Я попала в мир, где правит время

Глава 1. Попала.

В тот вечер я опоздала на собственную смерть на семь минут.

Что, в общем-то, было в моём стиле.

Если бы кто-нибудь из знакомых составлял список моих достоинств, пункт «пунктуальность» пришлось бы писать невидимыми чернилами. Я опаздывала в университет, на собеседования, на свидания, на последний автобус и даже однажды — на рейс, который задержали на два часа. Казалось бы, судьба дала мне фору, но я всё равно умудрилась прийти к закрытым воротам аэропорта с кофе в руке и лицом человека, которого только что предала математика.

Время меня не любило.

А я отвечала ему взаимностью.

В тот день Москва была такой, какой бывает только в конце ноября: серой, мокрой и злой. Небо висело над крышами тяжёлой крышкой от кастрюли, в которой кто-то забыл остывшую кашу. Машины шипели по лужам, прохожие прятали лица в шарфы, витрины отражали чужую спешку, а я бежала по Тверской с рюкзаком за плечом, телефоном в одной руке и бумажным стаканом капучино в другой.

Капучино было уже холодным, телефон — почти разряженным, а мой начальник — почти бывшим.

— Мирослава, — говорил начальник в наушнике таким тоном, будто обращался не к сотруднице, а к плесени в углу ванной. — Ты понимаешь, что презентация через сорок минут?

— Понимаю, — выдохнула я, перепрыгивая через лужу и не попадая в неё только правой ногой. Левая выбрала путь честности и утонула по щиколотку.

— И где ты?

— В процессе прибытия.

— Это не геолокация.

— Зато философски точно.

На том конце повисло молчание. Я почти видела, как Артур Евгеньевич закрывает глаза и считает до десяти. Он был из тех людей, кто считал до десяти не чтобы успокоиться, а чтобы выбрать наиболее юридически корректную форму убийства.

— Мирослава, — произнёс он наконец. — Если ты сорвёшь встречу с инвесторами, можешь даже не приходить завтра.

— То есть сегодня ещё можно?

— Мирослава!

— Я уже в метро, — соврала я, хотя до входа оставалось метров двести, ветер дул прямо в лицо, а шнурок на левом ботинке развязался и пытался меня добить.

— У тебя семь минут.

Я взглянула на экран. 08:46.

— До презентации четырнадцать минут, — заметила я.

— До того момента, как я начну искать тебе замену остальсь семь минут и одна нервная клетка, — холодно сказал Артур Евгеньевич и сбросил вызов.

Я остановилась посреди потока людей, вдохнула мокрый воздух и произнесла в пустоту:

— Прекрасно. Просто прекрасно.

Москва не ответила. Москва никогда не отвечала тем, кто с ней разговаривал. Она только шумела, мигала вывесками, толкалась плечами и напоминала: ты тут маленькая, беги быстрее.

Я и побежала.

Работала я в стартапе с гордым названием «ТаймКит». Мы делали приложение продуктивности: календарь, трекер привычек, умные напоминания, анализ продуктивности и прочий цифровой кнут для людей, которые и так чувствовали себя виноватыми за то, что живут недостаточно эффективно.

Ирония заключалась в том, что единственным человеком в команде, кто постоянно опаздывал, была я — ведущий дизайнер пользовательского опыта.

На презентации инвесторам я должна была показать новый интерфейс. Красивый, минималистичный, с плавными анимациями и слоганом: «Возьмите время под контроль».

Если бы тогда я знала, куда меня занесёт через несколько минут, я бы, наверное, расхохоталась прямо в лицо вселенной.

Но я не знала.

Я нырнула в переход метро, почти поскользнулась на мокрой плитке, врезалась плечом в мужчину с букетом хризантем и успела к турникетам в тот самый момент, когда телефон пискнул предсмертным уведомлением: заряд десять процентов.

— Только не сейчас, — прошипела я.

Телефон, как и время, меня не любил.

Я приложила «Тройку» к жёлтому кружку. Турникет мигнул красным.

— Да ладно.

Я приложила снова.

Красный.

Сзади кто-то раздражённо цокнул.

— Девушка, вы проходить будете?

— Очень надеюсь, — сказала я и потрясла карту, будто внутри неё могло что-то перемешаться и заработать.

Турникет снова отказал.

Я выругалась, полезла в карман за другой картой, выронила чек из кофейни, подняла его, ударилась головой о поручень, услышала сзади короткий смешок и обернулась.

За мной стоял парень лет двадцати пяти в чёрном пальто, с зонтом-тростью и лицом, которое обычно бывает у людей, читающих книги в оригинале и осуждающих всех остальных. На вид — слишком красивый для метро в понедельник утром. Тёмные волосы, серые глаза, тонкие пальцы на серебряной ручке зонта. Он смотрел на меня с таким спокойным интересом, будто я была редким видом городской фауны.

— Вам помочь? — спросил он.

— Если вы умеете оживлять транспортные карты, то да.

Он протянул свою.

— Проходите.

— А вы?

— Я умею догонять.

В его голосе было что-то странное. Не акцент — скорее, паузы не там, где надо. Словно русский был для него хорошо выученной, но всё же чужой мелодией.

Я хотела отказаться. Честно. Я независимая взрослая девушка, у меня есть гордость, мокрый ботинок и презентация, которая решает мою карьеру.

Но сзади снова цокнули.

— Спасибо, — быстро сказала я, приложила его карту и прошла.

Турникет пискнул зелёным.

Парень прошёл следом — слишком легко, не приложив ничего. Просто шагнул, и створки раскрылись перед ним, как будто узнали старого знакомого.

Я замерла.

— Как вы…

Он улыбнулся.

— Хорошо рассчитываю момент.

Это был первый тревожный звоночек.

Но я, как любая героиня, которой автор щедро отсыпал инстинктов самосохранения размером с горошину, решила его проигнорировать.

— Спасибо ещё раз, — бросила я и помчалась к эскалатору.

На платформе было людно. Пахло мокрой шерстью, металлом и уставшими людьми. Поезда не было. Табло показывало: до прибытия — одна минута.

Я встала у края, достала телефон.

Сообщение от Артура Евгеньевича: "Где ты?"

Я набрала: "Уже еду."

Телефон погас.

— Предатель, — сказала я.

— Техника всегда умирает перед важным разговором, — произнёс рядом знакомый голос.

Я вздрогнула. Парень с зонтом стоял в двух шагах, хотя я не слышала, как он подошёл. Зонта у него в руках уже не было.

— Вы меня преследуете?

— Пока что мы просто едем в одном направлении.

— Пока что?

Он посмотрел на рельсы. В тоннеле появился свет.

— Иногда направления меняются быстрее, чем мы успеваем это заметить.

Я прищурилась.

— Вы из секты , которые помогают людям у турникетов и говорят загадками?

— Нет, — сказал он. — Я из тех, кто советует не садиться в этот поезд.

Поезд вылетел из тоннеля с визгом, обдав платформу тёплым ветром. Люди потянулись к дверям.

Я посмотрела на него.

— Сейчас вы скажете, что видели будущее?

Он повернулся ко мне. В серых глазах на секунду мелькнуло что-то такое, от чего по спине пробежал холод — не страх даже, а странное узнавание. Как будто я уже видела этот взгляд во сне, который забыла сразу после пробуждения.

— Хуже, — сказал он тихо. — Я видел расписание.

Двери открылись.

Толпа двинулась вперёд.

Я должна была отступить. Спросить, кто он такой. Позвонить в полицию с разряженного телефона силой намерения. Сделать что угодно, кроме того, что сделала.

Но в голове тикала презентация, увольнение, аренда квартиры, кредит за ноутбук и мамин голос: «Мирочка, ну нельзя же всю жизнь жить как на пожаре».

Можно, мам.

Я шагнула в вагон.

И в ту же секунду парень схватил меня за запястье.

Не сильно. Не больно. Но так, будто отпустить — значит нарушить закон природы.

— Не надо, — сказал он.

— Надо.

— Мира…

Я замерла.

— Откуда вы знаете моё имя?

Двери начали закрываться. Сигнал зазвенел тонко и противно.

Люди обтекали нас, кто-то ругнулся, кто-то толкнул меня в плечо.

— Сойдите на следующей, — быстро сказал он. — Если всё же войдёте — не смотрите на часы. Какие бы ни увидели. Не отвечайте, если вас спросят, сколько времени. И, ради всех оставшихся минут, не называйте своего полного имени.

— Вы псих.

— Да.

— Отлично. Это многое объясняет.

Я вырвалась, шагнула в вагон, двери сомкнулись между нами.

Он остался на платформе.

Последнее, что я увидела, — его лицо. Спокойствие исчезло. Он выглядел так, будто я только что подписала себе приговор, а он опоздал на один удар сердца.

Поезд тронулся.

Я ухватилась за поручень и только тогда поняла, что запястье, за которое он держал меня, горит.

Не в переносном смысле. Кожа под рукавом нагрелась, будто на неё положили монету из кипятка. Я закатала манжету.

На запястье тонкой серебристой линией проступал круг. И внутри него — стрелка.

Часовая стрелка.

Она двигалась.

Я моргнула.

Стрелка дрогнула, перескочила на одну деление вперёд и остановилась.

— Нет, — сказала я. — Нет-нет-нет. Это аллергия. На что? На странных мужчин? Прекрасно.

Пожилая женщина напротив покосилась на меня и придвинула сумку ближе.

Я опустила рукав, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

Поезд шёл слишком долго.

Между станциями обычно две, три минуты. Максимум четыре. Но прошло, кажется, десять. Потом пятнадцать. Вагон начал пустеть, хотя никто не выходил. Просто людей становилось меньше каждый раз, когда я моргала.

Сначала исчез парень в красной куртке у двери.

Потом женщина с ребёнком.

Потом мужчина с хризантемами.

На их местах оставались капли воды, следы ботинок, обрывки тепла — и ничего больше.

Я перестала моргать.

Плохая идея. Глаза быстро заслезились, ресницы дрожали, а вагон всё равно менялся. Реклама на стенах поблекла, буквы поплыли. Слоган «Скидки до 50%» сложился в незнакомые символы: тонкие, угловатые, похожие на стрелки часов, воткнутые в бумагу.

Свет мигнул.

В отражении окна я увидела себя: бледную, растрёпанную, с размазанной тушью под глазами и выражением лица «я сейчас проснусь, правда?».

За моим отражением стоял кто-то ещё.

Высокая фигура в белой маске без рта.

Я резко обернулась.

Вагон был пуст.

Совсем.

Даже машиниста впереди не было видно через стекло кабины. Только тоннель, чёрный и бесконечный, расчерченный редкими лампами. Они вспыхивали одна за другой, как секунды на невидимом циферблате.

Тик.

Тик.

Тик.

Я услышала этот звук не ушами — кожей.

Запястье снова обожгло.

Я сдёрнула рукав.

Серебряный знак стал ярче. Стрелка внутри круга вращалась теперь быстро, слишком быстро, размываясь в светлое кольцо.

— Так, — сказала я вслух. Голос прозвучал чужим. — Спокойно. Паника — это не стратегия. Паника — это опция после анализа.

Я полезла в рюкзак за чем-нибудь полезным. Ключи, помада, блокнот, зарядка без телефона, упаковка жвачки, бейджик «ТаймКит», флешка с презентацией. Против мистических поездов — слабовато.

Свет снова мигнул.

На противоположном сиденье появилась песочная дорожка.

Нет, не дорожка. Песок сыпался сверху — тонкой струйкой из воздуха. Он падал на сиденье, собирался в маленький холмик, а потом начал стекать вверх.

Я зажала рот рукой.

Из песка поднялась фигура.

Сначала пальцы — длинные, сухие. Потом кисть. Рука. Плечо. Белая маска без рта.

Существо сидело напротив меня так, будто ездило в метро каждый день по безлимитному проездному в ад.

У него не было глаз, но я знала, что оно смотрит на меня.

— Сколько времени? — спросило оно.

Голос был шорохом старой бумаги.

Я вспомнила слова незнакомца.

Не отвечайте, если вас спросят, сколько времени.

Я сглотнула.

— Не знаю.

Маска наклонилась.

— Все знают.

— А я нет. У меня телефон сел.

— Телефон… — повторило существо, как будто пробовало слово на вкус. — Мёртвый карманный час.

— Типа того.

— Сколько времени, девочка?

— Мне двадцать семь, так что «девочка» уже спорно.

— Сколько?

Вагон стал холодным. Мой выдох побелел. На окнах изнутри начал расти иней, складываясь в узоры циферблатов. Стрелки на них указывали в разные стороны.

Я отступила к дверям.

— Не знаю.

— Назови час.

— Нет.

— Назови минуту.

— Нет.

— Назови себя.

Вот тут я почти попалась.

Меня так часто просили представиться — на созвонах, встречах, презентациях, у ресепшена, — что ответ уже лежал на языке: «Мирослава Лебедева, продуктовый дизайнер». Простая, автоматическая фраза. Билет в нормальность.

Но незнакомец сказал: не называйте полного имени.

Я сомкнула зубы.

Существо поднялось. Песок осыпался с его плеч на пол, но не падал — каждая песчинка зависала в воздухе, дрожа, как крошечная звезда.

— Имя, — прошелестело оно.

— Мира, — сказала я.

— Полностью.

— Просто Мира.

— У всего есть полное имя.

— У меня неполная комплектация.

Маска дрогнула. Кажется, оно не оценило шутку.

Двери вагона за моей спиной раскрылись.

Но за ними была не станция.

За ними была ночь.

Не московская ночь с фонарями, рекламой и запахом бензина. Другая. Глубокая, бархатная, полная золотистого тумана и звёзд, которые висели так низко, будто их можно было сорвать рукой. Где-то далеко звонили колокола — не тревожно, а торжественно, размеренно, словно кто-то отмерял удары сердца целому миру.

Существо шагнуло ко мне.

— Опоздавшая принадлежит Часу.

— Я никому не принадлежу.

— Все принадлежат времени.

— Тогда передайте времени, что я занята.

Я прыгнула.

В пустоту.

На долю секунды я пожалела обо всём. О том, что не послушала незнакомца. О том, что не позвонила маме. О том, что так и не отправила презентацию. О том, что вчера съела последний йогурт и оставила пустую банку в холодильнике, как чудовище.

Потом мир перевернулся.

Я падала не вниз, а сквозь.

Сквозь запах железа, сквозь звон колоколов, сквозь свет, сквозь тьму, сквозь собственный крик. Вокруг мелькали обрывки картинок: женщина в золотой короне, плачущий мальчик с песком в ладонях, город на мостах между башнями, огромное дерево с листьями из стекла, чёрная птица с циферблатом вместо глаза.

А потом — вода.

Ледяная.

Она сомкнулась надо мной с такой силой, что выбила воздух из лёгких. Я забилась, не понимая, где верх, где низ. Рюкзак тянул ко дну. Ботинки стали камнями. Капучино, телефон, Москва, Артур Евгеньевич — всё мгновенно потеряло значение перед одной простой мыслью:

Дышать.

Я рванулась вверх, увидела серебристое пятно света, ударила ногами, руками, всем телом. Лёгкие горели. В висках стучало.

Я вынырнула с хрипом.

Надо мной было небо.

Не серое московское — фиолетовое, бездонное, усыпанное двумя лунами. Одна большая, молочно-белая, висела низко над горизонтом. Вторая, маленькая и синяя, стояла выше, словно потерянная монета.

Я зависла в воде, забыв даже паниковать.

— Это уже перебор, — прохрипела я.

Течение подхватило меня и понесло к берегу. Я попыталась плыть, но руки дрожали. Вода была странно густой, пахла мятой и железом, а на поверхности вспыхивали крошечные огоньки — как светлячки, только жидкие.

Берег приближался. Тёмный песок, серебристый камыш, какие-то деревья с прозрачными листьями.

Я вцепилась в корень, подтянулась, выползла на сушу и растянулась лицом вниз, кашляя и отплёвываясь.

Несколько минут я просто лежала.

Песок под щекой был тёплым.

Где-то рядом стрекотали насекомые. Плескалась вода. Вдалеке снова звонили колокола — три удара, пауза, ещё один.

Я перевернулась на спину и уставилась в чужое небо.

— Ладно, — сказала я. — Допустим, это сон. Очень реалистичный, мокрый, холодный сон. Сейчас я проснусь в метро, пропущу станцию, меня уволят, и всё будет нормально.

Ничего не произошло.

Я ущипнула себя за руку.

Больно.

— Ненавижу реализм.

Рюкзак чудом остался на плечах. Я села, стянула его, вытряхнула воду. Блокнот распух. Помада сломалась. Флешка выглядела мёртвой. Телефон не подавал признаков жизни, что было обидно, но не удивительно: он начал умирать ещё в родном мире и, видимо, решил не менять планы.

Я открыла переднюю камеру по привычке, вспомнила, что телефон мёртв, и выругалась.

Потом заметила своё запястье.

Серебряный знак никуда не исчез. Более того, теперь он выглядел не как ожог, а как татуировка из света: тонкий круг, двенадцать делений, одна стрелка. Она указывала на цифру, которой там не было, — между третьей и четвёртой отметкой. И едва заметно пульсировала в такт моему сердцу.

— Привет, — сказала я знаку. — Ты кто вообще?

Стрелка дёрнулась.

Я решила, что не буду разговаривать с собственной рукой. Не сегодня. У меня и так насыщенный вечер.

Нужно было понять, где я.

Я поднялась. Ноги дрожали, джинсы прилипли к коже, мокрые волосы лезли в глаза. Вокруг раскинулся берег широкой реки. Вода светилась изнутри мягким голубым сиянием. На другом берегу виднелись огни — много огней, выстроенных ярусами. Город.

Но какой.

Он стоял на скалах, поднимаясь к небу террасами, башнями, мостами и арками. Над крышами вращались огромные часы — не одни, а десятки. Циферблаты висели в воздухе без опоры, светились золотом, серебром, синим. Их стрелки двигались в разных направлениях: одни медленно, величаво, другие бешено кружились, третьи стояли неподвижно. Между башнями плавали лодки без воды — тонкие, как листья, с парусами из света. По мостам струились толпы людей, и даже отсюда я слышала гул голосов, музыку, звон.

Над городом парила гигантская конструкция: кольцо из тёмного металла, похожее на разомкнутый циферблат. Внутри кольца вращались небесные шестерни. Они были такими огромными, что их зубцы заслоняли звёзды.

Я смотрела на всё это и чувствовала, как во мне медленно ломается последняя опора здравого смысла.

— Нет, — сказала я. — Ну нет же.

Слева хрустнула ветка.

Я резко обернулась.

Из-за серебристого камыша вышел мальчишка лет четырнадцати. Худой, смуглый, с острым подбородком и слишком большими глазами янтарного цвета. На нём была короткая куртка из тёмной кожи, штаны, заправленные в сапоги, и шарф, намотанный вокруг шеи так, будто он мог служить одновременно одеждой, оружием и средством маскировки. За поясом торчал нож, на плече висела сумка.

Он замер, увидев меня.

Я замерла, увидев нож.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Потом мальчишка поднял руку и произнёс что-то на незнакомом языке. Слова были быстрыми, певучими, с щёлкающими согласными.

— Эм, — сказала я. — Здравствуйте?

Он нахмурился.

— Ты откуда вылезла? — спросил он уже по-русски.

Ну, почти по-русски. Я слышала смысл, но губы его складывались не так. Словно язык сам переводил себя где-то между нами.

— Из реки.

— Это я вижу. Я спрашиваю — откуда до этого?

— Из метро.

Мальчишка прищурился.

— Это город?

— В некотором смысле подгород.

— Ты больная?

— Вероятно, скоро буду, если не согреюсь.

Он сделал шаг ближе, не сводя глаз с моего запястья.

— Покажи руку.

— А давай начнём с имён? Я Мира.

— Полное имя?

Я резко спрятала руку за спину.

Мальчишка заметил.

— Значит, предупреждали, — сказал он тихо.

— Кто ты?

— Тот, кто нашёл тебя раньше сборщиков.

— Каких ещё сборщиков?

Он посмотрел на город, потом на реку, потом снова на меня.

— Ты правда ничего не знаешь.

— Отличное резюме моего вечера.

Мальчишка подошёл ближе. Я отступила.

— Не бойся, — сказал он.

— У тебя нож.

— У всех есть нож.

— Там, откуда я, это не успокаивает.

Он фыркнул.

— Там, откуда ты, люди живут без ножей?

— Иногда. В основном мы используем сарказм и юридические договоры.

— Странное место.

— Ты даже не представляешь.

Глава 2. Рынок украденных минут.

— Метка свежая, — сказал мальчишка, не сводя глаз с моего запястья.

Я тут же натянула мокрый рукав ниже, хотя ткань липла к коже и холодила так, будто я обмотала руку водорослями.

— Это не метка. Это… раздражение.

— Раздражение светится?

— У нас бывает всякое. Экология плохая.

Мальчишка склонил голову набок. Янтарные глаза блеснули так, словно в них отражались не две луны, а костёр.

— Ты очень странная.

— Спасибо. Ты тоже ничего.

Он не улыбнулся.

— Как тебя зовут?

— Я уже сказала. Мира.

— Полное имя?

— А ты настойчивый.

— А ты осторожная. Значит, не совсем глупая.

— Какой тонкий комплимент. Я тронута.

— Здесь за полное имя можно умереть, — сказал он. — Или хуже.

Вот это, надо признать, прозвучало убедительно.

Я перестала ёрничать. Не полностью, конечно. Полностью перестать ёрничать я могла разве что под наркозом. Но внутренний голос, который обычно кричал: «Мира, да всё нормально, выкрутимся», на этот раз неуверенно кашлянул и спрятался за ближайший шкаф.

— Хуже смерти? — спросила я.

Мальчишка кивнул на город по ту сторону реки. Его огни дрожали в воде, ломались на золотые и синие полосы. Башни были похожи на застывшие стрелки часов, вонзённые в фиолетовое небо.

— Тебя могут записать в чужое время.

— Звучит как тариф мобильного оператора.

— Не знаю, что это значит, но звучит мерзко.

— Примерно так и есть.

Я обхватила себя руками. Мокрая одежда неприятно липла к телу, зубы начинали стучать. После ледяной реки даже странные разговоры про смерть и чужое время казались второстепенными. На первом месте стояла мысль: согреться, высохнуть, не умереть от воспаления лёгких в мире, где, возможно, воспаление лёгких лечили песочными часами и молитвами к будильнику.

— Слушай, — сказала я. — Я понимаю, что у вас тут, видимо, насыщенная культурная программа, но мне бы сейчас куда-нибудь, где тепло. А потом уже можно обсудить, почему у меня на руке светящийся циферблат и как мне вернуться домой.

Мальчишка резко вскинул голову.

— Домой?

— Да. В Москву. Россия. Земля. Интернет. Пицца за тридцать минут, если курьер не заблудится.

— Земля? — переспросил он.

— Планета.

— Ты с Низких Миров, — прошептал он.

— Я с третьего этажа хрущёвки, но звучит тоже унизительно.

Он посмотрел на меня уже иначе. Не как на странную мокрую девушку, вылезшую из реки, а как на опасный предмет, который может взорваться, если его неправильно положить.

— Тебя надо увести отсюда.

— Наконец-то здравая мысль.

— Немедленно.

Он схватил меня за локоть и потянул к камышам.

— Эй! — Я попыталась вырваться. — У меня аллергия на людей, которые хватают меня без спроса. Сегодня уже один такой был.

Мальчишка замер.

— Один такой?

Я сама пожалела, что сказала.

— В метро. Он пытался меня предупредить. Серые глаза, чёрное пальто, говорит так, будто ему за каждую нормальную фразу штраф выписывают.

Лицо мальчишки изменилось. До этого он выглядел настороженным. Теперь — испуганным.

— Элиан, — выдохнул он.

Имя проскользнуло между нами, как лезвие.

— Ты его знаешь?

— Все его знают.

— Он знаменитость?

— Он мёртв.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

— Нет. Нет-нет. Я его видела двадцать минут назад.

— Здесь двадцать минут могут быть тридцатью годами, — сказал мальчишка. — А мёртвые иногда возвращаются, если у них остались долги.

Я закрыла глаза.

Сосчитала до пяти.

Открыла.

Две луны всё ещё висели над рекой. Город всё ещё сиял, как безумная ювелирная шкатулка. На запястье под мокрым рукавом всё ещё пульсировал знак.

— Ладно, — сказала я. — Отлично. Прекрасно. Просто чтобы уточнить: я попала в другой мир, где время — валюта, мой знакомый незнакомец мёртв, а на меня охотятся какие-то сборщики?

— Да.

— Супер. Обожаю, когда всё структурировано.

В этот момент над рекой раздался звон.

Не колокольный — металлический, резкий, пронзительный. Как будто кто-то ударил ложкой по гигантскому бокалу. Звук прошёл по воде, по песку, по моим костям. Светящиеся огоньки на поверхности реки погасли один за другим.

Мальчишка побледнел.

— Поздно.

— Что поздно?

Он схватил меня за руку и рванул в камыши.

— Беги!

На этот раз я не спорила.

Мы неслись вдоль берега, продираясь сквозь серебристые стебли. Камыши оказались острыми, как бумага: они царапали щёки, цеплялись за волосы, резали мокрую куртку. Песок под ногами сменился чёрной влажной землёй. Где-то сбоку плеснула вода.

— Кто за нами? — выдохнула я.

— Сборщики.

— Те самые?

— Нет, другие, праздничные! Конечно, те самые!

— Не ори на меня, я в стрессовой ситуации!

— А я в ней живу!

Хорошо. У мальчишки был характер. Неприятный, но бодрящий.

Мы выбежали к узкой тропе, которая вилась между деревьями. Деревья здесь были невозможные: стволы тёмные, почти чёрные, а листья — прозрачные, как тонкое стекло. Внутри каждого листа медленно вращалась крошечная стрелка. Когда ветер касался ветвей, они звенели, и лес наполнялся тихим перезвоном сотен невидимых часов.

Красиво.

Жутко.

Я бы сфотографировала, если бы мой телефон не умер героической смертью ещё в Москве.

Позади послышался шорох.

Я оглянулась и почти споткнулась.

По берегу шли трое.

Именно шли — не бежали. Медленно, спокойно, без всякой спешки. Высокие фигуры в длинных серых плащах, которые не шевелил ветер. Лица скрывали белые маски без рта. Такие же, как у существа в вагоне.

Вместо глаз на масках были тонкие вертикальные прорези, из которых сочился бледный песочный свет.

Один из сборщиков поднял руку.

Мир дёрнулся.

Я вдруг оказалась на два шага позади самой себя.

Нет, не так.

Я бежала, потом — мгновение провала, и снова бежала, но уже там, где была несколько секунд назад. Камыш ударил меня по лицу точно в том же месте, где уже ударял. Нога снова попала в ямку. Я снова едва не упала.

— Что за…

Мальчишка резко схватил меня за плечо и толкнул в сторону. Перед нами воздух сложился в прозрачную стену, и в неё врезалась тонкая серебристая нить. Нить зазвенела, словно струна, и исчезла.

— Они откатывают наши шаги, — процедил он. — Не думай о том, где была. Думай, куда идёшь.

— Да я и так обычно не думаю о прошлом, но спасибо за совет!

Он вытащил из-за пояса нож.

Лезвие было чёрным, как ночь, но по краю бежали золотые искры. Мальчишка полоснул им по воздуху, и тропа впереди вспыхнула короткой дугой света. Лес словно раздвинулся, открывая узкий спуск.

— Туда!

Мы скатились вниз по глине. Я потеряла равновесие, схватилась за его шарф, он выругался на незнакомом языке, и мы оба кубарем вылетели на плоский каменный берег.

Перед нами стояла лодка.

Вернее, не лодка. Половина лодки. Старая, узкая, с облезлыми бортами и дырой в носу размером с мою надежду на нормальную жизнь. Она была привязана к железному кольцу, вбитому в камень.

— Это наш транспорт? — спросила я.

— Да.

— Он выглядит так, будто утонул ещё до постройки.

— Зато быстрый.

— Быстрый путь на дно?

Мальчишка прыгнул внутрь и протянул руку.

— Хочешь остаться со сборщиками — обсуждай дизайн.

Я залезла в лодку.

Стоило мне сесть, как дыра в носу затянулась тонкой плёнкой света. Доски дрогнули, выпрямились, будто лодка расправила спину после долгого сна. По бортам проступили линии — круги, стрелки, руны. Я ощутила под ладонью слабое тепло.

Мальчишка отвязал верёвку, ударил ладонью по борту и сказал:

— Задержи нас на три вздоха.

Лодка послушно отплыла от берега.

И тут время на берегу остановилось.

Камыши замерли в наклоне. Капли воды повисли в воздухе. Сборщики застопорились на полушаге, их плащи застыли неподвижными складками. Только мы и лодка продолжали двигаться.

Я уставилась на мальчишку.

— Ты только что остановил время?

— На три вздоха.

— Ты маг?

Он фыркнул.

— Я вор.

— Вор времени?

— Просто вор. Но время тоже плохо лежит.

Лодка рванула вперёд.

Я едва не упала на спину. Вода вокруг расступалась без всплесков, как шёлк под ножом. Берег с замершими сборщиками остался позади. Через несколько секунд мир вокруг дёрнулся и ожил: камыши качнулись, капли упали, а сборщики повернули головы в нашу сторону.

Один из них поднял руку.

Мальчишка выругался.

— Ложись!

Я рухнула на дно лодки.

Над нами пролетело что-то невидимое. Воздух щёлкнул. На миг я почувствовала себя старой — не физически, а как будто за одну секунду вспомнила тысячу не прожитых усталостей. В груди стало пусто, на языке появился вкус пыли.

Потом ощущение исчезло.

— Что это было?

— Минутная петля. Попадёт — будешь повторять последние шестьдесят секунд, пока не сойдёшь с ума.

— Прелесть. У вас тут экскурсии проводят?

— Только для тех, кто платит заранее.

Лодка неслась к середине реки. Вода светилась всё ярче, и вскоре я увидела, что под нами не просто глубина. Там, внизу, двигались огни. Они складывались в улицы, площади, дома. Подводный город? Отражение? Прошлое? В этом мире любой вариант казался недостаточно безумным.

Я приподнялась.

— Там что-то есть.

— Не смотри долго.

— Почему?

— Река показывает потерянное.

Я всё равно посмотрела.

И увидела кухню нашей квартиры.

Мама стояла у плиты в старом зелёном халате и мешала что-то в кастрюле. Волосы собраны в небрежный пучок, на носу очки, которые она носила только дома. На столе лежали мандарины. Телевизор бормотал в комнате. Всё было таким настоящим, что у меня перехватило дыхание.

Мама обернулась.

И посмотрела прямо на меня.

— Мира? — произнесла она беззвучно.

Я вскинулась.

— Мама!

Лодка накренилась. Мальчишка схватил меня за куртку и дёрнул назад.

— Не смотри!

— Там моя мама!

— Там то, чего ты лишилась!

— Я её не лишилась!

Он сжал зубы.

— Тогда не дай реке решить иначе.

Вода под лодкой потемнела. Кухня исчезла. На её месте всплыла другая картинка: московская платформа, пустой вагон, сероглазый незнакомец за закрывающимися дверями.

Элиан.

Если его действительно так звали.

Он смотрел не на меня — куда-то выше. По его щеке текла кровь. На шее светился металлический ошейник с крошечными стрелками. Рядом стоял мужчина в золотой маске.

Потом изображение смыло волной.

Я села на дно лодки, прижимая ладони к коленям.

— Он жив, — сказала я.

Мальчишка молчал.

— Я видела его. Он жив.

— Река не показывает правду, — ответил он наконец. — Она показывает то, что больнее.

— Удобно. Можно отрицать что угодно.

Он посмотрел на меня резко.

— Хочешь правду? Элиан Верес умер семь лет назад на площади Двенадцати Ударов. Я был там. Видел, как остановилось его сердце. Видел, как Часы забрали его имя из городских книг. Мёртвые не возвращаются просто так.

— А люди из Москвы часто падают в ваши реки через метро?

— Нет.

— Тогда, может, сегодня день исключений.

Мальчишка отвернулся.

Город приближался.

Чем ближе мы подплывали, тем сильнее меня охватывало ощущение нереальности. Аркхейм — если это был он — рос из скал, как живой организм из камня, металла и света. Нижние кварталы спускались прямо к воде: кривые дома с нависающими балконами, лестницы, уходящие в туман, мостики, фонари в виде песочных часов. Выше поднимались белые башни с золотыми крышами, а ещё выше — тёмный дворец, врезанный в скалу. Над ним вращалось гигантское кольцо Великих Часов.

Каждый удар невидимого механизма отдавался в груди.

Тук.

Тук.

Тук.

Не сердце.

Приказ.

На пристани толпились люди. Настоящие люди — что уже казалось хорошей новостью. Но чем дольше я смотрела, тем больше деталей замечала.

У одной женщины волосы текли по плечам не прядями, а тонкими струйками песка. Мужчина в длинном синем кафтане держал на поводке прозрачную птицу, внутри которой крутились шестерёнки. Двое детей играли серебряными шариками, зависающими в воздухе. Старик продавал из корзины маленькие стеклянные пузырьки с мерцающим золотым дымом.

И все носили на себе часы.

На браслетах, поясах, кольцах, цепочках, вшитые в воротники, выгравированные на коже. Большие, маленькие, простые, роскошные. У кого-то стрелки двигались, у кого-то стояли. У некоторых циферблаты были треснуты.

Мальчишка причалил к боковой лестнице, подальше от основной толпы.

— Выходи быстро. Голову ниже. Руку спрячь.

— А если кто спросит?

— Молчи.

— Великолепный план. Очень детальный.

— Детальные планы умирают первыми.

— А ты оптимист.

Он привязал лодку, потом вдруг стянул с шеи шарф и бросил мне.

— Намотай.

— На руку?

— На всё, что выглядит чужим.

Я обмотала шарф вокруг запястья, потом натянула его выше, закрывая светящуюся метку. Шарф пах дымом, мятой и почему-то яблоками.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. Вернёшь.

— Как скажешь, маленький рыцарь.

— Я не маленький.

— Конечно. Миниатюрный.

Он бросил на меня убийственный взгляд.

— Меня зовут Кай.

Я улыбнулась.

— Вот видишь, диалог пошёл. Приятно познакомиться, Кай.

— Ничего приятного.

— Ты всегда такой дружелюбный?

— Только когда спасаю кому-то жизнь.

Мы поднялись по узкой лестнице и вышли в переулок.

Город пах пряностями, дымом, дождём по горячему камню и чем-то сладким, похожим на карамель. Над головой между домами висели гирлянды крошечных часов. Они тикали нестройным хором, и от этого поначалу хотелось зажать уши. Но местные, похоже, привыкли: торговцы кричали, покупатели торговались, кто-то смеялся, где-то играла скрипка — только звук у неё был не деревянный, а стеклянный, тонкий и ломкий.

Мы вышли на рынок.

Я остановилась.

— Ого.

— Не стой столбом, — буркнул Кай.

Но как тут не стоять?

Рынок был огромным, многоярусным, прилипшим к склону города, как гнездо фантастических насекомых. Лавки теснились одна к другой под навесами из цветной ткани. По воздуху между ними плавали светящиеся объявления. Вместо привычных ценников на товарах висели маленькие песочные часы, в которых песок был разного цвета: золотой, белый, чёрный, алый.

На прилавках продавали всё, что я не могла объяснить.

Фрукты, похожие на стеклянные груши, внутри которых светились искры. Перчатки, шевелящие пальцами без рук. Ленты, на которых были вышиты чужие сны. Зеркала, показывающие лицо на год старше или моложе. Флаконы с «утренним смехом», «первой влюблённостью», «памятью о снеге». В клетке сидел маленький дракон размером с воробья и сердито дымил.

— Это что, реально дракон? — прошептала я.

— Карманный часозмей.

— Извини, конечно, но дракон звучит лучше.

Кай вёл меня через толпу, ловко лавируя между прохожими. Он двигался так, будто заранее знал, где кто окажется через секунду. Я же постоянно натыкалась на локти, корзины и чужие плащи.

— Смотри под ноги, — сказал он.

— Я смотрю. Их слишком много.

— И не смотри торговцам в глаза.

— Почему?

— Купишь то, что не собиралась.

— У нас это называется распродажа.

Один торговец — круглый мужчина с фиолетовой бородой — улыбнулся мне с такой широтой, что я сразу поняла: опасен.

— Юная госпожа! Вам к лицу усталость, но ещё больше будет к лицу бодрость! Всего четверть часа сна в пузырьке — и вы свежи, как рассвет над башней Первого Удара!

Он протянул мне стеклянный флакон с серебристым туманом.

— Спасибо, я без местной фармакологии.

— Первый глоток бесплатно!

Кай резко оттолкнул флакон.

— Она со мной.

Торговец мгновенно потерял улыбку.

— Кай из Нижних минут. Всё ещё жив?

— Сам удивляюсь.

— Должок твой тоже жив.

— Передай ему, пусть подождёт.

— Долги ждать не любят.

— Зато я обожаю заставлять их страдать.

Мы пошли дальше.

— У тебя долги? — спросила я.

— У всех есть долги.

— Ножи, долги, сборщики. Прекрасный город.

— Ты ещё верхние кварталы не видела.

— Там хуже?

Кай усмехнулся.

— Там улыбаются.

Мы свернули под арку, где висела вывеска с изображением песочных часов, перечёркнутых ножом. За аркой начинался более узкий рынок. Здесь было меньше света и больше шёпота. Люди говорили тихо, лица прятали под капюшонами. На прилавках лежали не вещи, а маленькие металлические футляры, стеклянные трубки, чёрные монеты.

У меня по спине пробежал холод.

— Что это за место?

— Рынок украденных минут.

— Это официальное название или вы просто очень честные?

— Здесь продают время без вопросов.

— Украденное?

— Потерянное, выигранное, отнятое, сэкономленное. Слова зависят от того, кто платит.

У ближайшей лавки девушка с пустыми глазами протянула торговке ладонь. Та поставила на её кожу маленькие щипцы, похожие на ювелирный инструмент. Щипцы щёлкнули. Девушка вздрогнула.

Из её ладони вытянулась тонкая светящаяся нить.

Торговка намотала нить на катушку и бросила девушке монету.

— Неделя, — сказала она. — Больше не дам. Слишком много печали, мало сна.

Девушка взяла монету и ушла, пошатываясь.

— Она продала неделю жизни? — тихо спросила я.

— Неделю памяти, — ответил Кай. — Может, забудет что-то плохое. Может, что-то нужное. Рынок не гарантирует качество потерь.

Меня замутило.

— Это ужасно.

— Это дешево.

— Кай.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Сколько тебе лет?

— Не твоё дело.

— Сколько?

Он отвёл взгляд.

— Четырнадцать. Если считать честно. Семнадцать, если по документам. Двенадцать, если верить моей сестре.

— У тебя есть сестра?

— Была.

Слово упало между нами тяжело и глухо.

Я не стала спрашивать. Не потому что не хотела знать, а потому что впервые за вечер Кай выглядел не дерзким, не колючим, не раздражённым — а просто мальчишкой, которому слишком рано пришлось научиться говорить «была».

Он остановился у лавки в самом конце ряда. Над прилавком горела маленькая красная лампа. За столом сидела старуха в чёрной вуали. Её руки были молодыми — гладкими, тонкими, с длинными пальцами, — а голос, когда она заговорила, оказался детским.

— Кай. Ты принёс мне неприятности?

— Когда я приносил что-то другое, Матушка Тик?

— Никогда. Но я всё ещё надеюсь на разнообразие.

Она повернулась ко мне. Из-под вуали блеснули глаза — один зелёный, другой полностью золотой, без зрачка.

— А это что у нас?

— Человек, — сказал Кай.

— Вижу. Я не настолько старая.

— Ей нужна сухая одежда, тепло и тень от Часов.

— Всем это нужно.

— У неё есть чем платить.

Я резко посмотрела на него.

— Простите?

Кай не моргнул.

— У тебя есть вещи из Низкого Мира. Они ценятся.

— Ты хотел сказать: «Мира, можно обменять что-нибудь из твоего рюкзака?» А не «я сейчас продам твои вещи старухе на чёрном рынке».

— У нас нет времени на вежливость.

— Время у вас тут буквально на каждом углу продаётся!

Старуха захихикала детским голоском.

— О, она мне нравится. Язык острый. Долго не проживёт, но будет шумно.

— Спасибо, я польщена.

— Покажи товар, девочка.

— Она не девочка, — неожиданно сказал Кай. — И не называй её так.

Я удивлённо посмотрела на него.

Он сделал вид, что не заметил.

Я сняла рюкзак. Он всё ещё был влажным, но часть вещей уцелела. На прилавок легли: мёртвый телефон, флешка, помада, ключи, пластиковая карта, блокнот, упаковка жвачки и бейджик «ТаймКит».

Матушка Тик склонилась над ними.

— Мёртвое зеркало без отражения, — сказала она, беря телефон.

— Это телефон.

— Он говорит?

— Когда жив.

— Значит, мёртвое зеркало, которое раньше говорило.

— Технически…

— Беру.

Она отложила телефон в сторону, потом взяла пластиковую карту.

— Плоский пропуск?

— Банковская карта. Уже, наверное, бесполезная.

— На ней имя.

Я резко выхватила карту.

Слишком поздно.

Матушка Тик замерла.

Кай тоже.

— Что? — спросила я.

Старуха медленно подняла голову.

— Ты носишь имя на куске пластика?

— Ну… да. У нас так принято.

— Полное?

Я почувствовала, как холодеет кожа под мокрой одеждой.

На карте действительно было написано: MIROSLAVA LEBEDEVA.

По-латински, но в этом мире, кажется, смысл переводился сам. Если она прочла…

Кай резко накрыл карту ладонью.

— Не успела, — сказал он.

Матушка Тик улыбнулась. Под вуалью блеснули крошечные острые зубы.

— Почти.

— Матушка.

— Я не сборщик, мальчик. Я торгую, а не доношу.

— За правильную цену ты донесёшь даже на собственную тень.

— Моя тень давно продана. Очень выгодная сделка.

Я сгребла карту, ключи и бейдж обратно.

— Ладно. Это не продаётся.

— Тогда продай помаду, — сказала старуха. — Цвет хороший. Можно выдать за кровь рассвета.

— Это косметика.

— У нас всё косметика, если правильно солгать.

После пяти минут торга, в котором Кай и Матушка Тик обменялись таким количеством угроз, намёков и оскорблений, что я поняла только половину, а одобрила примерно всё, мы получили свёрток сухой одежды, пару мягких сапог, маленький мешочек местных монет и флакон с густой янтарной жидкостью.

— Что это? — спросила я.

— Тепло на час, — сказала Матушка Тик. — Выпьешь — не замёрзнешь.

— Побочные эффекты?

— Возможно, вспомнишь самый стыдный момент своей жизни.

— О нет. Я лучше замёрзну.

Кай забрал флакон.

— Потом решишь.

Старуха вдруг вытянула руку и коснулась моего шарфа — того места, где под тканью скрывалась метка. Я отпрянула, но её пальцы уже успели пройтись по коже лёгким холодом.

Её детский голос исчез.

Когда она заговорила снова, голос стал низким, старым и очень усталым.

— Тринадцатая стрелка проснулась.

Рынок вокруг будто притих.

Даже Кай перестал дышать.

— Не говори это вслух, — прошипел он.

Матушка Тик смотрела на меня своим золотым глазом.

— Она не просто пришла из-за края. Её позвали.

— Кто? — спросила я.

— Тот, кто заперт между ударами.

— Элиан? — вырвалось у меня.

Старуха вздрогнула.

И в ту же секунду где-то над городом ударили часы.

Один раз.

Глухо.

Тяжело.

Так, что рынок пошатнулся.

Люди вокруг замерли. Кто-то опустился на колени. Кто-то закрыл лицо руками. Торговцы стали торопливо прятать товары. Светящиеся вывески гасли одна за другой.

— Что происходит? — спросила я.

Кай побледнел.

— Проверка.

— Какая проверка?

Второй удар.

С неба начал падать песок.

Не настоящий — светящийся, золотой. Он сыпался между крышами, сквозь навесы, сквозь пальцы людей, не касаясь земли. На каждом человеке, которого задевал песок, на мгновение вспыхивали часы: на груди, на лбу, на ладонях. У кого-то ярко. У кого-то едва заметно.

— Они ищут тебя, — сказал Кай.

— Уже? Но я тут полчаса!

— Для Часов этого достаточно.

Третий удар.

Песок коснулся моего шарфа.

Метка на запястье вспыхнула так ярко, что ткань засветилась изнутри.

Матушка Тик ахнула и отшатнулась.

Кай схватил меня за руку.

— Беги.

— Опять?!

— Привыкай!

Мы рванули с места.

Позади кто-то закричал:

— Метка! У неё метка!

Рынок взорвался шумом.

Люди бросились в стороны. Кто-то пытался спрятаться, кто-то наоборот вытягивал шею, чтобы посмотреть. Из переулков появились серые фигуры сборщиков. Их маски поворачивались синхронно, как головы механических кукол.

Кай тащил меня сквозь толпу, подныривая под навесы, перепрыгивая через ящики, сбивая плечом какого-то торговца. Я едва успевала за ним. Новые сапоги, которые я прижимала к груди вместе со свёртком одежды, мешали бежать, рюкзак бил по спине.

— Сюда!

Мы свернули в узкий проход между домами. Проход был настолько тесным, что плечи задевали стены. Камень оказался тёплым и пульсирующим, как живая кожа.

Сзади раздался шорох песка.

— Мира, быстрее!

— Я не олимпийская чемпионка!

— Кто?

— Неважно!

В конце прохода была стена.

Глухая.

Высокая.

Без дверей.

— Кай!

— Знаю!

— Мне кажется, ты не знаешь!

Он подбежал к стене, нащупал между камнями крошечный рычажок и дёрнул.

Ничего не произошло.

Кай дёрнул снова.

— Давай же…

Сборщики показались в начале прохода.

Трое.

Потом пятеро.

Они не спешили. Конечно, зачем спешить тем, кто умеет откатывать чужие шаги?

Один поднял руку.

Я почувствовала, как воздух вокруг густеет.

Кай снова ударил по рычажку.

— Откройся, старая дрянь!

Стена молчала.

— Есть план Б? — спросила я.

— Да.

— Какой?

— Не умереть.

— Отличный план, но хотелось бы конкретики!

Серебристая нить вылетела из пальцев сборщика. Я не думала. Просто подняла руку.

Ту самую.

Метка вспыхнула.

Мир остановился.

Не как на берегу — не на три вздоха. Иначе.

Звук исчез. Песчинки зависли в воздухе. Лицо Кая застыло в яростной гримасе. Сборщики замерли, их плащи повисли серыми крыльями. Даже свет от метки застыл вокруг моей руки тонкими лучами.

Только я могла двигаться.

Я опустила взгляд на запястье.

Стрелка внутри круга больше не стояла между делениями. Она дрожала, указывая туда, где на обычных часах не бывает числа.

Тринадцать.

— Что ты такое? — прошептала я.

В тишине мне ответили.

Не голосом.

Тиканьем.

Оно раздалось отовсюду сразу: из стен, из воздуха, из моей крови.

Тик.

Тик.

Тик.

А потом я увидела дверь.

Её не было секунду назад. Она проступила в стене тонким контуром света — высокая, узкая, с ручкой в форме часовой стрелки. На двери было написано слово на незнакомом языке, но я поняла его смысл.

Поздно.

— Да вы издеваетесь, — сказала я.

Время снова двинулось.

Нить сборщика летела прямо в меня.

Я схватила Кая за воротник и рванула к двери.

— Открывай!

— Что…

— Дверь, Кай!

Он увидел её. Глаза расширились.

— Её здесь не было.

— А теперь есть. Пользуемся!

Он дёрнул ручку.

Дверь распахнулась.

Мы ввалились внутрь за секунду до того, как серебристая нить ударила в стену. Камень за нашими спинами зазвенел, будто по нему провели ножом.

Дверь захлопнулась.

Наступила темнота.

Я стояла, тяжело дыша, всё ещё сжимая свёрток одежды и сапоги. Кай рядом молчал так выразительно, что я почувствовала: сейчас будет лекция.

— Что? — спросила я.

— Ты открыла запрещённый ход.

— Я открыла дверь. В стрессовой ситуации люди иногда пользуются дверями.

— Это не дверь.

В темноте зажёгся свет.

Сначала один огонёк. Потом второй. Потом сотни.

Мы оказались в длинном коридоре, стены которого были сделаны из часов. Маленьких, больших, круглых, квадратных, деревянных, золотых, ржавых, стеклянных. Они висели от пола до потолка, стояли на полках, были вмурованы в камень. Их стрелки двигались в разных направлениях. Некоторые тикали, некоторые молчали, некоторые шептали.

И все шептали имена.

Я услышала:

— Анна… — Риан… — Солвейг… — Марк… — Мира…

Я вздрогнула.

Кай схватил меня за плечо.

— Не отвечай.

— Я уже поняла, что в этом мире лучше вообще никому не отвечать.

Коридор уходил вперёд, изгибаясь дугой. В конце мерцал голубой свет.

— Где мы? — спросила я.

Кай медленно выдохнул.

— В Междуминутье.

— Звучит как место, где люди теряют рассудок.

— Так и есть.

— Мы можем выйти?

— Если ход нас выпустит.

— А если нет?

Кай посмотрел на часы вокруг.

— Тогда нас найдут через пару веков. Или через пять минут. Здесь трудно считать.

Я закрыла глаза.

— Я хочу домой.

Слова вырвались неожиданно тихо. Без сарказма. Без защиты. Просто правда, которая вдруг стала слишком тяжёлой, чтобы держать её внутри.

Кай ничего не сказал.

Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на меня уже без раздражения. Почти мягко. Почти по-человечески.

— Все хотят, — сказал он. — Не все помнят куда.

Мы пошли по коридору.

Часы шептали. Чем дальше мы шли, тем громче становились голоса. Они звали, спорили, смеялись, плакали. Некоторые говорили на русском. Некоторые — на языке, которого я не знала, но понимала. Один голос очень похожий на мамин прошептал:

— Мирочка, ты опять опоздала…

Я стиснула зубы.

— Это не она.

— Нет, — сказал Кай. — Это ход ищет, за что тебя зацепить.

— Очень мило с его стороны.

— Он питается сожалениями.

— Тогда у него сегодня шведский стол.

Кай вдруг остановился.

— Слышишь?

Я прислушалась.

За шёпотом часов был другой звук.

Шаги.

Медленные.

Чёткие.

Будто кто-то шёл по коридору нам навстречу, не торопясь, но точно зная, что мы никуда не денемся.

Кай вытащил нож.

— Спрячься за меня.

— Тебе четырнадцать.

— Нож старше.

Из голубого света в конце коридора появилась фигура.

Высокий мужчина в длинном тёмном плаще. Лицо скрывал капюшон. На груди висела цепь с круглым медальоном, похожим на маленький циферблат без стрелок.

Кай напрягся.

— Не двигайся, — прошептал он.

Фигура остановилась в десяти шагах от нас.

Потом медленно подняла руку и откинула капюшон.

Я перестала дышать.

Серые глаза.

Тёмные волосы.

Бледное лицо, на котором усталость казалась не следом бессонной ночи, а результатом нескольких прожитых смертей.

Незнакомец из метро.

Элиан Верес.

Живой.

Или очень убедительно притворяющийся.

— Я же просил, — сказал он, глядя на меня, — не садиться в поезд.

Я почувствовала, как внутри меня одновременно вспыхнули злость, облегчение и истерический смех.

— А я же не знала, что у вас тут настолько плохой сервис после предупреждений!

Кай поднял нож выше.

— Ты не можешь быть здесь.

Элиан перевёл взгляд на него.

— Здравствуй, Кай.

Мальчишка побледнел так, будто увидел не человека, а собственный кошмар, вылезший из детской сказки.

— Я видел, как ты умер.

Элиан чуть улыбнулся. Улыбка вышла печальной.

— Поверь, я тоже.

Часы вокруг нас вдруг замолчали.

Все сразу.

Тишина стала такой плотной, что я услышала собственное сердцебиение.

Элиан сделал шаг ко мне.

— Мира, у нас мало времени.

Я нервно рассмеялась.

— Серьёзно? В мире, где время продаётся на рынке, крадётся ножами, падает с неба и открывает двери в стенах, у нас всё равно его мало?

— Именно.

Он посмотрел на моё запястье. Метка снова светилась под шарфом, будто чувствовала его присутствие.

— Тринадцатый час проснулся раньше срока.

— Раньше какого срока?

Элиан не ответил сразу.

Где-то далеко, за стенами Междуминутья, ударили Великие Часы.

Один.

Два.

Три.

На третьем ударе коридор дрогнул. Несколько часов сорвались со стен и разбились о пол, выпустив облака золотой пыли. В этой пыли на мгновение проступило лицо в маске — не белой, как у сборщиков, а золотой.

Лицо смотрело прямо на меня.

И улыбалось.

Элиан резко шагнул ближе.

— Он уже знает, что ты здесь.

— Кто?

Кай ответил вместо него. Голос у него был хриплым.

— Хронарх.

Имя прокатилось по коридору, как холодный ветер.

Элиан протянул мне руку.

— Если хочешь выжить, пойдёшь со мной.

Кай тут же схватил меня за другую руку.

— Не верь ему.

— Очень удобно, — сказала я. — Один мёртвый незнакомец и один несовершеннолетний вор спорят, кому мне доверять. А можно третий вариант? Например, горячий душ и психолог?

Элиан посмотрел мне в глаза.

— Мира. Через семь минут сборщики найдут этот ход. Через шесть минут Хронарх закроет все выходы из Нижнего города. Через пять минут твоё имя начнут искать в Часовой книге. Если найдут полное — ты перестанешь принадлежать себе.

У меня пересохло во рту.

— А через четыре?

— Через четыре минуты ты должна решить, кем хочешь быть: случайной жертвой или той, кто задаёт вопросы первой.

Я медленно вытащила руку из пальцев Кая.

Он напрягся.

Потом я вытащила вторую руку из руки Элиана.

Оба посмотрели на меня.

Я затянула шарф на запястье потуже, подняла подбородок и сказала:

— Я пойду с вами обоими.

— Это невозможно, — сказал Кай.

— Опасно, — сказал Элиан.

— Вот и отлично, — ответила я. — Значит, у нас уже есть общий стиль.

На миг они оба замолчали.

И в эту секунду я впервые за вечер почувствовала не только страх.

Страх был, конечно. Огромный, ледяной, сидящий где-то под рёбрами. Но рядом с ним появилось другое чувство. Тонкое, яркое, почти безумное.

Я всё ещё была жива.

Я попала в мир, где правит время.

И, кажется, время совершило большую ошибку.

Потому что я всю жизнь опаздывала.

А значит, прекрасно умела выживать там, где всё уже пошло не по плану.

Глава 3. Рид Время.

— Я пойду с вами обоими, — повторила я, потому что мужчины, даже если одному четырнадцать, а второй официально мёртв, иногда плохо воспринимают разумные решения с первого раза.

Кай уставился на меня так, будто я предложила пожениться втроём и пригласить сборщиков свидетелями.

— Ты не понимаешь, — процедил он. — Ему нельзя доверять.

Элиан даже не обиделся. Более того, выглядел так, будто полностью согласен.

— Ему можно верить хотя бы в одном, — сказал он. — Мне действительно нельзя доверять без причин.

— Великолепно, — сказала я. — Обожаю честных подозрительных людей.

Коридор Междуминутья дрожал. Часы на стенах уже не шептали — они задыхались. Стрелки метались по циферблатам, стекло покрывалось трещинами, из некоторых часов вытекал золотой песок, скапливаясь у наших ног. Где-то далеко снова ударили Великие Часы.

Четвёртый удар.

Элиан вскинул голову.

— У нас осталось меньше, чем я думал.

— А сколько ты думал? — спросила я.

— Достаточно, чтобы объяснить.

— Плохие новости: объяснять всё равно придётся.

— Позже.

— «Позже» — это у вас местная религия?

Кай схватил меня за рукав.

— Если мы не выйдем сейчас, то позже не будет.

И вот это, к сожалению, прозвучало убедительно.

Элиан повернулся и быстрым шагом пошёл по коридору. Кай помедлил всего секунду, потом ругнулся и потянул меня следом.

— Держись ближе, — бросил он.

— К кому из вас?

— К стене, — мрачно сказал Кай. — Она хотя бы не врёт.

Мы побежали.

Часы по обе стороны коридора оживали. Из циферблатов вытягивались тонкие руки, сделанные из стрелок. Они хватали воздух, цеплялись за волосы, за одежду, за рюкзак. Одна такая рука сомкнулась у меня на плече, и мир вокруг на миг вспыхнул чужим воспоминанием.

Я увидела маленькую девочку в белой комнате. Она сидела за столом, а перед ней лежали сломанные часы. Женщина с длинными серебристыми волосами наклонилась к ней и сказала:

— Если хочешь остановить мгновение, сначала попроси у него прощения.

Видение оборвалось.

Я споткнулась, но Кай удержал.

— Не смотри в них! — крикнул он.

— Я не специально!

— Здесь всё не специально убивает!

Элиан впереди поднял руку. На его ладони вспыхнул знак — не такой, как мой, а сложнее: переплетение трёх стрелок, образующих корону. Воздух перед ним сложился, как ткань, и распахнулся проходом.

За проходом виднелась луна, острые крыши, разрезающие ночное небо. Городская жизнь кипела в далеке, не обращая внимания на время.

— Прыгайте, — сказал Элиан.

Я остановилась на самом краю. Под нами была высота. Не просто «ой, высоко», а «внутренние органы пишут завещание». Мы стояли в проёме, который открылся прямо в стене какой-то башни. Внизу, далеко-далеко, сиял рынок. Люди казались муравьями, фонари — золотыми крошками, а улицы — трещинами в чёрном камне.

— Нет, — сказала я. — Я сегодня уже прыгала из метро в неизвестность. Лимит исчерпан.

— Что вообще такое метро... — Недовольно пробурчал Элион.

Позади раздался сухой треск. Я обернулась. В конце коридора открылась дверь.Та самая дверь, через которую мы вошли.В проёме стояли сборщики. Их стало больше. Гораздо больше. Белые маски без ртов повернулись к нам синхронно. Песочный свет в прорезях глаз вспыхнул.

— Опоздавшая, — прошелестели они хором.

Метка на моём запястье обожгла кожу.

Элиан больно схватил меня за локоть, будто я игрушка какая-то.

Кай уже прыгнул. Просто шагнул за край — и исчез. Я вскрикнула, но через секунду увидела его ниже: он падал не вниз, а будто скользил по воздуху, по невидимой наклонной дороге. Под его ногами вспыхивали золотые круги.

— Видишь? — сказал Элиан. — Дорога держит.

— А если меня не удержит?

Он посмотрел на мою метку.

— Если ты действительно владеешь магией, то дорога удержит тебя.

— Как обнадёживающе. Ничего меня не удержит, я обычная девчонка без магии.

Сборщики подняли руки. Из их пальцев вылетели серебряные нити. Элиан толкнул меня. Я успела только возмутиться.

Воздух ударил в лицо. Я падала. Нет, не падала. Летела? Скользила?

Мир вокруг превратился в сияющую спираль: башни, огни, мосты, две луны, река далеко внизу. Под ногами вспыхивали прозрачные ступени, появляясь в последний момент и исчезая сразу за мной. Я неслась по воздуху, размахивая руками, как человек, которому никто не выдал инструкцию по магическому паркуру.

— Ненавижу незапланированные полёты! — заорала я.

Кай скользил впереди, ловко балансируя.

— Колени согни!

— Я не на сноуборде!

— На чём?

— Неважно!

Сверху пронеслась тень. Элиан догнал нас легко, почти красиво. Его плащ развевался, лицо оставалось спокойным. Несправедливо спокойным для человека, который только что выбросил меня из стены.

— Ты толкнул меня! — крикнула я ему.

— Ты слишком долго думала.

— Это называется «естественная реакция на пропасть»!

— Потом обсудим.

— Я начинаю ненавидеть слово «потом»!

Сзади раздался звон.

Сборщики вышли из проёма башни.

Они не прыгали. Они просто шагнули в воздух и двинулись за нами по невидимой дороге, будто та принадлежала им. Их плащи не развевались. Их ноги не касались ступеней. Они скользили, как тени по стеклу.

— Быстрее! — крикнул Кай.

Дорога резко ушла вниз.

Я не успела подготовиться. Меня бросило вперёд. Ступни заскользили, сердце подпрыгнуло к горлу, волосы ударили по лицу. Огни города понеслись навстречу.

Внизу показалась крыша — плоская, покрытая синими черепицами. Кай приземлился первым, перекатился и вскочил. Элиан мягко опустился рядом.

Я приземлилась как мешок со слезливыми проблемами. То есть больно, громко и без достоинства.

— Жива? — спросил Кай, подбегая.

Я подняла большой палец.

— Физически — да. Морально подам жалобу позже.

— Вставай.

Элиан протянул руку. Я посмотрела на неё, потом на него.

— Ещё раз толкнёшь — укушу.

— Учту.

Я поднялась. Колени дрожали. На крыше пахло ночной прохладой, дымом и горячим металлом. Город вокруг жил, но уже иначе: после проверки улицы опустели, ставни захлопывались, вывески гасли. Где-то лаяли существа, которых я не видела и видеть не хотела. Над крышами медленно вращались огромные циферблаты.

И все их стрелки вдруг повернулись в нашу сторону.

— Это плохо? — спросила я.

Кай посмотрел наверх.

— Очень.

Сборщики появились на соседней крыше.

Один.

Трое.

Десять.

Они выходили из воздуха, из теней, из промежутков между ударами часов. Белые маски светились в темноте. На их серых плащах проступали золотые знаки — круги, линии, цифры, которых я не знала, но почему-то боялась.

Элиан стал перед нами.

— Кай, веди её к Нижним воротам.

— А ты?

— Задержу их.

Кай резко рассмеялся.

— Ты уже однажды «задержал». Помнишь, чем кончилось?

Лицо Элиана не изменилось, но воздух вокруг него будто похолодел.

— Помню каждую секунду.

— Ребята, — вмешалась я, — я понимаю, у вас травматичная история, но не могли бы вы выяснять отношения не при армии песочных манекенов?

Сборщики двинулись.

Элиан вскинул руку, и с его пальцев сорвалась дуга синего света. Она ударила по крыше перед сборщиками, превращаясь в стену из застывших секунд. Воздух там стал плотным, мутным, как стекло. Первые сборщики врезались в него и замерли.

— Это их не удержит, — сказал он.

— Тогда зачем сделал? — спросила я.

— Чтобы выиграть время.

Кай схватил меня за руку.

— Бежим!

Мы помчались по крышам.

Я никогда не была спортивной героиней. В школе я выбирала между физкультурой и симуляцией головной боли, и головная боль побеждала с большим отрывом. Но когда за тобой гонятся существа, способные превратить тебя в временную пыль, организм внезапно вспоминает, что у него есть режим «не умереть».

Мы перепрыгивали через узкие провалы между домами, скользили по черепице, ныряли под верёвками с бельём, которое пыталось схватить меня за лицо. Один раз я почти сорвалась, но Кай вцепился в мой рюкзак.

— Легче не могла быть? — выдохнул он.

— Я полна жизненного опыта!

— Выкинь его!

— Опыт или рюкзак?

— Рюзкак, Мира!

Сзади взорвалась синяя вспышка.

Я оглянулась.

Элиан отступал, отбиваясь от сборщиков. Его движения были быстрыми, почти неуловимыми. Он словно вырезал из времени короткие куски и вставлял себя туда, где его не ждали. Вот он стоял у края крыши — и уже за спиной сборщика. Вот серебряная нить летела в него — и он оказывался на шаг левее, будто этот шаг сделал минуту назад.

Сборщико все не убавлялось. Один из них прорвался через синюю стену и поднял руку в нашу сторону. Кай толкнул меня за дымоход.

Серебряная нить ударила туда, где секунду назад была моя голова. Камень дымохода мгновенно состарился: почернел, растрескался, осыпался пылью.

Я сглотнула.

— Она что, старит предметы?

— Не предметы, — сказал Кай. — Время вокруг них.

— Не вижу разницы!

— Если попадёт в тебя — увидишь.

Мы снова побежали.

Впереди крыши заканчивались. Между нами и следующей улицей был широкий провал — слишком широкий, чтобы перепрыгнуть. Внизу темнел переулок, где что-то шевелилось. Что-то большое. Слишком много ног. Или рук. Я не стала уточнять.

Кай остановился у края.

— Проклятье.

— Надеюсь, это не означает «тупик»?

— Это означает «плохой маршрут».

— Отлично. В следующий раз выберем платный.

Сборщики приближались.

Элиан отступал к нам, но было видно: он не успеет. Один из серых поднял обе руки. Между его ладонями закрутилась чёрно-золотая спираль. Воздух вокруг неё начал втягиваться внутрь.

Кай побледнел.

— Хрональная воронка.

— Переведи.

— Если попадёшь — тебя разбросает по собственным вчера.

— Ненавижу этот мир всё более профессионально.

Воронка сорвалась с рук сборщика. Она летела прямо в нас.

Мир замедлился. Я увидела всё сразу. Кая, который пытался заслонить меня, хотя был ниже меня почти на голову. Элиана, бегущего по крыше, слишком далеко, слишком поздно. Сборщиков, неподвижных и безликих. Чёрно-золотую спираль, внутри которой мелькали обрывки времени: моё детство, мамина кухня, московское метро, река, башня, падение, страх.

И я вдруг разозлилась. Не испугалась. Не запаниковала. Именно разозлилась.

На поезд. На сборщиков. На Элиана, который знал больше, чем говорил. На Кая, который был ребёнком, но уже умел смотреть на смерть как на знакомую соседку. На этот город, где время продавали, крали, резали на куски и бросали людям под ноги. На то, что моя жизнь развалилась, а мне даже не дали пять минут нормально поорать.

— Я устала. Хватит! — Сказала я.

Тихо. Но мир услышал. Метка на запястье вспыхнула белым. Не серебряным. Не золотым. Белым — таким ярким, что ночь на миг стала дневной. Чёрно-золотая воронка остановилась в полуметре от моего лица. Просто замерла. Все замерли.

Кай.

Элиан.

Сборщики.

Дым над трубами.

Падающая с крыши черепица.

Даже огни в окнах перестали мерцать. Только я могла двигаться. И в этот раз тишина не была пустой. Она была полна шёпота. Не часов. Не голосов из стен.Чего-то огромного. Древнего. Живого.

"Позови", — послышалось вдруг из ниоткуда.

Я пошатнулась.

— Кого?

"Того, кто помнит твою кровь".

— Моя кровь сейчас предпочитает оставаться внутри тела, спасибо.

Ответа не было.

Только метка горела всё ярче. Стрелка внутри круга бешено дрожала на невозможной тринадцатой отметке.

Я подняла руку к воронке. Не знаю зачем. Может, хотела оттолкнуть. Может, схватить. Может, просто доказать себе, что это происходит на самом деле.

Пальцы коснулись чёрно-золотого края. Воронка рассыпалась. Не взорвалась. Не исчезла. Рассыпалась, как стекло, на тысячи крошечных мгновений. И каждое мгновение было картинкой.

Я увидела себя в десять лет, как прячу двойку по математике.

В пятнадцать — как впервые крашу губы маминой помадой.

В семнадцать — как плачу в подъезде после расставания и делаю вид, что просто замёрзла.

В девятнадцать — как стою в московском метро перед сероглазым незнакомцем.

А потом увидела то, чего не могло быть.

Женщину с моими глазами.

Она стояла в зале, полном часов. На её запястье горела такая же метка. Перед ней на коленях был мужчина в золотой маске.

Женщина сказала:

— Тринадцатый час не принадлежит тебе.

Мужчина поднял голову.

И я поняла, что это Хронарх.

Видение исчезло.

Время вернулось.

Звук ударил по ушам. Кай резко вдохнул, будто вынырнул из воды. Элиан споткнулся. Сборщики отшатнулись. А потом все часы Аркхейма закричали. Именно закричали. Звон, скрежет, бой, тиканье — всё слилось в такой чудовищный грохот, что я зажала уши. В небе вспыхнули циферблаты. На башнях распахнулись окна. По крышам прокатились волны света.

Элиан смотрел на меня так, будто я только что сделала невозможное.

Кай — так, будто я была одновременно чудом и проблемой.

— Что? — спросила я, хотя голос у меня дрожал. — Что я сделала?

Элиан медленно произнёс:

— Ты остановила хрональную воронку.

— Это плохо?

— Это практически невозможно для мага, который понятия не имеет, что происходит.

Кай сглотнул.

— Так может только род Время.

Я посмотрела на него.

— Род… что?

— Время, — сказал он. — Это фамилия. Великий род. Единственные, кто может повелевать течением. Единственные, чья кровь слышит Часы напрямую.

Я засмеялась.

Потому что если не смеяться, пришлось бы кричать.

— Слушайте, я, конечно, не знаток своей родословной, но уверена: у нас в семье максимум были Лебедевы, Петровы и одна тётя Зина, которая утверждала, что её прадед был графом.

Элиан всё ещё не сводил глаз с моей руки.

— Твоя фамилия здесь ничего не значит. Кровь может прятаться под любым именем.

— Нет. Стоп. Подождите. Я не из вашего рода Время. Я вообще из Москвы. У нас время максимум правит дедлайнами, ипотекой и расписанием электричек.

Сборщики снова двинулись, но уже иначе. Осторожнее.

Они не бросались. Они окружали. Будто поняли: добыча оказалась не той, на которую они рассчитывали. И это, честно говоря, было ещё страшнее.

Элиан шагнул ко мне.

— Сейчас не время спорить о происхождении.

— Да что вы говорите.

— Мира, послушай. Если Хронарх почувствовал, что ты использовала силу рода Время, он отправит не сборщиков.

— А кого?

Кай ответил едва слышно:

— Охотников.

Слово повисло в воздухе.

И в эту секунду небо раскололось.

Над нами, прямо между двумя лунами, появилась трещина. Тонкая, светящаяся, похожая на разрез в ткани мира. Из неё хлынул золотой свет. Все сборщики одновременно опустились на одно колено.

Кай отступил.

— Нет, — прошептал он. — Только не он.

— Кто? — спросила я.

Элиан стал мрачнее ночи.

— Рид Время, принц Аркхейна.

Из разреза вышел человек. Не появился. Не упал. Не прилетел.

Именно вышел — как выходят из роскошной кареты на приём, когда точно знают, что все смотрят.

Он был высоким, широкоплечим, в длинном тёмно-золотом камзоле, расшитом тонкими линиями циферблатов. Каштановые волосы падали на лоб, у виска блестела серебряная прядь. На пальцах — кольца с крошечными часовыми механизмами. На шее — тонкая цепь с медальоном в форме стрелки.

Лицо у него было безупречным в том опасном смысле, когда красота не обещает ничего хорошего. Резкие скулы, прямой нос, губы, созданные для насмешек, и глаза цвета расплавленного янтаря.

Он стоял в воздухе над крышей. Под его сапогами медленно вращался золотой циферблат.

Ветер трепал полы его камзола. Две луны освещали его с разных сторон, и от этого он казался не человеком, а иллюстрацией к легенде, в которой обычно все умирают красиво.

— Рид Время, — сказал Кай сквозь зубы и поклонился.

Я медленно повернула голову.

— Его фамилия правда Время?

— Да.

— Серьёзно?

— Сейчас не тот момент.

— Это очень драматичная фамилия, прости.

Рид опустил взгляд на нас.

Сначала на Элиана. Его улыбка стала почти ласковой.

— Верес. Как трогательно. Ты всё ещё притворяешься живым.

Элиан не ответил.

Потом Рид посмотрел на Кая.

— Маленький ворёнок из Нижних минут. Я думал, тебя давно списали.

— Меня трудно списать, — огрызнулся Кай. — Я мелким шрифтом.

И наконец Рид посмотрел на меня.

Улыбка исчезла.

Полностью.

Его янтарные глаза сузились. Он медленно спустился ниже, и золотой циферблат под его ногами растворился. Сапоги коснулись крыши без звука.

Сборщики замерли вокруг нас кольцом.

Я невольно выпрямилась.

Не потому что была храброй. Просто когда на тебя смотрят как на ошибку в устройстве мироздания, хочется хотя бы ровно стоять.

Рид сделал шаг. Метка на моём запястье вспыхнула. Он остановился.

— Покажи руку, — сказал он.

Голос у него был низкий, спокойный и настолько уверенный, будто мир привык исполнять его просьбы ещё до того, как он их произносил.

Я спрятала руку за спину.

— А «пожалуйста» у вас в аристократической прошивке не предусмотрено?

Кай тихо выдохнул:

— Мира…

Элиан едва заметно качнул головой: молчи. Но было поздно. Рид посмотрел мне в лицо. И вдруг улыбнулся. На этот раз по-настоящему заинтересованно.

— Ты не из Аркхейма.

— А ты наблюдательный.

— Ты не боишься меня.

— Боюсь, — сказала я. — Просто не хочу доставлять тебе удовольствие.

Кай кашлянул. Кажется, подавился нервным смешком.

Рид сделал ещё шаг.

— Как тебя зовут?

Я молчала.

Он наклонил голову.

— Упрямая.

— Стараюсь.

— Значит знаешь, что полное имя здесь не называют.

— Уже успела оценить вашу гостеприимную систему безопасности.

Его взгляд скользнул к моему запястью.

— Из-за тебя сработала система безопасности и мне лично пришлось проверять, что здесь стряслось. Внезапно появились сборщики, души Элиона и Кайи восстали из земли и вдруг спасли тебя.Ты остановила воронку.

— Может, это она сама передумала.

— Хрональные воронки не передумывают.

— Значит, сегодня день личностного роста.

Рид усмехнулся, но глаза остались холодными.

— Стоп, — вдруг остепенилась я, — ты сказал, что Кайя и Элион души, восставшие из земли. Что это означит вообще?

— Это значит, что они уже давно мертвы, а сейчас ты видишь лишь их души. Души, которые охраняют древний проход.

Кайя и Элион виновато почесали затылки. Они даже не живые и ничего мне не сказали!

— Сила рода Время не появляется у чужаков. — Вдруг продолжил Рид.

— Поздравляю. Значит, твоя теория только что получила плохую рецензию.

Он протянул руку. Не резко. Не угрожающе. Но в тот же миг воздух вокруг нас стал тяжелее. Колени захотели согнуться. Сердце пропустило удар. Я почувствовала, как невидимая сила тянет мою руку из-за спины.

Элиан шагнул вперёд.

— Не трогай её. Она из другого мира. Мало ли что ее магия может сделать с тобой.

Рид даже не посмотрел на него.

— Ты не в том положении, чтобы запрещать мне что-либо, мертвец.

— Проверь.

Между ними вспыхнуло напряжение — почти видимое. Воздух звенел, как струна. Кай медленно сдвинулся ближе ко мне.

— Когда скажу, беги, — прошептал он.

— Куда?

— Вниз.

Я глянула с крыши.

— У вас тут все планы связаны с падением?

Рид внезапно щёлкнул пальцами.

Элиан застыл.

Не полностью — я видела, как напряжены его мышцы, как дрогнула жилка на шее. Но двигаться он не мог.

Кай тоже замер. Сборщики стояли неподвижно. И только я снова могла шевельнуться. Рид заметил это. Его лицо изменилось. Впервые за всё время он выглядел не насмешливым и не уверенным, а потрясённым.

— Ты сопротивляешься.

— Если честно, я просто не поняла, что надо замереть.

Он медленно подошёл ближе.

Теперь нас разделяли всего два шага.

Метка под шарфом горела так, что ткань начала дымиться. Я сорвала шарф и отбросила его. На коже сиял круг с тринадцатью делениями. Стрелка внутри указывала прямо на Рида.

Он увидел знак.

И побледнел.

— Невозможно, — сказал он.

— Это слово сегодня уже звучало. Поставим на повтор?

Рид схватил моё запястье.

Я дёрнулась, но его пальцы сомкнулись крепко. В отличие от Элиана, он держал не осторожно. Он держал так, будто имел право.

И вот это меня окончательно взбесило.

— Отпусти.

Он не отпустил.

— Эта метка принадлежит моему роду.

— А рука — мне.

— Ты украла силу. Иначе откуда она у тебя...

— Я сегодня украла только бесплатный проход через турникет, и то не специально!

— Кто ты?

— Человек, которого достало, что все хватают его за руки!

Свет метки ударил вверх. Рид не успел отступить. Время взорвалось. Но не вокруг. Внутри меня.

Я почувствовала каждую секунду своего тела: как кровь бежит по венам, как лёгкие раскрываются, как сердце сжимается и отпускает, как мысли вспыхивают и гаснут. А потом это ощущение расширилось. Я почувствовала Кая — его быстрый испуганный пульс. Элиана — странную пустоту там, где должно быть нормальное течение времени. Сборщиков — холодные ровные механизмы вместо жизней.

И Рида. В нём время не текло. Оно подчинялось. Как река, которую заставили лечь в каналы из золота. Но под этим золотом что-то билось. Что-то живое. Яркое. Запертое. И оно услышало меня.

Рид резко вдохнул. Его пальцы разжались. Остановка времени рухнула.

— Мы отправляемся в академию. — Сказал Рид и создал портал из тысячи мелких цифр.

Ненавижу цифры. Особенно когда они складываются в портал, который выглядит так, будто математичка из восьмого класса наконец-то обрела сверхспособности и решила отомстить миру.

Глава 4. Предательница часов.

Тысячи светящихся чисел закрутились вокруг нас. Они сыпались сверху, вспыхивали под ногами, цеплялись за одежду, лезли в волосы и складывались в кольцо. Внутри кольца не было ничего — только дрожащая чернота, похожая на воду в колодце.

— Нет, — сказала я сразу. — Я никуда не иду.

Рид посмотрел на меня так, будто слово «нет» было редким насекомым, которое случайно залетело в его дворец.

— Это не приглашение.

— А я не посылка, чтобы меня доставлять.

— Ты опасна.

— Спасибо, день только начался, а меня уже повысили с «опоздавшей» до «опасной».

— Мира, — тихо сказал Кай.

Я повернулась к нему.

Он всё ещё выглядел виноватым. Очень виноватым. Настолько, что у меня внутри снова поднялась злость. Не на него даже — на весь этот мир, в котором четырнадцатилетние мальчишки сначала умирают, потом становятся душами-хранителями, а потом ещё и извиняются глазами, будто это они придумали несправедливость.

— Ты правда мёртв? — спросила я.

Кай отвёл взгляд.

— Технически.

— Технически мёртвым бывает телефон. Или проект по истории. Не человек.

— Я не человек уже двенадцать лет.

Слова ударили сильнее, чем я ожидала.

Двенадцать лет.

Он выглядел на четырнадцать.

Значит, умер совсем ребёнком.

Я открыла рот, но ничего не сказала. Иногда сарказм не спасает. Иногда он просто стоит рядом, мнёт шапку и не знает, что делать.

Элиан шагнул ближе к Риду.

— Она не пойдёт с тобой.

— Ошибаешься, Верес. Она уже идёт.

Рид поднял руку.

Цифры вокруг нас вспыхнули ярче.

Я почувствовала, как пространство под ногами уходит. Не проваливается — именно уходит, как пол в лифте, который решил, что законы физики для слабаков.

— Стой! — крикнула я.

Рид повернул голову.

— Что ещё?

— Если ты сейчас закинешь меня в свой портал без объяснений, я клянусь, я найду способ испортить тебе жизнь.

Он чуть приподнял бровь.

— Ты угрожаешь принцу Аркхейна?

— Я предупреждаю человека, который очень плохо начал знакомство.

На секунду его губы дрогнули. Почти улыбка. Но не добрая. Скорее такая, от которой у нормального человека появляется желание проверить, не подписал ли он случайно договор с демоном.

— Хорошо, — сказал Рид. — Объясняю кратко. У тебя метка Тринадцатого часа. Такой метки не существует уже почти сто лет. Её носила только одна ветвь рода Время. Потерянная. Предательская. Казнённая.

— Обнадёживающее семейное древо.

— Если ты действительно из этой ветви, Хронарх захочет увидеть тебя.

— А если не из этой ветви?

— Тогда он захочет узнать, кто научил тебя воровать силу.

— А если я ничего не воровала?

Рид наклонился ближе.

— Тогда тебе стоит бояться больше всего.

И портал раскрылся под нами.

Я успела только схватить Кая за рукав.

На этот раз падения не было.

Было хуже.

Меня разорвало на миллионы секунд.

Я одновременно стояла на крыше, летела в темноту, сидела в московском метро, прятала двойку по математике, ела холодную пиццу на кухне, слышала мамин голос, видела лицо женщины с моими глазами и чувствовала пальцы Рида на своём запястье.

Всё смешалось.

Прошлое.

Настоящее.

Что-то, похожее на будущее.

Я увидела себя в огромном зале. На мне была чёрная форма с золотыми пуговицами. Вокруг стояли люди в таких же формах. Все смотрели на меня с ненавистью.

Потом — Рид. Он держал меч у моего горла.

Потом — Элиан, падающий на колени.

Потом — Кай, кричащий:

— Не открывай тринадцатую дверь!

Потом — часы.

Огромные.

Живые.

И стрелка, идущая назад.

Я вдохнула — и мир собрался обратно.

Мы вывалились на мраморный пол.

Не приземлились.

Именно вывалились.

Я упала на четвереньки, закашлялась и сказала первое, что пришло в голову:

— Минус одна звезда за транспортировку.

Кай рухнул рядом, но вскочил быстрее меня. Элиан появился следом, пошатнулся и схватился за колонну. На его лице мелькнула боль.

Рид вышел из портала последним. Конечно же, безупречно. Ни волос не растрепался. Ни камзол не помялся. Несправедливость была встроена в него на уровне осанки.

Я подняла голову.

И забыла, что хотела сказать.

Мы стояли в зале настолько огромном, что мой мозг сначала отказался признавать его помещением. Потолок терялся где-то высоко в темноте, но там, вместо люстр, висели настоящие звёзды. Они медленно вращались вокруг гигантского стеклянного циферблата, встроенного прямо в небо.

Стены были из чёрного мрамора с золотыми прожилками. По ним ползли светящиеся формулы, даты, имена и какие-то символы. По обе стороны зала поднимались лестницы, исчезающие в арках. В воздухе парили книги. Некоторые раскрывались сами и что-то записывали перьями без рук.

А в центре зала стояла статуя.

Женщина.

Та самая.

С моими глазами.

У меня внутри всё оборвалось.

Она была высечена из белого камня, но метка на её запястье светилась настоящим светом. Под статуей золотыми буквами было написано:

АЭЛИЯ ВРЕМЯ. ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ ТРИНАДЦАТОЙ ВЕТВИ. ПРЕДАТЕЛЬНИЦА ЧАСОВ.

Я медленно встала.

— Это она, — прошептала я.

Рид резко повернулся ко мне.

— Ты знаешь её?

— Я видела её.

— Где?

— В воронке. Она сказала Хронарху, что Тринадцатый час ему не принадлежит.

В зале стало тихо.

Не просто тихо.

Так тихо, будто даже звёзды наверху перестали вращаться.

Кай тихо выругался.

Элиан закрыл глаза.

Рид смотрел на меня очень долго. И с каждой секундой его лицо становилось всё менее красивым и всё более опасным.

— Повтори, — сказал он.

— Нет.

— Повтори дословно.

— Я не диктофон.

Он шагнул ко мне.

— Девчонка, ты понятия не имеешь, что сейчас сказала.

— Зато я начинаю понимать, что у вас тут вообще никто ничего нормально не объясняет. Все хватают, толкают, обвиняют, переносят через математическую мясорубку, а потом удивляются, почему я раздражена.

— Аэлия Время была казнена за попытку открыть Тринадцатый час, — сказал Рид. — После неё вся ветвь была вырезана. До последнего младенца.

— Ну, видимо, кто-то плохо считал младенцев.

Кай издал странный звук — то ли смешок, то ли приступ паники.

Рид не оценил.

— Если ты её потомок, твоё существование невозможно.

— А вот и нет. Я существую вполне успешно, — сказала я. — Ну… существовала. До сегодняшнего дня. Теперь у меня спорный статус: то ли студентка, то ли преступница, то ли чей-то генеалогический кошмар.

Рид смотрел на меня так, будто выбирал между «задушить сейчас» и «сначала допросить».

— Ты не понимаешь, — медленно сказал он. — Если в тебе кровь Аэлии, ты не просто проблема.

— А что?

Он не ответил сразу.

И это было хуже ответа.

Потому что в зале вокруг нас начали открываться двери.

Одна за другой.

Сначала щёлкнул замок где-то наверху. Потом скрипнули петли. Потом ещё. И ещё.

Из арок, с лестниц, из коридоров, которых секунду назад будто не было, стали выходить люди.

Студенты.

Я поняла это по форме: чёрные мантии, тёмно-синие камзолы, золотые пуговицы в форме маленьких часов. У кого-то на рукавах были серебряные полосы, у кого-то — бронзовые. Девушки и юноши примерно моего возраста, младше, старше. Они застывали на ступенях и смотрели вниз.

На нас.

На меня.

И, что особенно неприятно, на мою светящуюся метку.

Шёпот пробежал по залу, как ветер по сухим листьям.

— Это она?

— С крыши?

— Сборщики преклонили колено…

— Рид привёл её сам…

— Смотрите на знак…

— Тринадцать делений…

— Не может быть…

— Потерянная ветвь…

Слова ударяли со всех сторон. Я вдруг почувствовала себя не человеком, а экспонатом в музее «Вот что бывает, если не проверять странные порталы перед использованием».

Я машинально спрятала запястье за спину.

Поздно.

Все уже видели.

Кай встал чуть впереди меня, будто мог закрыть собой от целого зала любопытных глаз. Получалось плохо, но намерение было милым.

— Не пяльтесь, — рявкнул он.

Несколько студентов отшатнулись.

— Ты им приказываешь? — удивилась я шёпотом.

— Я мёртвый, мне социальные последствия не страшны.

— Удобно.

— Не очень, если честно.

Элиан стоял неподвижно рядом со статуей Аэлии. Он смотрел не на студентов. Не на Рида. На надпись под каменными ногами женщины:

ПРЕДАТЕЛЬНИЦА ЧАСОВ.

В его лице было что-то странное. Не просто боль. Узнавание.

— Ты знал её? — спросила я тихо.

Элиан не ответил.

Зато ответил Рид:

— Верес служил при дворе во времена казни Тринадцатой ветви.

Я резко повернулась к Элиану.

— Что?

Кай скривился.

— Вот сейчас будет неловко.

— Он был одним из тех, кто охранял проход в ночь восстания, — продолжил Рид. — И одним из тех, кто не справился.

Элиан медленно поднял глаза.

— Осторожнее, Рид.

— Почему? Правда стала хрупкой с тех пор, как ты умер?

Воздух между ними снова натянулся. Я уже начинала узнавать это ощущение — как перед грозой, только гроза была магическая, смертельная и очень высокомерная.

— Подождите, — сказала я. — Вы хотите сказать, Элиан был там? Когда убили эту ветвь?

— Да, — сказал Рид.

— И он мне об этом, конечно же, не сказал.

Элиан посмотрел на меня.

— Мира…

— Нет, нет, не начинай с этого тона. Это тон человека, который сейчас скажет: «Я хотел защитить тебя правдой, спрятав от тебя правду». Я уже начинаю разбираться в вашей местной логике.

— Я не знал, кто ты.

— А теперь знаешь?

Он молчал.

И это молчание внезапно стало тяжелее, чем все ответы Рида.

Сверху раздался звонкий женский голос:

— Ваше Высочество, вы привели в академию постороннюю без Совета?

Я подняла голову.

По широкой лестнице спускалась девушка лет семнадцати-восемнадцати. Высокая, прямая, с идеально уложенными серебристыми волосами и лицом человека, который ни разу в жизни не опаздывал и презирал всех, кто дышит не по расписанию.

Её форма отличалась от остальных: на плечах — золотые нашивки, на груди — маленькая эмблема в виде раскрытых часов. В руке она держала тонкую палочку, похожую на часовую стрелку.

Студенты расступались перед ней.

— Лисса, — сказал Рид сухо. — Не сейчас.

— Напротив, сейчас самое время, — девушка остановилась в нескольких шагах от нас и оценивающе посмотрела на меня. — Весь купол академии сработал. Башенные часы взвыли. Сборщики покинули посты. Половина младших курсов в панике прячется под кроватями, вторая половина делает вид, что не прячется. А вы говорите «не сейчас»?

— Ситуация под контролем.

Я невольно фыркнула.

Рид медленно повернул голову ко мне.

— Что-то смешное?

— Просто если это у вас называется «под контролем», я боюсь представить хаос.

Лисса посмотрела на меня так, будто впервые заметила пятно на любимой скатерти.

— Это она?

— Не называй меня «это», — сказала я. — Я, может, и из другого мира, но местоимения у нас там всё ещё работают.

Шёпот усилился.

— Из другого мира?

— Она сказала из другого мира?

— Невозможно…

— Тогда откуда метка?

Лисса побледнела едва заметно, но быстро взяла себя в руки.

— Покажи знак.

— Сегодня день открытых запястий? — спросила я.

— Ты находишься в Академии Вечных Часов, — отчеканила она. — Здесь каждый знак подлежит регистрации.

— А если я не хочу регистрировать своё тело в вашем бюрократическом кошмаре?

Кай тихо сказал:

— Я бы на твоём месте не нарывался.

— Я не нарываюсь. Я эмоционально реагирую на похищение.

Лисса перевела взгляд на Кая.

— А ты вообще не должен быть в главном зале, хранитель.

Кай напрягся.

— Я где хочу, там и не должен.

— Достаточно, — сказал Рид.

Он сказал негромко, но зал сразу затих. Даже книги в воздухе перестали шелестеть страницами.

Рид подошёл к центру зала, прямо под стеклянный циферблат в потолке. Свет звёзд упал на него сверху, и он снова стал выглядеть так, будто родился не в больнице, а на гербе.

— Слушайте все, — произнёс он. — Девушка находится под моей защитой до решения Совета Часов.

— Под твоей защитой? — вырвалось у меня. — Прости, это когда ты меня схватил или когда объявил опасной?

Он проигнорировал.

Очень по-принцевски.

— Никто не имеет права приближаться к ней без моего разрешения. Никто не имеет права задавать вопросы о её имени, мире или крови. Никто не имеет права распространять слухи о Тринадцатой ветви.

Студенты молчали.

Но молчание было таким, из которого слухи уже выросли, оделись и пошли гулять по коридорам.

Лисса сжала пальцы на своей стрелке.

— Совет должен узнать немедленно.

— Узнает, — сказал Рид. — От меня.

— А Хронарх?

Вот тут что-то изменилось.

Едва заметно.

Рид не двинулся. Не побледнел. Не отступил.

Но его глаза стали холоднее.

— Хронарх узнает тогда, когда я решу.

Зал ахнул.

Даже я поняла: он только что сказал что-то очень опасное.

— Ты можешь так говорить? — прошептала я Каю.

— Вообще-то нет.

— Прекрасно. Значит, мы теперь в компании самоубийц.

— Я уже умер, — напомнил он.

— Это не повод расслабляться.

Рид резко развернулся.

— За мной.

— Я уже говорила, что не люблю приказы?

— Тогда воспринимай это как единственный способ не оказаться в подземельях до рассвета.

Я задумалась.

— Убедительный приказ.

Мы двинулись через зал.

Вернее, Рид двинулся, а мы пошли следом, потому что иногда свобода выбора выглядит как «идти за опасным принцем или остаться среди сотни людей, которые смотрят на тебя как на воскресшую чуму».

Студенты расступались.

Я шла и чувствовала на себе их взгляды. Когда мы проходили мимо статуи Аэлии, метка на моём запястье снова нагрелась. Я остановилась. Каменная женщина смотрела вперёд. Гордо. Спокойно. Так, будто надпись «предательница» под её ногами была не обвинением, а комплиментом. И вдруг её каменные губы дрогнули.

Я моргнула. Нет. Мне показалось. Наверное. Очень хотелось, чтобы показалось.

Но потом я услышала шёпот:

— Не верь наследникам.

Я застыла.

— Мира? — спросил Кай.

Я медленно повернулась к статуе.

Она снова была неподвижна.

Камень.

Просто камень.

— Ты слышал? — спросила я.

Кай нахмурился.

— Что?

Элиан посмотрел на статую так резко, что сомнений не осталось: он если и не слышал, то понял.

Рид тоже остановился.

— Что случилось?

Я посмотрела на него. На его янтарные глаза. На серебряную прядь у виска. На медальон в форме стрелки. На человека, которому статуя только что посоветовала не верить.

— Ничего, — сказала я.

Рид прищурился.

— Ты плохо врёшь.

— А ты слишком часто это замечаешь.

Он задержал взгляд на мне ещё на секунду, потом развернулся и пошёл дальше.

Мы вошли в широкий коридор. Его стены были покрыты портретами. Но не обычными. Люди на них двигались — кто-то листал книги, кто-то пил чай, кто-то спорил беззвучно, кто-то пытался выбраться из рамы и явно проигрывал уже не первое столетие.

Пол под ногами был прозрачным. Под ним текла золотая река времени. В ней мелькали чужие воспоминания: смеющаяся девочка, старик у окна, падающая башня, чьи-то руки в крови, свадебная фата, горящий мост.

Я старалась не смотреть вниз.

Получалось плохо.

— Это академия? — спросила я.

— Академия Вечных Часов, — ответил Рид. — Здесь обучают магов времени, хранителей хроник, мастеров переходов и дознавателей памяти.

— Звучит как университет, где первокурсников реально могут убить на вводной лекции.

— Могут, — сказал Кай.

Я посмотрела на него.

— Это была шутка?

— Нет.

— Ненавижу современное образование.

Лисса догнала нас. Конечно. Её каблуки стучали по полу так ровно, будто она тренировалась раздражать людей профессионально.

— Рид, ты не можешь просто поселить её здесь.

— Могу.

— У неё нет допуска.

— Будет.

— У неё нет наставника.

— Будет.

— У неё нет проверки крови.

Рид остановился.

— Не будет.

Лисса тоже остановилась.

— Ты не можешь отказаться от проверки крови.

— Могу.

— Если она самозванка…

— Если она самозванка, проверка крови её убьёт, — резко сказал Элиан.

Я подняла руку.

— Можно я вставлю бытовое замечание? Почему проверка крови убьёт меня, если я самозванка?

— Потому что кровь рода Время не проверяют, — сказал Элиан. — Её вызывают.

— И?

— Если кровь настоящая, она отвечает.

— А если нет?

Кай скривился.

— Тогда отвечает не кровь.

— А что?

Он не ответил.

Рид ответил за него:

— Пустота.

Мне резко стало холодно.

Потому что слово было обычное, но прозвучало так, будто за ним стояли зубы.

— Ладно, — сказала я. — Проверку крови отменяем. Я против того, чтобы мне отвечала пустота. У меня и так насыщенный день.

Лисса открыла рот, но Рид поднял руку.

— Достаточно. Она останется в западном крыле. Комната под печатью. До утра никто к ней не входит.

— А утром? — спросила я.

— Утром Совет решит, казнить тебя, запереть или учить.

Я остановилась.

— Извини, что?

— Я сказал…

— Я слышала. Просто дала тебе шанс сделать вид, что это была не самая мерзкая фраза дня.

Рид посмотрел на меня без выражения.

— В Аркхейне сила всегда имеет цену.

— А человечность у вас где-нибудь продаётся? Я бы купила тебе немного.

Кай закашлялся.

Элиан отвернулся, но я заметила, как уголок его губ дрогнул.

Рид же… Рид улыбнулся. Едва заметно. И от этого мне почему-то стало ещё тревожнее.

— Ты слишком смелая для человека, который ничего не знает.

— А ты слишком самоуверенный для человека, которому даже статуи не доверяют.

Я поняла, что сказала это вслух, только когда коридор замер.

Кай медленно повернул ко мне голову.

Элиан закрыл глаза с выражением «ну вот и всё».

Рид не двигался.

— Что ты сказала? — тихо спросил он.

Я прикусила язык.

Поздно.

— Ничего.

— Мира.

Он впервые произнёс моё имя без насмешки.

И это прозвучало опаснее, чем все его приказы.

— Статуя говорила с тобой?

Я молчала.

— Какая статуя? — резко спросил Элион.

Рид не сводил с меня глаз.

— Аэлии.

По коридору прошёл шёпот. Хотя рядом, кроме нас, никого не было. Шептали портреты.

— Аэлия…

— Тринадцатая…

— Проснулась…

— Вернулась…

— Часы вспомнили…

Одна из картин — старик с длинной бородой и часами вместо левого глаза — наклонился из рамы так далеко, что я отшатнулась.

— Девочка слышит мёртвых камней, — прошамкал он. — Плохой знак. Очень плохой. Последний раз камень говорил перед падением Северной башни.

— Замолчите, профессор, — бросил Рид.

— Сам замолчи, мальчишка, — огрызнулся портрет. — У тебя кровь громкая, а мудрости на донышке.

Я неожиданно прониклась симпатией к картине.

— Спасибо, профессор, — сказала я.

— Не благодари, девочка. Я и тебя считаю катастрофой.

Симпатия уменьшилась.

Рид шагнул ко мне ближе.

— Что она сказала?

Я сглотнула.

Можно было соврать.

Но он уже сказал, что я плохо вру. И, если честно, я правда плохо врала, когда была напугана, зла и окружена говорящими портретами.

— Она сказала не верить наследникам.

Кай присвистнул.

Элиан открыл глаза.

А Рид…

Рид вдруг стал абсолютно неподвижным.

Никакой улыбки. Никакого раздражения. Никакой принцесской — принцевской, господи — самоуверенности. Только холод. Очень глубокий. Очень старый.

— Она сказала именно так? — спросил он.

— Да.

— Не верить наследникам?

— Да.

Он медленно выдохнул.

— Значит, не факт, что она обо мне.

Я нахмурилась.

— Ты же принц.

— Один из.

Слова упали между нами, как нож.

— У Хронарха есть два наследника.

Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось.

— Ты и?..

— Мой старший брат.

Коридор будто потемнел.

Даже золотая река под стеклянным полом потускнела.

Кай тихо сказал:

— Дарий Время.

Имя прозвучало так, будто его не хотели произносить вслух стены.

— Стражи, — обернулся Рид к Элиону и Кайе. — Благодарю, что сопроводили нашу гостью, теперь можете снова идти на свой пост и охранять врата. Дальше вам путь, как вы знаете, запрещен.

Парни расстроившийсь посмотрели на меня. В груди что-то защемило. За такое короткое время я уже успела привязаться к этим душам. Надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся.

Интересно, уволилил ли меня уже начальник?