Я просто хочу жить...2

Глава 1

Отпуск

Тяжелая застежка-молния на дорожном сундуке от Louis Vuitton смыкалась с особенным, глубоким и бархатистым кликом, который ни с чем нельзя спутать. Этот звук подводил окончательную, победную черту под целой эпохой жизни. На самом дне сумки, бережно укрытый слоями легчайших батистовых блуз, кашемировых кардиганов пастельных оттенков и шелковых платков от Hermès с яркими морскими принтами, покоился главный трофей юности Даын — плотный тубус из темной вишневой кожи. Внутри него лежал свежий диплом Гонконгского университета с золотым тиснением и идеальными оценками.

Даын откинулась на спину прямо на мягкое покрывало, закрыла глаза и сделала первый за долгие годы по-настоящему глубокий, искренний выдох. Годы бессонных ночей, проведенных над фолиантами по макроэкономическому анализу, бесконечные графики финансовых рынков, зачеты по международному праву и изнурительные сессии остались позади. Свобода была не просто красивым словом из книг — она пахла дорогим кондиционером для кожи, тонким шлейфом любимых духов с нотами нероли и сухой замши, а главное — предвкушением жаркого тропического лета.

Первой остановкой на этом пути к абсолютной радости стал Бангкок.

Варни Чеараванон Росс, давняя подруга Даын по учебе в Гонконге и наследница одного из самых могущественных бизнес-кланов Юго-Восточной Азии, встретила её прямо у трапа частного джета. Варни была человеком-солнцем: её громкий смех, сияющие глаза и искренняя теплота моментально сдували любую светскую манерность. Без лишних формальностей, с радостными криками и крепкими объятиями Варни увлекла Даын в белоснежный открытый кабриолет и увезла в фамильное поместье семьи Чеараванон, расположившееся в живописном изгибе реки Чаопрайя.

Этот резиденциальный комплекс меньше всего напоминал обычный дом. Скорее это был закрытый, утопающий в цветах и солнце тропический рай. Традиционные виллы из темного тикового дерева с резными карнизами соединялись крытыми галереями, вокруг шумели каскадные бассейны из естественного изумрудного сланца, а воздух был густо пропитан сладковатым ароматом орхидей. Вежливый, бесконечно тепло улыбающийся персонал в белоснежных ливреях угадывал любое желание девушек еще до того, как они успевали его произнести.

Целую неделю подруги провели в блаженном, незамутненном ничегонеделании, смывая с себя остатки академической усталости.

Утра начинались не с будильников, а с ласковых лучей солнца, пробивающихся сквозь резные жалюзи. Девушки собирались на ленивые, растянутые на три часа завтраки у мраморного борта главного бассейна. Личный бариста семьи Чеараванон каждое утро превращал приготовление кофе в настоящее волшебство. Он варил авторский эспрессо на свежевыжатом кокосовом молоке, добавляя каплю ароматно-сладкого пальмового сахара, щепотку натертого мускатного ореха и палочку корицы. К кофе подавали большие серебряные подносы со спелыми манго, драконьим фруктом, рамбутанами и миниатюрными тайскими пирожными с нежным кремом из пандана.

Днем, когда экваториальное солнце заливало город золотом, девушки отправлялись на реку. Затянув ярко-желтые спасжилеты поверх брендовых купальников, они с хохотом носились на мощных гидроциклах по волнам Чаопрайи. Мимо проносились старинные деревянные длиннохвостые лодки, украшенные гирляндами из свежих жасминов, блестели позолоченные многоярусные крыши буддийских храмов и отражали солнце стеклянные фасады современных пятизвездочных отелей.

А вечерами Варни превращалась в главную хозяйку бангкокской ночной жизни. Специально для Даын она устраивала закрытые вечеринки на частных крышах самых высоких небоскребов столицы. Под зажигательные ритмы тайского попа, перемешанного с европейским house-звуком, пентхаусы наполнялись счастливой золотой молодежью Азии: сыновьями малазийских магнатов, наследницами сингапурских галерей и молодыми тайскими актерами. Девушки пили ледяные коктейли из свежего лайма и лемонграсса, танцевали до упаду, смотрели на раскинувшийся внизу неоновый океан огней и смеялись от души.

Это была идеальная, безупречная неделя — без единого слова о геополитике, курсах валют или макроэкономике.

Вернувшись в Корею, Даын из расслабленной тропической неги моментально попала в самый эпицентр столичного блеска и праздничного ликования. Страна с размахом праздновала день рождения Его Величества.

Корейский король — мужчина невероятного ума, тонкий ценитель изящных искусств, покровитель фундаментальных наук и прогрессивный реформатор — лично принимал гостей в недавно отреставрированном и заново позолоченном дворцовом комплексе Кёнбоккун. Древние павильоны утопали в море зажженных бумажных фонариков, гирляндах из живых цветов и звуках дворцового оркестра, исполнявшего традиционные партии в мягком переложении для струнного квартета.

Весь высший свет элитных сеульских районов — Сонбук-дона и Чондам-дона — блистал в этот вечер. Члены королевской семьи, министры, руководители, меценаты и старинная аристократия прогуливались по мощеным дорожкам дворцового сада. Наряды гостей поражали роскошью: традиционные ханбоки из тяжелого шелка, расшитые золотом и серебром, гармонично соседствовали с вечерними платьями от парижских кутюрье.

Даын выглядела просто ослепительно. Она выбрала элегантный наряд нежно-персикового цвета с тончайшей вышивкой в виде цветущих слив по подолу, дополненный нитью южноморского жемчуга и лаконичной высокой прической. Едва ступив на дворцовую площадь, она тут же оказалась в самом центре внимания своих школьных подруг, с которыми не виделась несколько лет.

Баннам, которая полгода назад вышла замуж за перспективного молодого дипломата из Министерства иностранных дел, выглядела весьма чинно, но при этом вовсю сплетничала о последних пикантных слухах из высшего света Парижа, наперебой пересказывая, кто из дипломатического корпуса попался на недозволенных романтических связях в Версале.

Мин Джи, с головой увлеченная венчурными инвестициями и международным фондовым рынком, весь вечер ходила за Даын по пятам и шутливо пыталась выведать у нее закрытые гонконгские инсайды о предстоящих размещениях акций китайских технологических гигантов, уверяя, что её капитал просто обязан поработать на перспективных стартапах.

Андон Ким — представительница одной из самых древних и влиятельных фамилий страны — весь вечер искала глазами в толпе своего старшего брата. Она очень хотела познакомить его с Даын, рассчитывая на красивый и перспективный союз, но своенравный юноша так и не появился на царственном приеме, предпочтя, по слухам, закрытые ночные гонки столичного автоклуба.

Чхве Кёнджу, всегда отличавшаяся импульсивным и веселым характером, как-то слишком быстро напилась коллекционным шампанским у фуршетного стола, устроила небольшой смешной конфуз, уронив бокал на мантию одного из судей, и под добрый хохот подруг была вынуждена быстро уехать домой на личном лимузине под присмотром личного водителя.

Сеун же просто не отходила от Даын ни на шаг, держа ее под руку и на одном дыхании эмоционально рассказывала, как проходила свою шестимесячную архитектурную практику на Филиппинах, боролась с тропической влажностью и проектировала роскошные частные виллы для местной элиты.

Шум праздника, звон хрусталя и громкие разговоры шутливо затихли для Даын, когда у резного Королевского павильона она случайно столкнулась с молодым человеком.

Его звали Кан Мин У. Он был сыном ближайшего личного советника короля по экономическому развитию и совсем недавно вернулся из Германии, где с отличием окончил Мюнхенский технический университет по специальности «передовое машиностроение».

Мин У обладал удивительным, легким и искрометным юмором, яркой улыбкой и совершенно не походил на чопорных, пафосных и зажатых в рамки корейских наследников семейных бизнесов. В его глазах горел тот самый живой огонь любопытства к миру, который Даын так ценила в людях.

Они непринужденно проговорили почти два часа в тихой, сокровенной части королевского сада — у пруда с распустившимися розовыми лотосами, чьи лепестки мягко светились в лучах вечерней подсветки. Смеясь, они обсуждали, насколько забавно и мило выглядит строгий корейский придворный этикет с его бесконечными глубокими поклонами после европейской непринужденности и гонконгской финансовой свободы.

Мин У рассказывал смешные истории о баварских профессорах, а Даын делилась байками о гонконгских профессорах макроэкономики. Уходя и прощаясь у главных ворот дворца под первые залпы праздничного фейерверка, Мин У смущенно, но с очень открытой и теплой улыбкой попросил у Даын номер её личного телефона.

После шумного, дышащего суетой и светскими обязанностями Сеула Даын отправилась на семейную виллу, укрытую на южном побережье острова Чеджу.

Это было место абсолютного, звенящего покоя и душевного тепла, скрытое от посторонних глаз густым массивом столетних черных сосен. Вилла расположилась прямо на утесе, с которого спускалась частная деревянная лестница к изолированному пляжу с темным вулканическим песком. Здесь не было слышно ничего, кроме размеренного шума океанского прибоя, крика чаек и шелеста сосновых иголок под теплым морским ветром.

Именно здесь, на залитой ярким полдневным солнцем просторной террасе из натурального камня, к Даын медленно подошла бабушка.

Эта женщина всегда являлась главой и негласным моральным арбитром их семьи. Строгая, непоколебимая в вопросах традиции и дисциплины, она когда-то яростно противилась поездке Даын на учебу в Гонконг, считая, что корейской девушке из благородного рода следует получать образование исключительно дома.

Однако теперь бабушка мягко и бесконечно тепло улыбалась. На ней был простой домашний ханбок из умятого льна, а в руках она держала фарфоровую пиалу с парящим ячменным чаем, от которого исходил родной, уютный хлебный аромат. Опустившись в кресло напротив внучки, женщина произнесла:

— Даын-а. Ты долгие годы была абсолютно образцовой дочерью, послушной внучкой и лучшей студенткой в своем университете. Твой разум слишком перегружен сухими книгами, цифрами, графиками и чужими ожиданиями. Пора наконец выпустить эту красивую птицу на волю. Попутешествуй по миру. Посмотри своими глазами, как ярки, удивительны и не похожи друг на друга люди на разных континентах, пока у тебя есть это благословенное, редкое время абсолютной свободы. Проживи его так, чтобы потом улыбаться при каждом воспоминании.

Даын с глубокой нежностью обняла бабушку, вдохнув знакомый с детства аромат ячменного чая и сушеных трав. Её чемоданы были собраны за считанные часы.

Мир, в который отправилась Даын летом 2000 года, представлял собой удивительную, яркую, контрастную и местами невероятно забавную политическую и культурную мозаику.

Благодаря безграничным финансовым возможностям своей семьи и разветвленной сети влиятельных друзей отца, Даын путешествовала как настоящая принцесса нового века — на роскошном семейном бизнес-джете Gulfstream IV с бежевым кожаным салоном, фамильных яхтах, останавливаясь исключительно в закрытых частных резиденциях и легендарных отелях планеты.

В Японии Даын принимали на роскошной вилле давних деловых партнеров отца в старинном Киото. Страной правил мудрый и почитаемый император, а Токио и Киото встретили девушку безупречным сервисом, высокоскоростными поездами, цветущими садами и закрытыми светскими раутами, где подавали саке вековой выдержки из частных императорских погребов.

Затем ровно по графику Gulfstream взял курс на Пекин. В Китае уже не одно десятилетие бурлила молодая, амбициозная Республика, строящая новую экономику, однако на закрытых светских приемах и в высших дипломатических кругах все равно решающим и самым авторитетным оставался голос блистательной Императрицы-матери — хранительницы древних традиций династии.

Даын удостоилась чести посетить закрытый официальный банкет в Летнем императорском дворце. Там она лично вела неспешную, утонченную светскую беседу с самой Императрицей-матерью, обсуждать тонкости производства сучжоуского шелка и особенности университетского образования на острове Гонконг, в то время как республиканские министры и чиновники высшего ранга послушно и с глубоким уважением ждали своей очереди аудиенции в сторонке.

В великой Османской империи, раскинувшейся на два континента и объединившей богатейшие торговые пути, правил величавый, прогрессивный и невероятно щедрый султан Мурад VII.

Стамбул мгновенно оглушил Даын густым, пряным ароматом свежесваренного мате, крепкого турецкого кофе, редких специй с Египетского базара и невероятной роскошью. Даын три дня подряд плавала на огромной семейной яхте по проливу Босфор, любуясь величественными силуэтами древних минаретов, переплетающимися с яркими неоновыми вывесками ультрамодных ночных клубов на побережье.

На грандиозном приеме во дворце Топкапы султан Мурад VII лично отметил безупречный, аристократический английский язык Даын, похвалил ее эрудицию и в знак уважения к ее семье подарил ей эксклюзивный коллекционный изумрудный браслет ручной работы османских ювелиров.

Дальше путь лежал в Европу, и здесь контрасты между государственными устройствами и образом жизни людей были просто поразительными и захватывающими.

Во Франции, где после революции свергли короля, в Париже царил перманентный, хаотичный, но невероятно шармовый и романтичный бардак. Правительства менялись каждые две недели, на улицах Монмартра уличные художники громко спорили с философами, а Даын весело и беспечно пила холодное шампанское в полулегальном закрытом клубе под звуки аккордеона, пока за окном шумела очередная студенческая демонстрация.

Германия встретила её строгим, прагматичным Сеймом, где все работало как швейцарские часы. В Берлине Даын встретилась с университетскими друзьями Кан Мин У, которые показали ей ультрасовременные техно-клубы и приватные галереи авангардного искусства.

В Российской Империи, где у власти стояла статная и волевая императрица и император, Даын застала сказочный сезон Белых ночей в Санкт-Петербурге. Она каталась на катере по Неве и посещала грандиозные балы в Зимнем дворце.

Пролетая над Варшавой, пилот Даын пошутил, что в Польше время остановилось: шляхта и паны уже 35 лет не могли выбрать президента, превратив политику в бесконечное ток-шоу.

Прибыв в Лондон, Даын оказалась в эпицентре англосаксонского величия. Британский король железной рукой правил огромной империей, включая колониальные территории США. В Америке Нью-Йорк был цветущей, богатой колонией Британской короны, где лорды строили небоскребы. В Ирландии Даын пила стаут под кельтский фолк, а в Шотландии слушала сказки о привидениях в замке Эдинбурга.

Эти три месяца стали временем чистого счастья. Она скупала кутюрные коллекции в Нью-Йорке и Лондоне, пробовала дайвинг на Мальдивах и танцевала на лучших верандах мира, заведя сотни замечательных друзей.

Когда её Gulfstream IV наконец коснулся шасси взлетно-посадочной полосы в сеульском аэропорту Кимпхо, Даын вышла на высокий трап свежая, сильно загорелая, смеющаяся, с горящими азартом глазами. Она была полна сил, невероятных впечатлений и готова к любым свершениям.

А на VIP-парковке у терминала, облокотившись на капот новенького, сверкающего серебром спортивного автомобиля, с огромным букетом свежих белых пионов её уже терпеливо ждал Кан Мин У. Настоящая жизнь только начиналась!

«От работы никто не умер, об отдыхе и говорить нечего».Бернард Шоу

Глава 2

Стажёр

Если кто-то в закрытых светских салонах Чондам-дона или в кулуарах сеульских бизнес-центров всерьез полагал, что после трех месяцев беззаботного рая на океанских яхтах, эксклюзивных частных джетах и лучших курортах планеты Ли Даын падет духом, заскучает или впадет в хандру в кабинетах корпоративной империи, он просто абсолютно не знал её характера!

В семье Ли из поколения в поколение свято соблюдался один незыблемый, закаленный временем обычай: каждый наследник династии после получения университетского диплома должен был без исключений пройти трехлетнюю «экспресс-обкатку» — жесточайшую, насыщенную и глубокую стажировку в самых разных, порой диаметрально противоположных подразделениях семейного конгломерата. От гигантских судостроительных верфей и тяжелой промышленности до изысканных Домов высокой моды и цифровых технологий. Только пройдя сквозь эту школу, погрузившись в производство с самых низов, можно было по-настоящему почувствовать, с какой частотой и ритмом бьется сердце гигантского бизнеса.

Для Даын эта перспектива не казалась каторгой, рутиной или тяжелым бременем. Она восприняла трехлетнюю стажировку как самую захватывающую стратегическую игру в своей жизни — грандиозный квест с бесконечным запасом энергии, где у неё был безлимитный кредит доверия, а потрясающими декорациями выступал весь сияющий, устремленный в будущее Сеул и развивающиеся регионы Азии 2000-ных годов. Она испытывала искренний, детский восторг от каждого прожитого дня этого нового этапа!

Первым пунктом назначения по ироничному и тонко продуманному решению отца стали верфи тяжелой промышленности на самом южном побережье страны. Никакого шелка от Hermès, кашемира или парижской косметики!

В свой самый первый рабочий день Даын приехала к проходной завода на ослепительном спортивном купе с открытым верхом — подарке родителей на окончание учебы и мирового турне. Двигатель машины рокотал мягко и басовито, привлекая взгляды охранников. Однако, зайдя в персональный гардероб, Даын без малейшего сожаления сменила дизайнерский наряд на форменный темно-синий комбинезон из плотного рабочего хлопка. Чтобы добавить образу капли привычного шика, она изящно приталила его широким кожаным ремнем с бронзовой пряжкой и аккуратно надела белоснежную каску с защитным логотипом компании.

Даын закрепили за отделом логистики и крупногабаритной погрузки гигантских сухогрузов. Поначалу седые, суровые инженеры, отдавшие морю и металлу сорок лет жизни, смотрели на «хрупкую внучку председателя» с огромной опаской и скепсисом, ожидая капризов, жалоб на пыль и частых отгулов. Но Даын, моментально вспомнив бессонные ночи над конспектами в Гонконгском университете науки и технологий (HKUST) и горячие академические споры с профессором Чаном о портовых мощностях и оптимизации морских путей, мгновенно включилась в работу. Уже к концу первой недели она полностью перечертила устаревшую схему погрузки контейнеров для нового океанского судна. Новая математическая модель позволила сэкономить компании ровно один миллион долларов еще до того, как сухогруз спустили с дока на воду! Образование действительно правило миром.

Настоящая дружба с рабочим коллективом закрепилась не в директорских кабинетах, а на вечерних улицах припортового городка. Вместо чистых, чинных и скучных обедов в ВИП-столовой для высшего руководства Даын каждый вечер лично водила молодых инженеров, чертёжников и проектировщиков в местную шумную таверну. Там, в клубах аппетитного пара, под весёлый звон запотевших бокалов с ледяным лагером и громкое шкворчание сочных кусков свиной грудинки — самгёпсаля — на раскаленном углистом гриле, Даын становилась главной душой компании. Она с упоением и яркими деталями травила невероятные байки из своего недавнего путешествия: «Вы бы видели эти улицы! Представьте: Париж, Монмартр, вечер, а на мостовую выбегает толпа французских анархистов с факелами и начинает качать мой Мерседес! А я сижу внутри, допиваю шампанское и думаю только о том, как бы они не поцарапали свежую полировку!» Слушая её смех и захватывающие истории о том, как османский султан Мурад VII в своем дворце лично надевал ей на запястье редчайший изумрудный браслет, суровые строители кораблей и мостовых кранов хохотали до слез, стуча бокалами по деревянным столам. Они влюбились в свою новую молодую начальницу без памяти, видя в ней не недосягаемую аристократку, а искреннего, умного и невероятно обаятельного лидера, способного встать плечом к плечу с любым из них.

Едва Даын успела привыкнуть к запаху морской соли, раскаленного металла и утренних туманов южного порта, как совет директоров семейного холдинга принял решение перебросить её на совершенно иной фронт — в креативное агентство и департамент люксового ритейла, занимавшийся продвижением ведущих европейских модных домов по всей Восточной Азии. Вот здесь потенциал Даын развернулся на полную мощность! Офис агентства, расположенный в самом сердце престижнейшего сеульского района Чондам-дон, буквально искрился от бесконечных чашек крепчайшего эспрессо, глянцевых эскизов, образцов редких тканей и непрерывных споров стилистов. Даын ворвалась туда как свежий весенний вихрь. В первый же день своей работы она безжалостно завернула три скучные, стандартные рекламные кампании, собрав весь руководящий состав в конференц-зале: — Мы живем в новом миллениуме! — задорно объявила она, бросив на стол стопку серых макетов. — Кому сейчас нужны эти чопорные, застывшие позы из прошлых веков? Мы делаем моду для молодого, дерзкого поколения! Дайте мне настоящий драйв, вспышки неона, уличную энергию и неповторимый корейский колорит!

Когда до даты официального открытия нового флагманского бутика в Сеуле оставались считанные дни, выяснилось, что для центральной инсталляции интерьера и ограниченной коллекции платьев срочно требуется редчайший тайский шелк ручной выделки, который находился в строжайшем дефиците на азиатском рынке. Менеджеры по закупкам бились в истерике, подписывая отрубы и отсканированные факсы. Даын лишь улыбнулась, достала из сумочки свой новенький сотовый телефон-раскладушку с перламутровым корпусом и набрала знакомый номер в Бангкоке. — Варни, спасай! Мне нужен лучший шелк твоего региона, и он нужен вчера! — смеясь, произнесла Даын в трубку. Варни Чеараванон Росс решила проблему за пять минут. Уже на следующее утро спецрейс личного самолета CP Group приземлился в Сеуле с закрытыми рулонами драгоценной ткани наивысшего качества. Грандиозная презентация флагманского бутика прошла с оглушительным, небывалым успехом. Все главные глянцевые издания Сеула и Токио еще целую неделю выходили с заголовками о «феноменальном чутье и железной хватке молодой госпожи Ли». Даын, читая эти статьи за утренним кофе, лишь весело фыркала: «Льстецы! Мама, наверное, опять подключила свои связи в прессе, чтобы порадовать дедушку».

Естественно, жизнь Даын в этот насыщенный период не сводилась к одним лишь отчетам, графикам и модным показам. Ее пейджер, а затем и яркий сотовый телефон буквально разрывались от нежных сообщений. Кан Мин У оказался удивительно романтичным, внимательным и изобретательным кавалером. Поскольку и Даын, и Мин У постоянно находились под прицелом объективов светских фотографов и корреспондентов деловых газет, каждое их свидание превращалось в настоящий приключенческий детектив с побегами и маскировкой. Мин У мог совершенно внезапно приехать к черному выходу офиса на винтажном итальянском мотороллере мятного цвета. Даын, прямо в лифте скинув строгий деловой пиджак и надев защитный шлем поверх вечерней укладки, с громким смехом запрыгивала на заднее сиденье. Они мчались по освещенным неоном набережным реки Ханган — подальше от бдительных взглядов прессы и опеки.

Впрочем, личная телохранительница Даын, верная Суджин, всегда знала о маршруте своей подопечной. Она незаметно следовала за накреняющимся мотороллером на безопасном расстоянии в черном седане с тонированными стеклами, искренне радуясь за счастье молодой госпожи так же, как и личные охранники Мин У, сопровождавшие пару на втором автомобиле.

Они ужинали в уютных, маленьких ресторанчиках, спрятанных в тихих переулках Итэвона или у подножия гор, где подавали лучшую домашнюю еду. Смеясь, они обсуждали строгие традиции своих влиятельных семей, делом доказав, что новое поколение способно строить жизнь по собственным правилам. Даын отчетливо ощущала: весь этот огромный, сложный мир, зажатый в тиски вековых устоев и формальностей, постепенно и мягко уступает перед её звонким смехом, энергией и легкими шагами. Ей предстояло еще два с лишним года круговерти: Перевод в департамент микросхем и полупроводников. Управление сетью пятизвездочных отелей. Запуск проектов спутникового вещания. Но Даын точно знала — она не просто справится с любой задачей, она превратит эту корпоративную стажировку в самое лучшее и незабываемое шоу Сеула!

Когда дедушка перевел Даын в департамент высоких технологий и полупроводников в Сувоне, он напутствовал её сухо и строго: — Там сидят суровые парни, Даын. Там нет места вашей моде, шелкам и развлечениям. Но Даын восприняла это напутствие как прямой вызов своей фантазии. В 2000 году весь мир буквально бредил развитием интернета, процессорами, сотовой связью и «проблемой Y2K», которая, к всеобщей радости, прошла абсолютно бескровно. На заводе по производству инновационных микросхем все сотрудники ходили в смешных ярко-желтых защитных скафандрах, напоминавших экипировку космонавтов. Даын моментально нашла общий язык с молодыми разработчиками. Обнаружив, что средний возраст инженеров в закрытой лаборатории составляет всего 26 лет, а парням приходится работать по 14 часов в сутки без выходных, она решила устроить для них нечто грандиозное. В одну из пятниц, согласовав все организационные вопросы с главой службы безопасности, Даын организовала закрытый техно-рейв прямо на подземной парковке исследовательского центра.

Она выписала того самого диджея из Берлина, с которым познакомилась во время своего евротура. Парковка преобразилась: ультрафиолетовый свет, неоновые лампы, ящики с элитными энергетиками и сочный, глубокий бас. Сотни счастливых инженеров и приглашенных девушек танцевали прямо в своих рабочих комбинезонах до самого утра. Начальники цехов поначалу схватились за сердце от такой дерзости, но когда в следующий понедельник производительность отдела выросла на рекордные 40%, Даын официально и единогласно провозгласили «главной музой корейского хай-тека».

В середине зимы Даын бросили на передовую гостиничного бизнеса — в главный пятизвездочный отель семьи в самом центре Сеула. Ей досталась должность исполнительного директора по гостеприимству. И надо же было такому случиться, что именно в первую неделю ее работы в отель с официальным визитом прибыла представительная делегация лордов из Шотландии и группа высокопоставленных чиновников из Российской Империи. Шотландские лорды, привыкшие к строгому эдинбургскому уставу, с порога требовали овсянку на воде определенной температуры и редкий сорт виски, а российские дипломаты желали свежих блинов с икрой ровно к пяти часам утра. Шеф-повар отеля рвал на себе волосы и находился на грани нервного срыва. Даын, включив все свои знания в области международных отношений и кулинарные навыки, полученные в Гонконге, лично спустилась на центральную кухню. — Мы сделаем настоящий азиатско-европейский фьюжн! — решительно объявила она кухонной бригаде.

На следующее утро шотландцам подали традиционный корейский суп из женьшеня и курицы, но оформленный в строго викторианской серебряной посуде, а русским — изысканные горячие блинчики со сладкой начинкой из бобов и диких ягод с острова Чеджу. Иностранные гости были в таком нескрываемом восторге, что глава шотландской делегации, лорд Мак Маклеод, лично поднял бокал за «прекрасную и мудрую госпожу Ли, спасшую престиж международной дипломатии в Азии».

Несмотря на сумасшедший рабочий график, Даын успевала жить на полную катушку. Каждые вторые выходные она собирала любимых друзей на семейной вилле на острове Чеджу или в Сеуле. Её роскошное спортивное купе летело по прибрежным серпантинам острова под громкую, любимую музыку. На эти уик-энды из Бангкока прилетала Варни. Девушки устраивали настоящие «антикризисные девичники». Они запирались в уютной гостиной с видом на океан, заказывали у личного повара горы морепродуктов на гриле, открывали коллекционное шампанское и по международной видеосвязи созванивались с Чаном, который в это время строил карьеру в Гонконге. — Даын, мой отец просто в ярости! — со смехом рассказывала Варни, примеряя огромные солнечные очки прямо в комнате. — Я перевела инвестиции CP Group в постройку арт-галереи вместо нового птицеперерабатывающего завода! Он кричал на весь Бангкок так, что попугаи в саду улетели! — О, это еще пустяки, — смеясь, отвечала Даын. — Мой дедушка вчера узнал, что я перевела годовой бюджет маркетинга на спонсорство главного фестиваля уличных танцев в Сеуле. Он молчал ровно три часа, а потом строго попросил купить ему два билета в VIP-ложу! А мама так просто счастлива — это ведь отличное пополнение для ее благотворительных проектов.

Отношения с Мин У развивались как в лучшем, самом теплом романтическом кино. Он не пытался поразить Даын демонстрацией богатства — её этим невозможно было удивить. Вместо этого он дарил ей то, чего ей не хватало больше всего среди корпоративных отчетов: чистую, беззаботную радость, искренность и глубокую любовь. Один из самых запоминающихся вечеров случился в середине апреля. Мин У буквально похитил Даын прямо со скучного и затянувшегося заседания совета директоров. Даын вышла на улицу в строгом сером костюме от Yves Saint Laurent, а Мин У уже ждал её у входа на своем винтажном автомобиле Lancia мятного цвета. Даын со смехом запрыгнула на кожаное сиденье, поцеловала его в щеку, и они поехали на холм Намсан, где как раз пышно зацветала вишня, осыпая дорогу розовыми лепестками. Они сидели прямо на капоте его машины, которую Мин У припарковал на смотровой площадке с видом на весь город, пили сладкое банановое молоко из маленьких пластиковых бутылочек и смотрели на бесконечный океан неоновых огней Сеула. — Знаешь, — тихо произнес Мин У, нежно смотря на неё. — Все в городе только и говорят о том, что ты станешь следующим председателем империи. Железная леди Ли. Даын повернулась к нему, её глаза блестели от искреннего счастья и азарта: — Пусть говорят! Но сначала эта «Железная леди» выиграет у тебя во все игровые автоматы в подземном переходе. Поехали, я угощаю! Тем более я уже точно знаю из надежных источников, что ты возглавишь автомобильное подразделение вашей империи уже в следующем году! Она чувствовала себя абсолютно, безгранично счастливой. Семейный бизнес оказался не тяжелой обузой, а огромной, увлекательной игровой площадкой, где она крутила шестеренки миллиардной корпорации с легкой улыбкой, меняя правила игры под себя и доказывая всему миру, что новое поколение Ли пришло побеждать с радостью в сердце!

«Скажи мне — и я забуду, покажи мне — и я запомню, дай мне сделать — и я пойму». — Конфуций

Глава 3

Две семьи

Солнечные лучи, мягко пробивавшиеся сквозь ажурные, вековые кроны сосен в тихом саду особняка семьи Кан, весело и непринужденно плясали на паркете просторной, наполненной светом гостиной. В воздухе витал уютный, домашний аромат свежесваренного молотого кофе, печеных яблок с корицей и едва уловимые ноты селективных духов с оттенками белой лилии.

Госпожа Кан, одетая в домашнее, но невероятно элегантное шелковое платье цвета слоновой кости, с огромным и видимым удовольствием расставляла на столе изысканный фарфоровый сервиз, привезенный когда-то из Лиможа. Каждая чашка была украшена тончайшей ручной росписью с золотой каймой, а серебряные ложки приятно и тихо поколачивали по хрустальным блюдцам.

Муж госпожи Кан — главный советник короля по экономическому развитию, мужчина степенный, обладавший глубоким умом и непререкаемым авторитетом в правительстве — устроившись в глубоком кожаном кресле у открытого окна, то и дело поглядывал на старинные настенные часы. Он наслаждался этим редким, драгоценным воскресным утром, которое протекало абсолютно без тревожных звонков из королевской канцелярии и срочных заседаний министерского кабинета.

— Наш Мин У сегодня убежал из дома ни свет ни заря, — с легким, теплым смешком заметила госпожа Кан, аккуратно наливая в чашку мужа крепкий, парящий кофе. — Сказал, что ему непременно нужно заскочить в мастерскую за каким-то особым хромированным зеркалом для его любимого винтажного мотороллера. Но я-то отлично видела, как он еще на рассвете тайком и с особым усердием полировал свой второй, запасной защитный шлем.

Отец семейства весело сощурился, откладывая в сторону свежий, еще пахнущий типографской краской выпуск газеты «Чосон Ильбо»:

— Ну, ради Чжень, дочери министра финансов Китая, он бы точно не стал полировать шлемы на рассвете. Скорее, заперся бы в кабинете с чертежами новой автомобильной турбины или планом маркетингового продвижения, лишь бы только не ехать на очередную чинную чайную церемонию. К слову, о министре… Его супруга вчера на благотворительном базаре во дворце Кёнбоккун буквально прижала меня к стене у фонтана. Спрашивала, когда мы наконец устроим официальный обед для наших детей. Чжень, видишь ли, привезла из Сорбонны диплом с отличием и редчайшую партитуру для арфы XVII века.

Госпожа Кан присела напротив мужа, изящно подперев подбородок рукой и глядя на супруга с особенным, глубоким пониманием: — О, Чжень — чудесная, воспитанная девочка, само воплощение аристократического благородства. Но давай будем предельно честны, дорогой. Наш сын три года прожил в Мюнхене, дышал воздухом европейской свободы, гонял по автобанам на спортивных машинах и буквально бредил цифровой революцией. Если мы заставим его жениться на девушке, которая падает в обморок от резкого звука мотора и считает высшим проявлением чувств совместное чтение древних конфуцианских стихов, наш дом быстро превратится в унылый монастырь. К счастью, Мин У уже сам нашел идеальное противоядие от этой чопорности. — Ты имеешь в виду ураган по имени Ли Даын? — улыбка советника короля стала еще шире, а в глазах зажглись теплые искры. — Весь кабинет министров только её и обсуждает последние два месяца! На последнем экономическом совете старый председатель Ли — её дедушка — прямо-таки светился от гордости, хотя и пытался из последних сил напустить на себя суровый и непреклонный вид. Он как бы вскользь упомянул, что Даын за один месяц перестроила всю логистическую цепочку их судостроительного крыла на юге. Старые директора сначала ворчали и писали жалобы, а теперь называют её не иначе как «наша золотая госпожа». — А как она перевернула агентство в Чондам-доне! — подхватила госпожа Кан, и её глаза радостно заблестели. — Моя подруга, чья дочь работает там старшим стилистом, рассказывала в полном восторге. Даын пришла на презентацию новой коллекции в строгом деловом костюме, но стоило дизайнерам предложить скучный, классический концепт, как она заявила: «Мы вступаем в новое тысячелетие, господа! Нам нужен неон, скорость и корейский драйв, а не унылые кружева!» И ведь оказалась абсолютно права — бутики бьют все рекорды продаж. Но больше всего меня восхищает её характер. При всём её колоссальном богатстве, при том, что она дружит с тайским конгломератом CP Group, ходила на личной яхте султана Мурада VII и пила шампанское на Монмартре, в ней нет ни капли высокомерия.

— Да, наш сын нашел себе абсолютную ровню, — задумчиво произнес отец, делая медленный глоток кофе. — И я говорю далеко не о деньгах. Семья Ли — это, конечно, финансовые титаны, но Даын ценна сама по себе как личность. Вчера после закрытой аудиенции Его Величество подозвал меня к окну, выходящему на королевский сад, и сказал: «Кан, я видел многих молодых людей на моем приеме. Большинство из них смотрят на меня со страхом или ищут выгоду для бизнеса. Но внучка председателя Ли… у этой девочки удивительно живой, блестящий ум. Она говорила со мной о реформах в Гонконге так, будто мы старые партнеры по шахматам. Присмотритесь к ней, такие люди — настоящее будущее нашей короны». Представляешь? Сам король в восторге от неё! Дедушка, наверное, хочет передать ей всё своё наследие. Госпожа Кан мягко откинулась на спинку стула, её лицо лучилось абсолютным счастьем и душевным спокойствием. Для матери не было ничего лучше, чем видеть своего сына искренне влюбленным, да еще и в такую потрясающую девушку. — Ну, раз уж сам Его Величество дал свое благословение, то министру финансов придется деликатно отказать, — весело подытожила она, пододвигая к мужу тарелку с теплыми рисовыми пирожными. — Мы не будем вмешиваться. Наш Мин У имеет полное право на свободу выбора, а его сердце уже сделало этот выбор на все сто процентов. Пусть ухаживает, пусть совершает безумства, возит её на своих игрушках, дарит цветы и кормит уличной едой. Если Даын войдет в наш дом как невестка, у нас никогда не будет скучно. Мы получим не просто умницу и красавицу, а настоящее солнце, которое согреет всю нашу семью. — Полностью согласен, дорогая. Нужно будет ещё поговорить со старшими родственниками. Но твоя мама уже бесповоротно влюблена в Даын по рассказам, — ответил советник, поднимая чашку в шутливом и победном тосте. — За новую эпоху, за двадцать первый век и за то, чтобы наш сын не упустил самую потрясающую девушку Сеула!

В то же самое воскресное утро в Сонбук-доне, в главном особняке семьи Ли, за массивным столом из столетнего темного дуба тоже звенел тонкий фарфор, но атмосфера здесь была куда более монументальной. Впрочем, монументальной она казалась лишь со стороны — сегодня в доме чеболей царило редкое, по-настоящему легкое, теплое и праздничное настроение. Самой Даын дома не было — она еще на рассвете умчалась на завод в Сувон, заявив родителям, что «инженеры новой смены не должны ждать начальство ни минуты». Семья собралась в узком кругу: суровый, но бесконечно любящий внучку председатель Ли (дедушка), отец Даын и та самая строгая бабушка, которая когда-то стучала серебряной палочкой по столу, а теперь с мягкой улыбкой пила утренний ячменный чай. Разговор предсказуемо свернул на личную жизнь их молодой «золотой госпожи». Влиятельные семьи Сеула уже выстроились в огромную очередь с официальными предложениями о помолвке, но у Даын, кажется, был свой собственный, абсолютно четкий план. — Этот мальчик, Кан Мин У, вчера снова привез её за полночь, — со смешком заметил отец Даын, аккуратно намазывая ягодный джем на свежий тост. — Я смотрел в окно. Она сидела на его древнем мотоцикле, вся растрепанная, в моем старом университетском худи поверх кутюрного платья, и смеялась так искренне, что было слышно на всю улицу. Знаете, папа, а ведь он мне искренне нравится. У него отличное немецкое образование, он не заглядывает нам в рот ради контрактов и чертовски хорошо разбирается в технологиях и бизнесе. Мы бы могли построить пару современных морских автовозов для их автомобилей и грузовиков. И заводы в Южной Америке и Африке — это чертовски интересные совместные проекты. Мы и так партнеры в сырье и рекламе. Нужно будет серьезно подумать...

Бабушка деликатно промокнула губы шелковой салфеткой и согласно кивнула: — Его мать — прекрасная, воспитанная женщина из древнего рода, у них безупречный дом и отличные традиции. И сам Мин У… в нем есть то благородное озорство и искренность, которые сейчас крайне редко встретишь среди молодых людей. Он смотрит на нашу Даын не как на наследницу миллиардов и выгодного бизнес-партнера, а как на самую редкую, драгоценную жемчужину. Наша девочка заслужила быть по-настоящему счастливой, а не просто стать частью холодной деловой сделки. Старый председатель Ли, до этого молча изучавший аналитические отчеты за прошедшую неделю, медленно опустил очки на кончик носа. Его глаза, повидавшие немало тектонических сдвигов в азиатской экономике, хитро и с гордостью блеснули. Он со стуком поставил чашку на блюдце: — Мин У — парень толковый, одобряю полностью. Сын главного советника короля — это прекрасный фасад и надежный тыл для семьи. Но у меня на Даын планы куда масштабнее, чем просто управление нашими текущими коммерческими делами!

Дедушка подался вперед, и его голос приобрел ту самую бархатную, но стальную силу, которой он десятилетиями ворочал международными рынками: — Как она закончит стажировку, покажет этим старым козлам в директорате, как работает новое мышление, а потом… потом я лично заберу её с собой в Голубой дом. Я хочу ввести Даын в большую политику! Её диплом международных отношений HKUST, её связи с султаном Мурадом VII, её дружба с CP Group в Таиланде — это готовый министр иностранных дел нового века! Хватит нам сидеть только в бизнесе. Пора Ли Даын менять законы всей Кореи! Реакция семьи на это громкое заявление была мгновенной и совершенно разной, обнажив все внутренние течения дома Ли. Отец Даын пришел в полный восторг: он едва не выронил нож для масла, его глаза загорелись нескрываемым азартом: — Отец, это абсолютно гениально! Даын на международной дипломатической арене — это будет полный, абсолютный триумф! Она заставит весь Сейм Германии и совет лордов Шотландии плясать под нашу дудку. Ты видел, как она вела переговоры в Макао? Да наши чеболи получат такие преференции на мировом рынке, что мы оставим позади всю Азию! Бабушка же оказалась в легком ужасе и протесте: она эмоционально всплеснула руками, и её серебряная палочка снова предупреждающе звякнула о фарфор: — Политика?! Вы с ума сошли, мужчины! Это же грязь, бесконечные интриги, постоянные нападки прессы! Наша внучка — нежная, светлая девочка, она только-только начала жить в свое удовольствие, путешествовать на яхтах и радоваться жизни. Вы хотите бросить её в этот змеиный совет при дворе? Мин У её на мотороллере катает, они банановое молоко пили у вишневых деревьев, а вы её под прицелы телекамер?! Только через мой труп! Дедушка лишь снисчительно рассмеялся на этот эмоциональный бунт жены: — Женщина, ты абсолютно плохо знаешь нашу внучку! Наша Даын — «нежная девочка»? Да она построила весь командный состав верфей на юге так, что они до сих пор ходят перед ней по струнке! В ней течет моя кровь. Ей нравится эта игра, она получает от этого колоссальный драйв! Он откинулся на спинку стула, глядя на цветущий сад за окном, и довольным тоном подытожил: — Пусть Мин У ухаживает, пусть они веселятся и едят уличную еду. Парень из семьи советника короля — идеальная партия для будущей королевы корейской дипломатии. Мы дадим ей ещё несколько лет абсолютной свободы и веселья, а потом я лично открою перед ней двери в высшую лигу. И поверьте мне, Сеул еще никогда не видел такой блистательной, умной и красивой политики!

«Человек может стать человеком только благодаря воспитанию. Он — то, что делают из него другие».Иммануил Кант

Глава 4

Яма

Сырость — не просто влага на ткани, а живое, въедливое, слизистое существо, ползущее под плотный брезент комбинезона с неторопливой жестокостью палача. Через несколько часов после того, как крышку заколотили, она окончательно смешалась с липким, холодным потом, ледяным серым налётом выпадавшим на моей коже. Земляная яма, вырытая во влажной, напитавшейся ядовитыми соками глине в сотне метров от речного русла, не просто пахла — она буквально дышала тяжелым, гробовым холодом, хотя наверху, за пределом этой удушливой могилы, жестоко и безумно плавились вьетнамские тропики, захлебываясь от несносной жары и гудения слепней.

В ушах, заполненных густой, запекшейся кровью, все еще стоял непрерывный, вибрирующий, низкий гул — эхо недавнего взрыва оборонительной «лимонки». Каждая вибрация отдавала в затылок тупой, тошнотворной болью, словно кто-то скреб гвоздем по внутренней стороне черепа. Но эта боль была ничем по сравнению с тишиной. Липкая, мертвая, пропитанная испарениями гниющих орхидей и разлагающейся плоти тишина давила на барабанные перепонки с мощью гидравлического пресса.

Мутные, тяжелые, похожие на вытекший гной воды Меконга где-то совсем рядом неторопливо и безучастно уносили вниз по течению изувеченные, распухшие трупы Пхая и Томаса. Их плоть уже разъедали речные раки и мелкие паразиты, а там, на залитом темной, густой кровью деревянном пирсе, остался Эмилио Пальма.

Живой? Едва ли. Мертвый? Скорее всего, его изрубленное тело уже кормило тропических мух на прибрежном песке.

Мой девяносто девятый цикл с самого первого вздоха сорвал абсолютно все привычные резьбы, превратив знакомый сценарий в кровавое месиво. История, которую я помнила до мельчайших деталей — до каждого шага, до каждой случайной реплики прохожего в прошлых жизнях, — треснула, накренилась и окончательно пошла по совершенно новому, неизвестному и беспросветно мрачному пути.

На третьи сутки моего пребывания в этой земляной ловушке, когда судороги от обезвоживания начали скручивать пальцы ног в неестественные узлы, тяжелая деревянная крышка ямы наверху со скрипом и отвратительным, костеломным скрежетом сдвинулась в сторону. Ослепительный, раскаленный солнечный столб мгновенно ударил по расширенным, отвыкшим от света зрачкам, заставив меня жгуче зажмуриться до резкой, физической боли, до крика, застрявшего в высохшей гортани.

Сверху в темноту ямы с глухим, чавкающим стуком полетела грязная пластиковая канистра с грубо обрезанным горлом. Из нее на глинистое дно выплеснулась мутная, пахнущая болотной тиной, фекалиями и тухлой рыбой вода. Вслед за канистрой упал комок серого, склизкого, покрытого зеленоватой плесенью и кишащего крошечными личинками риса.

— Ешь, крыса! — донесся сверху гортанный, злой вьетнамский лай, перемежаемый сплевыванием густой табачной слюны.

На этом сложном, мяукающем языке я знала от силы сотню бытовых и военных терминов. «Ничего, — отстраненно, без единой эмоции подумала я, стиснув зубы так, что эмаль затрещала. — Выучу и его. До последнего проклятия, до каждой интонации боли. Я обязана выжить. Выжить, чтобы спалить этот лагерь дотла».

Слипшийся комок риса отвратительно разил мышиным пометом, сыростью и въедливой плесенью. В моем далеком тридцатом цикле от одного только этого запаха меня бы моментально вывернуло наизнанку желчью и кровью. Но сейчас, в девяносто девятом воплощении, я абсолютно хладнокровно, зернышко за зернышком, скрупулезно запихивала эту мерзкую, давящуюся массу себе в рот. Я исправно глотала личинок, тщательно пережевывая каждый грамм сквозь подступающую к горлу тошноту.

Моему маленькому, истощенному телу требовались калории. Без минимального топлива этот биологический механизм — хрупкая костяная рама, обтянутая детской кожей, — не протянет и недели. А мне нужно было жить во что бы то ни стало. Чистая, идеальная кожа без единого синяка или шрама — жестокое, нечеловеческое требование Высшего голоса — требовала от меня немедленного, хирургически выверенного действия, а не жалости к себе, не бессмысленного скулежа или детских слез.

Еще через два дня меня наконец вытащили на поверхность. Грубая, пропитанная солью, гнилью и старой кровью веревка въелась в подмышки, безжалостно обдирая плотную ткань брезентового комбинезона и оставляя на теле глубокие, красные полосы, которые подсохнут и заживут только через недели.

Наверху меня ждали трое. Их лица были глубоко изъедены старой оспой, грязные армейские френчи без каких-либо знаков различия покрывала въевшаяся пыль и засохшие пятна чужих испражнений, а в абсолютно мертвых, стеклянных глазах читалась привычная, тупая жестокость людей, для которых человеческая жизнь не ценнее одного ржавого патрона калибра 7.62.

Меня волоком, как мешок с костями, притащили в полуразрушенный, отсыревший бетонный дот, оставшийся в этих адовых джунглях еще со времен войны с французами. В воздухе висел тяжелый, удушливый запах извести, ржавчины, старой гари и человеческого страха, пропитавшего стены за годы допросов. Посреди единственной комнаты стоял массивный железный стул с облупившейся черной краской. Меня прикрутили к нему толстой стальной проволокой — намертво, так, что жесткий металл через тонкий брезент врезался прямо в кости запястий и лодыжек, пережимая вены.

Пытки начались без долгих предисловий, без единого лишнего слова или формального предъявления обвинений. Им абсолютно не нужен был переводчик — они прекрасно знали, что я понимаю их речи. Но им были жизненно необходимы ответы на вопросы, которые казались им сумасшедшим бредом:

— Кто я такая на самом деле?

— Откуда у восьмилетней девки взялись навыки профессионального ликвидатора высокой квалификации, откуда у меня пистолет?

— Почему я свободно, без акцента говорю на европейских и азиатских языках?

— Сколько именно Триада Ло готова заплатить за мою голову?

Старший из них — коренастый уродина с глубоким, рваным шрамом через всю верхнюю губу, из-за которого были постоянно видны его гнилые, желтые зубы, — не стал использовать ножи или каленый металл. Они работали подчеркнуто чисто, как заправские костоломы из закрытых спецтюрем Министерства общественной безопасности.

— Ты слишком дорого стоишь, маленькая сука, чтобы мы портили твой товарный вид, — прошипел он на ломаном, косноязычном английском, натягивая на мои предплечья толстые, промасленные кожаные наручи. — Но твое нежное тело сейчас само расскажет нам абсолютно всё. До последней капли.

Они использовали старый полевой телефонный аппарат с индуктором — классическую, адскую систему «ТА-57». Зачищенные провода с оголенными медными концами аккуратно обмотали вокруг моих мочек ушей и пальцев ног, предварительно обильно смочив их соленой, концентрированной водой для максимальной проводимости. В одной из своих прошлых жизней я видела подобное оборудование на военных складах, но никогда прежде не испытывала его разрушительное действие на собственной шкуре.

Когда старший с садистской ухмылкой крутанул массивную ручку генератора, концентрированный электрический ток со звуком взбесившегося, гудящего шмеля мгновенно ударил прямо в мою нервную систему.

Это абсолютно не было похоже на обычный удар кулаком или клинком. Это была тотальная, иссушающая, разрывающая на атомы боль, которая буквально выжигала мозг изнутри. Мои мышцы спазмировались с такой страшной, нечеловеческой силой, что суставы едва не вылетали из своих суставных сумок с глухим треском. Глаза моментально затопило багровой пеленой закипевших сосудов, дыхание перехватило, а из самого горла вырвался хриплый, прерывистый, нечеловеческий крик, от которого со стен осыпалась побелка.

Они крутили ручку генератора снова и снова, наращивая обороты, смакуя каждую судорогу. Пытка током сменялась так называемым «сухим утоплением»: на мое лицо накладывали плотную, сложенную в несколько слоев грязную ветошь и медленно, тонкой струйкой лили ледяную воду из кувшина, заставляя легкие гореть от непреодолимой, панической иллюзии полного захлебывания.

Затем следовал жестокий массаж бамбуковыми палочками по суставам — без внешних синяков, но так, что сама надкостница невыносимо стонала от глухой, пронизывающей боли, отдававшей в самые зубы.

Я теряла сознание ровно четыре раза. И каждый раз, с трудом приходя в себя от ледяной воды, брошенной в лицо, я видела перед собой серый, покрытый плесенью и запекшейся слизью бетонный потолок дота и вспоминала свой девяносто восьмой цикл.

Там, в прокуренном, залитом кровью Макао, перед тем как снайперская пуля снесла мне полчерепа, выбрызгав мозги на стену, я на практике узнала, что такое настоящая ментальная смерть. Эта текущая физическая боль была лишь временным, смешным раздражением нервных рецепторов. Мой разум, закаленный вечностью, окончательно отделился от тела. Я смотрела на свои собственные мучения со стороны, словно на дешевый, плохо снятый, поцарапанный боевик с разбитого VCD-диска.

Я не сказала им абсолютно ничего, кроме заученной, как молитва, легенды:

— Меня зовут Мэй Линг. Я просто переводчик босса Ло. Я ничего не знаю про ваши склады. Я только считала деньги и слушала чужие слова.

На третий день непрерывных, изощренных допросов, когда в воздухе дота установился стойкий запах паленой кожи и озона, в полутемную комнату вошел четвертый человек. На нем был чистый, идеально отглаженный френч китайского военного образца без единой пылинки и дорогие, отполированные до зеркального блеска кожаные туфли, резко контрастировавшие с местной грязью. Это был либо высокопоставленный офицер вьетнамской ячейки, либо куратор из северных синдикатов.

Он молча, с глубоким отвращением посмотрел на мое бледное, покрытое крупными каплями холодного пота, но абсолютно чистое от видимых ран лицо, а затем без предупреждения влепил старшему костолому оглушительную, звонкую пощечину, от которой тот отлетел к стене.

— Идиоты! Скот! — выплюнул он на чистейшем мандаринском диалекте. — Из Гонконга только что пришел прямой приказ! Босс Ло выставил за неё такую огромную цену, что мы на эти деньги можем купить три океанских траулера с потрохами! Она — уникальный феномен. Живой компьютер Триады! Если с её головы упадет хоть один волос или если вы повредите ей голосовые связки — я лично скормлю вас всех живодерне в Лаокае!

Меня немедленно и суетливо, дрожащими руками отвязали от железного стула. Затекшие руки полностью потеряли чувствительность, превратившись в холодные плети, ноги абсолютно не держали, но я, преодолевая дикую слабость, заставила себя встать ровно на бетонном полу.

Мои серо-голубые глаза встретились с холодным взглядом китайского офицера. Он еле заметно вздрогнул от того леденящего, нечеловеческого холода, который неожиданно увидел в зрачках восьмилетнего ребенка.

— Переодеть. Отправить в лагерь «Север». В Лаокай, — отрывисто скомандовал он подчиненным. — Никому пальцем не прикасаться к ней. Она — неприкосновенный товар высшей категории.

Меня бросили в темный, воняющий бензином и трупным ядом кузов закрытого армейского грузовика «ЗИЛ-131». Я видела такие старые машины в фильмах. Почти трое суток мы беспрерывно тряслись по разбитым, размытым тропическими дождями грунтовкам, постепенно уходя от влажного русла Меконга на самый север Вьетнама — к границе с китайской провинцией Юньнань, в Лаокай.

Это были суровые, проклятые края, где неоновые вывески Манилы или Гонконга казались далекой, никогда не существовавшей сказкой. Здесь безраздельно правил первобытный, грязный мрак полувоенных лагерей, глухих деревень, окруженных колючей проволокой и минами.

В кузове вместе со мной ехали еще несколько связанных девчонок и парней из горных племен Камбоджи, предназначенных для подпольных борделей Куньмина. Они были истощены, ободраны и забиты до полусмерти. Но ко мне они даже не пытались приблизиться, отползая в дальний угол кузова каждый раз, когда я поворачивала голову. Вьетнамские конвоиры смотрели на меня с суеверным страхом и затаенной злобой. Мой жесткий, пропитанный пылью брезентовый комбинезон стал для меня надежной броней.

Лаокай встретил нашу колонну непроглядным, серым туманом, ледяным горным ветром и въедливым, тошнотворным запахом дешевого китайского угля. Главная база синдиката располагалась в бывших французских каменных казармах, глубоко вгрызшихся в массивные, черные гранитные скалы.

Меня заперли в отдельной, относительно сухой камере с массивной железной дверью и забранным решеткой смотровым окошком. Здесь было значительно чище, чем в земляной яме Меконга: на каменном полу лежал чистый соломенный матрас, а в углу стояла глиняная миска с нормальным, белым рисом и кувшин с чистой питьевой водой.

Я спокойным, неторопливым движением села на матрас, привычно поджав под себя ноги. Общая ситуация оставалась крайне критической, но стратегически я выиграла самое главное — время.

Теперь я была надежно защищена их собственной безграничной, уродливой жадностью. Меня категорически нельзя было трогать, насиловать или калечить. Для всего этого вооруженного сброда я превратилась в живой золотой слиток, который они панически боялись даже случайно поцарапать.

Я медленно закрыла глаза и начала мысленно перебирать воображаемые струны и аккорды на своей любимой гитаре, скрупулезно восстанавливая в памяти каждую строчку песен Бритни Спирс и лирических баллад Пусана.

Мой чистый, неоскверненный голос был при мне. Мой разум оставался абсолютно прозрачен, выверен и смертоносен. Вьетнамцы искренне думали, что везут на заклание лишь ценный, беззащитный товар. Но они своими же руками доставили идеального, беспощадного троянского коня в свое главное, защищенное гнездо.

До моего четырнадцатилетия оставалось еще долгих шесть лет. И этот опасный, пропитанный кровью раунд в Лаокае я собиралась выиграть абсолютно любой ценой, чего бы это ни стоило моим палачам.

«Неизвестность — самая мучительная из всех пыток».Альфред де Мюссе

Глава 5

Новые игроки

Серый, пропитанный испарениями отсыревшего гранита туман Лаокая продержался недолго. На исходе второй недели моего вынужденного пребывания во влажных, темных французских казармах небо над черной зубчатой грядой скал окрасилось в тревожный, грязно-багровый цвет.

Это не был рассвет. Это горели расположенные на самой китайской границе подпольные склады прекурсоров и кустарные лаборатории по переработке опия-сырца. Взрывы бочек с эфиром и ацетоном долетали до нас сухими, глухими ударами, от которых по стенам камеры ползла мелкая штукатурная пыль.

Нападение началось ровно в три часа ночи — в тот самый глухой, мертвый час, когда даже самые опытные часовые засыпали на деревянных вышках, оглушенные жарой, мошкарой и паленым опиумом. Это была не регулярная армия, не пограничные войска и даже не профессиональные ликвидаторы Триады Ло. Тишину ущелья разорвал истошный, утробный вой сотен глоток — дикий, первобытный клич, от которого кровь стыла в жилах, а затем в разбитые окна казарм с оглушительным звоном полетели стеклянные бутылки с зажигательной смесью. Горящий бензин и гудрон моментально заполнили коридоры, превращая воздух в раскалённую гарь. Базу штурмовали повстанцы — дикая, гремучая, неуправляемая помесь дезертиров из вьетнамской армии, партизан старой закалки, картельных наемников из Золотого Треугольника и диких горных племен Черных Кха. Эта банда жила по своим, запредельно жестоким, кровавым законам. В их мире марксистские лозунги времен Вьетнамской войны намертво переплелись с первобытными обрядами язычников и волчьими понятиями азиатских синдикатов. Пощады здесь не было ни для кого. Массивная дубовая дверь моей камеры вылетела внутрь от страшного удара тяжелой кувалды. В образовавшемся проеме, клубящемся дымом, вырос низкорослый, жилистый дикарь с лицом, сплошь покрытым глубокими ритуальными шрамами в виде змеиной чешуи. На нем был рваный, засаленный камуфляж, ожерелье из высушенных человеческих ушей на шее, а в смуглой руке он сжимал тяжелый, окровавленный мачете-головок. Он грубо, с хриплым ругательством схватил меня за шиворот брезентового комбинезона и одним рывком выволок во внутренний двор на плац.

Старинные французские казармы за считанные минуты превратились в настоящую скотобойню. Вьетнамских боевиков из гарнизона, которые еще вчера с методичной жестокостью допрашивали меня с помощью тока и воды, повстанцы подвешивали за ноги к деревянным балкам, заживо сдирая с них кожу в честь своих лесных языческих богов. Кровь текла по наклонным камням плаца густыми, черными струями под бледным, мертвенным светом луны, смешиваясь с пеплом и копотью. Всех уцелевших согнали к центру огромного ритуального костра, вокруг которого боевики вперемешку с шаманами племени Кха уже вовсю распивали кокосовый самогон, смешанный с еще теплой кровью убитых врагов. Меня с силой толкнули на колени в грязную, пропитанную липкой щелочью пыль рядом с тяжелораненым вьетнамским солдатом — тем самым, который охранял мою одиночную камеру. Его левое ухо было небрежно отрезано, а из простреленного плеча темными толчками шла густая кровь. Из тумана, грациозно и неторопливо покачивая бедрами, вышла сама командир нападающих.

Её звали Тхи Линь, но на самых темных подпольных рынках Бангкока, Сайгона и Манилы её знали под именем «Черная Сколопендра». Это была поджарая, сухопарая женщина лет сорока пяти. На ней были тяжелые армейские ботинки, забрызганные чужими мозгами, и разодранная на рукавах камуфляжная форма. На груди, прямо поверх обнаженной кожи, висели тяжелые буддийские амулеты, перемешанные с костяными бусами из сушеных человеческих фаланг. Половину её лица уродовал старый ожоговый шрам от белого фосфора, стянувший левый глаз в вечный, безумный прищур. В правой руке она небрежно держала длинный армейский мачете, с лезвия которого на камни лениво капала темно-рубиновая кровь. Она медленно пошла вдоль шеренги стоящих на коленях пленных. Каждого второго она лично осматривала с леденящим душу, абсолютно нечеловеческим безразличием. Если человек казался ей бесполезным или просто не нравился её единственному уцелевшему глазу, Тхи Линь легким, почти ленивым кивком отправляла его под ножи своих шаманов. Один из вьетнамских радистов попытался умолять её о пощаде, падая в грязь и хватая за ботинок. Женщина даже не посмотрела на него — просто с размаху опустила тяжелый каблук ему на переносицу, раздавив кости лица в месиво, и пошла дальше.

Когда она остановилась точно напротив меня, холодный кончик её мачете уперся мне прямо в яремную впадину на шее. Сталь мгновенно окрасилась каплей моей крови. Раненый солдат рядом со мной внезапно закричал на ломаном, искаженном мандарине, отчаянно пытаясь выторговать свою никчемную жизнь: — Не убивайте её, госпожа! Не надо! Это не просто девка! Это кукла босса Ло! Белая ведьма с голубыми глазами! Её привезли с южного траулера! Она умеет развлекать, поет как ангел и знает все языки материка! Сам Ло выставил за неё миллионный выкуп, он хочет купить её обратно у нас! Она — чистый золотой слиток! Тхи Линь медленно убрала мачете от моей шеи. Её единственный здоровый глаз сузился, изучая мою тонкую фигуру в грязном брезентовом комбинезоне. Вокруг костра воцарилась зловещая тишина. Шаманы племени Кха замерли со своими ритуальными ножами, вглядываясь в мои немигающие серо-голубые глаза. Для них я была чудовищем. Белая кожа, покрытая чужой бурой кровью, и взгляд, в котором не было ни капли детского страха — только холодная память девяноста восьми прожитых смертей. Я видела таких сук, как Тхи Линь, в тридцать седьмом и шестидесятом циклах. Их жестокость всегда подпитывалась вечным страхом потерять власть. Женщина присела передо мной на корточки, обдав меня запахом дешевого табака, опиума и сырого мяса. Она схватила меня за волосы, резко дернув назад, так что затрещали шейные позвонки. — Кукла Ло, значит? — прошипела она на чистом кантонском, проверяя мою реакцию. — Та самая Мэй Линг, о которой гудит весь Пасай и Гонконг? Живой переводчик? — Да, госпожа, — ответила я на безупречном кантонском, добавив в голос ровно столько сочности и глубины, сколько требовалось, чтобы заворожить эту безумную суку. — Я знаю, сколько стоит моя голова. И я знаю, что босс Ло заплатит вам втрое больше, чем собирался отдать этим собакам. Если вы сохраните товар в чистоте. Тхи Линь на секунду опешила от моей наглости и чистоты произношения. Затем на её изуродованном лице расплылась хищная, уродливая усмешка. Она с силой оттолкнула меня от себя, заставив упасть лицом в грязь, и резко поднялась. — Солдата — шаманам, пусть снимут с него кожу для новых барабанов, — лениво приказала она на диалекте племени. — А эту мелкую сучку завернуть в чистые циновки и тащить в мой личный джип. Охранять так, будто это ваши собственные яйца. Кто прикоснется к ней, решив повеселиться — лично сниму кожу от паха до шеи и привяжу над муравейником. Эта тварь принесет нам столько оружия и кокаина, что мы сможем взять Ханой.

Рядом со мной истошно закричал солдат — двое дикарей с татуированными лицами вонзили ему железные крюки под лопатки и поволокли к костру. А меня грубо вздернули на ноги. Меня вели по темным коридорам партизанских укреплений, вырубленных прямо в скалах. Вокруг висели сушеные черепа врагов, пахло сырым мясом, дешевой марихуаной и опием-сырцом. Законы цивилизации здесь умерли окончательно, уступив место первобытному хаосу Тхи Линь.

Но я шла вперед, и внутри меня росла ледяная уверенность. Босс Ло хочет выкупить меня обратно? Прекрасно. Значит, сценарий возвращения на большую арену синдиката уже написан. Я отпустила свой страх на пирсе Меконга, и теперь, шагая мимо ритуальных костров язычников, я точно знала: каждый их обряд, каждая капля пролитой крови лишь приближает день, когда восьмилетняя Мэй Линг сама станет хозяйкой их никчемных жизней. Стоимость моей свободы росла с каждым часом, и Черная Сколопендра Тхи Линь еще не знала, что сама кует свой собственный смертный приговор. Но мне нужно продержаться.

Прошло два часа и начало светать на горизонте.Тхи Линь резко поднялась, швырнув пустую пиалу на деревянный стол. На её изуродованном шрамами лице расплылась хищная, плотоядная усмешка. Она не стала дожидаться финала. Времени у партизан не было. — Времени мало. Триада уже на подходе, — прорычала Сколопендра, натягивая на плечи портупею с кобурой от тяжелого «Кольта». — Выволакивайте эту сучку. Если Ло заметит на ней хоть один свежий порез, я лично выпущу вам кишки. Двое массивных дикарей из племени Черных Кха, пахнущих сырым мясом и дешевым опиумом, сорвали меня с места. Мои босые ноги едва коснулись ледяного пола, как меня полуволоком потащили через темные коридоры выработок наружу. Брезентовый комбинезон, впитавший капли крови под воротником, неприятно холодил грудь, но я оставалась абсолютно спокойной. Страх умер на пирсе Меконга.

Нас встретил проливной тропический ливень, превративший землю Лаокая в сплошное глиняное месиво. Вспышки молний на мгновение выхватывали из темноты жуткие картины: на деревьях вокруг базы покачивались изуродованные, обезглавленные трупы солдат гарнизона, с которых ливень смывал последнюю кровь. Партизаны Тхи Линь заканчивали свою кровавую жатву. Меня грубо швырнули на заднее сиденье открытого трофейного джипа M151 MUTT, оставшегося здесь еще со времен французской кампании. Машина была модифицирована под нужды картеля: вместо заднего тента стоял тяжелый пулемет «Браунинг» M2, за ручками которого устроился беззубый шаман с ритуальными татуировками на веках. Тхи Линь прыгнула на переднее сиденье, резко врубила передачу, и джип с ревом сорвался с места, разбрызгивая во все стороны кровавую грязь лагеря. Вместе с нами в колонну встали еще три грузовика, до отказа набитых вооруженными до зубов боевиками.

Дорога к границе шла через глухие джунгли по самому краю обрыва. Джип швыряло на ухабах так, что металлические борта то и дело больно били меня по ребрам, но моя идеальная память фиксировала каждый поворот, каждое поваленное дерево. Я помнила эту дорогу по сорок шестому циклу — тогда мы с аргентинцем попали здесь в засаду китайского спецназа, и меня разорвало напополам очередью из крупнокалиберного пулемета. Сейчас засад не было. Была только беспросветная, удушающая предрассветная тьма и рев мотора. Тхи Линь то и дело оборачивалась, проверяя, жива ли я. Её единственный уцелевший глаз безумно блестел в свете приборной панели. — Твой хозяин везет три миллиона долларов наличными и чистый кокаин из портов Хайфона! — прокричала она сквозь шум ливня и рев двигателя. — Если это ловушка, Мэй Линг, я буду сдирать с тебя кожу по сантиметру в день, пока мы будем бежать в лаосские горы! Я ничего не ответила. Я смотрела на свои маленькие детские руки, сжатые в кулаки. Шесть лет до моего четырнадцатилетия.

Через два часа безумной скачки по джунглям джип резко затормозил у самой кромки воды. Мы прибыли к устью реки Наньси — естественной границе между Вьетнамом и Китаем. Вода в реке из-за ливня поднялась и казалась абсолютно черной, бурлящей массой, пахнущей илом, гнилым деревом и смертью. — Выгружай товар! Быстро! — скомандовала Тхи Линь, передергивая затвор своего «М-16». Меня выволокли из машины и потащили к берегу, где в зарослях слоновой травы покачивалась длинная, узкая деревянная лодка-сампан с подвесным мотором, кустарно сваренным из автомобильного дизеля. Вода в реке пенилась, смывая с моего комбинезона остатки грязи. Партизаны действовали с профессиональной жестокостью картелей. Двое боевиков прыгнули на нос лодки, держа автоматы наготове. Тхи Линь села на корму, лично контролируя румпель мотора. Меня бросили на грязное, покрытое слизью и чешуей дохлой рыбы дно лодки, прямо к её ногам. Жесткое дерево пахло соляркой и старой кровью.

Мотор взревел, выплевывая в черную воду облако сизого, вонючего дыма. Сампан сорвался с места, разрезая тяжелые волны Наньси и направляясь к середине реки — туда, где на нейтральной полосе, среди густого тумана, уже проступали силуэты тяжелых бронированных катеров синдиката. Я лежала на дне лодки, чувствуя, как вибрация мотора отдается в моих костях. Ливень хлестал меня по лицу, смывая чужую засохшую кровь. Впереди, в тумане, меня ждал человек, который убил меня в десятках прошлых жизней. Но в этот, девяносто девятый раз, у него не было шансов. Я была готова.

«Плен сдирает с человека всё наносное, обнажая либо чистую сталь характера, либо гниль». Василь Быков.

Глава 6

Путешествие в...

Двухтактный кустарный дизель сампана выл на пределе своих механических возможностей. Вонючий, черные клубы мазутного дыма застилали глаза, выедая слизистую, а вибрация от перегретого мотора передавалась прямо через деревянный настил дна, заставляя мелкую дрожь проникать в каждую кость моего восьмилетнего тела.

Но в тот самый момент, когда волнорезы и тёмные, угловатые, бронированные силуэты катеров Триады босса Ло проступили сквозь серую, пропитанную ядовитым туманом хмарь на середине реки Наньси, Тхи Линь резко, всеми своими жилистыми силами крутанула румпель вправо.

Лодку с тяжелым, глухим треском швырнуло на черную, бурлящую прибрежную волну, поднятую непрекращающимся тропическим ливнем. Мы не пошли на заготовленный, просчитанный до мелочей обмен.

— Сука накрашенная! — выплюнула Тхи Линь в непроглядную, вибрирующую темноту, тяжело и прерывисто дыша сумасшедшей смесью опиумного перегара, тухлого пота и сырого мяса. — Он выставил пулеметчиков на левом мысу! Думал, Черная Сколопендра глупее его гонконгских дешевых шлюх?! Прикрой нос, мразь, уходим в протоки!

Боевики на самом носу лодки слаженно вскинули свои потертые, забрызганные речной тиной автоматы, когда сзади, со стороны катеров Триады, раздался тяжелый, глухой, ритмичный стук — Ло быстро понял, что его перехитрили. Очередь крупнокалиберного «Браунинга» со свистом и страшным, давящим гулом вспорола черную воду буквально в десяти метрах за нашей кормой, подняв высившиеся на два метра фонтаны грязной пены, перегнивших листьев и ила. Но легкий сампан уже на полной скорости влетел в узкое, заросшее плотной, жесткой слоновой травой устье притока. Высокие, остролистные камыши моментально сомкнулись над нашими головами, словно гнилые зеленые зубы гигантского мифического чудовища. Нас ждал Лаос — глухой, дикий, абсолютно неподконтрольный ни одному государственному закону мир горных банд, опиумных плантаций, языческих культов и жестоких картелей. Тхи Линь с самого начала не собиралась отдавать меня за три миллиона долларов наличными. В её воспаленной, отравленной опиумом и бешенством партизанской голове уже зрел совсем другой, выверенный по-волчьи план: увести «живой компьютер» Триады в свои скрытые лаосские лагеря, до последней капли выжать из моей восьмилетней памяти все банковские счета, логистические маршруты поставок и личные контакты босса Ло, а затем перепродать меня его заклятым конкурентам из тайваньского Бамбукового союза за цену, вчетверо превышающую первоначальную. Для этого ей нужно было лишь доставить меня живой через триста километров настоящего тропического ада. Мы шли против течения каменистыми горными речушками трое бесконечных, изнуряющих суток. Проливной ливень не прекращался ни на минуту, превращая речную воду в густой, желтый кисель из глины, смытых с гор древних деревьев и вымытых из джунглей разлагающихся, распухших трупов. Боевики племени Кха сидели на занозистых бортах, не снимая склизких от пота и дождевой воды пальцев с спусковых крючков своих автоматов. Я лежала на самом дне, слушая, как ржавая, пахнущая мазутом забортная вода медленно заливает мои босые, грязные ноги. Жесткий брезентовый комбинезон натер мне промежность и бедра до сплошного кровавого месива, но я даже не шевелилась. Моя идеальная память услужливо подкинула четкое, фактурное воспоминание о сорок четвертом цикле. Тогда, в 1999 году, меня везли этим же самым маршрутом совершенно другие контрабандисты. На четвертый день пути у нас полностью закончилась пресная вода, и капитан силой заставил меня пить эту речную жижу. Через сутки мои кишки начали буквально разлагаться от острой амебной дизентерии. Я умирала в полной темноте вонючей лаосской хижины, захлебываясь собственным кровавым поносом и рвотой, пока местный знахарь пытался лечить меня прикладыванием сушеных жаб к моему вздувшемуся детскому животу.

На четвертый день, у самого входа в мрачное ущелье Нам-У, нас ждала кровавая засада. Местные лаосские браконьеры — банда так называемых «Красных Охотников» — натянули под поверхностью воды тяжелые стальные тросы. Сампан с оглушительным хрустом ломающегося дерева врезался в преграду, мотор захлебнулся и заглох, и из прибрежных скал по нам со всех сторон ударили старые французские карабины MAT-49. — В бой, твари! — взвизгнула Тхи Линь, падая на дно лодки прямо рядом со мной и вскидывая свой тяжелый «Кольт». Один из её гвардейцев, сидевший на носу, не успел даже вскинуть ствол — тяжелая пуля вошла ему точно в левый глаз, выбив затылок вместе с кусками окровавленной банданы прямо на деревянный настил. Его кровь, густая, теплая и липкая, хлынула мне прямо на лицо, заливая глаза и нос. Я даже не пыталась её вытереть. Я сквозь бурую, мутную пелену смотрела, как Пан (другой боевик Кха) с безумным утробным криком выхватил ручную гранату РГД-5, зубами вырвал чеку и с силой швырнул её в прибрежный грот. Взрыв разнес засаду вместе со скальной породой, камышами и кусками человеческого мяса. Тхи Линь, перемахнув через деревянный борт по пояс в грязной, холодной воде, лично добивала раненых браконьеров. Она подошла к одному из них — молодому парню, у которого взрывом оторвало обе ноги — и медленно, с садистским наслаждением, погрузила свой тяжелый мачете ему в горло, проворачивая лезвие из стороны в сторону, пока тот не перестал хрипеть и пускать кровавые пузыри. — Собирайте их патроны и оружие! Девку на берег! Дальше идем пешком через перевал! — скомандовала она, вытирая окровавленное лицо грязным рукавом.

Наземный пеший переход через перевалы провинции Пхонгсали занял еще пять страшных, бесконечных дней. Это были дикие места, куда годами не заходила ни одна регулярная армия. Здесь безраздельно правили картели, выжигавшие целые деревни ради плантаций опиумного мака. Нас шло всего двенадцать человек — все, что осталось от отряда Тхи Линь после речной бойни у Нам-У. Меня привязали длинной, грубой пеньковой веревкой за шею к поясу одного из боевиков, словно бродячую собаку. Если я спотыкалась и падала на острые гранитные камни, он просто со всей дури дергал за канат, заставляя меня подниматься, обдирая колени и локти до белого мяса и кости. Но боли не было. Была лишь ледяная, концентрированная, абсолютная ненависть, которая грела меня изнутри лучше любого костра.

По дороге мы неожиданно наткнулись на караван конкурентов — лаосских торговцев «живым товаром». Они вели на тяжелых ржавых цепях около тридцати молодых девушек из горных племен Камбоджи. Тхи Линь не стала тратить драгоценные патроны. По её отрывистому приказу Кха просто окружили караван в узком скальном дефиле и безшумно зарезали погонщиков их же собственными ножами для сбора мака.

Жестокость Тхи Линь была подчеркнуто методичной, почти ритуальной. Одному из погонщиков, который попытался сбежать сквозь кусты, Черная Сколопендра приказала вырезать язык и зашить рот толстой медной проволокой, после чего его в вертикальном положении привязали к бамбуковому шесту посреди тропы — на медленное съедение гнусу, тропическим муравьям и диким горным осам. — Смотри внимательно, малая, — прошипела Тхи Линь, с силой хватая меня за ухо и заставляя смотреть на дергающегося на шесте мученика. — Это то, что происходит с теми, кто пытается играть в прятки со Сколопендрой! Твой босс Ло далеко. Здесь единственная хозяйка — я! Я спокойно посмотрела на умирающего в судорогах лаосца, затем перевела взгляд на Тхи Линь. В моих серо-голубых зрачках отражался пламень костра, на котором её люди сейчас жарили сочные куски дикого кабана. — Он умрет через два часа, госпожа Линь, — тихо и отстраненно сказала я на идеальном китайском. — Осы прокусят яремную вену. Вы бессмысленно теряете время. Ло уже нанял местных проводников. Они знают этот перевал значительно лучше ваших людей. Женщина ощутимо вздрогнула, неожиданно услышав родное китайское наречие из уст корейского ребенка, и с размаху ударила меня тыльной стороной ладони по лицу. Моя голова больно мотнулась, из разбитых губ на брезент комбинезона капнула густая кровь. Но на моем лице не было ни единой слезы. Ни один мускул не дрогнул.

На девятый день пути непроглядный туман наконец расступился, обнажая неприступную вершину горы Пхонгсали. Перед нами выросла база «Черных Кха» — главная лаосская цитадель картеля. Это был мощный укрепленный форт, построенный из частокола, обтянутого колючей проволокой, посреди бесконечных полей цветущего алого мака. Вокруг форта на высоких деревянных шестах торчали сотни побелевших человеческих черепов — граница территории, за которую не смел заходить ни один чужак. Меня привели в центральный деревянный дом, где на полу лежали тигровые шкуры, а у стен стояли ящики с новенькими китайскими автоматами «Тип 81» и килограммовыми пакетами с маркировкой «999» — чистейшим лаосским героином.

Тхи Линь устало опустилась в бамбуковое кресло, её изуродованное фосфором лицо блестело от пота и дождевой воды. — Мы на месте, малая, — выдохнула она, беря со стола бутылку рисовой водки. — Теперь ты в моем доме. Завтра мы начнем открывать твои маленькие гонконгские тайны. И поверь мне, если ты забудешь хотя бы одну цифру из счетов Ло, мои шаманы покажут тебе, что такое настоящая лаосская свадьба. Я стояла посреди комнаты в своем грязном, пропитанном кровью комбинезоне. Охрана базы — около ста пятидесяти отъявленных головорезов — с любопытством и похотью разглядывала меня и девушек из Камбоджи. Но никто не смел сделать шаг. Приказ Сколопендры был абсолютен: я была самым дорогим товаром.

Тхи Линь сделала долгий глоток прямо из горлышка бутылки, не отрывая от меня своего единственного зрячего глаза. В углу комнаты с тихим шипением горела керосиновая лампа, выхватывая из темноты багровые пятна на тигровых шкурах. Женщина медленно покачала головой, и на её изуродованных фосфором губах змеёй выползла новая усмешка. В её воспаленном опиумом мозге щелкнул другой замок. — Но есть и другая идея, — протянула она, качнув бутылкой в мою сторону. — Если эта мелкая гонконгская сучка окажется пустой... У меня есть для неё применение получше. Наш дорогой босс Джозеф. Мой названый брат по крови и пороху. Один из стоявших у дверей боевиков глухо ухмыльнулся. На базе все знали, кто такой Джозеф. Родной брат Тхи Линь по матери, получивший свое имя в католической миссии в Сайгоне, был главой их подразделений. И у него были свои, особенные слабости. — Джозеф любит всё красивое, — Тхи Линь подошла вплотную, кончиком пальца с грязным ногтем приподняла мой подбородок. — Он собирает фарфоровые статуэтки, французские часы и шелк. И он обожает чистую кожу. Ты... С твоей белой кожей, с этими мультяшными голубыми глазами... Какой дорогой подарок для брата. Имя Джозефа отозвалось во мне далеким эхом. В 1979 году, во время войны, он уже был известен. Он был садистом-эстетом. Ему нравилось слушать французский винил и медленно забивать шомполами от автоматов провинившихся курьеров, а затем ломать позвонки и скидывать людей на съедение свиньям в овраге.

Джозеф был предсказуем в своей жестокости. Его страсть к эстетике была его главной уязвимостью. Он терял бдительность, когда наслаждался моментом. — Ну что, кукла, согласна стать подарком? — Тхи Линь с силой сжала мои щеки. — Я буду петь для твоего брата, Тхи Линь, — тихо произнесла я на кантонском с мертвой улыбкой. — Я спою ему те песни, от которых волки в джунглях перестают выть. Ему понравится твой подарок. Тхи Линь на секунду нахмурилась, но опиумный угар быстро вернул ей уверенность. — Уберите её пока в пристройку. Отмойте от речной грязи, но комбинезон не снимать. Завтра утром отведете её на нижний уровень, к клеткам. Меня снова схватили за плечи и поволокли во тьму. Горные барабаны Кха били все громче. Если меня отдадут Джозефу, это откроет мне доступ в его настоящий дом — туда, где хранятся карты минных полей, ключи от складов и спутниковая связь. Вьетнамцы оберегали меня как товар, Тхи Линь держала на цепи, а Джозеф примет как вещь. А вещь может оказаться смертельным ядом. Восьмилетняя девочка шла навстречу своему будущему, зная: за её плечами девяносто восемь прошлых жизней и одна финальная попытка сжечь этот лагерь дотла.

«Самое опасное оружие — это ярость, рожденная крайним отчаянием». Вегеций

Глава 7

Новый босс

Новый лагерь, куда меня привезли на рассвете десятого дня, разительно отличался от грязных, сочащихся ржавой влагой земляных ям Меконга и серых гранитных мешков пограничного Лаокая. Это была настоящая укрепленная вилла-цитадель в середине более серьёзного и обустроенного лагеря, спрятанная в глубокой горной котловине Пхонгсали. Вместо бамбуковых хижин здесь возвышались массивные двухэтажные постройки из дерева, крытые черепицей а не соломой. Вокруг виллы раскинулся ухоженный тропический сад с орхидеями, посреди которого журчал искусственный фонтан, а по периметру, за каменной стеной с колючей проволокой, лениво прохаживались боевики в новенькой американской камуфляжной форме с карабинами M16A2 или АКМ. Это было сердце наркоимперии, куда стекались миллионы от контрабанды опиума. Владельцем этого рая посреди ада оказался вовсе не одичавший партизан, а босс Джозеф. Ему было пятьдесят два года. Это был неестественно моложавый, гладко выбритый и густо напомаженный мужчина. От него за версту пахло дорогим французским парфюмом, заглушающим тонкий, сладковатый аромат опиума-сырца. Его шелковая рубашка цвета слоновой кости была расстегнута до середины груди, обнажая холеную кожу и массивный золотой медальон с изображением святого Иосифа. На его ухоженных пальцах с безупречным маникюром блестели перстни с крупными изумрудами. Рядом с ним на кожаном диване полулежал молодой лаосский парень лет девятнадцати, с подведенными черным карандашом глазами и в полупрозрачном шелковом халате. Юноша постоянно обнимал Джозефа за плечи, ластился к его ухоженной щеке и заглядывал в глаза с рабской, приторной преданностью, то и дело поднося к губам хозяина очищенные дольки личи. Тхи Линь толкнула меня вперед, на дорогой персидский ковер, прямо к ногам своего брата. Мой старый брезентовый комбинезон, покрытый пятнами засохшей вьетнамской крови и копоти, смотрелся в этом зале как плевок на чистом холсте. -Вот твой подарок, брат. Хрипло проговорила Сколопендра, затягиваясь махоркой. -Триада Ло упустила её. Она знает языки и умеет молчать, когда надо. Кроме того она шикарно поёт и танцует. Знает несколько языков. Шикарная игрушка. Джозеф медленно опустил взгляд своего уцелевшего от войны, холодного карего глаза на меня. Он лениво отстранил ластящегося парня, поднялся и подошел ближе. Его мягкие, надушенные пальцы больно сжали мой подбородок, заставляя поднять голову. Он долго вглядывался в мои немигающие серо-голубые зрачки, в которых отражался свет хрустальной люстры. -Какая удивительная чистота линий. Вкрадчиво, почти шепотом произнес он на безупречном французском. -Ни одного синяка. Кожа как дорогой фарфор из династии Мин. Линь, ты привезла мне сокровище. Он начал подробно расспрашивать меня. На каком диалекте я говорю, какие песни знаю, помню ли я причалы Макао и улицы Сайгона. Моя идеальная память выдавала ответы на безупречном мандарине и английском - ровно столько, чтобы разжечь его аппетит, но не выдать своей истинной, смертоносной сути. Джозеф слушал мой неприродно глубокий для восьмилетнего ребенка голос, и его глаза загорались нездоровым, лихорадочным блеском. -Ты будешь жить здесь, маленькая марсианка. Наконец улыбнулся он, обнажив ряд белоснежных зубов.-Ты будешь всегда развлекать и веселить меня, когда туманы Лаоса будут нагонять на меня тоску. Но сейчас ты слишком дикая. Из тебя нужно выбить этот запах пороха и солярки. Он повернулся к своей сестре и стоящим у дверей служанкам: -Приказываю: пусть все женщины в лагере - от куртизанок из Сайгона до старых наложниц генералов — учат её всем способам, тонкостям и премудростям удовольствий. Каждому движению глаз, каждому наклону головы. Пусть её учат новым песням, старинным балладам Камбоджи и храмовым танцам апсар. Она должна стать идеальным инструментом для услады глаз. Пластилином, из которого мы вылепим шедевр. Я сделаю из тебя, мою идеальную дочь. Джозеф брезгливо щелкнул пальцами, подзывая служанку с подносом, на котором лежало тонкое шелковое платье изумрудного цвета. -И так как это твоя новая, чистая жизнь в моем дворце, старое имя Мэй Линг умирает здесь. Отныне твое имя - Нгует Хан [ Lunar Swan — Лунный Лебедь ]. Ты моя личная птица в этих золотых джунглях. Но жить во дворце мне было не положено — Джозеф берег свои покои от «недоработанного» материала. Меня временно определили на нижний ярус лагеря, в уединенный каменный флигель у самой кромки маковых полей. Там располагался медицинский пункт и лаборатория старого доктора Игоря. Доктор Игорь был шестидесятилетним грузным мужчиной с вечно дрожащими руками и красными от лопнувших сосудов глазами. Бывший Российский хирург, отставший от своего контингента во время войны в Камбодже, он спился, подсел на местный чистый морфий и теперь за гроши и дозы латал боевиков Джозефа и варил для него очищенные медицинские опиаты. Вместе с ним жила его внучка Ира - двенадцатилетняя бледная девочка с тонкими русыми косичками и застывшим, испуганным взглядом ребенка, который слишком рано увидел, что мужчины делают с женщинами в этих горах. И переломанными ногами. -Ну что, привели новую... живую игрушку для нашего павлина? Прохрипел Игорь на ломаном английском, едва взглянув на меня сквозь мутные стекла очков. -Ирочка, приготовь ей угол на матрасе. И принеси чистой воды. Скоро придут бангкокские девки, будут делать из нее «лебедя». Ира молча кивнула, потянув меня за рукав брезентового комбинезона вглубь флигеля, где пахло хлоркой, сушеной травой и застарелым страхом. Она посмотрела на меня своими серыми глазами, в которых читалась немая мольба: «Не выделяйся. Делай всё, что они скажут, иначе тебя сожрут». Это была моя первая подруга тут. Уже следующим вечером началось мое обучение. Каждую ночь, когда Джозеф со своим фаворитом уединялся в спальне под звуки французских пластинок, во флигель Игоря приходили женщины лагеря. Сайгонские шлюхи с прожженными сигаретами пальцами, тайские танцовщицы с гибкими, как змеи, суставами и старые вьетнамки, знавшие толк в иглах и скрытых точках на теле мужчины. Они учили меня. Учили, как правильно двигать бедрами, удерживая на голове чашу с водой. Как петь баллады о любви так, чтобы у самого жестокого убийцы наворачивались слезы. Учили премудростям тайного массажа — когда один легкий нажим на сонную артерию может усыпить человека или утешить женщину, а укол тонкой бамбуковой щепкой под ноготь в определенную фазу луны вызывает медленный паралич сердца через трое суток или бесконечную эрекцию. Они думали, что учат покорную восьмилетнюю девочку Нгует Хан, готовя её к постели и пирам своего господина через несколько лет. Они не знали, что я впитывала их знания как сухая губка — не для того, чтобы развлекать напомаженного Джозефа, а для того, чтобы составить подробную карту его уязвимостей. Доктор Игорь, сам того не ведая, помогал мне. Когда он напивался своего спирта до беспамятства, я часами изучала его латинские медицинские справочники и анатомические атласы, которые он привез еще из Ташкента. Моя идеальная память фиксировала дозировки, названия парализующих токсинов и расположение нервных узлов. Ира иногда сидела рядом, тихо напевая русские песни, и в эти моменты её двенадцатилетнее сломанное сердце тянулось ко мне, видя во мне единственную родную душу в этом тропическом чистилище. Джозеф ждал свою безупречную куклу. Он подмигивал мне во время своих редких визитов во флигель, гладил по волосам своими надушенными руками и намекал на то, какие шелковые наряды он закажет для меня из Парижа, когда я «созрею». Он был уверен в своей вечной безнаказанности. Он забыл, что даже самая красивая фарфоровая статуэтка может разбиться, оставив после себя острые, как бритва, осколки, способные перерезать холеную, надушенную шею бога Лаоса. До моего четырнадцатилетия оставалось шесть лет, и я собиралась использовать каждый день своего лаосского обучения, чтобы превратить имя Нгует Хан в синоним его самого страшного кошмара. Если он выживет. «Терпение и время дают больше, чем сила или страсть».Жан де Лафонтен

Глава 8

Новая жизнь

Время в горной котловине Пхонгсали не текло — оно сочилось, как густой, необработанный опиумный сок из надрезанных головок мака на бескрайних плантациях вокруг виллы. Два года. Семьсот тридцать дней туманов, проливных тропических ливней и удушливой, плавящей мозги жары. Два года, за которые мое восьмилетнее тело медленно, сантиметр за сантиметром, вытягивалось, подстраиваясь под суровые законы Лаоса, пока мой разум — закаленный девяноста восемью смертями — продолжал вести холодный, безошибочный хронометраж. Мне исполнилось десять лет. Для обитателей цитадели я оставалась Нгует Хан — Лунным Лебедем, драгоценной диковинкой, фарфоровым капиталом, который босс Джозеф бережно взращивал для своих грядущих эстетских услад. За эти два года он ни разу не позвал меня в свои покои для того, ради чего обычно покупали девчонок в Золотом Треугольнике. Он не прикасался ко мне так, как прикасался к своим молодым лаосским фаворитам, сменявшим друг друга каждые несколько месяцев на кожаных диванах виллы. Кроме одного постоянного любовника.Напомаженный пятидесятичетырехлетний сибарит относился ко мне как к коллекционному вину, у которого еще не вышел срок выдержки. В это время я узнала что босс Ло был взорван на своей яхте в Индонезийском порту. В месте со своей командой. Земля ему стекловатой. Но внимание Джозефа проявлялось в другом — в удушающей, маниакальной опеке. Джозеф заваливал флигель доктора Игоря подарками, превращая мой угол с матрасом в подобие витрины дорогого бангкокского магазина. Раз в месяц из Куньмина или Вьентьяна прибывали контрабандные лодки, и вместе с ящиками патронов и шприцев для полевого госпиталя из кабин доставали коробки, перевязанные шелковыми лентами. Внутри были тончайшие батистовые блузки, изумрудные и нефритовые шелковые халаты-аозай, расшитые серебряными нитями, крошечные лаковые туфельки и, к чему у Джозефа была особая страсть, бесчисленные аксессуары для волос. Заколки из черепахового панциря, инкрустированные речным жемчугом, серебряные шпильки в виде раскрывших пасть сколопендр (негласный знак уважения к его сестре Тхи Линь), мягкие бархатные резинки всех оттенков багрового и нефритового. Он лично контролировал, как меня причесывают. Это были огромные деньги. -Лунный Лебедь должен сиять, даже если вокруг воняет гнилью. Часто говорил он, навещая флигель в сопровождении своих телохранителей. Он мог часами сидеть в бамбуковом кресле, наблюдая, как сайгонские куртизанки вплетают мне в волосы тонкие серебряные нити. Иногда просто мне приходилось петь местную классику на подобии "Динь ланг куй" (Đình làng quê) или "Вонг ко" (Vọng cổ) ну и куда же я денусь без «Мисс Сайгон» (Miss Saigon) на английском. Я их так часто пела, что наверное и во сне исполню без запинки. -Хан, твоё тело - это холст. Помни об этом. Он защищал меня с яростью безумного коллекционера. Вокруг базы крутились сотни одичавших, озверевших от крови и наркотиков боевиков Черных Кха разной нечести, для которых изнасилование ребенка было обычным делом. Но на мне лежало клеймо неприкосновенности Джозефа. Зимой 2001 года на базу вернулся отряд капрала Фана — ветерана камбоджийских зачисток, полубезумного кхмера, чье тело было сплошь покрыто защитными татуировками-янтрами. В тот день они привезли богатый улов героина и знатно нализались самогона из сахарного тростника, смешанного с порохом. Я возвращалась от ручья, неся на плече небольшое деревянное коромысло с чистой водой для лаборатории доктора Игоря. Мои волосы были убраны назад тяжелой серебряной заколкой с зеленым нефритом — подарком Джозефа на мое десятилетие. Фан, шатаясь от выпитого, перегородил мне тропу у самого макового поля. Его грязные, покрытые коростой пальцы потянулись к моей голове. -Эй, мелкая сучка Джозефа... Прохрипел он на ломаном кантонском. -Слишком много чести для куклы. Дай сюда побрякушку. Моей девке в деревне нужнее. Он с силой рванул заколку, выдрав клок моих черных волос. Я не закричала. Я лишь зафиксировала точку удара и траекторию его движения. Моё тело было готово сделать легкий выпад — укол ножом в подмышечную впадину, где проходит крупный нервный узел, но я вовремя остановила себя. Рано. Рано раскрывать навыки. Через десять минут об этом узнал Джозеф. Капрала Фана привели на плац перед виллой. Напомаженный босс вышел к нему в белоснежном костюме, бережно держа в руках мою погнутую серебряную заколку. Его фаворит-эстонец стоял позади, испуганно прижимая к себе пушистую белую кошку. -Фан, друг мой. Ласково, почти нежно произнес Джозеф, обходя стоящего на коленях ветерана. -Ты воевал со мной в горах Аннам. Ты хороший солдат. Но ты совершил фатальную ошибку. Ты прикоснулся к чужой эстетике. Ты испачкал своими грязными копытами холст, который я пишу. Джозеф не стал кричать. Он просто кивнул двум своим палачам. Фана привязали к двум джипам MUTT за запястья. Джозеф лично сел за руль одного из них. Машины медленно, на первой передаче, поехали в разные стороны по каменистому плацу. Крик Фана стоял над долиной Пхонгсали до самого заката, пока суставы его рук не превратились в белое месиво. После этого его, еще живого, бросили в вольер к диким свиньям, которых Тхи Линь держала на окраине лагеря. Мне вернули заколку. На ней остались бурые следы от пальцев Фана. Доктор Игорь молча вычистил её спиртом, а его внучка Ира всю ночь тихо плакала в углу, прижимаясь к моей спине на матрасе. Лагерь уяснил урок: Нгует Хан — это вещь бога. К ней нельзя даже приближаться без его позволения. Пока на плацу вершились зверства, во флигеле шла моя истинная, скрытая от глаз Джозефа подготовка. Старый русский военврач Игорь за эти два года опустился еще ниже. Его морфийные трипы стали глубже, он мог не приходить в сознание по шестнадцать часов в сутки, лежа на кушетке среди окровавленных бинтов и пустых ампул. Это время принадлежало мне. Я полностью взяла на себя учет его медицинской лаборатории. Под прикрытием уборки и сортировки медикаментов я создавала собственные запасы. Четырнадцатилетняя Ира стала моей тенью, моей первой верной подругой в этой жизни. Запуганная, тонкая русская девочка видела во мне не десятилетнего ребенка, а какое-то древнее, защищающее божество. Она помогала мне прятать ампулы под гнилыми досками пола. -Нгует... Хан... Шептала она вечерами, пытаясь выговорить мое лаосское имя, пока её отец хрипел в наркотическом бреду. -Они ведь убьют нас всех, да? Когда дедушка больше не сможет варить им лекарства и лечить.Джозеф отдаст нас своим солдатам. Я поворачивала к ней свое бледное лицо. Мои серо-голубые глаза в темноте флигеля казались двумя холодными кристаллами. Я брала её маленькую, покрытую цыпками руку и аккуратно завязывала на её запястье одну из бархатных резинок, что подарил мне Джозеф. -Никто не умрет, Ира. Тихо говорила я на чистом русском языке, отчего девочка каждый раз вздрагивала. Я знала чуть больше сотни слов. -Джозеф думает, что он хозяин этой долины. Но он просто стареющий, напомаженный дурак, который слишком любит красивые вещи. Скоро мы покажем ему, как красиво умеет гореть его шёлк. Каждую неделю во флигель продолжали приходить женщины лагеря. Моё обучение вокалу, танцам и искусству ублажения вышло на новый уровень. Старая вьетнамка Май, бывшая наложница сайгонского генерала, теперь учила меня «дыханию луны» — технике контроля пульса, при которой можно было казаться мертвой или спящей, полностью замедляя сердцебиение до тридцати ударов в минуту. Просто так, вдруг пригодится. Она также передала мне примудрости «шелковой петли» — искусства управления мужчинами через их скрытые садистские наклонности. -Твой хозяин, Джозеф. Шептала беззубая Май, втирая мне в кожу плеч пахучее масло дикой орхидеи. -Он не трогает тебя, потому что боится испортить. Он эстет. Ему нужно, чтобы ты сама приползла к нему, когда созреешь, и умоляла взять тебя. Он хочет быть богом, который снисходит до рабыни. Дай ему эту иллюзию. Когда мужчина думает, что он бог, он забывает проверять, не отравлена ли чаша с его алтаря. Я запоминала всё. Я танцевала кхмерские танцы перед зеркалом, пока он пил французский коньяк и ласкал своего очередного мальчика. Мои руки совершали плавные, змеиные движения, серебряные шпильки тихо звенели в волосах, а в голове я просчитывала секунды, необходимые для того, чтобы выхватить шпильку из прически и вогнать её Джозефу точно под основание черепа, в продолговатый мозг. Два года мира в Пхонгсали подходили к концу. Моя одежда была дорогой, мои заколки блестели жемчугом, а защита Джозефа дала мне идеальные условия для подготовки. Мое тело крепло, разум был чист, а арсенал под половицами ждал своего часа. Раунд в Лаосе продолжался, и Лунный Лебедь был готов расправить свои стальные крылья при первой же ошибке напомаженного хозяина долины. Тхи Линь часто повторяла у костра, что её брат Джозеф привез свою страсть к утонченным мальчикам и дорогому парфюму из Сайгона, где он вырос при католической миссии. Но мало кто в лагере Пхонгсали знал истинную историю появления парня, который последние два года тенью следовал за напомаженным боссом, ластился к его шелковым рубашкам и усыплял его бдительность. Его звали Минь. Ему было почти тридцать лет, и его происхождение было соткано из той же грязной и кровавой изнанки Индокитая, что и жизни всех обитателей цитадели. В 1998 году, за два года до моего прибытия в Лаос, Джозеф отправился в Сайгон, чтобы наладить новые каналы отмывания денег через теневые казино китайского квартала Тёлон. Именно там, в закрытом салоне «Красный Лотос», где собиралась самая развращенная и богатая элита материка, он впервые увидел Миня. Парню тогда было всего шестнадцать. Он был сыном наполовину француженки и вьетнамского актера, унаследовав от матери тонкие, почти кукольные черты лица, а от отца — драматическую, завораживающую грацию. Минь был главной звездой салона. Его учили играть на старинной лютне данбау, цитировать французскую поэзию Бодлера и угадывать любое желание богатых покровителей с одного взгляда. Джозеф, одержимый своей манией коллекционирования «чистой эстетики», буквально потерял голову. Для него Минь стал такой же редкой фарфоровой статуэткой, каковой позже для него стану я под именем Нгует Хан. Однако хозяин «Красного Лотоса», влиятельный авторитет из южновьетнамского синдиката, наотрез отказался продавать своего лучшего мальчика. Тогда Джозеф вспомнил, что под его ухоженными, надушенными руками скрываются когти безжалостного палача Черных Кха. -Если вещь нельзя купить, её нужно забрать вместе с руками того, кто её держит. -Тихо рассказывал доктор Игорь Ире в один из тех вечеров, когда его морфийный бред сменялся редкими вспышками трезвой памяти. По приказу Джозефа боевики Тхи Линь заблокировали выходы из особняка хозяина салона в пригороде Сайгона. В ту ночь элитный квартал не спал от звуков глухих выстрелов. Джозеф лично вошел в спальню синдикатчика. Он не стал портить свой белоснежный костюм кровью — его люди просто привязали хозяина «Лотоса» к кровати, а Джозеф медленно, смакуя каждую секунду, заставил Миня смотреть, как его бывшему владельцу вводят смертельную дозу чистого лаосского героина. Когда судороги прекратились, Джозеф протянул Миню шелковый платок, чтобы тот вытер слезы, и тихо произнес на французском: -Теперь ты принадлежишь богу, дитя. Одевайся. Мы едем в горы. С тех пор Минь стал неотъемлемой частью интерьера виллы в Пхонгсали. Джозеф выстроил для него иллюзию безопасности среди диких джунглей: выписал для него лучшую косметику, подводил ему глаза черным углем и заставлял носить полупрозрачные халаты, которые подчеркивали его андрогинную хрупкость. Но я, наблюдая за Минем эти два года во время своих уроков танцев, видела то, чего не замечал ослепленный нарциссизмом Джозеф. В глазах этого парня, когда он обнимал напомаженного босса за плечи и кормил его личи, не было любви или преданности. В них прятался тот же леденящий, затаившийся ужас, который я видела у двенадцатилетней Иры. Минь прекрасно знал, что случилось с его предыдущим хозяином. Он знал, что на плацу виллы людей рвут джипами за одну лишь погнутую заколку. Его ласки, его приторная покорность и рабское обожание были всего лишь его собственным брезентовым комбинезоном — его способом выжить в этом зверинце. Иногда, когда Джозеф засыпал под действием опиумных паров, Минь смотрел на меня через весь двор своими подведенными глазами. В этом взгляде читалось странное, безмолвное узнавание. Две живые игрушки в золотой клетке безумного сибарита, мы оба ждали, когда декорации этого театра наконец вспыхнут ярким пламенем. «Роскошь — это не противоположность бедности, это противоположность пошлости». Коко Шанель

Глава 9

Ещё два года

Время в горной котловине провинции Пхонгсали не просто текло — оно сочилось густым, липким, неочищенным опиумным латексом из продольных надрезов, которые батраки из племён каждое утро делали на зеленых головках Papaver somniferum он же Мак снотворный. Семьсот тридцать дней, наполненных монотонным шумом субэкваториальных муссонов, удушливой полуденной жарой и испарениями гниющих джунглей, слились в единый, бесконечный цикл. За эти два года мое двенадцатилетнее тело, ведомое неумолимой человеческой биологией и подстегнутое сырым, плотным климатом Лаоса, сделало свой первый необратимый шаг во взрослую жизнь начались менархе (у европейцев-месячные). В одно из дождливых осенних утр на моем изумрудном шелковом аозай, пониже расшитого серебром пояса, расплылось маленькое, темное бурое пятно. Менархе - печать физиологической зрелости - официально ознаменовало завершение детского периода. Природа поставила свою метку на фарфоровой кукле Джозефа: Нгует Хан переставала быть просто ребенком, превращаясь в женщину. Старый доктор Игорь, заметив, как его внучка Ира тайком вываривает мои окровавленные ткани в цинковом тазу у горного ручья, лишь глухо, натужно закашлялся. Его легкие, сожженные дешевым лаосским табаком, издали свистящий хрип. Он вытер заросший серой щетиной рот тыльной стороной ладони, дрожащими пальцами набрал в стеклянный шприц два кубика пятипроцентного раствора морфия и погрузился в привычный наркотический анабиоз на своей кушетке. Ира, превратившаяся за эти два года в мою безмолвную, верную подругу, вечером того же дня молча обняла меня со спины на соломенном матрасе. Её худые плечи мелко дрожали, а губы коснулись моих волос: -Теперь они заберут тебя в большой дом, Хан... Ты стала слишком заметной. Теперь ты совсем взрослая для его зверинца. Однако стареющий босс Джозеф в очередной раз доказал, что его изощренный, нарциссический ум далек от банальной животной похоти рядовых боевиков. Его сибаритская натура требовала долгой, эстетической прелюдии. Его личные, специфические пристрастия по-прежнему полностью удовлетворял мальчин Минь, который всё так же ластился к холеным, надушенным щекам хозяина на кожаных диванах виллы, выполняя роль живого аксессуара. Но мой новый биологический статус изменил правила игры. Меня наконец официально переселили из полуразрушенной медицинской пристройки в центральный особняк из дерева и камня. Я перестала быть скрываемым сокровищем — Джозеф превратил меня в ключевой элемент своей наркотической дипломатии, в изысканное оружие, призванное очаровывать, усыплять бдительность и связывать воедино разрозненные звенья его подпольной империи. Главным новшеством этих двух лет стало то, что Джозеф доверил мне проведение важнейшего ритуала виллы — приготовление и прецизионное введение инъекционных наркотиков для его высокопоставленных, зачастую крайне опасных гостей. В Пхонгсали регулярно слетались стервятники со всего Индокитая и из-за его пределов: коррумпированные генералы Королевской армии Таиланда, офицеры вьетнамской контрразведки, закрывающие глаза на транзит, курьеры колумбийских синдикатов Кали и Медельин, а также высокопоставленные эмиссары тайваньского Бамбукового союза. Все они требовали не просто безопасности, но и абсолютного, элитарного комфорта, стирающего паранойю. В такие вечера огромный зал особняка тонул в тяжелом, сизом мареве. Я выходила к гостям в полупрозрачных шелковых одеждах, с волосами, зафиксированными тяжелыми заколками из черепахового панциря и речного жемчуга. На моем серебряном подносе лежали не пиалы с чаем, а импортные одноразовые шприцы микрофайн и темные стеклянные ампулы с чистейшим диацетилморфина гидрохлоридом, прошедшим тройную очистку в подвальной лаборатории Игоря. Мои двенадцатилетние пальцы, прошедшие жесткую школу старого советского военно-полевого хирурга и обученные тонкой моторике сайгонскими куртизанками, действовали с пугающей, механической точностью. Я находила вены на изрезанных шрамами и покрытых татуировками руках контрабандистов с первого движения, без единой осечки и подкожных гематом. Это была ювелирная работа — удержать баланс между блаженной эйфорией и фатальным угнетением дыхательного центра. Один из тайских полковников, чьи руки по локоть были в крови после зачисток в провинции Чиангмай, замер, когда кончик моей иглы под углом в сорок пять градусов плавно скользнул в его локтевую вену. Он заставил себя открыть тяжелые веки, вглядываясь в мои серо-голубые, абсолютно спокойные глаза, и прохрипел своему адъютанту: -У этого ребенка взгляд старого палача. Она колет так, словно забирает душу, а не дарит вечный кайф. Джозеф, сидевший напротив и лениво перебиравший пальцами длинные волосы Миня, лишь довольно, самодовольно рассмеялся: -О, полковник, не бойтесь своего страха. Это Нгует Хан, мой Лунный Лебедь. Она знает о покое больше, чем все монахи Тибета. Расслабьтесь и позвольте белому туману забрать ваши заботы. Когда поршень шприца опускался до упора, и гости откидывались на подушки из китайского шелка, растворяясь в глубоком опиатном трипе, наступала вторая часть моей программы. Я брала в руки старинную лютню данбау, струна которой под моими пальцами издавала плачущие, вибрирующие звуки, или просто выходила на середину зала. Я пела. Мой голос, развитый дыхательными практиками вьетнамских ведьм, звучал неприродно низко и гипнотически. Я исполняла древние кхмерские баллады и храмовые танцы апсар, плавно, змеино изгибая суставы рук. Гости засыпали, а мой мозг, работая как шпионский диктофон, фиксировал каждую цифру, каждое имя и каждый маршрут, которые они невнятно бормотали в состоянии наркотического делирия. Второй, не менее важной причиной моего возвышения стала моя лингвистическая незаменимость. Вилла Джозефа была настоящим Вавилоном, где пересекались интересы криминальных структур, говоривших на диаметрально противоположных языках. Китайцы из гонконгских Триад использовали кантонский диалект и мандарин, тайские генералы требовали уважения к своему королевскому таи, местные лаосские проводники из Патет Лао общались на лао, а редкие международные брокеры использовали английский языки. Из-за тотального взаимного недоверия переговоры напоминали пороховой погреб — любое неверно истолкованное слово могло заставить охрану нажать на спусковые крючки своих автоматов. Я сидела на маленькой шелковой подушке у самых ног Джозефа, выполняя роль синхронного интерпретатора. Мой разум мгновенно перекодировал смыслы, убирая из речи сторон лишнюю агрессию, матерные ругательства и панический страх, выдавая взамен сухие, математически выверенные формулировки. В середине 2002 года на виллу прибыл доверенный эмиссар от босса Ло — того самого главы Триады, который два года назад упустил меня на реке Наньси. Китаец не узнал во мне, одетой в роскошный шелк и с профессионально подведенными глазами, ту самую маленькую беглянку Мэй Линг, да и Ло уже не было в живых. Он яростно стучал кулаком по столу, заявляя на кантонском, что Триады перекроют все каналы поставок оружия, если Джозеф не снизит закупочную цену на сырец. -Хан, дитя мое, переведи, что так громко кричит этот несдержанный господин? Лениво попросил Джозеф, прикуривая длинную сигариллу от золотой зажигалки. Я посмотрела прямо в лицо китайскому эмиссару, удерживая маску абсолютной покорности, и заговорила на безупречном Вьетнамском: -Господин, он говорит, что их синдикат готов пойти на уступки и сохранить текущую цену, если вы гарантируете безопасность их караванов на северном перевале через отряды вашей сестры Тхи Линь. Они напуганы слухами о её жестокости и ищут вашего личного покровительства. Китаец удовлетворенно кивнул, решив, что его жесткий ультиматум был донесен до лаосского босса слово в слово. Джозеф довольно улыбнулся, его самолюбие было полностью удовлетворено. Моя точечная ложь в очередной раз предотвратила локальную войну картелей, сохранив баланс сил в долине, а я получила бесценные сведения: теперь я знала точную дислокацию блокпостов Триады вдоль русла Меконга. Два года в самом сердце центрального дома превратили меня в идеальную, незаменимую шестеренку в часовом механизме империи Джозефа. Мой статус казался незыблемым, моя одежда — роскошной, а защита напомаженного босса — абсолютной. Минь больше не видел во мне конкурентки; напротив, по ночам, когда особняк погружался в тишину, он часто помогал мне распутывать сложные прически, тихо напевая тоскливые вьетнамские песни о неизбежности рока. Доктор Игорь окончательно ослеп и перестал приходить в сознание, оставив лабораторию на четырнадцатилетнюю Иру. Наш тайный склад под гнилыми половицами флигеля пополнился новыми токсинами, ампулами анальгетиков широкого спектра и двумя армейскими пистолетами ТТ и маленький французский револьвер с полными магазинами. Плюсом шли наличные деньги и украшения с гостей которые я незаметно воровала. Я готовилась. Все внешние факторы говорили о моем триумфе. Я росла, сытая, защищенная, окруженная золотом и шелком, накапливая знания для своего финального прыжка в четырнадцать лет. Изучая маршруты для побега. Но именно теперь, на исходе 2002 года, внутри меня впервые за все девяносто девять циклов перерождений зашевелилось странное, неизведанное доселе чувство. Моя идеальная память, зафиксировавшая сотни сценариев человеческой жестокости, начала давать сбои на интуитивном уровне. Временами, когда я засыпала в своей роскошной комнате, чувствуя холодную сталь ножа под шелковой подушкой, этот внутренний камертон начинал издавать едва уловимый, вибрирующий гул. Это не был страх перед Джозефом, Тхи Линь или Триадой Ло — их шаги я могла просчитать на десять ходов вперед. Это было нечто иное. Специфический, липкий дискомфорт, похожий на резкое падение давления перед сокрушительным тайфуном, когда воздух становится настолько густым, что его тяжело вдыхать. Каждый раз, когда я смотрела на свои отражения в зеркалах тикового зала, мне казалось, что пространство вокруг меня начинает незаметно сужаться. Стены золотой клетки Пхонгсали словно становились плотнее, а воздух в долине начинал пахнуть не маком и французским парфюмом, а застоявшейся, остывающей кровью, которая принадлежала не моим врагам. В узорах серебряных заколок, в шорохе бамбуковых листьев за окном, в слишком покорном взгляде Миня и в слишком тихом поведении Кха на плацу сквозила едва заметная, системная аномалия. Словно сам девяносто девятый цикл моего бытия начал медленно, но верно сворачиваться в тугую, удушающую петлю, финал которой не был прописан ни в одной из моих прошлых смертей. Ситуация вокруг Лунного Лебедя нагнеталась с каждым восходом солнца, и это невидимое, нарастающее давление кричало об одном: прежние правила выживания больше не работают, и впереди меня ждет нечто, к чему моя идеальная память оказалась совершенно не готова. В Пхонгсали туман никогда не уходил до конца. Он просто менял цвет: от мертвенно-белого на рассвете до грязно-желтого к полудню, когда солнце начинало припекать маковые поля. В один из таких удушливых дней, когда босс Джозеф страдал от мигрени и лагерь затих, боясь вызвать его гнев, во флигель к доктору Игорю привезли нового пациента. Это был старый, высохший как щепка китаец по имени Лао Чэнь. Его доставили контрабандной тропой из китайской провинции Юньнань. Чэнь был легендарным «проводником слепых» — человеком, который сорок лет водил караваны с опиумом через горные перевалы и знал каждый лаз в приграничных скалах. Но в этот раз его привезли не для консультаций: его легкие выплевывали черную кровь, а рассудок медленно угасал под воздействием тяжелой лихорадки. Пока Ира меняла ему холодные компрессы, а доктор Игорь искал в шкафу остатки антибиотиков, старик, глядя на мои серо-голубые глаза сквозь пелену предсмертного бреда, принял меня за свою давно погибшую дочь. Он схватил меня за рукав аозай своими скрюченными, черными от горной грязи пальцами и принялся шептать. Это была не лаосская сказка и не отчет о поставках. Это была мрачная, леденящая душу история, случившаяся за тысячи километров от нашей цитадели — в подземных ярусах заброшенного оборонного завода под Чонсином. Старик шептал на глухом сычуаньском диалекте, но моя память переводила его слова мгновенно, превращая хриплые звуки в жуткие картины. -Не верь золоту, дочка... Хрипел Чэнь, и его зрачки расширялись от ужаса перед картинками, стоявшими у него перед глазами. -В Чонсине, под землей, где скалы пахнут ржавчиной и мертвым гранитом, полковник Кан построил свой собственный рай. Он собирал не шелк, как твой хозяин. Он собирал маленьких сирот с идеальным слухом. Он называл их своими «железными птицами. По словам Чэня, полковник Кан верил, что человеческий мозг — это лучший сейф для секретных кодов Триад и военных шифров. В подземных лабораториях бункера детей лишали сна неделями, вводя им экспериментальные синтетические психостимуляторы, смешанные с ядом древесных лягушек. Им не разрешали говорить. Единственное, что они должны были делать — это слушать монотонный, непрекращающийся ультразвуковой гул и зазубривать миллионные цифровые комбинации. -Они сидели в бетонных ямах, Хан... Старик сжал мою руку так, что хрустнули суставы. -На них надевали железные маски, чтобы они не могли видеть свет. Только уши. Только цифры. Кан учил их петь эти цифры. На тридцать второй день эксперимента их голоса ломались, они начинали петь на таких частотах, от которых у охранников из ушей шла кровь. Мрачный финал этой истории заставил даже Иру замереть с бинтами в руках. В 1999 году, когда одна из «птиц» — маленькая девочка, чья память вместила в себя всю бухгалтерию южного направления Триад — сошла с ума, она начала петь свой цифровой код без остановки. Этот монотонный, безумный мотив подхватили остальные дети в соседних клетках. В подземном бункере начался психоз. Охранники, запертые на нижних ярусах, начали бросаться друг на друга с ножами, не в силах выносить этот ультразвуковой хор. Полковник Кан решил проблему просто: он приказал заварить стальные двери бункера снаружи и пустить по вентиляции тяжелый аргон. Тридцать детей и двадцать солдат задохнулись в темноте под аккомпанемент собственного безумного пения. Когда через месяц бункер вскрыли, все тела сирот сидели в кругу, а их пальцы были стерты до костей - об бетонные стены. Старый Лао Чэнь умер ближе к полуночи, так и не придя в сознание. Его тело тихо вынесли за периметр лагеря и сбросили в овраг к свиньям, боевики Кха. Но эта история, услышанная мной в тишине лаосской глуши, оставила глубокий, несмываемый след внутри моего разума. Я сидела у окна центрального дома, глядя на то, как Минь расчесывает волосы засыпающему Джозефу, и этот рассказ эхом отзывался в моих мыслях. Там, в Чонсине, детей превратили в мертвые машины для цифр и уничтожили, когда шестеренки сломались. Здесь, в Лаосе, Джозеф делал со мной то же самое, но в другой, изысканной обертке. Он упаковывал мою память в изумрудный шелк, заставлял меня петь и колоть наркотики его гостям, превращая меня в свою личную, живую «железную птицу». И в этом ночном тумане, под монотонный стук дождя, предчувствие беды, которое томило меня последние месяцы, обрело новую, пугающую грань. Я поняла: стены этой цитадели могут оказаться такими же глухими, как заваренные двери сычуаньского бункера. Моя идеальная память, знающая слишком много чужих тайн, становилась моим самым страшным проклятием. Если Джозеф или Триада Ло поймут, что именно скрывается за моим послушным пением, лаосские джунгли закроются над моей головой так же беззвучно, как гранитные скалы Чонсина. Время играло против меня, и этот невидимый хор железных птиц уже начинал звучать на грани моего собственного слуха. «Если ты огорчен чем-то внешним, то угнетает тебя не сама вещь, а твое суждение о ней. Но изменить это суждение в твоих силах прямо сейчас».Марк Аврелий

Глава 10

Накал

Осенью 2002 года безупречный фасад наркоимперии босса Джозефа дал первую глубокую трещину. Фармакологический сибарит, так тщательно оберегавший свое здоровье с помощью лучших европейских препаратов и очищенных вытяжек доктора Игоря, не выдержал давления собственной паранойи. Во время затяжных трехдневных переговоров с тайваньским синдикатом, когда в зале центрального дома беспрерывно кипел чай и плавился опиум, у стареющего босса случился острый инфаркт миокарда. Я помню этот момент с пугающей четкостью: поршень шприца в моих руках замер, когда Джозеф вдруг схватился за левую сторону груди, его ухоженное, напомаженное лицо мгновенно приобрело землисто-серый оттенок, а изо рта потекла густая, пенистая слюна, пахнущая дорогим коньяком. Минь в ужасе закричал, выронив фарфоровую пиалу. На вилле началась паника. Вызванный из флигеля доктор Игорь, чьи руки тряслись от хронического абстинентного синдрома, смог лишь вколоть боссу ударную дозу аналептиков, но было очевидно, что полевая медицина здесь бессильна. На рассвете к вертолетной площадке на окраине лагеря пригнал частный медицинский борт из Вьентьяна. Напомаженного бога Лаоса, опутанного трубками и портативными кардиомониторами, срочно эвакуировали на континент — в закрытую кардиологическую клинику Бангкока. Вместе с ним улетел и Минь с двумя личными охранниками, безотлучно дежурившие у носилок хозяина. В лагере Пхонгсали наступило безвластие. Тхи Линь, сестра босса, в это же время находилась на дальних кордонах в долине реки Нам У, подавляя бунт местных заготовителей сырца. Нас с Ирой оставили без защиты. Золотая клетка Лунного Лебедя распахнулась, но вместо свободы из нее пахнуло могильным холодом. Едва вертолет Джозефа растаял в желтом лаосском тумане, дисциплина в лагере рухнула. Боевики из Кхмеров, которых раньше сдерживал только животный страх перед изощренными казнями босса, почувствовали вкус крови. На второй день анархии на плацу произошла короткая, но свирепая резня. Один из полевых командиров, Кхамсаи, заподозрил начальника склада в сокрытии части золотых слитков Триады. Вместо разбирательств Кхамсаи приказал привязать несчастного интенданта к тиковому столбу посреди плаца. Озверевшие от самогона и амфетаминов солдаты несколько часов срезали с него кожу кусками, заставляя его собственного одиннадцатилетнего сына смотреть на это зрелище и одновременно насилуя его жену.Парень не выдержал — выхватил у стоявшего рядом боевика мачете и вогнал его в горло отцу, чтобы прекратить его мучения, после чего побежал к матери, но его застрелили на бегу, а мать продолжели насиловать. Потом сбросили в овраг,перерезав ей горло.. Этот жуткий эпизод стал фоном, увертюрой к тому кошмару, который уже подбирался к дверям моей комнаты. Возглавил этот хаос капрал Бао — двоюродный брат покойного Фана, того самого кхмера, которого Джозеф два года назад разорвал джипами за мою серебряную заколку. Все эти два года Бао копил глухую, звериную ненависть к «игрушке босса». И теперь его час настал. На третий день после отлета Джозефа Бао и трое его ближайших подручных, упившись тростниковым самогоном и накурившись тяжелого «лаосского коричневого» героина, выбили дверь моей комнаты в центральном доме. Моя идеальная память зафиксировала тяжелый шаг капрала, шлейф дешевого пота, чеснока и пороховой гари, исходивший от его камуфляжной куртки. Они выволокли меня на середину комнаты. Заколки из черепахового панциря и бархатные резинки - подарки Джозефа - полетели на пол, смешиваясь с грязью. Бао с силой ударил меня прикладом автомата по голове, рассекая её. Горячая кровь залила глаза, но я не издала ни звука, лишь зафиксировала жажду в его глазах. Они заколотили окна досками, превратив мою комнату в глухой каменный мешок, и закрыли дверь на тяжелый засов. Начались двадцать шесть дней абсолютного, концентрированного ада. Они насиловали меня жестоко, методично, с утра до вечера, сменяя друг друга, как рабочие на конвейере смерти. Чтобы мое двенадцатилетнее тело не загнулось от травматического шока в первые же сутки, Бао приказал колоть мне наркотики. Они использовали чистые шприцы и новые иголки, ведь потом меня можно будет продать за дорого, вводя мне в бедра и ступни честнейший опиум Джозефа. И пользовались гондонами из-за брезгливости. Берегли игрушку. Спасибо им огромное. Весь этот период превратился в один сплошной, удушливый, липкий туман. Под воздействием огромных доз диацетилморфина реальность расслаивалась. Мое восприятие времени деформировалось: секунды растягивались в часы, а дни пролетали как короткие вспышки боли. Но мой разум — девяносто восемь раз умиравший в прошлых жизнях — продолжал функционировать отдельно от терзаемой плоти. Я всё осознавала. Я помнила каждый удар, каждый плевок на мою кожу, каждую садистскую ухмылку Бао. Мой внутренний компьютер бесстрастно фиксировал данные: "Первый день. Тридцать две твари побывало у меня в комнате. Вынесли всё ценное. Собрали одежду и бросили в угол комнаты, в дальнейшем этот угол станет свалкой использованных шприцов и презервативов." "День седьмой. Было семнадцать зверей. Развликались все сразу и со всех сторон. Думала что умру." "День двадцать первый. Начался ночью и ночью закончился. Видать даже им стало мерзко и противно. Пришла какая-то старуха и обдала меня двумя вёдрами воды, потом обтёрла чистой тряпкой и бросила её в угол комнаты." Ела я только то, что они со смехом кидали мне прямо на пол, в грязь и экскременты — черствые куски рисовых лепешек, полугнилые головы сушеной рыбы, огрызки фруктов и мяса. Я ползала по полу в темноте, собирая эти крохи, потому что знала: биологическая машина должна жить. Сердце должно стучать. Если я умру сейчас, Бао победит. А я не могла позволить куску лаосского мяса победить меня. Какже мой план, Я должна выжить. Пока меня держали в комнате, во флигеле доктора Игоря разыгрывалась своя, не менее мрачная трагедия. На четырнадцатый день моего заточения боевики Бао ворвались в медицинский пункт. Старый хирург Игорь, находившийся в глубокой морфийной коме, даже не понял, что происходит, когда солдаты со смехом вытащили превязанную Иру к кушетке на солнце и облили бензином. Её труп сожгли прямо перед окнами лаборатории как «бесполезный хлам». Она была такая нежна и скромная девочка. Четырнадцатилетнюю Иру, Бао отдал на растерзание младшим боевикам из охраны периметра. Её не стали запирать в доме — её привязали к кушетке, но она не выдержала. Умерла под одним из боевиков. В один из редких моментов, когда Бао забыл запереть мою дверь, до меня донесся её далекий, надорванный крик, который к двенадцатому дню сменился тихим, животным скулежом. Ира жила лишь потому, что её организм, привыкший к суровым условиям, цеплялся за жизнь так же яростно, как и мой, но искалеченное тело не выдержило. Наш тайный склад под половицами остался нетронутым — боевики были слишком пьяны, чтобы искать тайники, они просто крушили мебель в поисках чистого спирта. На тридцать шестые сутки, в полдень, когда лагерь Пхонгсали спал мертвым наркотическим сном после очередной оргии, над долиной раздался знакомый, тяжелый рокот лопастей. Вертолет. Босс Джозеф вернулся. Его сердце подлечили бангкокские профессора, его лицо снова было гладко выбрито и густо накрашено, а на шелковой рубашке сиял все тот же золотой медальон. Но когда он вошел в особняк ,и Тхи Линь, вернувшаяся со своими штурмовиками часом ранее, доложила ему о том, что капрал Бао устроил в его отсутствие, лицо сибарита исказилось не яростью, а брезгливостью оскорбленного коллекционера. Засов на моей двери с грохотом отодвинулся. В полосе яркого тропического света, бившего в глаза после долгих дней тьмы, появился силуэт Джозефа в белоснежном льняном костюме. За его спиной стоял бледный, исхудавший Минь. Джозеф медленно подошел к куче грязного шелка в углу комнаты, где лежало мое истощенное, покрытое синяками тело. Он наклонился, прижал надушенный платок к носу и пальцем в изумрудном перстне приподнял мое веко. Мой серо-голубой зрачок, суженный в точку от героинового дурмана, встретился с его взглядом. -Они испортили холст... Тихо, с глубоким разочарованием в голосе произнес Джозеф на английском, поворачиваясь к сестре. -Они превратили моего Лунного Лебедя в дворовую утку. Бао ответит за это. Но что мне теперь делать с этой грязью? На этом моменте история лагеря Пхонгсали замерла. Бао и его люди уже стояли на коленях на плацу, а мое двенадцатилетнее тело, истощенное и накачанное ядом, приготовилось к новому, самому важному этапу своего выживания. Наступила затяжная, зловещая пауза. Пока лагерь Пхонгсали погружался в тридцатишестидневную пучину первобытного хаоса, на континенте разыгрывалась совершенно иная драма. Великий и ужасный босс Джозеф, чье паническое бегство на санитарном вертолете выглядело как финал его земного пути, оказался жертвой не смертельного инфаркта, а собственного ипохондрического психоза и банальной гастроэнтерологической халатности. В закрытом госпитале Бангкока, куда его доставили с мигалками под прикрытием подкупленной тайской полиции, консилиум лучших кардиологов провел экстренную коронарографию. Результаты обследования привели врачей в замешательство: коронарные артерии наркобарона были чисты, а миокард не нес на себе ни единого следа ишемического некроза. Вся его «предсмертная» агония — с пеной у рта, удушьем и дикой болью за грудиной — была вызвана острым приступом панкреатита, спровоцированным трехдневным употреблением коллекционного коньяка в сочетании с жирными китайскими закусками и тяжелым опиумным курением. Спазм пищевода и резкий выброс кислоты симулировали клиническую картину инфаркта, а маниакальный страх смерти Джозефа разогнал его пульс до критических величин, вызвав соматический коллапс. Его спасли легко, почти оскорбительно просто для фигуры его масштаба. Уже на третий день пребывания в VIP-палате, после нескольких капельниц со спазмолитиками, пантопразолом и солидной дозой диазепама, Джозеф сидел в шелковом халате на террасе, созерцая огни Бангкока. Рядом с ним стоял верный Минь, который за эти дни лишь сильнее побледнел от страха потерять своего покровителя. Остаток времени босс использовал как отпуск: посещал закрытые спа-салоны, обновлял гардероб и восстанавливал пошатнувшуюся нервную систему, пока его база в Лаосе буквально сгорала заживо. И вот, тридцать шесть дней спустя, бело-синий вертолет Bell 206 снова завис над каменистым плацем Пхонгсали, поднимая тучи сухой пыли и мелкого щебня. Джозеф сошел на лаосскую землю не как умирающий старик, а как триумфатор — его кожа сияла после бангкокских косметических процедур, волосы были безупречно напомажены, а новый льняной костюм ослеплял белизной. Но стоило его лаковым туфлям коснуться земли, как его брови поползли вверх. Вместо вышколенной гвардии его встретил удушливый запах перегара, гниющих отбросов, горелой человечины и порохового дыма. Тхи Линь, прибывшая со своими штурмовиками всего за пару часов до брата, уже успела выстроить остатки лагерного гарнизона вдоль забора. Капрал Бао и трое его подельников, еще не успевшие протрезветь после утренней оргии, стояли на коленях в пыли, связанные по рукам и ногам толстыми джутовыми канатами. Их автоматы валялись рядом, на куче пустых бутылок из-под тростникового самогона. -Что здесь произошло, Линь? Тихо, с леденящей душу вежливостью спросил Джозеф, не глядя на стоящих перед ним боевиков. Сестра босса, нервно поигрывая рукоятью армейского ножа на поясе, сплюнула под ноги: -Бао решил, что ты сдох на континенте, брат. Эти свиньи вырезали интенданта, сожгли дочь твоего русского доктора и тридцать шесть дней провели в твоей постели. Они насиловали твоего Лунного Лебедя. Джозеф не изменился в лице. Он лишь слегка повернул голову к Миню, который испуганно прижал к груди саквояж с французской косметикой босса. Затем хозяин лагеря медленным, размеренным шагом направился к дверям особняка. Каждая секунда его приближения отзывалась в моем измученном теле глухими ударами сердца. Засов с грохотом сорвался. Солнечный свет, ворвавшийся в мою тюрьму, заставил мои веки судорожно сжаться. Но моя идеальная память, работающая вопреки героиновому туману, четко зафиксировала силуэт Джозефа на пороге. Он стоял посреди этого зловония — в своем белоснежном костюме, пахнущий дорогим одеколоном «La'Reyst» и чистым бангкокским воздухом. Его взгляд скользнул по разбросанным обедкам, по грязным шприцам, по остаткам изумрудного шелка и, наконец, остановился на мне. Двенадцатилетняя Нгует Хан лежала на полу, как сломанная, испачканная кукла, которую уличные псы несколько недель таскали по сточным канавам. Джозеф медленно сделал два шага вперед. Шелк его брюк тихо зашуршал. Он опустился на одно колено, аккуратно прижимая надушенный платок к носу, и кончиком своего тростевого стека приподнял мой подбородок. Мой серо-голубой зрачок, превратившийся в крошечную точку от лагерного опиума, встретился с его холодными глазами коллекционера. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Было слышно только, как на улице, на плацу, капрал Бао тихо скулит в пыли, предчувствуя, какая именно казнь ждет его за порчу имущества бога. Джозеф долго смотрел на меня, на следы от побоев и инъекций, а затем тихо, почти шепотом, произнес на французском: -Они совершили святотатство, дитя мое. Они уничтожили эстетику, которую я создавал годами. Но теперь мне нужно решить... Стоит ли тратить время на реставрацию этого холста, или проще сжечь его вместе с теми, кто его испачкал? Минь позади него замер, не смея дышать. Тхи Линь на пороге положила руку на затвор автомата. Мое сердце сделало медленный, тяжелый толчок, и в этот момент история Пхонгсали застыла, зависнув над пропастью полной, необратимой неизвестности. «Вкус смерти на моих губах… я чувствую нечто не из этого мира». Моцарт

Глава 11

Тяжесть

Слова Джозефа, зависшие в зловонном, неподвижном воздухе особняка, не стали моим смертным приговором. Его извращенное, рафинированное эстетство, помноженное на безграничное высокомерие, продиктовало ему иное решение. Убить меня сейчас означало бы признать, что капрал Бао и его пьяное, озверевшее стадо смогли безвозвратно уничтожить то, что принадлежало лично богу Пхонгсали. Сибарит презирал саму мысль о том, что хаос и грязь способны победить форму. Для него я была редчайшим, коллекционным артефактом, ценность которого заключалась в безупречности. Холст был варварски испачкан, но подлежал реставрации. -В лазарет её. Лениво бросил Джозеф через плечо, поднимаясь с колен и брезгливо поправляя безупречную складку своих белоснежных льняных брюк. -Если этот русский старик еще окончательно не пропил свои мозги в копоти, пусть залатает мясо. Мне не нужна дохлая девка. Мне нужно вернуть свое имущество в первозданный, идеальный вид. Тхи Линь, займись плацем. Мне надоел этот свинарник. Меня, полубессознательную, истощенную до состояния живого скелета, выволокли из комнаты. Двое боевиков из личной гвардии босса, брезгливо держа меня за подмышки, потащили мое тело через истоптанный плац обратно к серому флигелю медицинской службы. Лагерь Пхонгсали замер в предчувствии кровавой чистки, а для меня начался долгий, мучительный и темный процесс соматической регенерации. Когда меня внесли в операционную доктора Игоря, флигель встретил нас гробовой, зловещей тишиной. Воздух внутри был пропитан застарелым запахом карболки, хлора и запекшейся крови. Старый советский хирург сидел на полу в углу приемного покоя, обняв руками колени. Его глаза, подернутые серой катарактой и слепые от многолетнего употребления морфия, были устремлены в пустоту. Он не реагировал на шаги солдат, лишь монотонно, надрывно раскачивался из стороны в сторону, что-то шепча пересохшими, потрескавшимися губами. Информация о том, что произошло во флигеле во время двадцатишестидневного безумия, открылась мне позже, собранная по крупицам из обрывков разговоров охраны и фиксируемая моей памятью с механической точностью. Тхи Линь в своем первичном докладе брату ошиблась: боевики капрала Бао сожгли не старого, ослепшего доктора, который показался им слишком ничтожным. Они сожгли его единственную дочь - четырнадцатилетнюю Ирк, которая долгие годы вела всё лагерное хозяйство и помогала отцу в лаборатории. На четыртый день анархии пьяные солдаты Бао ворвались во флигель в поисках чистого медицинского спирта и наркотических ампул. Девочка попыталась заблокировать собой вход в стерильный бокс, где хранились запасы очищенного диацетилморфина. Её вытащили в спальню. Пока капрал Бао вскрывал ящики с медикаментами, его подручные привязали её к лижаку и насиловали сутки на пролёт. А когда она скончалась, то вынесли на плац вместе с лижаком и сожгли. Она горела долго, почти сорок минут, под улюлюканье и хохот пьяных недолюдей. Старый Игорь, запертый в подвале, слышал её крики, но физически не мог сломать стальную обшивку двери. Когда его жина вернулась с дальнего ручья, где её прятали лояльные проводники, на заднем дворе осталась лишь куча черного угля и обгоревшие кости, которые лагерные псы уже растаскивали по кустам. Этот ужас окончательно разрушил остатки рассудка старого хирурга, превратив его в живой труп, способный действовать лишь на остаточных профессиональных рефлексах. Мать Иры, чье лицо после той ночи навсегда превратилось в неподвижную, каменную маску, молча затащила мужа обратно в операционную и заперла дверь. Сама она выжила лишь потому, что Бао приказал не трогать женщину— ему нужен был кто-то, кто умел читать латинские этикетки на лекарствах. Выхаживали меня в условиях этого ментального кладбища. Доктор Игорь, чьи пальцы после возвращения Джозефа и восстановления лагерной дисциплины снова получили доступ к спирту и медикаментам, подошел к моему лечению с суровостью военно-полевого медика. В его действиях не было жалости — только холодная, автоматическая инженерия человеческого тела. Из-за того, что мое сердце было критически изношено круглосуточным введением опиума, он не мог применить общую анестезию. Все манипуляции проводились вживую. Он лично, удерживая меня своими огромными руками, ощупывал все гемотомы. Я помню боль в вывихнутых суставах и как он их вправлял, как спускал симптомы и ставил капельницы. Мой разум, запертый в двенадцатилетней костной коробке, бесстрастно фиксировал эти вспышки боли, кодируя их как информацию, которую необходимо сохранить для будущего трибунала. Однако классическая европейская медицина оказалась бессильна перед тяжелейшим состоянием моего обезвоженного тела. Опиатная депривация - «ломка» - ломала мои суставы, вызывала непрекращающиеся судороги скелетных мышц и разгоняла пульс до критических ста пятидесяти ударов в минуту. Моё тело пыталось умереть от остановки дыхания каждые три часа. В этот момент во флигеле появился второй человек, чье присутствие полностью изменило характер моего восстановления. Тхи Нам была старой женщиной-шаманом из далекого, отрезанного минами высокогорного поселения племени Черных Скхеп. Её привезла лично Тхи Линь, знавшая, что когда европейская химия бессильна, горные ведьмы умеют договариваться с духами тела с помощью этнофармакологии. Тхи Нам пахла костровым дымом, сушеной горной полынью и сырой, подвальной землей. На её шее висели ожерелья из зубов дымчатого леопарда и сушеных лапок летучих мышей. Она полностью проигнорировала медицинские приборы Игоря. Каждую ночь, пока старый доктор спал в углу в алкогольном забытьи, шаманка жгла у моей кровати пучки ядовитых трав, заставляя меня пить через силу густые, горькие как желчь отвары. Это были сложные растительные коктейли, секреты которых передавались в горах Золотого Треугольника веками: концентрированные вытяжки из корней дикого имбиря, настойки на коре Тонгкат Али и сырая кровь черных кур, смешанная с соком ядовитых лесных грибов. Эти субстанции действовали как природные холиноблокаторы и аналептики, медленно замещая искусственные опиаты в моих нейронных рецепторах. Тхи Нам сидела на корточках у изголовья моего матраса, втирая в моё изуродованное тело темную, пахучую мазь. Её беззубый рот беспрестанно шевелился, выплевывая слова заклинаний на древнем, долаосском диалекте анимистов: -Злой дух Фи выпил твою старую, детскую кровь, маленькая болотная цапля... Но та кровь, что течет сейчас — она уже другая. Она холодная, как горный ручей. Ты станешь змеей, Нгует Хан. Змея меняет кожу, когда старая покрывается шрамами. Змея не плачет и не кричит от боли. Змея просто лежит в траве и ждет, пока человек, наступивший на неё, повернется спиной. За четыре месяца этот безумный, противоестественный тандем — советская хирургия военного госпиталя и первобытный индокитайский анимизм — совершил невозможное. К марту 2003 года я снова могла стоять на ногах, не теряя сознания от ортостатического шока. Я была сильной, стройной и такой же красивой и ухоженной как и раньше. Появилось толко несколько новых шрамов и ожогов от сигарет, которые были практически невидны после мазей шаманки. Только немного изменившееся и повзрослевшие лицо придало Лунному Лебедю новую, хищную и пугающую грань. Симметрия вернулась, но это было уже лицо взрослого, смертельно опасного существа. Когда меня, одетую в новый, еще более роскошный изумрудный аозай, привели обратно в тиковый зал центрального дома, босс Джозеф осмотрел меня с холодным удовлетворением коллекционера, получившего из мастерской отреставрированное полотно старого мастера. На моих щеках под слоем французской пудры не было видно синяков, мои волосы снова пахли жасминовым маслом, а пальцы без единой дрожи удерживали тяжелый серебряный поднос с ампулами для его новых гостей. Лагерь Пхонгсали быстро вернулся к своему привычному, монотонному ритму. Капрала Бао и его троих помощников Джозеф казнил с особой, показательной жестокостью: их привязали к столбам на плацу и в течение недели скармливали лагерным псам, предварительно подрезая сухожилия, чтобы они не могли защищаться. Остальные боевики Кха, усвоив урок, снова превратились в безмолвных, дисциплинированных роботов. Снова закипел опиум в чанах, снова потянулись караваны к границе, снова зазвучала моя лютня под куполом сизого дыма. Всё стало по-старому. Но внутри меня детство было выжжено до самого основания, превращено в тот самый пепел, что остался от Иры на плацу. Тех тридцатишести дней в камнате хватило, чтобы завершить мою внутреннюю трансформацию. Мой разум - девяносто восемь раз умиравший в прошлом - больше не выдавал панических сигналов или смутных предчувствий беды. Беда уже случилась, я прошла её насквозь, зафиксировала каждую деталь и осталась жива. Теперь на месте эмоций остался лишь чистый, кристаллизованный, математический расчет. Это было семьдесят четвёртое изнасилование за все мои жизни. Не думайте что это меня сломало, с возрастом и опытом стало понятно что этого я не могла избежать. В этих условиях. Дальше, повзрослев у меня получиться жить обычной жизнью, обычной женщины. Нужно забыть прошлое, чтобы появилось будущее. Я приняла окончательное, нерушимое решение: я уничтожу этот лагерь. Я уничтожу всю эту цитадель до последнего кирпича и последнего человека. Каждого боевика Кха, охранявшего периметр, каждую штурмовую группу Тхи Линь, трусливого Миня и, главное, самого Джозефа, усыпившего свою совесть бангкокскими лекарствами. Я заставлю Пхонгсали захлебнуться той самой кровью и гарью, которую они производили годами. Но первая же попытка практического планирования показала мне всю иллюзорность поспешных действий. Однажды вечером, находясь в лаборатории Игоря под предлогом сбора медицинских отходов, я попыталась тайком спрятать в складках одежды ампулы с концентрированным рицином, каких-то 15 грамм - высокотоксичным ядом, который старик вываривал из касторовых бобов для личных нужд ликвидаторов Джозефа. Но когда я подняла серебряный поднос, чтобы отнести его в особняк, мои колени предательски задрожали. Мышцы, истощенные голодом, наркотическим делирием и мой малый возрастне держали даже такие нагрузки. А ведь в тайнике было оружие, деньги, еда и ещё по мелочи в рюкзаке. Я просто не смогу далеко уйти. Моё тело двенадцатилетней девочки было физически не готово к войне. Мой рост, мой вес и объем легких не позволяли мне даже перемахнуть через внешнее ограждение периметра, не говоря уже о том, чтобы выдержать многодневный, форсированный марш-бросок через непроходимые, кишащие змеями и заминированные джунгли Лаоса. Любая диверсия, устроенная сейчас, неизбежно привела бы к моей поимке. А второго шанса Джозеф мне не даст — он просто спишет меня как бракованный материал. Я вернулась на свою шелковую подушку у ног босса. Я снова переводила его изысканные беседы с гонконгскими брокерами, улыбалась его гостям и пела им кхмерские баллады, пока они медленно уходили в наркотическое забытье под действием моих шприцев. Но теперь под этой маской покорности работал холодный, аналитический процессор. Мне нужно время. Мне нужно вырасти. Нужно позволить этой биологической машине набрать необходимую массу, укрепить костную структуру и накопить достаточное количество системного яда. Пытаться бежать сейчас — глупость. Я должна продержаться здесь еще несколько лет. До своего четырнадцатилетия или пятнадцатилетия, когда женский организм завершит свое формирование. Я стану для них идеальной служанкой, самой покорной и ценной вещью в этой тиковой шкатулке. Пхонгсали будет спать спокойно, его хозяева будут подсчитывать свои миллионы в банках Макао, не подозревая, что прямо у их ног затаилась змея, которая меняет кожу и методично заносит в архивы своей памяти каждую уязвимость, каждую деталь и рождает план будущей расправы. Пока босс Джозеф выстраивал свою наркотическую империю на принципах европейского сибаритства и утончённого садизма, его родная сестра Тхи Линь создавала собственную, автономную систему выживания. Эта сорокасемилетняя женщина с хищным профилем и сухими, тренированными руками командовала штурмовыми отрядами Черных Кха не из слепой преданности брату. Она презирала его парфюм, его шёлковые халаты и его Миня, считая всё это признаками скорого разложения. У Тхи Линь была своя, тщательно скрываемая от чужих глаз жизнь, протекавшая в укреплённом секторе на самом краю лагерного периметра. Моя безупречная память зафиксировала эту параллельную реальность благодаря лингвистической незаменимости. В начале 2003 года, когда Тхи Линь потребовалось наладить прямые, минуя Джозефа, поставки прекурсоров из тайских лабораторий Golden Triangle, она приказала боевикам тайно приводить меня в свой бункер для перевода личной корреспонденции. Там, за двойными тиковыми дверями, пахло не дешёвым лаосским самогоном, а дорогим японским табаком, сандалом и горьким маковым цветом. Там жила Суон. Суон было двадцать четыре года. Она была лаотянкой из древнего, обедневшего рода Вьентьяна, чьё лицо отличалось той редкой, классической красотой, которую можно встретить лишь на старинных фресках буддийских храмов. Длинные, иссиня-чёрные волосы Суон доходили до самых пят, а на её тонких лодыжках звенели тяжёлые серебряные браслеты с защитными мантрами от злых духов Фи. Тхи Линь привезла её два года назад из карательного рейда на южную границу, где отряд Кха вырезал мятежную деревню. Для всех в лагере Суон считалась «личной служанкой» сестры босса, но реальность, скрытая за тяжёлыми портьерами из плотного китайского шёлка, была совсем иной. Это была болезненная, абсолютная и пугающая в своей глубине привязанность двух сильных хищников. Тхи Линь, суровая и безжалостная на плацу, перед Суон опускалась на колени. Я видела, как в полумраке бункера, пока я переводила контрабандные накладные на английский, Суон лениво курила длинную бамбуковую трубку, выпуская сапфировый дым в потолок, а Тхи Линь бережно расчёсывала её бесконечные волосы гребнем из слоновой кости. В этих отношениях не было покорности. Суон, бывшая послушница, знавшая наизусть тексты Палийского канона, управляла жестокой сестрой босса с помощью едва заметных жестов, тихих слов и древних анимистических ритуалов. Она была единственным человеком во всем Золотом Треугольнике, кто мог остановить Тхи Линь, когда та впадала в ярость и лично расстреливала провинившихся солдат перед строем. А ещё она подарила мне такую же трубку и кисет японского табака. -Кури. Будешь шикарно выглядеть. В дальнейшем я иногда курила, когда внутри расползалась печаль или пустота. Однажды ночью, когда я заканчивала перевод письма для бангкокского дилера, Суон вдруг подозвала меня к своей кушетке. Её пальцы, холодные и гибкие, коснулись моего шрама на голове - следа от удара Бао. Она посмотрела на меня своими огромными, бездонными глазами и тихо сказала на безупречном корейском, который она выучила в монастырской школе: -Ты тоже змея, маленькая Хан. Я вижу, как ты смотришь на них. Тхи Линь думает, что приручила меня, а Джозеф думает, что восстановил тебя. Но мы обе знаем: этот лагерь — просто костёр, который скоро догорит дотла. Главное — успеть забрать золото до того, как пепел остынет. Тхи Линь, сидевшая рядом и чистившая свой американский пистолет Colt M1911, лишь глухо рассмеялась, решив, что её любовница просто забавляется с изуродованной девчонкой. Она не понимала, что Суон уже выстроила в своей голове собственный маршрут побега, в котором Тхи Линь была лишь временным щитом и поставщиком ресурсов. Эта тайная связь, опутанная шёлковыми нитями, сапфировым дымом опиума и взаимным предательством, стала ещё одной важной деталью в моей ментальной карте Пхонгсали. В геометрии моей будущей мести Тхи Линь больше не была монолитной фигурой. Теперь я знала её главную, смертельную уязвимость. Стоило слегка потянуть за серебряный браслет на лодыжке Суон — и вся железная дисциплина штурмовых отрядов Кха рассыпалась бы на куски. Но я продолжала молчать, переводя цифры и графики, позволяя этой скрытой драме развиваться параллельно моей собственной, пока часы истории Пхонгсали отсчитывали оставшиеся мне до взросления годы. Стоун убьёт Джозеф узнав о её связи с сестрой, через год. Это будет начало конца... «Наша величайшая слава не в том, чтобы никогда не падать, а в том, чтобы подниматься каждый раз, когда мы падаем». Конфуций

Глава 12

Время

Два года — это семьсот тридцать дней, или ливней, размывавших глинистые склоны, и числом казнённых у тиковых столбов. Для меня же эти два года стали периодом абсолютной, герметичной мимикрии. Биологическая машина моего тела, подкармливаемая скрытыми отварами Тхи Нам, хорошей едой и редкими, украденными из запасов покойной Иры витаминами, медленно и верно забирала своё.

К весне 2005 года, когда мне исполнилось четырнадцать лет, я уже не была той истощённой, сломанной куклой, которую капрал Бао бросил умирать в грязи. Мой рост достиг ста шестидесяти трёх сантиметров, вес 46 килограмм, кости укрепились, а шрамы на бёдрах и предплечьях окончательно слились, превратившись в тонкие, едва заметные серебряные нити, которые не нужно было уже каждый вечер тщательно маскировал плотным слоем жидкого театрального грима, привозимого из Макао.

Я вела себя безупречно. Мой внутренний компьютер работал без сбоев, разделяя внешнюю оболочку и холодное, фиксирующее сознание. Для босса Джозефа я оставалась его идеальным Лунным Лебедем - послушным, изысканным автоматом.

Я по-прежнему выходила к гостям в тяжёлых шёлковых аозаях изумрудного и кораллового цветов, прикрывавших мои повзрослевшие плечи. Я пела им старинные кантонские баллады о любви и смерти на подобии Love and Loyalty (愛與誠) пока они вдыхали сладковатый дым из нефритовых трубок, и мои пальцы, никогда не знавшие дрожи, вводили им под кожу чистейший диацетилморфин. Я кружилась в танце под куполом сизого чада, опустив глаза в пол, а в это время мой слух запоминал пароли и имена на таможнях, маршруты караванов через реку Меконг и имена коррумпированных генералов в Бангкоке и Сайгоне. Лагерь спал, окутанный туманом, не подозревая, что эта красивая, безмолвная девочка с серо-голубыми глазами уже соткала невидимую паутину, готовую затянуться на их шеях.

В конце мая 2005 года, когда сезон дождей только начинал заявлять о себе первыми душными, предгрозовыми сумерками, привычный ритм Пхонгсали был нарушен. По размытой, каменистой горной дороге, где обычно проходили только тяжелые военные грузовики и караваны мулов и то в сухой сезон, к главным воротам базы поднялся невиданный здесь ранее транспорт. Это был бронированный, грязный, несмотря на проливной дождь, Mercedes-Benz G500 антрацитово-чёрного цвета с глухой тонировкой и дипломатическими номерами. Его сопровождали два внедорожника с вооружёнными до зубов тайскими наёмниками в новенькой разгрузке, не похожей на оборванную форму боевиков Кха.

Джозеф лично вышел на крыльцо особняка. На нём был праздничный шёлковый халат, а его пальцы в перстнях заметно нервничали, перебирая чётки из чёрного коралла. Тхи Линь выстроила вдоль плаца штурмовой отряд, приказав солдатам вычестить автоматы и убрать с глаз долой бутылки из-под самогона. Из машины вывели гостья, чьё появление мгновенно опустило температуру в лагере до точки замерзания.

Это была молодая азиатка, на вид не старше шестнадцати лет. Её внешность была настолько безупречной и рафинированной, что на фоне серых тиковых построек и диких лаосских джунглей она казалась пришельцем из другого измерения. Светлые, окрашенные в благородный платиновый оттенок волосы были уложены в сложную, гладкую причёску, не допускавшую ни одной выбившейся пряди. Острые, породистые скулы, идеальный, слегка вздёрнутый нос, выдававший в ней наследницу старого рода, и фарфорово-белая кожа, которая никогда в жизни не знала палящего солнца тропиков.

На ней был белоснежный брючный костюм от Chanel, контрастировавший с грязью под ногами, а на плечи была небрежно накинута тончайшая кашемировая шаль. В её ушах искрились крупные бриллианты чистой воды, а на запястье тонкой золотой змейкой поблёскивали часы Patek Philippe. Она шла по деревянному настилу плаца с таким видом, словно прогуливалась по набережной Круазет в Каннах, брезгливо придерживая подол брюк маленькой ручкой в кружевной перчатке.

Её звали Дача Ратанапопн. Она происходила из высшей тайской аристократии — её отец, принц Чатри, принадлежал к ненаследной ветви королевской династии. В его руках были сосредоточены колоссальные ресурсы: крупнейшие строительные консорциумы Бангкока и совместный с Южной Кореей фармакологический гигант, производивший как легальные медикаменты, так и прекурсоры, необходимые для синтеза тяжелых наркотиков.

Но Дача прибыла в Пхонгсали не как желанная гостья. Она была заложницей. Синдикаты Триад и Джозеф похитили её и заперли в лаосской глуши с одной целью — сломать волю её гордого отца. Принц Чатри долгое время пытался вести легальный бизнес и отказывался пускать международные наркокартели в логистические цепочки своей фармакологической империи. Теперь, пока Дача находилась под прицелом автоматов Кха, её отец был вынужден беспрекословно работать с бандитами, подписывая любые контракты и предоставляя свои заводы в Корее и Таиланде для нужд синдиката.

Дачу поселили в лучшем крыле центрального дома, из которого ради неё выкинули половину мебели Джозефа, заменив её привезёнными из Бангкока шёлковыми ширмами и французскими зеркалами. Нас с Минем закрепили за ней в качестве личной прислуги. Я должна была переводить её капризы местному персоналу, подавать ей утренний ледяной чай из лепестков роз и следить за безупречностью её гардероба.

Это были странные, удушливые недели. Две молодые девушки в самом сердце наркотического ада, разделённые пропастью происхождения, но объединённые статусом заложниц своих обстоятельств. Дача была невероятно ухожена. Каждый её день начинался с двухчасового ритуала: она наносила на свою фарфоровую кожу десятки эмульсий, сывороток и масел, привезённых в огромных кожаных чемоданах. Она пахла дорогим, редким парфюмом с нотами белого жасмина и амбры, который полностью перебивал застарелый запах опиумного дыма, пропитавший стены особняка.

Но за этой глянцевой, журнальной внешностью скрывалась капризная, глубоко несчастная и жестокая эгоистка. Дача презирала Лаос, презирала Джозефа с его «деревенскими манерами» и до ужаса боялась диких Кха, стоявших под её окнами. Всю свою злость, унижение от статуса пленницы и животный страх она вымещала на мне — той, кто не мог ответить.

-Эй, принеси мне другие туфли, эта лаосская грязь отвратительна.

Бросала она мне на безупречном тайском, даже не глядя в мою сторону, словно я была не человеком, а частью тикового интерьера. -И почему твои глаза серо-голубые? Ты полукровка? Какое уродство. Твой хозяин держит тебя здесь, чтобы развлекать этих дикарей? Ты просто мусор под моими ногами.

Я молча опускалась на колени, переобувала её маленькие ножки в мягкие замшевые туфли и склоняла голову, фиксируя каждое её движение. Моя идеальная память бесстрастно записывала структуру её страхов. Я видела, как у неё начинали дрожать губы, когда ночью в джунглях начинали кричать дикие птицы, и как она судорожно сжимала в руках золотой амулет с буддийской защитной мантрой, когда Тхи Линь проводила ночные учения со штурмовиками. Она была принцессой, но здесь, за колючей проволокой, она была лишь золотой наживкой в глубоком капкане. Она не знала как себя вести и выбрала такую тактику, хотя в душе была короткой и спокойной девочкой.

Дача Ратанапопн совершила ту же ошибку, что и многие до неё — она сочла безмолвную служанку глупой и слепой. Она не знала, что я не просто понимаю её родной язык, но и храню в своей памяти то как она тресётся каждую ночь, когда лагерь затихал, Дача запиралась в своей комнате и, со слезами на глазах, писала длинные письма на тонкой рисовой бумаге, надеясь передать их через подкупленного водителя Мерседеса.

Я стояла за шёлковой ширмой в коридоре, неподвижная, как статуя, и впитывала терабайты бесценной информации, наблюдая за ней через щели в деревянных панелях. Она вслух наговаривала строки, редактируя свои послания отцу:

-Отец, они убьют меня, если корейские лаборатории задержат поставку ангидрида... Шептала она, ломая дорогие ногти о край стола.

-Джозеф — чудовище. Он требует, чтобы строительные компании Бангкока начали легализовать деньги от южного трафика Триад уже в следующем месяце. Если ты не подпишешь документы на слияние «Siam-Seoul Bio» с их подставными фирмами в Сеуле, они пришлют тебе мои пальцы.

Эти данные ложились в мою память, как недостающие элементы огромного, планетарного пазла. Появление этой ухоженной, высокомерной тайки не просто нарушило монотонность моей жизни — оно дало мне в руки идеальный рычаг. Дача Ратанапопн была живой осью, вокруг которой сейчас вращались миллиардные интересы Кореи, Таиланда и лаосских лабораторий.

Я смотрела на неё, сидевшую в шёлковом халате перед зеркалом, покрывавшую свои бледные губы дорогой помадой, и внутри меня змея, о которой говорила шаманка Тхи Нам, довольно шевелила своим хвостом. Мои четырнадцать лет принесли мне не просто физическую зрелость и восстановленное тело. Они принесли мне Дачу — идеальную, фарфоровую заложницу, чей страх и связи её отца должны были стать тем самым детонатором, который взорвёт цитадель Пхонгсали изнутри, когда придёт моё время. Но я продолжала молча подавать ей ледяной чай, оставаясь лишь красивой, незаметной куклой в изумрудном бархате. Наступила затяжная, зловещая пауза перед финальным распределением ролей.

В середине июня 2005 года, в самый разгар затяжных тропических ливней, когда Пхонгсали оказался практически отрезан от внешнего мира селевыми потоками, на спутниковый телефон босса Джозефа пришло шифрованное сообщение из Бангкока. Этот день стал точкой невозврата для тайской принцессы.

Моя память зафиксировала каждую деталь того душного вечера. Джозеф сидел в своем глубоком кресле, лениво потягивая остывающий чай, когда бледный Минь принес ему распечатку депеши от тайских резидентов Триады. По мере чтения ухоженное, напомаженное лицо босса начало брезгливо кривиться. Королевская семья Таиланда приняла решение, которого синдикат никак не ожидал.

Принц Чатри Ратанапопн под давлением Совета Короны и военных ведомств не пошел на сделку с бандитами. Слияния фармакологического гиганта «Siam-Seoul Bio» с подставными фирмами картеля не будет. Строительные консорциумы Бангкока заблокировали все счета, связанные с южным трафиком. Королевская кровь оказалась гуще и гордее, чем предполагал Джозеф: ради сохранения государственной безопасности и миллиардных легальных активов в Корее, семья официально объявила Дачу «трагически погибшей в результате несчастного случая в горах». Они предпочли пожертвовать своей дочерью, похоронить её заживо в своей памяти, но не отдать свои заводы под контроль наркобаронов и оставить честь себе и своим потомкам. Они могли, у них много принцесс.

Расплата наступила мгновенно. Джозеф, взбешенный потерей колоссального корейского контракта и уязвленный тем, что его посчитали блефующим провинциалом, не стал медлить.

В тот же час в покои Дачи ворвались боевики Тхи Линь. Изящный, стерильный мир, который Фарфоровая Дева выстраивала вокруг себя эти недели, был уничтожен за несколько минут. Солдаты Кха со смехом срывали со стен шёлковые ширмы, швыряли на глиняный пол французские зеркала и разбивали флаконы с её дорогими эмульсиями и эликсирами. Воздух комнаты, до этого пахнувший жасмином и амброй, снова пропитался сыростью и карболкой.

Дачу выволокли на середину зала. Больше никто не смотрел на её королевское происхождение. Тхи Линь лично, с ледяной ухмылкой, сорвала с её шеи золотой буддийский амулет, а один из боевиков рывком руки содрал с её запястья часы Patek Philippe, оставив на нежной белой коже багровые ссадины. Белоснежный брючный костюм от Chanel был безжалостно разорван, когда у неё забирали спрятанные документы. У неё отобрали всё: её имя, её статус, её роскошь, её одежду и её неприкосновенность.

Дача ползала на коленях в грязных остатках своего шелка, глотая слезы и пытаясь ухватиться за лаковые туфли Джозефа. Её платиновые волосы, которые она так тщательно укладывала каждое утро, спутались и вымазались в лаосской пыли.

-Отец! Мой отец сотрет вас в порошок!

Кричала она, срывая голос, переходя с тайского на английский.

-Джозеф, ты поплатился за это.

Джозеф даже не посмотрел вниз. Он медленно прикурил сигарету и выпустил струю дыма в сторону рыдающей девушки.

-Твой отец только что похоронил тебя, милочка.

Тихо, со скучающим видом произнес он.

-Для Бангкока тебя больше нет. Ты мертва. А мертвые принцессы не носят бриллиантов. Ты слишком дорого обходилась моему бюджету, чтобы просто сидеть здесь и переводить шёлк. Тхи Линь, отправь её в нижний лагерь. К лесорубам и заготовителям сырца. Нашим парням на периметре давно нужно обновить бордель, а то старые девки из Вьентьяна совсем сгнили.

Нижний лагерь Пхонгсали. Место, куда не доходил даже относительный лоск центральной виллы. Грязные деревянные бараки у болотных отрогов, где жили самые дикие, опустившиеся боевики Кха и китайские чернорабочие с плантаций. Пойти туда, в местный лагерный бордель — означало подписать себе приговор к долгой, гнилостной и мучительной смерти от болезней и истощения в течение нескольких месяцев. Это была преисподняя, которую Дача Ратанапопн видела только в кошмарах, а я — знала наизусть по своим прошлым двадцати шести дням ада.

Двое солдат подхватили бывшую принцессу под руки и поволокли к выходу. Она больше не кричала — из её груди вырывался лишь хриплый, животный скулеж сломленного существа, у которого в один миг отобрали саму надежду на жизнь.

Я стояла у тиковой колонны, поправив рукав своего изумрудного аозая. Мои серо-голудые глаза, скрытые тенью ресниц, бесстрастно провожали её до самых дверей. Моя идеальная память зафиксировала эту финальную сцену: Фарфоровая Дева, которая еще утром брезгливо называла меня «мусором под ногами», теперь отправлялась на самое дно Пхонгсали.

Внутри меня не было жалости, но не было и злорадства. Был лишь холодный, математический анализ новой реальности. Дача не стала детонатором моей мести — её отец переиграл Триады, изменив правила игры. Но её падение открывало для меня совершенно новые, непредсказуемые тактические пустоты в обороне лагеря. И тут прогремел гром.

-Оставьте с Лебедем. Завтра приедет отец с братьями. Пусть эти красотки сначала удовлетворят всю мою семью. Научи её до завтра или тоже пойдёшь в лагерь с ней. Ты мне надоела.

Дождь за окном припустил с новой, яростной силой, смывая следы колес черного Мерседеса на плацу. На этом моменте история лагеря Пхонгсали замерла, погрузившись в тяжелую, зловещую и затяжную паузу. Все фигуры заняли свои новые места на доске, и змея приготовилась сделать свой первый, пока еще невидимый ход.

«Расплата за добро и зло существует лишь в нравоучениях». Хагакурэ

Глава 13

Помоги

Приказ Джозефа изменился в самый последний момент, продемонстрировав всю глубину его извращённого, театрального садизма и коммерческого прагматизма. Дачу не выбросили в болотные бараки к чернорабочим сразу, как предполагалось изначально — босс решил устроить из окончательного падения гордой королевской дочери финальный, грандиозный перформанс для своих ближайших деловых партнеров и родственников, прибывающих на базу для решения внезапно возникшей проблемы с поставками. Но самым страшным, оглушительным ударом стало то, что этот приказ напрямую и беспощадно коснулся и меня.

Меня, четырнадцатилетнего Лунного Лебедя — живую коллекционную ценность, чьё тело два года бережно реставрировали, берегли от сырости, оберегали от дурных болезней и прятали от грязных, мозолистых рук солдат, — Джозеф официально перевёл в разряд общего лагерного имущества. Мой статус неприкосновенной фаворитки и редкого украшения был аннулирован одним сухим росчерком пера на бланке лагерной администрации.

— Завтра на рассвете, сразу после захода первого вертолета, прибывают младшие братья Джозефа из Макао и генералы из Сайгона, — лениво и абсолютно равнодушно произнесла Тхи Линь.

Она перешагнула порог моей комнаты в сопровождении двоих дюжих, отвратительно пахнувших потом и дешевым табаком вооружённых боевиков с китайскими автоматами наперевес. Небрежным, брезгливым движением она швырнула на бамбуковый настил пола тяжёлый, промокший тюк с вещами.

— Вы обе будете обслуживать их. Мужчин, женщин, гостей любого статуса, любого возраста и любых, самые изощрённые пристрастия гостей. В любом виде, какой они пожелают заказать. Больше никаких баллад на лютне, утонченной поэзии и чайных церемоний при свечах, Хан. Джозефу смертельно надоела эта затянувшаяся игра в аристократическую утончённость. Ты слишком долго была просто дорогой, бесполезной игрушкой, не приносящей прямой наличной прибыли в казну. Завтра вы с этой тайской сучкой покажете всё, на что способны, когда на кону стоит выживание. И упаси вас бог пролить хоть одну слезу на персидский ковёр, издать лишний звук или отказать кому-то из уважаемых гостей. Вы обе моментально отправитесь на дальние плантации к Кхакан до конца своих крайне коротких жизней. Готовь её. И готовься сама. Время сказок кончилось.

Когда тяжелая тиковая дверь захлопнулась с глухим треском и снаружи с тяжелым метало-деревянным стуком встал на место засов, в комнате повисла удушливая, предгрозовая тишина, разбавляемая лишь треском масляной лампы. Я стояла неподвижно, затаив дыхание и всматриваясь в непроглядную непроницаемую темноту за узким окном, где тропические джунгли буквально стонали и гнулись под шквалистыми порывами подступающего шторма. Мой внутренний аналитический компьютер работал на предельной, критической скорости, прокручивая тысячи вариантов и выстраивая жесткие цепочки вероятностей.

Вывод был математически однозначным, предельно логичным и безжалостным: меня списывают.

Если Джозефу она надоела, если он готов отдать её изнеженное тело на растерзание своим братьям-психопатам и сайгонским коррумпированным военным «в любом виде», значит, стратегический ресурс её полезности полностью и окончательно исчерпан. После завтрашней ночи, когда сытые гости удовлетворят свое садистское любопытство, от нас с Дачей просто избавятся как от переработанного материала — тихо задушат в сыром подвале или пристрелят на самой отдаленной окраине болот, чтобы не плодить лишних свидетелей и не оставлять компромата. Мой продуманный план переждать здесь еще два года до шестнадцатилетия и скопить силы рухнул в один миг. Больше времени не было. Счёт шёл на часы, на минуты, на каждый сухой вдох. Нужно было бежать именно сейчас, в эту самую ночь, сквозь непроглядную стену проливного ливня и минно-взрывные поля, или гарантированно умереть завтра утром на залитых дешёвым алкоголем и кровью коврах особняка.

В этот вечер от былой надменной гордости Дачи Ратанапопн не осталось и следа. Сидя на бамбуковом настиле моего пола, лишенная своих сверкающих бриллиантов, тяжелого шёлка и статуса неприкосновенной особы, она мгновенно превратилась в загнанное, скулящее, смертельно перепуганное животное. Новость о том, что завтра её плоть станет общим лагерным имуществом, безжалостно сорвала с неё последние остатки цивилизованного, лощеного налёта. В её расширенных зрачках вспыхнул дикий, лихорадочный блеск — глубокий ментальный слом породил безумную, отчаянную решимость. Она окончательно поняла, что её влиятельная семья отказалась от неё, вычеркнула из списков живых, и теперь спасти её не может абсолютно никто в целом мире.

Она судорожно бросилась к своим вещам, которые конвоиры небрежно свалили в углу как грязный мусор. Её ухоженные, привыкшие к дорогому маникюру пальцы судорожно и хаотично перерывали остатки разорванной сумки от Chanel. Моя идеальная, натренированная память бесстрастно фиксировала каждое её нервное, паническое движение: она вытащила потайной плоский флакон с концентрированным медицинским эфиром, который ранее хранила для ухода за кожей лица, маленький золотой скальпель для ногтей и несколько смятых стодолларовых купюр, чудом завалившихся за подкладку дорогого кожаного несессера.

Она собиралась бежать. Прямо сейчас. В усиливающуюся грозу.

Без карты, без воды, без проводников, сквозь минные поля и хорошо укрепленные посты Кха — её затуманенный паникой разум просто отказывался принимать жуткую реальность завтрашнего утра. Её лихорадочный, импульсивный план был чистейшим самоубийством. Она гарантированно погибла бы через триста метров после пересечения внутреннего периметра: попалась бы на первом же скрытом посту Черных Кха или подорвалась на противопехотной мине ПМН-2, которыми были усеяны абсолютно все подступы к реке.

Вдруг Дача замерла. Её хаотичные движения пресеклись. Она медленно повернула голову и посмотрела на меня — на четырнадцатилетнюю Нгует Хан, стоявшую неподвижно в полумраке комнаты, чьи серо-голубые глаза оставались абсолютно спокойными, холодными и отстраненными. В её сознании наконец зажглась единственная искра понимания: эта местная молчаливая девочка-переводчица, идеально знающая лагерь изнутри, — её единственный, призрачный и невероятный шанс выжить.

Принцесса королевской крови Таиланда, превозмогая отвращение и страх, поползла по грязному полу ко мне. Она упала на колени, обхватив своими дрожащими, покрытыми ссадинами руками мои щиколотки. Из её глаз сплошным, неудержимым потоком текли слезы, размазывая по щекам остатки дорогой косметики.

— Хан... Пожалуйста... Помоги мне, — её голос сорвался на хриплый, умоляющий шепот, переходящий в сдавленный навзрыд плач. — Я знаю, я была ужасна с тобой... Я называла тебя грязным лагерным мусором, я презирала тебя! Прости меня, ради всех святых, ради Будды, прости! Но они же отдадут нас завтра всем... Ты же своими ушами слышала Тхи Линь! Они сделают с нами всё, что захотят... мужчины, женщины, солдаты... Нас не останется к вечеру, мы просто сгниём в этой грязи! Помоги мне сбежать! Ты знаешь все тропы, ты знаешь их язык, ты умеешь быть невидимой! У меня есть деньги, мой отец... мой отец найдет способ щедро наградить тебя, миллиарды бат, любые замки, если мы выберемся! Спаси меня, умоляю, не оставляй меня здесь на терзание!

Она целовала подол моего изумрудного шёлкового аозая, содрогаясь от рыданий и дрожа всем телом.

И в этот самый момент внутри моего холодного, расчетливого разума, годами выстраивавшего четкую геометрию будущей мести, произошло короткое замыкание. Человеческая сущность, которую не смогли до конца выжечь ни регулярный героин Бао, ни бесконечные очищающие капельницы Игоря, неожиданно восстала против сухой математики выживания. Ужасающая картина завтрашнего утра перевесила сухой прагматичный расчет. Если я останусь и смирюсь — я предам саму себя, навсегда превратившись в ту самую мертвую куклу, которой меня так сильно хотел видеть Джозеф.

Я опустилась на корточки перед бьющейся в истерике Дачей, жестко и уверенно перехватив её ледяные, цепляющиеся запястья. Мой ледяной взгляд заставил её мгновенно замолчать и замереть.

— Замолчи и слушай меня внимательно, — тихо, но с безупречным, чеканным тайским произношением произнесла я. — Твой план — это верная смерть через десять минут. Но мы побежим. Прямо сейчас. Сезон дождей сильно размыл глину, электрические датчики периметра отключены из-за грозовых разрядов, а охрана внизу активно празднует скорый приезд гостей. У нас есть ровно три часа перед рассветом до смены главного караула. Слушай меня внимательно и запоминай: мне нужно забрать свои вещи из медицинского флигеля. Там мой скрытый рюкзак, там еда, сухая одежда и медикаменты, без которых мы не пройдем и мили через непроходимые джунгли. Сиди здесь, не издавай ни единого звука и крась лицо белилами, если кто-то из патруля заглянет в дверное окошко. Я вернусь ровно через двадцать минут. Если ты запаникуешь или закричишь — я уйду одна, а тебя оставлю им. Поняла?

Дача лишь судорожно и чахоточно кивнула, зажав рот обеими руками.

Чтобы выскочить из особняка и не вызвать подозрений у охраны, мне пришлось снова безупречно сыграть привычную карту идеальной, беспрекословной покорности. Я мягко постучала в тиковую дверь и спокойным, ровным, слегка елейным голосом сообщила дежурному боевику, что мне необходимо срочно принести из лазарета специальные антисептические мази, заживляющие масла и притирки доктора Игоря, чтобы успеть подготовить кожу новой девушки к завтрашнему приёму, ровно так, как строго приказала Тхи Линь.

Солдат, увлечённый распитием мутного лаосского самогона со своими напарниками и уже предвкушающий завтрашний кровавый праздник, лишь лениво махнул прокуренной рукой и с неохотой отвалил тяжёлый засов, даже не подумав сопровождать меня под проливным холодным дождём.

Серый тиковый флигель встретил меня привычным, знакомым до тошноты запахом карболки, гари, дешевого табака и застарелого медицинского спирта. Деревянные ступеньки скрипнули под нажимом. Поднявшись по шатким, скользким от влаги ступеням, я тихо скользнула внутрь помещения.

В операционной, под тусклой, жалобно мигающей лампой дизельного генератора, за дубовым столом сидел доктор Игорь. Перед ним стояла полупустая литровая бутылка технического спирта, а в костлявых, дрожащих руках он с трепетом держал старую, потёртую, пожелтевшую от времени фотографию своей маленькой дочери — той самой, которую люди капрала Бао мёртвой сожгли на лагерном плацу два года назад на глазах у всего состава. Его глаза, подернутые серой, мутной катарактой, были полуслепы от постоянного алкоголя и горя, но когда скрипнула дверь и я вошла, он медленно, с усилием поднял тяжелую голову.

— Пришла, Луна?.. — хрипло, надрывно выдохнул он, даже не пытаясь спрятать или заслонить дорогой сердцу снимок. — Пришла готовиться к завтрашнему блудилищу и позору? Я слышал... я всё слышал: и приказ Джозефа, и распоряжение Тхи Линь. Весь лагерь сейчас только об этом и говорит, гудит как улей. Джозеф решил окончательно втоптать тебя в грязь, растоптать твоё достоинство перед иностранцами...

Я не стала тратить драгоценные минуты на пустые разговоры и утешения. Быстрым шагом подойдя к деревянному шкафу с медикаментами, я привычным движением отодвинула фальшивую заднюю панель нижней полки, где все эти длинные, мучительные два года бережно хранился мой маленький брезентовый рюкзак. В нём аккуратно лежали запекшиеся, детализированные карты местности, которые я по крупицам копировала и чертила из случайных разговоров Джозефа и наемных командиров, компас, незаметно украденный у Минга, базовый набор бинтов и простейшие хирургические инструменты. И кое какие деньга и украшения украденные у гостей.

Я медленно повернулась к старому хирургу. Мои серо-голубые глаза прямо и без страха встретились с его потухшим, исполненным боли взором.

— Игорь, — тихо, но предельно твердо сказала я на ломаном русском языке, который мы использовали исключительно наедине, когда рядом не было ушей. — Я ухожу. Прямо сейчас. Завтрашнего утра для меня здесь не будет. Я забираю тайскую принцессу, и мы уходим через дренажный коллектор южного сектора. Мне жизненно нужна ваша помощь.

Старик горько, надрывно и сухо усмехнулся. Его огромные, некогда сильные плечи судорожно задрожали под засаленным халатом.

— Помощь?.. Мне уже давно терять нечего, девочка. Мою единственную дочь сожгли эти твари, мой разум давно выжжен регулярным морфием и дрянным спиртом. Я просто живой труп, который Джозеф держит здесь только потому, что его отмороженным боевикам нужно кому-то зашивать кишки и вытаскивать пули после пьяных перестрелок. Завтра здесь будет настоящий ад. Братья Джозефа — дикие животные, они до конца добьют всё, что еще осталось от этого проклятого лагеря. Куда ты пойдешь, ребенок? Джунгли сожрут вас в первый же час!

— Джунгли дают хотя бы минимальный шанс, а Джозеф завтра заберет у нас всё без остатка, — жестко отрезала я, привычным движением закидывая легкий рюкзак на плечи под свободным шёлковым плащом. — Дайте мне то, что гарантированно снизит бдительность и нейтрализует охрану у южного коллектора. Мне нужен чистый хлороформ или концентрированный, действующий мгновенно опиат быстрого действия. Вы ведь сами синтезировали его для ликвидаторов. Помогите мне, Игорь... Отомстите им хотя бы так. За вашу погибшую дочь. За то, во что эти монстры превратили всю вашу жизнь.

Старый врач долго и молча смотрел на потертую фотографию дочери в своих трясущихся пальцах. Затем его ладонь бережно опустила снимок на поверхность стола. Он тяжело, превозмогая боль в суставах, поднялся с протертого кресла, его старые колени громко и сухо хрустнули в тишине комнаты.

Игорь медленно подошел к массивным стальным сейфам с крупной надписью «ЯДЫ», который всегда держался под строгим двойным замком. Его дрожащие пальцы уверенно, на чистых, годами выработанных профессиональных рефлексах хирурга, извлекли из самых глубин стального ящика две темные ампулы из толстого стекла без маркировки и тяжелый стеклянный флакон с плотно притертой пробкой.

— Здесь концентрированный, чистейший фентанил, — глухо, едва слышно произнес доктор, протягивая мне холодные ампулы. — Один кубик глубоко под кожу — и человек без звука засыпает через сорок секунд. Навсегда, если в течение десяти минут не ввести антидот. А во флаконе — очищенный медицинский хлороформ высочайшей концентрации. Справишься с этим, Луна?

— Справлюсь, — коротко ответила я, одним ловким движением пряча ампулы в глубокий потайной карман аозая, а стеклянный флакон плотно зажимая в сухой ладони. — Спасибо, доктор. За всё.

Игорь посмотрел на меня снизу вверх, и в его полуслепых, мутных глазах на короткое мгновение мелькнуло редкое подобие человеческой теплоты, перемешанной с искренним безумием абсолютно обреченного человека.

— Беги, маленькая цапля... Беги так быстро и незаметно, чтобы эти псы тебя никогда не догнали. А я... я лично позабочусь о том, чтобы завтра утром у них было намного меньше времени и ресурсов на вашу погоню. У меня в нижнем подвале лазарета осталось три больших баллона с сжатым кислородом и канистра с техническим эфиром. Когда они хватятся вас на рассвете, здесь будет очень, очень жарко. После плановой смены караула в три часа ночи я лично освобожу вам проход под южным коллектором — обкурю дежурных. Яд подействует быстро и безболезненно, если что...

Я лишь коротко и молча кивнула старику, не произнося лишних, фальшивых слов прощания — в нашем жестоком лагерном мире они давным-давно не имели абсолютно никакого смысла.

Скользнув за тяжелую дверь флигеля, я моментально растворилась в плотной стене холодного проливного дождя, быстрым шагом возвращаясь обратно в особняк. Экстренный, смертельно опасный операционный план исхода был окончательно запущен. Две разорванные, покалеченные судьбой шёлковые куклы были готовы сделать свой первый решительный шаг в темную бездну, и обратный отсчет лагеря Пхонгсали начал свой стремительный, необратимый бег к абсолютному нулю.

«Успех не окончателен; неудача не смертельна: важна смелость продолжать».Уинстон Черчилль

Глава 14

Лагерь

Тропический ливень создавал идеальную, оглушительную шумовую завесу. Миллионы тяжелых, ледяных капель с грохотом рушились на жестяные и пальмовые крыши, полностью заглушая чавканье и хлюпанье моих шагов по размытой в кроваво-красную жижу глине. Я проскользнула через кухонный блок особняка — темное, удушливое помещение, насквозь пропахшее тухлым рыбным соусом, паленой свиной щетиной, сыростью и кислым перегаром. Все пространство было до потолка завалено ящиками с дорогим европейским алкоголем, элитными сигарами и полуфабрикатами, предназначенными для завтрашнего утреннего пира.

Пользуясь тем, что пьяные повара и прислуга из местных племен беспросветно дрыхли или пили мутный лаосский самогон в накуренной пристройке, празднуя приезд высокопоставленных гостей, я методично, без единого лишнего движения набила потайные карманы плаща концентрированной, высококалорийной едой. Я брала то, что не сгниет от влажности: волокнистое, сушеное на углях мясо дикого буйвола, дольки вяленого манго, густо покрытые солью, и твердые, как камень, прессованные брикеты из дикого черного риса. Это концентрированное топливо должно было удерживать наши изможденные тела на плаву в ядовитых, кишащих пиявками джунглях как минимум трое суток активного перехода.

Вернувшись в погруженный во тьму коридор левого крыла, я сохраняла абсолютное, почти неестественное внешнее спокойствие. Плотный брезентовый рюкзак, плотно прижатый к животу под свободным, развевающимся шёлковым плащом, практически не деформировал изящный силуэт моего повзрослевшего тела. Двое часовых на входе, от которых на метр разило дешевым виски и застарелым потом, лишь мазнули по мне мутными, налитыми кровью глазами — для этих псов я всё ещё оставалась покорной, бессловесной домашней вещью, привычно выполняющей любые прихоти и капризы Джозефа. Дёргая засов на двери моей комнаты с глухим, знакомым скрипом послушно открылся. Я скользнула внутрь, и тяжелое дерево снова наглухо заперли снаружи.

Дача сидела на бамбуковом настиле в том же дальнем углу. Она была бледная, как разлагающийся труп, с размазанным по зарыдавшим щекам белым театральным гримом, который она судорожно втирала в кожу. Увидев меня, она дернулась вперед, едва не закричав от страха, но я жестко прижала палец к губам, призывая её к абсолютной, гробовой тишине.

Я сбросила вымокший плащ и извлекла скрытый рюкзак. Всё было готово. Мой математический, полностью очищенный от эмоций разум холодного аналитика свёл воедино абсолютно все переменные этой ночи.

Для вскрытия массивной тиковой двери у меня был заранее приготовлен особый инструмент — тонкая, закалённая стальная спица с наточенным изогнутым крючком на конце, которую я месяцами тайно вытачивала из каркаса сломанного хирургического фиксатора в лазарете Игоря и тщательно прятала в глубоком стыке бамбукового настила пола. Деревянные двери особняка Джозефа имели одну критическую конструктивную уязвимость: между массивным косяком и тяжелым дверным полотном оставался узкий зазор всего в три миллиметра. Мой инструмент позволял подцепить внутренний фиксатор тяжелого засова снаружи через эту щель и плавно, миллиметр за миллиметром, отодвинуть его назад без единого лишнего звука. Это было проверено неоднократно. Я точно знала, что глубокой ночью, перед самым рассветом, бдительность обкуренного и пьяного лагеря упадет до абсолютного нуля — охранники будут спать мертвецким сном после литров выпитого самогона и доз опиума.

Но в моём математическом плане был ещё один пункт. Последний, неотвратимый и кровавый штрих, без которого весь этот побег не имел для меня ни малейшего смысла.

Я медленно достала из рюкзака одноразовый пятикубовый шприц, принесённый из лазарета, и осторожно, чтобы не порезаться, отломила горлышки у двух темных ампул, переданных доктором Игорем. Концентрированный, медицинский фентанил — чистый, безжалостный яд, не оставляющий жертве ни единого шанса на спасение. Прозрачная, слегка маслянистая жидкость с тихим тиканьем заполнила прозрачный цилиндр шприца. Я выпустила из иглы маленькую капельку, которая блеснула в полумраке как ядовитая роса.

Джозеф свято верил, что полностью и навечно контролирует мою жизнь. Он искренне думал, что вырастил послушную, покорную куклу, которую можно в любой момент выбросить на растерзание озверевшим гостям, когда она окончательно надоест. Он забыл, что я помню абсолютно всё. Каждое извращенное унижение, каждый ломающий кости удар Бао, каждую капельку технического героина, которую он заставлял меня с улыбкой вводить себе в вены два года назад. Моя месть не могла жутко ждать еще два долгих года. Она должна была свершиться прямо сейчас, в эту темную, проклятую ночь. Не только ради собственного спасения, но и ради Иры — той светлой девочки, чью жизнь они превратили в пепел.

Я повернулась к бледной тайке, бросив к её ногам тёмную камуфляжную куртку и свободные штаны.

— Надень это. Найди любые тёмные кроссовки, если нет — измажь светлые сапоги сажей из печи или грязью. Лицо и шею тоже густо закрась сажей. Сиди здесь и не смей издавать ни звука, даже если услышишь шаги. Если через пятнадцать минут я не вернусь — сама открывай дверь спицей и беги к южному коллектору. Ты запомнила путь, который я тебе нарисовала? Я иду наверх. К Джозефу.

На часах было без десяти три ночи. Время пошло.

Я подошла к массивным дверям. Мои пальцы, действующие на чистых, доведенных до автоматизма хирургических рефлексах, аккуратно просунули стальную спицу в щель над задвижкой. Секунда... вторая... Едва слышный, сухой металлический щелчок — и тяжёлое тиковое полотно мягко поддалось внутрь. Свобода была на расстоянии вытянутой руки, на улице ждал дождь, но я повернула в противоположную сторону — к темной винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, в святая святых Пхонгсали.

В душных коридорах второго этажа густо пахло элитным кубинским табаком, рвотой и коньячным перегаром. На дорогой персидской ковровой дорожке прямо у дверей спальни спали валетом двое личных телохранителей Джозефа из дикого племени Кха — их оружие небрежно лежало рядом, а из полуоткрытых, слюнявых ртов вырывался тяжелый, прерывистый храп. Я двигалась как бестелесная тень, неощутимая и абсолютно невидимая, полностью сливаясь с гулкими звуками бьющего в стеклянные окна тропического ливня.

Тяжелая дверь в спальню босса была слегка приоткрыта. Внутри, на огромной резной кровати под полупрозрачным шёлковым балдахином, раскинувшись крестом, спал Джозеф. На нём был тот самый изысканный бордовый халат, а на прикроватной тумбочке тускло поблёскивали его золотые перстни со сгущенной кровью рубинов и наполовину пустой хрустальный бокал с многолетним виски. Рядом с ним, свернувшись калачиком, как побитый пес, спал обнаженный Минь, тихо и прерывисто посапывая во сне.

Я сделала три бесшумных шага вперед, останавливаясь у самого изголовья огромной кровати. Моя рука с зажатым шприцем медленно, с анатомической точностью поднялась. Внезапная, ослепительная вспышка молнии за окном на мгновение выхватила из непроглядной темноты моё лицо — лицо четырнадцатилетней девочки с холодными, как арктический торосовый лёд, серо-голубыми глазами.

Мой палец мягко и без ошибочно нащупал пульсирующую яремную вену на шее спящего наркобарона. Джозеф сам два года назад наглядно учил меня колоть так, чтобы на коже не оставалось синяков и следов. Шаг в бездну был сделан. Конец его кровавой империи находился на самом кончике тонкой стальной иглы.

Мой палец плавно, с мягким нажимом нажал на пластмассовый поршень. Концентрированный фентанил доктора Игоря вошёл в вену наркобарона мягко, без малейшего сопротивления. Джозеф лишь глубоко, судорожно вздохнул во сне, его веки на мгновение нервно дрогнули, но так и не смогли открыться. Через сорок секунд его резкое дыхание замедлилось, превратившись в редкие, прерывистые хрипы, а затем прекратилось вовсе. Сердце хозяина цитадели навсегда остановилось. Рядом, абсолютно ничего не заметив, продолжал спать Минь.

Я повернулась и беззвучно, как бесплотный дух, выскользнула из спальни. Спустившись в свою комнату, я обнаружила Дачу, застывшую в углу от панического ужаса.

— Идём, — коротко и ледяным тоном приказала я.

Мы выбежали в непроглядную темноту коридора и через кухонный блок выскочили на задний двор, прямо под ледяные, сбивающие с ног струи тропического шторма. Черные, дикие джунгли мгновенно приняли нас в свои мокрые, удушливые объятия.

Пока я бесшумно поднималась по ступеням к спальне Джозефа, в противоположном конце лагерного комплекса, полностью скрытый пеленой тропического шторма, пришёл в решительное движение доктор Игорь. Русский хирург, чьё сердце давным-давно превратилось в выжженную, мертвую пустыню после жуткой гибели дочери, больше не собирался быть пассивным зрителем в этом наркотическом аду. Слова Хан окончательно сорвали с его израненной души последние оковы апатии и страха. Ему действительно абсолютно нечего было терять в этой жизни. Его местная жена давно предала его и не любила, а сам он презирал собственное существование.

Старик накинул на сутулые плечи старый, промасленный брезентовый дождевик, под которым скрывал тяжёлый полуметровый титановый лом — хирургический фиксатор для сращивания костей, и тот самый стеклянный флакон с притёртой пробкой, до краёв наполненный медицинским хлороформом.

Устье южного дренажного коллектора, через который Хан планировала вывести Дачу за периметр, охранялось одиночным постом Кхмероа. Караульный — молодой, жилистый и жестокий боевик по имени Сан — сидел под протекающим навесом из пальмовых листьев, прячась от ледяных струй ливня. В его зубах дымилась самокрутка, а потертый автомат АК-47 небрежно лежал на голых коленях.

Игорь подошёл к навесу абсолютно открыто, слегка покачиваясь из стороны в сторону и искусно разыгрывая роль пьяного, готового в хлам лагерного врача, ищущего, обо что прикурить. Сан лениво и презрительно ухмыльнулся, узнав старого, безобидного доктора, и даже не подумал поднять ствол. Это стала его последняя, роковая ошибка.

— Эй, Сан... дай огоньку, браток... — хрипло и невнятно пробормотал Игорь по-лаосски, подходя вплотную.

Как только боевик расслабился и потянулся к карману куртки за спичками, огромная, натренированная годами ампутаций и полостных операций рука хирурга намертво зажала рот и нос парня тряпкой, насквозь пропитанной концентрированным хлороформом. Другой рукой старик с невероятной силой навалился на шею солдата, наглухо блокируя сонную артерию. Пары яда подействовали мгновенно. Сан судорожно и дико дернулся, его зрачки закатились под лоб, и через пятнадцать секунд он бессильно обмяк на земле.

Игорь не стал оставлять его в живых — слишком высок был риск мгновенного раскрытия. С коротким, глухим и жутким хрустом титановый лом насквозь вошёл под основание черепа часового, мгновенно разрушив продолговатый мозг. Доктор молча оттащил обмякшее тело в колючие заросли дикого бамбука у коллектора, забрал его автомат, запасные рожки и тяжелый армейский фонарь. Путь для девочек был полностью очищен.

Теперь перед Игорем стояла главная, финальная задача — навечно уничтожить само сердце империи Джозефа.

Лабораторный ангар, где тоннами производился высокоочищенный героин-гидрохлорид, находился всего в пятидесяти метрах от здания лазарета. Ночью химическое производство пустовало, охраняемое лишь внешними патрулями, которые сейчас грелись и пили в казармах.

Старик открыл тяжелый замок ангара своим дубликатом ключа — Джозеф сам лично выдал его доктору много лет назад, чтобы хирург мог самостоятельно контролировать чистоту поставляемых химических реактивов. Внутри огромного помещения пахло тошнотворным уксусным ангидридом, кислым аммиаком, техническим эфиром и самой смертью. Ровные, бесконечные ряды реакторов, чанов, центрифуг и газовых баллонов уходили в непроглядную темноту.

Игорь действовал быстро, хладнокровно и методично, превращая химическую лабораторию в колоссальную бомбу объемного взрыва.

Он с треском подтащил три огромных сорокалитровых баллона с сжатым кислородом к центральной стойке, где хранились многотонные запасы уксусного ангидрида и готового, упакованного героина. С помощью тяжелого гаечного ключа он полностью сорвал и скрутил бронзовые вентили — чистый, сжатый под колоссальным давлением кислород с оглушительным, шипящим свистом начал быстро заполнять замкнутое пространство ангара, смешиваясь с горючими, ядовитыми испарениями химикатов.

Следом Игорь безжалостно перевернул четыре тридцатилитровые канистры с техническим эфиром, пустив горючую, мгновенно испаряющуюся жидкость широкими, сверкающими лужами по бетонному полу прямо к искрящему распределительному электрическому щиту.

В качестве фитильного детонатора старик соорудил примитивный, но безупречно надежный замедлитель: толстый шнур из пропитанной машинным маслом и эфиром ветоши, один конец которого он закрепил на неисправном, постоянно искрящем рубильнике дизель-генератора, а другой опустил прямо в растекающуюся лужу эфира. По его расчетам, у него и девочек оставалось от часа до полутора часов до того момента, как концентрация легковоспламеняющихся газов в воздухе достигнет критической, детонационной отметки, и первая же электрическая искра превратит ангар в филиал пылающей преисподней.

— Ну вот и всё, Ирочка... — тихо, с горькой слезой прошептал старик, бросив последний короткий взгляд на окутанный ядовитым туманом ангар. — Скоро весь этот проклятый ад сгорит. Вместе со всеми ними. До единого.

Наглухо закрыв за собой массивные железные двери лаборатории на внешний засов, чтобы никто из случайно проходивших патрульных не смог раньше времени учуять резкий запах эфира, доктор Игорь быстрыми, чеканными шагами направился к южному коллектору. Конечная фаза исхода была запущена. Когда Тхи Линь или боевики поднимутся в спальню и найдут остывающий труп Джозефа со следами иглы в шее, лагерь захлестнет тотальная паника. Они побегут к узлу связи и центральным складам, запустят на полную мощность все генераторы — и в этот самый момент искра на щитке завершит кровавую историю Пхонгсали раз и навсегда.

Доктор Игорь занял свою позицию у дренажной трубы, опершись на автомат и чутко всматриваясь в темноту. У входа в коллектор нас встретил именно он. На его плече висел автомат убитого часового Сана, а в слепых глазах горело безумное, торжествующее пламя человека, который наконец дописал свою самую главную, последнюю главу.

— Джозеф мёртв. Навсегда, — на ходу бросила я старику.

— Отлично... Уходите мгновенно! — отозвался хирург, увлекая нас за собой в темную глубину бетонной трубы коллектора. — А здесь наши пути окончательно расходятся. Быстрее, девочки! Бегите и никогда не оглядывайтесь назад!

Мы бежали по колено в ледяной, грязной и вонючей воде, пробиваясь сквозь кромешную, давящую тьму длинного коллектора в сторону бурлящего притока Меконга. За нашими спинами навсегда оставался проклятый лагерь Пхонгсали.

В 08:12 утра масляный фитиль доктора Игоря в центральном ангаре догорел до самого основания. Маленькая огненная искра касалась гигантской, испаряющейся лужи технического эфира, растекшегося по цементному полу. В ту же секунду перенасыщенный чистым медицинским кислородом и ядовитыми парами ангидрида воздух внутри запертой лаборатории превратился в единый, колоссальный детонирующий заряд.

Взрыв был такой чудовищной, нечеловеческой силы, что непроходимые лаосские джунгли на мгновение осветились ярким, мертвенно-белым, испепеляющим светом, превращая глубокое утро в ослепительный день. Огромный железобетонный ангар фабрики буквально разорвало изнутри, швыряя многотонные куски кровли, раскаленные плиты и обломки центрифуг на сотни метров вокруг. Но это стало лишь началом детонационной цепочки. Огненный шквалистый вал мгновенно перекинулся на смежные склады с готовой продукцией и огромные резервуары с дизельным горючим.

В эту самую минуту Тхи Линь — жестокая сестра Джозефа и беспощадный командир его штурмовиков — только вошла в главный особняк, намереваясь лично проверить посты и подготовить девок к утреннему приёму гостей. Она не успела сделать и десяти шагов по холлу.

Взрывная волна колоссальной мощности сокрушительно ударила в основание деревянного дома. Весь особняк Джозефа, построенный из векового сухого тика, вспыхнул как сухая солома и в одно мгновение сложился вовнутрь, погребая под своими горящими руинами Тхи Линь, спящего Миня, личную охрану и всю приехавшую элиту лагеря. Огненный шквал заживо выжег тех, кто годами мучил, насиловал и ломал человеческие жизни. Вся верхушка синдиката, его секретные архивы, его связи и его амбиции превратились в гигантский, ревущий костёр посреди молчаливых джунглей.

Мы выбрались из дренажной трубы на скользкий берег Меконга как раз в тот момент, когда над далекими горами поднялся гигантский гриб чёрного, ядовитого дыма, подсвеченный багровыми всполохами пламени. Земля под ногами всё ещё мелко дрожала от продолжающихся детонаций на складах боеприпасов.

Дача упала на мокрую траву, тяжело и астматически дыша, со слезами на глазах глядя на горящую вдалеке тропу. Доктор Игорь тяжело опёрся на ствол автомата, его изрезанное морщинами лицо, иссечённое каплями дождя и каплями холодного пота, выражало глубокое, абсолютное и умиротворённое облегчение.

— Бегите... Уже полчетвертого. Поторопитесь, маленькие цапли. Я прикрою ваш след, если кто-то выживет...

Лагерь Пхонгсали окончательно перестал существовать. В этой огненной геенне сгорело абсолютно всё: разлагающийся труп Джозефа, обугленные останки его сестры, секретные списки клиентов и каналы поставок в Корею и Таиланд. Выжившие в панике боевики Кха, спасая свои никчемные жизни, разбежались вглубь лесов, даже не помышляя о погоне.

В наступившем хаосе и пепле великого пожара никто и никогда не станет искать двух беглых кукол. Для Триад, для могущественной семьи Джозефа, для выживших наёмников и для всего остального мира четырнадцатилетняя Нгует Хан и принцесса Дача Ратанапопн официально сгорели заживо в ту самую ночь, когда рухнула кровавая империя Пхонгсали.

Мы стали настоящими призраками для этих мест. Свободными, невидимыми призраками, стоящими на диком берегу великой реки, готовыми написать свою собственную историю с чистого, абсолютно белого листа.

«Никто не является более безнадежно порабощенным, чем те, кто ложно верит, что они свободны».Иоганн Вольфганг фон Гёте

Глава 15

Туристы Лаоса

Звуки Пхонгсали, исходившие глухим, багровым заревом за нашими спинами, медленно тонули в сплошной, оглушительной стене тропического шторма. Ливень был настолько плотным, тяжёлым и беспросветным, что казалось, будто сам окружающий воздух превратился в жидкую, тёплую, удушливую взвесь, с трудом забивающуюся в измождённые лёгкие. Мы медленно двигались к пирсу — небольшой, наспех сколоченной из полусгнивших бамбуковых брёвен платформе, глубоко спрятанной в густых, непроходимых зарослях дикого банана, гигантских папоротников и лиан. Этот импровизированный пирс использовался боевиками Кха для скрытного приёма нелегальных грузов, которые периодически поднимались по мелким притокам Меконга. Из-за позднего ночного времени, проливного дождя и халявного алкоголя двое часовых, оставленных охранять речные подступы лагеря, банально и нагло дезертировали с поста. Точнее, они просто спали мертвецким, беспамятным сном в покосившейся бревенчатой сторожке неподалёку, до краев накачавшись дешёвым лаосским лао-лао — обжигающим рисовым самогоном. Их грубые силуэты, едва различимые сквозь щели сырой хижины, даже не шевельнулись, когда две размытые тени бесшумно скользнули мимо по размокшей глине. Мой внутренний бипер работал чётко и холодновато-бесстрастно, моментально фиксируя каждый полезный жизненный ресурс. Я сделала жесткий знак Даче замереть и не дышать у самой кромки воды, а сама бесшумно, словно гибкая речная змея, прокралась под навес сторожки. На грязном, затопленном земляном полу, прямо рядом с брошенной, воняющей тухлятиной порванной сетью, стоял заветный, невероятно ценный трофей — большая семи литровая пластиковая канистра с чистой, отфильтрованной питьевой водой, которую на базу привозили специально для офицерского состава. В диких условиях тропических джунглей, где каждый необдуманный глоток из сырого, гниющего водоёма грозил мгновенной амёбной дизентерией, паразитами или холерой, эта канистра чистой воды была дороже любого количества золота. Перехватив израненной ладонью тяжёлую пластиковую ручку, я так же бесшумно, шаг за шагом, вернулась к деревянным мосткам пирса. У склизких деревянных мостков едва слышно покачивалась на мелкой волне длинная, узкая лодка-пирога — традиционная лаосская «длиннохвостка» с побитым глубокой ржавчиной двухтактным мотором от старого японского мопеда. Мотор мы заводить категорически не стали: резкий, трескучий звук выхлопа над гладью воды в предрассветной тишине джунглей моментально разнёсся бы на десятки миль вокруг, подняв на ноги всех лесных охотников. Я аккуратно, придерживая за локоть, опустила Дачу на мокрое деревянное днище, передала ей тяжёлую канистру и наш брезентовый рюкзак, который теперь стал нашей главной и единственной гарантией на выживание, и одним сильным, точным толчком ноги отпихнула пирогу от скользкого берега. Бурное, вздувшееся от беспрерывных ливней течение притока моментально подхватило лёгкое деревянное судно. Мы мгновенно растворились в кромешной, непроницаемой темноте извилистого речного русла, стрелой уносясь прочь от горящего ада Пхонгсали. Когда догорающий лагерь окончательно скрылся за несколькими излучинами реки, а непроглядное небо на востоке начав едва заметно наливаться грязным, серо-свинцовым, отвратительным рассветом, я приказала немедленно причалить к густому, заваленному тиной залому из упавших вековых тиковых деревьев. Нам требовался немедленный, радикальный и беспощадный камуфляж. Оставлять внешность Дачи в прежнем, узнаваемом виде было равносильно публичному самоубийству. Любой бродячий торговец, лесной контрабандист или речной патрульный сразу же зафиксировал бы пытливым взглядом ухоженную, белоснежную кожу, рафинированные черты лица и ярко-платиновые волосы городской аристократки. Я достала из рюкзака острые хирургические ножницы доктора Игоря и пачку сухого театрального грима, заранее смешанного с вонючим речным илом и древесной золой, которую я накануне прихватила из очага в своей комнате. Дача безропотно, не издав ни единого звука, подставила свою голову под холодные лезвия ножниц. Её роскошные платиновые локоны, стоившие десятков тысяч долларов в элитных салонах Бангкока, прядь за прядью падали в грязную, коричневую воду Меконга. Я безжалостно, грубыми клочьями обрезала её волосы до неровного, уродливого каре, напоминающего обглоданные причёски диких деревенских сирот из обнищавших племён лао-сунг. Затем я принудительно заставила её густо растирать по лицу, шее, ушам и израненным рукам липкую, вонючую массу из тёмной глины, перегноя и золы. Мы с усилием забили эту серо-черную грязь ей глубоко под ногти, до кроя разорвали края её одежды и тщательно вымазали зубы соком горьких прибрежных трав, чтобы убрать бросающуюся в глаза здоровую белизну эмали. Через полчаса тяжелой работы переду мной сидела уже не изнеженная тайская принцесса, а измождённая, немая, полу безумная бродяжка, одна из тысяч безымянных жертв непрекращающихся локальных войн и разбоев Индокитая. Я быстро проделала со своим лицом и телом то же самое, дополнительно нанеся на кожу темные пятна, имитирующие симптомы тяжелой «тропической лихорадки». Теперь мы выглядели как самое беспросветное дно человеческого существования — грязные, больные, истощенные сироты-нищенки, на которых брезгливо закрывают глаза и отворачиваются даже самые дотошные местные полицейские. Когда Дача, утирая грязь с век, попыталась заговорить о том, чтобы попытаться при первой возможности связаться со своими людьми в Бангкоке через тайную семейную сеть, я жестко и безжалостно перебила её, впившись взглядом в ее глаза: — Никакой семьи, Дача. Забудь это слово пока мы не найдем из Лаоса. Твой отец, может, и отказался от тебя, но кто-то очень высокопоставленный внутри вашего семейного холдинга точно знал, кому, как и за сколько тебя продать. Если в Совете Короны или в «Siam-Seoul Bio» есть предатель — а он там гарантированно есть, раз Триады выкрали тебя столь чисто и бесшумно — любой твой звонок, письмо или весточка моментально приведут профессиональных ликвидаторов прямо к нам. Для всех в этом мире ты официально мертва и сгорела в Пхонгсали. Запомни это раз и навсегда, если хочешь хотя бы живой дойти до границы. Она испуганно сжалась, судорожно сглотнула и кивнула, окончательно признавая мою хладнокровную правоту. Страх перед коварным предательством близких людей оказался стократ сильнее её детской тоски по родному дому. Наше дальнейшее путешествие превратилось в изнурительный, бесконечный, растянутый на тридцать дней кошмар, где каждый шаг давался с невероятным боем против дикой природы, голода и собственной дикой усталости. Мы двигались по воде исключительно в глубокие предрассветные часы или в плотных вечерних сумерках, когда туман над рекой становился настолько непроглядным, что полностью скрывал очертания нашей мелкой пироги. Днём мы с трудом прятали лодку в густых мангровых зарослях, доверху накрывая её ветками папоротника и дикого бамбука, а сами час за часом лежали ниц на сырой, кишащей насекомыми земле, чутко прислушиваясь к каждому подозрительному шороху джунглей. Через неделю изнурительного плутания по диким, безымянным притокам мы наконец вышли в широкое русло реки Нам У — величественной, но крайне коварной и опасной артерии северного Лаоса. Вода здесь была стремительной, бурлящей, глубокого кофейного цвета из-за тонн смытой с гор красной глины. Нам У петляла между отвесными, угрожающе нависающими карстовыми скалами, намертво заросшими непроходимым тропическим лесом. Еда, которую я в ту ночь набрала на кухне Джозефа, полностью закончилась на десятый день пути. Пришлось включить на полный максимум все навыки выживания, почерпнутые у Пальмы, и то самое виртуозное воровство, выученное у бывалых матросов, которое в этих диких краях оставалось единственным легальным способом не протянуть ноги от голода. На окраинах редких, нищих лаосских деревень, лепившихся к неприступным скалам, я превращалась в бесшумную, незаметную воровку-призрак. Пока Дача в страхе ждала в лесной чаще, я грациозно пробиралась к деревенским огородам и скотным загонам. Мои пальцы аккуратно, без единого лишнего звука вытаскивали из плетёных корзин пласты сушёной речной рыбы, воровали связки вяленых бананов со столбов и выкапывали твёрдые, покрытые землей коренья тапиоки. Пару раз мне улыбнулась удача: на самой окраине посёлка Муанг Нгой я смогла вытащить из полупустой лавки местного торговца целый мешок колотого риса и несколько тяжелых пачек соли, пока хозяин громко спорил с водителем проезжавшего грузовика. Мы днями варили этот рис в пустой консервной банке на крошечных кострах, которые я разводила по старой партизанской методике — без единого дымного облака, глубоко в земляных ямах под переплетёнными корнями гигантских деревьев. К концу третьей недели наши тела окончательно высохли, превратившись в узловатые, плотные сплетения мышц, жил и сухожилий. Кожа Дачи покрылась сотнями воспаленных укусов москитов, гнойниками и глубокими шрамами от колючек речной осоки, но в её глазах вместо прежней капризной, детской паники появилось то самое тупое, упрямое, звериное упорство, которое и отличает выживших от погибших. Она больше не плакала. Ни разу. Она молча жевала полусырой рис и изо всех сил помогала грести бамбуковым веслом, когда мотор пироги окончательно заглох из-за полностью закончившегося бензина. В редкие часы отдыха она говорила шепотом. Тихим, прерывающимся голосом она рассказывала мне о далёких странах, где бывала с родителями, о частных школах, где училась, и о вещах, которые любила. Больше всего она гордилась своей породистой лошадью — это была её настоящая, чистая любовь. А я в ответ сдержанно рассказывала ей, как выжить в жестоком и чужом городе, если меня вдруг не станет. Но Дача каждый раз сурово качала головой и тихо повторяла, что никогда и ни за что меня не оставит. А я только улыбалась её словам. На двадцать пятый день нашего пути впереди сквозь туман показались редкие, тусклые огни Муанг Кхуа — районного центра, раскинувшегося по обоим берегам реки Нам У. Здесь реку пересекал старый, скрипучий подвесной мост, а на разбитых дорогах уже можно было встретить редкий транспорт. Оставлять или продавать лодку здесь было нельзя: её слишком быстро нашли бы патрульные. Мы притопили пирогу в глубоком, темном омуте за три километра до въезда в город, намертво засыпав её тяжелыми донными камнями, и окончательно вышли на сушу. Теперь наш путь лежал строго на восток, к вьетнамской границе. У нас оставалось около восьмисот долларов из моей тайной заначки и у Дачи порядка трехсот, плюс пачка помятой местной валюты и китайских юаней — огромные, фантастические деньги для лаосской глуши, но пользоваться ими нужно было с ювелирной, филигранной осторожностью. Сто долларовая купюра в руках оборванной, грязной бродяжки мгновенно вызвала бы смертельное подозрение у любого военного патруля. Я разбила всю сумму на мелкие части, спрятав их в потайные швы одежды. В самом Муанг Кхуа, на шумном, пропахшем тухлой рыбой, кислыми специями и выхлопами рынке, я провернула серию мелких краж и ловких обманов. Пока Дача тихо сидела среди местных нищих у ворот буддийского храма, идеально сливаясь с толпой калек, я незаметно украла с прилавка несколько поношенных местных платков-пхабианг и старые резиновые шлёпанцы, сработанные из автомобильных шин. Нам удалось пробраться и втиснуться в кузов старого, полу развалившегося грузовика ГАЗ-51, который вёз мешки с древесным углём на восток, в сторону Муанг Май. Водителю-лаосцу я молча, не поднимая глаз, протянула помятую, грязную купюру в двадцать тысяч кип (около двух долларов). Он даже не стал разглядывать наши измазанные лица — для него мы были просто безымянными сезонными рабочими с дальних угольных разработок. Это была отличная, достоверная легенда, которую он сам же для себя и придумал, а я лишь молча слушала его ворчание и соглашалась. Грузовик со страшным грохотом трясся по разбитой, изрытой дождями грунтовой дороге, петлявшей среди бесконечных зелёных холмов. Вредная черная пыль от угля смешивалась с обильным потом, намертво въедаясь в наши поры и ткань. Мы проехали Муанг Май — сонный, затерянный в джунглях городок, где стоял строгий блокпост местной милиции. При приближении к нему мы с Дачей просто с головой зарылись в грязные, пыльные мешки с углём на самом дне кузова. Лаосские солдаты, окончательно разморённые полуденной душной жарой, лишь лениво постучали бамбуковыми палками по деревянным бортам и пропустили машину дальше. Через тридцать два дня после грандиозного взрыва в Пхонгсали грузовик высадил нас на заброшенной развилке дорог за десять километров до официального пограничного перехода Понгхок (Лаос) — Тэйчанг (Вьетнам). Впереди, на высоких вершинах хребтов, сквозь марево уже чётко просматривались вышки пограничной стражи и натянутые линии колючей проволоки. Идти туда с боевыми пистолетами в рюкзаке и без единого документа было чистейшим, безумным самоубийством. Наш единственный путь лежал строго вбок — туда, где скалистые горы становились сокрушительно круче, а джунгли превращались в сплошной, непроходимый ковёр из колючего ротанга, дикого бамбука и гигантских столетних деревьев, чьи кроны полностью закрывали дневное небо. Это была так называемая «зелёнка» — глухие, дикие чащи, где государственные границы существовали только на штабных картах, а в реальности властвовали лишь малярийные болота, дикие кабаны, вооруженные контрабандисты и звенящая тишина. Я достала свой изрядно потертый армейский компас, сверяя направление по старой топографической карте. Моё лицо оставалось суровым, но абсолютно спокойным. — Ну что, девчонки, — тихо сказала я, поправляя натёршие плечи лямки рюкзака. — Последний бросок. Вьетнам прямо за этим хребтом. Там, в глухих лесах провинции Дьенбьен, нас точно никто и никогда не додумается искать. Нас там просто не существует. Я посмотрела на Дачу. Бывшая принцесса, чьи изящные руки когда-то пахли дорогой парфюмерией и жасмином, сейчас уверенно и крепко перехватила поудобнее бамбуковый шест, служивший ей опорой для ходьбы, и решительно шагнула первой в непроглядную зелёную стену подлеска. Мы уходили в глубь чужой, дикой территории, навсегда растворяясь в безмолвии джунглей, оставляя позади Лаос, Триады и всё своё проклятое прошлое. Тяжелейший месяц испытаний подошёл к концу, но наше настоящее приключение только начиналось. Граница между Лаосом и Вьетнамом в районе провинции Дьенбьен — это не просто линия на карте, это бесконечные, слоистые складки известняковых скал, наглухо укрытые многоярусным дождевым лесом. Воздух здесь был настолько влажным и тяжелым, что промокшая одежда не высыхала даже ночью, превращаясь в тяжёлый, склизкий, вонючий панцирь, который заживо разъедал и натирал кожу. Мы шли уже тридцать пятый день. Наша маленькая группа окончательно превратилась в лесных призраков, чей ритм жизни подчинялся исключительно законам дикой природы и жгучей паранойе преследования. Ма и сами стали как джунгли: грязные, вонючие, неухоженные и слушающие каждый шорох. Моя идеальная память фиксировала каждую тактическую деталь нашего продвижения. Впереди шла я, лишь изредка меняясь местами с Дачей, когда выбивалась из сил от прорубания тропы. Изнурительный переход высушил моё тело, оставив лишь стальные сухожилия, сухие мышцы и упрямую, фанатичную волю человека, идущего своим собственным путём. В моём брезентовом рюкзаке, бережно завёрнутый в промасленную ветошь, лежал пистолет, а компактный револьвер я отдала тайке — это было наше последнее средство ведения любых переговоров с этим жестоким миром. Следом двигалась Дача. В этой оборванной, исхудавшей девушки с въевшейся в поры кожи речной грязью и неровно обрубленными тёмными волосами никто бы в жизни не узнал прежнюю Фарфоровую Деву из Бангкока. Она научилась ходить совершенно бесшумно, ставить ногу с носка на пятку, как учил меня аргентинец, и не цепляться одеждой за плети ротанга, усеянные острыми, как бритва, шипами. Она замыкала наше шествие, строго контролируя наши следы. Если Дача случайно надламывала ветку или оставляла глубокий отпечаток своей импровизированной обуви из автомобильных шин в жирной лесной глине, я мгновенно останавливалась и методично ликвидировала любой маркер. Навыки, заложенные в меня во время жестоких тренировок на выживание в лагерных лесах, теперь эффективно работали против мёртвого наследия моих мучителей. Наше пропитание полностью зависело от подножного корма и того, что мне удавалось добыть на редких лесных хуторах, где жили представители малых горно-лесных народностей хмонгов и кхму. Эти люди держались обособленно от официальных властей как Лаоса, так и Вьетнама, промышляя исключительно охотой, собирательством и подсечно-огневым земледелием. И именно у них я применяла своё отточенное мастерство незаметного изъятия жизненных ресурсов. В районе бурлящего ручья Нам Нгуа мы наткнулись на три одинокие хижины на высоких сваях, затерянные в глухом распадке. Мужчины ушли на охоту в лес, а женщины возились у ткацких станков на бамбуковых верандах. Я бесшумно скользнула под сваи крайнего дома, буквально сливаясь с тенью от массивных брёвен. Мои пальцы, лишённые малейшего тремора и страха, работали с ювелирной точностью. Я аккуратно срезала ножом подвешенный к балке брикет вяленого мяса, затянула узел на мешочке со специями и прихватила лежавший у поленницы тяжелый мачете. Этот инструмент был нам жизненно необходим, наш сломался этим утром — бамбуковые джунгли впереди становились настолько плотными, что без прорубания тоннелей продвижение замедлялось до смешных пятисот метров в час. Когда я вернулась в лесной залом, где пряталась Дача, мы разделили добытое мясо на равные микроскопические доли. Дача взяла свой кусочек, тщательно разжевала его сухими, потрескавшимися губами и тихо произнесла: — Раньше я думала, что еда — это красивый ритуал. Теперь я точно знаю, что это просто секунды жизни. Спасибо, Хан. Я лишь молча кивнула. В её словах больше не было ни капли фальши. Она отлично понимала, что каждая украденная мной горсть риса или кусок вяленой еды — это ещё один день, отдаляющий нас от рабства и смерти. На сороковой день пути мы вышли к перевальной точке. Карстовые скалы здесь вздымались почти вертикально, покрытые склизким зелёным мхом. Дождь наконец прекратился, уступив место тяжелому, ватному туману, который принёс с собой холод высокогорья. Температура воздуха упала до плюс двенадцати градусов. Для наших истощённых, полуголых тел это стало серьезным и опасным испытанием. Дача начала физически сдавать. Она упала на скользком переходе через горный ручей и сильно разбила колено. Оно быстро распухло, превратившись в уродливый синюшный шар. Тайка шла дальше, стиснув зубы до хруста, опираясь на шест как на костыль, но не проронила ни единого звука. Когда мы остановились на ночлег в небольшой сырой пещере, она достала из кармана последнюю сохранённую ампулу диклофенака и сделала ей укол. К утру воспаление спало, и она снова смогла идти почти без боли. Мы спускались с хребта три тяжёлых дня, прорубая дорогу через бамбуковые заросли. На третий день джунгли начали редеть, уступая место ярким заливным рисовым чекам и ровным линиям кофейных плантаций. Мы официально пересекли границу, обойдя все секреты и пограничные посты Тэйчанг в пяти километрах севернее их расположения. Перед нами раскинулась знаменитая, легендарная долина Дьенбьенфу. Здесь уже отчетливо пахло цивилизацией: дымом от очагов, дизельным выхлопом редких тракторов и влажной землёй обработанных полей. Наша внешность хмонгских беженцев — грязные синие платки, измазанные углём и землёй лица, рваные серые блузы — идеально вписывалась в местный ландшафт. Для вьетнамских крестьян мы были просто чужаками из дальних горных кланов, пришедшими в долину в поисках случайного заработка или спасающимися от голода. Вступая на землю Вьетнама, я посмотрела на восток. Где-то там, за сотнями километров дорог, гор и перевалов, шумел бескрайний океан. Мы выжили в зелёном аду, переиграли Триады и оставили за собой лишь пепел и смерть. Наше полное растворение в многомиллионном человеческом муравейнике Азии началось. И ровно в этот момент из густого подлеска прямо на нас выскочила патрульная группа вьетнамских пограничников в камуфляже и с автоматами наперевес. Эти ребята в глухих горных районах сначала стреляют на поражение, а уже потом задают вопросы. — «Ты когда-нибудь задумываешься над тем, плохой ли ты человек?» — пронеслась в моей голове цитата из фильма. — «Нет, Марти, я не задумываюсь. Миру нужны плохие парни. Мы защищаем его от еще худших».

Глава 16

Туристы Вьетнама

Граница между Лаосом и Вьетнамом никогда не спала — она лишь притворялась мёртвой, выжидая тех, кто совершит ошибку.

Высокогорный перевал близ Тэйчанга встретил нас не тишиной, а плотным, почти осязаемым туманом, который сползал с карстовых пиков, напоминая испарения из разинутой пасти гигантского ящера. Здесь, на стыке лаосской провинции Фонгсали и вьетнамской Дьенбьенфу, джунгли казались первично-живыми, враждебными всему человеческому. Воздух был настолько перенасыщен влагой, прелым запахом гниющей вековой листвы и ядовитых тропических цветов, что каждый вдох давался с трудом, оставляя на губах липкий, солоноватый осадок.

Мы обходили официальный КПП «Тэйчанг» далеко по левому флангу, пробираясь по сопливым глиняным карнизам, где один неверный шаг гарантировал падение в стометровую пропасть на острые, как бритва, стволы дикого бамбука. Вьетнамская пограничная стража (Bộ đội Biên phòng) знала эти горы как свои пять пальцев. Их мобильные рейдовые группы не просто патрулировали территорию — они вели непрерывную охоту на синдикаты контрабандистов, таскающих через хребты опиум-сырец, немаркированное китайское оружие и живой товар. Для них любой чужак в камуфляже или с рюкзаком был не нарушителем, а мишенью, подлежащей ликвидации без предупреждения.

Оставив Лаос за спиной — страну, ставшую для нас кладбищем надежд, — мы с Дачей упорно пробирались в сторону Ханоя. Мой внутренний механизм выживания, до этого работавший безупречно, вдруг начал сбоить: метафорические шестерни интуиции заклинило от нарастающего чувства липкой опасности. Позвоночник сковал холодеющий спазм, а пальцы сводило от нестерпимой, фантомной жажды почувствовать холодящую тяжесть вороненой стали. Натренированный годами выживания мозг требовал оружия. И он, черт возьми, не ошибся.

Мы медленно, шаг за шагом, спускались по крутому, разорванному водяной эрозией распадку. Под ногами чавкала гнилая органика, скрывающая скользкие, мокрые валуны. Внизу, на дне ущелья, ревела и билась о каменистые берега река Нам Ром, разбухшая от непрерывных ночных ливней. Предрассветная тьма еще удерживала позиции, а молочно-белый туман сводил видимость к ничтожным пятнадцати метрам, превращая гигантские папоротники и свисающие лианы в призрачные, шевелящиеся тени.

Резкий, гортанный, натянутый как струна окрик на вьетнамском рассек эту ватную тишину подобно удару мачете:

— Đứng lại! Giơ tay lên! Không tôi bắn! (Стой! Руки вверх! Стреляю!)

В тридцати метрах выше по скользкому склону, вынырнув из-за непроходимой стены колючего бамбука, возникли три силуэта. На них были намокшие, потемневшие от пота и грязи камуфлированные куртки K-94 и характерные пробковые шлемы с латунными кокардами, тускло блеснувшими в рассветных сумерках. Пограничный наряд из профессиональной засады. Они не просто случайно наткнулись на нас — они ждали, перекрыв единственный безопасный спуск к воде.

Мой разум мгновенно, минуя эмоциональный барьер, перешёл в знакомый с детства на лодке, отстраненно-холодный режим боевого анализа:

Цели: три человека, регулярная пехота, высокая степень готовности.

Вооружение: китайские автоматы Тип-56 с примкнутыми длинными игольчатыми штыками. Приклады уперты в плечи, стволы уже смотрят в наш сектор.

Дистанция: тридцать метров, уклонение затруднено.

Ландшафт: мы на открытой глиняной проплешине, естественных укрытий почти нет, сзади — обрыв к реке.

Время на принятие решения: ровно ноль секунд. Чёрт. Чёрт. Проклятье. Ну почти получилось ведь.

Вместо того чтобы совершить смертельную ошибку — упасть ничком в грязь и стать беспомощной мишенью для перекрестного огня, — я взвилась сжатой пружиной. Рука метнулась в глубину потайного кармана куртки.

Годы адской, садистской дрессировки под началом капрала-аргентинца — твари, которая вбивала в меня навыки инстинктивной стрельбы через жестокие побои, синяки, голод и бессонные ночи в гальюне, — сработали на уровне чистого, очищенного от мыслительного мусора мышечного рефлекса. Мой тяжеленный пистолет сорвался с предохранителя еще до того, как дульный срез зафиксировался на линии прицеливания.

Огненный контакт в предрассветной, захлебывающейся влагой «зеленке» — это всегда предельно быстро, оглушительно, хаотично и невероятно грязно.

Первые три патрона вылетели из ствола единой, раскатистой швейной очередью. Тяжелые, высокоскоростные тупоконечные пули калибра 7,62×25 мм ТТ с коротким, сухожильным треском впились в центральную фигуру. Первая пуля пробила горло, разрушив сонную артерию, а две последующие сорвали с вьетнамского сержанта пробковый шлем вместе с верхней частью его черепной коробки. Ослепительный, багрово-серый фонтан из мозгового вещества, костных осколков и сгущенной крови брызнул на сочные, ярко-зеленые листья дикого папоротника. Его тело, лишенное нервных импульсов, тяжелым, костлявым мешком повалилось навзничь, ломая сухой бамбук и увлекать за собой набитый брезентовый вещевой мешок.

— Беги к реке, Дача! Ложись и ползи, сука, ползи! — взревела я на тайском, сбивая дыхание от дозы выброшенного в кровь адреналина и уходя быстрым, рваным перекатом влево, за массивный выверт старого тикового корня, торчащего из размытой почвы.

Оставшиеся двое пограничников реагировали как обученные псы. Склон позади меня в то же мгновение превратился в бурлящий, фонтанирующий ад. Автоматные очереди Тип-56 резали сырой воздух с характерным, мерзким свистом, превращая пространство в труху. Ствол тикового корня содрогался от ударов, выплёскивая мне в лицо мокрую щепу и землю. Один из солдат — совсем еще молодой парень с искусанными губами, искаженным от дикой ярости и липкого смертельного страха лицом — попытался обойти мое укрытие по дуге справа, на ходу выдёргивая зубами чеку из китайской оборонительной гранаты Тип-86.

Я отчетливо видела его дрожащую, промокшую руку, взмывшую для замаха из-за бамбукового ствола. Время словно загустело, превратившись в прозрачную патоку. Я не стала целиться в его грудь — жесткая брезентовая разгрузка и плотные подсумки могли отклонить или сдержать пулю. Я опустила ствол ниже и ударила одиночным с небольшой заминкой прямо в его обнажённое левое колено.

Тяжелая пуля пробила сустав, раздробила в мелкую крошку коленную чашечку и вырвала с обратной стороны огромный, дымящийся кусок мяса вместе с рваными сухожилиями. Пограничник издал дикий, нечеловеческий змеиный визг, его нога неестественно подогнулась внутрь, под неестественным углом, и он рухнул лицом прямо в жидкую грязь, выронив снятую с предохранителя гранату из обмякших пальцев.

Чугунный, ребристый корпус гранаты со сдавленным, шуршащим звуком покатился по склизкому, наклонному глиняному желобу вниз... прямо в мою сторону.

«Осколки! Разрыв!» — успела выжечь сознание вспышка мысли. Я вжала подбородок в ключицы, сжалась в тугой комок, зажмурилась и закрыла голову руками, скрестив предплечья.

Взрыв раздался всего в пяти метрах выше по склону. Огненная, ослепительная вспышка даже сквозь плотно смеженные веки на мгновение выжгла сетчатку глаз. Тяжелая, плотная ударная волна со всей дури вжала мое тело в сырую, холодную землю, выбив из легких остатки воздуха. Массивный корень принял на себя основной сноп раскаленной стальной шрапнели, превратившей древесину в труху, но один горячий, рваный, волнообразный осколок, пройдя по касательной через подлесок, насквозь прошил плотную ткань моих армейских штанов и глубоко разорвал мягкие ткани правого бедра.

Боль пришла не сразу. Сначала была тупая, онемевшая, абсолютно ватная пустота — словно по ноге со всего размаха ударили тяжелым кузнечным молотом, забитым во влажный песок. Но когда я попыталась опираясь на локти сменить позицию, грубая хлопковая ткань мгновенно потемнела, набухла и пропиталась липкой, обжигающе горячей кровью. Осколок перебил мелкие артерии и вырвал кусок мышцы, чудом не задев бедренную артерию, но каждое малейшее движение теперь отзывалось невыносимой, вспыхивающей красным светом пульсацией в самом основании позвоночника.

Боль была адской, но смешавшись с адреналином в крови, дала мне трезвость мысли и силу для рывка. Я очень сильно хочу жить..

В это же время на вьетнамской стороне третий пограничник, оставшийся невредимым, в панике вызывал по рации Р-105М базу в Дьенбьенфу, захлёбываясь от хриплого, сорванного крика:

— Контакт! Нападение на наряд! Сержант Ван мёртв, Линь тяжело ранен! Нападавшие — двое, предположительно горные контрабандисты, вооружены огнестрельным! Двигаются к реке! Нужна поддержка, высылайте группу!

Я глухо, сухо хрипела от подступающей шоковой тошноты, но моё сознание оставалось ледяным, прозрачным, как замерзшая речная вода. Я заставила себя подняться, опираясь на левую ногу, перед этим с силой перетянув рану выше места разрыва кожаным ремнем. Рядом из мокрых, иссечённых пулями кустов выскочила Дача. Её глаза были огромными, дикими, налитыми животным ужасом, но вместо того, чтобы бежать и спасать собственную шкуру, она подскочила ко мне, подставив своё худое, но неожиданно крепкое, костлявое плечо.

— Нам нужно идти, Хан! Нам нужно к воде, слышишь?! Они сейчас вызовут вертолёты или псов! — Её голос дрожал и срывался на фальцет, но руки держали меня насмерть, не давая повалиться в грязь.

Я перенесла большую часть веса на её плечо, фактически волоча разорванную, неслушающуюся ногу по грязи. Из раны при каждом шаге толчками выходила тёмная венозная кровь, оставляя на сочной зелени папоротников чёткий, страшный, алеющий след. Третий пограничник продолжал вести по нам беспорядочный, слепой огонь сквозь туман, но пули уходили выше — мы уже скатывались в глубокий глиняный желоб, промытый сточными водами к самой реке.

Я развернулась и, удерживая тяжелый пистолет одной рукой, выпустила остаток обоймы в сторону позиций противника, заставив его прижать голову к каменистой земле. Сухой, металлический щелчок затворной задержки известил о том, что последний магазин пуст. Я безжалостно сбросила бесполезный пистолет в жидкую грязь и забрала у тайки маленький револьвер.

Мы буквально рухнули вниз по глиняному откосу, обдирая кожу и лица о колючие кусты дикой малины. Раненая нога горела живым огнём, перед глазами плыли серые круги, но адреналиновый шквал всё ещё удерживал сознание от провала в обморок. Приземлившись на прибрежную гальку, я быстро перевязала рану поверх ремня плотным куском ткани сделанным из собственной нательной майки, и мы двинулись к руслу.

Впереди наконец показалась грязная, вспененная вода реки Нам Ром. Течение здесь было сумасшедшим после затяжных штормовых ливней: вода бурлила, со свистом ударяясь о выступающие карстовые валуны. Нам не нужна была лодка — в таком состоянии мы бы не смогли ею управлять. Наша единственная цель была — смыть след, уйти в воду и позволить течению унести наши тела вниз, скрывая нас от преследования.

Мы добрались до кромки воды. Я упала на колени в прибрежную гальку, шумно умываясь речной водой, чтобы согнать лихорадочный бред. Рана в бедре под воздействием холодной воды отозвалась дикой, судорожной болью.

— Привяжи рюкзак у меня на груди платком, — прохрипела я Даче, передавая ей плотный отрезок материи. — И привяжи себя ко мне своим платком. Если кто-то из нас потеряет сознание в воде, вторая вытащит. Иначе утонем обе.

Я целилась в кусты ,а Дача действовала быстро, её пальцы, испачканные моей кровью, речным илом и копотью, вязали узлы со скоростью профессионального матроса. Она зафиксировала лямки брезентового рюкзака, а затем намертво связала наши пояса длинным индиговым шарфом хмонгов, который я украла на хуторе.

Позади, на вершине склона, сквозь шум воды уже послышался лай поисковых собак и крики свежих сил вьетнамского патруля — хорошо, что вертолёт ради нас поднимать не стали. Они вышли на место боя. Через минуту они найдут труп своего сержанта и раненого бойца, а затем пойдут по моему кровавому след прямо к этому месту.

— В воду! — выдохнула я, теряя последние силы.

Дача обхватила меня за талию, и мы вместе шагнули с каменистого уступа в ревущий, мутный поток Нам Ром. Ледяная вода мгновенно поглотила нас с головой, увлекая вглубь. Течение подхватило наши тела как щепки и понесло на восток, прочь от места бойни, смывая кровь, грехи и последние следы нашего пребывания на этой границе. Джунгли Дьенбьенфу сомкнулись над нами, пряча своих новых, израненных призраков.

Река Нам Ром выплюнула нас на каменистую косу тремя километрами ниже по течению. Вода была ледяной, но именно этот холод спас мне жизнь — он сузил разбитые осколком сосуды и частично заблокировал болевой шок. Дача, тяжело хрипя и кашляя от набранной в лёгкие мутной воды, волоком вытащила моё обмякшее тело на берег. Моя правая нога висела плетью, штанина превратилась в багровое месиво, а из глубокой рваной раны в бедре, очищенной речной водой, всё ещё сочилась тёмная сукровица.

Мы не остались на берегу. Риск того, что пограничники с собаками пойдут по обоим руслам, был слишком велик. Пересиливая подступающую тошноту и серую пелену в глазах, я заставила Дачу подставить плечо. Спотыкаясь, оставляя за собой смываемый ледяной водой , мы ушли вглубь прибрежных зарослей, выбрав русло мелкого каменистого ручья, впадавшего в реку. Вода, бегущая по твёрдым валунам, не оставляла ни запаха для псов, ни отпечатков наших шинных шлёпанцев, ни следов крови.

Мы поднялись вверх по течению почти на два километра, пока джунгли не стали настолько плотными, что карстовые скалы образовали естественный, скрытый от любого взгляда с воздуха навес, густо заросший диким имбирём и лианами. Это было идеальное место где можно было затаиться. Место, где нас не нашёл бы ни один патруль в мире.

Здесь мы сделали привал. Привал, который растянулся на долгую, мучительную неделю.

На второй день рана начала гореть. Края разорванной плоти припухли, позеленели, и из глубины бедра потянуло характерным, сладковатым запахом гниющего мяса. Тропическая инфекция пожирала меня изнутри. У меня началась сильная лихорадка, зубы выбивали дробь, а сознание то и дело уплывало в бредовые картины из лагеря Джозефа.

Мне нужна была операция. Самой себе. Без наркоза и стерильной операционной. Дача могла меня только обнять и греть своим телом.

Я открыла свой рюкзак. Среди карты и украденных вещей там лежал мой самый ценный скрытый ресурс — плотный, пахнущий сыростью и хвоей тёмный кусок первосортного гашиша, который я утащила из личных запасов капрала Кона в самую последнюю ночь в Пхонгсали. В обычных условиях я презирала любые вещества, помня, как Джозеф ломал людей наркотиками, но сейчас этот яд должен был стать моим единственным спасением.

Я отломила массивный кусок смолы, заставила Дачу разжечь крошечный, бездымный костёр в глубине пещеры и через полый стебель бамбука начала жадно вдыхать густой, маслянистый дым. Одновременно с этим я разжевала ещё один кусок, глотая горькую слюну.

Через двадцать минут мир вокруг потерял свою остроту. Стены пещеры начали плавно покачиваться, а дикая, разрывающая боль в бедре отступила, превратившись в тупую, далёкую пульсацию. Мой разум словно отделился от тела — я видела свои израненные ноги как чужой, анатомический материал.

— Держи фонарь и не вздумай упасть в обморок, — хрипло приказала я Даче.

Тайка, бледная как смерть, взяла армейский фонарь, направив узкий луч света прямо на моё бедро. Мои руки, под действием наркотика ставшие пугающе чужими, но точными, взяли изогнутую стальную иглу, которую я предварительно прокалили на костре. В ушко иглы я продела прочную шёлковую нить, выдернутую из подола моего старого шёлкового белья. Потом калила нож и остудила. После чего начала чистить рану как в учебнике старого доктора. Это было самое сложное. И начала шить.

Я сделала первый прокол. Мясо отозвалось глухим, далёким протестом, но гашиш держал железный блок в моей голове.

С каждым стежком я затягивала края разорванной мышцы. Прокол. Протяжка. Узел. Кровь текла по пальцам, смешиваясь с сукровицей, которую я безжалостно выдавливала наружу свободной рукой. Дача тихо скулила рядом, отворачиваясь, но продолжала держать свет. Я сделала восемь грубых, страшных швов, стянув кожу так, как это делал доктор Игорь на моих глазах в лазарете. Вышло очень некрасиво.

Когда последний узел был завязан, я насухо вытерла ногу чистой ветошью и достала из кармана рюкзака остатки антибиотиков — шесть таблеток широкого спектра действия, которые Игорь всучил мне перед уходом. Я проглотила сразу две, запив их чистой водой из нашей фляги, и рухнула на бамбуковую подстилку, провалившись в глубокий, тяжёлый сон без сновидений.

Следующие пять дней превратились в монотонную борьбу за выживание. Мы отлёживались в нашей пещере, слушая, как снаружи шумит бесконечная тропическая жизнь и разговаривая ни о чём. Дача проявила неожиданную заботу: она сама ходила к ручью за водой, варила остатки украденного риса в консервной банке и кормила меня с рук, пока я не могла пошевелиться.

Каждое утро я глотала по таблетке антибиотика, пока они полностью не закончились. На шестой день опухоль вокруг швов начала спадать. Молодой, сильный организм, закалённый годами выживания, победил заразу. Кожа вокруг шёлковых нитей затянулась уродливым, тёмным валиком, но рана была сухой. Я снова могла наступать на ногу, пусть и сильно прихрамывая.

На седьмой день мы провели финальный ритуал очищения. Мы спустились к ручью и полностью простирали нашу одежду. Смыв с себя остатки копоти Пхонгсали, речной грязи и запёкшейся крови, мы переоделись в чистые, высушенные над костром синие платки и простые серые блузы рабочих. Наш камуфляж был идеален. Теперь мы ничем не отличались от миллионов вьетнамских крестянок, которые каждое утро выходят на рисовые чеки.

Утром восьмого дня мы покинули наше убежище в ручьях и вышли к просёлочной дороге, ведущей на восток от Дьенбьенфу. Перед нами лежали сотни километров чужой, незнакомой страны, но страха больше не было. Мы знали, что в этой многомиллионной массе людей двое грязных, хромых девчонок, не привлекающих внимания, могут пройти незамеченными через любые кордоны.

Моя нога ныла при каждом шаге, но это была правильная, живая боль восстанавливающегося тела. У нас в карманах оставались деньги, в рюкзаке лежала старая бесполезная карта, а впереди, на самом краю горизонта, нас ждал Ханой — огромный человеческий муравейник, где можно было окончательно раствориться и исчезнуть навсегда. Мы сделали свой выбор. Мы шли вперёд, и ни одна сила в Индокитае больше не могла вернуть нас обратно в клетки нашего прошлого.

"Путь воина бесконечен, Пока он жив" Сокрытое в лестве

Глава 17

Ханой

Для Дачи путь назад, в родной Таиланд, был запечатан не просто диким, парализующим страхом перед высокопоставленными предателями в руководстве собственного семейного клана. Это были люди, чьи имена она больно кусала до крови за губу, но не смела произнести даже шепотом в глухой темноте ночного леса. Чистая, жестокая география и хладнокровная математика выживания диктовали свои беспощадные условия.

Чтобы вернуться в Бангкок из северных лаосских провинций, превращенных криминальными синдикатами в закрытые анклавы, им пришлось бы совершить невозможное: пересечь весь Лаос с севера на юг. Это означало сотни километров непроходимых джунглей, где каждый квадратный метр контролировался полувоенными формированиями, плантаторами опиума и бандами «Золотого треугольника». Им пришлось бы миновать горные плато, кишащие патрулями, и, наконец, форсировать гигантский, бурлящий Меконг в районах с жесточайшим пограничным контролем, где беглецов расстреливали без предупреждения.

Ни Дача, выросшая в стерильном коконе бангкокских особняков, ни Хан не знали тех диких, пограничных мест. У них не было ни карт южных регионов, ни надежных проводников. Любой встречный крестьянин за пару купюр с радостью сдал бы двух подозрительных чужачек ближайшему патрулю.

Вьетнам же лежал прямо за перевалом Тэйчанг — страна с развитой, оживленной сетью дорог, непрерывным потоком попутного грузового транспорта и многомиллионным человеческим муравейником. В этой кипящей массе людям без прошлого было проще всего стать невидимками. Ханой манил их как гигантский, спасительный транзитный узел Индокитая — город, где пересекались все легальные и нелегальные маршруты, где за деньги или хитрость можно было достать абсолютно всё.

Хан на ощупь пересчитала в кармане скромные запасы: засаленный охотничий нож с отбитым кончиком, полпачки отсыревших спичек, щепотка жгучего хмонгского перца и несколько измятых купюр, пахнущих дешевым дизелем. Её расчет был математически точен. Во Вьетнаме густота населения станет их лучшим камуфляжем.

Они шли на восток больше двух недель. Путь через горные провинции Шонла и Хоабинь превратился в череду непрерывных, выматывающих нервы коротких перебежек, тревожных ночёвок на заброшенных кофейных плантациях под проливным дождем и бесконечной смены попутных грузовиков. В их открытых кузовах девочки прятались между вонючими мешками с минеральными удобрениями, прелой соломой или сырой древесиной, затаив дыхание при каждом торможении.

Каждый шаг давался с боем. Почва провинции Шонла, раскисшая от непрерывных тропических ливней, превратилась в жидкое красное месиво, засасывающее ноги по лодыжку. Самодельные обувные подошвы Дачи, вырезанные из старой автомобильной шины и привязанные к ногам плетёной бечевкой, жестоко растирали кожу до кровавых мозолей. Но Дача молчала. Она смотрела на узкую, сутулую спину Хан, идущей впереди, и не смела издать ни звука. Просто не могла. Не имела права. Это девочька стала для неё больше чем попутчица или спасительница, она стала ей сестрой.

Раненое бедро Хан заживало уродливым, глубоким, воспалеённым шрамом, перетягивавшим кожу на ноге тёмно-багровым валиком. Во время смены погоды рана горела изнутри так, словно в кость всадили раскаленный штырь. Хан всё ещё заметно и тяжело прихрамывала, но двигалась с упрямством заведённого, некрушимого механизма, превозмогая физическую боль холодным усилием воли. Её ничто не могло остановить.

Дача окончательно вжилась в роль немой, забитой крестьянской девчушки с зашуганным взглядом, послушно и молча следовавшей за своей хромой «сестрой». Постепенно из памяти Дачи вымывались воспоминания о прежней роскоши, уступая место единственному инстинкту — делать следующий шаг.

На десятый день этого бесконечного марша, когда силы обеих девчонок были на пределе, а рана Хан снова заныла и набрала сукровицу из-за начавшихся тропических ливней, они наткнулись на одинокую, перекошенную хижину посреди старых, полузабытых чайных плантаций в районе Мокчау.Там жил однорукий старик по имени Нгуен. Это был сухой, похожий на мореный дуб ветеран Вьетнамской войны, потерявший правую руку по самое плечо под Куангчи в далеком семьдесят втором году или шестьдесят седьмом, он уже не помнил. Его лицо покрывала паутина глубоких морщин, а единственный глаз смотрел на мир с цепкой, спокойной мудростью человека, видевшего смерть тысячи раз.

Он не стал задавать абсолютно никаких вопросов двум грязным, оборванным девчонкам, молча забившимся от ночного ливня под его навес для сушки чайных листьев. Старик просто вынес им чугунный котелок с дымящимся варёным бататом и глиняную плошку с крупной солью, перетёртой с жгучим перцем.

Дача, чьи пальцы дрожали от истощения, жадно схватила горячий клубень, обжигая губы и не замечая, как слезы смешиваются с грязью на её щеках. Хан же ела медленно, рассчитывая каждый кусок, фиксируя глазами любое движение хозяина дома. И иногда трогая револьвер в кармане брюк.

Вечером, куря свою длинную бамбуковую трубку-диэубау и выдувая кольца сизого, ядрёного дыма, старик долго смотрел на изуродованную ногу Хан и на криво срезанные, измазанные сажей волосы Дачи.

— Вы бежите от чего-то, что гораздо страшнее войны, — тихо промолвил он на ломаном лаосском, который помнил со времён походов по «тропе Хо Ши Мина». — В моё время люди бежали от французских бомб. Теперь люди бегут от людей. Не ходите по главной трассе, девки. Там у моста в Суойбанг часто стоят усиленные посты народной полиции. Идут чистки против контрабандистов из Лаоса. Идите через старую лесовозную просеку, она заброшена, но выведет вас прямо к речной переправе. По дороге, минут через двадцать свернёте на право и попадёте на неё.

Докупив, он нарисовал путь в грязи, бамбуковой палкой. И объяснил особенности дороги впереди.

Хан молча забрала этот совет, зафиксировав схему троп в памяти с точностью топографической карты. На рассвете, когда старик ещё спал на своих бамбуковых нарах, Хан тихо подошла к его столу. В благодарность она незаметно оставила на скобленной деревянной столешнице несколько пачек китайских сигарет, украденных ею ранее на заправке. Это был честный, сухой обмен за спасённые жизни.

На шумной, хаотичной автостанции в городе Хоабинь Хан впервые пришлось применить не просто скрытную кражу, а открытый психологический обман. Чтобы сесть на рейсовый автобус до Ханоя, требовались хотя бы минимальные внутренние документы или билеты, которые кассиры ни за что не продали бы подозрительным, оборванным бродяжкам без удостоверений.

Воздух на перроне был отравлен выхлопными газами, запахом гниющего дуриана и сыростью. Хан приметила грузную, невероятно шумную вьетнамскую торговку, везшую в столицу огромные плетёные корзины с живыми утками. Женщина орала на грузчиков, брызгая слюной, и судорожно сверяла какие-то накладные.

Хан подошла сзади, хромая сильнее обычного, волоча ногу и изображая глубокую немоту, уродство и умственную отсталость. Её голова неестественно заваливалась набок, а взгляд казался абсолютно пустым.

Дача, четко следуя ранее намеченному плану, преодолела внутренний страх и намеренно устроила суматоху. Она с шумом опрокинула одну из тяжелых корзин. Бамбуковая крышка отскочила, и испуганные птицы с диким, оглушительным кряканьем разлетелись по всему перрону, хлопая крыльями и гадя на обувь пассажиров.

Торговка взвизгнула и бросилась ловить птиц. В этот момент пальцы Хан сработали с молниеносной точностью хирургического скальпеля. Она мгновенно вытащила из тканевой сумки, висевшей на пояснице оравшей женщины, пластиковый кошелёк. В нём оказались не только деньги, но и три бланка групповых билетов.

Через пять минут они уже забились на самые задние сиденья душного, раскаленного автобуса, пахнущего птичьим помётом, дешевым табачным дымом и криками пассажиров. Торговка так и не поняла, куда исчезли билеты, списав всё на предвокзальную суматоху.

Ханой встретил их удушливым смогом, гулом миллиона скутеров и запахом жареной рыбы с костров, разведённых прямо на тротуарах. Они вышли на окраине и углубились в район старого моста Лонгбьен — колоссальной, ржавой стальной конструкции, спроектированной еще французскими инженерами. Под его пролётами раскинулись самые нищие и опасные трущобы столицы — лабиринт из картона, шифера, бамбуковых жердей и гнилого брезента.

Они провели там две ночи, скрываясь в сыром, полузаброшенном бетонном доте времён французской колонизации. Стены дота зарасли мхом, а с потолка капала вонючая вода. Здесь Хан познакомилась с молодой камбоджийкой по имени Срей, промышлявшей продажей дешёвого пластикового жемчуга.

Делясь с ними остатками жидкого рисового супа чао, Срей, кутаясь в рваный шарф, рассказала Хан важную вещь:

«Во Вьетнаме полиция знает каждый твой шаг. Если у тебя нет ID-карты Кан кыок, тебя рано или поздно сдадут. Но если ты уйдёшь на юг, в Камбоджу... Пномпень — это город, где за пару сотен долларов можно купить имя любого умершего ребёнка. Там чиновники бедны, а бланки паспортов лежат в открытых столах. Если хочешь стать легальной — иди в Камбоджу».

Хан слушала, и её внутренний расчёт выстраивал новую математическую модель. Камбоджа. Пномпень. Это было именно то, что нужно. Но Даче туда было нельзя. Её путь должен был завершиться здесь.

Улица Ли Тхыонг Киет, где располагалось здание посольства Королевства Таиланд, встретила их поразительным контрастом: идеальный асфальт, тенистые тамаринды и высокие белые стены с коваными воротами, над которыми развевался трёхцветный флаг со слоном. Для Дачи эти ворота были входом обратно в прошлую жизнь. Для Хан они были границей, за которую ей не было места.

Они стояли в тени раскидистого баньяна через дорогу от КПП. Дача, чьё лицо за месяц пути осунулось, став строгим и взрослым, крепко сжимала руку Хан.

— Пойдём со мной, — в который раз повторила тайка со слезами на глазах, дрожа от подступающей истерики. — Мой отец... в посольстве меня защитят. Королевская гвардия не выдаст меня Триадам. Я скажу, что ты моя сестра. Тебе сделают документы. Мы улетим в Бангкок вместе.

Хан посмотрела на неё своим фирменным, ледяным взглядом серо-голубых глаз, в которых не было ни капли сантиментов:

— Нет, Дача. В твоём мире я всегда буду грязной убийцей из Пхонгсали. Рано или поздно кто-то поднимет архивы, кто-то вспомнит твои показания. Твоя безопасность закончится там, где начнётся расследование моей истории. Иди туда одна. Скажи, что сбежала сама во время взрыва. Про доктора и меня — ни слова. Это твоя единственная гарантия.

— Но ты ведь подождёшь меня? — Дача умоляюще заглянула ей в лицо. — Нам нужно хотя бы попрощаться нормально. Я выйду через час! Принесу денег, одежду, врачей! Пусть посмотрят твою ногу!

— Я буду ждать тебя за этим углом, у кафе, — спокойно соврала Хан, слегка улыбнувшись кончиками губ — впервые за всё время их знакомства.

Дача поверила. Она глубоко вздохнула, поправила грязный хмонгский платок на плечах и решительно шагнула к воротам посольства. Хан смотрела, как вьетнамский полицейский на входе сначала брезгливо преградил ей путь, как Дача что-то властно ответила ему на безупречном английском, и как охранник, мгновенно изменившись в лице, бросился открывать калитку. Ворота захлопнулись. Принцесса вернулась домой.

Хан не стала ждать ни минуты. Как только силуэт Дачи скрылся в вестибюле, девочка повернулась спиной к посольству и быстрым, скользящим шагом растворилась в бурлящем потоке ханойской толпы. Её путь лежал на юг.

Чтобы добраться до южного Сайгона, Хан предстояло преодолеть более полутора тысяч километров. На ворованные у автостанции деньги она не стала покупать билет на поезд — это требовало документов. Вместо этого она пробралась на товарную станцию Ханоя глубокой ночью.

Она нашла состав, гружённый лесом и строительными материалами, и забралась в узкое пространство между гигантскими тиковыми брёвнами на открытой платформе, намертво зафиксировав свое тело прочными брезентовыми ремнями от рюкзака. Три дня поезд шёл через всю страну, минуя Хюэ и Дананг.

Днем раскаленный металл вагона обжигал кожу, а ночами проливные дожди вымачивали её до нитки. Хан питалась сырыми сухими макаронами и пила дождевую воду.

На одном из полустанков в провинции Биньдинь платформу начали осматривать путевые обходчики со служебными собаками. Огромная овчарка почуяла запах крови и чужака и начала неистово лаять у её вагона. Находясь в узкой щели между брёвнами, Хан хладнокровно достала из кармана остатки дикого горного перца, украденного у хмонгов, и высыпала его прямо вниз, на рельсы. Собака, вдохнув едкую пыль, зашлась в диком чихе и потеряла след. Обходчик, выругавшись, оттащил пса дальше. Поезд тронулся, унося Хан дальше.

Южная граница Вьетнама с Камбоджей в районе дельты Меконга была изрезана тысячами мелких каналов. Хан вышла из поезда перед Сайгоном и на попутной рыболовецкой лодке добралась до приграничной провинции Лонган. Здесь граница представляла собой невысокий земляной вал, разделявший два рисовых поля.

Переход происходил в самый полдень, под палящим солнцем. Хан двигалась по колено в грязи рисового чека, имитируя местную крестьянку, собирающую улиток. В какой-то момент на камбоджийской стороне показался патруль на мотоцикле.

Хан не стала бежать. Она медленно опустилась в мутную, теплую воду чека, оставив на поверхности только ноздри и глаза, скрытые под широкой конической шляпой нон-ла. Она пролежала в этой жиже почти сорок минут, ощущая, как к её раненому бедру присасывается

болотные пиявки, пока солдаты не докурили и не уехали дальше по дамбе.

Когда она поднялась, перед ней лежала земля Камбоджи — провинция Прей Вэнг. Страна, где человеческая жизнь стоила дешевле пачки сигарет, но где законы были настолько гибкими, что сквозь их ячейки мог пройти любой призрак. Хан сняла пиявок, смыла грязь с лица, проверила внутренний карман с остатками долларов и уверенно двинулась по грунтовой дороге, ведущей к Пномпеню.

Когда тяжёлая кованая калитка тайского посольства в Ханое захлопнулась за спиной Дачи, она словно пересекла невидимую черту. Позади остались сорок три дня грязных джунглей, кровь, запах технического эфира и ледяная вода реки Нам Ром. Впереди был стерильный вестибюль, мраморный пол и двое гвардейцев в парадной белой форме.

Вьетнамский полицейский на входе всё ещё подозрительно косился на оборванную девчонку. Но когда Дача подошла к стойке и, глядя прямо в глаза дежурному дипломату, чётко, с безупречным бангкокским произношением высшего общества произнесла своё полное имя и личный код семейного фонда Ратанапопн, в холле воцарилась тишина.

Дежурный секретарь Пхат застыл с открытым ртом, роняя дорогую ручку. Имя Дачи Ратанапопн уже больше месяца висело во всех закрытых циркулярах безопасности с пометкой «Официально погибла при ликвидации криминального анклава в Лаосе».

— Простите... Повторите, пожалуйста, — заикаясь, выдохнул он.

Дача вытянула вперёд свои исхудалые руки и положила на мраморную стойку золотую ладонь — фамильный кулон, который прятала в подкладке блузы.

— Срочно свяжите меня с послом. И приготовьте чистую воду. Я хочу смыть эту грязь, — тихо приказала принцесса.

Через пять минут здание посольства перевели на режим чрезвычайной ситуации. В это же самое время в Бангкоке, в главном офисе корпорации «Siam-Seoul Bio» шло экстренное заседание Совета директоров. На повестке дня стоял вопрос о реструктуризации активов после гибели наследницы Чонга Ратанапопна. Сам Чонг за последний месяц постарел на двадцать лет.

На столе главы корпорации зажужжал прямой телефон правительственной связи. Чонг поднял трубку:

— Да... Я же просил не беспокоить меня...

— Господин Ратанапопн... Срочный протокол «Изумруд». Она здесь. Она только что вошла в здание посольства в Ханое.

Трубка чуть не выскочила из ослабевших пальцев магната. Члены Совета директоров в недоумении переглянулись. Через секунду в динамике раздался тихий, охрипший голос Дачи:

— Папа... Это я. Я выбралась. Лагеря больше нет. Забери меня отсюда. И папа... никому в Совете не верь. Меня предали свои.

Дача давала свои первые показания, чётко следуя инструкции Хан. Она подробно расписала взрыв лаборатории, устроенный доктором Игорем, рассказала, как сама пробиралась через болота, но полностью стёрла из истории фигуру Нгует Хан.

Посол Таиланда лично подошёл к окну, выходящему на улицу Ли Тхыонг Киет, где час назад Дача указала место, где её якобы должна была ждать попутчица. На противоположной стороне улицы, под раскидистым баньяном, было пусто. Лишь ветер гонял по асфальту сухие листья.

Дача вернулась к миллиардам и шёлковым простыням, а Хан уходила всё дальше на юг, оставляя за собой лишь легенду о призраке, который никогда не оглядывается назад.

«Тот, кто имеет зачем жить, может вынести почти любое как». — Фридрих Ницше

Глава 18

Минамото

2 мая 2008 года над предгорьями Арасиямы, что на западе Киото, стояла звенящая, почти осязаемая тишина. Весна в этом году выдалась поздней и прохладной, поэтому тяжелые, пышные гроздья темно-фиолетовой и белоснежной глицинии, обвивавшие резные галереи старинного поместья клана Минамото, до сих пор не опали. Они наполняли влажный утренний воздух густым, сладковатым ароматом, который мешался с терпким запахом сосновой хвои, влажного мха и благовоний. Поместье Минамото не просто впечатляло — оно подавляло своей монументальностью. Построенное еще в эпоху Мэйдзи на фундаментах древней усадьбы самурайских предков, оно занимало несколько гектаров земли. Высокие каменные стены, покрытые многолетним темно-зеленым мхом, скрывали от внешнего мира каскадные сады камней, искусственные пруды с огромными племенными карпами кой и десятки деревянных построек, соединенных крытыми переходами-галереями с «соловьиными полами», поющими от каждого шага. В этом месте время будто остановилось: за пределами ворот шумела современная Япония с ее небоскребами, скоростными поездами синкансэн и неоновыми огнями, но здесь, за толстыми дубовыми воротами, правил бал XIX век, подкрепленный миллиардными капиталами и политическим влиянием XXI века. Сегодня был день особый — Тэнгэн-би, день скорби и памяти, когда все ветви грандиозного древа Минамото были обязаны отложить любые дела, международные сделки, правительственные заседания и судебные слушания, чтобы собраться под одной крышей. Причина этой ежегодной мобилизации огромного клана крылась в трагедии пятнадцатилетней давности. 2 мая 1992 года жизнь семьи навсегда раскололась на «до» и «после». В тот злополучный дождливый вечер в результате жуткой аварии погибла маленькая звёздочка семьи — шестнадцатилетний Харуто, младший сын нынешнего главы рода. Черный седан, в котором мальчика и его друга, был буквально сметен на горном серпантине тяжелой многотонной фурой. Скорость была огромной, уйти от удара было невозможно. Водитель грузовика, какой-то неприметный мужчина средних лет без криминального прошлого, выжил в момент столкновения, но получил травмы, несовместимые с жизнью. Его доставили в реанимацию в состоянии глубокой комы. Три недели врачи лучшей клиники Киото, подстегиваемые колоссальными деньгами Минамото, боролись за его жизнь. Служба безопасности клана дежурила у палаты круглосуточно, надеясь допросить виновника. Но виновник умер, так и не придя в сознание и не произнеся ни единого слова. Тогда в дело вступила вся мощь рода Минамото. Они задействовали лучшие частные детективные агентства, подкупили чиновников, подняли связи в полиции и министерстве транспорта. Подозрения падали на политических конкурентов, криминальные синдкаты и даже на соперников по бизнесу из-за рубежа. Однако многомесячное, дотошное расследование, перепроверившее каждый винтик в разбитом грузовике и каждую секунду жизни погибшего водителя, привело к неутешительному и банальному выводу: фатальная случайность. Отказ тормозной системы на скоростной дороге и трагическое стечение обстоятельств. Случайность. Слово, которое власть и деньги Минамото не могли простить или наказать. Некого было карать, не кому было мстить. И эта бессильная злоба с годами переросла в глубокую, застывшую печаль.

К десяти часам утра в Главной Зале Заседаний — огромном помещении на сто татами, открывающемся видом на внутренний сад — собралось более двадцати человек. Каждая деталь их одежды, каждое движение и осанка подчёркивали их принадлежность к высшей аристократии Японии. В самом центре зала, на небольшом возвышении перед величественным семейным алтарём Буццудан, изготовленным из черного лакированного дерева и украшенным сусальным золотом, восседало старшее поколение. В центре восседал старейшина и патриарх семьи, дедушка по отцовской линии, которому в этом году исполнилось восемьдесят восемь лет. Несмотря на почтенный возраст, его взгляд оставался острым, как лезвие катаны, а спина — абсолютно прямой. Рядом с ним сидел второй дедушка (по материнской линии), бывший дипломат и министр, чьи связи до сих пор простирались от Токио до Вашингтона. Между ними восседала строгая бабушка, облаченная в траурное шелковое кимоно глубокого черного цвета с вышитыми серебром гербами рода — тремя листами бамбука. Ее седые волосы были уложены в безупречную традиционную прическу, а выражение лица не выражало ничего, кроме холодной, величественной выдержки. Чуть ниже по иерархии располагалось основное древо семьи: Дайсукэ Минамото (отец погибшего Харуто) — действующий глава клана, мужчина пятидесяти пяти лет с проседью в висках и строгими, будто высеченными из гранита чертами лица. Рядом с ним сидела его супруга, мать Харуто. Она выглядела бледной и хрупкой; ее пальцы беспрестанно перебирали нефритовые четки, а глаза были устремлены на портрет мальчика в рамке из черного лака, стоявшей в центре алтаря. С фотографии на присутствующих смотрел улыбающийся, светлый ребенок с живыми, умными глазами — Харуто, каким он остался навсегда. Старший брат погибшего — сорокачетырехлетний преемник корпоративной империи Минамото. Он был одет в строгий европейский костюм-тройку, так как сразу после церемонии его ждали международные переговоры. Рядом с ним сидели двое его сыновей — мальчики 12 и 10 лет. Они сидели, скрестив ноги, и боялись даже шелохнуться под строгим взглядом отца, хотя их детские глаза с любопытством разглядывали многочисленных родственников. Средний брат погибшего — сорокалетний мужчина, отвечавший за политическое крыло клана, связи с парламентом и криминалом. Его семья располагалась по левую руку: Его жена, чистокровная дворянка с идеальной манерой держать пиалу. Его 17-летняя дочь, юная красавица с длинными черными волосами, одевшаяся в скромное, но невероятно дорогое кимоно пастельных тонов. В ней уже угадывалась будущая светская львица и госпожа; она держалась с удивительным грациозным изяществом. Его двухлетний сын, единственная отдушина в этой строгой обстановке. Малыш тихо сидел на коленях у матери и пухлыми пальчиками перебирал гладкую деревянную фигурку журавля, периодически издавая тихие звуки, на которые взрослые лишь снисходительно улыбались. Вдоль боковых стен, согласно строгому протоколу старшинства, расположились два дяди погибшего (младшие братья Дайсукэ) со своими уже взрослыми детьми, а также три тёти со своими мужьями и потомством. Здесь были банкиры, сенаторы, владельцы судостроительных компаний и прокуроры. Вся эта живая стена из плоти, крови и колоссальных денег собралась ради памяти одного маленького мальчика. Слуги в абсолютно одинаковых, темных кимоно бесшумно скользили по татами, подавая традиционный поминальный обед в стиле кайсэки. На лакированных подносах появлялись крошечные пиалы с прозрачным бульоном, суши с редчайшей рыбой, запеченные овощи и маринованный бамбук. Всё подавалось в полной тишине, нарушаемой лишь шорохом шелка да редким тихим стуком фарфора.

Когда официальная часть молебна завершилась, и буддийский священник, отчитав сутры, удалился, атмосфера в зале слегка разрядилась. Пожилые члены семьи позволили себе выпить по маленькой пиале подогретого саке, а взрослые начали тихо разговаривать. Естественно, первым руслом разговора стали воспоминания. В этот день принято было говорить о Харуто так, будто он просто уехал в далекое путешествие. — А ведь он был невероятно одаренным ребенком, — тихим, но глубоким голосом произнес старший дедушка, опираясь на резную трость из черного дерева. — Помните, как в четырнадцать лет он обыграл меня в го? Я тогда думал, что поддался, а потом переиграл партию в уме и понял: этот мальчик просчитал меня на двенадцать ходов вперед. У него был ум истинного Минамото. — Он любил каллиграфию, — тихо добавила мать Харуто, впервые за весь утро подав голос. Ее голос звучал как шелест сухих листьев. — Его иероглифы... учитель говорил, что у него кисть зрелого мастера. Если бы он был жив... Боже мой, сегодня ему было бы уже тридцать лет. Он мог бы окончить Токийский университет, жениться... — Он был бы нашей гордостью, — мягко произнес старший брат, положив руку на плечо своей матери. — Я часто думаю об этом, когда смотрю на своих сыновей. Моему старшему сейчас двенадцать — он немного младше Харуто в тот ужасный год. И я понимаю, насколько наш младший брат был взрослее своего возраста. — В нем не было гордыни, присущей детям нашего круга, — вступил в разговор один из дядей, поправляя очки в золотой оправе. — Помните, как он защищал дворовых собак в деревне? И как искренне улыбался каждому слуге? В нем была та редкая чистота, которая в нашем мире исчезает первой. 17-летняя дочь среднего брата, внимательно слушавшая взрослых, чуть подалась вперед и тихо спросила: — Дядюшка Дайсукэ... А правда, что дядя Харуто мог стать самым молодым руководителем в истории нашего семейного фонда? Отец рассказывал, что дедушка уже тогда готовил для него особый статус. Дайсукэ Минамото едва заметно улыбнулся — этой сухой, печальной улыбкой, которая появлялась у него только раз в году. — Правда, дитя мое. Харуто обладал уникальным даром — он умел объединять людей. Вокруг него не было врагов. Даже те, кто ненавидел наш род, глядя на этого мальчика, смягчались. Но судьба... или рок... распорядились иначе. Разговоры о прошлом постепенно начали переплетаться с днем сегодняшним. Члены клана стали обсуждать положение дел в Азии, котировки акций, политические выборы и международные союзы. Клан Минамото держал руку на пульсе всей Восточной Азии, и их интересы тесно переплетались с другими великими династиями регионов — в частности, с корейскими чеболями.

Отец погибшего мальчика, Дайсукэ, слегка повертел в пальцах пиалу с остывшим зеленым чаем. Его взгляд стал задумчивым, словно он сопоставлял в голове какие-то только ему известные факты. — Говоря о внешних связях и наших давних партнёрах... — громко произнес Дайсукэ, и его голос моментально перекрыл тихий гул голосов в зале. Все присутствующие тут же замолкли, выражая уважение главе дома. — На прошлой неделе я летал в Сеул на закрытый саммит азиатских промышленников. И, конечно же, я встречался со своим давним другом — Ли Чхольсу. При имени Ли Чхольсу многие старейшины одобрительно кивнули. — Клан Ли... — задумчиво проговорил второй дедушка (бывший дипломат). — Один из трех столпов корейской экономики. Их влияние в Сеуле не уступает нашему в Токио и Киото. Чхольсу всегда был умным и жестоким бизнесменом. Как и его противный дед. Как у него дела? — С бизнесом у него все великолепно, — ответил Дайсукэ. — Но в самой семье Ли сейчас происходят события, которые смущают даже их ближайшее окружение. У них в доме появилась... девочка. В зале настала пауза. Слово «девочка», произнесённое с такой интонацией главой клана Минамото, явно несло в себе какой-то скрытый смысл. — Что значит «появилась»? — нахмурилась бабушка. — В семьях такого уровня дети не «появляются» просто так. Это незаконнорожденный ребенок одного из его сыновей? Или усыновление ради династического брака в будущем? — В том-то и дело, что никто не знает правды, — опустил пиалу Дайсукэ. — Ли Чхольсу окружил этот факт такой завесой секретности, какой я не видел даже при покупке оборонных предприятий. О ребенке не просочилось ни единой строчки в прессу. Нет никаких официальных записей в реестрах, о которых знали бы мои источники. А в том году её выписали в домовую книгу. Но в самой резиденции клана Ли в Каннаме происходит нечто невиданное. Весь этот суровый, прагматичный род... они буквально носятся с этой малышкой. Они оберегают её так, будто она сделана из хрупкого хрусталя или является древней реликвией их нации. — Полно тебе, Дайсукэ, — подал голос один из дядей. — Богатые семьи часто балуют поздних детей или внуков. В чем же здесь странность? — Странность не в самом Чхольсу, — Дайсукэ посмотрел прямо в глаза своей жене, и в его взгляде вспыхнула особая, глубокая боль. — Странность в Даын. При звуке этого имени по залу будто пробежал холодный сквозняк. Старейшины переглянулись, а мать Харуто замерла, опустив четки. Даын... Дочь Ли Чхольсу. Имя, которое в доме Минамото не произносили уже очень давно. Четырнадцать лет назад, до той роковой аварии 1992 года, юная корейская девочка Даын из рода Ли и Харуто были неразлучны, но скрывали это от всех и очень эффективно. Их семьи дружили домами, проводили вместе летние месяцы на виллах в Чеджу и Каруидзаве. Дети были невероятно привязаны друг к другу. Но мальчик был помолвлен с одной из принцесс японского императора. Она замкнулась в себе, а повзрослев, превратилась в холодную, железную леди. Она не вышла замуж, полностью погрузившись в жесткий корпоративный бизнес своего отца. В ней не осталось и капли прежней мягкости — только лед и бизнес-расчет. — Даын? — тихо переспросила мать Харуто, и её голос задрожал. — Что с ней? Она... она как-то связана с этим ребенком? — Не просто связана, — ответил Дайсукэ. — Чхольсу признался мне за бокалом виски, что они все её очень любят. Но потом поменял тему разговора. — Как зовут девочку? — внезапно спросила 17-летняя дочь среднего брата. Ее юное сердце всегда чувствительно отзывалось на подобные истории. — Её имя Тэ-чо, — произнес Дайсукэ, медленно чеканя каждый слог. — Тэ-чо... — Тэ-чо... — тихо повторила девушка. — Какое необычное, редкое имя. В нем слышится что-то древнее и глубокое. — Но откуда взялся этот ребенок? — подал голос старший брат Харуто, задумчиво хмурясь. — Даын не была беременна, за ней круглосуточно следят репортеры и наша собственная разведка. Скрыть беременность и роды наследницы чеболя такого уровня невозможно. Значит, ребенок приёмный? Но почему именно этот ребенок вызвал у ледяной Даын такую реакцию? — Вот этот вопрос не дает мне покоя уже целую неделю, — тихо произнес Дайсукэ, наклоняясь вперед. — Ли Чхольсу — мой друг, но даже он, когда я спросил его в лоб про происхождение Тэ-чо, отвел взгляд и перевел тему. Он лишь сказал одну фразу, которая до сих пор звучит у меня в ушах: "Дайсукэ, некоторые чудеса не поддаются логике. Но благодаря этому ребенку моя дочь снова дышит". В главной зале Минамото воцарилась глубокая, звенящая тишина. Даже двухлетний малыш затих, почувствовав необычную концентрацию внимания взрослых. — Снова дышит... — тихо прошептала мать Харуто, и по ее щеке впервые за то утро покатилась слеза. — Спустя четырнадцать лет... Старый дедушка, глава рода, медленно постучал своей тростью по деревянному полу: — Семья Ли скрывает огромную тайну. Тайну, которая, судя по всему, как-то перекликается с нашей собственной болью. Мир велик, но судьбы людей такого уровня, как наши роды, часто переплетаются узорами, которые не дано понять обычным людям. — Вы думаете... здесь есть какая-то связь с Харуто? — напрямую спросил один из дядей, хотя сам испугался собственной дерзости. — Я не знаю, — честно ответил Дайсукэ, глядя на портрет своего погибшего сына, улыбающегося из глубины лакированной рамки. — Я ничего не утверждаю. Но появление девочки по имени Тэ-чо и то мистическое перерождение, которое произошло с Даын... Все это слишком совпадает по времени и глубинным чувствам. Четырнадцать лет... Нужно разобраться и сделать тэст. Солнечный луч, пробившийся сквозь тучи над Киото, преломился в витражном окне галереи и упал прямо на портрет Харуто, заставив золото на алтаре вспыхнуть ярким, почти живым пламенем. За окном тихо шумел сад камней, сиреневые лепестки глициний падали на старый мох, а над древним поместьем Минамото витала нераскрытая тайна, нити которой уходили далеко через море — к маленькой девочке с именем Тэ-чо и женщине, которая стала спокойной и счастливой.

«Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен». Михаил Булгаков.

Глава 19

Камбоджа

Столица Камбоджи встретила её оглушительным, яростным, почти осязаемым ревом моторов и плотной, раскаленной волной воздуха, пахнущей выхлопами дизеля, жареным лемонграссом, спелыми манго и сладким ледяным кофе. В 2006 году Пномпень переживал настоящий, бурный туристический и строительный бум. Улицы были до отказа забиты юркими мопедами «Хонда Куб», на которых кхмеры ухитрялись перевозить целые семейства вместе с поросятами и клетками с курами. Мимо колониальных французских вилл с облупившейся желтой штукатуркой пролетали новенькие, сияющие хромом внедорожники местных богачей, а юркие тук-туки, только-только вошедшие в моду для катания иностранных туристов, весело трещали своими двухтактными движками на каждом перекрестке. Ей было всего четырнадцать лет. Подросток, хрупкая девчонка с не по-детски цепким, тяжелым и умным взглядом серо-голубых глаз и копной выгоревших на жестком солнце волос, криво срезанных ножом. Но даже сквозь дорожную пыль и царапины её естественная, яркая красота выбивалась из общего потока. После долгих, изнурительных скитаний по лесам Лаоса и бесконечным дорогам Вьетнама этот бурлящий, шумный мегаполис показался ей гигантским, ослепительным парком аттракционов. Она пришла сюда не просто прятаться — она пришла заявить свои права на новую, собственную жизнь. Город, молодой, хаотичный и праздничный, словно ждал её. А она ждала его. Хан на ощупь пересчитала во внутреннем кармане куртки стопку смятых сто долларовых купюр — сокровище, добытое из глубоких карманов кожаной куртки убитого ею Джозефа еще там, в Лаосе. Пачка пахла порохом, старой кожей и свободой. А деньги, украденные у гостей закончились.

Первым делом нужно было полностью раствориться в человеческой массе. В четырнадцать лет одинокой девочке привлекать к себе внимание полиции или въедливых социальных служб было смертельно опасно, поэтому она искала место поглубже в самых колоритных, густонаселенных кхмерских кварталах. Недалеко от знаменитого Центрального рынка (Пса Тмей) — гигантского желтого купола в стиле ар-деко, — в лабиринте душных переулков, где прямо на дырявом асфальте продавали жареных сверчков, огромных водяных жуков, ананасы и сушеную рыбу, она нашла небольшую частную гостиницу с пафосным названием «Гестхаус Моналиса». На ресепшене, прямо под допотопным выпуклым телевизором, громко крутившим слезливые тайские сериалы, сидел ленивый, прыщавый парень-кхмер в майке-алкоголичке, обмахиваясь веером. Зажав в руке потрёпанные зелёные бумажки, четырнадцатилетняя героиня уверенно, на смеси хладнокровного английского и выразительных жестов, объяснила, что ждет родителей, которые «подъедут через пару дней из Сиануквиля, а пока задержались на экскурсии». Парень, мгновенно завороженный видом настоящих американских долларов и неземной внешностью чужестранки, даже не подумал спросить документы или вписать её в журнал регистраций. Он просто пересчитал купюры, лениво сгреб их в ящик стола и выдал ей тяжелый латунный ключ с деревянным брелоком от комнаты на четвертом этаже. «Может, я обладаю магией и просто гипнотизирую людей?» — с легким юмором подумала Хан, поднимаясь по крутой, узкой лестнице, пахнущей сыростью и средствам от тараканов.

Это было её первое личное, относительно безопасное пространство за последние годы. Комната оказалась нехитрой, но для Хан она выглядела роскошным дворцом: Огромная кровать с белоснежным, открахмаленным бельем, пахнущим кондиционером с ароматом жасмина. Хан заперла дверь на два засова, бросила свой грязный рюкзак на пол, с разбегу прыгнула на эту мягкую перину и хохотала от счастья минут пять, зарывшись лицом в подушки. Собственная ванная комната, где на полочке лежали чистейшие, пушистые мягкие полотенца, а из крана после небольшого фырканья труб лилась горячая, чистая вода. Хан простояла под душем почти час. Она смывала с себя въевшуюся грязь горных дорог, копоть попутных грузовиков, запах сырого леса и липкий, въедливый страх погони. Кондиционер марки «Gree», который шумливо гудел и вибрировал, как готовящийся к взлету маленький самолет, но дарил блаженную, спасительную ледяную прохладу, надежно защищая от 35-градусной уличной жары и душной влажности. И маленький пузатый телевизор LG который бубнил передачу о храбрых китайских полицейских, победивших наконец, в очень длинной борьбе Триады Ло, и в одном из кадров девочька увидела труп одного старого гомосексуалиста.

Первые три дня она жила как в сказке. Она отсыпалась за все недели голода, холода и сумасшедшего бегства, смотрела по телевизору непонятные, но яркие музыкальные клипы и просто прыгала на кровати, чувствуя себя самым обычным, абсолютно счастливым подростком, у которого впереди целая вечность. Она была свободна.

Когда силы полностью вернулись, а рана на бедре затянулась плотным ровным рубцом, пришло время кардинального преображения. Подростку в Пномпене 2006 года раствориться среди сверстников было проще простого — нужно было просто одеться так, как одевается местная продвинутая молодежь. Деньги у неё не переводились: город был буквально переполнен невнимательными богатыми экспатами, пьяными туристами и бизнесменами, у которых из задних карманов шорт так и норовили выпасть толстые кошельки. Ловкость рук, наработанная в лаосском лагере, подростковая непосредственность и мгновенная реакция — и её личный бюджет пополнился очень приличной суммой в валюте. Она отправилась на шопинг в торговый центр «Sorya Shopping Center» — первый современный пятиэтажный молл в городе с эскалаторами и зеркальными витражами, открывшийся всего пару лет назад. Для четырнадцатилетней девочки, выросшей в лабораториях и джунглях, это был настоящий парк чудес. Вскоре её coмната в гестхаусе заполнилась вещами, от которых у любой девчонки того времени загорелись бы глаза: Яркие майки с забавными принтами из аниме «Наруто» и «Сейлор Мун», джинсовые мини-юбки, полосатые чулки, ультрамодные тогда широкие кожаные ремни с блестящими заклепками, розовые кеды «Converse» и легкие, летящие сарафаны для жарких вечеров. Она обзавелась недорогим, но жутко модным кнопочным телефоном Nokia 6300 в стальном корпусе, на который тут же накачала через ИК-порт веселых полифонических рингтонов. А её запястья украсили десятки разноцветных пластиковых и силиконовых браслетов. На шее вместо старого шнурка закачался серебряный кулон в виде прыгающего дельфина. В уличной парикмахерской подровняла кончики, подлечили волосы и сделала маникюр и педикюр. В сетевой аптеке она накупила вкусно пахнущих шампуней с ароматом кокоса и макадамии, липких блесков для губ с клубничным вкусом и солнцезащитных кремов. В зеркале теперь отражалась не зашуганная бродяжка из тайных лагерей, а стильная, сияющая здоровьем девочка-тинейджер, завсегдатай модных молодежных кафе.

Каждое её утро начиналось с похода за едой. Она покупала у уличных торговцев огромные охапки волосатых рамбутанов, сладчайших темно-фиолетовых мангостинов и пакетики с креветочными чипсами. Но её главной страстью стал местный фастфуд: хрустящая жареная курица в острой панировке, сладкие бельгийские вафли и литры ледяного чая с шариками тапиоки (bubble tea), который в 2006 году как раз с боями и восторгом захватывал всю Юго-Восточную Азию. Она просто дала себе полноценный отдых перед следующим важным жизненным рывком. Пока она наслаждалась этими импровизированными каникулами и аккуратно разузнавала через нужных людей про чистые бланки паспортов, Пномпень кружил её в вихре маленьких, светлых чудес:

На просторной площади перед Королевским дворцом, где по вечерам слетались тысячи голубей, собиралась местная продвинутая молодежь. Там четырнадцатилетняя героиня познакомилась с компанией ребят на скейтах. Один из них, парень по имени Дара, щеголял в огромных кроссовках «Osiris» и сдвинутой набок бейсболке. Увидев, как девчонка с живописным интересом наблюдает за их прыжками, он лихо подъехал и предложил научить её стоять на доске. Хан, обладая феноминальной координацией движений, схватывала всё буквально на лету. Уже через час под дружные крики и аплодисменты кхмерских подростков она смогла съехать с высокого бордюра и не упасть, сделав элегантный разворот. Дара на радостях подарил ей крутую бандану с черепами, которую она гордо повязала на голову.

В 2006 году душные интернет-кафе были главным местом тусовок молодежи. Зайдя в одно из таких мест, чтобы просто посмотреть картинки в сети и почитать новости, она услышала жалобный, тонкий писк под столом администратора. Оказалось, там в катушках сетевых проводов и кабелей питания запутался крошечный, смешной щенок-дворняга с огромными ушами-лопухами. Администратор, увлеченный запеканием врагов в Counter-Strike 1.6, не обращал на него ни малейшего внимания. Героиня ловко распутала узлы, вытащила песика и накормила его горячей сосиской, купленной на лотке за углом. Песик признал в ней свою единственную спасительницу и весь день ходил за ней по пятам, весело крутя хвостом-бубликом, пока она аккуратно не пристроила его доброй женщине, торговавшей охлаждёнными кокосами у дороги.

Каждый вечер на углу её улицы останавливалась деревянная тележка с надписью «Banana Pancake». Ей владел невероятно толстый, усатый и жизнерадостный кхмер по имени Тонг. Наша героиня стала его самой лучшей и постоянной клиенткой. Она так искренне и громко восхищалась его кулинарным талантом, что однажды Тонг устроил для неё настоящий кулинарный мастер-класс. Он разрешил ей самой вылить жидкое тесто на раскаленный круглый противень, ловко подбросить блинчик в воздухе и полить его двойной порцией сгущенки и тертого шоколада. Блинчик получился идеально круглым и хрустящим, а Тонг с хохотом объявил, что у неё «талант от древних богов» и отныне для неё действует персональная скидка в 50 процентов.

Гуляя вечером по набережной Меконга, где с реки дул приятный прохладный ветерок, она наткнулась на колоритную слепую старушку с бамбуковой клеткой, в которой сидел маленький, взъерошенный зеленый попугайчик. Старушка предлагала предсказать будущее. Из любопытства девочка протянула блестящую монетку. Попугайчик важно вышел из клетки, перешагнул через жердочку и вытащил клювом маленькую свернутую трубочкой записку. Старушка развернула её и на удивление чистом, без акцента английском прочитала: «Ты гораздо сильнее, чем думаешь сама. Твой новый документ откроет тебе двери в далекую страну, где круглый год цветут сады. Ничего не бойся, маленькая птичка». Героиня ушла оттуда с замирающим и радостно бьющимся сердцем — это было именно то, что ей жизненно необходимо было услышать.

Один из выходных дней ознаменовался тем, что на площади у старого рынка установили огромный белый натянутый экран и мощный проектор — крутили популярный блокбастер «Пираты Карибского моря». Собрались сотни людей: взрослые, дети, старики. Все сидели прямо на бамбуковых циновках, ели попкорн и весело смеялись. Наша героиня устроилась в первых рядах вместе с охапкой купленных сладостей. Атмосфера была настолько теплой, единой и радостной, что она напрочь забыла о том, что у неё нет документов, прошлого и постоянного дома. В эти часы она была полноценной частью этого огромного, празднующего жизнь города.

Гуляя по торговым улочкам, она забрела в модное молодежное ателье. Ей безумно захотелось иметь по-настоящему уникальную вещь. Применив все свои навыки обаяния и хитрости, она подружилась с молодой девушкой-дизайнером Чандой. Чанда, разглядев в четырнадцатилетней иностранке яркую, нетипичную индивидуальность, предложила смелый эксперимент: перешить традиционную кхмерскую шелковую рубашку в ультрасовременный топ на лямках. Результат превзошел все ожидания! Топ получился неоново-розовым, с искрящейся золотой вышивкой в виде драконов. Когда героиня надела его вместе со своими новыми потертыми джинсами, все прохожие на улице оборачивались ей вслед, принимая её за какую-нибудь юную азиатскую поп-звезду.

А самым ярким днем её «каникул» стала поездка в местный аквапарк — предел мечтаний любого подростка 2006 года. Купив яркий купальник и солнцезащитные очки, она провела там целый день от открытия до закрытия. Она с оглушительным визгом скатывалась с высоченных закрученных водных горок, плавала в бассейне с искусственной океанской волной и пила ледяную колу из огромного пластикового стакана. Там не нужно было притворяться взрослой или опасной. Она просто радовалась солнцу, теплой брызгающей воде и тому, что она молода, свободна и полна сил.

Две недели пролетели как один счастливый, яркий миг. Героиня полностью восстановилась, округлилась на вкусной уличной еде, красиво загорела и выглядела как стильная, уверенная в себе юная леди. Но пришло время решать главный, жизненно важный вопрос. Через своих новых знакомых-скейтеров, которые знали в городе каждый закоулок, и благодаря разговорам в интернет-кафе, она вышла на нужного человека. Им оказался молодой и предприимчивый парень по имени Сованн, который держал точку по ремонту мобильных телефонов и компьютеров недалеко от набережной, а заодно подрабатывал «помощником» в оформлении любых бумаг для иностранцев. В назначенный день четырнадцатилетняя героиня пришла к нему в мастерскую, пахнущую канифолью и горячим пластиком. На ней были её лучшие джинсы, тот самый дизайнерский топ от Чанды, а на плече покачивалась модная сумка. Сованн сначала присвистнул, удивившись возрасту и смелости клиентки, но когда девочка хладнокровно выложила на стол пачку стодолларовых купюр и четко, без единой запинки продиктовала данные, которые должны быть вписаны в паспорт, его уважение взлетело до небес. — Ты крутая малая, — усмехнулся Сованн, ловко пересчитывая хрустящие деньги. — Сделаем в лучшем виде. Будешь у нас совершеннолетней туристкой, чтоб никакая полиция не приставала. Они сходили в соседнее цифровое фотоателье. В 2006 году это уже делалось быстро: яркая вспышка камеры, пара кликов мышкой в компьютере — и её идеальный портрет готов. Ей «накинули» в документах четыре года, превратив в восемнадцатилетнюю девушку, чтобы облегчить дальнейшие самостоятельные путешествия в Южную Корею, куда она твердо решила направиться. Через четыре дня Сованн лично принес ей в кондитерскую, где она пила свой любимый bubble tea, заветный плотный конверт. Внутри лежал новенький, темно-синий паспорт с золотым гербом и её фотографией. Она провела пальцем по глянцевой странице. Оттуда на неё смотрела красивая, чуть дерзкая девушка с загадочной, уверенной улыбкой. Она вышла на залитую солнцем набережную Пномпеня, спрятала паспорт в сумку и включила на плейере любимую веселую песню. Ей было четырнадцать лет, у неё в кармане был билет в любую точку мира, а впереди — длинная, светлая и абсолютно счастливая жизнь.

В тот самый день, когда заветный паспорт перекочевал в её сумочку, солнце светило особенно ярко. Она шла по оживленному бульвару Сианука, потягивая через трубочку ледяной кокосовый шейк, как вдруг заметила странное шевеление за своей спиной. Двое мужчин в одинаковых тёмных очках и серых неприметных рубашках (абсолютно нелепый наряд для тридцатиградусной июльской жары) следовали за ней от самого кафе Сованна. Они пытались слиться с толпой, но делали это так неуклюже, словно начитались дешёвых детективных романов. «Ого, неужели я настолько популярна?» — мысленно усмехнулась девочка, поправляя на плече ремешок своей модной сумки. Она решила устроить им весёлую прогулку: Сворачивала в узкие переулки, заставляя преследователей смешно ускорять шаг, спотыкаться и врезаться в лотки с манго и сушеной рыбой. Забегала в кондиционированные магазины электроники, делая вид, что увлечённо рассматривает новые модели плееров Sony Walkman, и краем глаза наблютала, как преследователи топчутся у стеклянных дверей, утирая пот со лба. Игра была весёлой, но когда они дошли-таки за ней до её «Гестхауса Моналиса» и притаились у входа, попивая воду из бутылок, героиня понялa: пора менять декорации. Столица была прекрасна, но приключения звали дальше — на юг, к тёплым волнам и белому песку Сиануквиля!

Выбираться из гостиницы пришлось с шиком. Проскользнув мимо дремавшего на ресепшене парня, она выбралась через окно прачечной на задний двор, где её верный друг — рыжий оборванный кот — коротко мяукнул ей на прощание. Накинув капюшон своей новой яркой толстовки, она выбежала на параллельную улицу и запрыгнула в первый попавшийся тук-тук. — В Сиануквиль! Точнее, на шоссе в ту сторону, гони, шеф! — весело крикнула она водителю, протягивая хрустящую двадцатку. Тук-тук, весело тарахтя, помчался мимо окраин Пномпеня, оставляя позади городские высотки. Вокруг расстилались невероятно зелёные рисовые поля, а встречный ветер приятно холодил лицо. Героиня уже вовсю подпевала весёлой песню, играющей в её плеере, как вдруг мирную идиллию нарушил резкий визг тормозов. Дорогу их трёхколёсному экипажу преградил потрёпанный, но мощный внедорожник Mitsubishi. Из него выскочили те самые двое в серых рубашках. Водитель тук-тука в испуге ударил по тормозам, лепеча что-то на кхмерском. — Эй, девочка, выходи, разговор есть! — крикнул один из преследователей, направляясь к ней. Но они недооценили четырнадцатилетнюю девчонку. В её кармане всегда лежал её верный спутник — небольшой, но чертовски острый складной нож с рукояткой, украшенной забавными наклейками. Когда один из мужчин протянул руку, чтобы схватить её за плечо, она с самым лучезарным и невинным видом улыбнулась ему, а в следующую секунду молниеносным движением полоснула его по ладони. Мужчина взвыл, отшатнувшись. Вторым движением она ловко перерезала брезентовый ремень, удерживающий боковую штору тук-тука, и та с треском обрушилась прямо на голову второму преследователю, запутав его, как рыбу в сети. — Извините, мальчики, мой автобус уходит! — весело крикнула героиня, выпрыгивая из тук-тука с противоположной стороны. Она припустила по обочине дороги, ловко перемахнула через невысокий заборчик и растворилась в зелени раскинувшейся рядом банановой рощи, оставив незадачливых шпионов распутывать брезент и зализывать царапины.

Прежде чем добраться до заветного автобуса, ей пришлось преодолеть ещё пару километров приключений, которые превратились в настоящее весёлое шоу. Выбежав из банановой рощи к небольшой деревеньке, она увидела местного мальчишку лет двенадцати, который лениво катил на новеньком, сияющем велосипеде. Понимая, что пешком её могут нагнать, героиня подбежала к нему с самой очаровательной улыбкой, достала из кармана новенький плеер и протянула парню: — Чейндж! Обмен! Окей? Глаза мальчишки округлились от счастья при виде крутого гаджета. Он без лишних слов спрыгнул с велика и протянул ей руль. Уже через секунду героиня с весёлым гиканьем мчалась по проселочной дороге, крутя педали изо всех сил, а ветер развевал её волосы. Это была самая весёлая велогонка в её жизни! И первая, ведь до этого она никогда не ездила на велосипеде, только на мотоцикле по лагерю. Дорога привела её к окраине города, прямо посреди которой шумела традиционная кхмерская свадьба: огромный розовый тент, грохочущая музыка, куча нарядных гостей и столы, ломящиеся от еды. Чтобы окончательно запутать возможную погоню, героиня бросила велосипед в кусты и с самым невозмутимым видом нырнула под тент. Она мгновенно слилась с толпой гостей, которая приняла весёлую иностранную девчонку с огромным восторгом. Её тут же усадили за стол, вручили стакан сладкой газировки и тарелку с ароматным шашлыком. Она весело потанцевала с невестой, сделала несколько забавных фото на их камеру и совершенно незаметно вышла с другой стороны тента. До автовокзала оставался последний километр, когда её догнал старенький трактор с прицепом, доверху набитым спелыми ананасами. За рулем сидел добродушный старик в соломенной шляпе. Героиня помахала ему рукой, и тот с радостью затормозил. Она запрыгнула прямо на гору ананасов, устроившись там как королева на троне. Весь остаток пути до автовокзала она ехала, объедаясь сочной мякотью и весело помахивая рукой проезжающим мимо мотоциклистам.

Автовокзал встретил её привычной суетой, криками зазывал и запахом бензина. Яркая, сытая, с ананасовым соком на руках и абсолютно счастливая, она уверенно подошла к кассе. Её преследователи безнадежно отстали где-то на проселочных дорогах. В кассе она протянула новенький паспорт и купила билет на самый шикарный, кондиционированный экспресс-автобус до Сиануквиля. Устроившись на мягком сиденье у окна и включив обдув на полную мощность, она прижала к себе сумку с документами. Автобус плавно тронулся, унося её прочь от столичных приключений навстречу бескрайнему синему морю, песчаным пляжам и новым, ещё более весёлым историям. Ей было четырнадцать, у неё был паспорт, нож, куча отличных воспоминаний и абсолютная уверенность в том, что жизнь — это самая прекрасная игра на свете!

Но кто же были те два клоуна на джипе...?

Пномпень 2006 года был городом контрастов, где запах дорогого парфюма богатых туристов перемешивался с вонью гниющих фруктов и дизельного чада. И если на верхушке этого мира сидели чиновники и крупный бизнес, то в теневой изнанке района около Центрального рынка (Пса Тмей) полновластным хозяином считался человек по кличке Локет. Локет был крупным, лоснящимся кхмером со шрамом через левую бровь, который носил массивные золотые цепи поверх шелковых рубашек и передвигался по городу на ярко-розовой «Тойоте Камри» с тонированными стеклами. Его главным и самым прибыльным бизнесом была сеть подпольных борделей и злачных заведений вдоль набережной, ориентированная на богатых экспатов и заезжих иностранцев. Локет обладал нюхом хищника на новые лица в городе: его шестерки дежурили на автовокзалах, рынках и у гестхаусов, выискивая одиноких, сбежавших из дома подростков и приезжих деревенских девчонок, у которых не было ни документов, ни местной крыши. В тот день Локет медленно ехал в своей «Тойоте» мимо Центрального рынка, отпивая ледяной кофе, когда его взгляд зацепился за фигуру у лотка с рамбутанами. Четырнадцатилетняя Хан, одинокая в неоново-розовом топе от Чанды и потертых джинсах, выделялась из толпы, как яркая породистая птица среди серых воробьев. Тёмные выгоревшие волосы, фарфоровая кожа, изящная осанка и — главное — серо-голубые, не по-детски выразительные глаза. Локет аж присвистнул, чуть не поперхнувшись кофе. Для его самых богатых клиентов — европейских и азиатских бизнесменов, платящих тысячи долларов за «эксклюзив» — такая девчонка была бы настоящим бриллиантом. Она выглядела дорого, породисто и абсолютно беспомощно в глазах уличного сутенёра. — Тормози, — сухо приказал Локет водителю. — Кто такая? Чья девка? — Вчера появилась, босс, — тут же подобострастно отозвался шестерка с переднего сиденья, мелкий воришка по имени Тхи. — Живет в «Моналисе». Без взрослых. Паспорт только делает у Сованна. Никого за ней нет, чистый «самосбор». Локет расплылся в гнилой, сытой улыбке, разглядывая золотое кольцо на своем пальце: — Какая находка... В «Моналисе», говоришь? Передай Ву и Левану, пусть присмотрят за ней. Никакого шума на улице. Как только получит свои бумажки и пойдет в глухой переулок — упаковать в машину и привезти в мой загородный клуб. Из этой куколки мы сделаем главную звезду нашего заведения.

Ву и Леван были не профессиональными военными или агентами корпораций. Это были два местных отморозка, выросших в трущобах Лонгбьена и нанятых Локетом за мелкие подачки. Ву — сутулый, хитрый вымогатель с выбитыми передними зубами, и Леван — верзила с пудовыми кулаками и навыками уличного мордобоя. Они получили четкое указание от хозяина: Пасти девчонку, пока она гуляет по городу, и узнавать ее маршруты. Не пугать раньше времени, чтобы не забилась в полицию. Загнать в угол, оглушить и вывезти в закрытый бордель Локета на окраине. Ву и Леван надели свои «парадные» серые рубашки, попытавшись закосить под неприметных гидов или охранников, и вышли на охоту. Они пасли Хан от самой мастерской Сованна, где та заказывала фальшивый паспорт. Для двух уличных бандитов Хан казалась легчайшей добычей в их жизни — обычная глупая, красивая иностранка, которая тратит лёгкие деньги на глупости, ест блинчики с бананами, катается на скейте и улыбается прохожим. — Локет за нее отвалит нам по косарю зелени, — шептал Леван, вытирая пот со лба под тёмными очками. — Слышь, Ву, глянь, какая хрупкая. Я её одной рукой сгребу и в багажник закину, она даже пикнуть не успеет. — Не торопись, — оскалился Ву. — Пусть сначала за паспорт отдаст деньги, чтоб мы и документом разжились, и баблом, а потом Локету отдадим. Главное — не упустить.

Бандиты Локета совершенно не догадывались, с кем имеют дело. Они думали, что преследуют наивного подростка, мечтающего о красивой жизни. Но Хан с первых же минут засекла их убогий «хвост». Для девочки, выросшей в секретных военных лагерях, где обучали незаметному устранению целей, движения Ву и Левана выглядели смехотворно. Они спотыкались о корзины с фруктами, дышали ей в затылок на рынках, прятались за мелкими пальмами в горшках и постоянно перешептывались, делая вид, что читают газеты. Хан сразу раскусила их намерение. На улице 2006 года в Пномпене взгляд уличного сутенера или его шестерок невозможно было перепутать ни с чем: это был липкий, оценивающий взгляд на мясо. Сначала Хан хотела просто перерезать им горло в ближайшем темном тупике и выбросить трупы в канал. Но Пномпень был настолько ярким, легким и солнечным, а ее настроение — настолько прекрасным после вкусных блинчиков Тонга и дня в аквапарке, что ей стало просто весело. Зачем пачкать руки кровью и портить праздник, если можно превратить сутенерскую охоту в сумасшедший цирк? Она специально водила их по всему городу, заставляя забегать в душные магазины электроники, бегать за ней по узким переулкам и врезаться в лоточников с сушеной рыбой. А когда Ву и Леван попытались зажать её у гестхауса, Хан выскочила через окно прачечной. Когда они догнали её на внедорожнике Локета и Леван потянулся своими грязными лапами, чтобы схватить «будущую звезду борделя», Хан с лучезарной улыбкой полоснула его ножом по ладони, накрыла Ву брезентом тук-тука и убежала в рощу. Пока Локет рвал и метал в своем офисе, проклиная тупых шестерок, а Ву и Леван в грязи и с порезанными руками пытались найти её следы, четырнадцатилетняя Хан уже танцевала на кхмерской свадьбе, ела ананасы на тракторе и покупала билет на море. Уличные хищники Пномпеня хотели сделать её своей добычей, но даже не поняли, что сами стали игрушкой в руках четырнадцатилетней девочки, для которой вся их «опасная уличная жизнь» была лишь весёлой детской забавой.

«Счастье зависит только от нас самих и нашего восприятия жизни». Аристотель

Глава 20

Сиануквиль

Если и существовал на свете идеальный способ перемещения из душного, бурлящего столично-весёлого Пномпеня прямо в лапы курортного рая, то это был двухэтажный, нарядно расписанный драконами экспресс-автобус «Mekong Express» выпуска 2006 года! Его салон пах новеньким кожзаменителем, сладким ароматом арбузной ароматической шашки и ледяной прохладой, которую из последних сил выдувал раритетный кондиционер «Carrier». За окном на скорости в восемьдесят километров в час проплывала Камбоджа — не мрачная, из муторных сводок новостей, а настоящая, живая, сочная, словно нарисованная цветными карандашами. Изумрудные квадраты рисовых чеков уходили за горизонт, превращаясь в зеркала для небесной лазури. В этих рукотворных озёрцах величественно и с гигантским олимпийским спокойствием по брюхо в воде стояли водяные буйволы. На их широких, исчерканных шрамами спинах беспечно восседали маленькие сопливые пастушки в широких соломенных шляпах, махавшие пролетающему автобусу бамбуковыми прутиками. Наша героиня, теперь официально задокументированная Ли Тэ-Чо, вальяжно раскинулась на мягком сиденье. На ней были её любимые Converse, неоново-розовый шелковый топ от мастерицы Чанды и джинсовая мини-юбка. В руках она с любовью и нежностью прижимала к животу сумочку, в которой лежал заветный темно-синий документ. В нем золотом по глянцу было выведено: «Ли Тэ-Чо». Восемнадцать лет! С ума сойти! Теперь ни один ретивый полицай, ни один вокзальный карманник и уж тем более ни один лоснящийся сутенер вроде Локета со своими серыми шестерками Ву и Леваном не могли ничего ей сделать. Они остались там, в сутолоке рынка, кусать локти и зализывать порезы от ее складного ножа. Из динамиков над ее головой задорно и ритмично гремел кхмерский поп-хит 2006 года. Певица с высоким голосом поглощала басы, а Тэ-Чо подмигивала своему отражению в стекле. Ей было четырнадцать — истинных, диких, закаленных в лаосских лагерях четырнадцать лет. Но чувствовала она себя на все миллион долларов! — Ох, мамочки, до чего же хорошо-то, а! — пробормотала она себе под нос, сладко потягиваясь и вытягивая загорелые ноги. На первой же деревенской остановке у пышной пальмовой рощи дверные створки с шипением разошлись, и в салон, пыхтя и улыбаясь, вкатилась крошечная, сухонькая кхмерская бабуля. На ней был намотан традиционный клетчатый шарф-крама, а на ногах красовались сланцы, скрепленные проволокой. В руках старушка бережно, как величайшую драгоценность, несла огромную корзину из плотного бамбукового плетения. Из-под крышки корзины вырывался такой оглушительный, дружный и писклявый хор, что половина пассажиров мгновенно обернулась. Там пищали, толкались и копошились десятка три ярко-желтых, пушистых цыплят! Старушка оглядела салон, встретилась взглядом с серо-голубыми глазами Тэ-Чо и расплылась в абсолютно беззубой, но такой теплой и искренней улыбке, что у Тэ-Чо аж в груди потеплело. Бабушка грузно опустилась на соседнее кресло, поставила корзину на колени и тут же приподняла крышку, показывая девчонке свое желтое пищащее сокровище. — У-тю-тю, какие пушистые котлетки! — весело усмехнулась Тэ-Чо, протягивая палец. Один самый дерзкий цыпленок тут же клюнул её в ноготь, покрашенный розовым лаком. Старушка задорно захлебнулась хохотом. Поняв, что перед ней не капризная городская фифа, а свойская девчонка, бабуля запустила руку в свой бездонный холщовый узелок и выудила оттуда нечто удивительное. Это был экзотический рамбутан дикого горного сорта — мохнатый, темно-бордовый, похожий на маленького ежика. Старушка с невероятной ловкостью, одним движением ногтя, вскрыла плотную кожуру и протянула Тэ-Чо перламутровую, сочную мякоть, с которой капал сладкий, как медовый сироп, сок. Следующие два часа пути превратились в silent-шоу высшего пилотажа. Разговаривать на кхмерском Тэ-Чо умела, а бабушка нет, но знала пару слов по-английски, но языковой барьер рухнул под напором рамбутанов и цыплят. Когда старушку сморил мерный гул мотора, Тэ-Чо бережно переставила тяжелую корзину с цыплятами к себе на колени, следя, чтобы пищащие желтые комочки не перевернулись на крутых поворотах. В награду за проявленную нянькину заботу проснувшаяся бабуля щедро одарила Тэ-Чо целым кулька диких фруктов, накормила сладким липким рисом из бамбуковой трубочки и на прощание погладила ее по выгоревшим волосам, пролепетав какое-то древнее молитвенное пожелание удачи. Но главный дорожный спектакль разыгрался на получасовой остановке у придорожного комплекса «Пном Пен — Сиануквиль Рест». Местечко было колоритным: трещали жаровни, пахло жареными в чесноке бананами, кипел в гигантских котлах суп фо, а уличные торговцы ловко давили машинами тростниковый сок, подсыпая в стаканы кубики льда. Среди жующей толпы выделялся один пассажир — колоритнейший британский джентльмен лет шестидесяти. У него был ярко-бордовый от загара нос, белоснежные усы, короткие шорты-карго, белоснежные гольфы до колен и огромная, фантастическая соломенная шляпа-федора с широченными полями, делавшая его похожим на безумного ботаника из XIX века. Сэр джентльмен, потягивая сок из трубочки, решил сделать живописный кадр местной свиньи с поросятами. Он сделал шаг назад, к краю придорожной канавы... и тут вмешалась стихия! Неожиданный, мощный порыв тропического бриза сорвал с его лысины драгоценный головной убор. Шляпа, плавно кружась, как летающая тарелка, полетела прямо в глубокий арык, доверху заполненный густой, вонючей красной глиной! — Oh, bloody hell! My hat! — возопил англичанин, растерянно замахав руками и застыв в ужасе над обрывом. Его белоснежные гольфы и накрахмаленная рубашка явно не были готовы к погружению в камбоджийскую грязь. Но Тэ-Чо-то была в форме! В её жилах текла реакция суперсолдата, а тренированное тело сработало на опережение раньше, чем мозг успел отдать команду. Подскочив на месте, она перемахнула через низенькое деревянное ограждение, совершила головокружительный трюк — поджав ноги, оттолкнулась от ствола кокосовой пальмы, пролетела над глиняным арыком и на лету, у самого зеркала жижи, цапнула ту самую шляпу за тулью! Приземлилась она на противоположный сухой пяточек, пружинисто оттолкнулась, сделала сальто назад и с ловкостью дикой кошки вернулась на асфальт. Ни одна капля грязи не посмела упасть на ее розовые Converse! — Сэр, ваша летающая тарелка к посадке готова! — весело провозгласила Тэ-Чо, протягивая идеальную сухую шляпу с легким клингонским реверансом. Вокруг замерла вся автостанция. Торговцы бананами застыли с щипцами в руках, водители тук-туков открыли рты, а британский джентльмен схватился за сердце: — By Jove! Мисс! Вы не просто девушка, вы — настоящий ангел-хранитель моей старой лысины от палящего солнца! Это же был лучший акробатический номер, что я видел со времен выступления Королевского цирка! Счастливый англичанин, которого, как выяснилось, звали сэр Арчибальд, тут же на радостях купил Тэ-Чо самый огромный, полулитровый стакан ледяного кокосового молока со свежей мякотью, пачку импортного шоколадного печения «Oreo» и мачете... ладно, мачете он ей не покупал, но готов был отдать полцарства. Вся автостанция проводила юную прыгунью громким хором аплодисментов и одобрительными улюлюканьями.

Когда экспресс-автобус миновал последний горный серпантин, перед пассажирами открылась картина, от которой у Тэ-Чо перехватило дыхание. До самого горизонта простиралась ослепительно-бирюзовая, искрящаяся под полуденным солнцем гладь Сиамского залива. Белоснежные барашки волн ласково лизали золотой песок, вдоль берега покачивались яркие деревянные лодки-долгохвостки с национальными флагами, а в воздухе пахло солью, жареными кальмарами и полной, ничем не ограниченной абсолютной свободой! Сиануквиль образца 2006 года был настоящим потерянным раем. Никаких гигантских бетонных небоскребов и шумных казино — только уютные бунгало, бамбуковые бары, пальмы, свисающие над самой водой, и горстка расслабленных бэкпэкеров со всех уголков планеты. Тэ-Чо решила: гулять так гулять! Засапожные запасы валюты от погибшего Джозефа и ловко опустошенные карманы пномпеньских экспатов позволяли не считать мелочь. Взяв самый крутой тук-тук, она покатила на пляж Очутел (Ochheuteal Beach), где располагался лучший отель побережья — «Seaside Resort». Это было сказочное трехэтажное здание с белоснежными колоннами в классическом колониальном стиле, потонувшие в пышном саду из алых гибискусов, орхидей и белоснежных плюмерий, источавших сумасшедший сладкий аромат. Во дворе сиял гигантский бассейн с фигурной вышкой и бирюзовой водой, в которой плавали лепестки цветов. На ресепшене, под прохладными взмахами потолочных вентиляторов, её встретил администратор в белоснежном сорочке — отглаженный, улыбчивый кхмер с манерами британского лорда. Тэ-Чо, напустив на себя вид светской львицы, подплыла к стойке, небрежно положила на полированное дерево свой синий паспорт и фыркнула: — Забронируйте мне лучший номер с видом на океан. И поскорее, я ужасно устала с дороги! Администратор глянул на документ: Ли Тэ-Чо, 18 лет. Взглянул на роскошный неоновый топ, стильные очки, уверенный взгляд и отсчитанные купюры. — Добро пожаловать в «Seaside Resort», мисс Ли! Ваш номер на втором этаже готов. Позвольте отнести ваш багаж! Спустя пять минут Тэ-Чо заперла за собой дверь и издала победный клич индейца на охоте: — Йе-ххха-а-а! Держите меня семеро! За 503 доллара в неделю (гигантские деньги по камбоджийским меркам 2006 года!) она получила во владение настоящий королевский чертог: Просторнейший балкон с резными балюстрадами, плетеными креслами и видом на бескрайнее море. Каждое утро прямо на перила прилетали крошечные, как шмели, пернатые птички-нектарницы с изумрудными перышками и пили сок из оставленных пиал. Кровать размера «King Size» под невесомым белоснежным балдахином от москитов. На ней можно было спать вдоль, поперек, по диагонали и даже крутить колесо! Ванная комната из розового мрамора, где стояли десятки баночек с гелями для душа, пахнущими лавандой и иланг-илангом, и лежали пушистые полотенца, в которые можно было завернуться трижды. Следующие семь дней превратились для четырнадцатилетней героини в сплошную феерию релакса! Просыпалась она под тихий, убаюкивающий шум прибоя. Натянув шелковый халатик, выходила на балкон, где официант уже подавал ей завтрак: гору нарезанного спелого ананаса, мангостины, блинчики с бананами и взбитыми сливками и свежевыжатый сок из маракуйи. Она плавала в море до одурения, загорала до шикарного бронзово-золотистого оттенка, листала глянцевые журналы «Cosmopolitan», честно «свистнутые» на ресепшене, и делала маски для лица из авокадо. Её тело, израненное джунглями и суровой учебой в лагерях, наконец-то отдыхало, впитывая тепло и радость.

Но сидеть бревном на пляже Ли Тэ-Чо умела максимум часа три. Жажда приключений и кипящая энергия требовали выхода! В один из дней, прогуливаясь по длинному деревянному пирсу Серендипити, где пахло сосной и морской тиной, она наткнулась на штормовую вывеску: «Островной круиз Боба! Сноркелинг, прыжки с палубы и барбекю!». Капитаном оказался невероятный, сорокалетний австралиец по имени Боб. Он ходил в драных джинсовых шортах, бандане с австралийским флагом и... с мягким пластмассовым попугаем, прикрученным скотчем к правому плечу! — Эй, запрыгивай, девчонка! — гаркнул Боб с палубы своей двухпалубной деревянной посудины, окрашенной в сине-желтый цвет. — Места есть, напитки холодные, акулы сегодня сытые! Круиз получился убойным! На борту собралась компания из немецких туристов, пары французских студентов и веселых шведов. Они шли мимо необитаемых зеленых островов, где вода была настолько прозрачной, что на глубине десяти метров виден был каждый морской ёж. Тэ-Чо показала себя настоящей русалкой. С разбегу, исполнив двойное сальто с верхней палубы корабля, она ласточкой входила в изумрудную воду под восхищенные вопли шведов. Занимаясь сноркелингом в ластах и маске, она ныряла на самое дно, рассматривая розоватые кораллы, вылавливала красивые ракушки и кормила с рук хлебными крошками стайки полосатых рыб-сержантов. На обратном пути Боб, оценив реакцию и сноровку девушки, лукаво подмигнул и уступил ей святая святых — лакированный деревянный штурвал! — Держи курс на ту пальму, кэп! — хохотнул австралиец. Тэ-Чо с гордым видом ухватилась за рукояти штурвала, подставляя лицо соленым брызгам и ветру. Корабль послушно резал волны, а Тэ-Чо чувствовала себя капитаншей пиратского фрегата, идущей на штурм новых земель! Каждый вечер пляж Очутел преображался до неузнаваемости. Прямо на песке у самой воды расставляли мягкие кресла-мешки, зажигали факелы и свечи в пузатых стеклянных бокалах. Отовсюду звучал легкий регги и качественный хаус. У бара «Utopia» гремело знаменитое огненное шоу. Трое местных парней-факиров с мускулистыми торсами крутили горящие шесты, веера и пои, выдувая в темное небо гигантские струи пламени. Толпа зрителей визжала от восторга. Тэ-Чо сидела в первом ряду на пуфике, потягивая алкогольный коктейль «Пинья Колада» из настоящего кокоса с зонтиком. Вдруг главный факир, заметив её сияющие глаза и реакцию, с улыбкой шагнул к ней, протягивая две светодиодные палочки, которые переливались всеми цветами радуги: — Эй, красавица! Покажи, на что способна! Тэ-Чо не заставила себя просить дважды! Выскочив на теплый, ночной песок под ритмичный стук барабанов, она подхватила палочки. Навыки владения холодным оружием и рукопашным боем, полученные в лагере, мгновенно трансформировались в невероятный, гипнотический танец! Палочки в её руках превратились в непрерывные светящиеся спирали, восьмерки и огненные кольца. Она кружилась, делала мостики, крутила «восьмерку» за спиной с такой молниеносной скоростью и невероятной грацией, что факиры от удивления роняли свои пои! Вот что делает алкоголь с маленькими девочками. Толпа зашлась в экстазе! Десятки вспышек фотоаппаратов осветили пляж, люди свистели и аплодировали стоя. В конце выступления хозяин бара «Utopia» лично вынес ей на подносе гигантскую вазу с пятью шариками фисташкового и мангового мороженого, украшенную бенгальскими огнями! А на пляже Сокха её ждал настоящий технический триумф. Там кхмерская семья сдавала в аренду мощные, новенькие гидроциклы «Yamaha WaveRunner». Старший сын хозяина, парень Чан, сначала скептически оглядел хрупкую девушку: — Э-э, мисс, это очень мощная машина. Двести лошадиных сил. Может, лучше на банане покатаетесь? Тэ-Чо лишь ослепительно улыбнулась своей самой опасной из всех невинных улыбок: — Чан, дорогой, если я упаду — заплачу двойную цену. А если нет — ты покатаешь меня бесплатно! Чан уселся сзади в качестве страховочного инструктора. Тэ-Чо вдавила курок газа в руль... и гидроцикл буквально выстрелил с мелководья, подняв гигантский сноп брызг! Через три секунды Чан уже орал во весь голос, из всех сил вцепившись пальцами в жилет Тэ-Чо! Девчонка управляла гидроциклом как заправский гонщик «Формулы-1»: она резала крутые виражи, на полной скорости взлетала на гребни волн, заставляя гидроцикл парить в воздухе, и с брызгами входила в развороты на 180 градусов! Солнце слепило глаза, соленые брызги освежали лицо, а Тэ-Чо громко, на все побережье, счастливо хохотала. Это был чистый, концентрированный восторг!

Так пролетела эта сказочная неделя. Каждое утро был праздник, каждый вечер — пир. По вечерам Тэ-Чо ходила в уютный прибрежный ресторанчик, где заказывала тигровых креветок величиной с хорошую королевскую сосиску, запеченных на гриле с чесночным маслом, и королевских крабов под знаменитым кампотским зеленым перцем. Она наблюдала, как лиловое солнце медленно уходит за край Сиамского залива, и понимала: жизнь — прекрасна! Но у всякой сказки есть практическая сторона. Разглядывая свой новенький синий паспорт, Тэ-Чо снова и снова перечитывала графу с именем: Ли Тэ-Чо. Это имя вызывало в душе невероятный трепет. Тэ-Чо — так её назвали родители там, в Корее, когда она была еще совсем малышкой, до того как круговорот жизни унес её в Лаос. Это было её истинное имя, её корень, её сердце. А фамилию Ли она с легкой руки приписала у Сованна — коротко, стильно и идеально для будущей независимой гражданки мира. Однако отдых класса «люкс» сделал свое дело: тигровые креветки, вилла, гидроциклы и покупки в «Sorya» изрядно прорядили хрустящую пачку долларов. — Ну и ладно! — весело сказала Тэ-Чо своему сияющему бронзовым загаром отражению в зеркале. — Деньги — это просто бумажки. Руки помнят, как работать, а богатых и невнимательных гламурных туристов в мире хватит на мой век с лихвой! План был составлен четкий и грандиозный: Таиланд (через морскую границу) — навестить Бангкок, заглянуть на ночные рынки и проехаться по местам, о которых рассказывала Дача. Китай — великий, огромный, с его поездами, рынками и древними городами. Южная Корея — триумфальное возвращение домой уже не жертвы или сироты, а настоящей, взрослой хозяйки своей судьбы! Через ресепшен отеля она заказала билеты до Тайланда. Очень удобно и быстро. Даже в самый последний час перед отплытием Тэ-Чо не удержалась от маленькой проказы. Зайдя в прибрежное кафе на пирсе, чтобы выпить прощальный кокосовый шейк, она обратила внимание на молодого бармена по имени Мин. Парень изо всех сил красовался перед иностранками, подбрасывая в воздухе шейкеры и бутылки с сиропом. Тэ-Чо подошла к стойке, положа подбородок на ладони: — Эй, Мин! Спорим на один кокос, что я заберу у тебя прямо из-под носа вон тот спелый плод со стойки, а ты даже не заметишь? Если проиграешь — коктейль за счет заведения! — Ха! Я профессиональный бармен, милочка! Меня не проведет какая-то девчонка! — самоуверенно задирая нос, ответил Мин. Тэ-Чо задорно улыбнулась и начала увлеченно рассказывать ему про кхмерские поп-группы, активно жестикулируя левой рукой и строя глазки. Мин на секунду засмотрелся на её серо-голубые глаза... А через миг с изумлением обнаружил, что кокос уже лежит у Тэ-Чо в сумке, а сама она небрежно крутит на пальце его собственные ключи от бара! Мин секунду завороженно молчал, а потом зашелся в гомерическом хохоте на всё кафе: — Ты просто колдунья! Забирай коктейль! И вот, держи ещё чипсы из бананов в дорогу! Направившись к почтовому отделению порта, Тэ-Чо вспомнила про мастерицу Чанду из Пномпеня, которая сшила ей шикарный розовый топ. На почте она купила самую яркую открытку с тропическим закатом Сиануквиля и написала на обороте аккуратным почерком: «Чанда, привет! Твой неоновый топ приносит сумасшедшую удачу! Я на море, лечу навстречу новым приключениям! Твоя девчонка, Тэ-Чо!» Она прикрепила к карточке маленький серебряный брелок-дельфинчик. Седой усатый почтальон, растроганный видом сияющей юной леди, приклеил на открытку самую красивую юбилейную марку с храмом Ангкор-Ват и клятвенно заверил, что письмо дойдет в лучшем виде. И вот настал час отплытия! Солнце медленно садилось за горизонт, заливая порт Сиануквиля фантастическими оранжевыми, розоватыми и янтарными лучами. У деревянного настила пирса покачивалось сияющее белизной двухпалубное пассажирское судно, готовое взять курс на берега Таиланда. На палубе играла легкая музыка, туристы щелкали вспышками камер, а над водой кружили белоснежные чайки. Ли Тэ-Чо уверенно шагала по пирсу. На ней были ее кеды Converse, мини-юбка, неоновый топ и сумка, в которой лежал паспорт на имя 18-летней Ли Тэ-Чо и острый складной нож с забавными наклейками. Она поднялась по трапу, с гордым, независимым видом предъявила офицеру свои документы. Тот, восхищенный юной совершеннолетней красавицей, вежливо взял под козырек: — Приятного плавания, мисс Ли! Судно дало мощный, раскатистый, прощальный гудок. Винты взбили бирюзовую воду в белоснежную пену, и берега Камбоджи с их золотыми пляжами, пальмами, веселыми барменами и цыплятами стали медленно отдаляться. Ли Тэ-Чо оперлась на лакированные перила верхней палубы, подставляя теплому морскому бризу свое загорелое лицо. Впереди был Бангкок, впереди был Китай, впереди была вся Юго-Восточная Азия! Ей было всего четырнадцать лет. Ее зову Ли Тэ-Чо. У нее не было страха, у нее не было сомнений, зато у нее была куча денег, суперский загар, невероятные воспоминания и четкая уверенность в том, что весь этот огромный, прекрасный и удивительный мир принадлежит только ей!

«Отдых — это не безделье, а возможность перестроить свои мысли» Дейл Карнеги

Глава 21

Бангкок

Морской переход из камбоджийского Сиануквиля к берегам Таиланда на двухпалубном пассажирском лайнере больше напоминал прогулку на гигантской яхте миллионера, чем банальный трансфер. Волна была легкой, стеклянно-лазурной, а соленый морской бриз с явным наслаждением путал, взъерошивал и раздувал тяжелые, черные как смоль волосы Ли Тэ-Чо. Наша героиня расположилась на верхней палубе, на застеленном свежим полотенцем шезлонге, вальяжно потягивая из трубочки охлажденный сок из маракуйи. Рядом на столике покоился аккуратный кусочек спелого папайи, а в ногах лежала яркая пляжная сумка, в которой безопасно покоился главный трофей ее пномпеньских мытарств — новенький темно-синий паспорт. Когда судно плавно пришвартовалось к деревянному пирсу портового городка Трат, Тэ-Чо не торопясь спустилась по трапу. На ней были ее любимые кеды Converse, джинсовая мини-юбка, подчеркивающая бесконечные стройные ноги, и тот самый неоново-розовый шелковый топ от мастерицы Чанды. Пограничный пункт порта Трат в 2006 году представлял собой деревянный домик с крышей из пальмовых листьев, где отчаянно гудел старенький напольный вентилятор, гоняя по помещению влажный, пахнущий дизелем и рыбой воздух. За стойкой сидел тайский офицер в отглаженной бежевой форме — старший сержант Супачай. День у Супачая не задался: жара за сорок, кружка с чаем остыла, а перед ним только что прошла колона шумных, вспотевших немецких бэкпекеров с гигантскими рюкзаками. И тут к его стойке легкой, абсолютно бесшумной и грациозной походкой подплыла Тэ-Чо. Она небрежно, но с королевским изяществом положила на полированную доску паспортину, слегка наклонила голову набок, так что шелковая волна черных волос соскользнула с ее плеча, и подарила офицеру такую ослепительную, теплую и обезоруживающую улыбку с милыми ямочками на щеках, что старший сержант Супачай на секунду забыл, как дышать. Он открыл документ. «Ли Тэ-Чо, 18 лет. Гражданка Камбоджи». Супачай перевел взгляд с паспорта на сияющее лицо четырнадцатилетней девушки. Любой опытный пограничник мог бы заподозрить неладное — перед ним стояла девчонка, которой на вид дашь от силы лет пятнадцать, но... Боже правый! Какая это была девчонка! В её льдисто-серых глазах с голубым отливом не было ни капли страха, суеты или фальши. В них читалась только чистая, концентрированная уверенность в своем полном праве путешествовать по этой планете так, как ей вздумается. — Sawadee-ka! — пропела Тэ-Чо сочным, бархатным голоском, чуть сложив ладони у груди в традиционном тайском жесте «вай». — Э-э... Sawadee-krub, мисс Ли! — пробормотал Супачай. У него даже рука не поднялась задавать стандартные занудные вопросы про бронь отеля, обратные билеты или наличие наличных денег. Он с таким остервенением и восторгом грохнул штампом о въезде в паспорт, что чуть не пробил страницу насквозь. — Приятного пребывания в Таиланде, мисс! Королевство Улыбок приветствует вас! — Спасибо, офицер! Вы прелесть! — Тэ-Чо ловко подхватила документ, наградила сержанта задорным подмигиванием и легко выпорхнула на тайский берег. Четырнадцатилетняя Ли Тэ-Чо официально вступила на землю Таиланда. Без единого затыка, без лишних вопросов и с абсолютным триумфом!

Если бы в том самом 2006 году какой-нибудь дотошный эстет, модный фотограф из парижского «Vogue» или хотя бы заезжий скаут миланского агентства задался целью объехать весь Индокитай — от горных деревень Лаоса до фешенебельных кварталов Сингапура — в поисках абсолютного, нечеловеческого эталона женской красоты, его поиски неизбежно закончились бы прямо здесь, на пыльном асфальте порта Трат. И закончились бы они полным, капитуляционным восторогом перед четырнадцатилетней Ли Тэ-Чо. Тэ-Чо была не просто симпатичной девчонкой. Она являла собой редчайший, практически невозможный биологический феномен — совершенный алмаз чистейшей воды, которому природные стихии дали всё и сразу, не пожалев ни грамма щедрости. В ней не было ни единой детали, которая требовала бы подправки, макияжа или ретуши. При росте ровно в 161 сантиметр её вес держался на филигранной, стальной отметке в 47 килограммов. Самое поразительное заключалось в том, что в её теле абсолютно отсутствовала та самая неуклюжая, угловатая подросковость, с которой обычно сталкиваются тинейджеры: никаких торчащих лопаток, неловкой сутулости или неоформленных суставов. Каждая линия ее фигуры была выверена с точностью античной статуи. Ее ноги — длинные, безупречно прямые, с гладкой, фарфорово-золотистой кожей — выглядели так, будто их выточил из дорогой слоновой кости древний восточный мастер. Тончайшие, изящные щиколотки подчеркивали подтянутость и скрытую силу икроножных мышц. Благодаря суровой школе выживания, многокилометровым марш-броскам по джунглям и природной гиперобучаемости, Тэ-Чо двигалась с непередаваемой кошачьей грацией. Она не шагала по раскаленной тротуарной плитке Бангкока, а буквально плыла над ней, еле касаясь земли подошвами своих белоснежных кроссовок FILA. В ее осанке сквозила легкая, естественная гордость царицы, сочетающаяся с расслабленной балетной гибкостью. Отдельного внимания заслуживал силуэт. Тэ-Чо обладала невероятно редким для азиатского типа сложения, резко выраженным и мягким изгибом бедер. В сочетании с тончайшей, гибкой «осиной» талией этот контраст формировал безупречные «песочные часы». Каждое движение героини — будь то обычный наклон за упавшим кокосом, потягивание на пляжном шезлонге или то, как она легким щелчком перекидывала ремень тяжелой сумочки через тонкое плечо — выглядело как выверенный, невероятно эстетичный и завораживающий танец. Высокие, четко очерченные, хрупкие ключицы красиво обрамляли точеную шею. Ее аккуратная, идеальной полукруглой формы грудь — находившаяся в абсолютном, гармоничном балансе между размерами A и B — подчеркивала юный возраст, придавая образу трогательную, чистую свежесть и одновременно скрытую, едва пробуждающуюся чувственность. Ни малейшего намёка на вульгарность! Все было подчинено строгой законченности и природной эстетике. Лицо Ли Тэ-Чо являлось настоящим средоточием чистой, первозданной симметрии. В нем ярко угадывалась благородная, аристократическая корейская генетика. Овал лица имел форму идеального мягкого сердечка, слегка заостренного к аккуратному подбородку. Кожа, запитанная морским соленым воздухом Сиануквиля и ласковым камбоджийско-тайским солнцем, приобрела тончайший, дорогой оттенок золотистого загара. Ни единого прыщика, ни единого изъяна — матовая, бархатистая, упругая, она словно светилась изнутри мягким жемчужным перламутром. Но главным, оглушительным шоком для любого, кто встречал Тэ-Чо лицом к лицу, становились ее глаза. Это была невероятная генетическая мутация, удивительный подарок природы, превращавший девочку в ходячую легенду. На фоне восточных черт лица, фарфоровой кожи и смоляных волос ее глаза имели глубочайший, чистый серый цвет. Однако под ярким тропическим солнцем, в лазурных брызгах океана или под неоновыми вывесками в них отчетливо проступал прохладный, льдисто-голубой отлив, напоминающий цвет дорогого морского аквамарина или грозового неба над Андаманским морем. Этот невероятный контраст ледяного, искрящегося взгляда и теплых тропических декораций смотрелся просто космически! Огромные, миндалевидные, с легким и изящным восточным разрезом, эти серо-голубые глаза были густо очерчены природой угольно-черными, длинными естественными ресницами. Взгляд казался профессионально подведенным, глубоким и чарующим. При этом в нем не было и капли детской наивности. Когда Тэ-Чо задумывалась о прошлом, глаза становились стальными, холодными и опасными, отражая ее феноменальный ум и выдержку. Но стоило ей поймать взгляд зазевавшегося фаранга или услышать звуки гитары, как в этой серо-голубой бездне вспыхивали шальные, невероятно азартные и детские искорки! Этот взгляд буквально гипнотизировал. Аккуратный, абсолютно прямой носик с тонкими крыльями придавал профилю царственное изящество. А пухлые, четко очерченные губы с выразительным «луком Купидона» и сочным естественным коралловым оттенком почти всегда были присобраны в едва заметную, дразнящую и загадочную улыбку. Когда же Тэ-Чо искренне и заливисто смеялась, на её округлых щеках вырисовывались две симметричные, безумно очаровательные ямочки. Завершала этот божественный портрет роскошная, тяжелая, густая масса абсолютно прямых волос цвета безлунной ночи. Волосы Тэ-Чо струились далеко ниже лопаток, почти доставая до поясницы. Они обладали поразительным естественным глянцем — под лучами солнца или в свете ночных фонарей её локоны отливали благородным синеватым блеском, словно вороново крыло. При каждом шаге, при каждом повороте головы эта черная шелковая река взлетала живым облаком, источая едва уловимый, вкусный аромат кокосового шампуня, спелых маракуй и тропических цветов. Тэ-Чо пользовалась косметикой но в своей манере. Зачем красить то, что и так доведено до идеала? Она прекрасно знала силу своей красоты, но относилась к ней с практичной легкостью — как к еще одному удобному инструменту в своем арсенале выживания и веселья.

Дорога от порта Трат до междугородней автостанции Бангкока на междугороднем экспрессе превратилась в настоящий праздничный круиз. Тэ-Чо заняла лучшее место на втором этаже автобуса прямо у лобового стекла. За окном сплошной калейдоскопической лентой проносился настоящий Таиланд 2006 года: бескрайние сочные плантации дурианов и рамбутанов, где деревья гнулись под тяжестью плодов, сияющие на солнце золотые пагоды буддийских храмов с многоярусными резными крышами и колоритные придорожные рынки, где торговцы прямо с бамбуковых лотков продавали жареных креветок, свиные шашлычки «му пинг» и охлажденные кокосы. Автобус въехал в Бангкок уже на самом закате. Город встретил четырнадцатилетнюю путешественницу оглушительным, ярким и безумно красивым взрывом! Столица Таиланда вспыхнула миллионами неоновых огней, гигантскими многоуровневыми эстакадами, над которыми проносились блестящие поезда Skytrain, и бесконечным, бурлящим потоком ярко-розовых, желтых и зеленых такси. Едва сойдя с подножки автобуса на автовокзале Восточный (Эккамай), Тэ-Чо сладко потянулась, втянула носом жаркий, пряный, пахнущий жареным чесноком и выхлопными газами воздух столицы и расплылась в счастливой улыбке: — Ну привет, Бангкок! Давай дружить! Она точно знала, куда направляться. Еще в Пномпене ее старшая дорожная подруга Дача часами напролет расписывала ей легендарное место, где сходились пути всех искателей приключений планеты. Тэ-Чо подошла к первому попавшемуся трехколесному тук-туку, который сверкал хромом и светодиодными лентами. За рулем сидел молодой таец в кепке. — Эй, бро! Скопом до Каосан Роуд за сотню бат умчим? — весело спросила Тэ-Чо на хорошем английском. — Ха! За сотню? Седай, красавица, с ветерком домчу! — задорно оскалился водитель. Это была поездка с ветерком! Тук-тук с оглушительным ревом своего двухтактного мотора закладывал виражи между рейсовыми автобусами, пролетал под мостами и несся по подсвеченным проспектам. Тэ-Чо сидела на заднем сиденье, подставив лицо ночному теплому ветру, держалась за поручни и громко смеялась от удовольствия. Каосан Роуд (Khao San Road) в 2006 году представляла собой бурлящий, безумный и прекрасный котел жизни. На этой трехсотметровой улице перемешалось абсолютно всё: шипение гигантских воков, в которых жарилась знаменитая лапша Пад Тай, пряные ароматы кокосовых супов и ароматических палочек, грохот рок-музыки из десятков баров, флуоресцентные майки с надписями «Same Same But Different», уличные татуировщики и тысячи молодых, счастливых, слегка пьяных или просто разинувших рты туристов со всего света. Тэ-Чо мгновенно сориентировалась в этом хаосе. Чтобы не ночевать в самом эпицентре шума, она свернула в тихий, утопающий в зелени и гирляндах переулок на соседней улице Рамбутри и зашла в уютный, чистенький гестхаус «Green House». За стойкой администратора сидел пожилой добродушный таец в очках. Тэ-Чо привычным движением выложила свой паспорт на имя 18-летней Ли Тэ-Чо. Таец посмотрел на документ, затем на сияющую серо-голубоглазую гостью, приветливо сложил ладони у груди («Вай!») и протянул ей тяжелый металлический ключ с деревянным брелоком. Ее комната на самом верхнем, третьем этаже оказалась настоящей находкой: Огромное панорамное окно, выходящее во внутренний дворик, где буйствовали огромные папоротники и цвели белые орхидеи. Мощный, исправно пашущий кондиционер и просторная душевая с горячей водой. Маленький аккуратный холодильник, который Тэ-Чо в первый же час забила до отказа питьевыми клубничными йогуртами, банками «Red Bull» и упаковками сочного нарезанного манго. — Идеально! — прошептала Тэ-Чо, падая на мягкую двуспальную кровать и раскидывая руки. — База основана. Теперь пора заняться пополнением бюджета!

Поскольку шикарный отдых на курорте Сиануквиль с виллами, тигровыми креветками и гонками на гидроциклах изрядно опустошил её запасы наличных, Тэ-Чо решительно включила на полную мощность свой феноменальный карманнический и реактивный талант. В её исполнении обычное уличный воровство превращалось в изящное, бескровное и почти поэтическое искусство! Бангкок 2006 года был идеальным местом для подобных «финансовых операций». Тысячи подвыпивших, расслабленных и потерявших всякую бдительность туристов буквально напрашивались на то, чтобы слегка облегчить свои раздутые бумажники. Тэ-Чо соблюдала строгий моральный кодекс: она никогда не трогала бедных бэкпэкеров, семейных людей с детьми или местных жителей. Её «целевой аудиторией» выступали исключительно вальяжные, громкие европейские буржуа, подвыпившие экспаты и заносчивые богачи в дорогих барах. Она довела до совершенства две основные тактики: Тактика «Случайное объятие»: Вечером, когда толпа на Каосан Роуд становилась максимально плотной, Тэ-Чо в своей яркой молодежной одежде легко сливалась с тусовкой возле ночных клубов. Высмотрев, к примеру, подвыпившего пятидесятилетнего туриста из Манчестера в дорогой рубашке, который шел, отчаянно зевая и размахивая руками, Тэ-Чо слегка задевала его плечом. В ту же секунду она с заливистым, детским смехом «теряла равновесие», аккуратно прижималась к нему и заключала его в короткое, извинительное объятие: — Oh, I'm so sorry, sir! I'm so clumsy today! — пропевала она, глядя на него своими серо-голубыми глазами. Пока ошарашенный и довольный британский джентльмен расплывался в масляной улыбке, думая, что встретил самую милую девчонку в Азии, тонкие и гибкие пальцы Тэ-Чо с хирургической точностью выуживали из его заднего кармана карман толстый кожаный «кошелек-пухляш». Через две секунды Тэ-Чо уже растворялась в толпе, а британец шел дальше, сияя от счастья и даже не подозревая о произошедшей «реструктуризации активов». Тактика «Шопинг-отвлечение»: На гигантском дневном рынке Чатучак, где между рядами с шелком и сувенирами толкались тысячи людей, Тэ-Чо выбирала богатых дамочек с брендовыми сумками. Пока дама с азартом торговалась с продавцом за резную статуэтку слона, Тэ-Чо подходила рядом, якобы выбирая шелковый шарфик. Её тонкие пальцы бесшумно, без единого щелчка расстегивали молнию на сумке жертвы, вытаскивали пачку тайских бат или евро и аккуратно застегивали молнию обратно! Уже через две недели такой «веселой практики» тайник Тэ-Чо под матрасом в гестхаусе «Green House» зашелестел внушительной, толстенной пачкой хрустящих купюр: здесь были тайские баты, британские фунты, новенькие евро и американские доллары. Она не просто полностью возместила расходы на сиануквильский курорт, но и скопила внушительный капитал на первоклассные билеты в Китай и будущую поездку в Корею! Когда финансовый вопрос был решен с гигантским избытком, Тэ-Чо решила исполнить свою давнюю, заветную мечту. В один из солнечных дней, гуляя по современному торговому району Сиам Сквер, она зашла в элитный музыкальный магазинчик «Bangkok Music Craft». И там, на бархатном подставке в центре зала, она увидела ЕЁ. Это была великолепная акустическая гитара ручной работы от тайского мастера из темно-коричневого палисандра с изящной перламутровой инкрустацией в виде морской волны на грифе. Инструмент стоил безумных денег — почти тысячу долларов. Но Тэ-Чо, даже не моргнув глазками, выложила наличные купюры прямо на стойку. Она взяла гитару в руки, провела пальчиком по струнам... Инструмент отозвался таким глубоким, бархатным, сочным и чистым звуком, что у Тэ-Чо аж мурашки побежали по коже! Обладая абсолютным музыкальным слухом и феноменальной памятью, Тэ-Чо вспомнила инструмент за считанные дни. Она на лету схватывала аккорды, подбирала любую услышанную по радио песню и вскоре стала постоянной и любимой фигурой среди уличных музыкантов Каосан Роуд. Каждый вечер, когда над улицей загорались гирлянды, Тэ-Чо выходила из своего гестхауса с чехлом за спиной. Она садилась на деревянный ящик из-под фруктов прямо посреди пешеходной зоны — рядом с дредастыми парнями из Франции, игравшими на джембе, и тайским гитаристом по имени Лек. Они начинали выдавать потрясающие джем-сейшены: каверы на Боб Марли, «Oasis», «Radiohead» и популярный тогда тайский рок. Тэ-Чо виртуозно перебирала струны своей палисандровой гитары, ее легкий, чистый голос подхватывал припевы, а черные шелковые волосы развевались в такт музыке. Вокруг них мгновенно собиралась огромная, плотная толпа из сотен туристов. Люди аплодировали, подпевали, снимали на видеокамеры и наперебой кидали банкноты и монеты в открытый гитарный чехол. Все собранные деньги Тэ-Чо со смехом отдавала своим друзьям-музыкантам, оставляя себе только искренний восторг и ощущение того, что она — настоящая рок-звезда Бангкока!

Этот месяц в столице Таиланда был раскрашен для четырнадцатилетней героини самыми сочными, невероятными и безумными красками! Тэ-Чо решила попробовать все грани этого удивительного мегаполиса — от величественной духовности до абсолютно полулегального угарного драйва. Ночное ралли на тук-туках: Однажды ночью, ближе к трем часам, когда бары на Каосан стали закрываться, Тэ-Чо и её компания уличных музыкантов подговорили двух молодых водителей тук-туков устроить безумное ралли по абсолютно пустым ночным проспектам Бангкока. Сбросившись по паре сотен бат на бензин и «призовой фонд», они запрыгнули в повозки. Началось настоящее шоу в стиле «Форсаж»! Тук-туки неслись на бешеной скорости в 90 км/ч мимо подсвеченного каскада Дворца и Монумента Демократии, закладывая крутейшие виражи на перекрестках. Неоновые ленты на их бортах оставляли в темноте яркие светящиеся полосы. Тэ-Чо сидела на переднем сиденье рядом с водителем, крепко держась за хромированный поручень, орала от восторга на весь город и подбадривала парня! Их экипаж пришел к финишу первым прямо у стен Королевского Дворца. Победу праздновали тут же — распивая ледяную колу с пивом и поедая банановые блинчики прямо на мраморных ступенях под удивлёнными взглядами королевских гвардейцев.

Желая увидеть знаменитое культурное явление Таиланда, Тэ-Чо купила билет в первый ряд на легендарное травести-шоу кабаре «Калипсо». Это был фантастический взрыв цвета, двухметровых перьев, блесток и безупречной хореографии! Четырнадцатилетняя девчонка сидела, завороженно глядя на роскошные костюмы и пародии на голливудских див. После финального выхода одна из главных соло-актрис — потрясающая двухметровая «красавица» в алых перьях — заметила сияющие серо-голубые глаза Тэ-Чо, подошла к краю сцены, весело подмигнула и подарила ей пышную бутоньерку из искусственных орхидей. Тэ-Чо потом долго носила этот цветок на чехле своей гитары!

Один из местных экспатов-диджеев проговорился Тэ-Чо про совершенно сумасшедшее место на окраине Бангкока — подпольный клуб, обустроенный внутри настоящего списанного пассажирского лайнера Boeing 747, стоявшего посреди заброшенного пустыря. Тэ-Чо немедленно помчалась туда на такси. Внутри огромного фюзеляжа горел кроваво-красный неон, диджей крутил плотный жесткий техно-микс прямо в кабине пилотов, а сотни людей танцевали между демонтированными креслами! Тэ-Чо через аварийный люк выбралась на гигантское крыло самолета, откуда открывался фантастический вид на ночной сияющий Бангкок, и до самого рассвета болтала с местными художниками и неформалами о путешествиях и абсолютной свободе.

Чтобы отдохнуть от городского шума, Тэ-Чо наняла длиннохвостую лодку и отправилась исследовать старые каналы (клонги) Бангкока. Там текла совсем другая жизнь: деревянные домики на сваях, плавучие торговцы фруктами и древние тиковые мостики. На одном из плавучих рынков к ее лодке причалила посудина подозрительного торговца сувенирами, который явно пытался наглым образом обсчитать пару американских туристов, впаривая им дешевую подделку под видом «древнего кхмерского амулета XI века». Тэ-Чо решила восстановить справедливость и заодно проучить жулика. Пока торговец громко и активно жестикулировал, доказывая ценность деревянной чурбашки, Тэ-Чо, проплывая мимо на своей лодке, с филигранной точностью и с лёгкостью фокусника сняла у него прямо с пальца массивный серебряный перстень с черепом! Торговец так ничего и не заметил, а перстень занял почетное место на указательном пальце Тэ-Чо.

Тэ-Чо просто не могла пройти мимо стадиона тайского бокса Раджадамнерн. Купив билет в самую гущу тайских фанатов (где ставки делались прямо во время боя специальными жестами пальцев), она с головой погрузилась в яростную атмосферу азарта! Грохот традиционных барабанов, запах согревающей мази, крики тысяч глоток и бескомпромиссная энергетика бойцов привели ее в полный восторг. Тэ-Чо так яростно и громко болела за молодого бойца в синих шортах, крича на кхмерском и английском, что когда тот в третьем раунде отправил соперника в нокаут красивым ударом колена, он повернулся к её сектору и победно салютовал своей самой юной и громкой болельщице!

Через своих музыкальных друзей Тэ-Чо попала на закрытую андеграундную вечеринку, которая проходила на самой крыше строящегося 40-этажного небоскреба в элитном районе Сукхумвит. Охрану на входе они легко подкупили парой купюр бат и пачкой сигарет. На самом верху, под открытым звездным небом, без каких-либо ограждений и перил, стояла мощнейшая звуковая система. Тэ-Чо танцевала на головокружительной высоте, ощущая, как весь огромный Бангкок с его светящимися артериями автострад лежит прямо у её ног. Это было чувство абсолютного, космического всемогущества!

В знаменитом квартале красных фонарей Патпонг Тэ-Чо гуляла исключительно ради спортивного интереса. Там она приметила наглого, толстого торговца контрафактными часами Rolex, который грубо орал на молоденькую тайскую продавщицу сока. Тэ-Чо не удержалась: проходила мимо и легким движением пальцев вытащила у него из заднего кармана брюк толстенную пачку тайских бат. Но торговец краем глаза заметил движение и с диким криком: «Держи воровку! Stop thief!» бросился за ней! Началась невероятно веселая и динамичная уличная погоня! Тэ-Чо, заливаясь смехом, лавировала между рядами с одеждой, ловким пинком опрокидывала вешалки с поддельными сумками Gucci прямо под ноги толстому преследователю, проскочила насквозь через темный зал одного из Go-Go баров (заставив танцовщиц визжать от неожиданности) и вылетела на эстакаду станции метро Skytrain. Она прыгнула в вагон за секунду до закрытия дверей! Автоматические створки захлопнулись прямо перед носом запыхавшегося, мокрого и разъяренного торговца. Тэ-Чо, прижав добычу к груди и задорно показывая ему язык через стекло уходящего поезда, покатилась со смеху на весь вагон!

Месяц в Бангкоке пролетел как один яркий, безумный, наполненный музыкой, неонном и смехом фейерверк. Ли Тэ-Чо взяла от этого города абсолютно всё, что только можно было взять: она набила карманы деньгами, обзавелась шикарной палисандровой гитарой, которая теперь покоилась в чехле за её спиной, получила ровный бронзовый загар и окончательно утвердилась в статусе неуловимой, бесстрашной и счастливой искательницы приключений. Она была сыта, абсолютно свободна и чертовски уверена в собственных силах! В свой самый последний вечер в Таиланде она пришла на Каосан Роуд. Вместе со своими друзьями-музыкантами Тэ-Чо сыграла прощальную, самую красивую аккустическую мелодию, собрала овации сотен зрителей, тепло со всеми обнялась и поехала на центральный железнодорожный вокзал Хуалампхонг. Её документ на имя Ли Тэ-Чо был в полном порядке. В сумочке лежал билет первого класса, а впереди её ждал Великий, загадочный и огромный Китай — последний рубеж перед триумфальным возвращением в родную Южную Корею. Ей было всего четырнадцать лет. Её звали Ли Тэ-Чо. И она точно знала: все опасности и страхи остались далеко позади, а впереди её ждут только новые дороги, громкие победы и бесконечный, прекрасный мир!

«Я никогда не бываю так занят, как в часы своего досуга».Цицерон

Глава 22

Решение

Октябрь 2003 года обрушился на Сеул редким, почти звенящим хрустальным тишиной и сухим золотым светом. Однако на семьдесят четвертом этаже зеркальной башни семьи Ли в фешенебельном районе Самсонг-дон естественная атмосфера столицы оставалась за бортом трёхкамерных панорамных панелей из закалённого триплекса. Внутри главного конференц-зала — святая святых клана — царил микроклимат, выверенный с точностью до десятой доли градуса: ровно 20,5°C при постоянной относительной влажности в 45%. Воздух, проходящий через четырёхступенчатые климатические установки немецкого производства с ионизационными камерами, едва уловимо пах озоном, полированным палисандром и свежесваренным свежеобжаренным кофе сорта Blue Mountain, поставляемым прямо со склонов Ямайки в герметичных вакуумных контейнерах. Конференц-стол — монолитная конструкция длиной одиннадцать метров, выточенная из цельного массива цератонии и инкрустированная по краю узкой лентой из полированной платины 950-й пробы, — был пуст. Единственным предметом на его зеркальной глади являлась папка из плотной, высшей категории выделки телячьей кожи глубокого бордового оттенка. На её лицевой стороне золотым тиснением и сусальным сухим шелкографическим лаком возвышался логотип и строгое заглавие: ПРОЕКТ: ASIA CORPS Стратегия тотальной культурной, технологической и пром-структурной экспансии в странах G7 и развивающихся регионах.Экземпляр № 001.

Две недели назад официально завершилась кропотливая стажировка Ли Даын. Члены директората рассчитывали, что наследница потратит месяц на восстановление сил на закрытой вилле в Швейцарии или на архипелаге Фиджи, но Даын вернулась в Сеул накануне вечером, потратив весь перелёт на сверку финансовых калькуляций и юрисдикционных рисков.

У стены размером шесть на три метра возвышалась технологическая новинка осени 2003 года — интерактивная проекционная панель с системой мультитач-сенсоров обратного отклика, изготовленная в единственном экземпляре в секретных лабораториях Сувона. Система требовала калибровки двух квантовых светодиодных излучателей, установленных под потолком, и обеспечивала ультравысокое по тем временам разрешение, вытягивая сложнейшую трёхмерную графику и векторные диаграммы без малейшей задержки кадра. Даын стояла перед экраном, опираясь ладонью о край титановой указки. На ней был безупречно скроенный белоснежный двубортный брючный костюм из тяжелого шелкового крепа от Alexander McQueen — индивидуальный пошив из лондонской студии кутюрье. Строгие, четкие линии плеч, выверенная лацканная зона и отсутствие лишних деталей подчеркивали грациозность фигурантки, в то время как в её серо-голубых глазах бушевал тот самый холодный, расчетливый и опасный «гонконгский огонь» — азарт высшей финансовой лиги, который так ценил её дед, патриарх и бессменный председатель Ли. За столом восседали шесть человек, определявших судьбу сотни миллиардов долларов инвестиции: Председатель Ли — патриарх клана, сидевший во главе стола в традиционном тёмно-синем ханбоке из шелка высшего качества, а на пальце покоился тяжелый золотой перстень с печатью основания чеболя. Отец Даын — управляющий директор машиностроительного и электрохимического крыла, одетый в строго скроенный тёмно-серый костюм-тройку от Savile Row. Мать Даын — владелица крупнейшего медиа-холдинга, курирующая пять национальных телеканалов и два киноиздательства. Бабушка Даын — хранительница семейного трастового фонда и матриарх, чье слово в вопросах распределения дивидендов и инвестиций имело силу абсолютного вето. Два старших родственника, исполнительных директора, представлявших внешних институциональных инвесторов и банковский консорциум Development Bank of Korea. Но если капнуть глубже, то это сидели истинные владельцы денег и конгломератов.

Даын касанием пальца активировала интерактивную карту мира. На сером фоне планеты вспыхнули яркие алые и золотые векторные потоки, соединяющие Сеул, Бангкок, Токио, Стамбул и Лондон. — Три года, господа, — произнесла Даын. Её голос, мягкий и глубокий, звучал с кристальной четкостью, прорезая тишину зала без малейшего использования микрофонного усиления. — Три года вы подвергали меня комплексной проверке. Я прошла через низовой операционный аудит: курировала логистическую сеть сухогрузов класса Capesize в порту Пусана, администрировала цепочки поставок кремниевых подложек и полупроводников в Сувоне и вела многочасовые раунды жестких переговоров с шотландскими лордами из энергоресурсных трастов. Мой главный вывод из этого опыта формулируется предельно просто: глобальный западный мир исчерпал свой креативный и организационный ресурс. Даын сделала паузу, плавно сменив слайд. На экране возникли графики макроэкономической динамики и политических индексов нестабильности европейских государств. — Взгляните на цифры, — продолжила она, слегка повернув голову к председателю. — Во Франция разворачивается затяжной политический кризис: паралич законодательной власти, перманентные уличные манифестации, социальный раскол и падение промышленных индексов на 4,2% за последний квартал. Польша на протяжении тридцати восьми лет находится в состоянии непрерывных электоральных ралли, не способная сформировать долгосрочную инвестиционную политику. Соединенные Штаты, несмотря на финансовую мощь Уолл-стрит, в инфраструктурном и регуляторном плане остаются консервативной провинцией британской финансовой системы, скованной по рукам и ногам устаревшими протекционистскими актами и колониальным налоговым бременем. Германия в погоне за дешёвыми ресурсами растеряла свою мощь.

Даын шагнула к центру проекции. Ее чёрные глаза блеснули холодным ледяным расчетом. — Пока Запад стагнирует в бюрократии, Азия аккумулировала колоссальную технологическую и финансовую энергию. Но наша главная ошибка прошлых лет — мы продавали сырье, станки, оборудование,технику, базовый металл, стандартные микросхемы и дешевый текстиль и машины. Мы выступали в роли бесправного производственного цеха. Я предлагаю сменить парадигму. Мы перестаем продавать товары. Мы начинаем продавать Азиатский Образ Жизни. Она очертила указкой контур на экране, объединяя под одним неоновым логотипом пять ключевых сегментов. — Мода, кинематограф, музыкальная индустрия, премиальное автостроение и высокоточные электронные системы должны быть упакованы в единую, безупречно сконструированную, глянцевую и технологичную обертку. Человек в Лондоне, Париже или Нью-Йорке должен просыпаться с нашим смартфоном, садиться в наш автомобиль, слушать музыку наших артистов, носить одежду наших брендов и смотреть фильмы, где каждый кадр является скрытым каталогом продукции Asia Corps.

Председатель Ли медленно снял очки в тонкой оправе из рогожи, опустив их на кончик носа. На его суровом, изрезанном глубокими морщинами лице, пережившем две войны и три экономических кризиса, промелькнула едва заметная, тщательно скрываемая гордая усмешка. — Твой размах впечатляет, Даын, — произнес дед. Его голос прозвучал как глухой раскат грома. — Но давай вернемся на землю из области философии. Как именно ты намерена соединить в единый операционный баланс неоновый блеск VIP-клубов Чондам-дона, тонкую эстетику K-pop и многотонные дизельные двигатели тяжелых магистральных грузовиков? Каким образом логистика тяжелого машиностроения сходится с капризной, эфемерной индустрией молодежной моды? — Через нейромаркетинг и эмоциональную привязанность высшего порядка, дедушка, — без колебаний отрезала Даын, слегка наклонив подбородок. — Мы создаем не просто холдинг, а закрытую экосистему с полным циклом воспроизводства стоимости. Наше автомобильное подразделение проектирует суперкар. Наш музыкальный лейбл пишет трек, который становится мировым хитом №1. В музыкальном клипе на этот трек главный айдол управляет именно этим суперкаром, одетый в костюм нашего текстильного дома. А покупка машины дает клиенту закрытый доступ к VIP-контенту, приватным показам и предзаказам электроники. Мы замкнем потребителя в золотую клетку нашего бренда, где каждый элемент подкрепляет и продает соседний.

В зале наступила звонкая, абсолютная тишина. Слышно было лишь мерное шипение климатической установки. Отец Даын первым не выдержал напряжения. Он тяжело и громко опустил ладонь на платиновую инкрустацию стола: — Это абсолютная гениальность! Мы не просто создаем спрос — мы формируем культуру! Мы заставим европейские заводы работать на нашу поп-эстетику! Мать Даын, откинувшись на спинку кожаного кресла, изящно улыбнулась, поправляя жемчужную нить на шее: — Во всяком случае, это неизмеримо перспективнее и эстетичнее, чем инвестировать в бесконечные занудные лоббистские войны в стенах Голубого дома. Председатель Ли поднялся с места. Вся присутствовавшая элита мгновенно встала след за ним. Патриарх подошел к Даын, вглядываясь в её лицо: — Ты получишь всё, Даын. Совет семьи предоставляет тебе зеленый свет, консолидированный капитал в размере ста миллиардов, а в следующем году двухсот миллиардов долларов США и право прямой субординации минуя среднее звено холдинга. Но слушай меня внимательно. В нашей семье нет места красивым иллюзиям. Дед поднял указательный палец: Правило I: Каждые девяносто дней — персональный отчет лично нам, без посредников и без ретуши. Правило II: Финансовая модель должна показывать чистую операционную маржинальность не менее 18\% к концу второго финансового года. Правило III: Если маркетинг не перекрывается реальными контрактами на поставку тяжелого оборудования и технологий — проект сворачивается, а активы переходят под управление антикризисного комитета. — Игра началась, внучка, — тихо закончил Председатель. — Не подведи нас всех и себя.

Первые месяцы 2004 года превратились для Даын в непрерывный двадцатичетырехчасовой операционный марафон. Штаб-квартира Asia Corps заняла три верхних этажа башни в Самсонг-доне и начала строить своё здание в этом районе. Для реализации глобального замысла требовались не просто наемные топ-менеджеры с дипломами ведущих акодемий, а люди абсолютной преданности, обладающие доступом к ресурсам крупнейших азиатских кланов.

Кан Мин У к этому моменту официально вступил в права наследника и генерального директора машиностроительного конгломерата своей семьи. Их первое официальное рабочее свидание с Даын состоялось не в светском салоне, а в закрытом от прессы камерном ресторанчике на изолированном берегу реки Ханган, под охраной службы безопасности обоих чеболей. Мин У расстелил прямо на бамбуковом столе огромные чертежные планшеты с грифом секретности.

Спортивный сегмент: Флагман «Aura-V» Экстерьер: Низкое аэродинамическое купе с углепластиковым монококом, коэффициент лобового сопротивления C_x = 0{,}26. Футуристические рубленые линии кузова сочетались с узкой светодиодной оптикой. Силовая установка: Атмосферный V10 объемом 4,8 литра, разработанный в кооперации с гоночным инжиниринговым бюро в Мюнхене, где Мин У лично провел четыре месяца, настраивая фазы газораспределения и выпускной тракт из титанового сплава. Мощность — 560 л.с.при 8500 об/мин. Электроника: Интегрированный 32-битный бортовой компьютер разработки Сувонских лабораторий, управляющий активной подвеской и распределением крутящего момента в режиме реального времени.Кроме того финишные испытания люксовый седана и SUV, а в следующем году появиться и мивэн. Тяжелая техника: Серия «K-Huntsman» (Охотник) Назначение: Магистральные капотные и бескапотные тягачи повышенной грузоподъемности, рассчитанные на трансконтинентальные перевозки. Дизайн: Эстетика киберпанка. Гигантская решетка радиатора из полированного хрома, интегрированная неоновая подсветка контуров кабины и панорамное ударопрочное остекление с проекцией показаний приборов на лобовое стекло. Комфорт: Модульный спальный отсек высшего класса (Executive Sleeper Cabin). Внутри кабина отделывалась натуральной кожей, оснащалась компактной микроволновой печью, кофемашиной и первой в мире встроенной 15-дюймовой плазменной панелью высокой четкости, подключенной к DVD-чейнджеру и спутниковой системе связи.

Варни Чеараванон Росс — наследница тайского транснационального конгломерата CP Group — вошла в капитал подразделения Asia Styles с долей в 30%. За считанные недели Даын и Варни консолидировали мощности лучших шелковых фабрик провинции Чиангмай, индийским хлопком, российский лён и мех, зеландской шерсти, турецкой кожи и высокотехнологичных швейных комбинатов Южной Кореи. Совместный бренд «Silk & Neon» стал технологическим прорывом: Традиционный натуральный тайский шелк ручного плетения подвергался специальной химической ламинации и пропитке с добавлением тончайших мета-арамидных волокон. Одежда приобретала футуристический блеск, пыле- и водоотталкивающие свойства, сохраняя при этом дышащую структуру и невесомость. Параллельно шло расширение сети существующих семейных бутиков в Бангкоке, Сингапуре, Токио и Сеуле, а также строительство двух логистических хабов площадью 120000 м² в свободной экономической зоне Районг.

Суён приняла под свой контроль Asia Entertainment Record Label. Ей передали полномочия по отбору, обучению и продюсированию первых айдол-групп нового поколения. Была внедрена жесткая система подготовки (по 14 часов тренировок в день), включающая вокал, хореографию, изучение иностранных языков по выбору (английский, путунхуа, японский, французский) и медиа-тренинги. Мин Джи возглавила департамент медиа-интеграции. Используя телеканалы, производственные студии и кинодистрибьюторские мощности своей матери, она развернула программу модернизации съемочного оборудования, переведя все студии на цифровой формат HD и заключив эксклюзивные контракты на продажу корейских дорам в страны Юго-Восточной Азии и Ближнего Востока.

Первый масштабный международный смотр концепции Asia Corps Даын запланировала на стыке Европы и Азии — в Стамбуле. Для реализации задачи были задействованы личные каналы связи с правящей династией и султаном Мурадом VII. В качестве площадки была выбрана нижняя терраса легендарного дворца Топкапы, выходящая непосредственно на воды Босфорского пролива. Строительство инфраструктуры заняло три недели: Был возведен гигантский стеклянный подиум длиной 80 метров, парящий над водой на стальных сваях. Световая партитура включала более четырехсот интеллектуальных прожекторов, доставленных тремя грузовыми самолетами из Сеула. В VIP-ложе, защищённой бронированным стеклом, расположились султан Мурад VII, члены высшего дивана, министры транспорта и обороны, а также посланники из Саудовской Аравии, Египта и Великобритании.

Шоу началось в сумерках под оглушительный аккомпанемент симфонического оркестра, смешанного с тяжелыми электронными басами. На подиум вышли пятьдесят топ-моделей мирового уровня, демонстрируя коллекцию «Silk & Neon»: струящиеся шелковые платья со светящимися в ультрафиолете волоконными элементами, строгие костюмы с асимметричными кроями и футуристические аксессуары. Но истинный кульминационный шок Даын приберегла для финала. Музыка внезапно смолкла. Раздался низкий, вибрационный гул, от которого задрожали стеклянные ограждения террасы. Из специальных технологических ворот, расположенных в задней части площадки, на подиум медленно, с грацией стальных хищников, выехали три гигантских угольно-черных магистральных тягача K-Huntsman. Их полированные хромированные детали отражали подсвеченные золотом минареты Ая-Софии. Неоновая фиолетовая подсветка колесных дисков и радиаторных решеток резала темноту стамбульской ночи. Мощность турбодизелей V8 отозвалась физической вибрацией в груди каждого присутствовавшего. Султан Мурад VII, пораженный масштабом и эстетикой зрелища, поднялся со своего кресла и начал аплодировать стоя. За ним немедленно встала вся дипломатическая ложа.

На закрытом банкете, проходившем в парадном зале дворца, министр транспорта Османской империи прямо на парчовой салфетке поставил предварительную подпись под двусторонним соглашением.

Контракт предусматривал закупку тысяча пятисот тяжелых тягачей «K-Huntsman» для нужд государственной логистической сети и модернизации ключевых магистралей. В этот момент к Даын, державшей в руках бокал с шампанским Dom Pérignon, подошел министр обороны империи. Наклонившись к ней, он тихо спросил: — Госпожа Ли, ваши тягачи — это шедевр гражданской инженерии. Но меня интересует другое: способна ли ваша корпорация применить эти же шасси и вашу электронику для создания тяжелых мобильных командных пунктов и бронированных штабных машин для нашей армии? Ну и ещё для кое чего. Даын слегка улыбнулась, глаза её вспыхнули ледяным азартом. Она сделала неприметный жест пальцами правой руки. Из тени колонны мгновенно материализовался вице-президент оборонного сектора Asia Corps, державший под мышкой тонкий тонкостенный кейс из полированного углепластика. — Ваше Превосходительство, — мягко промолвила Даын. — Позвольте представить вам господина Пака. Он покажет вам спецификации наших шасси под баллистическую защиту класса STANAG 4 и наши новейшие системы закрытой спутниковой связи. Позже той же ночью, стоя на палубе своей моторной яхты «Auno bais», бросившей якорь в Босфоре, Даын отправила дедушке по защищённому спутниковому факсу первый официальный квартальный отчет. Ответное сообщение от Председателя Ли пришло ровно через пятьдесят минут: «Горжусь. Потери по маркетинговому бюджету первого этапа полностью перекрыты маржой контракта султана. Дебиторская задолженность минимальна. Продолжай экспансию».

К началу 2005 года рекламная присутствие Asia Corps перешагнула границы азиатского региона. Логотип компании сиял на светодиодных экранах Пикадилли в Лондоне, в исторических поместьях шотландской аристократии и на улицах охваченного волнениями Парижа.

Во Франции продолжался перманентный политический кризис после свержения монархического института. Новые временные правительства сменялись каждые два месяца, экономика находилась в лихорадочном состоянии, а улицы столицы регулярно перекрывались бастующими студентами и профсоюзами. Даын увидела в этом хаосе уникальную возможность. Медиа-выкуп: Asia Corps за 450 миллионов долларов выкупила эксклюзивные права на размещение наружной рекламы на Елисейских полях, бульваре Сен-Жермен и здании Парижской Оперы сроком на три года. Каннский прорыв: Корпорация выступила генеральным спонсором Каннского кинофестиваля, поставив условие: 40% конкурсной программы составляют картины азиатских режиссеров, финансируемые студиями Мин Джи. Когда очередная волна студенческих протестов заблокировала Монмартр, Даын прилетела в Париж на личном самолете. Вместо использования полицейского кордона она распорядилась развернуть прямо на площади перед Базиликой Сакре-Кёр гигантский открытый гастрономический и музыкальный фестиваль. Были доставлены тонны азиатской уличной еды, установлены звуковые комплексы мощностью 200 кВт и бесплатно розданы сотни тысяч компакт-дисков с новыми альбомами артистов Суён. В центре площади стояли два концепт-кара «Aura». Результат оказался феноменальным: агрессивно настроенная молодежь в течение трех часов трансформировала политический митинг в стихийный танцевальный баттл. Кадры с парижскими студентами, танцующими на капотах суперкаров Asia Corps, обошли все мировые телеканалы. Прокат азиатских фильмов во Франции за первый квартал 2005 года вырос на 310%.

Поскольку Соединенные Штаты де-факто оставались колониальным владением Британской Короны, торговая палата Лондона установила протекционистский ввозной тариф на технологическую продукцию и автомобили из Азии в размере 42% от таможенной стоимости. Прямой импорт «Aura» на американский рынок был экономически нецелесообразен. Даын и Варни разработали изящную юридическую операцию.

Классификация груза: Десять автомобилей «Aura-V» были ввезены в порт Нью-Йорка не как транспортные средства, а как «композитные динамические скульптуры из металла и углеволокна», предназначенные для демонстрации на некоммерческой выставке азиатского современного искусства. Локация: Выставка под названием «Artefact 2005» открылась в двухэтажном пентахаусе на Пятой авеню, принадлежащем подконтрольному CP Group трастовому фонду. Светский прием: На закрытый вечер были приглашены двести семей из верхушки нью-йоркской финансовой элиты. Даын встречала гостей в эксклюзивном платье «Silk & Neon», с изумрудным гарнитуром XV века, подаренным турецким султаном. Когда молодые американские миллионеры изучили технические характеристики «Aura» и опробовали сенсорную систему управления, они потребовали выкупить экземпляры на месте. Даын, грациозно приподняв бокал, ответила с безупречной светской улыбкой: — О, джентльмены, к сожалению, строгие законы Его Величества запрещают мне продать вам эти машины прямо сейчас. Но наш юридический отдел разработал программу «Меценатская аренда арт-объекта». Вы вносите ежегодный взнос в наш фонд развития искусств, а скульптура остается в вашем личном пользовании с правом беспрепятственного перемещения по территории штата. К концу недели все десять суперкаров были распределены по закрытым гаражам Манхэттена. Британский генерал-губернатор Нью-Йорка попытался инициировать расследование, но юристы Asia Corps предоставили идеальный пакет документов: ни один пункт таможенного законодательства Короны нарушен не был. Торговая очередь на «Aura-V» среди американских аристократов растянулась на два года вперед.

К сентябрю 2006 года консолидированная капитализация брендов, входящих в орбиту Asia Corps, превысила рекордные показатели. И составляла четверть мощи семьи. Наступил момент для реализации ключевого этапа — интеграции рынков Южной Кореи, Японии и Китая в единую культурно-технологическую и торговую сеть. Белоснежный бизнес-джет Gulfstream G550 с увеличенной дальностью полета, подаренный Даын одним из дядей, снижался над Великой Китайской стеной. На его киле блестел логотип Asia Corps. В салоне люкс-класса царил рабочий режим: Варни завершала на ноутбуке фирменную презентацию весенней коллекции комбинезонов для китайских байеров. Мин У на трехмерных планшетах сверял спецификации дизельных двигателей, адаптированных к разреженному воздуху высокогорных провинций Сычуань и Тибет. Суён по спутниковой связи согласовывала гастрольный график тридцати корейских коллективов по стадионам Пекина, Шанхая и Гуанчжоу. Даын сидела в глубоком кресле из бежевой кожи у панорамного иллюминатора, медленно потягивая свежевыжатый мандариновый сок с острова Чеджу. На ней был стильный жакет свободного кроя от собственного модного дома и темные солнцезащитные очки Oliver Peoples. — Команда, — произнесла Даын, оторвав взгляд от расстилающихся внизу кварталов Пекина. — Впереди прием в Запретном городе у Императрицы-матери и жесткие переговоры с китайским министерством торговли. Они подготовили для нас протекционистскую сетку пошлин: 35% на электронику и 50% на грузовую технику. Наша задача — снизить эти цифры до нуля в обмен на локализацию текстильных фабрик и инвестиции в их логистическую инфраструктуру. Сделаем это чисто.

Самолет мягко коснулся полосы Пекинского столичного аэропорта и покатил к отдельному VIP-терминалу, где уже был выстроен почетный караул и собралась фаланга из ста пятидесяти международных журналистов.

За идеальной картинкой публичного успеха Asia Corps, грандиозными контрактами и светскими приемами скрывалась тайная персональная операция Ли Даын, доступ к которой был заблокирован даже для её ближайшего окружения. Да и вообще для всех.

В 2002 году, во время стажировки в Сувоне, Даын получила доступ к секретным серверам генетических исследований и медицинских архивов конгламирата Ли. Используя структуру из одиннадцати подставных офшорных юрисдикций (Макао, Панама, Британские Виргинские Острова), она заказала и внедрила автономный поисковый скрипт «Phantom-92».

Параметры поиска Год рождения: 1992. Фенотипический маркер: Генетически аномальный для восточноазиатской популяции серо-голубой пигмент радужной оболочки глаза (EYCL1 / EYCL3 мутация). ДНК-профиль: Прямое совпадение по аллельным маркерам родства 1-й степени с эталонным образцом самой Даын.

В июле 2003 года система выдала первый сигнал: совпадение в архивах клиники Нампо-дон (портовый район Пусана). Даын прибыла в Пусан инкогнито, сказав семье о выездном аудите верфей. В портовых трущобах её встретил заколоченный дом и уклоняющиеся от ответов рабочие. Нанятый ею бывший детектив королевской полиции под проливным дождем передал ей отчаянный отчет: «Госпожа Ли, девочка была продана собственными родителями в 1997 или 1998 году во время пика азиатского финансового кризиса за долги перед портовым синдикатом. Документы уничтожены. Аукцион был закрытым. Ребенка погрузили на траулер под филиппинским флагом. Следы уходят в открытый океан». В ту ночь в номере пусанского отеля Даын едва не сломалась. Но к утру эмоциональный шок переплавился в холодную ярость. Даын поняла: индивидуальный поиск бессмысленен. Ей нужна глобальная сеть, охватывающая всю планету.

Каждый элемент Asia Corps являлся частью гигантской инфраструктуры розыска: Музыкальные клипы и медиа: В каждый видеоряд встраивались определенные цветовые гаммы и скрытые графические символы, способные привлечь внимание или вызывать отклик. Кастинговые агентства: Модельные скауты «Silk & Neon» в Азии, Европе и США имели жесткую, необсуждаемую директиву: фиксировать и передавать в центральный архив качественные снимки высокого разрешения всех кандидаток с редким цветом глаз. Сервера обработки данных: Маркетинговые мощности корпорации обрабатывали биометрические данные миллионов покупателей продукции под предлогом программы лояльности FaceID и анализа целевой аудитории.

Даын ступила на верхнюю ступень трапа самолета в Пекинском аэропорту. Вспышки фотокамер превратили красную дорожку в сияющий коридор. Журналисты выкрикивали вопросы на путунхуа, корейском и английском. В этот момент зашифрованный телефон в кармане её жакета подал сигнал.

Она аккуратно опустила руку в карман, разблокировала экран и скользнула взглядом по всплывшему техническому отчету от панамского прокси-сервера: [ВНИМАНИЕ. База данных Центрального госпиталя Пекина / Пекинского университета/ больница Ябаолу (район Чаоян). Совпадение маркеров ДНК: 99.7%. Профиль: девушка/ножевой ранение. Внешние признаки: подтверждены.] И медленно подняла глаза от экрана.

Даын замерла на месте. Ее стопа в туфле от Christian Louboutin повисла в воздухе над ступенькой. Время будто остановилось, гул реактивных двигателей и выкрики репортёров превратились в далекий, смутный шум. Мин У, шедший в полушаге позади, мгновенно почувствовал изменение состояния Даын. Он аккуратно коснулся ее локтя: — Даын? Что-то не так? Давление после полета? Пресса начинает снимать крупным планом, министр Китая уже у подножия трапа. Даын медленно опустила руку в карман, на ощупь активировала команду полной очистки дисплея, глубоко вдохнула раскаленный, пахнущий озоном и керосином пекинский воздух и повернулась к Мин У. Её глаза, обычно выражавшие холодный математический расчет, сейчас горели ярким пламенем. — Все просто отлично, Мин У, — ответила она. Ее голос прозвучал с звенящей, металлической твердостью. — Протокол меняется. Переговоры с министром ускорить. Завтрашний вечер должен быть полностью свободен от официальных мероприятий. Она сделала первый шаг вниз по трапу, навстречу объективам камер и тринадцатимиллионному Пекину: — Идем. Нас ждет очень... интересная и очень продуктивная неделя в Китае.

"Власть не портит людей. Она просто раскрывает их истинную суть, когда исчезает страх наказания". Мудрость веков