Я просто хочу жить...4

Глава 1

Человечки

Воздух в помещении был настолько плотным, густым и тяжёлым, что его, казалось, можно было резать ножом или расслаивать пальцами, как застывший воск. В нём смешались густые, сладковато-гнилостные ароматы жжёнов опиума высшей очистки, дорогого палисандрового дерева, выдержанного десятилетиями дикого женьшеня и едва уловимого, но отчётливого, металлического запаха сырого парного мяса, прибывшего прямо из закрытого элитного разделочного цеха. Этот запах не выветривался годами; он впитался в стены, в древесину, в плотные драпировки, став бессменным автографом этого места.

Это не был обычный VIP-зал коммерческого ресторана, где подают омаров и развлекают богатых нуворишей. В этом подземном бункере, скрытом на глубине тридцати метров под бетонной и гранитной толщей, не было окон, а стены по всему периметру были обтянуты несколькими слоями тяжёлого, глушащего любые звуки чёрного шёлка с едва заметным вышитым золотой нитью орнаментом — сплетающимися в посмертной схватке древними драконами. Вытяжка работала беззвучно, высасывая кислород и оставляя лишь давящую, холодную духоту, от которой у любого неподготовленного человека через пять минут началась бы паническая атака и неконтролируемый тремор. Здесь не звучала музыка, не было слышно шума мегаполиса сверху, сюда не проникали радиосигналы — эта комната существовала вне времени и вне геополитических карт. По крайней мере город с верху, забыл про это месте.

Здесь не было официантов. Никаких посторонних глаз, никакой прислуги, чью глотку потом пришлось бы вскрывать в техническом коллекторе, чтобы исключить утечку информации. Все блюда уже стояли на огромном овальном столе из полированного чёрного дерева, отражавшем тусклый свет свисающих с потолка латунных светильников, похожих на перевёрнутые клетки для редких птиц. Фарфоровые пиалы, покрытые мелкой сеткой кракелюра, массивные серебряные подносы с редчайшими деликатесами, чаши из резного тёмно-зелёного нефрита — всё это было расставлено с педантичной, практически ритуальной точностью. Каждая тарелка находилась на строго отведённом месте, каждый прибор лежал под определённым углом.

За столом сидели двадцать три человека.

Они не разговаривали. Слышен был только сухой, ритмичный стук костяных палочек о фарфор, хруст обжаренных в масле птичьих хрящей и тяжёлое, хриплое дыхание стариков, чей суммарный возраст переваливал за несколько веков, а совокупный капитал мог бы легко обрушить экономики половины государств планеты, вызвав голод и дефолты на целых континентах. Они сидели плечом к плечу, но между ними пролегали пропасти из старых обид, пролитой крови и взаимных предательств.

Каждый из них был правителем своей собственной, невидимой миру территории. И каждый выглядел как ходячий изъян, отмеченный собственной страшной профессией.

Слева от пустовавшего во главе стола места сидел японец — сухощавый человек лет шестидесяти пяти в строгом, без единой складки, тёмном кимоно из тяжёлого бостона. Его лицо напоминало деревянную маску театра Но: бледное, испещрённое глубокими вертикальными заломами у рта, абсолютно лишённое эмоций. Правый глаз был абсолютно мёртвым, стеклянным, белёсым, застывшим в вечном немом укоре, а на левой руке под широким рукавом угадывалось отсутствие двух фаланг — древний дань традиции якудза, выплаченный еще в молодости за право командовать кланами Канто. На его шее виднелся тонкий, аккуратный шрам от струны. Он медленно пережёвывал сырую рыбу, не издавая ни звука, и его единственный живой глаз фиксировал каждое, даже самое незначительное движение за столом.

Рядом с ним массивной тушей возвышался таец. На вид ему было около пятидесяти. Огромный, с короткой бычьей шеей, полностью покрытой тёмными, синеватыми татуировками Сак Янт, уходящими глубоко под воротник дорогого итальянского льняного пиджака цвета мокрого асфальта. Эти защитные ресунки должны были беречь его от пуль, но пока они лишь подчёркивали его звериную натуру. Его пальцы, толстые, похожие на короткие сосиски, были усыпаны тяжёлыми перстнями с необработанными бирманскими рубинами кровяного цвета. Он ел жадно, с тихим, неприятным чавканьем, отламывая прямо пальцами куски запечённой птицы, и его маленькие, заплывшие жиром глазки постоянно слезились от жгучего острого перца. От него пахло дорогим одеколоном, перемешанным со стойким потом.

Дальше сидел камбоджиец — худой, почти высохший старик лет семидесяти, с кожей цвета старой дублёной кожи и глубоким, рваным шрамом, рассекавшим левую щёку от самого уха до подбородка — память о чистках Красных Кхмеров и боях в джунглях. На нём был простой, но безупречно скроенный френч без знаков отличия из тёмного сукна. Он почти не притрагивался к еде, лишь медленно потягивал из нефритовой пиалы горячую воду с имбирём, иногда слегка прикрывая веки, будто погружаясь в тяжёлые воспоминания.

За ним расположился лаосец — грузный человек лет пятидесяти пяти с одутловатым лицом и болезненным желтушным оттенком кожи. Его мелкие, редкие зубы были тёмными от многолетнего жевания бетеля, а массивные золотые часы на запястье тяжёлым набатом брякали о край стола всякий раз, когда он тянулся за пиалой с соусом. Он беспрестанно потирал свои отёкшие колени под столом, морщась от постоянной боли.

Рядом сидел кореец. Это был человек с безупречной военной выправкой, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет. Короткий ёжик жёстких седых волос, строгий двубортный костюм тёмно-синего цвета, идеальная, прямо-таки стальная осанка. Его лицо казалось отлитым из тёмной бронзы, а взглядом, сухим и пронизывающим, он мог бы допрашивать пленников в сырых подвалах Пхеньяна или Сеула. Он ел с хирургической аккуратностью, разрезая мясо на абсолютно равные, математически точные квадраты и отправляя их в рот через равные промежутки времени.

Чуть отдаленно сидели представители Китая — четыре человека, представлявшие разные материковые и прибрежные синдикаты, исторически враждовавшие между собой. Один — изящный, ухоженный старик в шёлковом халате с вышитым серебром журавлём, с длинными, идеально отполированными ногтями, указывающими на то, что он не держал в руках ничего тяжелее палочек или дорогой ручки уже лет сорок. Второй — молодой по сравнению с остальными, тридцативосьмилетний босс гонконгской триады, в очках в тонкой золотой оправе, похожий скорее на прожжённого инвестиционного банкира из Кэнари-Уорф, если бы не едва заметная кобура, оттопыривавшая полы его идеально скроенного пиджака от Tom Ford. Третий — молчаливый уроженец Фуцзяни с перебитым в нескольких местах носом и свирепым взглядом уличного головореза, пробившегося на самый верх через горы трупов. Четвертый — извилистый, похожий на ядовитую змею чиновник из Шанхая с маслянистыми волосами, зачёсанными назад, и тонкими, постоянно сжатыми губами.

Напротив азиатского блока расположились европейцы и представители Нового Света.

Мужчина славянской наружности — лет пятидесяти двух, широколобый, с жёстким, массивным подбородком и холодными серыми глазами цвета февральского неба над Балтикой. Его коротко стриженные волосы слегка тронула седина, а на правой кисти виднелся едва заметный, белёсым след от старого порохового ожога. На нём был простой тёмный свитер с высоким горлом и строгий пиджак из плотной шерсти. Он не притрагивался к экзотическим азиатским деликатесам, храня ледяное спокойствие и лишь иногда переводя тяжёлый, оценивающий взгляд с одного присутствующего на другого, будто подсчитывая, сколько времени уйдёт на ликвидацию каждого из них.

Рядом с ним сидел серб — суровый ветеран балканских войн, пятидесятивосьмилетний исполин с перебитыми надбровными дугами и коротким шрамом на верхней губе. Его широкие, медвежьи плечи едва помещались в резном кресле, а массивные пальцы беспрестанно крутили серебряную зажигалку, издававшую сухой, ритмичный металлический щелчок, раздражавший окружающих, но никто не смел сделать ему замечание.

Итальянец — изысканный, лет шестидесяти трёх, с идеально уложенными седыми волосами, в безупречном костюме-тройке от Brioni. Его лицо выражало глубокую, почти артистическую печаль, но в карих глазах светился холодный, расчётливый ум человека, управляющего портами Сицилии, складами в Роттердаме и десятками теневых фиктивных компаний по всей Европе.

Чуть дальше сидели ирландец и шотландец. Ирландец — рыжеватый, с обветренным, пористым лицом и красным носом любителя крепкого виски, в слегка помятом твидовом пиджаке. Шотландец — сухой, жилистый, с тонкими губами и пронзительными голубыми глазами, напоминавший старого доковского крючника, привыкшего решать любые споры тяжёлым кастетом.

Арабский блок представляли трое мужчин в тёмных, высшего качества кандурах из тончайшей шерсти. Старший из них, с пышной седой бородой и орлиным профилем, был родом из Персидского залива. Его сухие, покрытые пигментными пятнами руки были украшены перстнями с редкими чёрными алмазами, переливавшимися в свете латунных светильников.

Рядом располагались темнокожие авторитеты: один — сухой, похожий на мумию африканский генералиссимус в отставке, переквалифицировавшийся в кобальтового и оружейного барона, с глубокими ритуальными надрезами на щеках и бельмом на левом глазу; второй — крупный, грузный афроамериканец из Нового Орлеана в ярко-жёлтом шёлковом галстуке, чьи цепи и тяжёлые браслеты тихо позвякивали при каждом движении руки.

Замыкали стол латиноамериканцы — колумбиец с тонкими аккуратными усиками и вкрадчивым взглядом дельца Медельина, и бразилец с тяжёлым, бычьим взглядом человека, выросшего в фавелах Рио и пробившего себе дорогу пулемётом.

Были и другие представители, но менее колоритные. За столом сидели серые, похожие на чиновников мужчины, чью бандитскую суть выдавала лишь мёртвая тишина и леденящие, пустые взгляды.

Это была коллегия хищников, делящих планету в абсолютной темноте, вдали от глаз прессы, международных судов и правительств.

Неожиданно тяжёлая деревянная дверь в торце зала беззвучно подалась назад. Чёрный шёлк ширмы качнулся, и в помещение вошёл человек.

Он был настолько древним, что казался ожившим ископаемым, чудом сохранившимся среди веков. На вид ему можно было дать и девяносто, и сто лет. Маленького роста, сильно ссутулившийся, обтянутый желтоватой пергаментной кожей, через которую чётко проступал череп и синеватые вены. Его глаза — мутные, подёрнутые катарактой, но глубокие, как донный ил в Меконге — смотрели на присутствующих без всякого выражения. Он был похож на уроженца островного Китая или Тайваня, наверное даже Гонконга, одетого в простой, отглаженный чёрный костюм без единой лишней детали или украшения.

Он шёл медленно, почти бесшумно, опираясь на простую трость из чёрного дерева с набалдашником из полированной слоновой кости.

При его появлении никто за столом не встал — в этом кругу демонстрация прямого подчинения считалась слабостью, а слабость здесь уничтожали немедленно. Но стук костяных палочек мгновенно прекратился. Разговоры, едва слышные шёпоты — всё смолкло. В воздухе повисла густая, звенящая, физически ощутимая тишина.

Старик медленно прошёл к главе стола, опираясь на трость, и сел в резное деревянное кресло. Он положил сухие, похожие на птичьи лапы кисти рук на столешницу.

— Давайте поедим, — его голос прозвучал сухо, со скрипом, будто прокрутились ржавые шестерни старого, заброшенного механизма. — Потом дойдём до наших вопросов.

Он взял маленькую фарфоровую ложку и сделал один короткий глоток прозрачного бульона из стоящей перед ним пиалы.

За столом снова раздались тихие, сдержанные звуки трапезы, но атмосфера кардинально изменилась. Теперь в ней четко ощущалось присутствие палача, готового зачитать окончательный приговор.

Прошло еще пятнадцать минут. Старик отставил пиалу в сторону, вытер губы белоснежной салфеткой и медленно оглядел присутствующих. Его мутный взгляд задержался на каждом — от итальянца до молодого гонконгца.

— Год, — произнёс Старейшина. Голос его был тихим, но из-за идеальной, выверенной акустики зала он проникал в самое сердце каждого сидевшего. — Прошёл год с тех пор, как империя Джозефа прекратила своё существование.

В зале стало ещё холоднее. Имя «Джозеф» прозвучало как раскалённый штырь, всаженный в мёртвую ткань.

— Все мы за этот год успели переварить свои куски, — продолжил старик, чуть приподняв сухой палец. — Кто-то забрал себе лаборатории в Золотом Треугольнике и синтетические цеха в Восточной Европе. Кто-то заграбастал логистические коридоры и портовые терминалы. Кто-то забрал себе оружейные склады, раскиданные от Северной Африки до Балкан. Кому-то достался его бизнес с девицами, сетями закрытых борделей и порнографическими серверами в нейтральных водах. Никто из присутствующих не остался в обиде. Все набили свои брюхи.

Он сделал паузу. Сухой, тяжёлый кашель вырвался из его груди, но никто за столом не дернулся.

— Но есть один вопрос, который мы аккуратно обходили весь этот год, — Старейшина наклонился вперёд, и светильник выхватил из тени глубокие провалы его глазниц. — Джозефа уничтожили не мы. Ни один из присутствующих за этим столом. Ни один из ваших синдикатов, триад, кланов или семей.

Итальянец слегка прищурился, поправляя запонку:— Мы проверяли каналы в Лондоне и Цюрихе, — проговорил он мягким, бархатным голосом с лёгким акцентом. — Это не были финансовые структуры. Никаких движения капиталов, предшествующих ликвидации его активов, зарегистрировано не было. Это выглядит так, будто кто-то просто списал его со счетов, не заботясь об экономической выгоде.

— Заботясь о чём-то другом, — вставил мужчина славянской наружности, его голос прозвучал как хруст сухого валежника под сапогом. — Это были профессионалы. Единственное что они забрали - это легальные деньги. На каждом счету оставили по одному центу. Не наёмники из приватных военных компаний, которые работают за деньги и оставляют следы в африканских или арабских банках. Это были чистильщики. Они выбивали его базы одну за другой с хирургической точностью. В его резиденции в Провансе за сорок минут ликвидировали восемьдесят человек охраны. Ни одного выжившего. Ни одного отпечатка, который можно было бы привязать к армейским или полицейским структурам

— Нам показали силу, — подал голос японец, его стеклянный глаз блеснул в тусклом свете. — Кто-то вошёл в игру. Кто-то очень богатый, очень скрытный и абсолютно нетактичный. У кого-то есть догадки, чьи это были псы?

За столом начался гул. Голоса переплетались, создавая полифонию страха и скрытой агрессии.

— Правительство Штатов? — буркнул афроамериканец, нервно перебирая свои золотые цепи. — У них есть новые закрытые группы в Объединенном командовании специальных операций...

— Исключено, — отрезал гонконгский босс в тонких очках. — У Джозефа были куплены три сенатора и два заместителя директора Лэнгли. Если бы они готовили операцию такого масштаба, мы бы узнали за две недели. Это был не Вашингтон.

— Может, Японская империя? — подал голос тайский авторитет, вытирая пот с шеи. — Или Корейское королевство? У них в разведке сейчас сидят молодые волки, они хотят передела сфер влияния в Тихоокеанском регионе...

— Корейская корона сейчас занята внутренними грызнями за престолонаследие, — холодно отозвался кореец с военным лицом. — Им не до европейских баз Джозефа. А Япония... — он коротко кивнул на единственного японца за столом, — слишком ценит стабильность в наших общих морских перевозках.

— Китайская Императрица? — прошипел лаосец, почёсывая желтую от бетеля губу. — Или Поднебесная решила очистить свои южные границы руками чужих наёмников?

Четверо китайцев за столом переглянулись. Изящный старик в шёлковом халате медленно качнул головой:— Императорский двор Пекина не пачкает руки о таких, как Джозеф. Если бы Владычица захотела его смерти, его бы отравили собственные слуги за обедом. Нанимать частные армии через океан — это не стиль Двора.

— А Российская Императрица? — вставил колумбиец, покручивая усы. — У них на Севере сосредоточены колоссальные ресурсы. И их частные структуры работают по всему миру...

Мужчина славянской наружности с холодными серыми глазами медленно перевёл взгляд на колумбийца. В зале на секунду стало тихо, как в склепе.— Наша Императрица не занимается мелким криминалом, — произнёс он тихим, сокрушительным тоном. — Если бы это были наши войска, на месте резиденций Джозефа остались бы только выжженные воронки и флаг Губернаторства. Не ищите русских там, где работали скальпелем.

— Британский Император? — предположил серб. — Филиппинская корона?

— Австралийское сообщество? — подал голос ирландец. — Или американские колониальные синдикаты?

— А может, южноамериканцы? — вставил турецкий представитель. — Аргентина? Боливия? Бразильские военные? Джозеф сильно залез в их кокаиновые транзиты три года назад.

— Или Республика Куба? — добавил египтянин. — Кубинцы — серьёзные игроки на рынке нелегального оружия и детской порнографии. Они могли выставить своих ветеранов...

Голоса звучали все громче, перечисляя державы, синдикаты, монархии и корпорации. Но с каждым новым названным именем в помещении всё сильнее сгущалось ощущение полнейшей безысходности. Ни одна из версий не сходилась. Ни у одной из названных сил не было одновременно и мотива, и той абсолютной, призрако-подобной скрытности, с которой была проведена ликвидация.

Кто-то стоял в тени за их спинами. Кто-то настолько могущественный, что мог стереть с лица земли одного из главных теневых королей мира и оставить всех остальных в полном неведении на целый год.

Старейшина поднял свою сухую, костлявую руку. Поток слов мгновенно иссяк.

— Мы не знаем, кто это, — выговорил старик. — И это единственное, что должно вас по-настоящему пугать. Тот, кто уничтожил Джозефа, сейчас смотрит на нас. Возможно, прямо из этой комнаты.

По спине каждого из присутствующих пробежал ледяной сквозняк. Люди переглянулись с обновлённой, параноидальной ненавистью.

В этот момент таец, сидящий с татуированной шеей, нервно кашлянул, привлекая к себе внимание. Он оттолкнул от себя тарелку с недоеденным мясом и тяжело опёрся локтями о стол.

— Раз уж мы заговорили о будущем и о том, что старый порядок рухнул, — начал таец, его голос звучал хрипло, с нажимом, — у меня есть предложение. Крупное дело. Мне нужны ресурсы. Мне нужно оружие и бойцы.

За столом все повернули головы к нему.

— Деньги у меня есть, — продолжить таец, оглядывая присутствующих. — Я хочу провести военный переворот в своей стране. В Таиланде. С королём и его бандой я так и не смог договориться. Кто из нас ни пытался — королевская семья категорически отказывается делиться влиянием и идти на сделки в сфере производства и транзита наркотических средств. Они закрывают наши лаборатории на севере.

Он сжал кулаки, так что костяшки побелели:— Более того! В последнее время этот дурак в Бангкоке собирается легализовать в определённых туристических районах употребление легких наркотиков и проституцию! Они строят официальный «Тайский Голливуд» для производства легальной порнографии под контролем государства! Вы понимаете, что это значит?! Если это произойдёт, мы потеряем миллиарды! Наш чёрный рынок в Юго-Восточной Азии просто рухнет, потому что туристы пойдут к государственным лицензиатам!

Таец подался вперёд, его глаза блестели от ярости:— На юге Таиланда есть повстанцы-мусульмане. Они давно ждут искры. Я хочу устроить там настоящую бойню, снести королевскую династию и поставить своё правительство. Кто со мной в деле? Кто готов войти в долю и получить свой кусок новой империи?

За столом повисла тяжёлая пауза.

Филиппинский делегат, сидевший рядом с индонезийцем, переглянулся со своим соседом и медленно кивнул:— Нам это интересно, — проговорил филиппинец. — Мы можем дать логистику через острова.

— Индонезия тоже в деле, — отозвался индонезиец. — Нам нужны новые каналы сбыта на континенте.

Гонконгский босс в очках из азиатского блока Китая проговорил:— Моя триада может протянуть закупку тяжёлой техники через макаоские казино.

Американский делегат из Нового Орлеана откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся:— Чёрт возьми, почему бы и нет? Маленькая победоносная война в Азии — это всегда хорошие деньги.

Но тут в разговор вмешались остальные.

Ирландец отрицательно покачал головой и сплюнул прямо на ковёр:— Нет. В политическое дерьмо на другом конце света мы не лезем. Нам хватает проблем с британской короной.

Шотландец сурово поддержал его:— Ищите дураков в другом месте. Мы не революционеры.

Японец в кимоно медленно приподнял подбородок:— Мой клан принимает курс на полную легализацию в Тихоокеанском регионе. Мы выводим капиталы из кровавых конфликтов. Мы не будем участвовать в свержении Тайского короля. Это разрушит наши торговые пути.

Славянин с серыми глазами взглянул на тайца как на сумасшедшего:— Ты хочешь втянуть нас в войну с королевской династией? — спросил он сухим, обжигающим тоном. — Без проблем, мы можем продать тебе оружие. Любое. От автоматов до систем залпового огня. За деньги. За чистые, проверенные деньги. Но бойцов мы тебе не дадим. И ссориться с Бангкоком наша Императрица не собирается. У нашего государства с тайским королём действующие мирные и торговые договоры. Выгребай сам.

Три других китайских триады — старик в шёлковом халате, шанхайский чиновник и босс из Фуцзяни — единогласно высказались против.— Китайскому Двору не нужна нестабильность у своих южных границ, — отрезал шанхаец. — Мы против.

Таец тяжело дышал, его лицо налилось багровой кровью. Он оглянулся на главу стола.

Старейшина, сидевший во главе, медленно поднял глаза. В них не было ничего, кроме глубокой, древней тьмы.

— Общество не будет участвовать в твоём восстании, — вынес вердикт старик. Голос его прозвучал как удар погребального колокола. — Мы занимаемся бизнесом. Мы — бандиты, торговцы, контрабандисты и палачи. Но мы не революционеры. В политические перевороты и войну с монархиями Семья не лезет. Разговор окончен.

Старейшина поднялся с кресла, опираясь на свою чёрную трость. Никто за столом не шелохнулся, пока его маленькая, ссутуленная фигура не скрылась за чёрным шёлком дверного проёма.

Первый акт был окончен. Но зерно нового, ещё более кровавого хаоса уже было брошено в рот сытого, ждущего катастрофы мира.

Шум мелких, шаркающих шагов Старейшины давно стих в глубине подземных коридоров, но тяжёлая, удушливая пауза продолжала висеть над столом. Никто не спешил подниматься или вызывать охрану. В воздухе, пропитанном запахами остывающей жирной пищи, сгоревшего опиума и жжёного сахара, отчётливо витал запах чужого страха — страха перед силой, которую никто из присутствующих не мог ни измерить, ни осязать, ни прижать к стенке. Это был страх невидимки, стоящего у них за спиной с занесённым мечом.

Таец продолжал сидеть, уперевшись руками в полированный край стола. Его бычья шея раздулась, татуированные змеи и защитные руны на коже, казалось, пришли в движение от пульсирующих на висках жил. Капли пота обильно стекали по его щекам, капая прямо на дорогой итальянский пиджак.

— Вы все слепы, — прохрипел он, переводя налитые кровью глаза с итальянца на славянина. — Вы сидите на своих мешках с золотом, на своих портовых терминалах и думаете, что завтрашний день принадлежит вам. Вы думаете, что если вы будете сидеть тихо, как мыши под полом, то тот, кто разорвал Джозефа на куски, не придёт за вами? Вы думаете, вас спасут ваши охранники и купленные министры?

— Джозеф совершил ошибку, — холодно отозвался итальянец, аккуратно складывая белоснежную салфетку и кладя её рядом со своей пиалой. — Он стал слишком громким, слишком наглым. Он начал вести себя так, будто он выше правил, установленных тремя веками ранее. Он решил, что может диктовать условия европейским банковским домам и лезть в суверенные фонды. Его ликвидация — это просто жесткий урок всем нам. Напоминание о берегах, которые не стоит переходить.

— Урок? — таец издал сухой, лающий звук, похожий на кашель смертельно больного пса. — Это был не урок, а демонстрация абсолютного превосходства! Кто-то зачистил его инфраструктуру за две недели! За четырнадцать дней, блядь! Сто сорок два объекта по всему миру! Лаборатории в Лаосе и Мьянме, склады с оружием в Албании, серверные фермы в нейтральных водах Исландии, перевалочные базы в Мексике и Колумбии. Всё было уничтожено практически одновременно! Вы понимаете маштаб? Это не спецслужбы. Спецслужбы увязли бы в собственных бумажках, согласованиях и юридических процедурах через пять минут после начала операции. Это была частная машина. Армия, у которой нет имени, нет флага, нет генералов, которых можно подкупить.

— И ты хочешь привлечь внимание этой армии, устроить кровавую баню в Бангкоке? А ведь маленький след вёл как раз в твою страну. — подал голос сухой африканский барон. Своими искромсанными ритуальными надрезами щеками он походил на ожившую деревянную маску. — Ты дурак, таец. Если там вспыхнет региональная война, сюда придут не только местные королевские войска и тайская разведка. Сюда придут те самые чистильщики, потому что масштабная нестабильность в регионе разрушает их собственные, нам пока неизвестные планы. Они перешагнут через твой труп и даже не заметять его.

— Мои планы уже разрушаются! — рявкнул таец, шарахнув огромным кулаком по столу так, что нефритовые пиалы и серебряные подносы жалобно зазвенели, а остатки бульона выплеснулись на скатерть. — Вы не понимаете, что происходит на Востоке! Вы сидите в Европе и Америке и ничего не видите! Тайский король подписал секретное соглашение с европейскими и американскими фармацевтическими гигантами. Они отдают им все наши каналы! Через три года все наши закрытые лаборатории в джунглях станут нелегальным мусором, который будут выжигать с воздуха армейскими коптерами, а легальные корпоранты будут продавать ту же самую дрянь в аптеках по всему миру под видом медицинских препаратов для нервнобольных! Они забирают у нас наш многомиллиардный бизнес, натянув на себя личину закоников и благодетелей!

— Это естественная эволюция рынка, — спокойно произнёс гонконгский босс, медленно снимая очки в золотой оправе и протирая линзы белоснежным платком. — Синдикат должен адаптироваться к новым реалиям, входить в легальные фармкомпании, покупать их акции, а не устраивать крестьянские восстания с мусульманскими фанатиками и резать полицейских на блокпостах. Вот смотри на якудза. Они уже всё поняли.

— Адаптироваться? — таец сплюнул прямо на дорогой ковёр. — Вы зажрались в своих кондиционированных кабинетах, парни. Вы обросли жиром и акциями. Вы забыли, каково это — держать в руках оружие и выбивать своё право на жизнь железом.

Мужчина славянской наружности с холодными серыми глазами медленно поднялся со своего места. Его внушительная, плотная фигура накрыла тенью часть стола. Серб, сидевший рядом, тоже встал, прекратив крутить свою серебряную зажигалку и убрав её в карман кожаного пиджака.

— Разговор окончен, — проговорил на английском славянин, оглядывая присутствующих своими стальными глазами. — Старейшина сказал своё слово. Официальной поддержки Семьи и Общества у тебя не будет. Если ты решишь действовать сам на свой страх и риск — это твои персональные риски и твоя могила. Но если твоя маленькая война затронет мои поставки сырья через порты Вьетнама или перекроет северные железнодорожные маршруты... я лично пришлю людей, чтобы они сняли с твоей бычьей шеи эту татуированную кожу вместе с головой.

Таец заскрипел зубами с такой силой, что казалось, его эмаль сейчас треснет, но ничего не ответил. Он прекрасно знал, что слова этого человека — не пустая угроза и не дань риторике. За этим славянином стояли тысячи молчаливых, отлично обученных в северных лагерях ветеранов войн, для которых человеческая жизнь не стоила даже потраченного на неё патрона.

Один за другим боссы начали покидать зал. Итальянец ушёл в сопровождении двух молчаливых, бледных телохранителей, возникших из темноты коридора будто ниоткуда. За ним проследовали арабские шейхи, тихо шелестя своими тёмными кандурами и бросая на тайца презрительные взгляды. Африканский генералиссимус и афроамериканец из Нового Орлеана вышли вместе, о чём-то вполголоса споря на смеси французского диалекта и жёсткого американского сленга.

За огромным столом осталась лишь небольшая группа людей, которые не спешили уходить. Они переглядывались сквозь густые, сизые клубы дыма, висевшие под потолком, как плотные предгрозовые тучи над выжженной степью.

Таец продолжал сидеть на своём месте, сжав кулаки. На его лбу вздулись вены. Рядом с ним остался филиппинец — сухощавый человек с мелкими, хищными чертами лица, изрытого оспинами, и глубокими залысинами, и индонезиец — массивный, молчаливый брюнет с тяжёлым, смоляным взглядом, привыкший решать вопросы в доках Джакарты.

Чуть отдалённо сидел представитель одной из китайских триад — тот самый тридцативосьмилетний гонконгец в золотых очках. Он не ушёл вместе со своими старшими, более консервативными коллегами по Поднебесной, предпочтя остаться и выждать.

Из европейцев за дальним углом стола замерли представитель Турции — грубоватый человек с густыми усами, помятым лицом и глубокими шрамами от ножевых ранений, и египтянин в дорогом итальянском пиджаке поверх тёмной сорочки без галстука. В тени у стены также оставался афроамериканец из Нового Орлеана, крутивший на пальце массивный золотой перстень с черепом.

Таец поднял тяжёлую голову и вытер потный лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязный след.

— Вы слышали их, — прохрипел он, переводя взгляд с одного присутствующего на другого. — Старики выжили из ума. Они окончательно ослепли. Они сидят на своих древних сокровищах, как драконы в пещерах, и ждут, пока их всех передушат поодиночке. Они боятся тени Джозефа. Они боятся собственных теней! Они превратились в трусливых баб!

— Старейшина прав в одном, — проговорил гонконгский босс, медленно надевая очки обратно и аккуратно поправляя дужки. — Официально Семья не должна быть втянута в государственный переворот. Это привлечёт слишком много внимания международных наблюдателей, финансовой разведки и создаст ненужные риски для азиатских и европейских финансовых хабов. Но... неофициально... неофициально правила всегда можно обойти, если прибыль превышает риски в несколько раз.

— Неофициально нам всем нужен этот рынок, — перебил его филиппинец, его голос звучал как сухой шелест опавших, отравленных листьев. — Если Бангкок легализует проституцию и порноиндустрию под контролем государства и лицензированных инвесторов, наши доходы на Филиппинах, в Малайзии и Индонезии упадут на сорок—пятьдесят процентов за первый же финансовый год. Туристический поток перенаправится в официальные, безопасные тайские бордели и клубы. Мы потеряем контроль над трафиком живого товара.

— Именно! — рявкнул таец, зловеще подаваясь вперед. — Король Таиланда думает, что он самый умный. Он хочет очистить образ страны для западных инвесторов и сделать из Бангкока чистенький, стерильный диснейленд с контролируемыми публичными домами и аптеками! Он забыл, на чьи кровавые деньги строилась вся эта инфраструктура последние тридцать лет! Он забыл, кто кормил его генералов!

— Каков твой реальный план? — спросил турецкий делегат, подавшись вперёд и опираясь волосатыми руками с широкими ногтями о полированный стол. — Переворот — это не просто пристрелить короля в его загородном дворце или взорвать его кортеж. Это требует сумасшедшей, идеальной логистики. Тебе понадобятся тысячи стволов, тяжёлая артиллерия, миномёты, средства защищённой связи, наёмники, которые не сбегут при первом же обстреле правительственной авиацией или штурмовыми вертолётами.

— У меня есть люди на юге, — отчеканил таец, его глаза вспыхнули диким, нездоровым огнём фанатика. — Мусульманские группировки в провинциях Яла, Паттани и Наративат давно готовы к взрыву. Я снабжал их деньгами, оружием и аммуницией последние пять лет. Им нужна только грамотная оперативная поддержка, инструкторы и тяжёлое вооружение. Кроме того... у нас есть свой человек внутри самой королевской династии.

Эти слова заставили даже холодного, рассудительного гонкондца замереть с очками в руках. За столом снова повисла звенящая тишина.

— Родственник? — тихо, едва слышно спросил индонезиец, сузив глаза.

— Двоюродный брат нынешнего короля, — снизил голос таец до глухого, заговорщического шёпота, оглядываясь на тёмные шёлковые ширмы. — Он и его ветвь семьи давно оттеснены от реальной власти, бюджета и главных финансовых потоков. Они ненавидят правящего монарха до дрожи в руках. Его амбициозная жена уже три года ищет контакты с нами через среднее звено. Они готовы полностью санкционировать переворот, легитимизировать новое правительство в глазах армии и отдать нам полный, абсолютный контроль над всеми теневыми сферами — от наркотрафика до порноиндустрии, казино и торговли людьми. Нам просто нужно дать им армию, оплатить счёт и расчистить путь к престолу через трупы.

— А что насчёт Африки и Ближнего Востока? — подал голос египтянин, нервно поглаживая подбородок. — Откуда пойдёт тяжёлое оружие? Морем или воздухом?

— Оттуда, откуда оно идёт всегда, когда нужно скрыть концы, — таец посмотрел на афроамериканца и турка. — Из закрытых складов в Ливии, Судане и Сомали через турецкие и египетские морские каналы. Нам нужны незасвеченные транспорты, которые пройдут через Индийский океан и войдут в Андаманское море без досмотра.

Афроамериканец из Нового Орлеана тихо зарычал, выражая хищное удовлетворение, и хрустнул пальцами:— Мои парни в порту Джибути и Момбасы могут оформить эти грузы как гуманитарную помощь, буровое оборудование или запчасти для нефтяных вышек. Но это будет стоить дорого. Очень дорого, таец. Никаких кредитов.

— Деньги будут, — твердо произнес таец. — Моя триада из Гонконга профинансирует первый этап через сеть казино и фиктивные структуры в Панаме. Индонезия и Филиппины обеспечат морское прикрытие и перевалочные базы на островах.

— Нам нужно обсудить детали не здесь, — проговорил гонконгский босс, снова надевая очки. Его глаза за линзами стали холодными, как у рептилии. — В этом подземном бункере слишком много ушей. Старейшина знает каждый сантиметр этой системы, здесь каждые пять метров стоят микрофоны и скрытые камеры. Нам нужно место, где нас никто не сможет подслушать. Ни одна спецслужба мира. Ни один чистильщик, уничтоживший Джозефа.

— Где? — спросил филиппинец.

— Открытое море, — выговорил таец, его лицо исказилось мрачной, торжествующей ухмылкой. — Через три дня. В Южно-Китайском море. Посреди нейтральных вод, где на пятьдесят миль вокруг не будет ни одного гражданского корабля и ни одного спутника слежения. Там мы поделим этот мир заново и подпишем приговор Бангкоку.

Ночь над Южно-Китайским морем была чёрной, непроницаемой, как затопленный угольный шурф. Не было видно ни звёзд, ни луны — с севера надвигался всесметающий тропический шторм, и низкие, плотные тучи почти касались, маслянисто-чёрных волн. Волны накатывали с глухим, гробовым гулом, с шумом разбиваясь о стальные борта и обдавая палубы солёными брызгами.

В пятидесяти милях от ближайшего безымянного атолла, посреди абсолютно пустого, штормящего морского пространства, дрейфовала гигантская стодвадцатиметровая яхта. На ней не горело ни одного навигационного огня, все иллюминаторы были задраены светонепроницаемыми стальными щитами. Корпус, покрытый специальным радиопоглощающим чёрным, матовым составом, полностью растворялся в ночной темноте, делая судно похожим на гигантский призрак или мёртвый военный корабль. По всему периметру палубы, скрытые за высокими фальшбортами, дежурили дюжины вооруженных до зубов наёмников в ночных цифровых камуфляжах, с тепловизорами, штурмовыми винтовками и бесшумным автоматическим оружием. На капитанском мостике непрерывно крутился сканер кругового обзора, засекавший любые объекты в радиусе двадцати километров.

Вокруг этой основной яхты, на отдалении трех-четырех миль, дрейфовали еще четыре более мелких катера и скоростных яхты — периметр безопасности. Ни одно судно, ни один военный корабль или беспилотник не мог приблизиться к этой точке незамеченным. В случае опасности у них был приказ топить любого непрошеного гостя без предупреждения.

Внутренний салон главной яхты был оформлен с мрачной, угнетающей роскошью: отделка из тёмно-бордового ценного махагони, глухие кожаные диваны цвета спелой виски, бронированные иллюминаторы. В воздухе стоял стойкий, тяжёлый запах дорогого табака, морской соли, сигаретного дыма, перегретого машинного масла и палёного горючего от работавших на полную мощность вспомогательных дизель-генераторов.

За резным овальным столом кают-компании собрался тот самый узкий круг заговорщиков.

Таец сидел во главе стола, разложив перед собой подробные топографические карты Таиланда, секретные схемы дислокации армейских частей и сопредельных территорий. Его лицо выглядело осунувшимся, под глазами залегли тёмные, почти чёрные тени от бессонницы, но в движениях чувствовалась нервная, опасная, взрывная энергия человека, сжёгшего за собой абсолютно все мосты и поставившего на карту собственную жизнь.

Рядом с ним располагались гонконгский босс китайской триады, филиппинец, индонезиец, афроамериканец из Нового Орлеана, турецкий делегат и египтянин.

— Никаких бумаг, — произнёс гонконгский босс, его ровный голос легко перекрывал тихий гул кондиционера и удары волн о бронированный борт. — Никаких цифровых подписей, банковских свифт-переводов или электронных транзакций на первом этапе. Все расчёты пойдут исключительно через золотые слитки высшей пробы, зарегистрированные на фиктивные офшорные хранилища в Цюрихе, Панаме и Сингапуре, и наличные в трёх главных мировых валютах. Никакого следа в сети.

— Согласен, — буркнул турецкий делегат, выкладывая на карту свою массивную зажигалку и опираясь на стол. — Первая партия вооружения уже формируется в закрытых портах Северной Африки. Мы загрузим три сухогруза под флагами Панамы и Либерии. В трюмах — шесть тысяч автоматов Калашникова, двести станковых пулеметов, переносные зенитно-ракетные комплексы, миномёты и более четырёх миллионов патронов разного калибра. Этого с лихвой хватит, чтобы превратить южные провинции Таиланда в пылающий ад за сорок восемь часов.

— Как вы пройдёте через Малаккский пролив? — спросил филиппинец, прищурив свои узкие, лисьи глаза. — Там дежурят патрули Международного морского бюро, американские спутники и военные корабли Сингапура и Малайзии.

Индонезиец навалился на стол, его смоляные глаза блеснули:— Мои купленные люди в ВМС штатов перекроют радары и отключат системы слежения на нужных нам участках. Мы проведём конвой через Сундский пролив и проведём их по мелководным каналам между островами архипелага Риау. Никто ничего не заметит. К моменту, когда Бангкок поймёт, что происходит на его южных рубежах, оружие уже будет разгружено в джунглях Паттани и роздано боевикам.

— А наёмники? — спросил египтянин, потягивая густой тёмный кофе из маленькой фарфоровой чашки. — Местные мусульманские повстанцы — это просто пушечное мясо, фанатики. Они могут устраивать теракты, взрывать рынки и резать полицейских на блокпостах, но они никогда не смогут взять штурмом укреплённые правительственные кварталы, захватить генеральный штаб и удерживать телецентры под огнём спецназа.

— О профессиональных бойцах позабочусь я, — вставил афроамериканец из Нового Орлеана, расплывшись в хищной, оскаленной ухмылке. — У нас есть три с лишним сотни отборных ветеранов из частных военных компаний, отработавших самые жёсткие контракты в Конго, Ираке, Сирии и Колумбии. Они пройдут под видом туристов, военных инструкторов и специалистов по охране нефтяных объектов через аэропорты Пхукета и Бангкока за две недели до начала операции. Это настоящие псы войны. Они сделают всю самую сложную и самую грязную работу.

Таец ткнул коротким, толстым пальцем в карту, прямо в точку, где располагался Бангкок.

— Главный удар будет нанесён одновременно с трёх направлений, — его голос зазвучал с дикой, фанатичной страстью. — На юге повстанцы начинут широкомасштабное наступление, захватывая городские администрации и оттягивая на себя основные силы королевской армии и элитные части сухопутных войск. В этот же самый момент в столице наша штурмовая группа ликвидирует командующего национальной полицией, начальника генерального штаба и премьер-министра.

— А что с самим монархом? — тихо, с ледяным прищуром спросил гонконгский босс.

— Двоюродный брат короля лично откроет боковые ворота дворцового комплекса для наших штурмовиков, — прошептал таец, и его лицо исказилось уродливой гримасой абсолютного торжества. — Его амбициозная жёнушка уже подготовила манифест о «временном передаче полномочий Совета Королевской Крови в связи с недееспособностью и предательством национальных интересов действующим монархом». Короля и его прямых наследников просто не станет. Зачистка будет абсолютной, беспощадной. Никаких выживших, никаких законных претендентов на престол в эмиграции.

За столом повисла тяжёлая, ледяная тишина. Слышно было только, как за бортом бушует шторм и ревёт океан. Даже самые искушённые, прожжённые преступники за этим столом почувствовали, как вдоль хребта пробежала холодная липкая струйка пота. Они делили не просто контейнеры с кокаином или сутенёрские сети в борделях — они готовили публичное убийство древней монархии, свержение строя и уничтожение целого государства ради сохранения своих многомиллиардных кровавых прибылей.

— Теперь о главном, — продолжил таец, оглядывая заговорщиков тяжёлым взглядом. — О разделе добычи.

Он вытащил из внутреннего кармана своего пиджака плотный лист чёрной матовой бумаги и положил его на стол. На нём уже были нанесены условные обозначения.

— После успешного переворота и официального прихода к власти нашего марионеточного правительства:Первое. Все законы о легализации проституции и порноиндустрии под контролем государства немедленно аннулируются. Создается Закрытая Особая Зона на побережье, юридически и фактически полностью выведенная из-под юрисдикции местной полиции и судов. Контроль над этой зоной, всеми борделями, серверами и трафиком женщин на пятьдесят лет передаётся синдикатам Филиппин и Нового Орлеана.

Афроамериканец и филиппинец переглянулись и удовлетворенно кивнули.

— Второе, — продолжить таец. — Производство и транзит синтетических наркотиков в Золотом Треугольнике переходит под полный монопольный контроль китайской триады и индонезийского синдиката. Никаких налогов, никаких пошлин, никакой отчётности. Все портовые терминалы Бангкока и Лаем Чабанга отдаются вам в бессрочную концессию.

Гонконгский босс чуть заметно улыбнулся и поправил очки:— Вполне допустимо.

— Третье. Турецкая и египетская стороны получают эксклюзивное право на поставку всех видов вооружения, техники и амуниции для новой «Национальной Гвардии» Таиланда, а также эксклюзивные права на транзит сырья через наши морские порты в Европу и на Ближний Восток.

— Договорились, — отрезал турок, ударив ладонью по столу.

Устное соглашение было заключено. Никто не протянул руки для рукопожатия — в этом мире такие жесты ничего не стоили и считались глупой сентиментальностью. Обязательством служили только сотни миллионов долларов, уже вложенные в операцию, и чёткое осознание того, что в случае провала или предательства любой из них будет зверски уничтожен остальными.

В этот момент за бронированными иллюминаторами яхты блеснула гигантская молния. На секунду каюту озарил яркий, мертвенно-белый, почти слепящий свет, выхвативший из темноты бледные, искажённые жадностью и страхом лица заговорщиков. А затем последовал оглушительный, раскатистый удар грома, от которого содрогнулся весь стальной корпус судна.

Шторм набрал полную силу.

Яхта резко накренилась на высокой, чёрной волне. Тяжёлая посуда и карты на столе с сухим звоном сдвинулись с места.

Таец посмотрел в тёмное окно иллюминатора, где среди беснующейся чёрной воды не было видно абсолютно ничего.

И в этот момент каждого из присутствующих в каюте снова пробило то самое чувство — давящее, парализующее предчувствие неизобежной катастрофы, которое началось еще там, за столом Старейшины в подземном бункере. Они думали, что стали вершителями судеб, что они переиграли дряхлых стариков и взяли власть в свои руки.

Но над ними — над этой яхтой, дрейфующей в штормовом море, над их миллионами, оружием, наёмниками и кровавыми планами — продолжала висеть тень. Тень неизвестной, беспощадной силы, которая год назад за две недели сожгла империю Джозефа и теперь молчаливо наблюдала за тем, как глупые, ослеплённый жадностью крысы сами загоняют себя в ловушку.

Заговор был запущен. Но цена, которую им всем придётся заплатить, была неизмеримо выше той, которую они только что расписали на листе чёрной бумаги.

«Заговорщиков всегда губит страх, нерешительность или предательство сообщников. Смятение пресекается не уговорами, а демонстрацией неотвратимости удара» Никколо Макиавелли