Я попала в злую свекровь

Пролог

— …И выгнала свекровь невестку на мороз в одной рубахе. А сама легла спать, довольная.

Я перевернула страницу и покосилась на Мишку. Племянник уже не слушал, а сопел, уткнувшись носом в подушку. Отрубился на самом интересном месте, паразит.

Я всё равно дочитала сказку до конца. Про то, как средний сын привёл в дом жену, а свекровь и её со свету сжила. Про то, как муж молчал, ни слова поперёк не сказал. Про то, как в финале всё семейство вышвырнуло старуху за порог, и она сгинула в лесу в зубах волков, и поделом, если честно. Я закрыла книгу.

Сборник народных сказок, потрёпанный, с пятном от чая на обложке. Мишкина мама, моя сестра, притащила с какой-то ярмарки. «Аутентичный фольклор», написано на задней стороне обложки. Ну-ну.

— Надо же, — пробормотала я в тишину детской. — Какая женщина была неприятная.

Три сына. Три! И всех троих она умудрилась сделать несчастными. А еще невесток, мужа и себя в итоге.

Я бы так не смогла. Не потому, что я такая уж святая. Просто… мне бы хватило и одного ребёнка: хоть сына, хоть дочь. Я уже шесть лет пытаюсь получить его и всё никак. Анализы, таблетки, процедуры, надежда… снова процедуры, снова надежда. Приступы отчаяния между всем этим. Последний мужчина, который был рядом, однажды сел напротив и сказал, что так больше не может, что хочет нормальную семью. И ушёл к женщине попроще, в смысле, у которой всё работает как надо.

Мишкина нога дёрнулась. Я машинально заправила её под одеяло.

— Спи давай.

Он, разумеется, не ответил. Я выключила ночник и вышла в коридор. Хороший всё-таки у меня племянник, засыпает быстро, не капризничает.

В прихожей звякнул замок, и в квартиру ввалились румяные Катька с Димой,

— Ой, Яся, а Мишка уже спит? — полушёпотом выдохнула сестра, стягивая сапог. — Ты золото! — она чмокнула меня в щёку. — Слушай, может, чаю? Мы пирог привезли, с яблоками…

— Нет, поеду. Поздно уже.

— Да подожди, я такси вызову, — Дима уже тыкал в телефон. — Три минуты, машина рядом.

Я не стала спорить. Пока ждали, Катька сунула мне в руки контейнер с пирогом: «не спорь, всё равно не съедим», и проводила до двери.

На улице было уже темно и зябко, февраль, будь он неладен.

Такси подали быстро, ехать было минут десять. Я смотрела в окно на мокрый асфальт и почему-то всё думала о той свекрови из сказки.

Ну вот зачем? Невестки не угодили, муж не так смотрит, сыновья не так дышат, а в итоге: лес и волки.

Дома я разогрела вчерашний суп, съела без вкуса, легла. За окном гудел город.

— Дура она, — сказала я потолку. — Я бы так никогда не поступила.

И уснула.

***

— Срамница… Бесстыжая… Ишь чего удумала…

— Тише ты, матушка услышит…

Я нахмурилась, голоса были незнакомые. И говорили как-то странно, старомодно, будто в кино про давние времена. Может я телевизор не выключила?

Попробовала пошевелиться: тело слушалось, но неохотно, что-то давило на грудь, вокруг пахло воском, дымом и травами.

Где я вообще? Может, я у Катьки осталась? Нет, вроде домой уехала…

— Уже почитай с вечера не поднимается…

— А вдруг и вправду… того?

— Типун тебе на язык! — зашипели прямо над ухом. — Накличешь!

Я резко втянула воздух, и открыла глаза. Над головой висел незнакомый полог из тяжёлой тёмно-красной ткани с золотой нитью. Я медленно села.

Передо мной стояли две девушки, одна сжимала в руках полотенце, вторая — кувшин.

— Матушка-княгиня… — выдохнула та, что казалась постарше, и поклонилась так низко, что чуть не стукнулась лбом об пол. — Проснулись, слава богу…

Вторая просто молчала и смотрела на меня круглыми глазами. Похоже, её моя побудка радовала значительно меньше.

— Где я? — спросила я, оглядываясь.

Кругом все было из дерева: потемневшие балки, резные лавки, сундуки у стен, ни розеток, ни окна нормального, вместо стекла была вставлена какая-то мутная бумага. В углу тлела лампада, от неё то и тянуло воском и гарью.

— У себя вы, матушка-княгиня… в светлице, — ответила старшая из девиц.

Я медленно опустила взгляд. Вместо пижамы на мне была тяжёлая рубаха с красной вышивкой по подолу и рукавам. Запястья звякнули браслетами, пальцы были унизаны кольцами. И это точно была не дешёвая бижутерия.

У меня внутри что-то неприятно сжалось. Матушка-княгиня… Это обращение показалось смутно знакомым.

— Как зовут вашу княгиню? — спросила я.

Девушки быстро переглянулись.

— Ярослава Мстиславовна, — осторожно ответила одна из них. — Жена князя Михаила Ростиславича.

У меня похолодели пальцы, я медленно выдохнула. Меня тоже зовут Ярослава. Яся, Яська, Ярослава Сергеевна, тридцать шесть лет. Вот только никакого мужа у меня нет…

— А дети? — спросила я, сама не узнавая своего голоса. — Дети у вашей княгини есть?

— Трое сыновей, матушка-княгиня, — совсем перепугалась девушка. — Вы что же... не помните?

У меня в висках тяжело стукнуло: трое сыновей, муж князь… вчерашняя дурацкая сказка.

Еще бы я ее не помнила! Про злую свекровь и невесток, которых она со свету сживала. И финал с лесом и волками.

Вот же чёрт. Неужели теперь я — та самая свекровь?

— А невестки? — спросила я, уже чувствуя, как что-то холодное ползёт по спине. — Невестки у меня есть?

У младшей из девушек задрожал подбородок, когда она отвечала:

— Две, матушка…

— И почему их здесь нет? — медленно спросила я. — Если мне вчера стало плохо… они должны быть рядом.

— Жена старшего сына в горнице, матушка-княгиня, — услышала я тихий ответ. — Вы сами велели ей не отлучаться. Сидит, прядёт с утра…

Я нахмурилась.

— А вторая?

Девушки замерли и разом уставились в пол.

— Я спросила, — медленно произнесла я. — Где вторая невестка?!

Они испуганно побледнели и рухнули на колени почти одновременно.

— Не губите, матушка-княгиня! Вы сами вчера велели среднюю невестку выгнать на мороз в одной рубахе. Для науки. А нынче с утра ещё не велели впускать...

Я уставилась на них, не веря своим ушам. То есть, пока я была без сознания, эта несчастная так и должна была стоять на морозе? А если бы я вообще не очнулась?

— И что никто не распорядился впустить? — не поверила я.

— Боялись вашего гнева, матушка…

Мне будто ледяную воду за шиворот вылили.

— Она живая хоть? — тихо спросила я.

Ответом мне было молчание.

Глава 1

Я отбросила одеяло и вскочила с кровати. Тело отреагировало с явным недовольством: пол поплыл, в висках застучало, чужая тяжёлая коса хлестнула по спине. Я ухватилась за столбик кровати и, не дожидаясь пока отпустит, выдохнула сквозь зубы:

— Немедленно привести её в дом.

Обе девки так и остались на коленях.

— Вы оглохли?

Старшая подняла на меня перепуганные глаза.

— Матушка-княгиня… без вашего слова… нельзя же… — они смотрели на меня с видом побитых собак и не двигались.

Да вы серьёзно?! Господи, ну и куры бестолковые…

— Так вот вам моё слово! — рявкнула я так громко, что сама вздрогнула. — Если через минуту эта девушка не будет в тепле, клянусь, я вас обеих сама выволоку во двор и поставлю рядом!

Похоже, приказ впустить замерзающую невестку стал для них большей неожиданностью, чем всё остальное.

— Живо!

Младшая вскочила первой, чуть не выронив кувшин. Старшая подхватилась следом, путаясь в подоле. Обе кинулись к двери, а я, придерживая тяжёлую косу, которая норовила зацепиться за всё подряд, шагнула за ними, и только тут поняла, что босиком.

Ну и чёрт с ним!

Сбоку висела меховая накидка. Я сорвала её с крючка и набросила на плечи. Сердце стучало как бешеное. В голове крутилась только одна мысль: пожалуйста, пусть она будет жива. Пусть это всё ещё можно откатить назад хоть на полшага.

Пока я, цепляясь пальцами за перила, спускалась по узкой деревянной лестнице, внизу уже поднялся шум. Двери в сени распахнули настежь, внутрь потянуло холодом. Сквозняк прошёлся по босым ногам, но я только крепче запахнула накидку.

Служанки метались у порога, кто-то тащил одеяла, кто-то ругался вполголоса. Я спустилась на последние ступени как раз в тот момент, когда двое крепких мужиков в грубой одежде аккуратно вводили в дом девушку, поддерживая её с двух сторон.

Она шла сама, правда, плохо: ноги заплетались, пальцы вцепились в чужие рукава, будто без этого она тут же рухнет. Рубаха на ней была тонкая, сбившаяся, волосы растрепались и липли к щекам.

У меня в груди чуть отпустило. Живая!

— Сюда её, — резко сказала я, указывая на лавку у стены. — Ближе к печи. Только не у самого огня, не обожгите!

Двое мужчин послушно развернулись. Девушку усадили, она сразу же повалилась боком, будто у неё закончились силы держаться прямо.

— Тёплой воды, — бросила я, даже не оборачиваясь. — Не горячей! Вы что, с ума сошли, если её сейчас в кипяток сунете?

Одна из служанок, уже державшая ведро, замерла и виновато попятилась.

— И сухую одежду! Быстро! — добавила я. — Чистую. И одеяла сюда!

Девушка подняла на меня мутный взгляд. Глаза у неё были огромные, испуганные, как у зверька, которого загнали в угол. Губы дрогнули, но она ничего не сказала, только чуть втянула голову в плечи, будто ожидала удара.

Сзади кто-то подал мне таз с водой, я машинально проверила: тёплая, то, что надо.

— Руки ей разотрите, — приказала я. — Только аккуратно. И ноги тоже!

Служанки переглянулись, но взялись за дело.

И тут во дворе что-то загрохотало. Я дёрнулась, и только через секунду сообразила, что слышу лошадиное ржание, и звук все нарастал и приближался.

Я обернулась и увидела в проёме мужчину в тёмной дорожной шубе, припорошенной снегом. Высокий, с прямой спиной, тёмные волосы слегка вились у висков, короткая аккуратная борода только подчёркивала жёсткие черты лица.

За ним в комнату влетел парень лет восемнадцати, растрёпанный, раскрасневшийся от мороза. Он остановился на пороге ровно на долю секунды.

— Марфа! — выдохнул он и рванул вперёд так резко, что один из мужиков едва успел отступить. Он упал перед ней на колени, схватил за плечи, потом, словно испугавшись собственной силы, тут же ослабил хватку. — Марфа… Что с тобой? Ты слышишь? Марфа!

У Марфы слабо дрогнули ресницы, но глаза она не открыла. Парень выдохнул сквозь зубы, будто его ударили, и осторожно прижал её к себе, закрывая ладонями её ледяные пальцы.

— Что с ней сделали?.. — сорвалось у него хрипло. — Что с ней сделали, пока меня не было дома, мама?!

Слово “мама” прозвучало так, будто это было обвинение. Иронично. Всю жизнь хотела услышать его, но сбылось все совсем не так, как мечталось.

Марфа между тем глаз так и не открыла глаза. Лежала у сына на плече тихая, бледная. Я прищурилась. Притворяется? Вполне может быть. Я бы на её месте, честно говоря, тоже притворилась. Сейчас это идеальный способ выставить свекровь последней тварью.

Но сердце почему-то неприятно сжалось. А если не играет? Вдруг ее и правда так накрыло? Рисковать нельзя.

— Лекаря сюда! Живо! — рявкнула я, теряя терпение.

И тут же мысленно скривилась: «Лекаря…». Надеюсь, я не ошиблась и их тут правда тут так называют. Чёрт бы побрал эти «аутентичные сказки» …

— И, если он не появится сразу —добавила я с угрозой, — Я лично притащу его за шиворот!

Хоть знахарь, хоть шаман, лишь бы соображал быстрее, чем эти!

Одна из девок тут же сорвалась с места и вылетела за дверь, остальные прижались к стенам. Я же повернулась к мужу. Он всё так же стоял у порога: не вошёл и шубу не снял.

— Павел, — сказал он негромко, и сын сразу поднял голову. — Неси жену в горницу, там теплее.

Павел, вот значит, как среднего зовут. Он стиснул зубы, но спорить не стал, осторожно подхватил Марфу на руки, и понёс вглубь дома. Я машинально хотела пойти следом, но Михаил шагнул мне навстречу и преградил дорогу.

— Все вон, — бросил он тихо.

Никого не пришлось упрашивать. Через десять секунд в комнате не осталось никого, кроме нас двоих.

Только тогда Михаил неторопливо снял шубу, затем снял одну перчатку, вторую. Аккуратно положил их сверху на мех. Лишь потом повернулся ко мне:

— А теперь, — произнёс он тихо, — расскажи мне, Ярослава… если бы я не вернулся сегодня, Марфа дожила бы до вечера?

Я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Так, лучшая защита — это нападение. Нужно срочно что-нибудь придумать! Но пока я подбирала слова, Михаил припечатал:

— Ты всё ещё не смирилась, что Павел выбрал ее, а не ту, что была тебе по душе?

Какую «ту»? Кого именно? Я понятия не имею ни о какой другой невесте, я вообще здесь меньше часа! Но он не дал мне ответить.

— Хочешь, чтобы у сына было то же самое, что у нас с тобой?! — от его раскатистого голоса стало жутко.

Я знала, что он имеет в виду, точнее не знала, но догадывалась. В сказке про это не было ни слова. Там вообще муж появлялся эпизодически, и я как-то не задумывалась, почему он терпел жену так долго. А теперь смотрела на Михаила начинала понимать. Он не выглядел как тот, которому всё равно. Скорее, как тот, кого уже очень давно и очень надёжно загнали в угол.

Интересно, кто постарался? Папочка «злой свекрови», не иначе. Хотя какая разница кто, финал-то сказки я помню отлично. Муж терпел, терпел, и однажды не вытерпел. Вышвырнул за порог, отрёкся и всё. Лес, волки, конец сказки.

И судя по тому, как он на меня сейчас смотрит, этот момент не далеко.

— Поговорим сейчас о нас? — произнесла я осторожно.

Что-то на его лице дрогнуло.

— Нет, — сказал он после паузы. — О нас говорить незачем. Нас давно нет, Ярослава. Есть только дети, и ты их не трогай!

Он уже шагнул к двери, когда та, после короткого стука, распахнулась сама.

— Простите, что вхожу, — сказала служанка, не поднимая взгляда. — Лекарь просит вас подняться к Марфе, Михаил Ростиславич. — С ней все хорошо будет, но лекарь говорит, что вы должны знать… она носит ребёнка.

В комнате стало очень тихо.

Глава 2

Михаил сорвался с места так быстро, что едва успела посторониться, а потом и сама, не думая, шагнула следом.

«Марфа беременна…» — Эта мысль всё крутилась в голове и больно царапала изнутри. Теперь женщина, которая шесть лет не могла выпросить у судьбы даже одного ребёнка, находится в теле той, что едва не погубила беременную невестку. Очень смешно. Просто обхохочешься.

Мужа я догнала у самой двери.

Павел бледный стоял у постели. Лекарь оказался сухоньким стариком с тонкими жёсткими губами и удивительно цепкими глазами. Не красавец-целитель из фэнтези-сериала, конечно. Скорее человек, который уже видел столько болезней, ран и глупостей, что теперь на всё смотрел одинаково хмуро.

Он не обратил на меня почти никакого внимания. Только быстро скользнул взглядом и тут же снова сосредоточился на Марфе.

Потрогал ей лоб, взял за запястье, что-то пробормотал себе под нос. Потом велел принести ещё горячей воды, чистую сорочку, растёртые травы и всем, кроме мужа, отойти подальше.

Я остановилась у стены, стараясь не мешать. Марфа уже открыла глаза, но смотрела мутно, будто не до конца понимала, где она и кто вокруг.

— Угроза была, — наконец сказал лекарь, выпрямляясь. — Но, кажется, обошлось. Ей нужен покой. Тепло.

Павел выдохнул так шумно, будто только сейчас разрешил себе дышать.

Я уже собиралась тихо отступить к двери и не отсвечивать лишний раз, когда лекарь, не поднимая головы, потянулся за кувшином, и вдруг замер, когда его взгляд скользнул вниз к моим ногам.

— А вы, матушка-княгиня… — протянул он, — давно босиком по дому бегаете?

Я автоматически опустила голову вниз, и только сейчас до меня дошло. Я все еще босиком! Отлично. Просто прекрасно.

Я резко выпрямилась, будто это могло как-то исправить ситуацию, и мысленно выругалась. После замечания доктора, на это обратили внимание все: служанки у стены украдкой, Павел мельком, даже Михаил перевёл взгляд вниз, задержался на секунду, и снова поднял на меня глаза.

— Не до обуви было, — отрезала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно.

— Вижу, — сухо отозвался лекарь.

Он отставил кувшин и шагнул ко мне, я тут же напряглась. Старик остановился совсем близко, прищурился и, не спрашивая разрешения, поднял руку, коснувшись моей шеи.

Пальцы у него были тёплые и шершавые.

— А это у вас от чего? — спросил он.

Я нахмурилась.

— Что именно?

— Пятна, — коротко сказал он.

Пятна?..

Я машинально коснулась кожи под ухом и только сейчас почувствовала лёгкий зуд и жар. Такой, который легко не заметить, если у тебя за последние полчаса чуть не умерла невестка и объявился муж с выражением лица «сейчас кто-то ответит за всё».

Лекарь тем временем уже взял меня за подбородок и повернул к свету.

— Не вертитесь.

Он заглянул в глаза, потом отпустил, но тут же взял за запястье, считая пульс.

И чем дольше считал, тем сильнее хмурился.

— Слабость? — спросил он.

— Да.

— Спали долго?

— С вечера… до утра, — ответила я, не понимая к чему он клонит.

— Хм. — Лекарь тихо цокнул языком.

— Похоже, что вас чем-то вчера опоили, княгиня-матушка.

Я даже не сразу поняла, что это значит.

— Что?.. — выдохнул Павел.

— Кто, — грозно потребовал Михаил, — вчера приносил княгине питьё?

Тишина стала в комнате вязкая, тяжёлая, как перед грозой.

Служанки, толпившиеся у стены с вёдрами и одеялами, невольно сбились теснее. Одна вцепилась пальцами в подол так, что костяшки побелели. У другой задрожал подбородок, и она поспешно опустила голову, пряча лицо, словно это могло её спасти. Третья и вовсе попятилась назад, пока не уткнулась спиной в стену. Никто не ответил.

— Я спросил, — повторил он всё тем же голосом. — Кто заходил к княгине вчера вечером.

— Жена среднего сына, — выдохнула наконец старшая из служанок. — Марфа сама матушке питьё носила.

Павел медленно повернул голову к жене, и Марфа дёрнулась, как от удара.

— Я… да, но…

Её перебила другая служанка, та самая, что до этого прятала лицо в платке.

— Она после того из светлицы сама выбежала, — выпалила она торопливо. — Вся в слезах. Мы думали, опять не угодила. А матушка-княгиня ей вслед сказали: «Ну и сиди там, пока я не скажу».

Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Вот оно как. Не обязательно было тащить невестку за косу и торжественно швырять в сугроб, как в дешёвой инсценировке злодейства. Всё могло быть куда гаже и проще: Марфа выскочила во двор реветь, а старая Ярослава, бросила ей вслед фразу, которую в доме все восприняли как приказ.

И, если подумать, вполне в её духе было самой опоить себя чем-нибудь сонным, чтобы потом даже не пришлось просыпаться и решать, впускать невестку обратно или нет. Меня аж передёрнуло.

— Это правда? — глухо спросил Павел у жены. — Ты сама носила матери питьё?

Марфа судорожно стиснула край одеяла.

— Да… но…

— Ты знала, что она не проснётся? — продолжал давить он.

— Нет! — торопливо принялась отрицать она. — Нет, я не…

— Тогда зачем? — перебил он.

И именно в эту секунду, как назло, из-за спин раздался чужой голос.

— Она на кухню бегала, — вырвалось у одной из служанок. — Когда кухарки не было.

Все обернулись. Девчонка-служанка тут же побледнела, будто сама не поняла, что сказала, но было уже поздно.

— Сама? — медленно переспросил Павел.

Та закивала, опуская глаза.

— Мы думали… воды взять… или ещё что… А она как будто торопилась… — голос её дрогнул. — И потом сразу к матушке пошла.

Павел медленно повернулся к жене, лицо у него стало совсем серым.

— Марфа… — произнёс он хрипло. — Ты что сделала?

— Ничего! — выдохнула она. — Я ничего…

— Ничего? — влезла одна из служанок, что держала таз. — А кто вчера утром шептался в девичьей, что ребенок сейчас не ко времени? Я сама слышала, когда она это говорила!

Марфа вскинула голову так резко, что у неё с плеча сползло одеяло.

— Я не это имела в виду!

— А что? — жадно подхватила другая. — Княгиня-матушка, князь-батюшка, я подтверждаю, она правда так вчера говорила! Я тоже там была!

Павел отшатнулся так, будто его не словами, а ножом полоснули.

Вот это да! Нет, ну версия, конечно, получалась на редкость правдоподобная: невестка, которую загнала свекровь, не хочет рожать ребёнка в этом доме, и подмешивает что-то в питьё, надеясь усыпить матушку. Сама же в слезах убегает во двор, чтобы там едва не замерзнуть и избавится таким образом от нежеланного дитя, свалив все на свекровь.

Я покосилась на Павла. Судя по его лицу, сынок жену в мыслях уже на костёр отправил. Скор же он на расправу, однако. Надеюсь, это он в меня, то есть, бывшую владелицу тела, а не в папочку.

Я перевела взгляд на Михаила. Тот стоял неподвижно, но глаза всё-таки отвёл. Похоже ему уже не так уютно в собственной уверенности, что главная дрянь в этом доме только я одна. Стыдно стало!

— Какая правдоподобная версия, — пробормотала я себе под нос.

Служанки сразу заткнулись, едва услышав меня. Павел повернулся ко мне, Михаил наконец посмотрел в мою сторону. И тут с кровати сорвалась Марфа.

Лекарь охнул и метнулся к ней, но она уже была на полу, на коленях, прямо передо мной, вцепившись руками в подол моей рубахи.

— Матушка-княгиня! — голос у неё сорвался. — Клянусь чем угодно, клянусь этим ребёнком — я не знала ни про какую отраву! Вы же со мной не разговаривали три дня до того, за то, что я вашу любимую чашку разбила, ну я и хотела помириться, за чаем для вас пошла… — она захлебнулась слезами. — Я бы никогда! Ни вам, ни ребёнку…

Все смотрели на меня, и Павел, и лекарь, и служанки, и даже Михаил. Все ждали моего слова. Я мысленно восхитилась. Надо же, как они удобно устроились! Полчаса назад я была главной злодейкой, а теперь, пожалуйте, матушка-княгиня, рассудите. Логика в этом доме явно живёт своей отдельной жизнью.

И вот тут меня с мерзкой ясностью пронзило: прикажи я сейчас запереть Марфу до самых родов, посадить на хлеб и воду и объявить главной виновницей всех бед, никто мне даже слова поперёк не скажет. Ни Павел, ни, похоже, даже муж.

От этой мысли стало не сладко, а как-то холодно. Потому что одно дело, понимать, что прежняя Ярослава была чудовищем. И совсем другое, вдруг осознать, сколько власти это чудовище имело. Я опустила взгляд на Марфу.

— Подол отпусти, — сказала я наконец. Марфа вздрогнула, но пальцы не разжала.

Я перевела взгляд на Павла.

— А ты что стоишь? Думаешь, мужу к лицу стоять столбом, пока его беременная жена унижается?

Он моргнул, будто не сразу понял, что это сказали ему.

— Подними жену с пола, — произнесла я жёстко. — Немедленно! Или я вправду подумаю, что до мужа и отца ты ещё не дорос. Разве так с женой обращаются?!

Павел дёрнулся, будто его ударили, и метнулся к Марфе.

Я медленно обвела взглядом комнату, остановилась на Михаиле, и чуть приподняла бровь. В этом доме больше женщин не обижают! Запомни, князь.

Глава 3

Позже я так и не смогла объяснить себе, откуда у меня взялась смелость начать командовать. Наверное, это называется наглость или отчаяние, а может просто, когда другого выхода нет, идёшь напролом и надеешься, что все сложится.

Я дождалась, пока Павел усадит Марфу обратно на постель, и только после этого заговорила снова:

— А теперь слушайте все и внимательно! Разбираться, кто, что и кому подмешал, будем потом. Сейчас мне всё равно, кто что видел, кто что подумал и кто уже успел сам досочинить! Марфе нужен покой. Лекарь сказал, что ребёнка удалось сохранить, значит, сейчас надо сделать всё, чтобы так было и дальше.

Я обвела взглядом комнату.

— Так что до моего особого слова никаких допросов, никаких истерик и никаких судилищ у постели больной не будет!

Павел резко поднял голову, будто хотел что-то сказать.

— А ты… — захотелось выругаться на этого великовозрастного ребенка, но я сдержалась, — В следующий раз думай не только о себе! Жена у тебя беременная, едва в себя пришла после ночи на морозе, а ты стоишь с таким лицом, будто это тебя сейчас смертельно оскорбили, а не её едва не угробили!

— Матушка…

— Вот именно, матушка, — перебила я. — Если у мужа на уме одни подозрения, а не то, как сначала жену спасти, значит, воспитали его из рук вон плохо.

Укол был не только к Павлу, конечно, но и к самой себе, потому что кто ж его, спрашивается, воспитывал. Но сын дёрнулся так, будто я ему пощёчину при всех отвесила.

— Я о себе и не думал, матушка… — выговорил он глухо.

— Оно и видно, что не думал! Ни о чём! — отрезала я, и раздражение снова вскипело во мне так резко, что слова сорвались прежде, чем я успела их удержать. Я даже сама не поняла, зачем повернулась к мужу: — Михаил, ну хоть ты ему скажи! Или я не права?

Он тоже явно не ожидал, что я вот так, при всех, вдруг потребую от него ответа. Посмотрел сначала на меня, потом на сына, потом коротко, почти нехотя, кивнул.

— Права, — сказал он спокойно.

Мне этого хватило. Я тут же снова повернулась к сыну, уже не давая ему опомниться:

— Вот и славно! Значит, слушай дальше. Сейчас твоя жена не подсудимая, а женщина, которая после ночи на морозе и такого потрясения должна ребёнка сохранить. Поэтому сядешь рядом, возьмёшь её за руки и будешь делать всё, что велит лекарь. А если я ещё раз увижу у тебя это обиженное лицо, когда на жену смотришь, клянусь, найду для тебя занятие поумнее!

Павел побледнел ещё сильнее, но спорить не стал. Только стиснул зубы и опустился на край постели рядом с Марфой, будто всё ещё не мог до конца поверить, что мать отчитывает его при всех, да ещё и за то, что он недостаточно бережен с собственной женой. Я же обратилась к лекарю:

— А мне самой сейчас ничего не угрожает? — спросила уже спокойнее. — Или я тоже могу в любой момент снова рухнуть без чувств?

— Прямо сейчас не думаю, княгиня, — ответил он после короткой паузы. — Но слабость еще может несколько дней сохраняться и голова кружиться. Надобно вам пить укрепляющее, я его для вас приготовлю.

— Вот и хорошо, — кивнула я. — Тогда как сделаете, отправьте ко мне. А мне, думаю, лучше отдохнуть у себя, пока я еще не до конца поправилась. И очень советую никому не испытывать моё терпение до обеда.

Сказала это и, не дожидаясь ничьего ответа, развернулась к двери. Прожигающие меня взгляды я почувствовала даже спиной.

Господи, я всего один час в этом доме, а я уже успела спасти замёрзшую невестку, пережить допрос мужа, устроить разнос сыну и публично обвинить себя в плохом воспитании! Неплохо для первого утра, Яся. Совсем неплохо.

***

Я вышла в коридор и только там с запозданием поняла, что совершенно не представляю, куда мне вообще идти. На моё счастье, обе служанки, те самые, что утром дежурили у кровати, быстро спохватились и выбежали вслед за мной.

Старшая пошла впереди, даже не спрашивая, нужно ли меня проводить. Она распахивала передо мной двери, придерживала тяжёлые занавеси в проходах, первой отодвигала засовы. Видимо она просто исполняла привычную службу при хозяйке, но для меня же это было чистым спасением. Оставалось только идти с каменным лицом и делать вид, что я прекрасно помню дорогу сама.

И всё же было еще кое-что странное: на развилке я почему-то заранее знала, что надо свернуть налево. У своей двери безошибочно подняла руку к щеколде, будто тело помнило этот дом лучше меня. Впрочем, так ведь оно и было.

Но как только за мной закрылась дверь, и я оставила служанок снаружи, вся моя внезапная княжеская твёрдость куда-то делась. Я медленно опустилась на край кровати, потом и вовсе легла поверх покрывала, уставившись в уже знакомый полог. Красная ткань с золотой нитью, резной столбик, лампада в углу, запах воска, дерева и сушёных трав: всё это никуда не исчезло, не растаяло, не оказалось дурным сном.

Я прикрыла глаза и выдохнула.

Нет. Нет-нет-нет! Так не бывает!

Люди не засыпают у себя дома после тарелки вчерашнего супа и не просыпаются княгинями в избе размером с хороший коттедж. Люди не попадают в сказки. И уж тем более не попадают в сказки в роли той самой свекрови, которую ещё вчера называли дурой и мечтали скормить волкам.

Я сжала пальцами виски. Может, я в коме? После аварии? После инсульта? После чего вообще человек начинает видеть настолько подробный бред?

Я ущипнула себя за запястье. Больно было по-настоящему.

— Прекрасно, — сообщила я потолку. — Просто прекрасно. Кто-то, значит, в принцесс попадает, а я — в злую свекровь. В ту самую, которую никто не любил и за глаза называл старухой.

И тут в углу, между сундуком и узким окном с мутной вставкой, я заметила небольшое зеркало. Я поднялась не сразу, несколько секунд просто смотрела на него, как на врага, но потом всё-таки подошла.

Зеркало было старое, в тяжёлой резной раме, потемневшее по краям, так что отражение в нём казалось чуть затуманенным. Но разглядеть себя можно было без труда. Из зеркала на меня смотрела не старуха.

Я моргнула и невольно подалась ближе. Лицо было моё и не моё одновременно. Те же черты, тот же овал, но кожа казалась свежее, ровнее, без сероватой усталости, к которой я привыкла в своём настоящем отражении.

Под глазами не было привычных теней, щёки чуть полнее, губы ярче, шея гладкая. И волосы! Господи, сколько же у этой женщины было волос. Тяжёлая тёмная коса лежала через плечо так, что ей можно было в случае опасности отбиваться.

Я осторожно коснулась пальцами щеки. Даже странно, я столько лет смотрела на себя и видела усталость: больницы, анализы, тревога, недосып, попытки держаться бодро, когда внутри уже всё гудит от бессилия.

А эта Ярослава, при всех её чудовищных замашках, жила, похоже, совсем иначе. Ела нормальную еду, дышала свежим воздухом, спала по ночам, не сидела за ноутбуком до двух часов ночи, не пила кофе вместо обеда, не заедала тревогу чем попало.

Я провела ладонью по виску и вдруг тихо хмыкнула. А ведь в сказке её называли старухой. Старуха, как же!

Три сына. Ну и что? В такие времена, если подумать, замуж наверняка выдавали рано. Родила первого лет в восемнадцать, самое позднее в девятнадцать. Павлу на вид сколько? Тоже лет восемнадцать. Значит… Местной Ярославе скорее всего, как и мне: тридцать шесть лет, ну максимум тридцать семь.

Я даже от зеркала отступила, будто меня ведром по голове огрели. То есть местная «ужасная старая свекровь», которой в финале полагалось эффектно сгинуть в лесу и быть сожранной волками, была моей ровесницей.

Я выпрямилась, убрала косу за плечо и усмехнулась:

— Ну что ж, до старухи мне далеко. А значит, посмотрим, чья возьмёт.

Глава 4

Я ещё немного постояла перед зеркалом, потом отвернулась и впервые оглядела комнату как свою. Хотя какая она мне своя? Все тут было чужое: сундук у стены, меховая накидка на лавке, шкатулки, гребни, украшения у зеркала, лампада.

Я медленно прошлась, глядя на вещи с опаской. Было странное чувство, будто в каждом сундуке, в каждой шкатулке прячутся не тряпки и побрякушки, а куски чужой жизни, в которую мне теперь предстояло влезать без спроса.

Когда я проходила мимо двери, снаружи донеслись приглушенные голоса:

— Ох, Маруся, — испуганно шепнул один голос, — больно мягко княгиня с Марфой обошлась. Как бы не задумала чего худого.

— Дура ты, Дуняша, — уверенно ответил второй голос. — Много ли понимаешь! Кровь не водица. Вон старшая невестка, Авдотья, сколько времени в доме, а всё понести не может. Авось и вовсе пустая окажется. А средняя нынче с ребёнком. Естественно, к ней теперь и счёт другой. Первенца из княжьих внуков, чай, носит.

Мне стало жаль эту Авдотью, которой я ещё даже в глаза не видела. Я очень ясно представила, каково здесь живётся старшей невестке.

Даже в моём времени, где уже никто не должен мерить женщину одной только способностью родить, на меня всё равно не раз смотрели с жалостью, как на сломанную.

А здесь, похоже, и вовсе никому не приходит в голову, что детей не бывает не только «по вине бабы». Не родила, значит пустая. И никого не волнует, что для ребёнка нужны двое, и дело может быть вовсе не в ней.

За дверью тем временем снова зашептались.

— А всё ж чудно это, — не унималась та, которую назвали Дуняшей. — Чтобы княгиня сама Марфу в дом пустить велела, да ещё княжича при всех стыдила…

— Чудно, — согласилась вторая. — Только ты языком-то поменьше мели. Такие, как она, просто так мягче не делаются.

Я бесшумно отступила от двери.

Ну что ж. Теперь я хотя бы знала, что одну из них зовут Маруся, другую Дуняша. Правда, которая из них которая, понятнее не стало. Зато стало ясно другое: слуги уже заметили и мою внезапную «мягкость», и Марфину ценность.

Я ещё постояла немного, прислушиваясь, но за дверью быстро притихли. Видимо, решили, что сплетничать под самой княжьей дверью всё-таки вредно для здоровья. Я отошла к окну, продолжая все это обдумывать. Но через какое-то время снаружи раздались осторожные шаги, а потом кто-то едва слышно поскребся в косяк.

— Матушка-княгиня… — донёсся робкий голос. — Это я… с отваром.

Я прикрыла глаза, ну, конечно. Зря я надеялась, что хотя бы час меня не тронут.

— Входи, — сказала я.

В комнату юркнула младшая из служанок. В руках у неё была глиняная кружка, от которой так пахло, что я ещё до первого глотка поняла: ничего приятного меня в ней не ждёт. Девчонка поставила отвар на столик и тут же не отступила.

— Спасибо, — сказала я. — Иди.

Но девчонка не ушла, а стояла, вцепившись в передник, и смотрела себе под ноги.

— Что-то ещё?

— Матушка-княгиня, — выдохнула она почти шёпотом, — простите, но… там… это… по дому уж болтают.

— О чём именно?

— Про отраву, — выдохнула она и поспешно опустила глаза. — В людской слыхали, на кухне слыхали… А после того ключница Прасковья с главной кухаркой сцепились. Одна говорит, без вашего слова из кладовой ничего не даст, а другая кричит, что дом без обеда останется и больная Марфа тоже.

— И? — уточнила я, хотя уже поняла к чему она клонит.

— И князь-батюшка велел вас позвать, — выпалила служанка. — Сказал… — она запнулась, явно боясь передавать слова дословно, — сказал, домашние видеть должны, что вы в здравии. А не то к вечеру слух по всему двору пойдёт, будто вас и впрямь со света сжить хотели.

Я взяла кружку, понюхала и едва не поморщилась. Мне точно нужно это пить? Если вкус у него под стать запаху, то это не укрепляющее, а наказание.

— То есть, — уточнила я, — меня зовут не потому, что без меня дом развалится, а потому что всем срочно нужно полюбоваться, как я ещё не умерла?

— Я не то хотела сказать, матушка… — девушка стремительно побледнела.

Я между тем сделала большой глоток. Отвар оказался именно таким отвратительным, каким и выглядел. Горечь тут же расползлась по языку, прилипла к нёбу, и не сплюнула я только на одном упрямстве.

Я поставила кружку обратно на столик и мрачно посмотрела на тёмную жидкость.

— Потом допью, — сказала я скорее себе, чем служанке. — А может, и нет.

Та, разумеется, сделала вид, что ничего не услышала. Я выпрямилась и одёрнула рубаху, только сейчас по-настоящему вспомнив, в каком виде вообще стою, после утреннего хаоса и босых пробежек.

— Ладно, — сказала я уже твёрже. — Раз князь велел, значит, пойдём показывать дому, что я ещё не собираюсь помирать. — Я очень надеялась, что слова прозвучали уверенно и властно. — Помоги мне переодеться.

Девушка тут же вскинулась.

— Сейчас, матушка-княгиня! Маруся! — крикнула она уже к двери. — Иди скорее, помоги!

Ага. Значит, эту, что принесла отвар, зовут Дуняша. А вторая, это та, что говорила увереннее и умнее, ее зовут Маруся. Через миг в комнату вошла вторая служанка, что была старше. Я молча села на лавку, позволяя им хлопотать вокруг.

Хорошо все-таки, что тут существуют служанки, потому что сама я сейчас не то, что парадное платье найти не смогла, я даже не догадалась бы, где его искать и чем оно отличается от ночной рубахи.

Собирали меня добрых двадцать минут. В итоге на мне оказалось что-то тёмное, тёплое и, по словам Маруси, «как раз такое, чтобы в доме видели силу, а не слабость».

Дуняша тем временем воевала с моей косой, приглаживая выбившиеся пряди, и виновато вздыхая, если дёргала слишком резко. Когда с одеждой и волосами было покончено, Маруся отошла, посмотрела на меня прищурившись и решительно сказала:

— Румян надобно.

— Зачем? — не поняла я.

— Бледноваты вы, матушка-княгиня. Для виду бы…

Я не стала спорить. Если идти показывать всему дому, что я жива и в здравом уме, то выглядеть надо соответственно. Маруся нанесла румяна быстро и умело. Я покосилась в зеркало. Выглядела я после ее манипуляций действительно гораздо лучше.

— Вот теперь как надо, — одобрила служанка, довольная своей работой.

Я мысленно с ней согласилась и кивнула:

— Идём.

Обе служанки тут же подобрались. Маруся, как и прежде, пошла впереди, без лишних слов распахивая двери передо мной, Дуняша шла чуть сзади и сбоку.

Я же старалась делать самый невозмутимый вид, на какой была способна, хотя внутри меня всё было не так величаво. Во-первых, платье оказалось тяжёлым, во-вторых, голова после этого чудесного отвара яснее не стала, зато горечь держалась еще как. А в-третьих, я совершенно не понимала, куда именно меня сейчас ведут и что именно должна сказать, когда доберусь до этой сцепившейся кухонной братии.

Чем дальше мы шли, тем больше я понимала, что весь дом уже на ушах. Где-то хлопнула дверь, за стеной заплакал ребёнок. Навстречу попалась женщина с полотном в руках. Увидев меня, она отступила к стене и поклонилась так поспешно, словно я могла наказать её уже за то, что она дышит в мою сторону.

Чуть дальше двое парней с кадкой воды едва не врезались друг в друга, пока пытались согнуться при виде меня пополам.

Я ничего не говорила, просто шла дальше, но чувствовала, как на меня смотрят. Ну да. Всем же надо убедиться, что я ещё не сдохла.

Чем ближе мы подходили к кухонной половине, тем явственнее нарастал шум. Два голоса перебивали друг друга с таким азартом, что я невольно замедлила шаг.

— Это Прасковья? — уточнила я вполголоса у Маруси.

— Она самая, матушка-княгиня, — вздохнула та. — И кухарка с ней. С утра уже.

Я остановилась перед дверью, выдохнула, расправила плечи и вошла. Внутри оказалось жарко и душно. От печей тянуло теплом, паром и запахом мяса. Вдоль стен стояли столы, миски, горшки, корзины, связки трав, кадки с водой.

Впереди, с тяжёлой связкой ключей на поясе, стояла сухая прямая женщина лет под пятьдесят. Острый нос, сжатые губы, цепкий взгляд — это, должно быть, и была Прасковья, а напротив неё, раскрасневшись и уперев руки в бока, располагалась, по-видимому, главная кухарка: толстая и круглолицая.

Заметив меня, Прасковья дёрнулась первой и вдруг поспешно бухнулась на колени:

— Матушка-княгиня! Да я же для вас стараюсь! После того, что вчера было, как я без вашего слова из кладовой что выдам? А ну как опять кто отраву подсыплет? Я ж не себе берегу, я дому берегу, вам берегу!

— Да что ж она такое мелет, бесстыжая! — тут же взвилась кухарка и, не желая уступать, тоже рухнула на колени, только с другой стороны. — Я Марфе отвар велела варить! И бульон ей нужен, и людям обед нужен! А эта встала поперёк, будто теперь весь дом голодом морить положено!

— А я, значит, просто так поперёк встала? — вскинулась Прасковья. — После того, что с княгиней-матушкой ночью сталось, я и вовсе без нового слова ничего открывать не смею! Опять кто-нибудь в горшок дряни подсыплет, а виновата кто будет? Прасковья! Всегда Прасковья! И без того нынче неспокойно: волки к самой околице подходят, а следы в снегу мужики видели такие, что не поймёшь, зверь шёл или ещё кто.

— Да кто тебе что подсыплет, полоумная ты баба? — заорала кухарка. — Ты сама хуже волка!

— А если опять отрава?!

— А если с голодухи люди падать начнут?!

— Тихо. — я сказала негромко, но этого хватило, чтобы они сразу замолкли.

И тут за моей спиной кто-то кашлянул, я обернулась: в дверях стоял Михаил.

Глава 5

Михаил стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел так спокойно, что сразу стало ясно: помогать он не собирается.

Слушает, значит. Ждёт, как я выкручусь. Именно о такой супружеской поддержке я, конечно, и мечтала всю жизнь.

Я перевела взгляд обратно на Прасковью и постаралась заговорить как можно ровнее:

— Открывай кладовую, давай кухарке всё, что нужно, и перестань орать, как на пожаре.

Честно говоря, я не до конца понимала, в чём именно здесь был спор. Что можно брать из кладовой, что нельзя, но одно я знала точно: людей без еды оставлять нельзя.

Прасковья же посмотрела на меня с таким видом, будто ждала чего угодно, но только не этого. Она вцепилась в ключи так, будто я велела ей не кладовую открыть, а голову себе снять.

— Матушка-княгиня… не могу.

— Это ещё почему? — спросила я уже жёстче.

Она покосилась сначала на кухарку, потом на Марусю с Дуняшей, потом на Михаила и опустила глаза.

— Потому что вы сами велели, — выдохнула она. — К заднему ларю не притрагиваться, и к тому, что в дальней кладовой, тоже. Я бы вам сказала… только не при всех.

На кухне повисла тишина. Я заметила, как Михаил перестал подпирать косяк и едва заметно выпрямился. Ничего не сказал, только посмотрел на Прасковью так, что та ещё ниже опустила голову. О чем это она интересно? Что это за секреты у нее со старой Ярославой были?

Я перевела взгляд с неё на кухарку, потом на вытянувшиеся лица служанок и быстро всё взвесила. Что бы там ни было в этой кладовой, разбираться с этим сейчас, при всех, точно не стоит. Мало ли что прежняя Ярослава туда спрятала.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда поступим так, кухарка прямо сейчас получает всё, что нужно для Марфы и для обеда, а мы с тобой, Прасковья, спокойно идём в кладовую и смотрим, что там у нас такого важного. Заодно покажешь мне те травы, о которых ты толкуешь.

Кухарка первой вскочила на ноги, будто боялась, что я передумаю. Прасковья поднялась медленнее, сжимая связку в руке. Я кивнула ей, мол, веди, и уже развернулась к двери, когда краем глаза поймала движение. Михаил оказался рядом раньше, чем я успела сделать шаг:

— Прасковья, выдай для кухни все, что нужно сама, а матушка-княгиня пойдёт со мной. У меня к ней срочное дело.

Я медленно повернула голову к князю. Нет, ну какая прелесть. Сам вытащил меня из комнаты, дал мне влезть в кухонную свару. А теперь, когда мне стало хоть немного интересно, у него вдруг дело. Сам бы и разбирался тогда.

Но в слух я этого, разумеется, не сказала. Князь тем временем перевёл взгляд на Марусю и Дуняшу:

— Останетесь здесь, поможете на кухне, а княгиню я сам провожу.

Служанки тут же поклонились, Дуняша, кажется, даже облегчённо. Прасковья на мгновение застыла со своей связкой, но кухарка успела ухватить её за локоть и потащить к кладовой.

Михаил направился к выходу, не оглядываясь. Я пошла следом, а куда деваться? Слуги кланялись нам по дороге, я кивала в ответ и пыталась угадать, что за срочное дело. Марфе хуже? Кто-то ещё что-то натворил? Или, может, в доме всплыла ещё какая-нибудь дрянь, о которой мне пока милостиво не сообщили?

К тому моменту, как мы дошли до моей комнаты, я уже успела на придумывать столько бед, что самой стало не по себе.

Только когда за нами закрылась дверь, Михаил наконец заговорил.

— Я просил тебя показаться людям, Ярослава, а не устраивать ревизию и идти таскать мешки с крупой, — голос был низкий, с едва заметной хрипотцой. — Хочешь околеть окончательно?!

Я невольно фыркнула. Он что это, сердится на меня, что себя не берегу?

— Мешки я не таскала. Только хотела посмотреть, о чем там Прасковья толкует. Между прочим…

— Между прочим, почему отвар от доктора так и стоит не тронутый? — перебил он, кивнув на кружку, которую Дуняша оставила на столике.

Ну уж нет! Эту гадость я пить точно сейчас не буду.

— Я в порядке, — сухо ответила я, — Уже пришла в себя. Можешь не переживать, князь.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу.

— Погорячился я утром. Увидел Марфу, и подумал, ты опять за старое взялась. Наговорил… лишнего. А ты, выходит, и не виновата была.

Я подняла бровь: это он о том, что сказал: «нас давно нет»? Так вроде по сказке так оно и было, отношения между князем и женой были в ней никакие, где тут лишнее?

Михаил шагнул ближе, и я невольно отступила спиной к столу.

— Я был не прав, — сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза.

Затем взял меня за локоть и резко притянул к себе за талию. Я едва успела упереться ладонями ему в грудь, чтобы между нами осталось хоть какое-то расстояние.

— Ярослава Мстиславовна, я пришёл извиняться. Раз уж я виноват… — голос стал ниже, с хрипотцой, — то бери своё.

У меня глаза полезли на лоб.

— …что брать? — переспросила я, искренне надеясь, что ослышалась. — Какое своё? Ключи от кладовой? Или ты про отвар?

Михаил тихо хмыкнул, явно не поверив в мою внезапную «глухоту». Его ладонь скользнула по спине, поглаживая позвоночник. Я дёрнулась, пытаясь вывернуться, но он удержал без особых усилий.

— Не прикидывайся, Ярослава, — проговорил он низко, в самое ухо. — Раньше сама требовала, а я… отговаривался, отмахивался, уходил. Теперь я сам пришёл долг супружеский отдать, первый раз за много лет.

У меня челюсть медленно поехала вниз. Я едва не застонала, злая свекровь из сказки, оказывается, ещё и сексуально домогалась собственного мужа. А теперь этот муж, впервые за годы, сам пришёл «исполнить долг» и ещё гордится подвигом!

— То есть… ты сейчас мне одолжение делаешь? — выдохнула я. — «Ладно, жена, раз я виноват, бери тело, я потерплю»?!

Я извернулась ужом, выскользнула из его рук и отскочила за стол. Михаил же так и остался стоять с растерянным видом. Видимо не ожидал, что, придя героически «принести себя в жертву», его жертва вдруг убежит.

Нужно было срочно что-то придумать. Объективно, князь, был конечно, симпатичный: высокий, с этой тёмной аккуратной бородой и низким голосом, от которого внутри что-то трепетало. Я, может, и не возражала бы в другой жизни. Но в другой жизни я бы знала человека дольше, чем полдня!

А с Михаилом мы познакомились сегодня утром, если считать честно. И за это время, он успел меня обвинить в попытке убийства, заставить идти больной показываться людям, а теперь вот пришёл долг отдавать, как в банк!

Выгонять его сейчас, наверное, в нынешних обстоятельствах не лучшая стратегия. Но и пользоваться «шикарным предложением» настроения не было абсолютно точно.

— Михаил Ростиславич, — произнесла я как можно мягче, — я оценила ваш… порыв. Первый раз сам пришли, да ещё и с таким… щедрым предложением. — Я позволила себе быстрый взгляд чуть ниже его пояса и тут же вернула глаза к его лицу, — Но давайте не сегодня. Я еще слаба после вчерашнего, голова кружится… А если мы сейчас начнём «исполнять супружеский долг», то я рискую отключиться прямо под вами. И что тогда люди скажут?

Я попыталась улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от неловкости.

— К тому же… вы утром сказали, что «нас давно нет». Дайте мне хоть пару дней поверить, что это было сгоряча. А то вдруг вы завтра снова передумаете, а я уже привыкну к такому внимательному мужу… — Я провела пальцем по краю стола. — А я, знаете ли, быстро привыкаю к хорошему.

— Значит… не сегодня? — спросил он низко.

— Не сегодня, — подтвердила я, улыбаясь уголком губ.

Михаил смотрел на меня несколько долгих секунд, потом выдохнул, отступил на шаг и кивнул:

— Отдыхай. До завтра попрошу тебя не беспокоить попусту.

Дверь за ним закрылась с тихим стуком. Я осталась одна посреди светлицы. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала версту, я опустилась на край кровати и тихо, нервно засмеялась.

— Это же… 18+, мать его, — выругалась я в пустоту. — В оригинальной сказке такого точно не было.

Глава 6

Остаток дня я провела в светлице. Михаил выполнил обещание: никто меня не беспокоил. Дуняша появлялась дважды, первый раз принесла обед: миску горячей каши с мясом и кружку с чем-то ягодным, поставила на стол и замерла в поклоне:

— Кухарка спрашивает, не желаете ли чего особого к ужину, матушка-княгиня?

— Не желаю, — сказала я. — Пусть сама решает.

Дуняша явно удивилась, видимо, прежняя Ярослава «сама решала» всегда и по каждому поводу, но ничего не сказала и ушла.

В итоге на ужин у меня был хлеб, варёное мясо, мочёные ягоды в плошке и горячее питьё, на этот раз с мёдом.

— Прасковья велела передать, что в кладовой всё в порядке, — сообщила она, расставляя еду. — И что завтра все покажет, как вы велели.

— Хорошо, — кивнула я.

В остальное время, в течении дня, я методично обыскивала комнату: три сундука, два короба у стены, полки с шкатулками. Я перебрала все, одежду, украшения, меховые накидки, гребни из кости, пояса с вышивкой.

Вот только никаких писем, никаких дневников, никакой записки с пометкой: «прочти это, попаданка» не обнаружилось. Прежняя Ярослава либо ничего не писала, либо хорошо прятала.

За окном по-зимнему быстро темнело. Вместе с ужином Дуняша принесла светильник, плошку с маслом и фитилём. Огонёк был маленький, тёплый и совершенно бесполезный для чтения или разглядывания чего-либо мельче монеты.

Я смотрела на этот огонёк и думала, значит, так здесь живут. Если темнеет, то ложишься и ждёшь утра или жжёшь масло, которого, судя по стенаниям Прасковьи о запасах, всегда не хватает.

Я попыталась вспомнить хоть что-нибудь из физики, что проходила в школе: про электричество, лампочку, нить накаливания, вольфрам и вакуум. Принцип примерно я помнила, но как все это воспроизвести понятия не имела.

— Ладно, — сказала я огоньку. — Лампочку я не изобрету. Может, хоть свечи придумаю как получше сделать.

Огонёк не ответил. Я легла на кровать, укрылась и закрыла глаза.

***

Утром я проснулась, и первые три секунды всё было хорошо. Потом я почувствовала косу на груди, открыла глаза, увидела красный полог, и вспомнила всё, что случилось.

Настроение мгновенно рухнуло. Я до сих пор свекровь в сказке, и сегодня мне предстоит дальше как-то всё разруливать.

— Ну, — сказала я потолку, — просыпайся, Ярослава Мстиславовна. Сегодня будем дальше спасать твою репутацию.

Я крикнула служанок, и Дуняша с Марусей тут же вбежали в комнату. Они умыли меня тёплой водой с душистыми травами, расчесали и заплели мою неподъёмную косу, помогли надеть тёмно-вишнёвый сарафан с золотой вышивкой. Я же все это время чувствовала себя манекеном в музее народного костюма.

Завтрак приказала подать сразу сюда, мне принесли густую пшённую каша с маслом, творог со сметаной, мёд и тёплый сбитень. Было неожиданно очень вкусно. Я ела и думала, что в моём времени такой завтрак стоил бы как поход в дорогой ресторан. Всё натуральное, всё свежее, фермерские продукты, никакой химии и пальмового масла.

После завтрака в дверь тихо постучали.

— Матушка-княгиня, — донёсся голос Прасковьи. — Вы велели показать кладовую. Я готова.

Ну вот и началось. Сейчас посмотрим, насколько глубоко старая Ярослава успела себя закопать.

Мы шли долго: через задний двор, потом спустились по узкой, почти тайной лестнице в полуподвал. Прасковья открыла тяжёлую дверь, окованную железом, и пропустила меня вперёд.

Я вошла и в нос сразу ударило острым запахом сушёных трав, прелого зерна, а от бочек тянуло чем-то кислым.

— С чего начнём, матушка-княгиня? — спросила Прасковья едва слышно.

— С трав, — ответила я. — Про что ты вчера говорила.

Ключница кивнула и повела меня в дальний угол кладовой, где стоял большой, окованный железом сундук и откинула крышку. Внутри аккуратными рядами лежали сушёные пучки, мешочки и несколько глиняных горшочков.

— Вот это вы велели не трогать, — прошептала она. — Особенно вот эти три.

Я наклонилась, на одном горшочке была едва заметная надпись: «Сон-трава» рядом «Белена», «Волчья ягода», «Арсеник»…

Арсеник… это так кажется мышьяк называют? Охренеть! Да у меня тут целый аптечный склад для серийного отравителя.

— Почему ты так боишься? — тихо спросила я. — Думаешь, я тебя обвиню в том, что меня опоили?

— Матушка… все знают, что ключи от этой кладовой только у меня. Если кто-то подмешал вам зелье… то виновата буду я.

— А ещё у кого были ключи? Кто вообще мог сюда попасть?

Прасковья покачала головой.

— Никто. Замок только один, а ключей всего два. Один у вас всегда был, второй — у меня. Я его даже ночью под подушкой держу… — Она вдруг осеклась и посмотрела на меня почти умоляюще. — Матушка, клянусь Богородицей, я ничего вам не подсыпала! Я же вам верой и правдой…

— Верю, — прервала я её. — Но кто-то всё равно это сделал. Значит, либо ключей было больше, либо…

Я замолчала, потому что в голове внезапно щёлкнуло. Постойте-ка…

Вчера я несколько часов методично перебирала все сундуки, шкатулки и короба в своей светлице. Пересмотрела каждую вещь, каждую шкатулку с украшениями. Ключей я среди вещей не видела, ни одного.

— Прасковья, — медленно произнесла я, поворачиваясь к ней. — А где именно я обычно держала свой ключ от этой кладовой?

Ключница моргнула, явно растерявшись от вопроса.

— На поясе, матушка. Вы его всегда носили с собой, на специальном серебряном кольце вместе с другими важными ключами.

Я невольно коснулась пояса. Сейчас там не было никакого кольца, а у меня оказывается и еще какие-то важные ключи были. По спине пробежал холодок, значит, что кто-то мог спокойно заходить сюда, пока я валялась без сознания, а может ключи пропали и еще раньше.

Но показывать Прасковье, насколько я растеряна, было нельзя. Так что, медленно выпрямившись, и стараясь сохранить каменное выражение лица, я спокойно добавила:

— Ладно, а с припасами что? Почему пускать сюда никого не хотела?

Прасковья заметно расслабилась, видимо, обрадовалась, что разговор ушёл от ядов и ключей. Она подошла к другому, ещё более массивному сундуку и с усилием подняла крышку.

— Вот здесь, матушка.

Внутри аккуратными стопками лежали дорогие ткани, серебряные кубки, янтарные бусы, шёлковые пояса и несколько штук тонкого заморского сукна. Всё это явно стоило немалых денег.

— Это остатки приданого старшей невестки, Авдотьи, — тихо произнесла Прасковья. — Вы… почти всё уже купцам распродали. Говорили, что «раз девка не рожает, пусть хоть польза от её сундуков будет».

Я молча смотрела на содержимое.

— Часть серебра вы отправили своему батюшке, — продолжала ключница, опустив глаза. — Говорили, что «князь всё равно не считает, а отцу надо помогать». А остальное… на ваши нужды, на меха, новые украшения, мази, притирочки.

Я молча смотрела на сундук. То есть я не просто стерва, я еще и собственную родню граблю.

— Закрывай, — сказала я наконец. — И больше без моего прямого приказа ничего из этого сундука не трогать. Авдотье… вернём, что ещё можно.

Прасковья посмотрела на меня так, будто я только что заявила, что собираюсь летать на метле.

— Матушка?..

Я обвела взглядом остальные полки и спросила как можно спокойнее:

— Есть что-то ещё, что я велела подготовить?

Ключница помялась, потом неохотно кивнула и подвела меня туда, где стояло несколько больших плетёных корзин и два крепких ларя.

— Вот… собрано для отвоза в лес, — тихо сказала она. — Как вы и приказывали.

Я подошла ближе. В корзинах лежали аккуратно упакованные продукты: большие куски вяленого мяса, мешки с зерном, мёд в запечатанных глиняных горшках, сушёная рыба, соль и даже небольшой бочонок с крепким мёдом.

Прасковья продолжала, не поднимая глаз:

— Если в этот раз опять брать из княжеских запасов, то до лета может не хватить. Особенно зерна и мёда. Люди уже ропщут, что запасы тают. Как прикажете собирать на этот раз, матушка?

Она замолчала, явно ожидая привычных указаний.

— Мы что это регулярно кого-то в лесу кормим?… — медленно проговорила я.

Прасковья кивнула, не решаясь добавить больше.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Это уже не просто тайные яды и распродажа приданого. Зачем старой Ярославе припасы в лес отвозить?

— Напомни-ка, как часто мы всё это в лес отвозим? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Каждое новолуние, матушка. Как вы и приказывали. — Во взгляде ключницы плескался настоящий страх. — И строго-настрого велели, чтобы никто, кроме меня, об этом не знал. Особенно князь.

Глава 7

После возвращения из кладовой я сначала направилась в свою комнату, пытаясь привести мысли в порядок: яды, распроданное приданое, таинственная дань в лес… голова шла кругом!

Но больше всего, сейчас беспокоило другое. Едва закрыв за собой дверь, я бросилась к вещам, которые одевала вчера, потом к шкатулкам, к сундуку с украшениями, к резному ларцу, проверяя по второму кругу… Ключей не было.

Я села на край кровати и несколько секунд просто смотрела в одну точку.

Если я, то есть старая Ярослава, носила их всегда с собой на поясе, то странно, что пропажа обнаружилась только сейчас. А если… княгиня сама их кому-то отдала?

«Кому ты могла их отдать, сволочь? И зачем?» — мысленно обратилась я с своей предшественнице. Та, разумеется, не ответила.

Подозревать всех было бессмысленно и опасно. Если я сейчас начну громко требовать менять замки, тот, кто за всем этим стоит, сразу поймёт, что я что-то раскопала. Нужно действовать аккуратнее.

Я встала, одёрнула сарафан и глубоко вдохнула.

— Ладно, Яся… — пробормотала я себе под нос. — Пора привлекать тяжёлую артиллерию.

— Дуняша! Маруся! — стоило позвать, как служанки мгновенно появились, видимо, дежурили неподалёку.

— Чего изволите, Матушка-княгиня? — поклонились девушки.

— Я хочу видеть князя. Где он сейчас?

Служанки быстро переглянулись, Маруся чуть замялась.

— Князь-батюшка в большой горнице… Там все старосты собрались, приехали из дальних волостей с жалобами и данью. Уже второй час сидят.

— И долго они ещё там будут, как думаешь?

Маруся слегка поклонилась и ответила осторожно, почти извиняясь:

— Трудно сказать точно, матушка-княгиня… Обычно, когда волостей приезжают, князь-батюшка с ними до обеда, а то и до вечерней трапезы сидит. Иногда и дольше, если споры большие.

Дуняша кивнула, подтверждая, и добавила чуть тише, глядя себе под ноги:

— Сегодня много людей собралось… Может, до самых сумерек просидят.

Обе девушки замерли, явно ожидая, что я либо рассержусь, либо прикажу всё равно позвать мужа.

Я немного подумала и спокойно покачала головой:

— Не стоит его тогда отрывать от дел. Но когда совет закончится, и князь освободится, передайте ему, что я хотела его увидеть.

В конце концов ключи пропали не сегодня, несколько часов ничего не решат. А вот если я сейчас вломлюсь посреди совета — это уже будет заметно всем. Лучше дождаться.

Маруся и Дуняша явно облегчённо выдохнули.

— Слушаемся, матушка-княгиня, — в один голос ответили они и снова быстро поклонились.

Я уже собиралась отпустить их, когда с улицы вдруг донёсся громкий, разухабистый шум: лошадиное ржание, мужской хохот, звон бубенцов и чей-то заливистый смех…

Я повернула голову к окну.

— Что это там такое?

— Это, наверное… — начала Маруся и слегка запнулась, — старший княжич, Всеволод Михайлович, с охоты вернулся.

— С охоты, да, — поддакнула Дуняша, но голос у неё был слишком неубедительный.

Я приподняла бровь. С улицы донёсся очередной взрыв хохота, женский визг и звук разбитой глиняной посуды.

— Интересная у него охота, — сухо заметила я.

Служанки покраснели почти одновременно.

— Они… наверное, кабана большого взяли, — промямлила Маруся, глядя в пол. — Вот и… празднуют.

— Да-да, — подхватила Дуняша. — Очень большого.

С улицы снова раздался женский смех, затем чей-то басовитый вопль. Я медленно повернулась к служанкам. Обе девушки стояли, как провинившиеся школьницы, и явно мечтали провалиться сквозь пол.

— Ну идем, — спокойно сказала я.

— Куда, матушка-княгиня? — Маруся и Дуняша одновременно округлили глаза.

— Сына с «охоты» встречать. — мрачно произнесла я.

Когда мы вышли, то картина, открывшаяся передо мной, оказалась ещё «веселее», чем я ожидала.

Посреди двора стоял высокий статный парень лет двадцати: шуба нараспашку, волосы растрёпаны, в одной руке кубок, а в другой — поводья коня. Рядом с ним хихикали две девицы в нарядных платках, а чуть дальше еще какие-то девицы и парни громко ржали, кто-то бренчал на гуслях, кто-то уже лежал в снегу.

А прямо перед ними всеми, в одном тонком сарафане, стояла невысокая худенькая девушка. Длинная светлая коса, почти белая на фоне снега, выбивалась из-под тонкого платка. Лицо у неё было очень бледное, с покрасневшими от слёз глазами и дрожащими губами. Она стояла на снегу в домашних сапожках, обхватив себя руками, чтобы хоть немного согреться.

— Всеволод… пожалуйста, тише. — тихо и умоляюще обратилась она к тому самому шалопаю в распахнутой шубе, — У батюшки совет, люди ждут… а матушка только вчера болела…

«Ага, значит, это и есть Авдотья. А перед ней старшенький», — догадалась я.

— Да ладно тебе, — отмахнулся старший сын, всё ещё улыбаясь. — Я с охоты вернулся, добыча знатная, а ты сразу начинаешь: «тише, тише». Дай человеку хоть немного расслабиться!

— С охоты… — тихо, но отчётливо произнесла она. — А эти размалеванные, значит, тоже часть добычи были? Ты за ними, что ли, охотился?

Всеволод резко повернулся к ней, улыбка стала кривой:

— Что ты сразу придумываешь?! Мы просто повеселились!

Он раздражённо дёрнул плечом и уже собирался пройти мимо жены, когда вдруг заметил меня, стоящую в нескольких шагах. На секунду на его лице мелькнуло удивление, которое быстро сменилось привычной широкой улыбкой.

— Матушка! — громко и весело воскликнул он, широко разведя руки. — А я как раз собирался к тебе зайти!

Он подошёл, слегка пошатываясь, и поцеловал мне руку. Авдотья же стояла чуть в стороне, низко опустив голову.

— Всеволод, — тихо позвала я, но во дворе мгновенно стало очень тихо. — Ты уверен, что ты с охоты пришёл? Что за вид у тебя? И компания? — я смерила румяных девиц, хихикающих за его спиной презрительным взглядом.

Всеволод хмыкнул, всё ещё пытаясь сохранить беспечную улыбку:

— Матушка, ну что ты… Обычная охота. Кабан попался хороший, вот и праздновали немного…

В этот момент Авдотья шагнула вперёд, бледная и дрожащая, и торопливо заговорила, явно ожидая, что сейчас вся вина ляжет на неё:

— Матушка, это я виновата… Я плохо его встретила, совсем не подготовилась… Он же с дальней дороги, устал, а я не вышла сразу, одета не как положено… Со мной ему не весело, я знаю… это я не умею… Это всё из-за меня…

Она говорила быстро, сбивчиво, почти захлёбываясь, и каждое слово звучало так, будто она повторяла его уже сотни раз. Руки у неё тряслись, костяшки пальцев побелели.

«Что же… — мысленно поморщилась я. — Старая Ярослава в выходках этого здоровенного лба всегда ее винила? Или как еще объяснить, что Авдотья вместо него оправдываться начинает?»

Я подняла руку, прерывая девушку, и посмотрела прямо на сына:

— Хорошая охота, Всеволод. Кабана правда не вижу, зато прекрасно вижу, как твоя жена стоит на морозе в одном сарафане, пока ты чужих девок по двору таскаешь.

Всеволод моргнул. Улыбка окончательно сползла с его лица.

— Матушка, ну что ты сразу… — он слегка развёл руками, пытаясь сохранить остатки беспечности. — Мы же просто посмеялись, повеселились немного. Я их даже не трогал, честное слово! Они просто… компанию веселили. Кабан правда был хороший, вот и настроение поднялось.

Авдотья тихо всхлипнула, но быстро прижала руку ко рту.

— Зато я тебя сейчас трону, Всеволод. Через пять минут здесь не должно остаться ни одной лишней души. Праздник окончен.

Всеволод хотел что-то сказать, но я продолжила ещё тише и жёстче:

Я обвела тяжёлым взглядом всю его компанию и добавила, чеканя каждое слово:

— А если хоть кто-то здесь задержится — прикажу выпороть прямо здесь, посреди двора. На глазах у всей челяди. И тебя первого, Всеволод. Чтобы завтра весь город обсуждал, как княжич от матери по заднице получил.

Во дворе повисла мёртвая тишина, даже гусляры замерли. Девицы за спиной сына перестали хихикать и испуганно попятились. Слуги, которые до этого делали вид, что «просто проходят мимо», застыли на месте.

Угрожать взрослому сыну поркой — это, конечно, крайне непедагогично, но, чёрт возьми, тут, похоже, по-другому не объяснить!

Всеволод смотрел на меня с растерянным, почти детским выражением лица. Краска медленно сходила с его щёк.

Я повернулась к Авдотье. Голос мгновенно потеплел:

— Авдотья, пойдём в дом. Ты совсем замёрзла.

Я взяла её под руку. Девушка вздрогнула от неожиданности, но послушно пошла рядом. Когда мы поднимались на крыльцо, я услышала за спиной хриплый голос сына:

— …Расходимся.

Глава 8

Авдотья шла рядом со мной, мелко дрожа. Я крепче прижала её к себе, пытаясь хоть немного прикрыть своим телом от пронизывающего ветра.

У самого крыльца нас догнали Маруся и Дуняша.

— Матушка-княгиня! — выдохнула старшая из служанок. — Куда изволите?

Я остановилась, оглянулась на двор. Хоть голос у Всеволода был хриплый и недовольный, но спорить со мной он не решился, и сейчас раздавал последние указания.

— Сын же говорил, что собирается в малую горницу праздник продолжать, — тихо пробормотала я. — Так что туда и идем, и принесите нам чаю с мёдом и травами. Авдотье нужно согреться.

Прежняя Ярослава, судя по взгляду служанок, в малой горнице прежде чай с невестками не гоняла.

— Матушка… — тут же испуганно пискнула Авдотья, — Может, не надо чаю… Я уже согрелась. Правда-правда. Я лучше пойду к себе, не буду вам мешать…

— Слушать ничего не хочу, — отрезала я. — Не упирайся.

Я решительно потянула ее за собой. Авдотья испуганно пискнула, но сопротивляться не посмела. Я практически утащила её вверх по крыльцу, крепко держа под руку.

Малая горница встретила нас уютным теплом. Я сразу усадила Авдотью на лавку ближе всего к печи, а сама села рядом.

Через пару минут прибежала Дуняша с подносом, на котором было два глиняных стакана с душистым чаем, мёд в небольшой плошке, сушёные ягоды и несколько пряников. Поставив всё на стол, девушка поклонилась и вышла, оставив нас вдвоём.

— Пей, давай, — Я подвинула Авдотье стакан.

Она взяла стакан, но пить не спешила, смотрела на него, будто там мог быть яд. Похоже, раньше Ярослава звала её «поговорить за чаем» только тогда, когда хотела окончательно добить морально или вообще отравить.

Я немного помолчала, давая ей прийти в себя, потом тихо спросила:

— Ну и что ты сама думаешь про сегодняшнее поведение Всеволода?

Авдотья открыла рот, собираясь ответить, но в этот момент дверь скрипнула, мы обе одновременно повернули головы. На пороге стоял хмурый Всеволод. Шубу он уже снял, а волосы пригладил. Он обвёл нас тяжёлым взглядом, задержался на стаканах с чаем, на Авдотье, которая мгновенно сжалась, и наконец остановился на мне.

— Ну и что это такое, матушка? — начал он с порога, голос низкий и злой. — Почему ты меня при всех позоришь? При челяди, при гостях? Как мальчишку! «Выпорю», «вон из дома»… Я что, холоп последний?

Всеволод сделал шаг вперёд, явно распаляясь.

— Я с охоты вернулся, люди радовались, а ты меня при всех… как щенка! Про меня теперь весь двор будет шептаться!

Я спокойно выслушала его тираду и чуть приподняла брови в ответ:

— Это я тебя опозорила? Серьёзно? А не ты сам себя опозорил, Всеволод Михайлович? Ты как с женой на людях обращался? Притащил во двор гулящих девок, сам в шубе нараспашку, а Авдотья в одном сарафане на снегу стоит и мёрзнет. И вместо того чтобы её в дом завести, ты ещё и отмахиваешься от неё, как от надоедливой мухи. Это, по-твоему, нормально для княжича?

Голос у меня становился всё жёстче.

— Ты наследник. Старший сын. Люди на тебя смотрят. Что они сегодня увидели? Что княжич может свою жену на морозе держать, пока сам с чужими бабами веселится? И ты ещё имеешь наглость приходить сюда и жаловаться, что я тебя «опозорила»?!

Всеволод покраснел до ушей. Он явно не ожидал такого поворота.

— Матушка, ну что ты… Я же не специально! Просто повеселились после охоты, а она сразу в слёзы…

Я наклонилась чуть вперёд и посмотрела ему прямо в глаза, не давая отвести взгляд.

— Ты боишься, что теперь весь двор будет шушукаться, будто старший княжич мать слушается? — тихо, почти ласково спросила я. — Ох, Всеволод… Да ты должен Богу молиться, чтобы именно об этом и шептались! Представь, что будет, если другой слух пойдёт! Мол, старший княжич с охоты вернулся, девок целую ватагу притащил, а жену на морозе оставил. Понимаешь, что тогда будет?

Всеволод нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню.

— Что? — буркнул он, всё ещё с вызовом.

— Что-что! — жёстко отрезала я. — Скажут: видать княжич-то гулящий, чужих баб портит! — я сменила тон и заговорила ехидным, передразнивающим голосом, — Теперь любая из них через девять месяцев может смело на тебя показывать!

Всеволод резко дёрнулся, лицо пошло багровыми пятнами. Он явно представил, как именно это будет звучать из уст дворовых баб.

— Да не было у меня ничего! — почти выкрикнул он. — Я их пальцем не тронул!

— А при чём тут это? — уже жёстким голосом парировала я. — Да при том! — вскинулся он, шагнув вперёд. — Пусть болтают, мне что, за каждым языком бегать? Я княжич, между прочим! Охота, веселье — нормальное дело для мужчины. Все так живут!

Я чуть прищурилась, спокойно давая ему выговориться. Когда он наконец замолчал, тяжело дыша, я тихо, но очень веско ответила:

— Вот именно. Ты — княжич. Поэтому с тебя и спрос другой, и интерес к тебе у людей другой. Все видели, как ты во дворе с размалёванными девками гулял, а твоя жена в одном сарафане на снегу стояла и плакала. Теперь каждая из тех девиц, если вдруг «случайно» понесёт, будет кивать именно на тебя. И что ты будешь делать? Чужого ребёнка в дом брать? Или по дворам прятаться? Никто не поверит, что ты не причем.

Я сделала паузу, мысленно усмехнувшись самой себе. Судя по тому, как стремительно бледнел Всеволод, до него мои слова потихоньку начинали доходить.

На миг мне даже стало его жаль. Всё-таки он ещё совсем молодой парень, но я тут же отогнала эти эмоции. Если не напугать его сейчас так, чтобы навсегда отбить охоту к подобным «весельям», потом будет только хуже. А раз так, то надо «дожимать».

Всеволод судорожно сглотнул и тихо, уже без прежней бравады, проговорил:

— Матушка… ну зачем ты так… Я правда ничего такого не делал…

— Репутация, сынок, вещь такая: один раз испачкаешь, потом хоть в кипятке отмывайся, — жёстко ответила я. — И если бы ты с женой ласковый был, слушал её, в обиду не давал — может, кто и поверил бы тебе. А ты что сегодня при всех устроил? Показал всему двору, что Авдотью ни во что не ставишь. На морозе оставил, отмахнулся, как от надоедливой собаки, до слёз довёл. Так кто теперь тебе поверит, что ты ей не изменял? Никто.

Всеволод опустил голову. Щёки его пылали уже не от злости, а от стыда. Он покосился на Авдотью, которая сидела рядом со мной бледная и напряжённая, и впервые за весь разговор, кажется, по-настоящему смутился.

— Авдонюшка… — глухо выдавил он, не поднимая глаз. — Прости. Я… не хотел тебя обидеть.

Авдотья едва заметно кивнула, по её лицу было видно, она сейчас в полнейшем шоке от того, что услышала.

— Одного «прости» теперь мало, сынок, — поспешила добавить я. — Чтобы люди забыли сегодняшний позор и перестали шептаться, тебе придётся очень постараться. Теперь ты будешь носить свою жену на руках. Будешь при всех показывать, как она тебе дорога: и в доме, и во дворе, и когда гости приедут. Чтобы весь двор видел: старший княжич свою Авдотью уважает и любит больше всех на свете. Понял?

Всеволод поднял на меня растерянный взгляд.

— Матушка…

— Иначе, — продолжила я жёстче, — Чужие дети не самое страшное, что случиться может. Потому как репутация изменщика, она же во всем. Если ты в собственном браке верность удержать не способен, то как на тебя в княжестве положиться? Сегодня жену не уважаешь, завтра дружину, послезавтра — весь народ. Все старосты отсюда до самых дальних волостей будут шептаться: «Старший княжич ненадёжный». И когда придёт время, никто не захочет идти за тобой и присягать по-настоящему. Потому что как быть верным тому, от кого самого верности ждать не приходиться?

Конечно, я сильно накручивала, но, если не напугать его по-настоящему, он так и будет продолжать себя вести. Как ещё достучаться, если не через самое больное?

Всеволод сидел уже совершенно белый. Руки его дрожали, он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался глубокий ужас.

Я выдержала паузу, давая ему до конца прочувствовать сказанное, и тихо, но твёрдо закончила:

— В общем, хочешь, чтобы тебя уважали как будущего князя, начинай с того, что уважаешь свою жену. Иначе… — я развела руками, позволяя ему додумать самому.

Всеволод молчал несколько долгих секунд.

— Я понял, матушка, — хрипло сказал он. — Я… всё понял. — Он повернулся к Авдотье. — Авдонюшка… прости меня. Я сегодня как последний дурак себя вёл.

Я уже думала, что на этом и закончим, но Авдотья вдруг подняла голову.

— Я тебе сколько раз говорила, Всеволод… — тихо, но неожиданно твёрдо произнесла она. — Я тебе не игрушка и не пустое место, если тебе со мной скучно, то так и скажи! А унижать меня при всех… больше не смей!

Всеволод растерянно моргнул. Видимо, такое от всегда тихой и покорной жены он услышал впервые.

«Ого, — мысленно фыркнула я. — Похоже Авдотья наконец почувствовала за собой силу и решила не упускать момент. Умница, девочка, давно пора!»

Я поднялась с лавки.

— Ну вот и хорошо, что вы друг друга услышали, — спокойно сказала я. — А у меня еще свои дела есть. Маруся! Дуняша!

Служанки зашли сразу, стоило позвать.

— Проводите меня к Марфе, — распорядилась я. — Хочу узнать, как она себя чувствует после вчерашнего.

Я вышла, оставив молодых наедине. Идя по коридору, тихо выдохнула и едва заметно улыбнулась. Сегодня я впервые почувствовала, что могу хоть что-то изменить в этом доме, и это чувство очень вдохновляло. Неплохо для второго дня в роли злой свекрови.

Осталось только узнать, куда запропастился третий сын…

Глава 9

В комнату Марфы я вошла тихо, почти на цыпочках. Она лежала на кровати, а неподалеку от нее в углу тихо пряла служанка. Увидев меня, девушка вздрогнула и попыталась приподняться на подушках. Лицо у неё было всё ещё бледное, но уже не такое мраморное, как вчера. За моей спиной тихо вошли Маруся и Дуняша — встали у дверей на случай, если что понадобится.

— Матушка … — прошептала Марфа вместо приветствия.

— Лежи, — я подняла руку и подошла ближе. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Лекарь сказал, ребёнок держится. Сердце у него бьётся ровно.

Я кивнула, присела на лавку рядом и позволила себе искреннюю улыбку.

— Вот и хорошо. Значит, будем беречь вас обоих.

Марфа смотрела на меня с осторожным удивлением. Я огляделась.

— А где Павел?

— С батюшкой на совете, — тихо ответила она. — Когда совет начался, Всеволод на охоте был, так что Павел вместо него пошел помогать отцу…

Я мысленно выругалась. Из-за того, что старший лоботряс, среднему вместо него отдуваться на совете. Красавец, Всеволод, ничего не скажешь!

Марфа помолчала, потом повернулась к одной из моих служанок.

— Дуняша… долго ли они там ещё, не слышно? — голос у неё слегка дрогнул.

Дуняша покачала головой:

— Пока не выходили, Марфа Андреевна.

Марфа кивнула, но пальцы её продолжали нервно мять край одеяла, комкая ткань. Она несколько раз сглотнула, будто слова застревали в горле, и только потом, не поднимая глаз, тихо добавила, будто сама с собой:

— Интересно… Павел рядом с батюшкой сидит?

Марфа прикусила губу, взгляд метнулся к двери, потом обратно к одеялу. Было видно, как она пытается держать себя в руках, но у неё плохо получается.

Я удивлённо повернулась к своим служанкам.

— А есть из-за чего беспокоиться? Совет опасен может быть?

Маруся и Дуняша быстро переглянулись. Маруся шагнула ближе и, наклонившись к моему уху, зашептала едва слышно:

— Дочь старосты Силантия с отцом приехала. Он её с собой на совет взял, мол, сыновей нет, пусть дочь учится. А Павел как раз сегодня на совет пошел, вместо брата. Вот Марфа и нервничает, матушка-княгиня…

Я невольно произнесла вслух, искренне удивлённая:

— Дочь Силантия? А что с ней не так?

Марфа резко вскинула голову. В её глазах мелькнула боль, смешанная с обидой.

«Это что… какая-то ее соперница?» — мелькнуло у меня в голове.

Точно, Михаил ведь в первый день как я появилась здесь, что-то говорил про какую-то «другую», которую я якобы хотела вместо Марфы. Неужели дочь Силантия и есть эта «другая»? В комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина.

Марфа смотрела на меня так, будто я только что подтвердила все её худшие опасения. Я сухо кашлянула, стараясь сохранить спокойный тон.

— Я к тому, — добавила я уже ровнее, — что на совете им не до глупостей. Там они дела решают. Павел я уверена с отцом сидит. И делает то, что должен, ему там не до… отвлечений. Не переживай, Марфа. Всё будет хорошо.

Марфа отвела взгляд и положила ладонь себе на живот, словно защищая. Несколько секунд она молчала, кусая губу, а потом вдруг заговорила:

— Не переживай… — повторила она мои слова с болезненной усмешкой. — Я тут лежу с животом… А она там, рядом с ним. Будет сидеть, улыбаться, глазки строить… руку «случайно» заденет, под столом ножкой прижмётся к его бедру… А Павел — он же мужчина, устанет… — голос стал высоким и ломким, — и не оттолкнёт.

Она резко замолчала, будто испугалась самой себя.

— Я глупости говорю… — быстро добавила она, опустив голову. — Простите, матушка.

Первым порывом у меня чуть не вырвалось: «А нафиг тебе такой муж, если он на первую же улыбку поведётся?» Но я вовремя прикусила язык, здесь не двадцать первый век. Здесь нельзя просто сказать «найдёшь лучше». Здесь если муж изменит, то виновата всегда жена: «не уберегла», «не удержала», «плохо ублажала».

Я глубоко вдохнула и твёрдо ответила:

— Павел теперь не просто твой муж, он отец твоего ребёнка, а это уже совсем другое. Он не мальчик уже, чтобы на каждую ножку под столом кидаться.

Марфа подняла на меня глаза, в них явно было удивление. Я повернулась к Дуняше:

— А чтобы тебе было спокойнее… Дуняша, сходи сейчас к горнице, где идёт совет. Передай слугам, которые у дверей дежурят: как только Павел выйдет, то пусть сразу идёт сюда, к Марфе, не задерживаясь нигде. Скажи, что это мой приказ.

Дуняша поклонилась и быстро вышла.

Марфа смотрела на меня так, будто я только что совершила чудо. Она открыла рот, но ничего не сказала, только крепче прижала ладонь к животу. Через несколько минут Дуняша вернулась, слегка запыхавшаяся.

— Матушка-княгиня, — быстро заговорила она, — совет только-только закончился. Старосты остаются у нас на ночь, будут вечерять. Павлу я всё передала, он сказал, что сейчас придёт.

— Хорошо, — кивнула я и встала. — Проводите тогда меня к князю. Раз совет закончился, могу поговорить с ним.

Мы вышли из комнаты Марфы, и дверь за моей спиной тихо притворилась.

В доме стоял шум: где-то переговаривались мужчины, скрипели лавки, хлопали двери, слуги сновали быстрее обычного, стараясь никому не попасться под руку. У самой большой горницы мы замедлились. Я уже собиралась войти, когда из проёма вышел Михаил.

— Ты вовремя, — сказал он негромко. — Я как раз собирался к тебе.

«Опять этот взгляд, — мелькнуло у меня в голове. — Как тогда, в светлице, когда он пришёл «долг супружеский отдать». Сейчас он снова смотрит на меня так же…»

Мы отошли чуть в сторону от двери.

— А зачем ты хотел ко мне идти? — спросила я первой.

Михаил посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, потом повернулся к двум слугам, которые как раз проходили мимо:

— Вы двое, идите баню затопите. И чтобы пар стоял хороший.

Слуги замерли.

— Князь-батюшка… так завтра же банный день, утром ведь завтра печи топиться будут…

— Я сказал сегодня, — отрезал Михаил, не повышая голоса, но тон был такой, что желание возражать у слуг отпало. — Устал на совете. Вымыться хочу.

Слуги поклонились и быстро ушли выполнять приказ. Михаил снова повернулся ко мне.

— А ты чего пришла? — спросил он, слегка приподняв бровь. — Про совет спросить? Или про дочь Силантия узнать?

Я чуть опешила, но он не дал мне ответить.

— Сразу скажу, — продолжил Михаил твёрдо, — я их приказал в соседнем тереме разместить. Сюда к нам не пущу, даже не проси. Другие старосты пусть тут ночуют, но ее не позволю.

Я на мгновение растерялась. Он что, решил, что я из-за этой девицы пришла?

— Нет, я не по этому поводу. — Я зажмурилась и только потом добавила, — Я кажется, ключи потеряла.

— Какие именно? — спросил он спокойно.

— Все! — ответила я. — Те, что на поясе были. Там и от кладовой ключ был. Я всё перебрала у себя. Ни в сундуках, ни в шкатулках нигде нет. В общем, или я их потеряла, или их кто-то украл, пока я с отравлением слегла. Поэтому было бы хорошо замки сменить.

Михаил помолчал, глядя на меня сверху вниз. Потом медленно кивнул.

— Замки сменить… Хорошо.

Я уже начала расслабляться, когда он сделал полшага вперёд, почти прижав меня к стене.

— Только этого мало.

— В каком смысле? — я невольно напряглась.

Михаил чуть склонил голову, разглядывая меня так, будто видел впервые.

— Если ключи не потерялись, значит их взяли. Придётся поднимать всех, кто к тебе заходил в тот вечер… трясти людей, лезть в сундуки. Дело серьёзное.

Его взгляд медленно спустился по моему лицу, задержался на губах, вернулся к глазам. Голос стал низким, почти интимным:

— За такую услугу с тебя причитается, Ярослава.

— Что ты хочешь? — у меня пересохло в горле.

Михаил наклонился так близко, что его дыхание обожгло мне висок. Губы почти коснулись уха.

— Сегодня баню уже топят, — тихо произнёс он. — Приходи. Потрёшь мне спину… веничком похлестаешь. Как раньше.

«Точно, как в тот раз, — подумала я. — Тогда он якобы извинялся, а теперь ключи использует как предлог. Ну и выдумщик…»

— Михаил… — голос предательски дрогнул. — Я ещё слаба после отравы. Да и слуги сказали, что баня завтра.

Он не отодвинулся, а наоборот, чуть прижался, и я почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Его грудь была горячей даже сквозь рубаху, а тяжёлое и чуть прерывистое дыхание, обжигало кожу у виска.

— Завтра — это завтра, — мягко, но очень уверенно ответил он. — А сегодня я устал, и хочу именно твоих рук.

«Да чего это его так приспичило? — пронеслось у меня в голове. — Он же три года к старой Ярославе почти не подходил, а тут второй раз за два дня сам подкатывает…»

Я попыталась напомнить:

— Я же тебе говорила уже, дай время в твои чувства поверить, а то потом мне будет больно, если ты снова говорить будешь, что «нас нет».

Михаил на секунду замер, но потом тихо, почти нежно усмехнулся.

— Да ты чего… Я же просто про баню. Ничего такого, чистым хочу быть.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Взгляд был тёмный и совершенно не «просто про баню».

— Но если ты еще слаба сегодня… То завтра же банный день. — Его глаза потемнели, дыхание стало глубже, а голос упал до низкого, бархатного шёпота, — И тогда ты точно пойдёшь, без отговорок. Договорились?

Его пальцы легко, почти невесомо провели по моей щеке, будто проверяя, не отстранюсь ли я.

— Завтра ты будешь в бане со мной, и будешь делать всё, что я скажу.

Он выпрямился, развернулся и пошёл по коридору, оставив меня стоять с бешено колотящимся сердцем.

«Я буду с Михаилом в бане наедине» — от этой мысли внутри стало жарко и тревожно одновременно. Похоже на этот раз мне уже точно не отвертеться.

Глава 10

Я вернулась в свою светлицу, закрыла дверь и несколько минут просто стояла посреди комнаты, пытаясь унять сердце.

Перед тем как отпустить меня, Михаил с самым спокойным видом попросил «подобрать что-нибудь нарядное» к ужину со старостами. Так я, собственно, и узнала, что вообще должна на этом проклятом ужине присутствовать. И, честно говоря, новость эта выбила меня из колеи не меньше, чем его утренние намёки на завтрашнюю баню.

Ужин со старостами, замечательно!

А если меня там кто-нибудь о чём-нибудь спросит? Вернее, не кто-нибудь, а тот, кого я, по идее, знаю много лет. А я даже по имени никого назвать не смогу!

Я прошлась по комнате, машинально поправляя складки на рукаве.

Силантий с дочерью, опять же… наверняка они захотят перекинуться парой слов. Что если я их не узнаю? Или, хуже того, ляпну что-нибудь совсем неуместное?

И что я сделаю? Спрошу: «простите, а вы кто вообще?» Или ляпну что-нибудь такое, после чего они решат, что княгиня окончательно сошла с ума?

Я невольно фыркнула. Да, это определённо произведёт впечатление.

Я села у окна, глядя на темнеющий двор. Слуги уже носили блюда и кувшины — ужин явно приближался. В голове крутилось всё сразу: ключи, баня, Силантий, завтрашний день… Нужно было срочно придумать, как выкрутиться, не вызвав подозрений.

Интересно, здесь вообще есть что-то вроде… портретов? Ликов? Да хоть какие-нибудь подобия изображений, по которым можно заранее понять, кто есть кто?

Я медленно выдохнула.

Нет. Так я на ужин идти не могу. Нужно каким-то образом хотя бы выяснить, с кем именно мне предстоит иметь дело. И тут меня вдруг осенило. Я резко развернулась к двери.

— Дуняша! Маруся! — позвала я.

Служанки появились почти мгновенно.

— Матушка-княгиня? — поклонились они.

Я на секунду задумалась, как бы сформулировать просьбу так, чтобы не звучать как человек, который внезапно потерял память.

— Я сейчас с князем говорила, — начала я спокойно, — он упомянул, что сегодняшний совет был… напряжённым.

Служанки переглянулись.

— Некоторые из старост, — продолжила я, чуть понизив голос, — остались недовольны. И я почти уверена, что за ужином они не ограничатся трапезой.

Маруся едва заметно кивнула.

— Я хочу помочь князю, — сказала я. — А для этого мне нужно понимать, о чём они думают и как между собой говорят… когда его нет рядом.

Я сделала паузу, будто взвешивая слова.

— Скажем так… мне было бы полезно услышать их разговоры заранее. Но так, чтобы никто не догадался, что я их слышала.

Дуняша моргнула, потом ещё раз, и вдруг её лицо просветлело. Маруся же и вовсе удивилась не моим словам.

— Конечно, матушка-княгиня, — спокойно ответила Маруся. — Вы ведь так уже делали раньше. Прикажите, мы отведём.

Я едва не выдала себя от радости. Значит, старая Ярослава тоже иногда подслушивала чужие сплетни. Отлично!

— Разумеется, — кивнула я с самым невозмутимым видом. — Но сейчас хочу… убедиться, что понимаете, насколько все серьезно и ответственно.

— Мы понимаем, матушка-княгиня, — спокойно и уверенно сказала Маруся.

Дуняша тоже закивала и добавила чуть тише:

— Мы проведём вас так, как вы любите, тихо и незаметно.

Маруся улыбнулась едва заметно, почти по-деловому, и от этой улыбки у меня внутри неприятно кольнуло: значит, это действительно не первый раз, когда «я так люблю».

— Силантий с дочерью в малой гостевой, — продолжила она. — Их отдельно поселили. Там стена тонкая, слышно хорошо. С них прикажете начать или сперва к остальным?

Я на секунду задумалась. В крови разгоралось любопытство и почти детский азарт.

— Сначала к тем, кто в доме, — решила я. — Хочу понять общее настроение. Силантия с дочерью послушаем позже.

— Как прикажете, матушка-княгиня.

Они повели меня узким, почти незаметным коридором, о существовании которого я даже не подозревала. Мы прошли немного в сторону, потом спустились по крутой деревянной лестнице и остановились у очередной скрытой щели в стене. Маруся осторожно отодвинула небольшую деревянную заслонку.

— Здесь, — прошептала она.

Я наклонилась.

Щель оказалась достаточно широкой, чтобы не только слышать, но и видеть. Комната по ту сторону была освещена, и я различила троих мужчин за столом. Один сидел боком ко мне, широкоплечий, с густой бородой; второй — худощавый, с острым лицом, нервно постукивал пальцами по столу; третий, постарше, развалился на лавке так, будто это его дом.

Голоса доносились чётко.

— Я тебе говорю, Фёдор, — буркнул бородатый, — добром это не кончится.

В ответ шумно вздохнул худощавый.

«Один уже есть — Фёдор» — мысленно сделала я пометку.

— Да что ты всё заладил, Гаврил? Князь сам разберётся. — ответил тот.

«Второй – Гаврил» — еще одна мысленная заметка.

— Разберётся? — фыркнул третий, тот, что постарше. — Если князь не наведёт порядок в собственном доме, то Мстислав всем головы поснимает. Ярослава — его любимая дочь. А ты, Федор, сидишь и делаешь вид, что ничего не происходит.

— Да знаю я, чья она дочь, — раздражённо отмахнулся Фёдор. — Только жить с ней нам, а не Мстиславу.

— Жить? — Гаврил коротко усмехнулся, но без веселья. — Это ты сейчас так говоришь. А как он войско подведёт — по-другому запоёшь.

Я чуть сильнее прижалась к щели.

— Ты видел, сколько у Мстислава людей на заставе стоит? — продолжил он, наклонившись вперёд. — И это только те, что на виду. А сколько в лесу — кто их считал?

— Да не полезет он сразу с войной, — нахмурился Фёдор. — Ему это невыгодно.

— Не полезет? — вмешался третий, лениво потянувшись. — Конечно не полезет. Он просто сначала дочку пожалеет, слёзки ей утрёт, а потом уж зятя похоронит… и нас всех разом с ним заодно. Чтоб два раза не ходить.

— А ты не скалься, Семён, — резко бросил Гаврил, даже не оборачиваясь. — Тут не до шуток.

Ага, значит, этот — Семён.

— Он и без войны нас задушит, — добавил Гаврил. — Торг через его земли идёт. Перекроет — и всё. Без соли останемся, без железа. Зиму не переживём.

Я невольно стиснула пальцы. Значит, вот как всё обстоит на самом деле. Похоже я была правда в своих догадках о том, что брак Ярославы и Михаила договорной.

— Не только торг, — вставил Семен. — Ты про лес не забывай.

— Вы что в это верите? — тихо спросил Фёдор почерти, оглядывая собеседников, — Ну в то, что у Мстислава договор с… лесом?

Я стояла, прижавшись к холодной стене, и чувствовала, как по спине ползёт неприятный холодок. Снова о лесе говорят. Может ли быть, что плата, которую старая Ярослава в лес отправляла как то с договором отца связана?

— Я в это не верю, — хмуро мотнул головой Гаврил. — Но проверять бы не рискнул, и руку на отсечение не дал бы.

На секунду в комнате стало совсем тихо.

— Потому и говорю, — добавил он, уже жёстче, — если князь с княгиней вразлад пойдут, худо будет всем.

— А он уже вразлад, — буркнул Семен. — Тут все об этом шепчутся. Говорят княгиня князя в опочивальню уже несколько лет не пускает.

— Вот именно, — многозначительно кивнул Гаврил.

— Михаил сам виноват. — снова принялся ерничать Семен, — Не умеешь жену держать, не бери такую, а коли взял — держи. Или под себя гни, или сам под неё ложись. Либо воспитывай, либо подчиняйся. Третьего не дано.

Я чуть не фыркнула, но вовремя прикусила язык.

— Ты потише, Семён, — резко одёрнул его Фёдор, бросив взгляд на стены. — Дом княжий, не кабак.

«Если бы ты знал, насколько не кабак…» — мелькнула ехидная мысль.

— Да пусть слышат, — отмахнулся тот. — Я не один так думаю.

— Думать можно что угодно, — устало сказал Гаврил. — а вот говорить лучше поменьше.

Фёдор шумно выдохнул, потянулся за кружкой.

— Ладно, — буркнул он. — Чего зря языки чесать. На ужине станет ясно, что к чему. Поглядим как они с друг другом общаются.

Дальше разговор постепенно свернул в сторону чего-то более приземлённого: дороги, людей, поставок, недостачи зерна в одной из волостей. Я ещё какое-то время слушала вполуха, стараясь выцепить полезные мелочи и заодно запомнить лица, а затем отстранилась от щели и тихо выдохнула:

— Тут трое, — прошептала я, оборачиваясь к Марусе. — Остальные где?

— другие разошлись по своим комнатам. Кто отдыхает, кто с людьми своими говорит.

Я медленно кивнула и бросила последний взгляд в щель. Гаврил уже о чём-то спорил с Фёдором, Семён лениво слушал, время от времени вставляя короткие реплики

Главное я услышала, и, кажется, начала понимать еще кое-что.

Михаил тоже уже уловил настроение среди старост, и поэтому так настойчиво меня в баню звал. Ему нужно не просто помыться, а публично показать всем, что между князем и княгиней полный мир и согласие. Что все эти разговоры обычные досужие сплетни. От этих мыслей я заметно повеселела.

Ведь если так… мне и не обязательно идти с ним в баню, а можно просто хорошо сыграть на ужине. Улыбаться, смотреть на него с нежностью, позволить ему при всех касаться моей руки. Пусть старосты ахнут и разнесут по волостям, какая у князя любящая и покладистая жена. Тогда и нужда в банном спектакле отпадёт сама собой.

Я едва сдержала довольную улыбку.

— Пойдём, — сказала я Марусе. — Покажешь мне малую гостевую.

Теперь было самое время посмотреть на «знаменитую» дочь Силантия. Посмотрим, чем же так хороша эта девушка.

Глава 11

Интересно, чем эта девица так угодила прежней Ярославе, что та готова была Марфу со свету сжить ради неё? Хорошее приданое? Влиятельный отец? Или просто послушная?

— Туда лучше через хозяйственный двор, там сейчас пусто. — тихо сказала Маруся.

Мы вышли через боковую дверь. Я сразу пожалела, что не успела накинуть ничего теплого, снаружи ударило морозом. Февраль, будь он неладен. Похоже он одинаково холодный и дома и здесь.

Дуняша шла чуть впереди, оглядываясь. Двор действительно был пуст, только где-то за конюшней переговаривались конюхи, но далеко. Мы быстро пересекли открытое пространство и нырнули в низкую дверь соседнего строения.

Внутри пахло печёными пирогами, видимо гостям подали угощение. Маруся уверенно повела меня по узкому коридору, потом указала на стену:

— Вот здесь, матушка. Слышимость хорошая, я проверяла.

Я невольно задумалась: и кого это она подслушивала, когда «проверяла»? Но тут же отбросила это, не до того сейчас.

Я шагнула ближе и плотно прижала ухо к холодным доскам. Слышимость действительно была хорошей, голоса доносились отчётливо, хотя и приглушённо.

— …какой он всё-таки статный, — мечтательно протянул молодой девичий голос, — Высокий, плечи широкие… И глаза такие серьёзные. Вот только когда он на совете говорил, я ему улыбнулась, а он даже не посмотрел толком. Чурбан деревянный! — последнее было капризным обиженным тоном.

— Забава, ну что ты как девка красная, — усмехнулся отец. — Павел весь в отца просто. Тот княгине никогда не изменял, хоть они уже много лет живут как чужие. И этот видимо тоже старается. Такие мужья самые покладистые, сделаешь его своим, быстро под каблук возьмёшь.

— Матушка Ярослава мне обещала подсобить, — тихо сказала девушка. — И охоту старшему специально устроила, чтобы Павел вместо него на совет пошёл… А он даже не заметил меня толком.

— Заметил, — уверенно ответил отец. — Главное, чтобы княгиня не передумала. Она всегда хотела тебя для Павла.

— Так хотела, да не вышло, батюшка, — с обидой протянула Забава. — Если бы не тот поход…

— Уверен Михаил тогда нарочно взял Павла с собой. — ехидным тоном откликнулся Силантий, — Увёз сына от матери подальше, а там и подсунул ему Марфу. Перед битвой обвенчались, второпях, как водится и всё, назад не открутишь.

— Батюшка, но ведь теперь…

— Теперь другой разговор, — перебил он. — Ярослава жива, здорова, и слово свое сдержит.

— Батюшка, — Забава понизила голос, — Я слышала, как служанки болтали, что Марфа брюхата.

Силантий помолчал, потом коротко ответил:

— Знаю.

— Но хуже всего, — голос девушки задрожал. — что болтают, будто матушка Ярослава её вдруг защищать начала. В дом вернула, лекаря приставила… Что мне теперь делать, батюшка?

Силантий помолчал, потом вдруг ласково ответил:

— Ничего не делай. Ты своё дело знай: улыбайся, и на ужине сядь так, чтобы Павел тебя видел. И больше ничего. А про брюхо, я сам позабочусь.

— Батюшка… — в голосе Забавы послышалась тревога.

— Но Марфа…

— Марфа — не твоя забота, — перебил он всё тем же ласковым тоном. — Бывает, что беременность не держится. Зима, холода, здоровье у неё слабое… Всякое случается.

Забава что-то пробормотала недовольно, но так тихо, что было не разобрать. Я медленно отстранилась от стены. Все это звучало так, что мне совсем не понравилось.

— Всё, — тихо сказала я, оборачиваясь к служанкам. — Возвращаемся. Мне ещё нужно переодеться перед ужином.

Маруся и Дуняша кивнули и спокойно двинулись следом, а вот у меня в голове творился настоящий вихрь.

Брать Марфу на ужин или нет?

Если оставить, то Павел сразу заподозрит неладное, решит, что я снова невестку обижаю. Да и Марфа будет ревновать. Она из-за совета, на котором Забава присутствовала вся извелась, а тут и вовсе сама себя съест.

А если взять, то получился, что я сама ее под угрозу подставляю. Вдруг Силантий действительно задумали что-то против ребёнка?

Я уже почти дошла до двери, когда повернулась к Дуняше:

— Сходи к Марфе. Скажи, что сядет на ужине рядом со мной. И ещё скажи ей, чтобы ела и пила только то, что я разрешу. Не объясняй почему, просто скажи, что я так велела.

— Поняла, матушка-княгиня. — отозвалась служанка.

— И ещё, — добавила я, — Павлу тоже скажи, что б от жены весь вечер пусть ни на шаг не отходит.

Дуняша ушла, а Маруся сразу взялась за дело. Следующие полчаса она облачала меня с той же обстоятельностью с какой полководец снаряжает войско перед битвой: сарафан, пояс, украшения, прическа, поверх лёгкий убор.

— Раз уж ужин с гостями, надо соответствовать. — тяжело вздохнула я, поглядывая в зеркало.

Маруся отступила на шаг и окинула меня взглядом:

— Хороши, матушка-княгиня. Вы сегодня всех затмите!

***

Когда мы вошли в большую горницу, там уже стоял густой гул голосов и тяжёлые, тёплые запахи праздничного стола. Михаил сидел во главе. Увидев меня, он поднялся.

Я шла к нему не торопясь, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Подойдя совсем близко, я остановилась, заглянула ему в глаза и тихо, с лёгкой улыбкой произнесла:

— Добрый вечер, муж мой.

Михаил слегка приподнял бровь, явно пытаясь понять, что я затеяла.

— Добрый вечер… Ярослава, — ответил он чуть растерянно.

А я тем временем привстала на носочки, будто собиралась поцеловать его в щёку. Краем взгляда я заметила, как сидящие ближе всего гости затаили дыхание, ожидая что будет дальше. Но в последний момент я мягко провела пальцами по его виску, убирая несуществующую соринку или волосок.

— У тебя ниточка в волосах, — ласково пояснила я, глядя ему прямо в глаза.

На долю секунды во взгляде мужа мелькнуло настоящее замешательство. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но так и не произнёс ни слова. Я же спокойно опустилась на своё место по правую руку от него, словно ничего особенного не произошло.

Михаил ещё секунду постоял, затем резко сел. Кончики его пальцев невольно коснулись виска.

Ещё не все гости успели собраться. Старосты и их люди заходили группами, шумно здоровались, рассаживались. Но стоило кому-то новому занять своё место, к нему сразу наклонялись соседи и начинали что-то быстро шептать. Сплетни в этом доме распространялись очень быстро.

Марфа вошла под руку с Павлом, и тот усадил её рядом со мной, как я и велела, сам заняв место сразу за женой. Он бросил на меня короткий, настороженный взгляд, но ничего не сказал.

Чуть позже в горницу вошёл Всеволод с Авдотьей. Невестка шла с опущенными глазами, но, когда муж слегка приобнял её за талию, заметно заулыбалась. Они сели дальше за Павлом, так как слева от отца уже расположились очевидно наиболее влиятельные старосты: Гаврил и Силантий с дочерью. Судя по всему, Михаил сам так распорядился перед ужином.

Всеволод на мгновение замешкался, заметив изменение в привычном порядке, но ничего не сказал и сел дальше, рядом с Авдотьей.

Именно в этот момент кто-то из незнакомых мне старост тихо хмыкнул и наклонился к соседу, говоря достаточно громко, чтобы я услышала:

— Глянь-ка… Средний сын нынче ближе к отцу, чем старший. Неужто порядок в княжеском доме поменялся?

Я подняла на говорившего взгляд и улыбнулась совершенно безмятежно:

— Так ведь Марфа у нас сейчас на особом положении. — Я сделала небольшую паузу, давая всем услышать. — Когда ждёшь первого внука, хочется, чтобы дитя было поближе.

За столом стало тише, Марфа вскинула на меня удивлённые глаза, Павел кашлянул.

— Внука? — переспросил уже знакомый мне староста Гаврил, — Так это добрая весть, княгиня.

— Очень добрая, — тут же согласилась я. — Я сама уж заждалась. Так хотелось с маленьким понянчиться, что я Михаила всего измучила. Но мы старались, старались, и у нас не вышло. Видно, возраст уже не тот. Так что я очень счастлива что у нас будет внук.

Михаил в этот момент как раз подносил кубок к губам, но услышав мои слова поперхнулся, резко поставил кубок на стол и закашлялся. По горнице прокатился приглушённый гул: кто-то тихо засмеялся, кто-то многозначительно переглянулся...

Я же невозмутимо взяла со стола чистый льняной платочек, повернулась к мужу и нежно промокнула ему бороду в том месте, где капнула капля напитка.

— Дорогой, у тебя тут борода запачкалась, — произнесла я так, чтобы слышали все гости. — Нельзя же так не аккуратно… все смотрят.

Михаил поймал мою руку, перехватив за запястье.

— Ты сегодня… особенно заботливая, жена, — проговорил он низким голосом.

— А как же иначе? — ответила я мягко и улыбнулась ему так, как, наверное, никогда раньше не улыбалась прежняя Ярослава.

Затем спокойно высвободила руку и взяла свой кубок, будто ничего особенного не произошло. Игра только начиналась.

Глава 12

Ужин уже подходил к концу. Гости начали расслабляться, голоса стали громче, смех — свободнее. Я весь вечер зорко следила за всем, что попадало Марфе в тарелку и кубок, и уже почти расслабилась, когда заметила, как Павел потянулся к серебряному ковшику с густым тёмным мёдом.

Явно желая проявить заботу, Павел взял небольшой серебряный черпачок и начал наливать:

— Марфа, попробуй, — мягко сказал он. — Липовый, свежий. Тебе должно понравиться.

Марфа улыбнулась и уже протянула руку за кубком.

— Ты что делаешь?! — вырвалось у меня гораздо громче, чем я планировала.

Павел замер с черпачком в руке, Марфа с протянутой ладонью.

— Она беременна, — сказала я объясняя очевидное, — Ей перебродившее сейчас ни к чему.

Марфа растерянно моргнула, но послушно отдёрнула руку. Павел виновато посмотрел на меня, явно не понимая, в чём провинился. За столом повисла удивлённая тишина. Несколько женщин переглянулись, а Гаврил приподнял бровь, будто я сказала какую-то нелепицу. Никто не возразил вслух, но по лицам присутствующих было ясно: здесь о том, что беременным нельзя крепкое, даже не слышали.

Я мысленно вздохнула. Вспомнились рассказы собственной бабушки про деревенские обычаи: как младенцам губы мазали вином, «чтоб крепче спал», и никто не видел в этом ничего дурного. В этом времени, похоже, те же нравы, и никому ничего не объяснишь.

Но Марфе мёд я всё равно не дам.

— Давай лучше ягодного отвара, — продолжила я, улыбаясь невестке, и вдруг краем глаза заметила, как Силантий коротко поморщился, и посмотрел на кувшин с медом с заметным раздражением.

Он наклонился к дочери и что-то шепнул ей на ухо, Забава кивнула. И тут Силантий громко кашлянул, привлекая внимание.

— Княгиня Ярослава Мстиславовна, — произнёс он с ласковой укоризной, — да что вы, право. В этом мёде ничего дурного нет, напротив, сплошная польза! Особенно для женщины в положении. Липовый, согревает кровь, придаёт сил. Все гости сегодня его пили и только хвалили. Не стоит лишать невестку такого добра.

Он говорил доброжелательно, даже улыбался, но глаза смотрели холодно и внимательно.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут поднялась Забава. Она прижимала к груди свой кубок, щёки её слегка порозовели.

— Матушка-княгиня… — начала она смущённо. — У нас в роду есть добрый обычай. Когда за одним столом сидит женщина, что носит под сердцем дитя, и другая, что мечтает поскорее выйти замуж и родить, им надобно вместе выпить сладкого мёда. На удачу. Чтобы и мне передалось ваше счастье.

За столом сразу заулыбались, закивали, кто-то даже растроганно вздохнул.

— Хороший обычай, — одобрительно прогудел Гаврил.

— Очень душевно, — поддержал кто-то ещё.

«Может, они туда что-то подмешали ещё до ужина? — пронеслась в голове страшная догадка. — Что-то безвредное для всех остальных… и очень опасное для беременных. Чтобы вызвать кровотечение, например. Не даром Силантий мед хвалит. Не первый раз за вечер.»

Перестраховаться явно не помешало. Павел тем временем уже протягивал жене наполненный кубок. Марфа улыбнулась и потянулась взять его.

Я смотрела на тёмный мёд и лихорадочно соображала. Отобрать кубок? Слишком подозрительно. Запретить? Выбить из рук? Устроить скандал?

Внезапно в голове мелькнула подходящая идея.

«Ладно, Яся, — мысленно вздохнула я. — Буду сегодня опять плохой свекровью. Зато ребёнок останется цел.»

Я приготовилась «неудачно» взмахнуть рукой и пролить из своего кубка отвар прямо на сарафан Марфы, чтобы потом с чистой совестью отправить её переодеваться и увести с ужина. Подалась вперёд, поднимая кубок, и тут вдруг широким рукавом задела один из стоящих на столе кувшинов. Тот качнулся, я дёрнулась его поймать и не успела остановить движение. Густой тёмный мёд из моего кубка выплеснулся, но не на Марфу, как я хотела, а прямо на колени и живот князя.

«Чтоб тебя! — пронеслось в голове. — Ну кто придумал шить рукава шириной с парус? Ну и мода тут, будь она неладна!»

За столом охнули. Михаил опустил взгляд на мокрые штаны и рубаху, потом медленно поднял его на меня.

Я на долю секунды растерялась, но тут же ухватилась за новую возможность.

— Ох, Марфа! — громко воскликнула я, поворачиваясь к невестке с самым виноватым видом. — Смотри, как я неловко! Немного мёда попало и на тебя!

На самом деле на Марфу попало всего несколько мелких капель на рукав, но я сделала круглые глаза и засуетилась:

— Да как же так… Быстро-быстро иди переоденься, пока не засох. Нельзя тебе в таком виде сидеть. Павел, проводи жену!

Марфа растерянно посмотрела на свой рукав, где и правда темнели две-три крошечные капли.

— Матушка, да там почти ничего…

— Ничего?! — я всплеснула руками. — Для женщины в положении любая мелочь важна!

— Идем, я провожу, — тихо сказал Павел.

Я победно выдохнула про себя. Пока они выходили из горницы, я повернулась к Михаилу, который всё ещё сидел с липким мёдом на штанах, и широко улыбнулась:

— А теперь, дорогой, я помогу тебе…

Не давая никому опомниться, я схватила льняную салфетку и принялась очень энергично тереть.

— Сейчас всё исправлю, дорогой…

Михаил напрягся, дыхание у него сбилось.

— Ярослава… — хрипло выдохнул он, хватая меня за запястье.

— Что? — я подняла невинные глаза, продолжая второй рукой старательно вытирать ему бедро. — Я же должна загладить вину. Ты весь такой… мокрый и сладкий. Мёд никак не отходит, придётся как следует повозиться.

Кто-то за столом поперхнулся. Гаврил откровенно заржал. Всеволод закашлялся, так что Авдотье пришлось пихнуть его локтем. Забава стала красная, как свёкла, а Силантий отвернулся.

Я растерянно моргнула. Что это с ними? И только через секунду до меня дошло, как именно это прозвучало. Особенно в сочетании с тем, что я активно тру мужу бедро. У меня мгновенно вспыхнули уши.

Михаил смотрел на меня сверху вниз тёмным, тяжёлым взглядом. На скулах играли желваки. Он медленно выпустил моё запястье

— Достаточно, — низко произнёс он. — Ужин окончен.

Никто не посмел возразить. Старосты начали подниматься, тихо переговариваясь. Гаврил откровенно ухмылялся в бороду.

— А ты, женушка… — протянул муж, чуть повышая голос, чтобы слышали все, — раз так рвешься загладить вину… пойдём со мной. Поможешь переодеться. — и протянул мне руку.

Я мысленно застонала. Сама же устроила цирк, и не откажешься при всех. С тяжёлым внутренним вздохом я вложила свою ладонь в его. Ладно… дойдём до комнат князя, а там как-нибудь смоюсь. Скажу, что устала, голова кружится и быстренько сбегу к себе.

Я вложила в его ладонь свою, всё ещё красная до ушей.

Михаил крепко сжал мои пальцы и рывком поднял меня на ноги, сразу притянув к себе так, что я оказалась плотно прижата к его мокрому от мёда боку.

И только тут я с ужасом поняла, насколько плохой идеей было так старательно «заглаживать вину» у всех на глазах. Под тканью тело мужа было напряжено так сильно, что я ощутила, как оно настойчиво и горячо упирается в меня. Это было так откровенно, что у меня перехватило дыхание.

Я попыталась чуть отстраниться, но он не дал. Просто крепче прижал меня к себе, будто просто поддерживает жену. Со стороны, наверное, выглядело очень трогательно.

— И не вздумай убегать, — проговорил он мне на ухо хриплым голосом. — Ты сама сказала, что ещё не закончила… «возиться».

От его дыхания по шее пробежали мурашки.