вообще ничего нет. — Анна помолчала. — И знаешь, что самое любопытное? По обрывкам старых хроник, его лаборатория была не просто лабораторией. Она была единственным входом к сердцу системы. Слушать узел можно из многих мест. Войти в него можно было только оттуда.

Я споткнулся на ровном месте.

Единственный вход. Заваленный двести лет назад вместе с хозяином — которого вся сеть до сих пор ждёт обратно.

— Молодые люди, — со вздохом подал голос сопровождающий. — Я всё понимаю, но у меня инструкция. Развилка. Вам, Седьмой, налево, госпоже Вейр — направо. Будьте любезны.

Мы дошли до развилки. Разошлись.

Я сделал шагов пять — и остановился. Есть у нас с ней такая традиция, в конце концов.

— Анна.

Она обернулась. Глаза её блестели.

— Что?

Я вернулся. Взял её руку — прохладную, маленькую — и поднёс к губам, как учили на бесконечных занятиях по этикету, которые я до этой секунды искренне считал бесполезными. Всё в рамках приличий. Абсолютно.

А потом, будто не совладав с чувствами, мягко потянул её к себе и обнял — одной рукой за плечи, лицом к виску, ровно так, чтобы сопровождающему открывался вид на трогательную сцену и ни на что больше.

— Анна, — произнёс я вслух, с расчётом на его уши. — Не переживай. Всё будет хорошо.

Она окаменела. Я почувствовал, как она на мгновение перестала дышать — от чистого, беспримесного шока, — и, пользуясь этим мгновением, выдохнул ей в самое ухо, беззвучно, одними связками:

— Завтра на Совете: про сеть, про видение — ни слова. Ты понимаешь?

И я отстранился.

Секунду она смотрела на меня — и я, честно говоря, был готов ко всему, включая плеть. Но Анна лишь моргнула, опустила ресницы и произнесла с идеальной интонацией растроганной барышни:

— Спасибо. Мне уже легче.

Сопровождающий за моей спиной вздохнул и закатил глаза — так выразительно, что это было слышно.

— Всё, голубки, — пробурчал он. — Разошлись. Развели тут... личные встречи неслужебного характера.

Мы разошлись. Уже сворачивая в свой коридор, я оглянулся — и поймал её взгляд через плечо. Никакой растроганности в нём не было и в помине. Деловой, хлёсткий, чуть насмешливый взгляд человека, который принял инструкцию к исполнению — и отдельной строкой пометил в своей бесконечной картотеке, что вот это вот всё мне ещё непременно припомнят.

***

До общаги я добрался глубокой ночью — и, честно говоря, рассчитывал доползти до кельи незамеченным, рухнуть и умереть часов на шесть.

Не тут-то было.

Наше крыло не спало. Едва я свернул в свой коридор, как обнаружил там всю честную компанию: двери келий нараспашку, Второй в мятой пижаме, Третий с книгой, заложенной пальцем — то есть оторвали от чтения, дело серьёзное, Четвёртый с Костиком на руках, Первый, скрестивший руки у стены, и Пятый, который расхаживал туда-сюда, как тигр в клетке.

— Вот он! — Пятый узрел меня первым и ткнул пальцем. — Живой!

— Тихо ты, — шикнул Второй. — Полвторого ночи!

— Да вся Академия и так на ушах!

Да академия действительно была на ушах. Под окнами до сих пор кто-то ходил с фонарями, где-то за стенами слышались шаги отрядов Смотрителей, марширующих по коридорам, проверяющих каждый угол.

— Так, — Первый оттолкнулся от стены и посмотрел на меня своим фирменным рентгеновским взглядом. — Рассказывай. Вечером всё крыло слышало топот, потом двор оцепили, потом по этажам прошли Смотрители и всех попросили не покидать комнаты. Мы спрашивали — нам не ответили. Мы спрашивали настойчиво — нам не ответили настойчиво. Где ты был?

Я стоял, покачиваясь от усталости, и смотрел на них — на пять встревоженных, взбудораженных, обиженных лиц. Рассказывать надо было долго, а сил оставалось на ничто.

— Ну да, ну да... — я потёр глаза. — Кое-что случилось.

— Кое-что?! — взвился Пятый. — Мы уже узнали, что тебя куда-то увели… Мы уж думали, ну всё, конец…

— Ребят. — Я поднял ладони. — Честно. Я сейчас упаду. Меня допрашивали, у меня завтра с раннего утра аудиенция у Совета, и если я не посплю, то на этой аудиенции меня можно будет сдавать в утиль. Завтра. Всё завтра, после Совета, клянусь — соберёмся, и я расскажу всё от начала до конца.

Я двинулся к своей двери сквозь строй возмущённых взглядов, взялся за ручку — и, уже приоткрыв дверь, обернулся:

— А. Ну и чтоб вы спали спокойно. Мы поймали одного из шпионов масочников. Живьём.

Я почти услышал звук падающих на пол челюстей.

— Мы?.. — первым отмер Пятый. — В смысле — мы? Кто — мы?! Вы с Архом, что ли?!

— Нет. Не совсем. — Я зевнул так, что в ушах заложило. — Завтра, Пятый… После Совета — сто процентов. Вот прям сто.

И закрыл за собой дверь, отрезав нарастающий гвалт — «какой ещё шпион?!», «да он издевается!», «а кто второй-то?!» — и голос Четвёртого, невозмутимо сообщивший в общем шуме: «Я же говорил, что во дворике весело».

***

Сил хватило ровно на то, чтобы стянуть сапоги и упасть на кровать. Но перед тем как провалиться, я всё-таки открыл интерфейс.

Вера. Молчит уже которые сутки — но попробовать стоило. Тем более теперь у меня была наживка, мимо которой она — прежняя она — не прошла бы ни за что.

«Привет. Не знаю, читаешь ли ты или я попал в бан. Но тут такое дело. Я сегодня поймал одного из ордена Теней. Живьём. Настоящего, из плоти и... из чего они там сделаны. А заодно — сам не понял как — умудрился подключиться... К системе напрямую? Ну как я понял... Это вообще возможно? Не знаю. Сложно. Но ладно. Неважно. Точнее важно, но я надеюсь ты мне это сможешь пояснить. А сейчас важнее другое. То, что там я увидел твоего прадеда. Вот. Я подумал, что это могло бы быть тебе интересно».

Отправлено. Доставлено.

Я лежал и смотрел на это «доставлено», и в голове, уже вязкой от сна, лениво ворочались обрывки дня: золотая плеть в темноте, гладкая маска, поворот головы, «я сейчас вернусь», заваленная лаборатория под городом, по которому мы ходим...

Ответа не было.

Ни через минуту, ни через пять, ни через десять.

АРХ: < /start

время отклика субъекта «Вера»: превышает все зафиксированные значения

статистика молчания: обновлён рекорд

рекомендация: спать

дополнительный комментарий: серьёзно. спать. быстро /end >

— Спасибо, заботливый папочка, как бы я без тебя жил только, — пробормотал я в подушку.

И уснул раньше, чем успел выключить интерфейс — так и уснул с висящим в темноте «доставлено» без ответа.

Глава 17. Аудиенция

Утром меня собирали, как на войну. Я пребывал в полном афиге.

Серьёзно. Я такого сюра не видел даже перед турниром. Все проснулись ни свет ни заря и толпились в коридоре. Первый поправил мой значок и идентификатор, потом ещё и прихлопнул по плечам, и выдал краткий инструктаж по протоколу и напомнил ещё кое-какие советики Тимофеевой про “высший свет и с чем его едят”. Остальные тоже оставляли свои комментарии, ну и пытались в своём стиле выудить ещё немного информации про вчерашнее. Четвёрка предлагал Костика в карман засунуть, как талисман на удачу или для успокоения нервов. Неожиданно было и поведение Третьего, который, как я был уверен, меня ненавидел больше, чем остальных. Он вдруг тоже решил проявить участие. Сунул мне сложенный вчетверо листок — шпаргалку по титулам и правильным обращениям, но сделал это так лениво и с таким надменным лицом, чтобы я сразу понял — он пытается помочь лишь в каких-то стратегических целях. Ну может, не выгодно ему кажется, чтобы кто-то из нас сейчас ещё покинул Контур по каким-то там причинам. Пятый провожал меня до самых ворот Академии с видом секунданта на дуэли и на прощание выдал:

— Если чего — ори. Я буду неподалеку гулять.

— Тебе нельзя неподалёку гулять. Мне предписано явиться одному.

— Чего это? Тебе предписано, а мне вообще-то гулять никто не запрещал. Территория общая.

Спорить с этой логикой было бесполезно, и я просто пошёл к тронному залу, прокручивая по дороге легенду в сто первый раз.

АРХ: < /start

финальная проверка версии на дыры слабые места:

«почему объект не ушёл тенями»

ответ: истощение после перехода

«почему справились двое»

ответ: удача и внезапность

«откуда знали, как вязать»

ответ: не знали, импровизация оценка: держится, если не давить

прогноз: будут давить /end >

Спасибо, Арх. Очень ободряет.

***

Народу собралось много. Помимо смотрителей, дознавателя, писарей и так далее, Совет меня встретил чуть ли не во всём своём составе. Какая честь.

Кас — в центре, разумеется, на своём месте на огромном тронообразном кресле. Подтянутый, спокойный, с лицом человека, у которого всё идёт по плану, даже когда ничего не идёт по плану. По правую руку от него — женщина в тёмно-синей мантии, я её помнил по аресту Пиливерди. Дальше — Олар.

Он сидел, чуть ссутулившись, и смотрел куда-то поверх моей головы со скучающим видом человека, отбывающего повинность. Ни кивка, ни взгляда, ни намёка на то, что имели общение. Понятное дело, он бы не стал так глупить, но всё равно как-то это было странно.

У стены, чуть в стороне от стола, стоял Администратор, как статуя, и смотрел он в никуда, как и полагалось статуе.

Но это всё ладно, мой взгляд вдруг зацепился за человека в приставленном рядом кресле — не советник, но и не проситель, — в нём сидел пожилой человек, которого я видел в самый первый день этой жизни. На отборе, целую вечность назад. Тогда он прошёлся вдоль нашей шеренги, как покупатель на конном рынке, обозвал меня сонной мухой и получил в ответ мою нетленку про кофе и государственную безопасность. «Дерзкий», — сказал он тогда. Я его запомнил — осанистого, сухого, с тяжёлым взглядом и тёмно-золотым пламенем на плече.

Сейчас его было не узнать. Он похудел — заметно, нездорово: одежда висела, скулы заострились, кожа отдавала серо-зелёным оттенком. Только взгляд остался прежним — тяжёлым, цепким. И этот взгляд был направлен на меня с того самого момента, как я вошёл в зал.

[Сканирование: доступно] [Субъект: глава клана Вэйр] [Состояние: истощение ядра, ранняя стадия] [Динамика: прогрессирующая] [Родственные связи: обнаружено совпадение] [Субъект «Анна» — прямой потомок первой линии] [Степень родства: дочь]

Я чуть не споткнулся посреди зала.

Глава клана Вэйр. Отец Анны. Тот самый старик — вернее, дед-то он с виду дед, но, выходит, поздний отец... И он здесь не по должности — в Совете он не заседает. Его вызвали. Потому что его наблюдатель — его дочь — оказалась по уши в деле о задержании существа, которого официально не существует. Представитель клана при разборе, всё по протоколу.

И вторая строка скана — истощение ядра, ранняя стадия. Та самая волна, что уложила стариков его рода, уже трогала и его самого. Он сидел в этом зале, разбирая дело, в котором увязла его дочь, и параллельно носил в себе то, что медленно выедает его род. Неудивительно, что взгляд у него был такой. У меня бы тоже был.

— Субъект Седьмой, — голос Каса вернул меня в зал. Ровный, негромкий, отлично поставленный голос человека, которому не нужно повышать тон, чтобы его слушали. — Благодарим за пунктуальность. Совет рассмотрел материалы вчерашнего инцидента. У членов Совета есть вопросы. Отвечайте по существу и без спешки.

Я поклонился — по инструкции Первого, ровно настолько, насколько положено, и ни градусом ниже.

Первые вопросы шли по протоколу: время, место, последовательность. Я отвечал слово в слово, как вчера, — легенда сидела как влитая. Женщина в синем — советница Жизена уточнила пару деталей про плеть. Блорин — я узнал его по водянистым глазам, второй голос Совета собственной персоной — вяло поинтересовался, применял ли я «нестандартные воздействия». Я честно ответил, что стандартнее моих перекатов по плитам придумать сложно. Кто-то спросил про хомуты — я переадресовал к изобретательности клана Вэйр, и старик в кресле коротко, сухо кивнул: подтверждаю, клановое снаряжение.

Всё шло почти мирно.

Ключевое слово — почти.

— А мне вот интересно другое!

Голос ударил по залу неприятной визгливой нотой. Советник Леонов подался вперёд, бесцеремонно перебив коллегу на полуслове. Беспокойные руки его наконец нашли занятие — тыкать в мою сторону пальцем.

[Сканирование: доступно] [Субъект: советник Леонов] [Статус клана: высший ранг] [Примечание: зафиксированы множественные обращения клана к лекарям за последний месяц] [Внутриклановые расходы: аномальный рост] [Оценка: клан в состоянии скрытого кризиса]

Ага. Вот и разгадка нервных рук. Сильный клан, высший ранг — а лекари зачастили, и казна трещит. Сбои добрались и до верхних этажей, просто верхние этажи умеют молчать красиво. Точнее, умели. Конкретно этот экземпляр красиво молчать разучился.

— Мне интересно, — продолжал Леонов, — почему вокруг одного отдельно взятого субъекта, к тому же представителя резервного Контура, столько... совпадений! Давайте перечислим, м? Ночная вылазка в закрытый квартал — в компании профессора, ныне обвиняемого в заговоре! Раз! Бумаги в защиту этого профессора — подписанные всей его группой, всеми резервными копиями, прошу заметить! Два! А теперь он же — совершенно случайно, вечерком, в укромном дворике — задерживает лазутчика, которого не могли выследить все Смотрители столицы! Три! — Он обвёл зал глазами, ища поддержки. — Либо юноше феноменально, небывало, неприлично везёт, либо юноша очень хорошо осведомлён о происходящем! Откуда, спрашивается? Из каких источников?!

В зале стало тихо.

Я стоял в этой тишине, мне в глаза лезли цветные солнечные зайчики от витражного света, и понимал очень ясную вещь: каждое слово этого истерика — правда. Всё сходится. Я действительно осведомлён. Я действительно был везде. В каждой бочке затычка — не поспоришь. Вообще удивительно, что он не упомянул связь с советницей Тимофеевой и что-нибудь ещё в довесок моей мутной репутации. И честного ответа на его «откуда я такой» у меня не имелось — была только легенда, которая, как предупредил Арх, держалась на честном слове, если не давить.

А давить начали.

— Ну?! Что молчим?! — Леонов всплеснул руками. — Может, расскажете Совету, откуда у резервной копии, — эти слова он выделил с отчётливой брезгливостью, — такой нюх на государственные тайны? А заодно поясните, что у вас за отношения с наблюдателем клана Вэйр? «Личная встреча», видите ли! Неслужебного характера! Может, Совету стоит поинтересоваться, какого именно хара...

— Советник Леонов.

Это сказал не Кас.

Это сказал мужчина из кресла — негромко, скрипуче, даже не приподнявшись. Но Леонов осёкся так, будто ему прищемили язык дверью.

— Моя дочь, — раздельно произнёс глава клана Вэйр, — задержала врага Империи и передала его властям по всем правилам клановой фиксации. Если Совет желает обсуждать характер её встреч, Совет может направить официальный запрос клану Вэйр. Клан Вэйр ответит… Официально.

Слово «официально» упало в зал как секира, что даже мне захотелось извиниться — просто на всякий случай, за компанию. Леонов побагровел и набрал воздуха для новой тирады.

— Полагаю, необходимости в запросе нет, — вступил Кас, спокойно и почти мягко, и заготовленная тирада умерла, не родившись. — Вопрос коллеги по сути справедлив, хотя по форме излишне эмоционален. Совпадений действительно много. Но давайте разберём их по порядку, субъект Седьмой. Ночная вылазка — насколько я помню материалы дела, вас пригласил профессор. Не так ли? Инициатива исходила не от вас.

Я задумчиво прищурился. Это что такое? Подсказка? Прямая, удобная, разжёванная — бери и пользуйся.

— Так точно, — осторожно сказал я. — Приглашение исходило от профессора.

— Бумаги в защиту — коллективное решение вашей группы, поданное в установленном порядке через канцелярию. Законное право свидетелей. Верно?

— Верно.

— А во дворе... — Кас чуть склонил голову набок, — вы ведь оказались задолго до появления объекта? И его появление стало для вас полной неожиданностью?

— Абсолютной, — сказал я чистую правду.

— Вот видите, советник. — Кас развернулся к Леонову. — Три ваших совпадения при разборе оказываются: приглашением третьего лица, законной процедурой и стечением обстоятельств, из которого юноша, заметим, вышел с пользой для Империи. Если мы начнём вменять подданным в вину то, что они оказываются в неправильных местах, нам придётся арестовать половину столицы. Включая, боюсь, некоторых членов Совета. В молодости.

По залу прошёл сдержанный смешок. Леонов нервно сцепил свои беспокойные руки и откинулся в кресле с видом глубоко оскорблённой добродетели.

А я стоял и не понимал вообще ничего.

Кас меня что? Защищал? Взял и технично разобрал атаку на меня по косточкам и подкинул мне три готовых ответа, как подкидывают доски через болото. Я по этим доскам, разумеется, прошёл. А теперь стоял на другом берегу и судорожно соображал, кому и сколько я должен за переправу.

АРХ: < /start наблюдение: оппонент играет за вас поправка: оппонент играет. за кого — данных нет рекомендация: досок не запоминать. трясину — запомнить /end >

Ну а я о чём, Арх!

Дальше заседание покатилось деловитее. Советница Жизена зачитала предварительное заключение по задержанному — сплошные обтекаемые формулировки: «объект хранения, категория четыре, регистрационный номер сто семнадцать», «объект неустановленной природы», «содержится в условиях особого режима», «исследование продолжается». При словах «особого режима» я мысленно поставил галочку — узнать бы, где именно его держат, — но встревать с вопросами в мой статус явно не входило.

А потом разговор свернул на географию, и галочка вылетела у меня из головы напрочь.

— ...место происшествия находится в зоне повышенной плотности каналов, — монотонно читал по бумаге один из незнакомых мне советников, — что, предположительно, и привлекло объект. Аналогичная плотность зафиксирована в границах восточного квартала, где месяцем ранее...

— Восточный квартал давно пора сравнять и застроить заново! — Леонову, очевидно, не сиделось после проигранного раунда. — Гиблое место! Двести лет как гиблое! Ещё с Обвала!

— Советник...

— Что — «советник»?! Все знают, на чём тот квартал стоит! На яме он стоит! Это опасное и бесполезное место!

— Советник Леонов. — В голосе Каса впервые прорезался металл, тонкий, как лезвие. — Мы отклонились от повестки.

Леонов заткнулся.

А у меня в голове — медленно, со скрежетом, как несмазанные шестерни, — провернулось и встало на место то, что должно было встать ещё вчера, когда Анна рассказывала мне про взрыв.

Просевший квартал. Двести лет назад. Гиблое место. Дурная слава. Закрытая зона.

Восточный квартал.

Тот самый, который мне уже как родной стал за время всех последних приключений. И мимик, и комар, и печать… Мда уж. Выходит, мы проводили ритуал на могиле Аль Тейна. Прямо над его заваленной лабораторией. Над единственным входом к сердцу системы.

Теперь многое вставало на место. Именно поэтому там всё и работало так, как работало. Не «квартал с дурной славой». Кладка над лабораторией. Тонкое место. Дверь, присыпанная сверху двумя сотнями лет камня и забвения — но дверь.

Как я умудрился не сложить это раньше?

— ...субъект Седьмой?

Я вынырнул из мыслей. Кас смотрел на меня внимательно, с той нейтральной полуулыбкой, по которой невозможно прочитать ничего.

— Прошу прощения. Задумался о всей серьёзности произошедшего… Что вы говорили?

— Я говорил о том, что Совет завершил рассмотрение. — Он выпрямился, и голос его приобрёл официальную тональность, граничащую с театральностью. — Позиция Совета следующая. Попытка проникновения на территорию Академии имела место и была пресечена — благодаря бдительности учащихся и содействию клана Вэйр, действовавших в рамках общих мер безопасности, координируемых Советом. Злоумышленник задержан и изолирован. Угрозы для жителей столицы нет.

Я мысленно перевёл: «двое случайных людей сделали работу всех моих служб, но в хрониках будет записано, что это я всё придумал». Красивенько. И ведь не подкопаешься — формально ни слова лжи, а «координируемых Советом» при желании можно натянуть на что угодно, вплоть до фаз луны.

— И последнее. — Кас взял со стола свиток. — В ближайшее время Совет проведёт торжественный приём. Официально — в ознаменование успешного завершения инцидента и для укрепления общественного спокойствия. Вы и наблюдатель клана Вэйр приглашаетесь в особом статусе — как лица, оказавшие содействие. Приглашения будут доставлены. Присутствие... — лёгкая пауза. — Ожидается.

«Ожидается». Прелестный эвфемизм для «попробуй только не приди».

— Почту за честь, — сказал я, потому что шпаргалка Третьего рекомендовала отвечать так на всё непонятное.

— Ещё одно. — Кас взял со стола свиток. — Ходатайство вашей группы о допуске к обвиняемому в рамках процедуры согласования показаний рассмотрено и удовлетворено. Допуск — завтра, первая половина дня, состав посетителей — согласно поданному списку. — Он поднял глаза от бумаги. — Совет ценит правовую добросовестность. Даже когда она... неожиданна.

Вот так. Одной рукой — бал с реверансами, другой — допуск к Пиливерди, о который мы готовились биться неделями. Всё сразу, всё легко, всё подозрительно гладко. Я поклонился, поблагодарил и двинулся к выходу с ощущением человека, которому в тёмном переулке незнакомец сунул кошелёк золота и растворился в тумане: и приятно, и страшно, и главное — совершенно непонятно, что теперь с этим делать и когда придут за процентами.

У самых дверей меня догнал негромкий скрипучий голос:

— Субъект Седьмой.

Я обернулся. Глава клана Вэйр смотрел на меня из своего кресла — тяжело, оценивающе, точь-в-точь как в первый день.

— А вы уже не очень дерзкий, — сказал он спокойным голосом.

— Но от кофе всё ещё не откажусь, — улыбнулся я уголками рта и покинул помещение.

***

Вечером я исполнил обещанное.

Мы набились в келью Первого — все шестеро плюс Костик, занявший стратегическую позицию у меня на коленях. Четвёртый утверждал, что это для моих нервов. По-моему, кот просто вычислил самое тёплое место в комнате, но спорить я не стал: в конце концов, нервы действительно требовали кота.

И я рассказал всё. С самого начала: Анна, дворик, разговор, мерцание прожилок, силуэт из тени. Бой в глухом куполе — на этом месте Пятый начал издавать звуки физического страдания.

— Золотая плеть, — стонал он, раскачиваясь. — Боевая плеть! Настоящая драка с теневиком! А я в это время учил билеты! По паттернологии!

— Ты же сам вчера ныл, что тебе не хватает практики, — заметил Второй. — Вот, у человека была практика.

— У человека! Была! Моя практика!

Потом — захват, решение сдавать через клановую фиксацию. Допрос, «личная встреча неслужебного характера» — вызвавшая у некоторых особое ехидное настроение. Я еле переключился с этого на главное. До маски, которая не снялась, потому что снимать было нечего. До подключения и лаборатории с послевкусием многообещаюшего возвращения с того света.

Когда я замолчал, тишина висела долго. Первым её нарушил Первый:

— То есть, по-твоему, Тени ждут возвращения Аль Тейна. Человека, который умер кучу лет назад?

— По-моему, его ждёт сама магическая система, — я почесал подбородок. — А Тени... Тени как клещи: чуют, что зверь, на котором они сидят, к чему-то готовится, — и торопятся успеть до.

— Ерунда, — сказал Третий.

Все повернулись к нему.

— Не в смысле «ты врёшь». — Он невозмутимо поправил книгу на коленях. — В смысле — вывод преждевременный. Смотри сам, Седьмой. Система показала тебе воспоминание и слово «вернуть». Всё. Остальное — твоя интерпретация. «Вернуть» может значить что угодно: вернуть силу, вернуть исходное состояние, вернуть контроль над узлом. Система — механизм. Механизмы не ждут людей, механизмы выполняют условия. А человек, между прочим, погиб при взрыве, который снёс полквартала. Официально и достоверно.

— Тело не нашли, — заметил я.

— Так от него тогда осталась лужица. Какое ещё тело, — вставил Второй.

— Ну ладно. Но саму лабораторию не нашли, ничего не смогли откопать в доказательство его смерти.

— Восточный квартал в том виде, в каком он сейчас есть — довольно убедительное надгробие, — пожал плечами Третий. — Я не говорю, что ты не прав. Я говорю, что у тебя красивая гипотеза и ноль проверяемых фактов.

— Один проверяемый факт есть, — тихо сказал Первый, и все посмотрели на него. — Место. Если лаборатория — единственный вход к узлу и она под восточным кварталом... то у нас впервые есть точка. Не легенда, не «где-то в карманном мире». Конкретная точка на карте города. Заваленная — но точка.

Повисла пауза, в которой каждый, кажется, подумал одно и то же слово. Слово было «раскопки», и оно никому не понравилось.

— Так, я это озвучу, раз все стесняются, — Второй поднял ладони. — Мы же не собираемся копать? Скажите мне, что мы не собираемся идти туда и копать?

— Мы не собираемся, — сказал я. — Пока что. Сначала — Пиливерди. Допуск дали, идём завтра. У человека полвека форы в этих делах — пусть посмотрит на мою «красивую гипотезу» изнутри.

— А я всё думаю про другое, — вдруг подал голос Четвёрка.

Он сидел, привалившись к стене, и задумчиво смотрел куда-то поверх наших голов.

— Вот вы спорите: умер, не умер, вернётся, не вернётся... — Он перевёл взгляд на нас, и взгляд этот был странно ясный. — А почему все решили, что возвращаются только живые?

Секунды три никто не отвечал.

— Четвёрка, — с чувством произнёс Второй. — Вот умеешь ты поддержать беседу.

— Я просто спросил.

— Вот и не спрашивай. На ночь глядя.

***

Разошлись за полночь. Я добрёл до себя, стянул сапоги, рухнул на кровать — и по въевшейся привычке открыл интерфейс. И замер.

Ответ. От Веры. Первый за все эти дни. Я сел на кровати и торопливо открыл сообщение.

[Всё в порядке. Я получила твои сообщения].

Я подождал немного. Через полминуты пришло следующее:

[Технические неполадки. Уже устран]

Обрыв. Прямо так — «устран», без окончания, без точки. Я смотрел на разорванное слово, и под рёбрами заворочалось что-то нехорошее. Ещё через минуту:

[Устранены. Не о чем говорить].

И всё. Ни слова про теневика. Ни слова про моё подключение и Аль Тейна — про то, мимо чего прежняя Вера не прошла бы под страхом смерти: вцепилась бы. Хотя бы из научного любопытсва. Три куцых сообщения, одно из которых пришло разорванным пополам.

«Вера. Что у тебя за неполадки? С тобой точно всё нормально? Может, я могу как-то помочь?»

Ответ пришёл быстро — быстрее всех предыдущих:

[Не отвлекайся на ерунду. У тебя и без меня проблем навалом].

Гордо. Ровно. По делу. Очень похоже на неё — и совершенно на неё не похоже.

АРХ: < /start анализ переписки: лексика — совпадение с профилем ритм отправки — аномальный структура сообщений — фрагментарная вывод: субъект отвечает в условиях ограничений характер ограничений: неизвестен /end >

Отвечает в условиях ограничений.

Я долго лежал в темноте, глядя на её последнее сообщение, и впервые за всё наше странное знакомство думал о Вере не «почему она молчит», а «что с ней происходит». Не обиделась. Не занята. Не остыла.

С ней что-то происходит. Там, где она находится — где бы это ни было.

И она то ли не может об этом сказать.

То ли ей не дают.

Глава 18. Свидетели защиты

Утром Вера сообщила, что ей лучше.

Это звучало… так себе. Сообщение висело перед глазами аккуратное, цельное и настолько нормальное, что я перечитал его трижды.

[Технические неполадки устранены. Моё состояние стабильно. Не беспокойся].

Точка в конце. Все слова на месте. Никаких оборванных хвостов, пляшущих интервалов и пауз посреди фразы. Образцовый отчёт оборудования после планового обслуживания: винты затянуты, фильтры заменены, человеческая личность функционирует в допустимых пределах.

«Что это были за неполадки, ты не расскажешь?»

Ответа не последовало.

Я успел одеться, умыться ледяной водой и найти второй носок под кроватью, когда интерфейс наконец мигнул.

[Неважно].

«Арх определил, что ты отвечаешь в условиях ограничений. Тебя что, как-то физически изолировали?»

[Нет].

«Что — нет? Не изолировали? Ограничений нет? Да что, блин, случилось?»

Молчание.

АРХ: < /start оценка диалога: собеседник завершает обсуждение совет: раздражение редко повышает пропускную способность канала /end >

Я плюнул и уже собирался закрыть переписку, но вспомнил про Пиливерди.

«Сегодня нас пустят к профессору Пиливерди. Хочу рассказать о видении в узле и спросить про лабораторию Аль Тейна».

Ответ прилетел мгновенно.

[Не следует].

Я нахмурился.

«Почему?»

[Пиливерди связан с Тенями. Его знания фрагментарны. Выводы могут быть ошибочными].

Логично. Даже слишком. Недавно она не заинтересовалась человеком, который полез в мои мозги через магическую канализацию, и мёртвым гением, пообещавшим вернуться через двести лет. А сегодня первым делом решила уберечь меня от неправильной трактовки исторических данных.

«Тогда поговорю с Тимофеевой».

[Особенно ей не говори].

«Почему особенно ей? Почему ты её так не любишь?»

Окно ответа несколько раз бледнело, будто сообщение начинало собираться и тут же стиралось.

[Она использует тебя].

«Так это и не новость вовсе. Смешно было бы думать, что она просто добрая тётушка-самаритянка».

[Ты не понимаешь, Седьмой].

«Так объясни, Вер».

Пауза.

[Не могу].

Я опять фигурально плюнул и пошёл на завтрак.

*

В столовой всё было как обычно — опять какие-то серьёзные разговоры. Присутствовали все, кроме Четвёртого с Костиком. Первый разложил перед собой листы на две ровные стопки. Второй смотрел на всё это с выражением человека, который пришёл позавтракать, а попал на конференцию.

— Ты опоздал, — сообщил Первый. — Мы составляем порядок вопросов, — продолжил он. — Чтобы сегодня никто не начал говорить всё, что приходит ему в голову.

Он посмотрел на Пятого.

— А чего сразу я?

— Потому что ты предложил начать с фразы «Ну давайте сразу к делу — где Шестой, чем нам это грозит и кого ещё они заберут».

— Это был рабочий вариант. Информативный. А чего тянуть?

— Это был провал протокола за первые десять секунд. Защитница прервала бы встречу раньше, чем ты договорил бы предложение до конца.

Третий чуть опустил книгу, показывая нам лишь свои глаза.

— Нас допускают для согласования показаний по обвинению в государственном заговоре. Разговор проходит под запись, присутствуют защитник и Смотрители. Если мы с порога начнём обсуждать карманный мир, встречу закончат.

— Значит, сначала бумажки, потом Шестой, — заключил Пятый.

— Сначала бумажки, потом другие бумажки, внутри которых спрятан Шестой, — поправил я.

— Вот. Седьмой понял.

Вошёл Четвёртый с мокрым и глубоко оскорблённым Костиком на руках.

— Он упал в умывальник, — сообщил Четвёртый.

— Сам? — спросил Первый.

— При моём незначительном содействии.

— Кота не берём.

Четвёртый остановился.

— Как это? Он же важный свидетель.

— Что он покажет? — спросил Второй. — «Мяу, обвиняемый вёл себя подозрительно»?

— Костик очень наблюдательный.

— Кота не берём, — повторил Первый.

Третий раздал нам листы. Вверху значилось: «Порядок установления фактических обстоятельств». Ниже шли пункты, подпункты и ветвящиеся стрелки.

— Это вопросы или план захвата здания? — спросил я.

— В зависимости от ответов, — сухо сказал Третий.

Первый обозначил три задачи: выяснить позицию Пиливерди перед судом, вытащить хоть что-нибудь о портале и о том, что показало видение про Шестого, проверить гипотезу про Аль Тейна. Пленённый теневик шёл четвёртым пунктом. Серые Клыки — пятым.

Я слушал вполуха. Перед глазами всё ещё стояло Верино «не могу». Первый заметил.

— Что с тобой?

Рассказать про Веру можно было прямо сейчас. Наверное, даже нужно. Мы ведь только вчера торжественно пришли к выводу, что свой интерес у нас один и секреты вредят общему делу.

Я открыл рот и закрыл, отмахнулся, сказал, что просто плохо выспался.

Нет, это было бы слишком сложно. Не сейчас. Сейчас и так всё сикось-накось.

АРХ: < /start зафиксирована попытка защитить группу от лишней информации побочный эффект: группа защищена от возможности помочь /end >

Тебя не спрашивали.

***

До назначенного времени оставалось около двух часов. Мы шлифовали список, вычёркивая и снова вписывая пункты, — Пятый в какой-то момент тайком восстановил половину вычеркнутого на отдельной бумажке и спрятал за пазуху, думая, что я не видел.

Перед самым выходом мне — и, должно быть, Анне тоже — доставили официальное приглашение на приём: тёмно-синий конверт, золотая печать и столько витиеватых слов, что главную информацию пришлось выкапывать между пожеланиями процветания Империи. Меня во всей этой тираде называли «лицом, проявившим гражданскую бдительность», что было особенно смешно.

***

Изолятор Управления Смотрителей находился в северной части территории Академии. Невысокое серое здание, узкие окна под крышей, гладкие стены без гербов — на первый взгляд склад для особенно скучных документов. Только прожилки в кладке здесь не тлели, а горели ровным белым светом, образуя плотную сетку. От одного взгляда на неё внутри начинало противно звенеть.

Четвёрка остановился у входа.

— Не нравится.

— Здание? — спросил Второй.

— Звук.

Мы прислушались. Ничего.

— Какой звук?

— Да вот этот... — он скривился и сделал волнообразный жест рукой. — Мерзость…

— Началось. Опять глюки, — вздохнул Второй.

Внутри нас ждал Администратор. Перед ним лежали наши заявления, связанные красной лентой. Рядом стояла сухая женщина в бордовой судебной мантии.

Администратор пересчитал нас и провёл пальцем по печати.

— Ваша дерзость оформлена надлежащим образом. Это упрощает процедуру.

— Вы всегда так говорите людям, которые добровольно лезут в государственный процесс?

— Большинство предпочитает дерзить без оформления. Приходится возвращать документы.

Женщина в бордовом кашлянула и представилась назначенным защитником Пиливерди. Разговор — только для согласования показаний. Всё фиксируется. Любая попытка передать сведения, не относящиеся к делу, — встреча окончена.

Нас обыскали с помощью кристалла и повели вниз. Лестница оказалась длиннее, чем позволяла высота здания. Белые линии пересекались под ногами и уходили глубже. Воздух становился холоднее. На одной из развилок Четвёртый притормозил и повернул голову к закрытой двери слева.

— Идём, — тихо сказал Первый.

Четвёртый послушался, но оглянулся через плечо.

***

Пиливерди сидел в небольшой комнате за каменным столом. За время ареста он стал выглядеть намного лучше. Видимо, эффект печати совсем испарился. Теперь вместо сумасшедшего учителя, словно шарахнутого молнией, перед нами сидел высокий элегантный мужчина средних лет, разве что серокожий и очень долговязый. Что было просто поразительно. Мы с Первым даже переглянулись.

Пиливерди поднял голову, спокойно посмотрел на всю нашу толпу и первым делом спросил:

— А кот где?

— Не пустили, — вздохнул Четвёртый с искренним сожалением. — Сказали, недостаточно показаний, чтобы фигурировать в деле.

— Жаль. — Пиливерди развёл руками. — Компания у меня богатая, но однообразная. Смотритель за дверью не поддерживает светских бесед.

Защитница не дала теме развиться, громко пододвинув к столу один из стульев.

Мы расселись. Шесть одинаковых лиц с одной стороны, Пиливерди — с другой. Писарь приготовил перо. Первый положил перед собой лист Третьего и заговорил официальным голосом.

— Профессор, подтверждаете ли вы, что в день инкриминируемого происшествия мы прибыли к вам по собственной инициативе?

Пиливерди задумчиво дёрнул головой, мелко и долго заморгал.

— Да. Подтверждаю, — сказал наконец как-то грустно.

— Вы принуждали кого-либо участвовать в ритуале?

— Нет... Конечно, нет.

— Обещали вознаграждение, преимущество на Проверке или доступ к запрещённым знаниям?

— Я обещал не умереть у вас на глазах. Считается?

— Профессор Пиливерди, — предупредила защитница.

— Нет. Не обещал.

Перо заскрипело.

— Как вы обозначили цель ритуала?

Пиливерди посмотрел на оставшийся шрам от печати.

— Снятие внешнего принудительного воздействия с моего паттерна.

— Воздействие было наложено добровольно?

— Хм... Нет.

— Кем?

Защитница подняла руку.

— Мой подзащитный не обязан отвечать на вопрос о неподтверждённых обстоятельствах, не включённых в материалы обвинения. — Она чуть смягчила тон, заметив мою нахмуренную физиономию. — На данном этапе. На суде это будет предметом отдельного ходатайства, а не свободного ответа здесь, под протокол согласования.

— То есть печать включена, а происхождение печати — нет? — уточнил Третий.

— Верно.

— Удобно.

Пиливерди тихо усмехнулся.

— Вот поэтому они и не назначают суд.

Защитница резко повернулась к нему.

— Профессор.

— Это касается позиции защиты. Обвинение утверждает, что я вступил в заговор и вовлёк учащихся в незаконный ритуал. Тогда придётся исследовать сам ритуал и печать. А как только установят происхождение печати, в аккуратном деле появится организация, которую официально уничтожили десятки лет назад. Если печать не исследовать, невозможно доказать ни состав ритуала, ни мой умысел. В обоих случаях неудобно.

— Какие из наблюдавшихся нами обстоятельств особенно важно отразить в показаниях? — спросил Первый.

— Только то, что действительно видели. Не называйте меня невиновным — вы не можете этого знать. Печать блокировала речь, причиняла боль… После снятия моё состояние стабилизировалось. И требуйте независимого исследования остаточного следа.

— И что, они прямо так согласятся? — спросил Второй.

— Нет, конечно.

— Ха. Отличный план.

— Их отказ войдёт в протокол, — понял Третий.

Пиливерди устало кивнул и начал хрустеть пальцами. В разговор решил встрять Пятый.

— Для понимания обстоятельств ритуала нам необходимо знать, почему вы согласились именно тогда. Не раньше и не позже.

Защитница промолчала: вопрос относился к мотиву.

Пиливерди поскрёб одним ногтём по другому. Пальцы у него были серые, тонкие и длинные, и выглядело это немного жутковато.

— Потому что стало поздно, — сказал он. — Печать держалась на внешней подпитке. Я привык к боли... наверное, можно привыкнуть почти ко всему. Потом что-то случилось. Некая внешняя флуктуация системы. Совсем немного. Большинство не заметило. Я заметил. После турнира общий фон просел, печать начала компенсировать нехватку сил за мой счёт. Ещё неделя — и я бы не смог уже даже держать мел.

Он потёр ожог. Я вспомнил ту жуткую рану с волдырями и невольно сморщился.

— Но дело не только в этом. Те, кто поставил печать, тоже почувствовали изменение. Начали двигаться. До того у меня были годы молчания. В тот день стало ясно: если не сейчас, позже может не быть ни возможности, ни людей, которым ещё имеет смысл что-то рассказывать.

— Вы знали, что они заберут участников турнира? — жёстко спросил Пятый.

Пиливерди резко поднял глаза.

— Конечно, нет.

— И вы не знаете зачем им понадобился Шестой?

Защитница шевельнулась, но Первый вмешался:

— Если профессор участвовал в заговоре с целью повлиять на наследование, как утверждает обвинение, он должен понимать роль конкретного наследника.

Женщина долго смотрела на него.

— Ответ в пределах предположения.

Пиливерди выдохнул.

— Я думаю... Ох, я всего лишь предполагаю. Ни больше. Поймите меня правильно... Не думаю, что Шестой им нужен как человек. Скорее нужна легитимная привязка внутри Контура и его способность взаимодействовать с границами. Теневое перемещение — это не просто ходьба между тенями. Его паттерн умеет на долю мгновения ослаблять связь с точкой. Для ключа удобно.

АРХ: < /start обновление терминологии: субъект №6 → легитимная привязка → ключ наблюдение: обезличивание успешно начато до подключения к коллективному резервуару /end >

Я отмахнулся от невидимого. Решил, блин, сыпать соль на рану.

Пятый нахмурился, взвешивая услышанное.

— Хорошо. То есть цель — не убить, не подчинить, а... подключить?

— Я оперирую словом «привязка», — уточнил Пиливерди мягко. — Осторожнее с формулировками, юноша. Вы же не хотите, чтобы протокол потом читали буквально.

Защитница черкнула что-то на полях.

Третий тихо хмыкнул и заговорил ровным, безукоризненно официальным тоном:

— Для установления серьёзности мотива обвиняемого необходимо понимать масштаб угрозы, о которой он пытался предупредить. Прошу зафиксировать вопрос: располагает ли профессор сведениями о происхождении текущего кризиса системы, упоминания о котором содержатся в материалах дела?

Защитница поколебалась.

— В пределах... релевантного.

Пиливерди чуть склонил голову набок, будто оценивал, насколько ловко его обошли с фланга, и остался доволен.

— Кризис и недавний сдвиг системы — не совсем одно и то же, — сказал Пиливерди. — Угасание началось давно. А вот нынешнее изменение те, среди кого я жил, связывали с человеком, много лет назад стоявшим у истоков всей магической системы. Он оставил после себя… назовём это протоколом обновления. Легенда гласит, что система однажды должна перезапуститься. Вернуться к исходному состоянию.

Я напрягся.

Перезапуститься. Не «он вернётся» — «система вернётся». К исходному состоянию.

Не совсем то, что я видел. И в то же время — слишком похоже, чтобы быть совпадением.

— Легенда старше меня, — продолжил Пиливерди. — Я слышал… слышал этот шёпот там, откуда сбежал, — им дышат до сих пор. Только там, где я жил, версия звучала иначе, чем излагают в приличных хрониках: не «система восстановится сама», а «вернётся тот, кто её построил, и восстановит». Беда в том, что возвращаться этому строителю решительно неоткуда. Он погиб. Совершенно достоверно, при взрыве, в собственной лаборатории — глубоко под городом. Обрушение было такое, что просело полквартала.

— Восточный квартал, — сказал Первый ровным голосом, будто уточняя дату в справке.

— Именно он, — так же ровно подтвердил Пиливерди.

— И вы знали это, когда выбирали место для ритуала?

— Да…Разумеется. — Он посмотрел на меня с лёгким укором, как на студента, задавшего слишком очевидный вопрос. — Антиритуал такой силы невозможно провести в чистом поле. Нужна истончённая зона — место, где ткань пространства уже повреждена и держится хуже, чем везде. Такой обвал не проходит бесследно для самой ткани. Разрыв заживает, но как заживает сломанная кость: со шрамом, с наплывом, с пониженной прочностью. Двести лет прошло, а грань там всё ещё тоньше, чем в любой другой точке столицы.

— Что там, под кварталом? — тихо спросил я. — Кроме камня.

— Слухи, — Пиливерди пожал плечами. — Упорные, впрочем. Говорят, лаборатория была не просто лабораторией, а дверью в очень важное место. Но говорят это последние двести лет, а раскопками никто не занимался и не займётся: перекапывать полстолицы над истончённой зоной — верный способ уронить вторую половину. Так что дверь, если она и есть, надёжно закрыта.

— Последний вопрос по этой линии, — сказал Третий, не дожидаясь разрешения. — Нам стало известно о геологической аномалии к северу от столицы. Серые Клыки. Если она той же природы, что и восточный квартал, это может быть релевантно для оценки достоверности слов обвиняемого о характере угрозы.

Защитница вздохнула — устало, как человек, давно смирившийся, что этот стол не дал ей провести спокойный день.

— В пределах общих сведений.

Пиливерди внимательно уставился на Третьего, затем провёл долгим взглядом по нам всем. И мне показалось, что он готов поаплодировать — так сошлись его ладони.

— Природа та же самая, — сказал он медленно. — Истончённая зона, только не рукотворная, а естественная. Такие места редки, и это — самое крупное в округе. Граница между слоями там тоньше всего, поэтому там может быть… как бы сказать… очень небезопасно. Тропы там… думаю, вы уже знаете, какие там могут быть вредные и своенравные тропы.

— То есть через неё можно попасть... — начал Пятый, чуть не подскочив с места, и осёкся, поймав предупреждающий взгляд Первого. — То есть по ним можно куда-нибудь попасть… ну, куда нужно?

Защитница подняла глаза от бумаг, но промолчала — формулировка её, видимо, устроила.

— Можно, конечно, да… но можно и погибнуть, — сказал Пиливерди и тяжело вздохнул. — Без особого снаряжения, якоря, привязки, знаний и специального оружия для защиты от местной дикой фауны… там можно заблудиться навсегда. Я надеюсь, вы это понимаете...

— Понимаем, — быстро сказал я.

Ага. Понимаем. Мы-то понимаем.

***

— Время, — объявила защитница, взглянув на часы над дверью.

Мы поднялись. Пиливерди тоже — насколько позволяли цепи на щиколотках, приковывавшие его к креслу.

— Вы будто помолодели, — вдруг сказал Пятый, разглядывая его. — Простите, если это неуместно. Просто... правда заметно.

Пиливерди невесело улыбнулся.

— Печать не только причиняла боль, юноша. Она годами тянула из меня всё, что могла, — в том числе и то, что обычно тратится на старение. Компенсировала себя за мой счёт, буквально. Сняли печать — перестал платить эту подать.

— Хоть что-то хорошее вышло из всего этого, — сказал я.

— Хоть что-то, — согласился Пиливерди тихо, и на секунду в его лице проступила та самая усталость полувека, которую не стирает никакой сон. Потом он моргнул, и усталость снова спряталась за привычной сдержанностью.

Защитница демонстративно захлопнула папку — намёк был прозрачнее некуда.

— Ещё придёте? — спросил он уже другим тоном.

— Придём, — пообещал Четвёртый. — С Костиком. В следующий раз пронесём контрабандой.

— Буду ждать, — сказал Пиливерди, и, кажется, не шутил.

***

Обратный путь наверх шёл через ту же развилку. Я уже и забыл про неё — слишком много всего накопилось в голове, — но Четвёртый не забыл.

Он снова резко остановился у той же закрытой двери слева. На этот раз не просто повернул голову, а прямо взял и уверенно подошёл вплотную, прижался ухом почти к самой поверхности, будто прислушиваясь.

— Так… Странно, — пробормотал он.

— Что странно? — спросил я.

— Они соединены.

— Кто? Что?

— Комнаты. Стены разные, а гудит всё одной штукой… Ну этой мерзкой… Уши вянут…

— Молодой человек, — окликнул Смотритель строго и шагнул вперёд, — проход закрыт.

— А? Что? Я не расслышал… — рассеянно сказал Четвёртый и, прежде чем кто-либо успел его остановить, быстро щёлкнул заглушкой на двери и заглянул в узкую щель смотрового окошка.

— О… — протянул он, прежде чем один из Смотрителей взял его за руку и грубо отшвырнул от двери. Четвёртый глянул на меня блестящими глазами. — Кажется, там твой приятель, Семёрочка.

Чего, блин?

Я не поверил. Не мог поверить — эта мысль была настолько абсурдной, что мозг попросту отказался её принимать, но в то же время я сразу понял, о ком речь. Ноги сами понесли меня вперёд, к двери, прежде чем голова успела хоть что-то решить.

— Стоять! — Смотритель — тот, что оттолкнул Четвёртого, — метнулся мне наперерез и встал прямо передо мной, широко расставив руки, как вратарь. — Режимная зона! Ещё шаг — и я оформляю нарушение!

Я замер в полушаге от него, судорожно соображая, что делать дальше, — и тут неожиданно понял, что вокруг творится какая-то суета.

— Простите, а туалет тут где? — громко, будто не замечая ничего вокруг, спросил Второй у второго Смотрителя, преграждая тому обзор своей широкой спиной.

— Нам вроде туда положено, к выходу, да? — тут же влез Пятый, разворачивая какую-то бумажку прямо перед лицом того же несчастного Смотрителя. — Тут написано «выход прямо», а лестница вроде налево. Или это план соседнего крыла? Вы не могли бы взглянуть?

— Вы понимаете, что такие узкие проходы не только создают неудобства при передвижении, но и нарушают правила пожарной безопасности? — сообщил Третий, выставляя вверх указательный палец. — И вообще, где у вас тут вентиляционные решётки? Вы можете показать?

— Что вы несё…

— Я должен сообщить о нарушениях!

Смотритель напротив меня дёрнулся было обернуться на этот внезапный бедлам — и в ту же секунду я боком, мимо его вытянутой руки, проскользнул к двери и приник глазом к щели.

За смотровым окошком дрожала почти невидимая прозрачная плёнка защитного контура. Даже просунуть внутрь палец было невозможно, не то что добраться до заключённого.

Суета за спиной мгновенно стихла. Или я оглох. Нет. Скорее всего, я и оглох и свихнулся в один момент. По спине побежали ледяные мурашки.

В камере, ровно посередине, неподвижно стояла знакомая мне фигура. Он. Он просто стоял, руки вдоль тела, а гладкая маска была обращена точно к двери.

К окошку.

Ко мне.

У меня внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, потому что я готов был поклясться — готов был поставить на кон что угодно, — что он не отреагировал на шум, не повернул голову только что. Он стоял так уже давно. Всё это время. Лицом к этой самой точке, будто заранее знал, что рано или поздно сюда кто-то заглянет.

И теперь смотрел прямо на меня — пустой, гладкой чернотой вместо глаз, — и в этой неподвижности было что-то куда более жуткое, чем в любом самом ужасном зверином оскале.

— Так, всё! — Смотритель наконец опомнился и рывком оттащил меня за плечо. — Отойти от блока! Живо!

Меня оттащили. Остальные тут же послушно потянулись к лестнице, изображая перед начальством идеальное раскаяние, которое больше походило на коллективное помешательство.

***

Мы шли обратно через территорию Академии, и я думал только об одном. Обо всём этом бреде. Об этой тупости!

Пиливерди в этом здании — не случайно. Единственное место в столице с активными контурами, единственное, куда Тени не могут добраться напрямую. Именно поэтому Олар и продавил его сюда: не наказание, а сейф. А теперь буквально в паре коридоров от него сидит теневик. За теми же самыми контурами. По ту сторону всех барьеров — вместе с ним. Не-е-ет. Это было выше моего понимания. Как же тупо... Как тупо всё получилось? И почему, вашу мать?

Ко мне подошёл Первый.

— Значит, он там же, — сказал он тихо, без вопросительной интонации — просто проговаривая вслух то, что уже понял сам.

Я кивнул. И тихо, виновато выдавил:

— Да… Физически он до Пиливерди не доберётся, но, насколько я поняла, Четвёрка говорит, что комната Пиливерди и камера теневика завязаны на одну систему контуров, — я сглотнул и горько усмехнулся. — Вот же… Я привёл волка в овчарню.

Первый посмотрел на меня долгим взглядом — не осуждающим, скорее оценивающим, будто взвешивал, стоит ли меня сейчас отпускать в это чувство вины или лучше сразу выдернуть за шиворот.

— Ты его не приводил, — сказал он ровно. — Ты его поймал. Дальше решал не ты. Дознаватели, стража, комендант — каждый выполнял свою часть работы, и никто из них не думал ни секунды дольше положенного. Если тут и есть вина, она не персональная. Она системная.

— Легче не становится.

— И не должно, — Первый пожал плечами. — Но давай смотреть трезво. Либо это редкостное совпадение — единственное здание с контурами оказалось единственным зданием, куда затащили и Пиливерди, и теневика, и никто этого не спланировал. Либо совпадением тут и не пахнет.

Я замер.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что не знаю, — перебил он. — Может, теневик сам выбрал попасться именно так, чтобы его отправили именно туда. А может, кто-то из тех, кто оформлял бумаги, знал больше, чем должен был знать, и подвёл процедуру так, чтобы получилось именно это. Регламент — удобная вещь: спрятаться за ним может кто угодно, и никто не докажет умысел.

— Кас, — сказал я мрачно.

— Или Кас. Или кто-то, кто хотел, чтобы это выглядело как решение Каса.

Мы дошли до развилки перед нашим крылом и остановились.

— В любом случае, — сказал Первый, — стоять и винить себя бессмысленно. Это уже случилось. Вопрос — что мы теперь с этим делаем.

***

На следующий день был неуместный экзамен по паттернологии. Мир трещал по швам, в изоляторе тикала бомба в чёрной маске, а мы сидели в аудитории и писали билеты про структуру паттерна. Деваться нам было некуда.

Наш ботаник Третий сдал первым, минут за двадцать, оставив за собой волну тихой ненависти всей аудитории. Я честно отписал всё, что знал, — благо материала накопилось на диссертацию, только половину пришлось бы засекретить. Сдал, вышел в коридор.

И тут вспомнил.

Клыки! Пиливерди подтвердил Клыки — прямым текстом, при защитнике и под запись. Не догадка, не притянутая за уши байка. Рен же с ума сойдёт от радости. Он так носился с этой находкой, а я ещё скепсис изображал. Мда уж.

Я огляделся, выискивая рыжую макушку. Не нашёл. Экзамен, все разбредаются, ладно...

Рена не было.

Ни в коридоре, ни в аудитории, ни во дворе, ни в столовой. Что само по себе было странно: экзамен обязательный для всех.

Я поймал Ладека, выползавшего из аудитории с видом человека, пережившего кораблекрушение.

— Ладек, Рена не видел?

— Не-а. — Он потёр лоб. — Слушай, а что писать в третьем вопросе, я до сих пор...

— Экзамен кончился, Ладек. Это уже неважно.

— А. Точно. Ну и ладно.

Мира не видела. Энжел не видела — и сразу встревожилась, начала спрашивать, всё ли в порядке, пришлось делать беспечное лицо и говорить, что просто ищу друга, ничего такого. Двое оставшихся из команды Рена переглянулись, пожали плечами. Вроде он отлучился по семейным делам. Сказал, что скоро вернётся.

Я уже начал было думать, что мне придётся отыскивать дом Рена, чтобы к нему заявиться в гости, как тут краем глаза кое-что заметил. И что было бы, если бы я не заметил, спрашивается?

Мэт. Он стоял у колонны шагах в десяти, явно всё слышал — и, поймав мой взгляд, немедленно сделал вид, что ему срочно нужно в другую сторону. С таким виноватым лицом, что сразу всё ясно, как у щенка, который что-то съел неположенное.

— Мэт! — Я догнал его в три шага и поймал за локоть. — Стоять. Ты чего, блин? Ты знаешь, где Рен?

— Нет… Эй… Отпусти рукав, — забурчал он, старательно не глядя мне в глаза.

— Мэт.

— Не знаю я ничего! Что пристал…

— Мэт!

Он сдулся. Слишком быстро. Как-то весь разом — плечи вниз, взгляд в пол — и заныл сквозь зубы:

— Да зна-а-аю... Знаю, где он. Только отпусти… Он просил не говорить. Прямо просил, понимаешь? Взял с меня слово. А я слово держу обычно, понимаешь? Он сказал: если кому скажешь, они меня остановят, а меня останавливать не надо, я уже всё решил...

У меня очень нехорошо сжалось в животе.

— Мэт. Где Рен?

— В скалах, — сказал Мэт и наконец поднял на меня несчастные глаза. — В этих его Серых Клыках. Ушёл. Один.

— Когда?

— Три дня назад, — сказал Мэт и недовольно топнул ногой. — Он заранее нашёл каких-то перевозчиков с ходовыми конесобами. Сказал, что к вечеру будет у подножия, а вернётся вчера. Никто и не заметит… Ага. Как же…

Три дня… Пока мы вязали теневика, писали протоколы, кланялись Совету и сидели над билетами по паттернологии, — Рен пошёл проверять свою догадку. В одиночку. В место, где, по словам человека, знающего это лучше всех в Империи, без якоря и подготовки не выживают. Ну что за самоуверенный идиот!

— Почему он тебе сообщил об этом, Мэт?

— Да он знал, что вы все его остановите. Особенно ты… Или будете задерживать. Он сказал, что это бессмысленно. Вообще всё. Ничего не двигается с места. А он сдвинет… если только я его немного усилю. И дам добавочную ману… Я могу так. На какой-то срок… Вот. Ну я и дал. Я его загрузил по полной. К нему вообще притронуться нельзя. Он прям, как чайник кипящий… Ну я и подумал, что нормально. Никаких проблем не будет. Он же мне пообещал… Понимаешь, Седьмой? Он пообещал, а теперь…

Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

— Час от часу не легче.

Глава 19. Что собрали, то собрали

Ночью я почти не спал. Лежал, смотрел в потолок и перебирал варианты.

Кого звать. Кого нельзя брать ни при каких обстоятельствах. Что говорить. О чём лучше промолчать.

Нужна была небольшая группа. Не самые сильные люди Академии, а самые разные. По одному человеку на каждую полезную функцию.

План выглядел разумно ровно до утра, когда я вспомнил одну мелкую бюрократическую деталь: собирать людей из разных команд в одном месте нам запрещено.

После истории с Пиливерди Администратор лично довёл до сведения всех желающих, что «коллективные собрания учащихся различных групп вне учебного расписания рассматриваются как несанкционированные».

Красиво завернул.

Теперь, чтобы организовать спасательную экспедицию одного рыжего, сильного и слишком независимого, мне предстояло обойти половину Академии и каждому отдельно предложить крайне незаманчивую перспективу:

«Здаров. Не хочешь ли отправиться в место, где регулярно пропадают люди, за одним типом, который там уже пропал?»

Начал я, разумеется, со своих. Их собирать никто не запрещал: за завтраком мы и так сидели вместе, и никакой Администратор к этому придраться не мог.

***

Новость я вывалил сразу, между кашей и отваром, без предисловий.

Реакция оказалась ожидаемо бурной.

— Я иду, — заявил Второй раньше, чем я успел договорить.

— Ты даже не дослушал.

— А чего слушать? Рен пропал, вы собираетесь за ним. — Он пожал плечами так, будто речь шла о походе за хлебом. — И вообще, у нас между огневиками особая огневая солидарность.

Я честно задумался.

Второй был крепким, надёжным и в бою действительно полезным. Но огневик у нас уже имелся — правда, сейчас его требовалось спасать. Для небольшой группы дублирующая способность была роскошью, особенно когда её обладатель сначала вспыхивал, а уже потом разбирался, что произошло.

— Слушай, Второй, — сказал я. — Рен и без тебя вошёл туда в состоянии, так скажем, легко воспламеняемом. И мы вообще не знаем, как Клыки реагируют на активную магию. Куда нам ещё огня на квадратный метр?

— А зря. Если место, судя по всему, настолько гиблое, я бы его вообще спалил.

— Вот поэтому ты и остаёшься.

Он насупился.

— Обидно.

— А что поделать.

— Тогда я хотя бы соберу вам снаряжение. И если что-нибудь окажется забыто, сразу предупреждаю: я не виноват.

Позже он действительно притащил мешок, в котором нашлось всё — от запасных шнурков до мази от ожогов. Это было очень мило. Мазь потом, кстати, пригодилась. Но об этом позже.

— Я иду с тобой, Седьмой, — следом сказал Первый.

Спокойно и серьёзно, как всегда.

Вот тут пришлось напрячься. От Второго ещё можно было отбиться шуткой. С Первым требовались нормальные аргументы. Я поймал его взгляд и слегка повёл головой в сторону окна. Мы отошли подальше от стола.

— Не-не, дружище. Ты остаёшься здесь.

— С чего бы?

— А кто будет за всем присматривать, если мы это… того?

Я выразительно провёл большим пальцем поперёк горла.

Первый посмотрел на меня с терпеливым выражением, как на человека, который говорит какую-то дичь.

— Ладно, — сказал я. — Не «того», с этим повременим, но нас не будет несколько дней. При хорошем раскладе. Занятия, отметки, вопросы, куда исчезло сразу несколько человек. Через пару дней ещё эта местная дискотека у Совета, на которой я обязан присутствовать. Если мы не вернёмся вовремя, кто-то должен пойти к Тимофеевой, Олару или хотя бы к самому Касу и объяснить ситуацию так, чтобы нас не размазали по протоколу. Из всех нас только ты способен разговаривать с ними на должном уровне.

Первый немного подумал.

— То есть я остаюсь официальным представителем Контура.

— Ты остаёшься работать тылом. — Я хлопнул его по плечу. — И тыл может оказаться страшнее фронта. Тебе одному придётся отбрехиваться.

Уголок его рта дрогнул.

— Я дам вам время до утра приёма.

— Щедро.

— Если к тому моменту вас не будет, сначала я иду за вами. И тогда уже никакие протоколы меня не остановят.

— По рукам.

Он помолчал.

— До этого Тимофеевой мы ничего не говорим.

— А то.

— Вообще никому.

— Ну желательно.

— Хорошо. — Первый кивнул. — Хотел убедиться, что мы оба одинаково безответственны.

Мы вернулись за стол. Второй уже составлял вслух список снаряжения, а Пятый ждал, глядя на меня в упор.

— Я иду, — сказал он, как только я сел.

— Пятый…

— А что Пятый? Что Пятый? — Пятый отодвинул тарелку. — Рен пропал в месте, откуда, возможно, есть проход туда, куда мы всё равно рано или поздно полезем. Значит, я иду. Тут даже думать нечего.

— Именно поэтому ты остаёшься.

Он открыл рот:

— В смысле?

— В прямом. Если мы там действительно обнаружим проход в карманный мир, что ты сделаешь?

— Пф…Пойду туда, естественно.

— Вот именно.

— А что ещё я должен сделать?

— Мы, Пятый… Именно мы должны вытащить Рена и вернуться.

Пятый нахмурился.

— Одно другому не мешает.

— Нет. Мы сейчас не идём в карманный мир, — не согласился я категорически. — Мы вытаскиваем человека, который полез на порог неподготовленным. Это спасательная операция, а не экспедиция за Шестым.

— И что?

— А то, что мы сейчас совершенно неподготовленные. Вот что. Как и доказал Рен. И когда мы его вытащим, узнаем что там за фигня, назначим время настоящей экспедиции и нормально соберёмся. — Я подался вперёд. — И вот на неё ты, Пятый, пойдёшь первым. Не потому что я так решил, а потому что иначе не получится. Твоя связь с Шестым неопровержима и очень ценна. Это будет нашим компасом. И рисковать единственным компасом в первой же вылазке — полная чушь.

Пятый молчал. Челюсть у него ходила от недовольства, но глаза изменились.

— Ты сейчас не отговариваешь, — сказал он наконец. — Ты меня приберегаешь.

— Ну, считай, что так.

— Какое унижение.

— Не придумывай. Это стратегия.

— Всё равно унизительно.

Он побарабанил пальцами по столу. Потом хмуро кивнул — не соглашаясь, а признавая.

— Ладно. Но когда пойдём за Шестым — я впереди.

— Впереди, — согласился я. — Можешь даже взять флаг.

— Ой, иди ты, Седьмой…

И тут подал голос Четвёртый. Тем самым лёгким, скучающим тоном, каким он обычно произносил вещи, после которых у остальных возникал закономерный вопрос: «Это сейчас что было?»

— А если вы там все застрянете?

Я посмотрел на него.

— Ну как Рен, — пояснил Четвёртый, продолжая гладить Костика. — Он же тоже думал: схожу, посмотрю, вернусь. А теперь его нет.

За столом стало неуютно тихо.

— Спасибо, Четвёрка, — вздохнул я, укладывая голову на ладонь. — Очень поддержал.

— Так вот. Раз есть риск, что вы застрянете, то я пойду.

— Нет, — ответил я автоматически.

И не сразу понял, какая именно из сотни причин вырвалась первой.

— Ага, — легко согласился он. — Только я всё равно пойду.

— Четвёрка, ты нужен здесь. Ты вообще…

Я осёкся, подбирая формулировку помягче, чем: «Ты единственный из нас, чью гибель Контур может не пережить технически».

— Я знаю, кто я, — мягко сказал он.

— Тем более.

— Но я ещё знаю, что Костик — фантом.

Костик приподнял голову, услышав своё имя, и посмотрел на меня круглыми зелёными глазами.

— Поздравляю. Мы тоже в курсе.

— А Клыки — это место, где слои накладываются друг на друга, да?

Я прищурился.

— Пиливерди сказал примерно так.

— Значит, там может быть то, что Костик увидит, а мы нет. Или куда он сможет пройти, а мы не сможем.

Четвёртый говорил всё тем же беззаботным тоном, но мысль оказалась неожиданно здравой.

В Падающем лесу он умудрился не только не погибнуть рядом с крычами, но ещё и каким-то образом с ними подружиться. Обычные законы мира временами и самого Четвёртого касались неохотно: магические атаки проходили сквозь него, чужие паттерны не считывались как положено, а теперь у него на руках постоянно жил самый настоящий фантом-мутант, выглядящий как маленький милый котик.

Если в Клыках действительно соприкасались разные слои пространства, всё это могло пригодиться. И всё равно брать Четвёртого туда было чудовищно плохой идеей.

— Это не значит, что ты обязательно окажешься полезен, — предупредил я.

— Ну и пусть. Не всё должно быть полезно.

— И не значит, что Костик сможет делать всё, что ты сейчас придумал.

— Я бы вообще за то, чтобы он ничего не делал.

— Тогда почему ты так довольно улыбаешься?

— Ну… — Четвёртый наконец поднял на меня глаза, и в них появилось совершенно неуместное оживление. — Там же интересно. Я сто лет из Академии не выбирался. Вы все постоянно куда-то ходите, а я нет. Это несправедливо.

Пятый издал звук, средний между смешком и рычанием.

— Вот у кого действительно благородные мотивы.

Я посмотрел на Первого, ища поддержки.

Первый перевёл взгляд с меня на Четвёртого, затем на Костика и медленно выдохнул. Ничего не сказал. Даже не качнул головой. Оставил решение мне, зараза. Мне же идти в эти Клыки.

Я снова посмотрел на Четвёртого. Личную причину идти я у него не одобрял. Зато возможная польза имелась, и заменить её было некем.

— Ладно. Предварительно ты в группе.

— А что значит «предварительно»?

— Что я ещё не собрал остальных и понятия не имею, какой получится состав. Если выйдет толпа из десяти человек, половина останется дома.

— Но я не половина.

— Будешь спорить — станешь первой.

Четвёртый расплылся в улыбке и прижал Костика к груди.

— Ура-а. Мы идём в поход! На природу!

Костик отреагировал без видимого энтузиазма.

— И ещё, — сказал я. — Ты держишься рядом со мной. Никуда не лезешь без команды. И Костик тоже.

Четвёртый задумался.

— А если ему будет очень надо?

— Особенно если ему будет очень надо.

— Ну хорошо, Семёрочка. Хорошо. Какой же ты всё-таки строгий. Скажи же, Костик?

Костик ничего не сказал.

Брать Четвёртого в эту заварушку всё ещё казалось безумием, но идти туда без единственного знакомого нам фантома и человека, на которого нормальные законы магии действовали через раз, было ненамного разумнее.

Третий всё это время не сказал ни слова.

Он пришёл к завтраку позже остальных, сел с краю стола и спокойно ел кашу, пока мы спорили, уговаривали друг друга остаться дома и прикидывали вероятность коллективно пропасть в горах. Я пару раз ловил его взгляд, но тот неизменно возвращался к тарелке.

В целом ничего необычного. Третий предпочитал не вмешиваться в чужой хаос, пока хаос не начинал угрожать лично ему.

Поэтому, когда вопрос с Четвёртым был более-менее решён, я уже собирался подниматься из-за стола.

— Я тоже пойду, — сказал Третий.

Ложка Второго звякнула о край тарелки. Пятый перестал барабанить пальцами.

Даже Четвёртый оторвался от Костика и посмотрел на него с искренним интересом.

Я медленно повернулся.

— Прости?

— Что именно в этой фразе тебе непонятно? — Третий закатил глаза.

— Всё, — честно ответил я. — Начиная с того, что её произнёс ты.

Третий промокнул губы салфеткой и аккуратно отложил ложку.

— Истончённые зоны характеризуются наложением слоёв. Реальное, кажущееся и частично проявленное могут существовать там одновременно. Обычный маг не отличит скалу от устойчивой проекции, пока не попытается на неё наступить. Специалист по иллюзиям отличит.

Он обвёл нас взглядом.

— Судя по тому, как формируется ваша группа, специалист по иллюзиям в ней пока отсутствует.

— Ты сейчас сам вызвался? — уточнил Второй и поглядел на остальных. — У меня галлюцинации или что?

— Это именно то, что я сказал. Ни больше, ни меньше.

— То есть ты вызываешься на помощь другому добровольно?

Третий посмотрел на него с нескрываемым раздражением.

— А ты предполагаешь, что мной кто-то управляет?

— Я предполагаю, что ты обычно сначала объясняешь остальным, как они всё делают неправильно, а потом уходишь читать.

— Если объяснений достаточно, моё личное присутствие избыточно.

— А сейчас недостаточно? — спросил Первый.

Третий на секунду задержал на нём взгляд.

— Сейчас у нас нет точных данных о характере аномалии. Теоретические рекомендации без возможности проверить их на месте будут ненадёжны.

Звучало разумно. Даже слишком разумно.

— Так. Подожди… — начал я неуверенно. — Допустим, это объясняет, зачем ты нам нужен. Но не объясняет, зачем ты сам хочешь идти.

— Одно следует из другого.

— Нет, не следует. Обычно из собственной полезности ты делаешь вывод, что можешь выдать нам список инструкций и вернуться к книге. И это только в последнее время такая щедрость.

Третий чуть прищурился. За столом стало тихо. Все явно ждали ответа. Возможно, впервые за утро интерес к чужой мотивации объединил нас сильнее спасения Рена.

— В данном случае, — медленно произнёс Третий, — вероятность того, что вы неправильно поймёте инструкции, слишком высока.

— А-а, — протянул Пятый. — То есть ты идёшь, потому что считаешь других идиотами.

— Я не использовал это слово.

— Но подумал.

— Не вижу смысла отрицать очевидное.

Второй фыркнул. Я продолжал озадаченно смотреть на Третьего.

Его объяснение было безупречным. Практический интерес. Необходимость проверить теорию. Низкое доверие к нашим интеллектуальным способностям.

И всё же что-то не сходилось, но что… Мне стало интересно. Настолько, что я готов был прикрыть глаза на будущие проблемы. Каюсь.

— Хорошо. Погнали, — отмахнулся я.

— Я не просил разрешения, — сказал Третий.

На этом и порешили.

***

Мэта искать не пришлось.

Он топтался под дверью нашего крыла с самого утра — помятый, невыспавшийся, с лицом человека, который провёл ночь в компании собственной совести и остался о ней невысокого мнения.

— Эй… Короче… Я иду, — сказал он вместо приветствия, и прежде, чем я успел что-то сказать, он вскинул подбородок и придал голосу твёрдости. — Я. Иду. Точка. Это моя магия его туда затащила. Моя. Без неё он, возможно, дошёл бы до подножия, посмотрел на скалы и повернул обратно, потому что сил бы не хватило. А я накачал его так, что он полез внутрь. Поэтому либо я иду с вами, либо отправляюсь отдельно.

Спорить было бессмысленно.

К тому же он был прав, и мы оба это знали.

***

Энжел я нашёл в переходе между корпусами. Она, похоже, уже всё знала. Наверное, вытрясла из Мэта — тот сейчас вряд ли был способен убедительно хранить секреты.

— Это правда? Про Рена?

— Правда.

— Тогда с вами.

Она сказала это решительно, не запнувшись, и я неожиданно понял, насколько сильно она изменилась за последние недели. Раньше голос обязательно дрогнул бы, а следом появилось бы извинение за собственную настойчивость.

Сейчас она просто ждала ответа.

— Нет, — сказал я.

— Почему? Я умею…

— Ты много чего умеешь. Но у нас уже есть Мэт.

— И что? Лишней ещё одна поддержка точно не будет.

— Вот этого мы пока не знаем.

Она нахмурилась.

— Вы оба так или иначе вмешиваетесь в чужой резерв. Рен ушёл туда, до краёв накачанный маной Мэта, и теперь не может вернуться. Может, это вообще никак не связано. А может, именно избыток силы его там и удерживает. Один раз я уже видел, как помощь, которой оказалось слишком много, сделала только хуже. Проверять эту теорию ещё и на тебе я не хочу.

Энжел скрестила руки. Выглядела она всё равно совершенно несогласной, но хотя бы перестала смотреть так, словно я отказал ей из одного упрямства.

Я вздохнул и осторожно взял её за плечи.

— Помнишь наш наблюдательный пост?

Она задумалась, затем кивнула.

— Пока нас не будет, он останется без наблюдения. А в изоляторе сидит кое-кто, кого я очень не хочу выпускать из виду. Если тени снова начнут вести себя странно, кто-то должен это заметить и сразу сообщить Первому. Не мне — в Клыках я, скорее всего, буду вне связи.

Энжел отвела взгляд и прикусила губу.

— Поддержка нужна здесь, — продолжил я. — Если мы все дружно уйдём спасать одного человека и пропустим то, что происходит у нас под носом, получится не героизм, а коллективная глупость. Ты умеешь замечать чужое состояние раньше остальных. И Первому понадобится кто-то, кому он доверяет.

Это подействовало лучше.

Не понравилось — нет. Но она хотя бы поняла, что я не просто оставляю её сидеть в комнате и ждать новостей.

Наконец Энжел подняла на меня глаза.

— Верни его, ладно? Побыстрее. И… возвращайся.

— Не беспокойся. Верну и… вернусь.

АРХ: < /start зарегистрировано обещание доступный план выполнения: отсутствует уровень уверенности субъекта №7: необоснованно высокий /end >

Да уж, прав был Арх. Обещаниями я тут раздавался неуместно самонадеянно, но Энжел этого хватило, она кивнула и ушла, не оглядываясь.

***

Уна появилась сама.

До того дня я почти ничего о ней не знал. Несколько раз видел на общих занятиях: невысокая, с волнистыми пшеничными волосами. Не особо приметная. Просто девушка из Железного круга.

Она перехватила меня во дворе и встала прямо на пути.

— Мы всё выяснили. Знаем про Рена… — начала она немного суетливо. — Возьмите меня.

— Мы, кажется, даже не знакомы.

— Уна. Железный круг. А ты…

— Седьмой.

— Седьмой. Да…

Пока она собиралась с мыслями, я машинально дёрнул интерфейс.

[Обнаружен активный паттерн]

[Субъект: Уна]

[Командная принадлежность: Железный круг]

[Тип контракта: стихийный]

[Основной элемент: вода]

[Специализация: управление свободной жидкостью / обнаружение водных потоков]

[Боевой потенциал: средний]

[Контроль: высокий]

[Примечание: контракт нетипичен для основной боевой специализации группы]

Вода.

Это было что-то интересненькое с учётом того, что наш потеряшка был товарищ огонь.

— На турнире пропали двое наших, — продолжила Уна. — Вместе с вашим Шестым.

Ах да. Двое бойцов Железного круга и парень из Форжа исчезли с Шестым. С тех пор о них почти не говорили — не из осторожности, а потому что новых сведений не было.

— Рен продолжал искать, — сказала она. — Не соболезновал, не советовал смириться. Приходил, рассказывал, что удалось узнать, расспрашивал нас снова. Когда остальные уже перестали даже упоминать пропавших, он всё ещё что-то делал.

Говорила она почти ровно, но слишком быстро. Словно боялась, что я перебью раньше, чем она успеет выдать все заготовленные аргументы.

— Он не бросил наших, когда мог спокойно пройти мимо. Я не могу теперь просто остаться здесь.

— Уна…

— Подожди. Прежде чем откажешь, я хочу показать, что не просто напрашиваюсь из-за… — Она запнулась. — Из благодарности.

Из-за благодарности. Ну конечно.

Уна достала с пояса небольшую плоскую фляжку и вылила немного воды на ладонь. Вода не стекла между пальцев. Собралась в дрожащий шар, вытянулась длинной лентой и обвилась вокруг ближайшей каменной тумбы.

Девушка сжала пальцы.

Лента натянулась, стала плотнее, и тяжёлый камень со скрежетом сдвинулся с места.

— Могу удержать человека, если он сорвётся. Перебросить верёвку туда, куда рукой не дотянуться. Найти источник под землёй. Отвести поток, если дорогу затопило. Потушить огонь.

На последних словах она едва заметно сбилась.

— Или охладить огневика, если тот довёл себя до перегрева, — добавил я.

Уна быстро посмотрела на меня. Глаза у неё были серо-голубые.

— Возможно…

Водяная лента отпустила камень, свернулась обратно и послушно вернулась во флягу. На ладони Уны не осталось ни капли, ни влажного следа.

— Я не знаю, что там, — сказала она уже тише. — Не знаю, как искать дорогу в таком месте. Одна я бы туда не пошла.

Признание далось ей тяжело. Пальцы всё ещё сжимали флягу, хотя вода давно была внутри.

— Но вы идёте. И я могу быть полезна. Если Рен ранен, если у него закончилась вода, если ему нужна… — Она не закончила, выдохнула и наконец посмотрела мне прямо в глаза. — Он не бросил наших. Я тоже не хочу бросать его.

Вот теперь прозвучало честно. Не целиком, подозреваю, но достаточно.

Я ещё раз посмотрел на данные интерфейса. Вода, высокий контроль, поиск источников. В горах действительно полезно. Рядом с перегруженным огневиком — тем более.

А ещё она всё равно пошла бы следом. Возможно, не сразу. Возможно, дождалась бы, пока мы отъедем, и попыталась догнать. В таких вещах я уже начинал немного разбираться.

— Ты идёшь, — сказал я.

Плечи Уны едва заметно опустились.

— Хорошо… Спасибо. Большое спасибо. Седьмой.

***

Всем я назначил встречу у восточных ворот с разницей в несколько минут. Формально мы не собирались внутри Академии — просто несколько человек совершенно случайно вышли погулять в одном направлении с тюками, сумками и недельным запасом еды. Выехали мы после полудня на нанятых конесобах. Тех же ходовых зверюгах,на которых Рен добирался до Клыков несколько дней назад.

Хозяин перевозки — обветренный мужик с фамилией не то Круп, не то Кроп — узнал описание сразу.

— Рыжий такой? Быстрый, языкастый?

— Он самый.

— Возил. До подножия довёз, дальше он сам пошёл. Я ему говорю: парень, туда не ходят. Он мне: спасибо, я в курсе. И пошёл.

— Обратно не выходил?

Мужик сплюнул в сторону.

— Не выходил. Я два дня у подножия торчал. Ждал на всякий случай.

— Вы его ждали?

— Ну а как. Мало ли.

Он отвернулся и занялся упряжью.

— Там всегда так. Кто-то заходит, кто-то ждёт. Обычно уезжают ни с чем.

Отличное напутствие, я прямо почувствовал прилив бодрости.

***

Дорога заняла остаток дня.

Сначала вокруг тянулись поля. Затем исчезли крупные деревни, после них — маленькие. Последние поселения состояли из двух-трёх дворов. Местные провожали нас молча, без любопытства. Возможно, слишком часто видели людей, едущих к Клыкам.

Третий почти всю дорогу читал.

Сидел на конесобе, придерживая поводья локтем, а книгу — обеими руками.

— Ты хотя бы иногда смотри вперёд, — сказал я.

— Животное смотрит.

— А если животное решит свернуть?

— Оно лучше ориентируется на дороге, чем ты.

— Очень приятно ощущать поддержку со стороны команды.

— Я поддерживаю точность высказываний.

Уна ехала впереди рядом с Мэтом. Почти не разговаривала, только иногда проверяла направление и поглядывала на горизонт.

Четвёртый устроил Костика перед собой. Кот большую часть дороги проспал, проснувшись лишь однажды, чтобы попытаться залезть мордой в мешок Мэта.

Клыки я заметил часа за два до подхода.

Сначала принял их за облачную гряду — низкую, серую, растянувшуюся по горизонту. Но облака двигались, а эта полоса оставалась на месте.

Скалы стояли неровным полукругом. Острые, кривые, разной высоты. Название подходило им идеально.

— Красиво, — сказал Мэт без всякого выражения.

— Ага, — согласился Четвёртый. — На зубы похоже.

[Дистанция до зоны нестабильности: 4,1 км]

[Точность сканирования: 82%]

[Качество сигнала снижается]

Я обновил данные.

Восемьдесят один процент.

Ещё раз.

Восемьдесят.

Появилась новая строка:

[Попытка обратной идентификации]

[Ошибка]

[Локальная среда не подтверждает присутствие субъекта №7]

Я перечитал сообщение.

— Это ещё что за ерунда?

Арх ответил не сразу.

[Связь нестабильна]

[Вероятно, вы перестаёте видеть зону]

[Дополнение: зона также не видит вас]

Это объяснение, блин, не очень помогло.

Моя магия глохла по мере приближения. Но и сама аномалия почему-то не могла нормально определить, что я здесь нахожусь. Пока это выглядело не преимуществом, а взаимной слепотой.

— Что там за проблемки? — спросил Третий, заметив моё лицо.

— Да моя магия глохнет по мере приближения… Вот же, зараза. Точность падает. А теперь ещё показывает, что местная среда почему-то не замечает моего присутствия.

Он нахмурился.

— Не замечает? Поконкретнее, пожалуйста.

— Да не знаю я. Будто я здесь стою, а для самих Клыков меня нет.

Третий задумался, машинально проведя пальцем по корешку книги.

— Помехи направленному считыванию в истончённой зоне ожидаемы. Твой контракт пытается исследовать несколько наложенных слоёв одновременно и перестаёт различать их границы. Но если воздействие взаимное…

— Э?

— Если не только ты не можешь считать Клыки, но и Клыки не могут считать тебя, это уже другое.

— И что это значит?

— Пока не знаю.

Он произнёс это совершенно спокойно, но мне стало только тревожнее. Третий редко признавал отсутствие ответа, особенно вслух.

— Похоже, ты среди нас оказался самым бесполезным и будешь слушать меня, — добавил он как бы вскользь с плохо скрытым удовлетворением.

— Ты даже не попытался произнести это менее торжествующе.

— Я не торжествую. Я сообщаю рабочую необходимость.

Я посмотрел на приближающиеся скалы и чувствовал себя правда бесполезным. Сборщик пати хренов. В Падающем лесу остальные шли за мной, потому что я видел путь. Здесь пути не видел никто. Третий хотя бы имел знания.

А я выпадал из местной картины вообще.

***

К подножию мы вышли незадолго до заката.

Вблизи Клыки оказались совсем не такими, как я ожидал.

После рассказов Пиливерди, пропавших людей и мрачных предупреждений хозяина конесобов я заранее приготовился увидеть что-нибудь соответствующее репутации. Мёртвый лес, чёрные скалы, туман с человеческими лицами. В крайнем случае — хотя бы подозрительно кривое дерево.

Ничего подобного.

Перед нами были совершенно обычные горы.

Серые каменные зубья поднимались над лесом, действительно немного напоминая клыки, но на этом зловещая часть заканчивалась. Между скал росли сосны и низкие кустарники. На освещённых солнцем склонах золотилась сухая трава. Где-то наверху кричала птица, другая отвечала ей из леса. Ветер шевелил ветви, пахло нагретой хвоей, землёй и водой.

Даже красиво.

Не так красиво, как Падающий лес, где каждый второй куст выглядел частью грандиозного магического замысла, но вполне достаточно, чтобы сюда приезжали с корзинками, пледами и намерением хорошо провести выходной.

Я посмотрел на широкую тропу, уходившую между деревьями.

По краям росли цветы. На камне сидела крупная рыжая ящерица и грела брюхо на последних солнечных лучах.

— И это всё? — спросил Мэт.

— Тебе чего-то не хватает?

— Не знаю. Черепов. Предупреждающих надписей. Хотя бы дерева, которое пытается нас съесть.

Четвёртый оживился:

— А вдруг оно просто ещё не проголодалось?

— Не подсказывай.

Уна молча смотрела на тропу. Наверное, представляла, как Рен несколько дней назад стоял здесь один и видел ту же самую картину.

Нормальная дорога.

Нормальные скалы.

Нормальный лес, из которого почему-то не возвращались люди.

Я открыл интерфейс.

[Дистанция до зоны нестабильности: 0,2 км]

[Качество считывания: 51%]

[Примечание: показатель снижается]

Никакой видимой границы в двухстах метрах впереди не было. Тропа просто уходила дальше между соснами.

Солнце светило. Птицы пели. В траве стрекотали насекомые.

От этого становилось только хуже.

— Всем стоять, — сказал я. — Сегодня внутрь не идём. Разбиваем лагерь здесь, выходим с рассветом.

— Почему не сейчас? — Мэт резко вскинул руки. — Рен там уже четвёртый день!

— Именно поэтому, — отрезал Третий, неожиданно поддержав меня. — Ночью в зоне с предполагаемой нестабильностью пространства ходят только идиоты. Один уже внутри. Не обязательно увеличивать выборку.

— Солнце ещё не село.

— Пока мы войдём, осмотримся и поймём, куда вообще направляться, сядет.

— Мы потеряем целую ночь.

— Или сохраним нескольких людей.

Мэт сжал губы.

— Легко говорить, когда там не твой…

Он осёкся и отвёл взгляд.

Уна едва заметно вздрогнула, но промолчала.

Третий тоже не стал отвечать.

— С рассветом, — повторил я. — Не позже.

После короткой паузы Мэт нехотя кивнул.

Лагерь мы разбили на просторной поляне рядом с ручьём. Место выглядело так, будто было специально создано для ночёвки: ровная земля, сухие ветки, несколько больших камней вокруг старого кострища.

Кто-то уже останавливался здесь до нас.

На одном из деревьев даже остались затёртые зарубки, а между двумя соснами висел обрывок старой верёвки.

Следов недавнего лагеря Рена не было.

Второй, как выяснилось, действительно оказался человеком слова. В мешке нашлись котелок, растопка, одеяла, верёвки, крючья и маленький масляный светильник на случай, если с костром что-нибудь пойдёт не так.

С костром ничего не пошло не так.

Он разгорелся с первой попытки.

Пламя весело трещало, выбрасывало искры и временами клонилось под порывами ветра. Дым потянулся между деревьями. Где-то в стороне застучал дятел.

Мэт несколько минут смотрел в огонь, словно ждал от него подвоха.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Ты сейчас разочарован?

— Немного, — признался он. — Я думал, здесь хотя бы костёр будет гореть зелёным.

— Могу кинуть туда какую-нибудь траву, — предложил Четвёртый.

— Не надо, — одновременно сказали мы с Третьим.

Четвёртый пожал плечами и вернулся к Костику.

Кот чувствовал себя прекрасно. Он обследовал поляну, обнюхал каждый мешок, попытался поймать жука и теперь сидел возле Четвёртого, вылизывая лапу с таким видом, будто приехал на загородный отдых.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Ничего не замечает?

Четвёртый тоже посмотрел на Костика.

— Он заметил жука.

— Я не про жука.

— А что ещё он должен заметить?

— Не знаю. Ты у нас специалист по коту.

Четвёртый задумался, затем прислонил Костика к уху.

Костик немедленно попытался укусить его за нос.

— Всё нормально, — заключил Четвёртый.

И это почему-то не успокаивало.

Конесобы тоже вели себя спокойно. Щипали траву, фыркали, отгоняли хвостами насекомых. Один попытался залезть мордой в мешок с припасами и получил от Мэта по носу.

Никакой паники.

Никакого животного чутья, предупреждающего нас о смертельной опасности.

Уна достала флягу и направилась к ручью.

— Одна не ходи, — сказал я.

Она остановилась. До воды было шагов двадцать. Ручей прекрасно просматривался с поляны, весело блестел между камней и совершенно не выглядел местом, где человек мог бесследно исчезнуть.

— Серьёзно?

— Да.

— Я просто наберу воды.

— Мэт, сходи с ней.

Он поднялся без возражений. Уна тоже не стала спорить, хотя по лицу было видно, что правило показалось ей излишним. Возможно, так и было. Но именно на это место Рен тоже смотрел и наверняка думал, что ничего страшного здесь нет, что один он справится. Ага, как же. Я проводил их взглядом. Они дошли до ручья, набрали воду и вернулись.

Никто не исчез. Уже достижение.

Уна поставила котелок над огнём и принялась перебирать припасы.

— Ты его чувствуешь? — негромко спросила она у Мэта.

Тот сразу понял, о ком речь.

— Иногда.

— Иногда — это как?

— Будто где-то недалеко моя магия. Не сам Рен. Скорее след… Не знаю, как объяснить. Это что-то вроде маячка, который я могу повесить.

— Где именно?

Мэт оглянулся на горы.

— Не могу понять. То оттуда. — Он показал на тропу. — То левее. Иногда вообще кажется, что сзади.

Уна тоже посмотрела назад, на дорогу, по которой мы приехали. Там между деревьями паслись арендованные конесобы. Дальше начинался освещённый закатным солнцем лес.

— А поддержка ещё действует?

Мэт сжал пальцы.

— Не знаю.

— Как можно не знать?

— Вот так. Обычно я чувствую человека, которого подпитывал, пока связь не истончится. Но здесь всё… смазано.

— Значит, она всё ещё может быть в нём?

— Я сказал, что не знаю.

Получилось резче, чем он хотел. Уна отвела взгляд. Мэт почти сразу ссутулился, но извиняться не стал.

Она занялась котелком, хотя вода ещё даже не успела закипеть. Похоже, путешествие обещало быть не только опасным, но и крайне некомфортным в эмоциональном плане.

Всё остальное выглядело так, как и должно было выглядеть во время обычного похода.

Каша варилась. Птицы устраивались на ночь. Среди кустов мелькнул заяц, остановился, посмотрел на нас и спокойно ускакал в лес.

— Арх, ты всё ещё здесь? — мысленно спросил я.

Ответ пришёл с задержкой.

АРХ: < /start частично качество связи: нестабильно

рекомендация: не рассчитывать на системное сопровождение внутри зоны

у меня выходной /end >

— Прекрасно. Выходной у него.

— Что? — спросил Четвёртый.

— Да это мой… дух предупреждает, что он ушёл на отдых. Как и моя магия в целом.

Мэт резко покосился на меня. Наверняка вспомнил мероприятие в собственном доме и хотел что-то сказать, но передумал.

Третий закрыл книгу.

— До рассвета внутрь не идём.

— Я уже сказал.

— Ты сказал разбить лагерь. Я уточняю, что никто не отправляется осматривать ближайшую тропу из любопытства.

Он лениво посмотрел на Четвёртого.

— А почему сразу я? — возмутился тот.

Мы все молча повернулись к нему.

— Понятно. Всё понятно. Никакого доверия.

— В данном случае оно было бы признаком слабоумия, — заметил Третий.

— Значит, выдвигаемся с утра, — сказал я, пока разговор не ушёл в привычное русло. — До этого дежурим по двое. Никто не отходит от лагеря один. Даже по очень срочной необходимости.

— А если необходимость совсем срочная? — спросил Мэт.

— Берёшь напарника.

— О-о. Именно такой близости мне и не хватало.

— Зато не пропадёшь со спущенными штанами.

Уна смущённо прикрыла лицо ладонью.

— Я уже жалею, что попросилась.

***

Каша оказалась съедобной. Даже вкусной — Второй положил в мешок сушёное мясо и какие-то травы, которые не предназначались ни для одного из вариантов боли в животе.

Мы сидели у огня, ели и обсуждали завтрашний маршрут.

Третий предлагал двигаться медленно и отмечать пройденный путь. Мэт хотел идти прямо по тропе и не тратить время. Уна поддержала Мэта, хотя пыталась делать вид, что её мнение основано исключительно на здравом смысле.

Четвёртый кормил Костика кусочками мяса и предлагал пустить его первым, как разведчика. Постепенно солнце скрылось за вершинами. Небо над скалами стало розовым, затем сиреневым. В лесу похолодало. Птицы замолчали не разом, а постепенно, как и полагалось нормальным птицам в нормальном лесу.

Появились ночные насекомые. Где-то далеко закричала сова. В ручье продолжала течь вода. Всё было настолько обыкновенно, что я начал чувствовать себя идиотом.

Мы привезли верёвки, крючья, книги по пространственным аномалиям, человека с фантомным котом и запас мази от ожогов. Назначили дежурства. Запретили ходить к ручью в одиночку.

А вокруг был просто лес.

— Может, мы вообще не там? — спросил Мэт, глядя на огонь.

— Там, — ответил Третий.

— Откуда ты знаешь?

— Координаты совпадают. Скалы соответствуют описанию. Местные называют это место Серыми Клыками.

— Может, опасная часть дальше?

— Очевидно.

Мэт помолчал.

— Тогда почему Рен не вернулся?

Никто не ответил.

За нашими спинами трещали ветки — в кустах возилось какое-то небольшое животное. На ветру шумели сосны. Костёр горел ровно и правильно. Я посмотрел на тропу.

Она начиналась в сотне шагов от лагеря и исчезала за деревьями. Широкая, удобная, хорошо протоптанная. По ней без труда прошёл бы ребёнок. Никаких ворот, границ, предупреждающих знаков.

Просто дорога в горы.

Глава 20. Тот, кто нас не видит

Утро выдалось до неприличия… офигенным.

Солнце пробивалось между сосен косыми полосами, в траве блестела роса, где-то наверху перекрикивались птицы. Пахло смолой и сырой землёй. Такая свежесть и природное спокойствие — уф, ляпота! Умыться из чистейшего горного ручья, подставить лицо мягким утренним лучам... Не хватало только кофейка в складываемой туристической кружке, я был бы самым счастливым человеком. Был бы, если бы не помнил, где я и зачем вообще нахожусь.

— Итак, — начал Третий, когда все собрались, — прежде чем мы войдём, я предлагаю согласовать несколько правил поведения…

— Ох, да пошли уже, — сделал кислую мину Мэт.

— Правила существуют для того, чтобы…

— Нам правда лучше торопиться, — не выдержала Уна. Голос её был тихим, но удивительно твёрдым.

Третий выразительно посмотрел на меня, как будто бы ожидая поддержки. Или, может, решил показать мне взглядом, что он уже разочарован группой, которую собрал я. Не знаю.

Я честно взвесил ситуацию. С одной стороны, инструктаж — вещь полезная. С другой, у меня было двое людей на нервяке. Удерживать их дольше значило довести до срыва.

— Идём, — сказал я. — Правила по дороге.

— Я это не одобряю, — холодно сказал Третий, но выбора у него не было. Все уже двинулись вперёд.

***

Тропа поднималась плавно, петляя между камнями. Идти было легко — настолько, что через полчаса Четвёртый начал скучать.

— И это всё?

— В смысле?

— Ну, мы же вроде в страшном и опасном месте. — Он подтянул сползающего Костика повыше. — А тут даже комаров нет. Или каких-нибудь клещей. Хотя бы.

— Главное, чтобы не фантомов.

Костик, впрочем, наш единственный фантом, скучать не собирался. Он высмотрел на камне ящерицу, изготовился, прыгнул — и промахнулся так эпично, что кубарем скатился с валуна. Ящерица посмотрела на него сверху с выражением полного морального превосходства.

— Шикарный у нас разведчик, — прокомментировал Мэт без злобы.

— Да брось. Он пока ещё не опытный. Тренируется, — отмахнулся Четвёрка.

Я шёл и по привычке открывал интерфейс — каждые пару минут, как чешут заживающую царапину.

[Качество считывания: 24%]

Потом:

[Качество считывания: 11%]

А потом, когда тропа обогнула большой серый выступ:

[Системное сопровождение недоступно]

И всё. Ни строчки. Ни цифры. Ни ехидного комментария в углу зрения.

Я остановился и постоял секунду, привыкая к ощущению. Странное дело: за прошедшие месяцы я жаловался на интерфейс десятки раз — на его занудство, на бесполезные предупреждения, на манеру Арха сообщать неприятное тоном прогноза погоды. А сейчас, когда всё исчезло, стало пусто. Как будто в комнате выключили негромкое радио, к которому ты привык за годы.

— Что у тебя за дёрганья? — спросил Третий, оглянувшись.

— А как тут не подёргаешься. Всё. Моя магия недоступна.

Третий кивнул с таким видом, будто получил именно тот ответ, который заказывал. Я думал, он опять позлорадствует, но он, как ни странно просто сказал:

— Значит, мы уже внутри.

— Внутри чего? — Мэт огляделся. — Тут же ничего нет.

Я тоже огляделся. Сосны. Камни. Трава. Пятна солнца на тропе. В полусотне шагов впереди валялось поваленное дерево, и через него была протоптана дорожка — значит, здесь ходят люди. Регулярно и без всякого страха.

Ничего не изменилось. Совсем.

— Именно, — сказал Третий. — Потому и опасно.

***

Мы прошли, наверное, минут двадцать. Может, чуть больше.

А потом Уна остановилась так резко, что Мэт налетел на неё сзади.

— Ты чего…

Она молча подняла руку и показала вперёд.

Тропа выходила на открытый каменный склон — широкий, пологий, залитый утренним солнцем. И на этом склоне, шагах в ста от нас, стоял человек.

Рыжие волосы я узнал сразу. Даже отсюда.

— РЕН!!! — заорала Уна тут же и рванула вперёд.

Она сделала это так быстро, не обдумывая ни секунды, что я даже не успел её остановить ни единым звуком — мало ли какая это иллюзия могла быть — мы уже в Падающем лесу насмотрелись, нельзя было спешить. А тут и Мэт сорвался следом, уже радостный, за ним Четвёртый, просто потому что все побежали и я побегу, потом мы с Третьим — чисто от безысходности, и весь наш стройный отряд превратился в толпу бегущих идиотов, несущихся вверх по осыпи.

— РЕН!

— Эй!!

— Уна, Мэт… да подождите же вы…

— Рен!!

— МЫ ЗДЕСЬ!

Он не обернулся.

Восемьдесят шагов. Пятьдесят. Это уже было подозрительно. Ему так кричат, а он не слышит.

Я успел заметить детали: одежда грязная, порвана на локте, правый рукав обгорел до самого плеча. Волосы слиплись. Лицо у него немного осунулось — заметно, за четыре-то дня. Но стоял он твёрдо, на обеих ногах, и был совершенно, абсолютно живой.

Тридцать шагов. Десять.

Живой-то живой, но не реагирующий. Что за фигня? И ухом не повёл. Вот Арх бы сейчас точно дал полезное ироничное замечание, или хотя бы через интерфейс можно было понять, что за причина его глухоты. Он это, не он?

На вид — точно он. Рен. Он присел на корточки у скальной стенки, что-то там разглядывая, и почесал затылок совершенно будничным жестом.

Уна добежала первой. Затормозила в двух шагах, задыхаясь.

— Рен…

Он не поднял головы.

— Рен, это же я… Эй… Рен? Рен, да что с тобой такое?

А ничего. Вообще ничего.

Уна нахмурилась. Быстро обошла его и присела прямо напротив — лицом к лицу, так близко, что их колени почти соприкасались.

Рен смотрел точно на неё.

И не видел.

Это было трудно объяснить. Он не смотрел сквозь неё, как смотрят сквозь призрака. Взгляд не проходил насквозь. Он просто скользнул по её лицу — как скользит по кусту, по камню, по любому предмету, не имеющему отношения к делу, — и вернулся к трещине в скале.

— Рен. — Уна помахала ладонью у него перед глазами. — Рен, да что это всё значит… Ренни…

Он чуть отклонился, будто от мошки. И снова наклонился к трещине.

Мэт остановился рядом со мной. Дышал тяжело, часто.

— Он что… не…

— Погоди, — сказал я хрипло.

Уна схватила его за плечи и тряхнула.

— РЕН! Смотри на меня! РЕН! Ну посмотри!

И вот тут он отреагировал. Резко дёрнулся, отшатнулся, стряхнул её руки — и посмотрел.

На собственное плечо.

— Что за… — пробормотал он с досадой, отряхивая рубаху ладонью, будто с неё свисала паутина. — Задолбало.

Уна в ужасе отшатнулась сама. Медленно поднялась на ноги. Лицо у неё стало белое-белое, даже губы побелели, словно она вот-вот готова была упасть в обморок.

— Он меня не видит…

— Он никого из нас не видит, — сказал я.

***

Дальше мы вели себя как компания сумасшедших.

Мы пытались трясти Рена, кричали ему в ухо — всей толпой, по очереди и хором. Мэт свистел. Четвёртый попробовал дать ему пощёчину — я еле успел его остановить, всё-таки это было совсем невежливо.

Рен поморщился, потёр ухо и снова уткнулся в скалу. Посидел так, подумал, поднялся, отряхнул колени и заговорил.

Вслух. Спокойно. Сам с собой.

— Ладно, — сказал он куда-то в пространство. — Значит, эта тоже пустая. Отлично. Просто отлично. Четвёртая за сегодня.

Он полез в карман, достал свиток, открутил и что-то в нём отчеркнул.

— Так, что у нас осталось… Северная стенка. Осыпь. Вон та штука с наклоном.

Он говорил ровно, деловито, чуть насмешливо — точь-в-точь как обычно. Так, как разговаривают люди, которые долго работают в одиночку и незаметно для себя начинают комментировать вслух.

— Ветер тут какой-то нервный сегодня, — заметил он между делом, пряча свиток. — С утра шумит. То ли ветер, то ли я всё-таки чокнулся. Ставлю на второе.

У Уны вырвался странный звук — не то всхлип, не то смешок.

— Хотя знаете что, — продолжил Рен, обращаясь к скале, — если я и правда сошёл с ума, то очень удачно: галлюцинации хотя бы разговаривают приятными голосами. Один даже похож на… — Он запнулся. Постоял секунду с непонятным лицом. Потом мотнул головой. — Не. Не отвлекаемся. Работаем.

И пошёл вверх по склону.

Мы двинулись за ним — толпой, как приблудные собаки. Это было жутковато.

***

Через десять минут наблюдений стало ясно несколько вещей.

Первое: он не бродил бессмысленно. Он работал. Осматривал участок, отмечал в свитке, переходил к следующему. Судя по количеству отчёркнутых строк, за эти дни он обошёл добрую половину склона.

Второе: он был жив вполне буквально и не являлся ни глюком, ни видением, ни магической иллюзией. Он ел — у него в мешке нашлись остатки сухарей, сыра и вяленого мяса. Пил из фляги. Спал — судя по примятому месту под навесом скалы и обгоревшему кругу от костра.

Третье, и самое неприятное: он совершенно не считал, что попал в беду.

— Значит, второй, — сказал он вдруг, сверившись со свитком. — Или уже третий? Так, надо было поточнее записывать… Или я записывал? Мне казалось… Кажется, да, тут же попала вода и немного стёрлось…

Он почесал нос.

— Ладно. Сейчас уже это не особо важно… Осталось немного судя по всему, не поворачивать же назад на полпути…

— Он не знает, сколько прошло, — тихо сказала Уна. — Он правда не знает.

— Четыре дня, — сказал Мэт. — Четыре с половиной, если по-честному.

Третий смотрел на Рена, чуть склонив голову набок, как натуралист на насекомое.

— Знакомо, — заметил я. — Помните Падающий лес? Мы там за час набегались на целую вечность. Никто потом не мог сказать, сколько времени реально прошло.

— Там было наоборот, — возразил Мэт. — Там растягивалось. Что б его, этот Падающий лес…

— А здесь сжимается, — кивнул Третий. — Для него четыре дня укладываются в ощущение одного длинного рабочего дня. Он не забыл про время. Он его просто не набрал.

— И это нормально? — Уна повернулась к нему.

— Для таких мест — да. В карманном мире и во всём, что с ним граничит, время ведёт себя нелинейно. На турнире это заметили все. Здесь то же самое, только слабее и, судя по всему, избирательно.

— В смысле избирательно?

— В смысле, — Третий обвёл нас рукой, — у нас-то время идёт нормально. Мы вышли из лагеря на рассвете и провели тут около часа. Проверь солнце.

Я поднял голову. Солнце висело ровно там, где ему полагалось.

— То есть мерещится только Рену, — сказал я.

— Значит, это не общее свойство Клыков. Что-то здесь воздействует конкретно на Рена.

***

Времени разбираться с аномалией Рена у нас не было. Тут у нас появилась новая проблемка. Точнее много новых проблемок.

Сначала я решил, что осыпь просто поехала — с северной стенки посыпались камни, покатились по склону. Потом камни начали собираться как бы в кучки.

Иначе не скажешь. Осколки породы стягивались друг к другу, срастались, наращивали объём — и через несколько секунд перед нами стояли три приземистые каменные фигуры примерно по пояс человеку. Ни лиц, ни глаз. Просто узловатые куски скалы, кое-как сложенные в подобие тел.

Все машинально дёрнулись.

— Стоять, — вдруг выдал Третий. Не крикнул, а наоборот спокойно высказал, но все его почему-то услышали. — Не двигайтесь.

— Ты серьёзно?!

— Да. Вполне… Смотрите. Эти големы идут не к нам.

И он был прав.

Големы, как их назвал Третий, прошли мимо. В трёх шагах от Уны — и не повернули головы, которой у них не было. Они шли прямиком к Рену.

Тот их, разумеется, увидел сразу.

— О, здорово, — сказал он с искренним раздражением. — Опять вы. Ну наконец-то. А то я уже соскучился!

Первый камень прилетел ему в грудь. Рен успел уклониться — не полностью, задело плечо, — выругался и отпрыгнул за валун.

— Так, извиняюсь, — крикнул он в никуда, — у меня тут срочные переговоры с местной администрацией!

Из-за валуна вылетел огненный шар — не очень яркий, но точный. Голем разлетелся на куски.

Второй швырнул в него обломок размером с голову. Рен ушёл перекатом, вскочил, ударил снова.

— Ага! Как вам такое! — Он засмеялся хрипло, весело, совершенно безумно. — Знаете, мужики, вы одни тут со мной разговариваете нормально! Так что не обижайтесь!

Мы стояли и смотрели в некотором отупении. Уна было дёрнулась к нему, но я схватил её за локоть.

— Нет.

— Ему помочь надо!

— Кажется, нет.

Рен как раз добивал второго голема — отскочил, поднырнул, врезал огнём в основание. Тот осыпался кучей щебня. Он справлялся. Не блестяще, движения были заторможенные от усталости, но справлялся. Ух, рыжий, ну не промах — мне ли было не знать. Да и судя по всему, он уже бился с этими каменными штуковинами далеко не в первый раз.

— Он же выдыхается, — сказала Уна с отчаянием. — Посмотри на него…

Третий, не отрываясь, следил за третьим големом.

— Уна, милая, — неожиданно ласковым голосом сказал он и указал пальцем. — Хорошо. Ты можешь ударить вот этого.

— Что? — Уна не сразу поняла, что это вообще за обращение такое к ней. Да и я сам прифигел.

— Ударь по каменному, говорю. Мне надо посмотреть, как он себя поведёт.

Уна ещё мгновение стушевалась, затем вскинула руку. Из фляги вырвалась плеть воды, хлестнула последнего голема сбоку — и снесла ему верхнюю треть.

Голем рассыпался. Рен, тяжело дыша, посмотрел на груду щебня.

— О, — сказал он озадаченно. — Ты сам, что ли? От испуга? Ну ладно.

Он вытер лоб грязным рукавом, потоптался, а потом озабоченно оглядел склон.

— Слушайте, вот это уже подозрительно, — сообщил он в пространство. — Мне тут камень сам развалился. Либо у меня галлюцинации перешли на новый уровень, либо в этих скалах правда какие-то духи водятся. — Он подумал. — Если духи, то, во-первых, спасибо. А во-вторых, покажитесь уже, а?

Уна закрыла лицо руками.

Не знаю, что это было — истерический смех или попытка спрятать слёзы. По-моему, и то, и другое сразу.

***

— Так, — сказал Третий. — Всем отойти от него на десять шагов. Мне нужно проверить несколько вещей.

— Каких вещей? — поинтересовался я.

— Тех, которые определят, спасаем мы его или роем ему могилу. Отойди, Седьмой.

Я отошёл, хотя вроде бы не особо и мешал. Дальше Третий устроил самую странную серию опытов, какую я видел в жизни.

Первый. Он встал прямо перед Реном и произнёс чётко и громко:

— Меня зовут Третий. Ты меня слышишь?

Рен пожевал губами, глядя мимо, потом пригладил взъерошенные волосы.

— Что за ветрище странный тут…— заключил он и пошёл дальше.

Второй. Третий положил на тропу перед ним мой мешок.

Рен подошёл, увидел мешок, чуть притормозил — и обошёл его. Спокойно, не задумываясь, как обходят лужу.

— Предметы видит, но как-то иначе, — констатировал Третий. — Значит, он не слеп и не в другом пространстве.

Третий. На то же место Третий поставил Мэта. Буквально поставил. Мальчишка был худой — это не было большой проблемой.

Мэт не стал сопротивляться, встал, вытянувшись, как памятник. Рен шёл прямо на него, не сбавляя шага. Ещё миг и они бы ударились лоб в лоб, но Мэт автоматически увернулся, и они просто столкнулись плечами.

Рен раздражённо оглянулся на пустое место позади себя.

— Да что за… Нет. Я не знаю даже, что я больше ненавижу проклятый лес или эти скалы…

Он потёр плечо. Огляделся. Помотал головой, как будто отгоняя морок, и пошёл дальше.

Мэт стоял, где стоял. Лицо у него было такое, что я на всякий случай подошёл ближе.

— Он в меня врезался, — сказал Мэт. — Физически врезался, но не понял даже во что именно врезался.

Четвёртый. Третий поднял руку — и в воздухе перед Реном возник ярко-красный стул.

Обычный стул. Совершенно неуместный на горном склоне. Мы все на него уставились — я, Уна, Мэт, даже Костик приподнял голову.

Рен прошёл мимо, не моргнув.

— Он его не увидел, — сказала Уна. — Вообще.

— Да, — сказал Третий, и в голосе у него появилось что-то новое. — А теперь смотрите внимательно.

Пятый. Он повёл рукой, и стул исчез. Вместо него на скальной стенке, мимо которой как раз проходил Рен, возникла тонкая светящаяся линия — узкая, дрожащая, с еле заметным ореолом. Похожая на трещину, из которой сочится свет.

Рен остановился как вкопанный.

— О-о-о, — выдохнул он. — Оба-на.

Он подошёл. Наклонился. Достал свиток, потом передумал, сунул обратно. Провёл ладонью рядом с иллюзией, не касаясь.

— Ну наконец-то, — сказал он тихо, и в голосе у него была такая радость, что мне стало нехорошо. — Ну наконец-то, а…

Он потянулся к светящейся линии пальцем.

— Убирай, — сказал я.

Третий убрал.

Линия погасла. Рен постоял, глядя на голый камень. Потом медленно провёл по нему ладонью — раз, другой. Опустился на корточки. Начал ощупывать поверхность.

— Нет, — пробормотал он. — Нет-нет-нет. Она же была. Я же видел!

Он шарил по камню, всё быстрее, обеими руками.

— Она БЫЛА.

— Верни, — сказал я.

— Нельзя, — ответил Третий очень ровно. — Он тогда не отойдёт отсюда никогда.

Рен ещё немного поискал. Потом сел на землю, привалился к скале и закрыл глаза.

— Всё, — сказал он спокойно. — Похоже, я всё-таки того. Приехали.

Он посидел так с полминуты.

А потом открыл глаза, поднялся, отряхнулся и пошёл к следующему участку стены.

***

— Он воспринимает не то, что существует, — сказал Третий.

Мы стояли кучкой в стороне и говорили вполголоса — хотя, как выяснилось, могли бы орать.

— Он воспринимает только то, что может помочь ему закончить его задачу. Трещины, следы магии, отклики, признаки перехода. Всё остальное отфильтровано.

— Как отфильтровано? — Мэт мотнул головой. — Он в меня врезался!

— И объяснил это как-то по-своему. Он получает сигнал, но не может присвоить ему правильное значение. Крик становится ветром. Прикосновение — веткой. Человек — препятствием. — Третий смотрел на Рена, не отрываясь. — Мы для него не невидимы. Мы для него не значимы.

— Но я… Он знает меня, — сказала Уна. Голос у неё сорвался. — Он меня три года знает.

— Знает, — ответил Третий. — Но сейчас не способен понять, что именно находится перед ним.

— Какая разница? Я стою прямо здесь!

— Для тебя — никакой. Для того, что с ним происходит, видимо, огромная.

Уна открыла рот, собираясь ответить, но Третий уже смотрел не на неё. На Рена, который снова склонился над камнем и водил пальцами вдоль трещины.

— Мне нужна твоя магия, — сказал он. — Подойди к нему как можно ближе и пусти по скале тонкий слой воды. Сверху вниз.

— Зачем?

— Вода не держит собственной формы. Она подчиняется уклону, давлению и любому воздействию, которое мы можем не заметить. Если рядом с ним нарушена структура пространства, поток это покажет.

Он перевёл взгляд на Мэта.

— А ты оставайся здесь. Не приближайся.

— Почему?

— Потому что твоя магия всё ещё находится внутри него. Пока я не понимаю, какое это имеет значение, лучше не проверять на живых людях.

— Очень своевременная осторожность, — пробормотал Мэт.

— Рад, что ты оценил.

Уна подошла вплотную. Рен никак не отреагировал, даже когда она подняла руки у него над головой.

Вода поднялась из фляги, растеклась по её ладони тонкой прозрачной плёнкой и легла на скалу.

Сначала потекла вниз.

Обычно. Нормально. Огибая мелкие выступы, собираясь в углублениях, как ей и полагалось.

А потом дошла до Рена.

И перестала подчиняться.

Часть потока свернула вбок ещё до того, как могла коснуться его плеча. Несколько струек поползли вверх, против склона, будто их потянуло невидимым течением. Одна тонкая нить оторвалась от камня, повисла в воздухе и задрожала.

Потом исчезла.

И появилась снова — в двадцати сантиметрах правее.

Уна тихо ахнула и добавила ещё воды.

Поток расширился.

И тогда мы увидели.

Вода очертила тонкую изогнутую линию, выходившую из скалы. Она пересекала воздух, проходила прямо через плечо Рена, уходила вниз, в землю, а оттуда тянулась дальше — неизвестно куда.

Не круг. Не завиток. Не магический узор.

Разрез.

Будто мир в этом месте кто-то аккуратно надрезал очень тонкой иглой, начал зашивать, а потом бросил на середине.

И Рен стоял прямо внутри этого разреза.

Уна опустила руки. Вода сорвалась вниз и снова потекла нормально.

Несколько секунд никто не говорил.

— Что это? — наконец спросила она шёпотом.

Третий медленно приблизился, разглядывая мокрый след на скале и то место, где линия проходила через тело Рена.

— Шов, — сказал он. — Незакрытый переход.

— Уверен?

— Нет. Но пока всё указывает именно на это.

Он присел возле камня, не приближаясь к самому Рену.

— Пиливерди был прав. Клыки — естественная истончённая зона. Граница между слоями здесь слабее, чем в обычном пространстве. Но, похоже, истончение распределено неравномерно. Внутри возникают отдельные швы.

— Те самые своенравные тропы? — спросил я.

— Вероятно. Устойчивые швы уже соединяют определённые точки. Человек входит здесь и выходит по другую сторону гор, пройдя гораздо меньше, чем должен был. Путнику достаточно держаться известной тропы и не вмешиваться. Поэтому местные и пользуются Клыками, несмотря на риск.

— А этот? — Я кивнул на Рена.

— Этот не был устойчивой тропой. Рен искал другой проход и начал воздействовать на ещё не закрепившийся шов. Проверял камни магией, нагревал трещины, искал отклик. По сути, заставил его самостоятельно формировать маршрут.

Мэт медленно сел на ближайший камень.

— То есть он всё-таки где-то не здесь?

— Его тело здесь. По крайней мере большая его часть. Но сам переход всё ещё продолжается. Поэтому Рен и не воспринимает нас нормально. Его сознание ищет всё, что может помочь определить точку выхода. Трещины, магические отклики, следы другого слоя. Всё остальное получает, но объясняет как помеху.

— Поэтому мой голос стал ветром, — сказала Уна.

— Условно говоря — да. Он не перестал видеть и слышать. Он перестал правильно распознавать то, что не помогает завершить переход.

Я оглянулся на груды камней, оставшиеся после големов.

— Подожди. А эти каменные коротышки? Почему они прошли мимо нас и полезли именно к Рену?

Третий тоже посмотрел на рассыпанный щебень.

— Потому что они не защищали это место от нарушителя, — медленно сказал он. — Похоже, они пытались очистить сам шов.

— Очистить? — переспросила Уна. — Убив Рена?

— Если я прав, для узла он сейчас не человек, попавший в беду. Он ошибка, из-за которой переход не может закрыться.

Уна побледнела.

— Значит, они вернутся?

— Скорее всего. И в следующий раз их может быть больше.

Она посмотрела на Рена.

— Но почему переход вообще не закончился? Люди же здесь ходят.

Третий выпрямился.

— Потому что Рен заставил дикий шов строить маршрут, но не дал ему ничего однозначного.

Он загнул первый палец.

— Рен вошёл сюда искать проход в другой слой. Не определённое место, а хоть какой-нибудь вход. Для шва это запрос без понятной точки назначения.

Второй палец.

— Затем он начал воздействовать на пространство магией и запустил формирование перехода.

— То есть он его сам открыл? — спросил я.

— Скорее разбудил то, что ещё не стало настоящей тропой.

Третий замолчал и медленно повернулся к Мэту. Тот сразу побледнел.

— В Рене было слишком много твоей маны. Не просто запас силы — твой магический отпечаток. Шов увидел внутри одного тела два разных источника.

— Но человек-то один.

— Для нас — да. А переход должен был определить, что именно через него проходит.

Третий говорил без злорадства, почти сухо. От этого каждое слово ложилось ещё тяжелее.

— Один человек. Два магических отпечатка. И ни одной понятной точки выхода. Шов начал перенос, но не смог решить, кого переносит и куда.

Мы молчали. Рен в нескольких шагах от нас спокойно продолжал ощупывать скалу, будто всё происходящее его совершенно не касалось.

— Он вошёл один, — сказал Третий. — А шов считал двоих.

***

Мэт встал. Пошатнулся и сделал шаг к Рену. А потом всё его тело на мгновение осветилось знакомым золотом. Глаза вспыхнули — точно так же, как тогда, у него дома. Он потянулся к собственной магии, всё ещё остававшейся внутри Рена. Воздух возле скалы дрогнул.

На миг проступил тот самый шов — уже без воды. Тонкий белёсый разрез прошёл через плечо Рена, вспыхнул и резко вытянулся в сторону Мэта.

Рен вскинул голову. Впервые за всё это время — быстро и осмысленно.

— Что за…

Мэт схватился за грудь.

— Меня… тянет, — выдавил он. — Изнутри тянет, как…

— НАЗАД! — рявкнул я.

Я рванул его за шиворот и оттащил на несколько шагов.

Шов дрогнул, истончился и исчез. Рен ещё секунду растерянно оглядывался, потом поморщился и вернулся к своей скале.

Мэт сидел на земле и дышал так, будто пробежал версту.

— Что это было?

— Подтверждение гипотезы, — сказал Третий.

— Ты специально?!

— Нет. Ты сам потянулся к своей магии.

— Что ты вообще несёшь? Думаешь, ты самый умный…

— Дело не в расстоянии, — перебил его Третий, даже бровью не поведя. — Ты откликнулся на свой магический отпечаток внутри Рена. Шов воспринял это как появление второго участника перехода.

Он посмотрел на Мэта, затем на Рена.

— Пока твоя мана остаётся внутри него, любая попытка восстановить связь будет снова запускать переход.

Третий оглядел нас — Мэта на земле, Уну с пустой флягой, меня, Четвёртого с любопытно смотрящим в ответ котом на руках.

Потом снова посмотрел на Рена, который уже склонился над следующей трещиной и напевал себе под нос что-то бодрое.

— Шов не пропустил его, — тихо сказал Третий. — Он затянулся прямо на нём.

Глава 21. Бесполезность

— Хорошо, — сказал я. — С причиной разобрались. Теперь главное: как его оттуда вытащить?

Третий не ответил сразу. Он смотрел на нашего бедного рыжего и что-то прикидывал.

— Я не знаю, — сказал наконец.

— Это как так? Ты же только что разложил всё по полочкам.

— Я разложил, почему он застрял. Это не то же самое, что знать, как его оттуда извлечь. — Третий поморщился. — Извлечь. Отцепить. Подберите глагол сами, суть от этого не изменится.

Мэт всё ещё сидел на земле, растирая грудь ладонью. Дышал он уже ровнее, но лицо оставалось бледноватым.

— Погоди, — сказал он. — То есть мы приехали, нашли его, выяснили, что это я во всём виноват, — и теперь просто стоим и смотрим, как он бродит вокруг камней, как неупокоенный призрак?

— Пока — да.

— Пока?

— Мне нужны данные, которых у меня нет. Например, я до сих пор не знаю, что произойдёт, если Рена физически вынести за пределы Клыков. Возможно, ничего. Возможно, шов разорвёт его пополам. Проверять на живом человеке я предпочёл бы в последнюю очередь.

— И как ты собираешься это выяснить, не проверяя?

— Никак. Поэтому проверять придётся. Просто аккуратно.

Уна стояла и внимательно глядела на Рена. Тот присел у очередной трещины и деловито ковырял в ней прутиком. По её лицу было видно, что она уже всё решила без нас.

— Тогда давайте проверим, — сказала она. — Прямо сейчас. Возьмём и уведём его отсюда.

Третий поморщился.

— Я сказал «аккуратно».

— Я и буду аккуратно.

— Это вряд ли. Ты будешь тащить его волоком, потому что он не поймёт, что происходит.

— Значит, буду тащить волоком. — Уна уже решительно шла к Рену. — Он в двадцати шагах, живой, на своих ногах. Он не в скале замурован. Не завис в воздухе. Не растворился наполовину. Стоит человек, двигается, дышит. Что мы теряем?

Бровь Третьего поднялась и опустилась. Он не очень одобрял затею, но останавливать не стал.

Я догнал Уну через три шага.

— Я с тобой. Четвёрка, иди впереди, на всякий случай. Мэт — стоять на месте и не дёргаться. Тебе к нему подходить нельзя.

— Да понял я, — буркнул Мэт.

— Вот и славно.

Мы взялись за дело втроём — я, Уна и Четвёртый с Костиком на плече.

Подошли с двух сторон.

Уна взяла Рена под левый локоть, я под правый. Он дёрнулся, но не сильно — скорее как человек, который обо что-то споткнулся.

— Пошли, — сказал я, хотя знал, что он не слышит. — Пошли, рыжий. Домо-о-ой.

Мы потянули. Осторожно.

Рен сделал шаг. Второй. С сопротивлением, но пошёл — просто потому, что нас было двое и мы были сильнее.

— Идёт! — выдохнула Уна. — Он идёт!

Четвёртый вдруг резко остановился.

— Эй… Оно за ним ползёт.

— Что?

— Ну эта штука… Которую вода показывала. — Он неопределённо махнул рукой. — Она была у скалы. А теперь тут. За нами.

Я оглянулся, но ничего не было видно. После того как вода стекла, шов снова исчез. Как его видел Четвёртый, оставалось загадкой.

Уна, не отпуская локоть Рена, свободной рукой выдернула флягу, плеснула на камни и подхватила воду магией. Остатков хватило на тонкий веер из брызг. Плёнка прошла вдоль склона, дрогнула, изогнулась — и снова очертила линию.

Ту же самую. Тонкую, кривую, проходившую через плечо Рена.

Только теперь она была не у скалы. Она была здесь. В десяти шагах от прежнего места. Ровно там, где стоял Рен.

— Вот же… Он и впрямь тащит её за собой, — сказал я, прихлопнув руками по бокам.

— Не он, — поправил Третий, подходя ближе. — Шов закрепился не на месте. Он закрепился на нём. На его магическом отпечатке. Куда Рен — туда и разрез.

— Значит, выведем вместе с разрезом, — упрямо сказала Уна.

Она потянула сильнее и резче. И вот тут Рен взорвался.

— ДА ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ!

Он рванулся всем телом, и с рук у него сорвался огонь.

Не прицельный. Беспорядочный. Во все стороны. Волна жара ударила по лицу. Я едва успел отшатнуться. Четвёртый шлёпнулся на задницу вместе с Костиком, прижал кота к груди и покатился вниз по осыпи.

Уна не отпустила. Она держала Рена до последнего. Огонь прошёл по её правому предплечью, сжигая ткань тонкой курточки.

— Уна!

— Нормально! — Она отдёрнула руку и тут же спрятала её за спину. — Всё нормально, отстаньте.

Рен, освободившись, отступил на несколько шагов и обвёл склон возмущённым взглядом.

— Нет, ну это уже наглость, — сообщил он в пространство. — Что за бред тут происходит? Ветер орёт, камни дерутся, кусты за руки хватают. Нормальные горы вообще где-нибудь бывают? Или это специально для меня такой аттракцион?

Он потёр запястье, поморщился и вернулся к своей стенке.

***

Уну усадили на камень насильно, несмотря на все её сопротивления.

Рен, конечно, не хотел, но поджарил её нормально так. Красное пятно от запястья до локтя уже начало вздуваться. Мазь нашлась в мешке Второго. Видимо, как огневик, догадался, что может пригодиться.

— Давай я помогу, — сказал Четвёртый.

— Я сама.

Она грубо дёрнулась, но Четвёртый не обиделся.

— Так тебе неудобно, — сказал он. — И больно, судя по всему. Давай.

Уна нехотя протянула руку.

Четвёрка молча намазал ожог, обмотал предплечье полосой ткани и завязал аккуратным узлом. Как-то вообще совсем несвойственно аккуратно для него всё сделал. Даже галантно. И за всё это время не сказал больше ни слова. Ни странного, ни неуместного.

Уна особо не реагировала. Всё ещё неотрывно смотрела на Рена.

— Он не хотел, — сказала она тихо.

— Разумеется, не хотел, — отозвался Третий. — Для него это было нападение неопознанной силы. Он оборонялся. И, кстати, это ещё один результат: он способен применять магию против того, чего не может распознать. Учтите на будущее. Если мы попробуем ещё раз тащить его силой или как-то иначе воздействовать, получим по шапке уже по-настоящему.

Уна ничего не ответила.

***

Я поднял голову к солнцу.

Оно ушло уже прилично — перевалило зенит и медленно кренилось к западу.

Если вдуматься, до торжественного приёма оставалось не так много времени. Ночь здесь, потом день пути обратно, потом — прямиком в парадный зал. Впритык.

При условии, разумеется, что мы вытащим Рена сегодня.

Да уж.

Глупо ли мне было сюда идти, рискуя пропустить приём? Ответ — да.

Пошёл бы я, если бы заранее знал, что пользы от меня Рену тут будет с гулькин нос? Конечно.

Мог бы, между прочим, сидеть сейчас в Академии. Отсыпаться. Морально готовиться к тому, что мне, возможно, придётся танцевать.

Я представил этот вариант не без ужаса. Нет уж, увольте. Лучше опять в Падающий лес. Танцы категорически не моя тема.

Так. Стоп. Здесь была проблема куда важнее: мой друг застрял в лимбе, а я мысленно составлял список причин, почему это удобнее бала. Очень по-взрослому.

— Ты чего на солнце пялишься? — спросил Четвёртый. — Глаза повредишь.

— Да так. Время прикидываю.

Он уселся на камень рядом и принялся вытряхивать из сапога набившийся щебень. Костик тут же залез ему на колени и устроился там с видом существа, которому все эти пространственные проблемы глубоко безразличны.

— Успеешь? — спросил Четвёртый. — К своей… государственной подруге.

Я покосился на него.

— Ч-что? В смысле? Откуда ты знаешь?

— Знаю про что? Про приём? Так все же уже знают.

— Допустим… А «подруга» откуда взялась?

Четвёрка задумался. Посмотрел на меня, потом на Уну, которая сидела неподалёку и опять не сводила глаз с Рена.

— Император говорил: если человек всё время смотрит на часы, он либо хочет уйти, либо боится опоздать к женщине.

— Откуда ты знаешь, что говорил Император?

— Предполагаю… — сказал Четвёрка с умным видом и кивнул вперёд. — Вон видишь девушку… прекрасная, но грустная девушка.

— Уна, да.

— У неё часов нет, поэтому она смотрит сразу на Рена.

Я уставился на него с полным недоумением. Собрать в единую логичную картинку, что говорит Четвёрка, всегда было тем ещё развлечением.

— Ты сейчас на что-то намекаешь?

— Нет. — Четвёртый принялся вытряхивать из сапога камешки. — Я вообще сапог чищу.

— Подожди… Ох, ты меня с ума сведёшь, Четвёрка! А Анна тут при чём?

— А? Что? Я не говорил про Анну.

— Ты сказал «государственная подруга».

— А у тебя есть другая?

Я тяжело вздохнул. Это было всё бесполезно.

— Зачем ты вообще сюда вызвался? — протянул я. — Нет, не то чтобы я особенно против, я и сам в этот раз не самый полезный участник. И я помню, конечно, что тебе захотелось погулять на свежем воздухе, но серьёзно… зачем?

Четвёртый призадумался и так подозрительно оглянулся, как бы проверяя, кто нас слышит. Затем пригнулся поближе и заговорщицки прошептал:

— Если честно, Семёрочка… Это не я захотел. Это всё Костик. — Он глянул на кота, но тому было глубоко безразлично, что его упомянули всуе.

Я прищурился.

— Эм. Ладно. И зачем ему? — решил подыграть.

— Хочет помочь.

Слов, чтобы прокомментировать это, у меня не было, поэтому я просто кивнул, протянул руку и погладил маленького пушистика между ушами.

***

— Так, — Третий хлопнул в ладоши. — Все сюда. У меня есть план, и он вам не понравится.

— А бывают другие? — буркнул Мэт.

— У меня — нет.

Он присел на корточки и подобрал с земли обломок камня. На плоской плите начертил два кружка. В каждый ткнул по короткому штриху.

— Упростим. Нормальному переносу нужны три вещи: тело, отпечаток этого тела и точка, куда переносить. Тело и отпечаток образуют пару, точка задаёт направление.

Он соединил штрихи с кружками, потом провёл в сторону стрелку.

— У нас сейчас тело Рена и два отпечатка внутри него: собственный и чужой. Настоящий владелец второго отпечатка находится снаружи, но оставшаяся в Рене мана с ним больше не связана. Поэтому шов принимает её за второго пассажира, а соответствующего тела внутри перехода найти не может.

У меня внутри что-то хмыкнуло.

Прекрасно. В нормальной базе такая запись даже не сохранилась бы: к одному телу привязаны два отпечатка, обязательное поле «точка назначения» пустое, а процесс при этом запущен и висит.

Классика. Вместо сообщения об ошибке система просто зависла вместе с человеком.

— Значит, задач три, — продолжил Третий. — Первая: дать переходу адрес. Вторая: вернуть отпечаток Мэта владельцу. Третья: сделать так, чтобы шов понял, что первое и второе связаны между собой.

— И как? — спросила Уна.

— Адрес сделаем из Мэта.

Мэт поперхнулся.

— Из меня?!

— Из твоей магии. Ты пометишь ею точку в стороне отсюда. Плотно, обильно, не жалея. Шов ищет второго пассажира — и найдёт его отпечаток снаружи, в конкретном месте. А то, что стоит снаружи и никуда не идёт, пассажиром быть не может. Только пунктом назначения.

— То есть я буду дверью.

— Ты будешь адресом. Дверь — понятие пространственное, ты пока не дотягиваешь.

— Спасибо. Утешил.

— Теперь второе. — Третий постучал камешком по плите. — Твой отпечаток внутри Рена должен ответить твоему же отпечатку снаружи. Узнать себя и потянуться. Для этого нужен проводник.

— Воздух? — предположил я.

— Воздух рассеивает. Камень держит свою структуру и чужого отклика не пропускает. — Третий повернулся к Уне. — А вот вода не имеет собственной формы и принимает любую. Если удержать её единым непрерывным слоем от Рена до метки, отклик пройдёт по ней, как по нитке. Мы это уже видели: вода показала нам шов, потому что честно повторила искажение, вместо того чтобы сопротивляться.

Уна медленно кивнула.

— То есть я держу для него дорогу.

— Именно, милая.

Уна нахмурилась.

— Хватит меня так называть.

— Хорошо, не буду. — Третий вдруг улыбнулся и с самым невинным видом продолжил: — Держишь дорогу, но сама в неё не входишь. Твоя сила должна удерживать форму воды снаружи. Не пропускай отклик Мэта через собственный резерв, не тяни его к себе и не пытайся усилить. Представь, что ты держишь берега, а течение идёт между ними.

— А если я всё-таки подмешаю?

— Тогда шов решит, что пассажиров трое.

— Ясно.

Мэт посмотрел сначала на неё, потом на Рена.

— Я могу отдать ей немного силы…

— Нет уж, — оборвал Третий. — Твоя мана уже сидит в одном чужом теле. Если она окажется ещё и в её, шов свяжет с твоим отпечатком и Уну. Двух неправильно распределённых следов нам более чем достаточно.

— Да понял я уже, что я тут ходячий источник особо опасного загрязнения! Как всегда! Всё я делаю не так… Что дальше?!

Третий сухо усмехнулся, и мне начало казаться, что вся эта вылазка доставляет ему какое-то особенное извращённое удовольствие.

— Дальше третье. Самое интересное.

Он поднялся, отряхнул колени.

— Даже если мы дадим шву адрес и проводник, он всё равно может их не связать. Он видит отпечаток здесь и отпечаток там, но не понимает, что между ними есть путь. Для него это просто вода на камнях.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Показать ему дорогу так, чтобы он опознал её как дорогу. — Третий поднял ладонь, и над водой… точнее, над тем местом, где вода ещё только должна была появиться, дрогнул воздух. — Я наложу поверх потока иллюзорную схему перехода. Не картинку для глаз. Структуру. Ту самую внутреннюю разметку, которая есть у любого рабочего портала.

Я почувствовал, как в затылке зашевелилось что-то нехорошее.

— Погоди. А ты откуда знаешь, как выглядит эта разметка?

— Я находился рядом, когда открылся переход на турнире. И смотрел не только на его внешний вид. Я успел запомнить магическую схему в момент раскрытия.

— Успел? За несколько секунд?

— Да. Некоторые из нас действительно умеют пользоваться глазами.

— Ну да, конечно же... И что, ты собираешься её воспроизвести?

— Я собираюсь воспроизвести форму. Не содержание. — Он поймал мой взгляд и слегка приподнял брови. — Седьмой, это как чертёж моста. Начерченный мост никого никуда не перевезёт. Но по нему видно, где берега.

— А если шов прочитает чертёж целиком?

— Он прочитает ровно то, что я нарисую, — сказал Третий с тем спокойствием, от которого мне всегда хотелось спорить просто из вредности. — Я не первый год этим занимаюсь.

— Может сработать? — уточнил Мэт с нажимом.

— Сработает.

— Ты сказал «может».

— Я сказал достаточно.

Уна медленно поднялась.

— Ладно. Показывайте, где ставить метку.

***

Точку выхода Третий выбрал сам — плоскую каменную площадку шагах в тридцати ниже по склону.

— Почему сюда?

— Потому что здесь ничего нет. — Он постучал по камню носком сапога. — Ни трещин, ни пустот, ни следов чужой магии. Чем скучнее место, тем меньше шансов, что шов найдёт в нём что-нибудь интересное.

Мэт опустился на колени, приложил обе ладони к плите и закрыл глаза.

Сначала не происходило ничего. Потом камень под его руками начал светлеть — не снаружи, а как будто изнутри, наливаясь ровным золотистым свечением, которое медленно расползалось по всей площадке.

Мэт побледнел ещё сильнее, но не отнял рук.

— Хватит, — сказал Третий минуты через две. — Достаточно плотно. Отдыхай, ты нам ещё понадобишься.

Мэт отвалился на спину и полежал так, глядя в небо.

— Я себя чувствую, как выжатая тряпка, — сообщил он.

— Отличное сравнение. Учитывая, что дальше по плану вода.

Уна встала на краю площадки, лицом вверх по склону, и подняла здоровую руку.

Ручей отозвался не сразу. Секунду ничего не происходило — а потом от воды между камнями оторвалась тонкая струя и потянулась вверх, к нам. Не по земле. По воздуху, в ладони над камнями, извиваясь и подрагивая, как живая жила.

— Тяжело? — спросил я.

— Пока нет. Пока она просто длинная.

Струя дошла до площадки, легла на светящийся камень и растеклась. И вот тогда Уна начала разворачивать её в плоскость — медленно, сантиметр за сантиметром, вытягивая воду в широкую зеркальную ленту. Она висела в ладонь над самыми высокими камнями, не касалась земли и оставалась удивительно ровной, несмотря на уклон.

Скатерть поползла вверх по склону. К Рену.

— Не разорвётся? — спросил Мэт.

— Не мешай ей.

Вода дошла до Рена и обтекла его ноги. И вот тогда шов проступил снова — тонкая кривая линия, уходящая из скалы через его плечо в землю. Только теперь под ней лежала непрерывная водяная поверхность, и по всей этой поверхности линия отсвечивала слабым дрожащим ореолом.

— Вижу весь участок возле Рена, — тихо сказала Уна. — Он проходит через него и тянется вниз по воде.

— Держи ровно.

Третий поднял обе руки.

Над водой пошла рябь — не по самой воде, а как будто в воздухе над ней. Тонкие светящиеся линии протянулись вдоль всего потока, от Рена до площадки, и погасли в золотой метке Мэта. По крайней мере, так это выглядело снаружи. Две параллельные, между ними поперечные насечки через равные промежутки, а по краям — угловатые пометки, похожие на буквы незнакомого алфавита.

Дорога. Размеченная, обозначенная, оформленная по всем правилам.

Я смотрел на это и никак не мог отделаться от ощущения, что где-то уже видел точно такой же узор — и очень не хотел вспоминать где.

— Мэт, — сказал Третий. — Твой выход. Коснись воды и позови.

— Кого? Рена?

— Себя. Свою магию.

Мэт скривился, не особо понимая, о чём речь, но деваться было некуда. Он присел и опустил ладонь в воду.

***

Сначала не было ничего.

Потом вода вокруг его пальцев потеплела — я увидел это по тому, как над ней задрожал воздух. Тёплое пятно расплылось, поползло по скатерти вверх, к Рену.

Рен резко выпрямился.

— Оп-па, — сказал он. — А это ещё что?

Он посмотрел вниз — и увидел воду.

Не шов, не иллюзию, не свечение. Просто воду. Под его ногами появилась невозможная зеркальная поверхность. Ещё секунду назад там были только камни, а теперь склон отражал небо.

— Так, — сказал он. — Так-так-так. Ладно. Ветер орал, камни дрались, теперь у нас потоп. Замечательно. Что дальше?

— Держи, — процедил Третий. — Уна, держи!

— Держу.

Тёплое пятно доползло до Рена, обтекло его — и остановилось.

А потом внутри него что-то отозвалось.

Я это увидел: золотистая искра, слабая, как отсвет свечи под кожей, проступила у него в груди и пошла по воде вниз, обратно к Мэту. По той же дороге. Ровно по размеченному пути.

Мэт охнул и схватился за грудь свободной рукой.

— Оно возвращается, — выдохнул он. — Ко мне возвращается, я чувствую… Ох. Ох, как странно…

— Не тяни, — сказал Третий. — Пусть само.

Шов дрогнул.

Вся линия — от скалы через плечо Рена и дальше в землю — вздрогнула разом и поползла. Не оборвалась, не закрылась: поползла следом за золотой искрой, вниз по склону, вдоль размеченной водяной дороги, к светящейся площадке.

— Работает! — выдохнула Уна. — Оно правда работает!

— Разумеется, работает, — сказал Третий.

И вот в этот момент я на него посмотрел.

Он стоял с поднятыми руками, и на лице у него было выражение, которого я не видел за все месяцы знакомства: он торжествовал. Открыто, не скрываясь, с тем особым сиянием, какое бывает у человека, чью правоту наконец подтвердила сама вселенная.

— Три задачи, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. — Три задачи за четыре часа, без приборов, без источников, на голой теории. Пусть теперь кто-нибудь скажет мне, что чтение книг — бесполезное занятие.

Я хотел было сказать, что рановато радоваться, как бы не сглазить, а то всё больно уж подозрительно легко и просто, но отвлёкся на Рена. Он сделал шаг вслед за водой. Потом второй. Он шёл, потому что шов тянул его, — но шёл сам, на своих ногах, недоумённо оглядываясь.

— Не понял, — сообщил он в пространство. — Я вроде никуда не собирался.

Двадцать шагов до площадки.

Пятнадцать.

И вот тут он посмотрел под ноги.

***

Позже Третий объяснил мне это сухо и подробно, как объясняют неудачный опыт. Что вода отражала то, что было над ней. Что Рен всё это время видел мир как набор объектов, из которых значимыми были только связанные с задачей. Что отражение — не объект. Отражение не имеет собственного значения. Оно просто есть.

И поэтому фильтр его не поймал.

Рен опустил глаза на воду под ногами.

И увидел в ней Уну.

Не человека рядом. Отражение девушки, стоящей в трёх шагах от него с вытянутой рукой, с забинтованным предплечьем, с мокрым от пота лицом.

Он замер. Медленно поднял голову.

Посмотрел на пустое место, где по его представлениям никого не было.

Потом снова вниз, в воду. Потом опять вверх.

— Уна?..

Голос у него сел так, что имя вышло почти шёпотом.

— Рен! — Она рванулась к нему, забыв про всё. — Рен, это я, я тут, мы все тут!

— Уна?! — Он крутанулся на месте, шаря глазами по пустому склону. — Где?! Я тебя не… я тебя в воде вижу, а тут нет! Что за… Уна!

— Я здесь! Прямо перед тобой!

— Я НЕ ВИЖУ!

— СМОТРИ ВНИЗ! — заорал я. — В ВОДУ СМОТРИ!

Он посмотрел вниз.

И в отражении наши глаза встретились.

— Седьмой, — сказал он ошарашенно. — Седьмой?! А ты тут откуда?! Ты же… Вы что, все тут?! Или это иллюзия…

— Не иллюзия, — сказал я твёрдо, хотя что это, конечно, доказывало.

— Идиот ты! — внезапно выругалась Уна. — Ты тут уже четвёртые сутки!

— Какие четвёртые…

И вот тут он побледнел.

Я увидел, как это произошло: как до него дошло. Как он глянул на своё собственное отражение — грязное, осунувшееся. Как медленно, с ужасом, начал понимать масштаб событий.

Рен зажмурился.

— Мать честная…

***

— НЕ ОТВЛЕКАТЬСЯ! — рявкнул Третий несвойственным ему грубым голосом. — Процесс идёт! Уна, держи поверхность!

Поверхность держалась плохо.

Я заметил это не сразу — а потом увидел, как по краям скатерти вода начала подрагивать и собираться в капли. Уна стояла на надрыве, с закушенной губой, и здоровая рука у неё тряслась.

— Мэт, ускоряйся.

— Я не могу… Не могу ускориться, оно само идёт!

— Значит, зови громче.

Мэт вдавил ладонь в воду. Золотая искра внутри Рена вспыхнула ярче и пошла быстрее — и шов рванулся следом.

Рен пошатнулся.

— Что происходит? — спросил он, и в голосе впервые прорезался настоящий страх. — Меня куда-то тащит. Меня реально куда-то тащит! Ребят?!

— Иди по воде! — крикнул я. — Просто иди вниз, до плоского камня! Не сопротивляйся!

— А что там?!

— Там ничего! В том и смысл!

Он пошёл.

Золотое свечение площадки было уже совсем близко, и я успел подумать, что вот сейчас, ещё пара мгновений, и всё закончится, и мы поедем домой, и я даже, может быть, успею на этот дурацкий приём и увижу Анну.

А потом Уна сказала:

— Оно не останавливается.

Я не сразу понял.

— Что?

— Шов. — Она смотрела вниз, на воду, и голос у неё был странно ровный. — Он прошёл метку. Он идёт дальше.

Я посмотрел.

Золотая искра дошла до площадки и растворилась в её свечении — Мэт получил своё обратно, всё правильно, всё как задумано.

А вот линия шва не остановилась.

Она прошла сквозь светящуюся площадку, будто метки Мэта не существовало. Видимая разметка Третьего заканчивалась там же, где должна была. Но из-под неё проступила другая линия — тоньше, холоднее и совершенно ему не принадлежавшая.

Она потянулась дальше вниз, к двум серым зубьям.

И тут я понял.

Третий скопировал не пустую схему перехода. Он скопировал готовый маршрут — вместе с уже заполненной точкой назначения.

— Третий! — заорал я. — Убирай схему!

Третий уже опускал руки — резким, обрывающим движением.

Ничего не произошло.

Он попробовал ещё раз, вложив в жест столько, что побелели костяшки.

Светящаяся разметка стала ярче.

И вот тогда с его лица наконец сошло всё торжество.

— Она мне не подчиняется, — сказал он.

— В смысле?!

— В прямом. — Голос у него был абсолютно ровный, и это пугало сильнее любого крика. — Это уже не моя иллюзия…

Внизу, между двумя серыми зубьями, воздух начал раскрываться, как раскрывается разрез на ткани, если потянуть за края. Внутри не было ничего: ни света, ни темноты, ни пейзажа. Просто ничто. Оттуда потянуло холодом. Знакомым, узким, ползущим по земле холодом, который я уже дважды чувствовал — в собственной келье и во дворе с чахлым кустом.

— Что ты сделал? — спросил я.

— Я нарисовал чертёж моста, — сказал Третий очень тихо. — И не подумал о том, что на любом чертеже моста уже нарисованы оба берега.

Рена дёрнуло.

Не физически — вся его фигура смазалась по краям, как отражение в воде, если по ней ударить. Он вскинул голову, увидел раскрывающийся разрез внизу — и просиял, потому что для него это была не катастрофа.

Для него это был найденный вход.

— Вот оно, — выдохнул он. — Вот же оно! Я нашёл!

И пошёл вперёд.

***

Дальше всё покатилось за секунды.

Уна бросилась к Рену — я успел поймать её за пояс, и мы оба повалились в воду. Мэт заорал что-то и рванул с площадки, забыв, что ему нельзя приближаться. Четвёртый вскочил, прижимая кота к груди.

— Рен! — Уна колотила меня по рукам. — Пусти! Пусти, он же уйдёт!

— Не пущу!

— ПУСТИ!

— Ты войдёшь туда следом и не вернёшься!

Она рванулась ещё раз — и вдруг замерла.

Я почувствовал, как под нами дрогнула вся водяная поверхность.

Уна смотрела вниз, на скатерть, которую всё ещё держала — механически, из последних сил, просто потому что не догадалась отпустить.

Вода вела от Рена к площадке. Дорога Третьего лежала поверх неё, и разрез внизу тянул за собой шов, а шов тянул за собой Рена — по воде, по разметке, по дороге.

По её дороге.

— Уна, — сказал я. — Уна, не смей…

Она отпустила.

***

Скатерть схлопнулась в один момент.

Вода потеряла форму и всей массой рванула вниз. Рена подхватило первым. Я успел увидеть, как его протащило последние несколько шагов и швырнуло на светящуюся площадку.

Потом волна добралась до меня. Меня сбило с ног и покатило по осыпи. Я нахлебался, ободрал локти, где-то рядом заорал Мэт, мимо пролетел Четвёртый вместе с Костиком. Наверху что-то оглушительно хрустнуло — не камень, а как будто сама ткань воздуха.

Вода схлынула вниз по склону, оставив нас всех лежать в мокром щебне.

Тишина.

Я поднял голову, отплёвываясь.

Разреза внизу не было. Иллюзорной разметки — тоже. Шов исчез, и понять, закрылся он или просто перестал быть видимым, было решительно невозможно.

— Рен! — заорала Уна, поднимаясь на четвереньки. — РЕН!

Никто не ответил, но он был тут. Тут. Он лежал на плоской каменной площадке. Ничком, раскинув руки, мокрый насквозь. И не двигался.

Уна доползла до него первой. Перевернула, схватила за плечи, тряхнула.

— Рен. Рен!

Он закашлялся. Долго, страшно, выплёвывая воду. Потом открыл глаза.

Посмотрел прямо на неё. Не в отражение. Не мимо. Не сквозь.

— Уночка, — сказал он хрипло. — Ты чего мокрая?

Она издала звук, который я даже не берусь описать, — и вцепилась в него так, что чуть не задушила.

— Ай. Ай, ты чего… ребро… Уна, ребро!

— Заткнись.

— Я просто говорю, что там ребро…

— ЗАТКНИСЬ.

Он заткнулся. Обнял её в ответ — одной рукой, потом второй, — и они так и сидели посреди мокрой каменной площадки, оба грязные, оба насквозь, а вокруг стекала вниз по склону вода, унося щебень и обломки големов.

Я сел прямо в лужу.

Рядом плюхнулся Четвёртый, выжимая Костика. Кот был возмущён до глубины души и всем своим видом обещал, что этого никто не забудет.

Мэт сидел у самой площадки, обхватив голову руками, и то ли смеялся, то ли рыдал.

А Третий стоял единственный на ногах, и по нему тоже текло — с волос, с рукавов, с подола, — и он смотрел на всё это с абсолютно нечитаемым выражением.

— Сработало, — сказал я.

— Нет, — ответил он.

— В смысле — нет? Он же здесь.

— Он здесь, потому что Уна оборвала проводник за мгновение до того, как шов втянул его в открывшийся разрез. — Третий наконец повернулся ко мне, и лицо у него было белее мокрого камня. — Я построил ему прекрасный маршрут, Седьмой. Отлично размеченный, полностью читаемый и ведущий ровно туда, откуда никто не возвращался. Ещё три шага — и я бы отправил его собственными руками.

Он помолчал.

— Я сказал, что сработает. Мне следовало сказать «может».

И пошёл вниз по склону, тщательно обходя лужи, — что при его состоянии было совершенно бессмысленно.

Я успел заметить, что руки у него дрожат. Это было поразительно. Он мало того, что признавал свой косяк, он ещё и переживал.

***

Мы просидели на этой площадке, наверное, минут пять — просто дыша.

Рен помаленьку приходил в себя: сначала сел, потом попытался встать, потом передумал и сел обратно. Уна не отпускала его рукав, и, кажется, он этого даже не замечал.

— Так, — сказал он наконец. — Один вопрос. Только один. Вот эта вот вода, камни, крики, четыре дня и всё остальное… Мне кто-нибудь потом объяснит по-человечески?

— Обязательно, — сказал я. — Но лучше внизу. И желательно сидя.

— Согласен. — Он покосился на собственные ноги. — Меня, кажется, немного не держит.

— Ничего. Дотащим. У нас уже опыт имеется.

Мэт хрипло засмеялся. Уна выдавила улыбку. Четвёртый принялся выкручивать полы куртки. Где-то внизу журчал вернувшийся в русло ручей.

Казалось бы, всё хорошо. Мы справились. Мы успели. И вот в эту самую секунду Костик зашипел. Тем самым низким утробным звуком, который он издал перед нападением големов, — только сейчас он тянул его не переставая, вздыбив шерсть, глядя куда-то вверх, на северную стенку.

Четвёртый поднял голову.

— Ой, — сказал он.

Северная стенка ползла.

Не осыпалась — ползла вверх. Щебень, обломки, целые куски породы отрывались от склона и текли к одной точке, стягиваясь, срастаясь, нарастая. Туда же со всего склона потянулись остатки разбитых нами големов — по камешку, по обломку, будто их звали обратно.

То, что поднималось над нами, было уже выше сосны. И оно ещё росло.

— Так, — очень спокойно сказал Третий снизу. — Все встали. Быстро.

Никто не встал.

Уна выдохлась до дна и еле держала голову. Мэт был растерян. Рен только что откашлял половину ручья и не мог стоять. У Третьего ещё была мана, я и без интерфейса это знал, но на его иллюзиях далеко нам всем было не уехать.

Каменная фигура сделала первый шаг, и по склону прошла крупная дрожь, как от землетрясения.

Глава 22. Кот

Каменная фигура сделала первый шаг, и по склону прошла крупная дрожь, как от землетрясения.

Второй шаг. Обломки сыпались с неё на ходу и тут же подтягивались обратно, прирастая заново.

— Все за площадку! Вниз, к тропе!

Никто толком не двинулся. Уна попыталась подняться и села обратно. Рен упёрся ладонями в камень, поднялся на четвереньки и застыл в этом положении, тяжело дыша. Мэт вообще не отреагировал.

Третий вскинул руки.

Между нами и големом выросла стена — глухая, каменная, идеально повторяющая породу склона. Иллюзия была настолько убедительной, что я на секунду поверил сам.

Голем прошёл сквозь неё, даже ни на секунду не стушевавшись. Иллюзорная стена рассыпалась искрами.

— Он не смотрит, — сказал Третий, опуская руки. — У него нет глаз. Он идёт на возмущение фона. На нас.

— И что делать, блин? — скривился я.

— Бежать. Кому-то из нас, вероятно, удастся.

Класс. Прекрасный совет. Просто гениальный.

Я подхватил Рена под мышки и потащил — он весил как мокрый мешок с песком и совершенно не помогал, потому что просто не мог. Три шага. Пять. Дрожь под ногами усилилась, и я понял, что не успеваю.

А потом вдруг произошло странное. Четвёртый спустил кота с рук.

***

Костик пошёл вверх по склону.

Обычной кошачьей походкой. Не бросился, не изготовился к прыжку, не зашипел — просто пошёл, лениво переступая через лужи, время от времени встряхивая мокрой лапой с выражением брезгливого недовольства. Я не на шутку испугался за глупого пушистика.

— Четвёрка! У тебя запасной питомец есть, или что?

Четвёртый не пошевелился. Он просто стоял и спокойно смотрел на Костика. А тот шёл.

Точнее медленно ступал. И где-то на третьем его шаге я вдруг заметил, что он больше, чем был. Заметно больше. Он буквально увеличивался на глазах, раздувался и растягивался.

К десятому шагу он был размером с крупную собаку.

К пятнадцатому сравнивать его с собакой стало как-то бессмысленно.

Я так и не заметил самого момента превращения. Ни вспышки, ни дыма, ни какого-нибудь другого приличествующего случаю спецэффекта. Только что вверх по склону шёл мокрый маленький кот.

А теперь там была пантера.

Наверное, пантера.

Длинное хищное тело, сотканное из густой фиолетовой тьмы, тяжёлые лапы, низко опущенная голова.

Серьёзно?

Голем остановился. Похоже почувствовал, гад. Огромный, в четыре человеческих роста, жуткий — один его удар мог всех нас превратить в пятно. Он как будто попытался понять, что перед ним. Тут-то фантомная пантера прыгнула. Высоко-высоко. В самую голову голема. Без разбега и напряга. Без единого звука. Взлетела в воздух и прошла сквозь каменную морду, как раскалённый нож проходит сквозь масло. На миг внутри каменной фигуры вспыхнуло что-то фиолетовое — тонкими жилами, от головы до самых ног.

Голем постоял ещё секунду. Вздрогнул. Вздрогнул ещё раз и медленно упал на колени. Все камни, из которых он был собран, сначала мелкие, а затем и крупные, тут же потеряли всякую связь друг с другом и осыпались на склон обычной грудой породы. Как будто кто-то отменил решение, по которому они держались вместе.

Грохот стоял такой, что заложило уши. По склону покатилась пыль и мелкие камешки прямо нам в лицо. Мы все машинально отвернули головы, прикрылись руками — кто-как.

А когда пыль осела, посреди осыпи сидел очень маленький кот и с крайне недовольным видом вылизывал заднюю лапу.

***

Тишина висела, наверное, секунд десять.

Потом Рен, всё ещё стоя на четвереньках, медленно повернул голову ко мне.

— Так, — сказал он хрипло. — У меня вопрос. Только один. Вы это тоже видели?

— Видели, — сказал я.

— То есть я не сошёл с ума?

— Ты сошёл с ума четыре дня назад, — сказала Уна. — Но конкретно это было по-настоящему.

— Ну хоть что-то.

Мэт засмеялся. Тихо сначала, потом громче,потом просто махнул рукой устало.

Костик закончил с лапой, поднялся, потянулся всем телом и потрусил обратно к нам — маленький, мокрый, с прилипшей к боку шерстью. Дошёл до Четвёртого, потёрся о его ногу и вопросительно мявкнул.

Четвёртый наклонился и взял его на руки.

— Молодец, — сказал он. — Хороший котик... Умница!

Я обнаружил, что до сих пор держу Рена под мышки, и осторожно опустил его на камень.

— Четвёрка.

— М?

— И что это было, не хочешь пояснить?

— Ну Костик помог. — Четвёртый пожал плечами, как будто ничего сверхестественного не произошло. — Я же говорил, что он хотел помочь. Вот и помог. Всё нормально.

— И ты знал, что он так может?

— Не знал. — Он подумал. — Откуда же я мог знать-то. Не тупи, Семёрочка.

Я покачал головой от безнадёжности. Затем посмотрел на Третьего.

— Так. У нас же есть ходячая энциклопедия… А ты что скажешь, Третий? Есть предположения?

Третий холодно перевёл на меня глаза, но ничего не ответил. Ни одной теории. Ни единого «логично», ни «это объясняется тем-то», ни даже привычного «зафиксируйте, я предупреждал». Просто стоял и смотрел, и по лицу его было видно, что он честно, добросовестно, изо всех сил пытается подобрать хоть какое-то объяснение — и не находит.

За все месяцы я впервые видел, чтобы у Третьего кончились слова.

— Уходим, — сказал он наконец. — Немедленно. Пока тут не собралось что-нибудь ещё.

***

Спуск оказался куда хуже подъёма.

Рена тащили по очереди — сначала мы с Мэтом, потом я с Уной, потом Рен обиделся и заявил, что пойдёт сам, прошёл двадцать шагов и снова повис у меня на плече.

К лагерю мы вышли, когда солнце уже висело низко.

Конесобы были на месте — сытые, ленивые, абсолютно равнодушные к нашему виду. Один из них попытался обнюхать Костика и получил такой взгляд, что немедленно передумал.

Мы развели костёр — на этот раз нормальный, трескучий, с искрами, — и минут двадцать просто сидели вокруг него молча, разложив на камнях сырые куртки.

Уна сидела рядом с Реном. Не вплотную, просто рядом. И за все двадцать минут они не сказали друг другу ни слова — но она то и дело косилась в его сторону, а он делал вид, что не замечает, и оба, кажется, были совершенно довольны таким положением дел.

И вот тогда у меня в углу зрения дёрнулось.

[Восстановление системного сопровождения...]

[Качество считывания: 6%... 19%... 41%]

Я даже не сразу понял, что происходит. А потом чуть не подпрыгнул. Ну здрасьте приехали!

АРХ: < /start связь восстановлена пропущено: 6 часов 14 минут краткая сводка по вашему состоянию: переохлаждение, ссадины, обезвоживание, крайняя усталость вывод: вы прекрасно провели время без меня /end >

— С возвращением, — усмехнулся я.

АРХ: < /start и вам не хворать предварительно фиксирую: за время отсутствия связи вы принимали решения без консультации результат: все живы это статистическая аномалия, а не заслуга /end >

— Спасибо, Арх. Я скучал.

АРХ: < /start нет но приятно /end >

***

Третий подсел ко мне, когда остальные уже начали клевать носом.

Сел рядом на камень, вытянул ноги к огню и минуты две молчал.

— Я пересчитал, — сказал он наконец.

— Что пересчитал?

— Всё. С самого начала. — Он смотрел в огонь. — Я задал себе вопрос: если бы я знал заранее, что схема содержит заполненную точку назначения, — что бы я сделал иначе?

— И?

— Ничего. — Третий повернул ко мне голову. — Вот в чём дело, Седьмой. Я перебрал все варианты. Без разметки шов не связал бы метку с проводником. Без схемы перехода разметка была бы для него бессмысленным узором. А единственная известная мне схема перехода — та, что я видел на турнире. Других я не знаю, и взять их негде.

— То есть...

— То есть я бы поступил точно так же. Зная про риск. Понимая последствия. Всё равно.

Он снова уставился в огонь.

— Я всегда полагал, что ошибки происходят от недостатка информации. Что если знать достаточно, можно не ошибаться вовсе. — Пауза. — Оказалось, бывают задачи, в которых правильного решения просто нет. Есть только разные способы рискнуть чужой жизнью.

Я не знал, что на это ответить, поэтому сказал первое, что пришло в голову:

— Да ладно тебе. Может, это тебя, конечно, и не утешит, но Рен живой.

— Он живой, потому что девушка приняла решение быстрее, чем я успел его просчитать. — Третий хмыкнул. — Знаешь, что самое неприятное? Она не считала. Она просто увидела, что дорога ведёт не туда, и убрала дорогу. За полсекунды.

— Может, иногда так и надо.

— Может. — Он поднялся. — Только я так не умею.

И ушёл к своему месту.

***

— Так, — сказал я, когда все более-менее передохнули и перекусили. — Плохие новости. Мы не ночуем.

Ответом мне были озадаченные лица.

— Седьмой, — простонал Мэт, — я не чувствую ног.

— Сочувствую. Считаем вместе. — Я поднял палец. — Приём у Совета — завтра вечером. Дорога отсюда — целый день, если гнать. Значит, если мы выезжаем сейчас, ночью, то приезжаем завтра во второй половине дня. В упор. Если ночуем — не успеваем вообще.

— А если не успеть? — спросил Рен.

— Ничего хорошего. Особенно в свете последних событий, сбоев, вечно нарушаемых правил, всяких непонятных телодвижений, заговоров и поимок подозрительных лиц. Лучше так не рисковать.

Рен подумал.

— Знаешь, — сказал он, — я, кажется, начинаю понимать, почему ты сюда всё-таки припёрся.

— И почему же?

— Потому что тебе надо было объяснить Совету, где ты пропадал, а «спасал идиота» звучит лучше, чем «просто прогулял».

— Именно так, — согласился я. — Только ради этого и ехал.

***

Ехали всю ночь.

Это была просто отвратительная ночь. Холодная, мокрая, с ветром в лицо, по темноте, в которой дорога угадывалась в основном чутьём. Рена пришпандорили к седлу — он клялся, что не свалится, и через полчаса чуть не свалился. Уна ехала рядом с ним и всю дорогу и то и дело придерживала, что, судя по её лицу, объяснялось исключительно соображениями безопасности.

Четвёртый спал в седле с идеально ровной спиной. Прямо на ходу. Как — я не понял до сих пор. Костик спал у него за пазухой, свернувшись клубком, и был самым обыкновенным котом, какого только можно вообразить.

К рассвету у меня слипались глаза, ныло всё тело, а из головы не выходила одна и та же мысль.

Что я буду делать на приёме. На балу, между прочим! Ещё и в таком состоянии.

АРХ: < /start зафиксировано: повышение частоты пульса без физической нагрузки причина: размышления рекомендация: не размышляйте /end >

— Спасибо, Арх.

АРХ: < /start всегда пожалуйста /end >

***

В Академию мы въехали, когда солнце уже перевалило за середину неба.

Ворота, знакомый двор, знакомые лестницы. Всё выглядело возмутительно нормальным: студенты шли на занятия, кто-то смеялся, кто-то тащил стопку свитков. Мир жил своей жизнью, совершенно не подозревая, что двое суток назад его чуть не стало на одного рыжего меньше.

Рена сдали лекарям — он сопротивлялся, но недолго, потому что уже почти не стоял. Уна пошла с ним. Мэт отвалился ещё по дороге, возле своего богатенького квартала. Четвёртый с котом растворились где-то на первом же повороте — по-моему, в направлении кухни. И выглядели они оба достаточно бодро. Я ж позавидовал и потащился до нашего крыла, мечтая об одном: рухнуть в кровать и не вставать до конца жизни.

В коридоре меня перехватил Первый.

— Живые. Вернулись. — сказал он, оглядев меня с ног до головы и прихлопывая по плечам для проверки. — Все?

— Все, — я улыбнулся.

Мне было приятно его беспокойство.

— И Рен?

— И он. Правда у лекарей сейчас, но ничего серьёзного.

— Хорошо…. хорошо, — Первый с облегчением вздохнул кивнул, затем подозрительно на меня покосился. — Но тебе нужно вымыться.

— Ой, спасибо, а то я не в курсе.

— Немедленно.

— Первый, я двадцать часов в седле, дай мне...

— У тебя уже скоро приём, — сказал Первый. — А в твоей комнате сидит наблюдательница клана Вэйр.

Я поднял брови.

— Что?

Ох, ну этого ещё не хватало. Анна увидит меня в таком виде. Класс.

***

Я толкнул дверь.

Моя прекрасная “государственная подруга” Анна сидела на стуле у окна в тени — прямая, спокойная, будто зашла совсем недавно.

— Вернулся, — констатировала она.

— Тебе уже Первый рассказал?

Она ничего не ответила, но по её молчанию я догадался, что она не особо и одобрила мою внезапную и опасную вылазку, о которой она и знать не знала. Я вошёл, стянул с плеча мешок и уронил его на пол. Мешок глухо шмякнулся и оставил на полу мокрое пятно.

— Если хочешь, я могу рассказать подробнее, — начал я, — но, боюсь, у нас не особо много времени… А мне ещё надо пойти в купальню, потому что от меня воняет, как… В общем, неважно. Можем обсудить после бала.

— Нет. Я хочу слышать всё сейчас, — резко прервала Анна. — Я пойду с тобой в купальню.

Я нервно обернулся, переваривая услышанное. Затем почесал репу, усмехнулся.

— В смысле? Что вы такое говорите, Анна Вейр?

— Не волнуйся. Я буду за перегородкой, — её голос был холоднее чем та вода из горного ручья.

Анна встала, отдёрнула складки платья.

— Пойдём.

— Да ладно, там не такая уж и интересная история… Тем более, то мужская купальня...

— Ничего. Я переживу. Пойдём, Седьмой. У нас и правда не так много времени.

***

Купальня к счастью была пуста — все давно отмылись и разошлись.

Я закрыл перегородку, скинул с себя убитые тряпки и полез под воду, которая показалась мне лучшим изобретением человечества за всю его историю.

И начал рассказывать.

Я говорил, наверное, минут двадцать без остановки. Анна не перебила меня ни разу.

Ни единого вопроса. Ни одного уточнения. Ни «а почему вы не сообщили», ни «а ты представляешь, что бы было». Она просто слушала — я видел её силуэт через мутное стекло перегородки, она сидела на скамье совершенно неподвижно, — и это молчание было куда красноречивее любых упрёков.

— В общем, — закончил я, вытираясь. — Прости, что ничего не сказал. Всё случилось слишком быстро.

— Я поняла.

— Ты не злишься?

— Почему я должна злиться, — сказала Анна ровно. — Кто я такая? Наблюдательница клана Вэйр. Мы вместе поймали наёмника, теперь вместе идём получать за это ненужные почести. Вот и всё.

Я замер с полотенцем в руках.

— Анна…

Она не ответила и вышла в коридор.

***

Я оделся за пять минут в чистую форму, кое-как пригладил мокрые волосы, обнаружил кое-где опять какие-то царапки и ссадины, совсем невписывающиеся в картину будущего бала, махнул на них рукой и вышел из купальни.

— Всё, я готов, свеж и весел, — торжественно сказал я. — Погнали, а то опозда...

И осёкся.

Потому что Анна стояла у окна, и на неё падал солнечный свет. Я, кажется, действительно не смотрел на неё до этого момента. Влетел, вывалил новости, полез мыться, говорил, говорил, говорил — и ни разу нормально не взглянул. Не до этого было. Да и уставший.

А вот зря.

Она была… как бы это сказать... До неприличия красива. Платье глубокого зелёного цвета — не яркого, не броского, а такого сложного болотного оттенка. Волосы, обычно собранные в строгий хвост, были уложены как-то так невероятно, словно локоны русалки. В ушах блестели изумрудные серьги. И макияж — я не разбираюсь в этом ни капли, но даже я понял, что макияж был безупречен до последней линии.

И такая она сидела в моей заваленной комнатушке, среди чужих сапог и запаха казармы? И такая она ждала меня за перегородкой, пока я хлюпал водой в купальне и рассказывал, как Костик голема завалил?

— Ого, —только и выдал я.

Гениально. Просто верх красноречия.

Анна приподняла бровь, словно не понимая на что у меня такая реакция.

— Это... — Я откашлялся, приосанился. — Это, наверное, комплимент. Плохо сформулированный.

Она опять ничего не сказала. Лишь подошла ко мне и поправила мой ворот. Очень близко. И очень легко. Пахнуло сладкими цветочными духами, от которых у меня почему-то перехватило дыхание.

— Идём. И, Седьмой.

— Что?

— В следующий раз, когда решишь полезть куда-нибудь, где тебя могут убить, просто скажи мне.

— Скажу, — сказал я, но сам про себя подумал, что это мне придётся её частенько дёргать, если уж так поглядеть.

Анну всё-таки это успокоило. Она кивнула, отпустила мой ворот, на прощание мягко пригладив его ладонью, и первой пошла вперёд. Я тупо поплёлся за ней, вдруг потеряв свой боевой настрой и окончательно осознав, что несмотря на все последние события, и я имею в виду, вообще за всю эту академически-императорскую катавасию, мне впервые стало по настоящему не по себе. Получается, вспомнил наконец-то, что я вообще-то интроверт.

Глава 23. Приём

Оказалось, что попасть на праздник жизни в этом мире сложнее, чем в карманный мир.

К Дворцу Совета мы подъехали в середине дня — солнце ещё стояло высоко, до самого приёма оставалась уйма времени, и я, честно говоря, не понимал, зачем мы так спешили, собственно. Спасибо — через полчаса я, к сожалению, понял.

Очередь начиналась от ворот.

Не то чтобы толпа, просто длинная, медленная, чрезвычайно нарядная змея из людей, которые стояли по двое-трое, обмахивались веерами или же творили нечто вроде магического локального ветерка, создавали себе тень над головами — тоже магией, или даже кресла из льда, тумана и живых ветвей. Все эти люди вежливо кивали друг другу и переговаривались вполголоса с таким видом, будто заняты крайне важным делом.

— Это что? — спросил я.

— Регистрация, — сказала Анна.

— Да ладно? То есть и тут бюрократия? Для аристократии? Кто бы мог подумать.

Анна одарила меня скучным взглядом и никак не прокомментировала моё нытьё.

Дальше было интереснее.

Сначала — сверка приглашений. Человек в бордовом с двумя помощниками разворачивал каждый конверт, сличал печать с образцом, потом искал имя в толстенной книге, потом ставил галочку, потом передавал следующему помощнику.

Потом — запись в книге прибывших. Собственноручно: имя, род, статус, цель визита.

— Цель визита, — прочитал я вслух. — Я на приём пришёл. Что ещё тут можно написать?

— «Личное приглашение Совета», — не глядя сказала Анна, нагибаясь, чтобы подписать своё.

— А если я напишу, что пришёл поесть нахаляву? Что будет?

— Попробуй, узнаешь.

Я вздохнул. С Анной шутить было сложновато, но в этом было и некоторое особенное очарование — её невозможно было озадачить.

Потом был лист правил поведения на территории. Мелким почерком, в два столбца, с подпунктами. Я честно попытался читать и на середине первого столбца обнаружил параграф о запрете «производить шум, превышающий уровень оживлённой беседы».

Потом сдача оружия под опись. У меня оружия не было отродясь, но опись всё равно составили — пустую, с моей подписью внизу.

Потом отдельная очередь на проверку амулетов и активных контуров. Тут я слегка напрягся, а то мало ли, но проверяльщик с кристаллом провёл им над моими карманами, что-то буркнул и махнул рукой.

И наконец — гостевые жетоны. Плоские, металлические, с выбитым номером и гербом Совета. Без него, как выяснилось, по дворцу перемещаться было нельзя.

К этому моменту я стоял в очереди уже час двадцать.

— Анна… Нет, серьёзно. Так всегда? Зачем всё это? Похоже на какое-то издевательство.

Она посмотрела на меня как учительница на способного, но ленивого ученика.

— Разве не очевидно? Безопасность… И, конечно же, порядок. — Анна чуть повела маленьким остреньким подбородком в сторону головы очереди. — Посмотри, кто прошёл первым. Три высших клана. Потом пойдут старшие рода, потом средние, потом приглашённые лица — то есть мы с тобой. Все всё видят и всё запоминают. Это не очередь, Седьмой. Это официальное объявление, кто в Империи кто. Это очень важно. Важнее, чем ты можешь себе представить.

— То есть мы тут стоим не потому, что медленно проверяют…

— А потому, что нам положено стоять именно здесь.

— Понтуются, значит.

— Не только. — Анна понизила голос. — Ты когда-нибудь задумывался, почему у нас всё так расписано? Кто перед кем, кто после кого. Столько процедур, нормативов. Тебе не кажется это чрезмерным?

— А то. Кажется. Причём давно.

— Так вот, это не для красоты. — Она кивнула на человека с книгой прибывших. — Родовые контракты — это связи. Все они идут от одного источника и расходятся вниз, от старших к младшим. Как русло с притоками. Когда много носителей собирается в одном месте, эти связи начинают друг друга задевать.

— И что?

— И то, что при неправильном порядке идут помехи. Сначала мелкие: у кого-то заискрит амулет, у кого-то заболит голова, у кого-то огонь на плече начнёт мигать. Потом хуже. — Анна пожала плечом. — Записи в книге, очерёдность, жетоны — всё это выстраивает присутствующих в правильную последовательность. Сначала те, кто ближе к источнику, потом дальше. Жетон фиксирует место носителя в дворцовом контуре, и после этого уже неважно, кто рядом с кем стоит. Связи всё равно ложатся в нужном порядке.

— Погоди. То есть эта вся канитель реально работает? Физически?

— Физически. — Анна усмехнулась. — Забавно, да? Половина людей в этой очереди уверена, что стоит здесь ради престижа. И искренне обижается на своё место. А на самом деле их просто ставят туда, где они не создадут помех.

— А если кто-нибудь встанет не туда?

— Один человек — ничего. Десять — уже неприятно. — Она посмотрела вперёд, где очередь втягивалась в ворота. — А если бы сюда разом, без всякого порядка, ввалились все приглашённые — четыреста носителей из ста родов, — то, по старым записям, бывали случаи, когда у половины гостей огонь гас на неделю.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Поэтому и приезжают за полдня.

— И все об этом знают?

— Нет. Мало кто. — Анна поправила кружевную перчаточку. — Знают, что так положено. А почему положено — уже нет.

— А ты знаешь.

— Я наблюдательница клана Вэйр, — сказала Анна. — Мы не запоминаем правила. Мы запоминаем, откуда они взялись.

***

Кстати, о клане Вэйр.

— Слушай, — сказал я, когда мы прошли очередной пост. — А почему ты одна?

Анна перевела на меня свои зелёные глаза, сверкающие не хуже, чем её изумрудные серьги.

— Ну, приглашение. Задержание же вроде как общее достижение, тебя и твоего клана. Я думал, приедет кто-нибудь ещё. Отец там, кто-то из старших.

Анна помолчала ровно на полтакта дольше, чем нужно.

— Приглашение личное, — сказала она. — На моё имя. Как участнице задержания. Клан тут ни при чём.

— Но тут же много кланов.

— Да, но… — Она смотрела прямо перед собой, затем коротко вздохнула. — Всё равно бы никто не прибыл… Отец сейчас не выезжает.

Я вспомнил серое лицо, обвисшую одежду и строку интерфейса: «истощение ядра, ранняя стадия, динамика прогрессирующая».

— Понял.

— И это к лучшему, — добавила Анна ровно. — Вэйры вообще стараются не участвовать в том, за чем наблюдают. Мы пишем историю, а не украшаем её собой. Так что формально я здесь как приглашённое лицо. — Она наконец повернулась ко мне, и в глазах у неё мелькнуло что-то очень деловое. — А фактически я здесь как глаза клана. И я сегодня, между прочим, на работе. Не забывай, Седьмой.

***

Внутрь нас пустили ближе к пяти.

И вот тут я впервые за весь день перестал ворчать, потому что Дворец Совета изнутри оказался… ну, дворцом.

Высокие галереи с окнами в два человеческих роста. Полы из чего-то тёмного и полированного, отражающего свет так, что казалось, будто идёшь по спокойной воде. Своды, теряющиеся в полумраке. И повсюду — тихое, ровное, будто дышащее свечение прожилок, вплетённых прямо в кладку.

Мы шли в общем потоке по левой галерее, и я вертел головой, как деревенщина на ярмарке. Анна шла ровно, как королева, как будто её на всё на это параллельно.

А потом я встал. Просто резко встал посреди потока, и меня чуть не снесли идущие сзади. Они недовольно зашуршали, и Анне пришлось обернуться, нахмуриться и нехотя вернуться ко мне на несколько шагов назад.

— Седьмой, — выцедила она с нарочито спокойным видом. — Не привлекай внимания… Идём.

Я не пошёл. Я стоял, как вкопанный, и не мог шевельнуться. Не мог отвести взгляд от дверей справа по коридору.

Огромные — от пола до самого свода, метров восемь, не меньше. Стеклянные.

И это было не то стекло, которое я знал. Не цветной витраж с картинками, как в храмах. Здесь вообще не было рисунка — только слои. Десятки, может, сотни тончайших слоёв разной плотности, вложенных друг в друга, и свет, проходя сквозь них, расходился, дробился, собирался заново и выходил уже другим.

Смотришь — и не можешь понять, что видишь. Кажется, что в глубине есть форма, что вот-вот сложится узор, что там что-то живёт. Отводишь глаза — и ничего не остаётся.

Я невольно сделал шаг вперёд.

Прищурился. Всмотрелся, не веря своим глазам. Через это нереальное стекло-калейдоскоп просматривалось некое помещение. Небольшое.

Вот что меня поразило больше всего: небольшое. После галерей с их размахом я ждал чего-то оглушительного, а увидел узкое высокое помещение с рёбрами сводов, вроде как у нас в Академии, что не зал, то шедевр. Тут не было ни колонн, ни золота, ни гербов, ни знамён. Голые стены светлого камня.

А в дальнем конце, на низком возвышении в три ступени, стоял трон.

Тоже стеклянный. Простой, почти аскетичный по форме — просто кресло с высокой спинкой, без резьбы, без украшений. И внутри стекла медленно, лениво ползали радужные ленты. Мягко, плавно, еле заметно. Казалось, что трон просто светится изнутри, как оставленный на ночь детский ночник.

Я стоял и смотрел, и в груди у меня было странное чувство. Будто я… Нет. Не может быть… Я не могу знать это место. Я не мог видеть этот трон раньше…

— Красиво, — выговорил я.

— Идём, — повторила Анна, но уже мягче. И, помолчав, встала рядом.

— Да-да, сейчас… Но сначала ответь… пожалуйста. И мы сразу же побежим, встроимся в нужный порядок.

— Ну уж. Бежать не нужно только, — смилостивилась Анна.

— Это же трон Императора, но как же тот зал в Академии? Ну, где Проверка была, где Совет сидел. Я всё это время думал, что тронный зал там.

Анна фыркнула. Тихо, но вполне отчётливо.

— Конечно нет. Ты серьёзно думал, что Проверки устраивают в тронном зале?

— Ну… а где ещё.

— Где угодно. В любом зале Академии. — Она кивнула на стеклянные двери. — А это настоящий. Зал императора. Единственный.

— И он…

— Закрыт. Сорок лет как. — Анна смотрела внутрь без всякого пиетета, скорее с профессиональным интересом. — Открывают изредка для обслуживания. Больше туда никто не входит.

Я разглядывал стеклянное кресло, светящееся тихими радугами.

— И что, он вот тут прямо и сидел? Принимал подданных? — спросил я.

— Не сказала бы, — отозвалась Анна. — Судя по записям, он этот зал не особо жаловал. Заходил только когда положено по протоколу, и уходил при первой возможности.

— А где он тогда восседал?

— Восседал — это сложно так охарактеризовать. Скорее он принимал любые позы где угодно. — Она пожала плечиком. — Во всех зданиях. Мог заявиться куда угодно. Или назначить важную встречу в самом неожиданном месте. Но было у него и любимое место. Императорские сады. Их тут несколько. Там много лавочек… Так, простые деревянные скамьи, ничего особенного. Как-то я прочла одну из записей летописцев: «Государь снова изволил принимать доклады во дворе, полулёжа на скамье, отчего сановники стояли, полные замешательства».

Я представил себе это: огромный дворец, стеклянный трон, светящийся в пустом зале, и человек, который предпочитал ему деревянную лавочку во дворе.

И тоска, которая скреблась у меня внутри, вдруг стала совершенно понятной.

Человек, для которого всё это построили, не хотел здесь сидеть.

А теперь его вообще нет — и то, что от него осталось… эм… Мы? Мы семеро?

— Идём, — сказал я. — Правда идём.

***

Приёмные залы оказались не залом, а анфиладой — комнаты перетекали одна в другую, и в каждой было своё развлечение для гостей на выбор.

В первой играла музыка. Без инструментов: четверо музыкантов стояли в центре и лепили звук руками прямо из воздуха. Было видно, как он движется — тонкие светящиеся разноцветные линии расходились от их ладоней кругами, пересекались, гасли. Красиво было до одури. А на звук ещё красивее.

Во второй художник рисовал в воздухе. Картины висели минуты по три и медленно осыпались вниз мелкой золотой пылью, которая исчезала, не долетев до пола.

В третьей было тихо, и успокаивающе шёл настоящий дождь. Прямо дождь. Из потолка — я видел капли, — но до голов гостей он не долетал, растворяясь на середине.

Там же, в третьей, у самой стены, между колонной и кадкой с раскидистым южным деревом, стоял Олар.

Один. С бокалом, к которому явно не притрагивался, и с видом человека, случайно забредшего на чужой праздник. Мантия на нём была старая — не потёртая, просто немодная лет на пятнадцать. Мимо шли люди и огибали его, как огибают мебель.

Я было двинулся в его сторону — поздороваться, — но Олар именно в этот момент повернулся к проходящему мужчине в тёмно-зелёном и о чём-то его спросил. Тот удивился, но остановился. Через полминуты к ним присоединился третий, потом четвёртый, и вот уже вокруг Олара стояла небольшая группа, увлечённо обсуждающая что-то невыносимо скучное про поставки.

Что ж. Видимо, не судьба. Пришлось идти дальше.

В четвёртой стояли зеркала, и я заглянул в одно, а потом очень быстро отошёл со словами: «ну нафиг». Потому что отражение показало мне меня — лет на десять моложе, из той жизни, которой уже не было, с той причёской, которую я носил в институте.

Я снова посмотрел.

Всё ещё я. Тот я.

Так. Ладно. Это мы обязательно обсудим. Только не сейчас.

Наконец мы дошли до пятой комнаты, и вот тут я забыл про всё.

Еда. Нет, не так… Куча еды! Только очень странной, маленькой. Она была разложена на тарелки, напоминающие ракушки, и расставлена бесконечными рядами по длинным, закручивающимся спиралью столам.

Крошечные тарталетки с чем-то розовым. Шарики в панировке. Жареные кусочки. Полоски рыбы, свёрнутые розочками. Штучки на шпажках. Ещё что-то ромбовидное на шпажках. Что-то в крошечных стаканчиках слоями. Какие-то камешки, пузырьки, конфетки, кулёчки, котлетки и так далее.

Я взял тарелку, и через минуту она была уже полная всем чем можно. И сладким, и солёным одновременно.

Я нашёл нишу у окна, встал там, потому что стульев тут не было предусмотрено, и приступил к делу с полной сосредоточенностью человека, который двое суток питался непонятно чем и пил воду из горного ручья.

Минуты через две я наконец поднял глаза, вспомнив, что я не один.

Анна смотрела на меня. Не строго, просто никак.

— Что? — спросил я с набитым ртом.

— Ничего.

— Нет, ты как-то так смотришь… Подозрительно.

— Я просто наблюдаю. Профессионально.

Я прожевал.

— Тут все едят эти штучки.

— Нет. Тут все делают вид, что едят, — сказала Анна. — Посмотри вокруг.

Я посмотрел.

И действительно: народу возле столов было полно, но еда почти не убывала. Люди брали по одной штучке, держали её в пальцах, разговаривали, потом откусывали половину и незаметно оставляли остаток на подносе проходящего слуги.

— Это же нелогично, — сказал я искренне. — Еда хорошая. Пусть и порции маленькие. Вот эти хрустящие штучки — вообще вкуснятина.

— Это паштетные подушечки из речного оболзя, выдержанного в вине.

— Значит, вкуснятина эти… кхм… подушечки, — я чуть прикашлянул, подумав о кошачьем корме, но это, как ни странно, мой аппетит не убавило. — Ну что я могу поделать. Я всё-таки только с Клыков вернулся, Анна, сделай мне скидку.

Анна вдруг поджала губы. И что это? Ей стало стыдно? Я отмахнулся и продолжил закидывать яства себе в рот. Залетали они, как родные.

***

Я уже почти был доволен жизнью, но оказалось, что сегодня мне везёт не по-детски. В следующей комнате, в комнате с напитками, среди всего прочего я почуял кофе.

Визуально это не было похоже на кофейник, или некий кофейный аппарат, но нос уже знал. Он. Кофеёк! Огромный медный сосуд на подставке, вокруг которого медленно кружились по воздуху крошечные чашки. Кто хотел — просто протягивал руку, чашка сама подлетала, наполнялась и опускалась ему в ладонь.

Я уже шёл туда.

Кофе оказался густым, крепким, с какой-то пряной горчинкой — и это был лучший кофе, который я пил в обеих своих жизнях. Я выпил первую чашку залпом. Протянул руку за второй.

Выпил вторую. Протянул руку за третьей.

— Молодой человек, — раздалось сбоку.

Дама преклонных лет в тёмно-лиловом смотрела на меня с нескрываемым интересом. Драгоценных камней на её довольно крупных телесах было примерно на бюджет небольшого провинциального города.

— Прошу прощения, — сказал я, поспешно проглотив. — Я вам мешаю?

— Напротив. Вы меня развлекаете. — Она поправила веер из перьев неведомой птицы. — Вы пьёте с таким упоением, будто это магическое зелье всевластия.

— Так и есть. Это же кофе! — согласился я. — И он просто потрясающий!

— Ох, он отвратительный, — сказала дама, мило улыбнувшись пухлыми губами. — Его варят по столичной моде: перетомлённым, чтобы был «благородно шершав на язык». Но по факту он горький, как вся моя жизнь! Пить это просто невозможно.

— Возможно, — сказал я. — Если знать, как.

Дама приподняла бровь.

— Просветите.

— Во-первых, вы наверняка пьёте его залпом, как микстуру, как все тут его пьют — я заметил. А так нельзя. — Я поднял чашку. — Первый глоток должен быть маленьким, чтобы язык привык к температуре. Второй — уже нормальный… И такой долгий. Знаете, чтобы посмаковать. Чтобы эта божественная горячая жидкость обволокла каждый миллиметр рта и спустилась по горлу. И сразу всё станет так ясно и кристально перед глазами. Я вас уверяю.

— Ах, но это так горько! — Дама улыбалась.

— Ничего подобного. — Я отпил и честно прислушался к вкусу. — Если вы попытаетесь прочувствовать, то узнаете, что тут есть что-то вроде нотки тёплого, свежеиспечённого хлеба и даже шоколада. Но, чтобы совсем не было приторно, на самом кончике — кислинка, как у сушёной вишни. Просто эти ноты не распробовать, если глотать быстро.

Дама смотрела на меня с явным любопытством.

— Во-вторых, — продолжил я, — его нельзя пить на пустой желудок, а вы, я так понимаю, за весь вечер ничего не съели.

— Разумеется, не съела, — дама цыкнула. — Ах, тут не едят. Вы можете себе представить?

— Вот именно. Это ужасно и несправедливо, особенно после такой очереди! Возьмите вон те розовые тарталетки, я их съел, наверное, сотню уже, так что очень советую. А потом сразу глоток. И горечь сядет на сладкое, а не на пустоту.

— Молодой человек, вы понимаете, что рекомендуете главе клана Тэррис есть закуски руками посреди приёма?

— Понимаю, — сказал я. — Но вы же сами сказали, что вам скучно.

Секунду она молчала и просто кокетливо улыбалась уголками губ.

Потом лениво взмахнула пухлым пальцем, увешанным не менее пухлым камнем, и рядом появилось крошечное лиловое облако. Оно полетело за тарелкой, само как-то набрало тарталеток и вернуло к хозяйке. Затем к угощению присоединилась и крошечная чашка с кофе. Дама Террис осторожно положила в рот одну тарталетку, пожевала, запила всё маленьким глотком и застыла с очень сосредоточенным лицом.

Потом сделала второй глоток. Побольше.

— Хм, — сказала она.

— Ну?

— Хлеба я не почувствовала. — Дама покрутила чашку в пальцах. — А вот вишня, пожалуй, есть.

— Есть.

— Возмутительно… — Она уже увереннее взяла вторую тарталетку, потом и третью, отпила ещё и ещё. — Пятнадцать лет… Понимаете? Пятнадцать… Я везде обхожу этот грешный сосуд стороной. И тут приходите вы и объясняете мне, что я, оказывается, неправильно пила. А теперь мне нравится! Правда. Это правда необычное и глубокое сочетание. Какое же было моё упущение.

— И не говорите. В Империи не хватает развития кофейной культуры.

— И не говорите, — вдруг кто-то повторил за мной.

Это была Тимофеева. Как всегда скромно одетая, незаметная, сухая, но всё-таки изящная по природе, как балерина на пенсии. Особенно в сравнении с дамой Террис.

— Подождите, Вирджиния. Сейчас он вам ещё расскажет, что кофе нельзя оставлять остывать и так далее, — продолжила Лидия, дружелюбно улыбаясь.

— Советница, — я сделал нечто вроде поклона головы.

— Здравствуйте, Седьмой. — Она подошла и встала рядом, сложив руки впереди, как всегда. — Простите, что вмешиваюсь. Просто я наблюдаю эту сцену уже минуты три и не могу упустить.

— Вы знакомы? — спросила Вирджиния Террис.

— Я его куратор. — Тимофеева посмотрела на меня с той самой своей полуулыбкой, от которой никогда не понятно, хвалят тебя или изучают. — Могу засвидетельствовать: он однажды объяснял мне устройство мироздания через кофе. Довольно убедительно, между прочим.

— Ну что вы, лукавите, Лидия. Не объяснял я никакое мироздание.

— Вы объясняли, почему нельзя доверять человеку, который пьёт кофе с сахаром. Это, знаете ли, почти философия.

Дама Тэррис засмеялась приятным объёмным, как и она сама, смехом.

— Знаете что, — сказала она, — а мне нравится. Все вокруг двадцать лет обсуждают со мной погоду, контракты и здоровье моего уже давно покойного мужа. Здоровье, понимаете? А тут кофе... Как свежо. Как нетипично… — Она сложила веер. — Юноша, если вы когда-нибудь окажетесь в моих владениях — а я подозреваю, что при вашем образе жизни вы окажетесь где угодно, — приезжайте. У меня есть погреб, где хранятся мешки с кофейным зерном, подаренным мне одним южным послом. И его, конечно, никто не умеет варить как следует.

— Спасибо, — вежливо сказал я.

— Не благодарите. Мне просто интересно, доживёте ли вы. — Она вдруг за секунду превратилась из кокетки в серьезного и умудренного жизнью человека. Затем перевела взгляд на Тимофееву. — Забирайте своего занятного подопечного, Лидия. Я вижу, вам есть о чём поговорить, а я, слава небесам, достаточно стара, чтобы не делать вид, будто ничего не замечаю.

И уплыла в соседнюю комнату за очередной порцией угощений и с чашкой в руке, что, судя по взглядам вслед, было событием само по себе.

— И ещё раз — здравствуйте, Седьмой. — Снова поприветствовала меня Лидия, но уже каким-то иным голосом, а после оглядела меня целиком. — Вот оно как. Вы тут. Почти прилично выглядите… А я что-то не могла вас найти. Совсем. И Первый на мои вопросы отвечал так вежливо и так пусто, что я даже залюбовалась.

— Я… был занят.

— Не сомневаюсь.

Она сказала это без всякого нажима, и мне стало неуютно ровно настолько, насколько было задумано.

В этот момент к нам подошла Анна. Видимо, ей надоело издалека поглядывать на меня и беспокоиться. Я всё это время видел боковым зрением, что Анна ходила туда-сюда, вроде и случайно, а вроде и слушала, как бы я глупостей не наговорил и не опозорился. А когда ко мне подошла уже вторая местная дама, здесь Анна не выдержала.

Тимофеева повернулась к ней и так же с тихой улыбкой её оглядела.

— Наблюдательница Вэйр.

— Советница Тимофеева.

— Прекрасное платье.

— Благодарю.

— Изумруды семейные?

— Моей прабабушки.

— Я так и подумала. Что-то очень знакомое, — голос Тимофеевой был сладок, как мёд. — Их носили при старом дворе. У вашей прабабушки, если не ошибаюсь, была репутация женщины, которая всегда оказывалась в нужной комнате в нужный момент.

— Профессиональная особенность рода, — ровно сказала Анна.

— Вижу.

И вот тут она посмотрела на меня. Потом на Анну. Потом снова на меня. Что-то складывала в своей голове, анализировала — тут к гадалке не ходи.

— Интере-е-есно, — протянула наконец.

— Что именно? — спросил я слишком быстро. Похоже, не надо было налегать на кофе так. Меня аж немного потряхивало.

— Всё, — сказала она. — Абсолютно всё, Седьмой. Ваша, так скажем, кооперация.

— Это официальное приглашение, — сказала Анна поспешно. — Нас обоих пригласили за задержание.

— Разумеется-разумеется, — Тимофеева согласилась настолько охотно, что стало только хуже. — Ладно. Веселитесь, мальчики и девочки. Только не сегодня, Седьмой.

— Что не сегодня?

— Не задавайте вопросов, — сказала она тихо. — Сегодня — никаких вопросов. Вообще. Здесь очень много ушей, и половина из них принадлежит людям, которые уже успели осведомиться. Просто ешьте закуски и улыбайтесь. Делайте, что должны.

— А потом?

— А потом приходите ко мне. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — В ближайшие дни. И расскажете всё. Всё, Седьмой. Я умею слушать и, что важнее, умею молчать.

Она кивнула Анне и ушла.

— Она знает, что мы что-то скрываем, — сказала Анна.

— А мы что-то скрываем? — сыронизировал я. — И вообще, она всегда всё знает. Скрывай или нет — без разницы. Лучше быть сразу честным. Себе же выгоднее.

Между бровей Анны прорисовалась морщинка.

— Как тебя всё-таки легко поймать на крючок, Седьмой.

— В смысле? — только и успел сказать я, но зря — ожидать объяснения было с моей стороны глупо.

***

Кас появился в начале седьмого.

Мы почувствовали это раньше, чем увидели: гул голосов в анфиладе изменился — не стих, а как бы… подобрался. Люди начали разворачиваться в одну сторону.

Он шёл через залы медленно, со свитой из четырёх человек, которая держалась в трёх шагах позади и вперёд не лезла. И останавливался у каждой группы.

Мы с Анной отошли подальше к окну и стали смотреть.

— Так, — сказала она вполголоса. — Смотри и запоминай. Мужчина в синем, с которым он говорит сейчас, — глава клана Дорн. Металлы, рудники, половина оружейных мастерских столицы. Разговор двадцать секунд, лёгкий поклон — значит, всё в порядке, вопросов нет.

Кас двинулся дальше.

— Теперь трое у колонны. Средние кланы, южные земли. Здесь минута сорок, и он говорит больше, чем они. Значит, они чем-то недовольны и он их успокаивает.

— Ты это по времени определяешь?

— И по времени тоже. — Анна не отрывала взгляда. — Он всем уделяет ровно столько, сколько нужно, чтобы человек ушёл удовлетворённым, и ни секундой больше. Это очень заметно, если знать, куда смотреть.

Кас шёл дальше.

— Вдова Тэррис, — сказала Анна. — Твоя новая знакомая. Смотри внимательно.

Я посмотрел. Кас склонился к Вирджинии, что-то сказал, и та ответила, не раскрывая веера. Разговор длился секунд десять.

— Мало, — сказал я.

— Очень мало. И заметь: она первая закончила разговор, не он. И она явно раздражена. Или даже… разочарована, хоть и скрывает эмоции за веером. — Анна прищурилась. — Это интересно. Это очень интересно.

А потом Кас остановился у группы в дальнем конце комнаты, и Анна замолчала.

Там было четверо. Трое незнакомых мне мужчин — и один, стоящий чуть в стороне: очень старый, очень прямой, в тёмном без единого украшения. Он не поклонился Касу. Просто кивнул.

Кас говорил с ним три с половиной минуты. Я засёк.

И всё это время он стоял чуть ближе, чем нужно, а голову держал чуть ниже, чем со всеми остальными.

— Интересно, — протянула Анна.

— Что?

— Я не думала, что он вообще ещё выезжает из своих владений. В столице его не было… лет семь. Может, восемь.

— А кто это?

— Глава одного из старых провинциальных кланов. Потом, — коротко сказала она, потому что Кас уже развернулся в нашу сторону.

***

Он подошёл один.

Свита осталась у дальней колонны. Я даже не заметил, как он дал им команду остановиться. Только что за ним шли четверо, и вот уже Кас двигался дальше один, а остальные будто случайно нашли себе совершенно другие занятия.

— Субъект Седьмой. Наблюдательница Вэйр.

— Старший советник. — Анна склонила голову.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Рад, что вы оба пришли.

Я чуть не ответил что-нибудь про то, что у нас в принципе оставалось не так много вариантов, но вовремя прикусил язык. Кажется, всё-таки взрослею.

— Совет действительно благодарен вам за содействие при задержании, — продолжил Кас. — Это не только формальность. Живого участника подобной группы не удавалось взять давно.

— И что с ним сейчас?

Анна едва заметно повернула ко мне лицо. Да. Тимофеева же сказала: никаких вопросов. Ну что. Поздно.

Кас между тем никак не удивился вопросу.

— Ваша часть процедуры завершена. Задержанный и относящиеся к нему материалы переданы в ведение Совета.

И это был весь ответ. Ни больше, ни меньше.

— Над ним будет суд? — уточнил я.

— Седьмой, — тихо сказала Анна.

— Что? Я просто…

— Разбирательство по делам подобной категории не относится к общей юрисдикции, — сказал Кас, будто и не заметил заминки. — Это вопрос компетенции Совета.

Я покачал головой. Формально мне ответили. По сути — не сказали ничего.

АРХ: < /start анализ ответа: содержательность 0% процедурная корректность 100% дополнительный комментарий: красиво. я бы так не смог /end >

— Впрочем, я вас задерживаю, — сказал Кас. — Не буду портить вечер служебными темами.

И казалось бы, всё, но неожиданно Анна сделала шаг, как бы не давая ему уйти.

— Старший советник, могу я воспользоваться случаем и задать один вопрос?

Голос у неё изменился. Совсем чуть-чуть — стал ровнее, суше, без единой интонации. Я такого у неё ещё не слышал.

Кас чуть склонил голову:

— Разумеется.

— Я задаю его как представитель клана Вэйр. — Анна смотрела ему прямо в лицо. — За последние два месяца в средних кланах зафиксировано резкое увеличение случаев истощения ядра. Преимущественно у старших членов родов. Мой клан направлял официальный запрос в Совет дважды и получил ответ о сезонных колебаниях фона. Я хотела бы уточнить: намерен ли Совет предпринимать что-либо по данному вопросу?

Мне померещилось, что в комнате стало тише. Двое или трое из ближайших гостей очень старательно продолжали разговаривать друг с другом, и было совершенно ясно, что они слушают.

— Хороший вопрос, — сказал Кас без намёка на замешательство.

Он поставил свой бокал на поднос проходящего слуги. Не спеша. Освободил руки — и от этого разговор сразу стал выглядеть серьёзнее.

— Отвечу прямо, наблюдательница Вэйр. Совет знает о ситуации. Материалы переданы комиссии по нестабильности магического фона, которая сейчас работает совместно с Академией. Насколько мне известно, выборку расширили и на случаи истощения ядер. Первые выводы ожидаются не раньше весны.

— Не раньше весны?

— Боюсь, что так, — Кас развёл руками, и это вышло у него виновато и по-человечески. — Такие исследования требуют выборки. Один случай ничего не доказывает, десять — тоже. Нужна статистика по годам, иначе мы получим красивый отчёт, который ничего не объяснит.

— Понимаю.

— И вот ещё что. — Он посмотрел на неё, и голос его стал мягче. — Я знаю о вашем отце.

Анна не шевельнулась.

— Не буду выражать сочувствие. Ратмир Вэйр этого бы не оценил. Но я всегда относился к нему с большим уважением.

— Приятно слышать, — сказала Анна.

— И если вашему клану потребуются лекари высшей категории — обратитесь в мой секретариат. Напрямую, без обычной процедуры. Я распоряжусь.

— Это очень щедро.

— Это меньшее, что я могу.

Он кивнул нам обоим и пошёл дальше по анфиладе, к следующей группе, к следующему разговору на двадцать секунд.

***

Анна не двигалась.

Она стояла и смотрела ему вслед, и лицо у неё было абсолютно спокойное — то самое спокойное лицо, за которым, как я уже успел выучить, обычно происходит мыслительная буря.

— Ну, — сказал я осторожно, — по-моему, он неплохо ответил. Даже лекарей предложил.

— Да, — сказала Анна. — Он ответил прекрасно.

Она сняла с подноса проходящего слуги бокал, но пить не стала — просто держала.

— Комиссия существует.

— Тогда в чём проблема?

— Она занимается совсем не этим.

Я непонимающе склонил голову.

— Я читала распоряжение о её создании. Северные провинции, сезонные колебания фона, сбои родовых контуров. Ни одного слова про истощение ядер. Ни одного.

— Может, засекречено…

— Секретные распоряжения тоже регистрируются. Без содержания, но с номером и датой. Номеров нет.

Она наконец отпила из бокала.

— Он не сказал «не могу разглашать». Не сказал «вопрос изучается». Он назвал комиссию, расширение её работы и срок. А ни одного документа, подтверждающего последние два пункта, нет.

Я посмотрел через комнату — туда, где Кас как раз вежливо склонялся к очередному собеседнику.

— И что теперь?

Анна поставила бокал на подоконник.

Потом очень спокойно, не поворачивая головы, поправила правую перчатку — подтянула её выше запястья и разгладила ткань двумя пальцами.

— Значит, у нас есть время, — сказала она.

— Что?

— На первые две комнаты у него ушло почти сорок минут. Впереди ещё три и официальная часть. Минимум час он отсюда никуда не денется. Уйти раньше гостей хозяин приёма не может, это исключено. — Она наконец повернулась ко мне, и я увидел, что глаза её стали холодные и даже, кажется, потемнели. — Плюс весь его секретариат сейчас здесь, внизу. Все до единого.

— Анна, ты можешь объяснить нормально? Что ты задумала?

Она шагнула ближе — так, что со стороны это выглядело как самая обычная светская беседа, ну разве что беседа чуть-чуть более близких людей — и наклонилась к моему уху.

— Скажи, — тихо спросила Анна, — ты когда-нибудь лазил по карнизам?

Глава 24. Шпионы

— Нет, — сказал я.

Анна смотрела на меня неотрывно и даже с вызовом.

— Просто нет, — повторил я, чувствуя, как моё тело после поездки в Клыки ещё немного находится в стадии офигивания и не готово пока на новые увеселения. — На всякий случай. Пока ты не объяснила, я против.

Моя зеленоглазая бестия отстранилась и посмотрела на меня с выражением, которое я про себя классифицировал как «терпение профессионала».

— Пойдём в сад, — сказала она. — Тут слишком много людей.

— Да ладно? Зачем? — ещё поныл я, но, конечно же, в итоге пошёл за ней.

***

В императорский сад вёл выход из третьей комнаты — той самой, с дождём. Двери были распахнуты, гости выходили подышать, кто-то курил что-то ароматное, кто-то шушукался в кустах, и на нас не обратили ни малейшего внимания.

Сад оказался огромным: тёмные липовые аллеи, гравийные дорожки, разросшиеся кроны, смыкающиеся над головой. Уже темнело, и вдоль дорожек зажигались низкие светильники — тёплые, неяркие, будто кто-то расставил на земле свечи.

И скамейки.

Я увидел их сразу — простые деревянные скамьи, потемневшие от времени, расставленные без всякой системы: где-то у поворота дорожки, где-то просто под деревом, где-то боком к клумбе. Совершенно не дворцовые. Такие ставят в парке при больнице.

И здесь любил тусоваться Император? Вот те на.

— Сюда, — Анна свернула с дорожки и повела меня вглубь, туда, где было темнее.

Мы дошли до места, откуда сквозь ветви просматривалось восточное крыло, и остановились.

— Смотри, — сказала она.

Крыло уходило от основного здания под прямым углом — три этажа тёмного камня, ряды узких окон, почти все тёмные. Только на первом кое-где горел свет.

А вдоль второго и третьего этажей шёл карниз.

Даже отсюда было видно, что он широкий — ладони две, может, чуть больше, — и что под каждым окном он расширяется в маленькую площадку. Декоративный элемент, из тех, которые строители лепят просто потому, что голая стена выглядит скучно.

— Так ты серьёзно… Ясно, понятно, — промычал я. — А я тебе точно нужен здесь?

— Абсолютно.

— Даже так… Хм… Анна, а тебе не кажется, что там третий этаж?

— Двенадцать метров, — уточнила она. — Я мерила.

— Ага. Мерила она, значит…

— Три недели назад по планам, сегодня — глазами. — Она смотрела на стену совершенно спокойно, как смотрят на знакомую дорогу. — Липы поднимаются выше второго этажа, крона густая. Снизу человека на карнизе не видно вообще. Сверху тоже — окна последнего этажа выходят на другую сторону. Единственный риск — если кто-то выйдет в сад и посмотрит вверх ровно в тот момент, когда мы будем на открытом участке между третьим и четвёртым окном.

— То есть вероятность, что нас засекут — есть, — сказал я и сам удивился. «Нас» говорю. Получается, я что, уже согласился на авантюру?

— Низкая вероятность, — ответила Анна уверенно. — Люди в саду смотрят либо друг на друга, либо себе под ноги.

Я потёр лицо ладонями, с большим сомнением представляя себя в роли «человека-паука».

— Хорошо… Предположим, но… Давай начнём с начала. Зачем эти все излишества?

Анна помолчала.

— Кабинет старшего советника, — сказала она наконец. — Третий этаж, четвёртое окно от угла. Мне нужно попасть внутрь.

— Зачем?

— Затем, что я восемь месяцев собираю доказательства того, что Совет знает о происходящем и молчит. — Она говорила ровно, без пафоса, будто отчитывалась. — И у меня почти ничего нет. Отписки, формулировки, чьи-то слова. Всё это можно перетолковать. Этого недостаточно, чтобы выйти с обвинением перед главами кланов. Отписки можно объяснить ошибкой, слова — отрицать.

— А в кабинете есть что-то, что примут?

— В закрытой части кабинета есть распорядительный архивник.

Я скривился.

— И кто это?

— Не кто, а что. Распорядительный архивник. — Анна повернулась ко мне. — Магический механизм для работы с документами. Внешне похоже на чашу с тёмной водой. Работает так: ты задаёшь запрос, и она показывает не сам документ, а всю его историю. Когда создан, кем подписан, кто вносил правки, какие формулировки были в предыдущих редакциях, что удалено.

Я опять многозначительно покачал головой. Было в этом описании что-то знакомое и прикольное. Интригующее настолько, что я сразу забыл о сомнительной перспективке поползновений по карнизам.

АРХ: < /start зафиксировано: восторг уточнение: неуместный

напоминание: вы собираетесь совершить проникновение на закрытую территорию /end >

— Такие архивники есть у всех высших чинов, — продолжала Анна. — И это не простая вещица вроде шкафа для свитков, если ты вдруг подумал. Архивник привязывается к владельцу лично. При установке. Кровью и печатью.

— Зачем такие сложности?

— Затем, что информация в нём стоит дороже, чем сам дворец. — Она пожала плечом. — Его нельзя вынести, нельзя перепродать, нельзя подключить к другому человеку. Умирает владелец — архивник гаснет. Иногда его потом заново привязывают к наследнику, если успевают. Иногда нет, и тогда всё, что в нём было, просто исчезает.

— Выходит, ты собираешься пошариться у Каса по карманам.

— Я собираюсь подать запрос на распорядительном уровне. — Анна сказала это подчёркнуто аккуратно, и я в тот момент, разумеется, не обратил на формулировку никакого внимания. — Ничего личного.

— И что, этот архивник даст тебе просто так информацию? Если он привязан к Касу, как ты говоришь.

— Привязка — это не пароль, Седьмой. Она про то, чей архивник и что с ним будет, когда владелец умрёт. А работать с ним может любой, у кого есть допуск в кабинет. Иначе его секретариат не смог бы вести документооборот.

Я посмотрел на тёмное окно на третьем этаже.

— Тогда я не понимаю. Если работать с ним может любой, у кого есть допуск, — почему мы лезем по карнизу?

— Во-первых, — сказала Анна, — пусть это и прозвучит для тебя поразительно, Седьмой, но я предпочитаю не привлекать к себе внимания.

Я аж чуть не выпучил глаза от этого неожиданного сарказма, но она продолжала как ни в чём не бывало:

— А во-вторых, дверь кабинета закрыта контуром. Он реагирует не на ключ, а на допуск. У всего аппарата допуски есть, у меня — нет и не будет. Пройду в дверь — контур зафиксирует посторонний вход, и об этом узнают в ту же минуту.

— А через окно, значит, не зафиксирует?

— Дверной контур — нет. Окно в него не входит. Максимум там стоит учётный слой: он просто фиксирует, кто открывал раму.

— А это тебя не беспокоит?

— Если он там есть, журнал потом можно будет подчистить. А наблюдение уже внутри кабинета я сниму отдельно.

Я нахмурился.

— Погоди. Тогда я тебе зачем? Ты и контур снимешь, и в окно влезешь, и с архивником сама разберёшься.

— Затем, что в кабинете есть комната.

— Какая комната?

— Отдельное помещение для того, что не выносится наружу. У людей уровня Каса такое есть всегда. — Анна говорила ровно. — И вот её я открыть не смогу. Там другой тип запора. Не контур с допуском, а магический замок с внутренней структурой — их взламывают, а не проходят.

— И ты решила, что я умею взламывать магические замки.

— Я знаю, что умеешь. — Она посмотрела на меня. — На турнире. В лабиринте.

Я замолчал.

— Я видела, что ты сделал с той дверью, — продолжила Анна. — Не могла разглядеть, как именно, — ты стоял к ней вплотную и почти не двигался. Но замок был из той же семьи, я потом смотрела схему. И он открылся. Без ключа, без допуска, без разрушения. Просто открылся.

— А может, мне повезло?

— Возможно. — Она пожала плечом. — Тогда пусть повезёт ещё раз.

Я задумчиво надул губы.

— Анна, я правда не знаю, как это работает. Я тогда… — Я поискал формулировку, которая не была бы прямым враньём. — Я вижу такие вещи немного иначе, чем остальные. Иногда получается что-то сделать. Иногда нет. Это не навык.

— Мне не нужен навык. Мне нужен результат.

***

К стене мы подошли с торца, там, где липы росли особенно густо.

Вблизи карниз выглядел не так убедительно, как из глубины сада. То есть он был широкий, да. Ладони две. Может, две с половиной. Проблема была в том, что находился он на высоте двенадцати метров, а до него ещё надо было как-то добраться.

— Балюстрада, — сказала Анна, показывая. — Второй этаж, открытая галерея. Туда можно попасть изнутри, там никого нет — гости не ходят, потому что оттуда не видно ни музыки, ни угощений. С балюстрады перелезаем на карниз.

— «Перелезаем», — повторил я.

— Именно.

— Анна, эм… а как ты это сделаешь? На тебе же туфли и платье?

Она посмотрела на меня, потом вниз, нагнулась и нажала что-то у основания каблука. Тихо щёлкнуло — каблуки сложились внутрь подошвы, и Анна сразу стала сантиметров на восемь ниже. Далее она спокойно, быстро подцепила пальцем какую-то петлю с внутренней стороны шва и дёрнула. Стежки от бедра до самого подола мгновенно разошлись ровной линией. Звук был короткий и совершенно неприличный.

Я отвёл глаза от бело-молочного бедра, показавшегося в разрезе. Да уж. И тут всё предусмотрено.

***

На балюстраде действительно никого не было.

Длинная открытая галерея вдоль второго этажа, каменные перила, вид на тёмный сад. Снизу доносилась музыка — та самая, которую лепили руками. Отсюда она звучала приглушённо и почему-то печально.

Анна прошла до конца галереи, к самому углу, и перегнулась через перила.

— Вот здесь. Карниз начинается на полтора метра выше перил. Подтягиваешься, закидываешь ногу, встаёшь. Дальше идёшь боком, спиной к стене, ладонями держишься за верхний руст. Он неглубокий, но зацепиться есть за что.

— Ты это делала раньше?

— Нет.

— Прекрасно.

— Но я много раз читала, как это делают другие, — невозмутимо добавила Анна. — В основном мужчины, в основном ночью, в основном к чужим жёнам.

Я хмыкнул.

— Вот это у тебя чтиво, конечно.

— Это не чтиво, а труды Наблюдателей.

Она перекинула ногу через перила.

— Стой! — Я схватил её за локоть. — Давай лучше я первый.

— С чего бы?

— Ну, во-первых, — я решил спародировать тот тон, которым она разговаривала со мной ещё десять минут назад, — тебя это может поразить, Анна, но вообще-то я джентльмен. И я должен проверить безопасность дороги на своей шкуре перед дамой.

Анна похлопала длинными ресницами.

— Логично, — сказала она наконец. — Иди.

Да уж. Она совсем не впечатлилась и даже не стала это из вежливости скрывать.

***

Первые три метра были ужасны.

Я подтянулся на перилах, нашарил ногой карниз, встал — и понял, что стою на выступе шириной в две ладони на высоте двенадцати метров, спиной к стене, лицом в темноту, где внизу шумят липы и ходят люди с бокалами.

Руки я прижал к камню так, что побелели пальцы.

[Высота над уровнем земли: 12,4 м]

[Ширина опоры: 21 см]

[Состояние поверхности: сухая, местами выкрошена]

[Оценка риска падения при текущем темпе движения: 4%]

Четыре процента. Всего-то. Отлично.

АРХ: < /start уточнение: четыре процента — это при текущем темпе движения

текущий темп движения: ноль при ненулевом темпе показатель будет расти

рекомендация: не смотреть вниз

дополнительная рекомендация: перестать сжимать камень, вы не удержитесь пальцами, вы удержитесь равновесием /end >

Спасибо, Арх. Как всегда исчерпывающе и совершенно не успокаивающе.

— Не смотри вниз, — сказала Анна снизу.

— Не очень-то и хотелось.

Я пошёл.

Боком, шаг за шагом, ладонями цепляясь за верхний выступ. Камень был холодный и шершавый, и на второй минуте я перестал думать о высоте, потому что думать пришлось о другом: карниз был неровный. Где-то целый, где-то выщербленный, а один раз под ногой что-то отчётливо хрустнуло, и вниз посыпалась крошка.

[Локальное разрушение опоры]

[Ширина опоры на данном участке: 14 см]

[Оценка риска: 19%]

— Ага, — прошипел я. — Спасибо. Очень вовремя.

АРХ: < /start я предупреждаю заранее если предупредить позже, это будет уже некролог /end >

Я замер.

Внизу, на дорожке, кто-то остановился.

Я стоял, вжавшись в стену, не дыша, и слушал, как человек внизу постоял, покашлял, потом пошёл дальше.

— Дальше, — прошептала Анна. Она уже была на карнизе, позади меня, и двигалась заметно увереннее меня и намного бесшумнее.

Первое окно. Тёмное.

Второе. Тоже тёмное.

Третье — и вот тут пришлось задержаться, потому что за стеклом горел свет. Слабый, дежурный. Мы стояли по обе стороны от окна, вжавшись в стену, минуты полторы, пока Анна не заглянула внутрь и не сообщила, что там пусто, просто оставили светильник.

И наконец — четвёртое.

Высокое, узкое, с частым переплётом. За стеклом темнота.

— Оно, — сказала Анна.

Я осторожно повернулся лицом к окну, встал на маленькую площадку под ним — здесь карниз расширялся, можно было стоять почти нормально — и посмотрел внутрь.

Ничего не разглядел, кроме смутных очертаний мебели.

— И как мы его откроем?

— Оно механически не заперто.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что здесь это бессмысленно. Окна рабочего этажа стоят на учётном контуре. Взломают раму или стекло — останется запись.

— Очень утешает.

Я потянул раму на себя. Она немного подалась.

И вот тут началось интересное.

***

Я не увидел контур. Я его почувствовал.

Как будто по всему проёму окна была натянута очень тонкая, очень тугая плёнка — и она вздрогнула, когда рама пошла на меня. По раме, по стеклу, по каменному откосу побежала едва заметная рябь.

[Обнаружен учётный контур] [Тип: идентификационный] [Действие: идентификация субъекта] [Запрос отправлен] [Ожидание ответа...]

Я застыл, вцепившись в раму.

— Что случилось? — обеспокоенным шёпотом спросила Анна.

— Меня тут защита кабинета спрашивает.

— Что спрашивает?!

— Кто я такой.

[Ответ не получен]

[Повторный запрос…]

[Ответ не получен]

[Объект в проёме: не идентифицирован]

[Классификация: не применима]

Рябь по стеклу пошла быстрее. Я почти физически чувствовал, как эта штука шарит по мне, ищет, за что зацепиться, — и не находит.

Так шарит слепой человек по стене, ища выключатель, которого там нет.

[Повторный запрос…]

[Ответ не получен]

[Превышено число попыток]

[Событие не подлежит регистрации: отсутствует субъект события]

[Контур переведён в исходное состояние]

Рябь погасла.

Окно открылось.

Просто открылось — тихо, послушно, как открывается любое окно в мире.

Я стоял на карнизе на высоте двенадцати метров и чувствовал себя очень, очень нехорошо. Потому что защитный контур старшего советника Империи только что попытался зафиксировать, кто лезет в его кабинет. И не смог зафиксировать, что вообще кто-то лез.

— Открыл, — сказал я хрипло.

— Отлично. — Анна была уже рядом. — Внутрь.

***

Кабинет оказался маленьким.

Вот чего я совсем не ожидал. После витражей, анфилад и стеклянного трона я готовился увидеть что-нибудь соответствующее — кабинет человека, который управляет Империей в наше время, на минуточку. Резной стол размером с лодку, портреты предков, ковры, хрусталь, золото. Да что угодно.

Ничего этого не было. Никаких богатств.

Комната была небольшая, вытянутая, с низким потолком. Простой письменный стол у окна. Два кресла. Вдоль стен — шкафы с бумагами, закрытые, аккуратные, без единой лишней папки на виду. Узкая серая софа.

И чистота.

Идеальная чистота. Ни пылинки.

На столе — три стопки бумаг, выровненные по краю. Чернильница. Перо. Больше ничего. Никаких особых предметов, по которым можно было бы сказать хоть что-то о человеке, который тут работает. Не кабинет, а декорация.

— Как скучно, — протянул я.

Анна не ответила. Она уже вовсю включила свой рабочий режим. Встала посреди комнаты, закрыла глаза на секунду — и подняла руки.

Пальцы двинулись быстро, коротко, в каком-то очень точном порядке: два движения вправо, одно вниз, что-то вроде щелчка, разворот кисти. В воздухе на мгновение проступил бледный контур — не руна даже, а часть руны, обрывок, — и тут же погас.

По комнате прошло что-то вроде тихого вздоха.

— Всё, — сказала Анна. — Теперь можно.

Я моргнул.

— Что это было?

— Здесь стояло отслеживание. — Она уже шла к шкафам. — Наблюдение: фиксирует присутствие, перемещения, взаимодействие с предметами. Обычная вещь для кабинета такого уровня, ставится в дополнение к контуру.

— И ты его… выключила?

— Не совсем выключила. Поставила на пустой цикл. Для него кабинет всё это время остаётся пустым.

Конечно. Почему бы ей ещё и этого не уметь.

Я стоял посреди кабинета старшего Советника, в который мы просто нагло вломились, и смотрел на мою соучастницу преступления.

— Анна.

— Мм?

— Я тебя, кажется, очень сильно недооценивал.

— Заметно.

— Нет, ты не понимаешь. — Я развёл руками. — Плеть в рукаве — ладно. Кандалы в причёске — я решил, что это семейная эксцентричность. Планы дворца, карнизы, порванное платье — хорошо, допустим, ты просто очень основательная. Но ты только что выключила систему наблюдения в кабинете старшего советника Империи. Тремя движениями пальцев…

— Это сейчас не особо имеет значения, — отмахнулась Анна, шаря по полкам шкафа.

— Как это не имеет. Очень даже имеет… Ты вообще кто?

Анна на секунду обернулась.

— Ты же в курсе. Наблюдательница клана Вэйр, — сказала она с абсолютно непроницаемым лицом.

— Ага. А ещё ты умеешь драться и лазить по стенам.

— Это и есть работа наблюдателя.

— Это работа шпиона.

— Седьмой. — Анна закрыла шкаф и открыла следующий. — А что, по-твоему, значит слово «наблюдатель»? Что я сижу в углу и записываю в тетрадочку, кто во что одет?

Я вздохнул.

— Ну… да. Примерно так я и думал.

— Изумительно. — Она даже не обернулась. — Мой клан триста лет фиксирует то, что все остальные предпочитают забыть. Ты правда решил, что нам всё это приносят на подносе?

АРХ: < /start поправка к вашей модели субъекта «Анна Вэйр»

предыдущая оценка: «наблюдательница, информатор, союзник»

обновлённая оценка: тот же список, но с примечанием «и не только»

дополнительный комментарий: вы очень доверчивый человек /end >

Спасибо, Арх. Я заметил.

***

Дальше началось то, чего я, признаться, не ожидал.

Анна принялась за стремительные поиски.

Она провела ладонями по всей стене, участок за участком. Простучала костяшками — методично, прислушиваясь к звуку. Заглянула за каждый шкаф, выдвинула пару полок, вернула на место.

Потом взялась за светильники: подёргала один, повернула второй, потянула третий вниз, потом вверх. Потом подошла к единственной картине — унылому пейзажу с какими-то холмами — и заглянула за раму.

Я стоял и наблюдал за этим минуты три.

— Анна…

— Что?

— Я, кажется, чего-то не понял. — Я осторожно подбирал слова. — Мне почему-то представлялось, что ты знаешь, как попасть в эту твою тайную комнату.

Пауза вышла чуть длиннее, чем следовало.

— Ну да, — сказала Анна. — Знаю… Примерно.

— Примерно?

— Знаю, что здесь есть открывающий механизм. — Она уже дёргала следующий светильник. — Кнопка, рычаг, скрытая руна, что-то в этом роде. Иначе быть не может.

Я не выдержал и усмехнулся.

— То есть план у нас такой: залезть на третий этаж по карнизу и там подёргать всё подряд, пока что-нибудь не откроется.

— План у нас: попасть внутрь. — Анна даже не обернулась. — Способ второстепенен.

Класс. Просто класс. Куча времени подготовки и финальная стадия операции выглядит как поиск иголки в стоге сена. Хотя, если честно, я был не лучше. За последние месяцы я много чего делал по похожей схеме, и как-то прокатывало.

Я подошёл к книжному стеллажу, который занимал почти всю дальнюю стену.

Книги стояли ровно, корешок к корешку. Дорогие: тисненая кожа, золочёные вензеля, металлические уголки. Судя по названиям — своды законов, регламенты, ведомственные сборники за разные годы. Ничего из того, что читают для удовольствия.

И вот на средней полке, ближе к правому краю, стояла одна книга, которая выбивалась из общего строя.

Маленькая. Серая. Без тиснения, без вензелей, без единой буквы на корешке. Потрёпанный переплёт из чего-то дешёвого.

Она торчала среди этого золочёного великолепия, как студент в казённой форме на приёме у Совета.

— Слушай, — сказал я. — А я вот не удивлюсь, если сейчас окажется, что одна из этих книжек на самом деле рукоят…

Я потянул её на себя и…

Стеллаж поехал. Поехал, блин!

Плавно, беззвучно, всей секцией — отошёл от стены и сдвинулся вбок сантиметров на семьдесят, открыв тёмный проём.

Я стоял с рукой, всё ещё лежащей на корешке, и, кажется, не дышал.

За спиной у меня что-то стукнуло — Анна выронила светильник, который как раз усердно выкручивала.

— Как, — сказала она коротко.

Глаза её были по пять копеек.

— Как ты это сделал?

— Я не…

— Ты подошёл к стеллажу и сразу взялся за нужную книгу. — Анна говорила ровно, и от этой ровности стало неуютно. — С первой попытки… Откуда ты знал?

— Да не знал я. — Я поднял руки. — Я и сам не меньше твоего удивлён. Это так банально. Честное слово. Ты сама посмотри. У всех остальных тиснение, вензеля, уголки металлические. Это книги, которые ставят, чтобы их видели. А эта — серая, маленькая, без единой буквы на корешке. Явно лишняя.

Анна медленно подошла и осмотрела полку. Всё ещё не веря.

— Честно говоря, я вообще не думал, что этот шпионский штамп прокатит. Я шутил.

Моя недоверчивая подруга, как и было ей свойственно, не особо поверила. Не то чтобы решила, будто я специально вру, — скорее записала где-то у себя, в бесконечной клановой картотеке, ещё одну строчку про меня. Но времени на эти выяснения не было, и она это тоже понимала.

— Ладно, — сказала Анна и шагнула в проём.

И там, внутри, само собой, без прикосновения, зажёгся мягкий розовый магический свет.

Глава 25. Чаша

Комнатка за стеллажом оказалась тоже не особо интересной. Просто — подсобка.

Голые стены. Ни окон, ни мебели, кроме двух узких этажерок без дверец — на одной какие-то свитки, на второй пустые полки. В углу — плетеная корзина для мусора, наполовину заполненная бумагами. Разве что небольшой перламутровый тазик, стоящий справа у стены, немного разбивал интерьер, да и то, не сказать чтобы он был какой-то выдающийся. Наши тазы для умывания в общаге ничем были не хуже. С разницей лишь в том, что от этой ёмкости исходило небольшое розоватое свечение. Я подошёл поближе, вгляделся в мутную воду и своё тёмное отражение. Вода никак не среагировала. Свечение тоже. Оно было тихим и ровным.

— И это, значит, тот самый важный сборник данных… — протянул я.

— Да, — сказала Анна и подошла к чаше.

Постояла над ней секунд десять.

Потом протянула руку, опустила в воду, но… ничего не произошло.

— Ну? — не понял я.

— Не пускает. Как и следовало ожидать. Теперь твой выход, Седьмой.

***

[Наблюдается сессия: субъект «Анна Вэйр»] [Считывание паттерна: выполнено] [Проверка допуска: отметка не обнаружена] [Доступ: отказано] [Сессия закрыта штатно]

— Он тебя прочитал, — сказал я, вглядываясь в строчки интерфейса. — Прочитал и не нашёл отметку.

— Естественно, — Анна встряхнула руки, словно отряхиваясь от чего-то. — Я не служу в аппарате старшего советника. Откуда бы ей взяться.

— А обойти?

— Нечего обходить. — Она отступила от чаши. — Это не замок, Седьмой. Замок можно запутать. Эта магия посмотрела на меня, увидела, что я никто, и просто не стала ничего делать. Тут нечего ломать, нечему заедать и нечего обманывать. Попробуй и сам увидишь.

Я обошёл подставку кругом. Затем решился, опустил руки. Ощущение было странное — не мокро и не холодно, а как будто кожа соприкоснулась с чем-то резиновым и воздушным одновременно.

А потом побежали строчки, и я забыл про ощущения.

[Инициирована сессия] [Считывание паттерна...] [Ошибка считывания] [Повтор 1 из 3] [Ошибка считывания] [Повтор 2 из 3] [Ошибка считывания] [Повтор 3 из 3] [Ошибка считывания] [Считывание невозможно] [Сессия закрыта]

Я вынул руки.

— Ну? — спросила Анна, глядя на меня глазами, полными надежд. — Всё плохо? Тоже отказ?

— Да подожди ты. Не торопись.

— Прости, но я не могу не торопиться. Время у нас ограничено.

— Знаю. Дай мне полминуты.

Дальше пошло то, чем я в прошлой жизни занимался, наверное, раз двести, и уж точно не думал, что это когда-нибудь пригодится в чужом мире, в потайной комнате, под чужим окном и с ограниченным запасом времени.

Ломать в лоб я, разумеется, не собирался — что там ломать-то. Смысл был совсем в другом: надо, чтобы эта штуковина сама решила, что ей нужен мастер.

Мастер тут ключевое слово, если вдуматься. Человек, который приходит чинить прибор, ведь не работает с тем, что внутри записано, ему секретные бумажки без надобности, ему надо добраться до потрохов. Значит, где-то тут обязан сидеть режим, в котором проверка отключается сама — не потому, что её кто-то хитро обошёл, а просто потому, что при поломке она мешает чинить.

Я готов был поставить зуб, что у этой штуки тоже есть служебный режим. Такие лазейки любят переживать и разработчиков, и эпохи.

Правда, в нормальной системе сервисный режим всё равно попросил бы отдельный ключ. Но здесь разработчики, похоже, исходили из простой мысли: если человек уже стоит над архивником в запечатанной комнате кабинета первого голоса, значит, первый уровень защиты он как-то прошёл.

Я взялся за края чаши.

Первый заход — три ошибки, сессия закрыта. Второй — то же самое. Третий.

К четвёртому через ладони пополз холод. Не как от воды, а как от железа на морозе: сначала просто противно, а потом начинаешь всерьёз опасаться, что прилипнешь.

[Инициирована сессия] [Ошибка считывания] [Повтор 1 из 3] [Ошибка считывания] [Повтор 2 из 3] [Ошибка считывания] [Повтор 3 из 3] [Ошибка считывания] [Считывание невозможно] [Сессия закрыта] [Примечание: 4 сессии с ошибкой считывания за короткий период]

Ага. Заметила.

Я тут же открыл следующую. Потом ещё одну. И ещё — без пауз, одну за другой, чтобы для неё это выглядело не как несколько неудачных посетителей, а как устойчивый сбой самого считывающего слоя.

АРХ: < /start уточнение к вашей стратегии это не взлом это имитация настолько настойчивой технической неисправности, что система предпочитает сдаться перевод: вы не открываете дверь вы доводите дверь до нервного срыва /end >

— Именно, — выдохнул я. — Жалуюсь. Пока не примут заявку.

Холод дошёл до локтей.

[Сессий с ошибкой считывания подряд: 9]

[Сессий с ошибкой считывания подряд: 12]

[Внимание: устойчивый сбой считывающего слоя] [Считывающий слой признан неисправным] [Автоматическая изоляция неисправного узла] [Переход в служебный режим] [Проверка допуска: недоступна — зависит от изолированного узла] [Доступ: базовый. Только чтение]

Розовое свечение вздрогнуло и стало заметно ярче.

Я убрал руки. Ладони были ледяные и слушались плохо.

— Готово, — сказал я.

Анна, стоявшая до этого смирно рядом, вздрогнула, опустила руки.

— Что готово? — похоже, не поверила она.

— Эта штука… Короче, она отключила проверку. — Я потряс кистями, разгоняя кровь. — Не потому что я её обманул. Потому что проверка сидела в том самом куске, который она сама признала сломанным. Отрубила себе больную руку вместе с замком на двери.

— И теперь?

— И теперь она открыта для всех, но временно. Только на чтение — править ничего нельзя. — Я отступил от чаши. — Давай. Твоя очередь.

Зелёные глаза метались от чаши на меня и обратно.

— Ты сделал это… — еле выговорила Анна. — Уже?

— Так ты же для этого меня вроде и брала? Откуда удивление? — я не выдержал и улыбнулся.

— Да, но так быстро…

Её растерянное восхищение было мне приятно, но я решил не паразитировать на нём.

— Говорю же, я везучий человек. Вон, например, взять даже то, что я оказался в подсобке с красивой девушкой… Ну да ладно, это сейчас неважно. Давай. Делай свою работу, наблюдательница клана Вэйр.

Анна ещё секунду смотрела на меня озадаченно, а потом стянула перчатки.

Впервые на моей памяти, кажется. Да… Анна всегда была в перчатках. Я как-то к этой детали уже успел привыкнуть и не замечал — всегда. Я думал, что это часть её формы или вроде того, а сейчас с платьем чисто как аксессуар. Теперь я видел её кисти — тонкие, бледные с голубыми венками. Анна перехватила мой взгляд и коротко дёрнула рукавами вниз.

— Не смотри.

— Э? Что?...

— Не смотри, — повторила она смущённо и опустила руки в чашу.

***

На этот раз всё было иначе.

Розовое свечение поползло вверх по её пальцам, по кистям, по предплечьям — под кожу, будто в венах засветилось. Через несколько секунд светилась вся её фигура, слабо, и как бы изнутри.

Анна закрыла глаза и замерла. Кажется, вообще перестала слышать что-либо снаружи.

Ладно. Пусть работает. Я не стал её отвлекать. Я осмотрелся ещё раз и обнаружил, что заняться мне решительно нечем.

***

Первую этажерку я изучил минуты за две.

Свитки. Штук пятнадцать, аккуратно уложенных, все подписаны одинаковым мелким почерком. Судя по надписям — ведомости за прошлые годы, отчёты по содержанию зданий, реестр закупок для канцелярии.

Скучища смертная. Даже для меня, а я, между прочим, человек, способный получить удовольствие от хорошо составленной таблицы.

Я открыл наугад два. Первый: расход свечей и чернил по департаменту за позапрошлый год. Второй: перечень ремонтных работ в восточном крыле — тот самый карниз, кстати, в списке значился. Значился уже третий год подряд. С пометкой «отложено».

Вторая этажерка была пустая.

Я постоял, поглядел на светящуюся и занятую делом Анну, потом на дверь, потом опять на Анну.

И тут мой взгляд упал на корзину. Обычная плетёная корзина для бумаг, наполовину полная. Скомканные листы, обрезки, черновики.

И я подумал — совершенно от нечего делать, честное слово, — вот интересно.

Раз уж в этом дворце сегодня работают все возможные шпионские штампы разом — то почему бы не сработать самому старому из них?

Ну-ка. Что там у нас в секретной мусорке в секретной комнатке у старика Каса.

АРХ: < /start наблюдение субъект Седьмой перешёл от взлома защищённых систем к ручной сортировке отходов оценка карьерной траектории: непредсказуемая /end >

***

Первые несколько бумаг оказались именно тем, чем и должны были: испорченные черновики. Строчка, вторая, клякса, зачёркнуто, скомкано. Кто-то — судя по почерку, сам Кас — сочинял ответ на какое-то прошение и трижды переписывал одну и ту же вежливую формулировку об отказе.

Потом пошли обрезки полей. Потом чей-то список покупок, попавший сюда явно случайно.

А потом мне в руки попал лист, который не был скомкан.

Он лежал на дне, аккуратно сложенный вчетверо. Не выброшенный в сердцах — именно положенный. Так кладут то, что собирались уничтожить, но не успели.

Я развернул его.

И минуты полторы тупо смотрел, ничего не понимая.

Это была таблица. Четыре колонки, восемь строк, никаких заголовков — только сокращения и цифры.

ОХ-4/117 ... дост. 14/2 ОХ-4/117 ... дост. 14/2 ОХ-4/117 ... дост. 14/2 ОХ-4/117 ... н/дост. 15/2 ОХ-4/117 ... н/дост. 15/2 ОХ-4/117 ... н/дост. 15/2 ОХ-4/117 ... н/дост. 16/2 ОХ-4/117 ... сп. п.14 16/2

Внизу — короткая приписка тем же мелким почерком: «По п. 14 — исполнено. Носитель не подлежит. Порядок обычный».

Не Каса. Чья-то другая, неразборчивая.

Я повертел этот лист в руках. Мусор мусором: обрывок ведомости, из которого вообще ничего не понятно — ни имён, ни названий, ни единого нормального слова.

Именно поэтому обратно в корзину я его и не бросил. За последние месяцы я успел усвоить, что если бумажка выглядит полной бессмыслицей, но при этом её аккуратно сложили вчетверо, а не смяли в комок, — значит, она что-нибудь да значит.

Полез в интерфейс.

[Анализ документа] [Формат: внутренняя учётная ведомость] [Тип: журнал регулярной проверки состояния] [Периодичность записей: трижды в сутки] [Колонка 1: код объекта] [Колонка 3: результат проверки] [Колонка 4: дата]

Я перечитал таблицу.

Трижды в сутки, значит. Четырнадцатое — три раза «дост.». Пятнадцатое — три раза «н/дост.». Шестнадцатое — сначала «н/дост.», потом какое-то «сп. п.14».

[Расшифровка сокращений: вероятностная] [«дост.» — доступен] [«н/дост.» — недоступен] [«сп.» — списание]

Списание. Я призадумался, уставился на код ещё раз.

Сто семнадцать.

Тот самый номер, который женщина в синем назвала на аудиенции, когда речь шла о нашем задержанном. «Объект хранения, категория четыре, регистрационный номер сто семнадцать». Я тогда ещё подумал, что человека умудрились превратить в инвентарную позицию за одну фразу.

Значит, это был он.

Выходит, четырнадцатого он был на месте. Пятнадцатого — уже нет, ни утром, ни днём, ни вечером. А шестнадцатого его вдобавок списали по какому-то там пункту.

«Носитель не подлежит. Порядок обычный».

[«носитель» — физическая форма объекта учёта]

[«не подлежит» — вероятное значение: дальнейшее хранение не предусмотрено]

[«порядок обычный» — ссылка на стандартную процедуру]

Я так и стоял посреди тайной комнаты с этой бумажкой.

Пятнадцатого. Его не стало в камере пятнадцатого — то есть за трое суток до того, как мы притащились в изолятор к Пиливерди, и я собственными глазами увидел его через окошко в двери. Он стоял там, посреди камеры, лицом ко мне. Пятый видел то же самое. Костик на него шипел, между прочим.

А по бумагам он к тому моменту трое суток как не существовал.

— Так, стоп, — сказал я вслух. — Это ошибка в датах.

[Даты в документе: непротиворечивы] [Записи последовательны]

Класс. Просто класс.

Я перечитал таблицу в третий раз и окончательно убедился, что складывается она ровно так, как складывается.

А потом, чтоб вас, в коридоре вдруг послышались голоса.

Сначала я решил, что мерещится. Потом — что это снизу, из зала, через окна доносит. А потом кто-то совершенно отчётливо произнёс: «...да вот прямо тут и посмотрим, чего таскаться».

Не снизу. В коридоре. Шагах в десяти.

— Анна! — прошипел я.

Она стояла над чашей как часть экспозиции — розовая, твёрдая, с закрытыми глазами — и на мой шёпот не отреагировала вообще никак.

— Анна!!

Голоса приближались. Двое: немолодой и недовольный, второй помоложе и оправдывающийся.

— ...говорю же, реестр у него на столе остался. Я сам утром клал.

— И что, до завтра не подождёт?

— Так спросят же. Скажут — где сводка.

Шаги.

Я в три прыжка добрался до проёма, выглянул в кабинет и очень ясно понял всю глубину нашего положения.

Стеллаж стоял отодвинутый. Дыра в стене, из которой хлещет розовый свет, — аккурат напротив двери, первое, что увидит любой вошедший.

Я метнулся обратно и тряхнул Анну за плечо.

— Анна! Уходим! Быстро!

Ничего. Ни звука, ни движения. Её тут просто не было, а руки, кажется, вросли в эту чашу намертво.

— Там люди, Анна!

[Внимание: посторонние в непосредственной близости] [Расстояние: около 8 метров]

— Да вижу я!

Я схватил её за запястья и потянул вверх. С тем же успехом можно было тянуть вкопанный столб.

За дверью звякнуло — кто-то взялся за ручку.

— Заперто?

— Сейчас не должно быть. Мы же получили разрешение.

Щёлк.

Дверь приоткрылась. Я вжался в стену рядом с проёмом. Хреново. Очень хреново…

Полоска света из коридора легла на пол кабинета. Тонкая, косая.

— Ну вот, открыто же, — сказал молодой.

— Погоди ты. — Немолодой явно не спешил. — Ты уверен, что на столе оставил? Может, в приёмной?

— Да на столе, я точно помню...

Полоска стала шире.

Я стоял в двух шагах от проёма, из которого хлестал розовый свет, и лихорадочно соображал. Задвинуть стеллаж изнутри? Механизм наверняка снаружи. Погасить чашу? Не знаю как. Оттащить Анну?

Оттащить Анну.

Я обхватил её поперёк и рванул на себя изо всех сил.

Не сдвинулась. Голоса продолжали о чём-то спорить. Кто-то мотал дверь открывая её то больше, то прикрывая снова. И вот снова она скрипнула, открываясь ещё немного.

— Погоди, — снова остановил его старший. — Может, всё-таки в приёмной оставил?

— Да нет же, я своими руками сюда принёс…

Ещё секунда — и дверь распахнётся полностью.

Я схватился за интерфейс, как утопающий за соломину. Быстро, шёпотом, суетливо.

— Арх! Как её отцепить?!

АРХ: < /start никак пока сессия не завершена, участник от неё не отсоединяется завершить может либо сам участник, либо сама чаша /end >

— А чаша может?!

АРХ: < /start может если в сессию войдёт второй участник и запросит выход /end >

— И как мне туда войти?!

АРХ: < /start руки в чашу в непосредственном соединении с первым участником /end >

— Ты серьёзно?

АРХ: < /start абсолютно и я бы поторопился /end >

Я обошёл Анну сзади — вплотную, потому что иначе было не дотянуться, — обхватил её со спины, нашёл под поверхностью её кисти и накрыл своими ладонями.

Холод ударил сразу, и не по рукам, а сразу изнутри и весь.

[Второй участник в сессии] [Считывание паттерна...] [Ошибка считывания] [Служебный режим: активен] [Проверка допуска: недоступна] [Ограничение глубины запроса: недоступно]

Стоп. Это ещё что за «недоступно»?

Голоса были уже совсем рядом, и никакого шанса оправдаться у нас, кажется, не оставалось. Сейчас увидят, сейчас всё поймут, схватят за жопу — а дальше что? Мне даже начало мерещиться, что они уже стоят у меня за спиной.

Эти голоса стали последним, что я услышал из той реальности.

Потому что чаша под моими ладонями раскрылась. В смысле — впустила меня в свой омут.

Меня не втянуло. Меня развернуло, будто кто-то взял пространство и вывернул его наизнанку, а на место стен, пола и потолка запихнул поток.

Он шёл сквозь меня — стремительный, плотный, слепленный из тысяч кусков чужой жизни. Обрывки разговоров, чьи-то лица, страницы с почерком, который я уже научился узнавать. Заседания, коридоры, руки, подписывающие бумагу, ночь за окном, чей-то смех.

Поток оборвался. Я стоял в коридоре Академии. По крайней мере, сначала мне так показалось. Только окна были другие, и на стенах висели гобелены, которых сейчас нет.

Мимо прошли двое студентов в форме незнакомого покроя, и один из них глянул прямо на меня — глянул сквозь, как смотрят на пустое место.

Меня здесь не было. Я тут вообще был только зрителем.

Знакомое, между прочим, ощущение. Пятый мне потом рассказывал, как это выглядело изнутри моей же головы: зеркала, вспышки, чужие куски жизни на стекле. Он тогда стоял и смотрел, как в театре, а тронуть ничего не мог.

Вот и я сейчас так же. Стою и смотрю.

А потом до меня дошло, что смотрю-то я не со стороны.

Руки были мои — и не мои. Тонкие, мальчишеские, в чернильных пятнах, вцепившиеся в стопку книг. Я чувствовал, как они замёрзли. Чувствовал комок в горле и очень отчётливое, почти позорное желание, чтобы никто не заметил, что глаза мокрые.

Нет. Не как в театре.

Я не смотрел на этого мальчишку.

Я им был.

Глава 26. Аутсайдер

Первое, что я понял: этому телу пятнадцать.

Может, шестнадцать. Оно было тощее, нескладное, с руками, которые за последний год вытянулись быстрее, чем к ним успел привыкнуть хозяин. Форма висела мешком — и, приглядевшись, я увидел почему: её перешивали. Дважды. Рукава надставлены, воротник заменён на новый, но нитки другого оттенка, и это видно.

Все остальные в галерее носили форму, сшитую по мерке.

Второе, что я понял: холодно. Мокрая осень за окнами, гуляющий по коридору сквозняк, а плащ на плечах тонкий, совсем не по погоде.

И третье, самое неприятное.

Меня толкнули плечом на ходу, и я извинился.

Не тот, кто толкнул. А я. Ну в смысле не я конкретно, а тот человек из глаз, которого я смотрел.

— Кас!

Голос прилетел откуда-то сзади, и тело обернулось раньше, чем я успел что-то сообразить.

По галерее шла компания — человек шесть, громкие, весёлые, с той особой уверенностью, которая появляется у людей, когда они точно знают, что коридор принадлежит им.

Впереди шёл здоровенный парень с волосами цвета соломы и открытым круглым лицом.

— Кас! — повторил он, подходя. — Ты же Кас, да?

— Ну… Да.

— Точно. — Он щёлкнул пальцами. — Слушай, а как тебя по имени?

— Орвин.

— О! Точно, Орвин. — Он хлопнул меня по плечу, и я почувствовал, как это тело едва устояло. — Слушай, Орвин, тебя записали на турнир. Ты в курсе?

— Да. В курсе.

— И ты пойдёшь?

Спрошено это было настолько доброжелательно, что в этом и заключался весь ужас: парню действительно было любопытно, а никакой издёвки он в свой вопрос не вкладывал вообще.

— Пойду, — сказал я.

— Ну ты даёшь. — Он засмеялся, и остальные засмеялись тоже, легко и совсем не обидно. — Слушай, ты только это... если тебе не повезёт с парой, сдавайся сразу, ладно? Без обид. А то некоторые тянут до последнего, а потом их с арены выносят.

— Я учту.

— Вот и молодец!

Он ещё раз хлопнул меня по плечу и двинулся дальше, компания потекла за ним, и уже через три шага они говорили о чём-то своём, а про меня забыли начисто. Никто даже не оглянулся.

Дальше я узнал сразу две вещи, и обе мне не понравились.

Первая: круглолицего зовут Дорн, он сильнейший огневик на потоке, из высшего клана. И через сорок лет он будет стоять в анфиладе Дворца Совета, кланяться и получать свои законные двадцать секунд разговора.

Вторая: я чувствовал их всех.

Это невозможно объяснить нормально. Оно просто было — как слух или запах. Шесть человек уходили по коридору, и я знал про каждого: Дорн доволен собой и слегка на взводе перед турниром; тот, что слева, ему завидует и тщательно это прячет; девушка сзади скучает; парень с краю боится, что его вызовут отвечать на следующей паре.

Всё это лежало открыто, как товар на прилавке.

И совершенно ни на что не годилось.

Вот в чём была главная беда этого мальчишки, я понял её сразу и целиком, потому что она была его собственной мыслью, а я сидел внутри его головы. Он знал про людей всё, почти что как грёбаный телепат.

***

— Орвин, доброе утро.

Он остановился так резко, что я чуть не полетел вперёд.

Через галерею шёл парень примерно наших лет — и выглядел он, мягко говоря, странно.

Рубаха навыпуск, пятнистая, мятая. Штаны заправлены в высокие и такие ушатанные сапоги, что было удивительно, как на них ещё держатся подошвы. Волосы длинные, мышино-серые, спутанные, свисающие на лицо. На плече — сумка словно лыком шитая.

При этом шёл он легко, уверенно и с таким видом, будто ему тут всё нравится, с руками в карманах и высоко поднятым подбородком.

— Здравствуй, Олар, — сказал Кас.

Я аж дёрнулся внутри.

Олар. Ну конечно. Это же он, как я сразу не признал по чертам лица. И то, что описывала Тимофеева про весь его бунтарский видок. Точно он.

Только я почему-то представлял себе кого-то угрюмого странного задрота, ещё более молчаливого, чем пожилая версия Олара, а этот был весёлый и простой парняга.

— Ты на турнир записан? — спросил Олар.

— Записан.

— Здорово. Я приду смотреть. — Он поправил свою странную сумку, набитую до упора непонятно чем. — Слушай, а у тебя случайно нет второго тома по теории отклика? В библиотеке разобрали, а мне до завтра надо.

— Есть. Разумеется. Могу принести после занятий.

— Спасёшь. — Олар дружелюбно улыбнулся. — Занеси в шестнадцатую, я там обычно сижу. Или у ворот отдай, если не найдёшь.

И пошёл дальше.

А я остался стоять с очень необычным ощущением.

Потому что я его не почувствовал.

Совсем. Ничего. Шесть человек из компании Дорна лежали передо мной как на ладони, а этот прошёл мимо — и ничего. Пусто. Как будто рядом никого и не было.

Кас — тот, настоящий, чьими глазами я смотрел, — тоже это заметил. И не в первый раз, судя по тому, как спокойно он это принял: просто отметил про себя, как отмечают привычную странность.

«Опять ничего». Возможно, что-то подобное чувствовала и Энжел, пытаясь меня просканировать своей магией.

***

И кстати, о девушках. Недолго после этого мимо прошла она, и я понял, что здесь всё гораздо хуже, чем я думал.

Компания у дальнего окна, человек десять, смех, кто-то что-то рассказывает. И в центре — девушка.

Тёмные волосы, длинные, крупными локонами по плечам. Прямая спина. Смеётся, чуть запрокинув голову, и при этом успевает вставить какое-то прикольное замечание, от которого смеются уже все остальные.

Красивая? Да. Даже слишком.

— ...да ничего подобного! — донеслось до нас. — Я его предупреждала три раза, а он мне: «Ли, ну что там учить». Вот и не учил. Вот и получил.

Ли. Мне не нужно было догадываться, что это сокращение от имени. Я уже понимал, что это означает “Лидия”.

Я стоял внутри чужого тела в чужом коридоре многолетней давности и смотрел на молодую Тимофееву. На старосту потока, отличницу, красавицу и вообще человека, у которого уже жизнь удалась.

И, судя по тому, что творилось внутри у Каса, он смотрел на неё не первый месяц.

Не могу сказать, что прямо влюблённость. Да и кто не был бы тут в неё влюблён? Нет. Тут было что-то ещё. Смешанное. И хуже. Спокойное, привычное, глухое понимание, что вот есть люди, живущие в мире, куда тебе входа нет, и такие девчёнки, которые никогда и не посмотрят на такого, как он. А он ведь даже не мечтал. Он просто иногда смотрел.

Компания двинулась дальше по галерее, и вот тут случилось то, что Кас — я почувствовал это совершенно отчётливо — запомнил надолго.

Кто-то из них бросил через плечо:

— Это который на турнир записался?

— Ага.

— Ну, я ставлю на первый круг.

Смех. Даже не злой и не издевательский, а тот, каким смеются над чем-то очевидным, вроде дождя в конце осени.

А она не засмеялась. Не заступилась, не посмотрела в мою сторону, вообще никак не отреагировала — но и смеяться вместе со всеми не стала.

Кас это заметил. И, судя по тому, что творилось у него внутри, собирался помнить об этом очень долго.

***

Турнир начался через два дня.

Арену развернули во внутреннем дворе — в том самом, где мы теперь тренируемся, только круг был очерчен иначе и трибуны были другого цвета и стояли не там. Народу набилось прилично: весь старший поток, преподаватели, кто-то из младших, забравшихся на подоконники.

А наверху, на левой трибуне, творилось что-то странное. Я не сразу сообразил, на что смотрю: просто заметил, что в одном секторе люди сидят уж очень прямо, а вокруг них пустует рядов на три.

Потом разглядел, кто в центре этого пустого пространства.

Молодой мужчина. Лет тридцати, может, чуть меньше. Он сидел на скамье, закинув обе ноги на перила — в позе, за которую любого из нас выставили бы с трибуны. Он смотрел на арену и что-то весело говорил соседу, который сидел прямее натянутой струны и явно мечтал сквозь землю провалиться.

— Император, — прошелестело рядом. — Император приехал.

— Зачем?! Что он тут забыл…

— Да кто его знает… Просто так. Захотелось…

Внутри у Каса что-то дёрнулось — уважение пополам с абсолютным равнодушием. Император был для него так же далёк, как звёзды: есть и есть, к его жизни отношения не имеет.

В отличие от меня. Я уже смог его узнать. А что. Я видел его дважды, пора бы и запомнить свой прототип. Один раз я видел его в зеркале Пятого: потухший, депрессивный, совсем пропащий. Второй раз — в лаборатории, молодого, с яблоком, спорящего о бессмертии с человеком по имени Верней Аль Тейн. Эх, жаль я не мог ничего контролировать и был просто зрителем. Так бы спросил у Арха что-нибудь сейчас, например, а какого чёрта вообще тут происходит?

***

Первый круг Кас должен был проиграть.

Ему выпал парень из среднего клана — не сильный, но всё-таки настоящий боец, с нормальной боевой магией и нормальной подготовкой.

Они стояли в круге и ждали сигнала, и я чувствовал, как у этого тела, в котором я находился, всё дрожит внутри. Не от страха даже — от понимания, что сейчас будет унизительно. Быстро, некрасиво и на глазах у всех.

Соперник на взводе. Возбуждён, самоуверен — и, где-то на самом краешке, чуть-чуть недоволен. Потому что вытянуть в первом круге Каса — это не победа. Это никак. Все и так знают, чем кончится, никакой славы.

«Обидно даже».

Вот эта мысль. Крохотная, мимолётная. Соперник её и не заметил толком.

А Кас заметил.

И — я почувствовал это отчётливо, изнутри, как собственное движение, — потянулся к ней.

Не руками. Ничем вообще. Просто внутри что-то мягко подалось вперёд и надавило.

На эту самую мысль. На «обидно даже».

Соперник моргнул.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А может, ну его?

— В смысле? — не понял Кас.

— Ну в смысле... — Парень поморщился, подбирая слова, которых у него секунду назад не было. — Что я с тебя получу? Ничего. Оно мне надо?

— Не знаю, — честно сказал Кас.

— Не надо, — решил парень. — Пожалуй, не надо.

Пожалуй.

Я услышал это слово изнутри — и почувствовал, как у Каса что-то ёкнуло. Не понял пока, что именно. Просто отметил: вот сейчас щёлкнуло. Как замок.

Соперник поднял руку и объявил судье, что снимается.

По трибунам прошёл недоумённый гул.

А парень стоял и объяснял всем вокруг, зачем он это сделал, и объяснял складно, убедительно, приводя аргументы, которых у него не было три минуты назад.

И был совершенно, абсолютно доволен собой.

***

Кас ушёл с арены на трясущихся ногах.

Он забился в нишу за трибунами, сел прямо на камень и минут пять просто дышал.

Я сидел внутри и, честно говоря, был озадачен.

Потому что чувствовал всё сразу: и восторг, и ужас, и абсолютно наивное желание немедленно кому-нибудь про это рассказать. И вместе с тем — очень холодное, очень взрослое и совсем не по возрасту понимание, что рассказывать нельзя никогда и никому.

А ещё я чувствовал, как он думает, и вот это было хуже всего.

Мальчишка сидел на холодном камне за трибунами и вместо того, чтобы нормально испугаться, разбирал случившееся по косточкам.

Он бы не отказался сам. Он хотел драться. Он колебался ровно секунду.

Значит, я не заставлял. Я взял то, что уже там было.

А потом он назвал это своим решением. И сказал «пожалуй».

Тут внутри у него что-то встало на место. Не потому, что он понял механику — механику он ещё долго не понимал. Просто запомнил слово.

***

Дальше турнир пошёл смешно — то есть смешно для всех, кроме двоих. Кроме пятнадцатилетнего мальчишки в перешитой форме и меня, который сидел у него в голове кучу лет спустя и не мог сделать ровным счётом ничего.

Во втором круге его соперник подвернул на разминке ногу. Ничего серьёзного, но выступать не смог.

Точнее, решил, что не сможет. Он колебался. Он вполне мог бы драться, я это чувствовал — и Кас чувствовал, — и как раз в момент колебания...

«Пожалуй, не стоит рисковать».

В третьем круге противник вдруг решил, что семейное дело, которое он собирался отложить до вечера, на самом деле совершенно не терпит. Прямо сейчас! Через пять минут он уже объяснял преподавателю, почему обязан немедленно уйти, и преподаватель даже похвалил его за верность роду

В четвёртом — оба возможных соперника сцепились между собой в предварительном бою так яростно и травматично, что оба сошли с дистанции и отправились к лекарям. Ну вот вышло так, что одному из них слегка усилилось раздражение на второго. Совсем чуть-чуть кто-то подкинул дровишек.

Я сидел внутри этой головы и смотрел, как рождается метод.

Он не давил. Он никого не ломал. Он находил у человека уже готовое сомнение, уже готовую усталость, уже готовую обиду — и добавлял к ней ровно один процент.

Люди уходили довольные. Люди объясняли свои решения окружающим. Люди спорили с теми, кто пытался их переубедить.

И к полуфиналу Кас оказался в четвёрке, ни разу толком не подняв руку. Трибуны начали шептаться: сначала недоумённо, потом с интересом, а потом кто-то произнёс вслух то, что впоследствии превратилось в легенду на много лет.

— Слушайте, а этот тихий-то, он ведь до финала дойдёт.

***

Полуфинал тоже дался Касу довольно легко.

Парень ему попался хороший: быстрый, злой, с огромными жаждущими кулаками и темпераментом нашего Второго. Из тех, кто выкладывается сразу и целиком. Такой должен был снести Каса за полминуты, и все, включая самого Каса, прекрасно это понимали.

Но у него была одна особенность, которую я почувствовал сразу, как только они встали в круг.

Он до смерти боялся выглядеть смешно.

Не проиграть — именно оскандалиться, опозориться. Эдакий страх выглядеть глупо. Он сидел в нём глубоко и ровным фоном, обычно совершенно не мешая, потому что обычно парняга очень старался и побеждал быстро и красиво.

Кас решил немного поэкспериментировать. Выстроил бой так, чтобы поводов было побольше, включился физически. Начал делать вид, что он как-то участвует в бою, а не стоит столбом. Отступал, убегал, довольно быстро, несмотря на свой нескладный вид. И этим же видом он и пользовался. Ему было не привыкать чувствовать себя неловко, поэтому теперь он начал этим пользоваться. Тут поскользнулся нарочно, там якобы зашатался и чуть в стену не полетел и так далее. Я это отчётливо чувствовал изнутри, что он делает небольшое шоу — и каждый раз противник, пытаясь его поймать становился частью этой нелепой комедии.

Наконец трибуны засмеялись. Тут-то парень и начал думать не о бое, а о том, как он выглядит. Напрягся, стал бить аккуратнее, чем следовало, и как-то двигать конечностями по-другому. Кулаки его, надувшиеся от магии, стали разных размеров. И если раньше они выглядели угрожающими, как боевые молоты, теперь они округлились, словно их пчёлы покусали. Ну вот он взмахнул правым кулаком прямо у уха Каса и получилось так медленно и тяжело, будто воздушным шаром ударил.

Тут трибуны засмеялись во второй раз, у него мелькнуло: я тут посмешище.

Мысль была его собственная, я чувствовал это совершенно ясно. Она бы у него и так появилась — она уже появилась. Просто он бы её задавил и продолжил драться, как задавливал, наверное, сотню раз до этого. Его кулаки могли бы затвердеть опять.

Кас не дал этому случиться.

Он потянулся к этой неуверенности — я ощутил это движение изнутри, мягкое, почти ласковое, — и надавил.

Смеются. Надо мной. Все. Они…

Парень сбился с шага.

И дальше всё покатилось само: он начал спешить, спешка дала новые ошибки, ошибки дали новый смех, а смех подтвердил ту самую мысль, которую он уже считал своей. Замкнутый круг, и вырваться из него он не мог, потому что не понимал, из чего вырываться.

Через некоторое время он был совсем вымотан, зол на себя и совершенно сбит с толку собственным не слушающим телом. Когда Кас в первый и единственный раз за весь поединок подошёл вплотную и толкнул его руками в грудь, он просто вышел за черту.

Судья объявил победу.

Вот тогда мне впервые за всё это воспоминание стало страшно. И не за Каса.

За себя.

И вот тут я впервые за всё это воспоминание почувствовал, как ему хорошо. По-настоящему хорошо: он стоял в круге, слушал, как хлопают — негромко, но ведь хлопают, — и внутри у него разливалось что-то тёплое и совсем детское.

Его увидели. Кажется, вообще впервые в жизни.

***

А потом объявили финал, и в круг напротив вышел Дорн.

— О, Орвин! — обрадовался он совершенно искренне. — Слушай, ну ты молодец, честно. Вот честно. Я про тебя всё неправильно думал.

— Спасибо.

— Ты только не обижайся, ладно? — Он размял плечи, и по ним побежали искры. — Я по-нормальному буду. Без поддавков. Ты заслужил.

И вот это, надо признать, было благородно.

Это же его и погубило.

***

Первые полторы минуты Кас держался на одном упрямстве.

Огонь Дорна был хорош, техника отличная, реакция, сила — всё при нём. Огненные волны гоняли Каса по кругу, дважды сбили с ног, подпалили волосы и один раз чуть не вынесли за черту.

Трибуны ревели.

Я чувствовал, как у этого тела всё горит — предплечья, спина, лёгкие. Как темнеет в глазах. Как хочется сесть на землю и всё это прекратить.

И как он не садится. Потому что он не дрался. Он смотрел.

Всё это время, пока его гоняли, Кас читал противника — жадно, внимательно, как читают инструкцию перед тем, как нажать кнопку. И к исходу второй минуты он нашёл то, что искал.

У Дорна была совесть.

Не «доброта» в общем смысле — конкретная, работающая, слегка мешающая жить совесть человека, который сильнее всех вокруг и с детства слышал, что силой нельзя злоупотреблять. Каждый раз, когда он сбивал Каса с ног, у него внутри что-то коротко дёргалось. Мелочь. Царапина.

Не слишком ли.

Вот эта мысль. Она мелькала у него после каждого удачного удара, и он её каждый раз отбрасывал, потому что бой есть бой и противник сам вышел в круг.

Кас начал давить.

Не сильно. По капле, после каждого попадания — ровно столько, чтобы царапина не заживала.

Не слишком ли.

Он же еле стоит. Ты намного сильнее. Это уже не поединок. Это нечестно.

И Дорн начал придерживать удары.

Сам. Совершенно добровольно. Я видел это со стороны и чувствовал изнутри одновременно: он кидал огонь чуть слабее, чем мог, потом чуть медленнее, потом стал давать паузы — те самые благородные паузы, когда даёшь противнику подняться, потому что бить лежачего некрасиво.

Трибуны приняли это на ура. Кто-то крикнул: «Красиво идёт, Дорн!»

А Кас, харкая пылью, поднимался с земли раз за разом — и каждый раз получал секунды на то, чтобы вдохнуть. Это стало заметно трибунам: Дорн явно вёл, но бой почему-то не заканчивался. Он бил куда-то рядом, Кас кувыркался, уклонялся, падал, Дорн ждал, Кас вставал.

— Да добей ты его! — крикнули сверху.

И вот тут Кас сделал главное.

Он не стал давить на «добей». Он подтолкнул совсем другое.

Они хотят, чтобы я его добил. Они хотят посмотреть, как я добиваю того, кто еле стоит. А я не мясник. Я не жестокий человек.

Дорн выпрямился.

И — я почувствовал это отчётливо — впервые за весь бой разозлился. Не на Каса. На трибуны, на крикуна, на всю эту толпу, которая жаждала посмотреть, как большой мальчик размажет маленького.

— Вставай, — сказал он Касу почти дружелюбно и отвернулся, как будто бы не желая смотреть на униженного. — Я подожду, чтобы мы продолжили на равных.

Благороднейший жест и такой нелепый.

Потому что Кас встал и резко бросился вперёд. Тихо. Быстро. Прямо в эту незащищённую спину.

Я почувствовал, как внутри у него всё натянулось и захолодело — и, к сожалению, почувствовал ещё кое-что. Он ни секунды не колебался. Ни одной.

Там было другое. Он сам отвернулся. Это его выбор. И всё.

Кас ударил в спину.

Таким крысятническим движением, как дерутся в подворотне. Врезался в поясницу, и Дорн, который весь бой строился на дистанции и огне, полетел вперёд своим простодушным круглым лицом в пыль, даже не успев подставить руки.

По трибунам прошёл нехороший гул.

Судья дёрнулся было к черте — правил Кас формально не нарушил, бой шёл, сигнала об остановке никто не давал, но такое здесь называют одним коротким словом и обычно после этого не подают руки.

А Дорн уже поднимался. Задыхаясь, отплёвываясь, красный от унижения, — и я почувствовал у него внутри такую вспышку злости, что даже мне стало не по себе.

Он ударил в спину. Он ударил меня в спину.

Кас потянулся к этой вспышке.

И надавил.

Не на злость. На то, что было под ней, — на растерянность, на «да что вообще происходит», на «я же ему пять раз дал встать».

Я его недооценил. Я сам виноват. Я расслабился. Я проиграл, ещё когда отвернулся.

Злость схлопнулась.

Дорн выпрямился, помотал головой — и вместо того, чтобы вцепиться Касу в глотку, вдруг поднял ладонь к судье.

— Моя ошибка, — сказал он громко, на весь двор. — Я отвернулся в бою. Так мне и надо.

И вышел за черту сам.

***

Дальше был рёв.

Не сразу — сначала повисла нехорошая тишина, потому что половина двора видела удар в спину и прекрасно поняла, что это было.

Потому что аутсайдер, над которым смеялись два дня назад, только что положил сильнейшего огневика потока голыми руками. И положил, как всем объяснил сам побеждённый, совершенно заслуженно.

Дорн отряхнулся, утёр пыль с подбородка и первым протянул руку.

— Честно взял! — повторял он. — Слышите? Я его недооценил, ну я и дурак!

Он говорил это искренне.

А я стоял внутри Каса, чувствовал в ладони чужую крепкую руку и очень отчётливо понимал: этот парень никогда не узнает, что проиграл не бой. Он проиграл собственной порядочности.

Лучшей рекламы для Каса нельзя было и придумать.

А потом я увидел Лидию. Она стояла у самой черты круга, в своей компании, и смотрела прямо на него. Не отвернулась, не сделала вид, что ей всё равно, а просто смотрела, чуть склонив голову набок, с очень внимательным интересом.

И этот её взгляд Кас, я вам ручаюсь, почувствовал сильнее, чем весь рёв трибун разом.

Уж я-то знаю. Я сидел внутри.

А потом сверху крикнули:

— Эй! Победитель!

Двор притих мгновенно.

Император свесился с перил чуть ли не всем телом, и его подданые еле успели прихватить его за ноги. Он помахал Касу рукой — так машут приятелю через улицу.

— Да-да, ты. Иди сюда.

Кас пошёл на ватных ногах. Вокруг Императора немедленно образовалось пространство: свита отодвинулась, преподаватели вытянулись, кто-то торопливо зашептал. Кас остановился внизу у трибуны и поклонился, как умел.

— Слушай, — сказал Император, разглядывая его сверху с искренним любопытством, — а что у тебя вообще за магия?

Все затихли.

И вот тут я почувствовал, как у мальчишки внутри всё оборвалось и полетело куда-то вниз. Он решил, что его раскрыли, что сейчас всему конец, причём прямо здесь, при всех, и...

— Глубинное восприятие, ваше величество, — сказал Кас.

Голос у него не дрогнул. Я, честно говоря, восхитился — потому что изнутри-то я слышал, как у него колотится сердце.

— А это что такое?

— Родовой дар клана. Позволяет... — Кас на долю секунды замялся, подбирая формулировку, которой его, судя по всему, учили с детства, но ему не пришлось её выговаривать.

— Как это хорошо! Очень-очень хорошо,— Император выпячил нижнюю губу и задумчиво посмотрел куда-то в сторону. — Восприятие. Это нам нужно… И вообще мне нужно кое-что ещё…

Тут он резко оттолкнулся и встал на ноги. Посмотрел куда-то в сторону и, без прощаний, двинул туда с такой скоростью, будто утюг забыл выключить. Люди поторопились за ним, и всё остальное тоже быстро вернуло свою живость.

Кас так и остался стоять внизу. Внутри у него — я это чувствовал совершенно отчётливо — гремело.

«Это нам нужно».

Что бы это ни значило.

Он не понял, к чему это относится и относится ли вообще. Он был пятнадцатилетним бедным тихим мальчишкой, он только что победил в дуэлях, и с ним разговаривал человек, которого он до сегодняшнего дня видел только на монетах.

Зал тем временем расходился. Трибуны гудели, шевелились, люди стекали к выходам — турнир кончился, победитель известен, пора обедать. Кто-то ещё оборачивался и хлопал, кто-то уже обсуждал совсем другое. Кас провожал их взглядом. Вот и всё. Такая прекрасная минута триумфа, и она закончилась. Люди увлеклись уже своими делами, своими мыслями и чувствами, и все они были такие далёкие, но вдруг — что-то легонечко зацепилось. Кас и сам не понял, как он поймал это в шуме и гаме.

У самого выхода, между колонн, стоял Олар.

Он не спешил. Пропускал идущих мимо, привалившись плечом к камню, и смотрел через опустевший двор прямо на Каса.

Тут Кас его почувствовал.

Впервые. За всё время, что они были знакомы, — впервые.

Не эмоцию даже. Что-то вроде очертания: плотное, спокойное, совершенно не удивлённое. И в этом «не удивлённое» было столько всего, что у Каса внутри резко похолодело.

Он знает.

Я это ощутил вместе с ним — короткий, острый, абсолютно детский ужас. Не «догадывается». Не «подозревает».

Знает.

Кас потянулся сильнее, попытался разглядеть, ухватить, понять, раскрыть — и в ту же секунду всё исчезло.

Не отодвинулось, не спряталось. Просто перестало быть, будто кто-то ровно и аккуратно смахнул со стола крошки.

Пусто. Как всегда.

Олар улыбнулся.

Широко, весело, совершенно так же, как улыбался утром в галерее, когда просил принести книжку. Поднял руки и пару раз хлопнул в ладоши, показывая восхищение. А потом повернулся и пошёл к выходу вместе со всеми.

Кас смотрел ему вслед.

И внутри у него было ровно одно чувство, которое я запомнил очень хорошо, потому что чувствовал его вместе с ним.

Не поверил.

Единственный из всех — не поверил.