Я попал в аниме!

Глава 1

Проснулся я от запаха стирального порошка.

Не того, которым стирал я сам, - дешёвого, по акции, который пах «альпийской свежестью» так, что слезились глаза. Пахло, как у бабушки в шкафу: чистым, глаженым и немножко лавандой.

- Баб Нин, ты опять мне постельное поменяла?.. - пробормотал я в подушку.

И только потом вспомнил, что бабушки уже четыре года как нет.

Я открыл один глаз. Потолок белый. Ровный. Без жёлтого пятна в углу, которое мне оставили соседи сверху, когда у них прорвало стиральную машинку, и без паутины, которую я каждые выходные обещал себе снять. Люстры тоже не было - какой-то плоский светильник прямо в потолке, как в дорогой гостинице.

Я открыл второй глаз.

Так.

Спокойно, Макс. Без паники. Вчера ты пришёл со смены, сварил пельмени, посмотрел серию аниме под пельмени, потом ещё три без пельменей и вырубился. Пиво не пил, к соседу Валере на день рождения не ходил. Значит, никто тебя никуда не увозил.

Я сел на кровати.

И вот тут до меня дошло во второй раз, и это было даже страннее потолка. Я сел. Просто взял и сел, без кряхтения, без руки, упёртой в матрас, без того, чтобы сначала перекатиться на бок, а потом аккуратненько, как дед, спустить ноги на пол. Поясница, которую я сорвал на складе ещё на втором году работы, молчала. Колено, которое щёлкало на каждой ступеньке, молчало. Шея, которую вечно продувало в маршрутке, крутилась туда-сюда, как у совы.

Ничего не болело. Вообще. Мне двадцать девять лет, и у меня ничего не болит.

- Ёшкин кот... - сказал я вслух.

Голос был мой. Только звонкий какой-то. Без утренней хрипотцы.

Я посмотрел на себя. На мне была белая майка - чистая до скрипа, без катышков, без дырки под мышкой, без пятна от кетчупа. Такие майки я последний раз носил в армии, и то первую неделю, пока старшина не объяснил нам, кто их тут будет стирать. Ниже - трусы. Тоже чистые, тоже новые, серые, с резинкой, которая ещё не растянулась до состояния парашютной стропы.

Я ущипнул себя за руку. Больно. Ущипнул посильнее. Тоже больно, а толку ноль.

Ладно. Осмотримся.

Комната была небольшая и какая-то голая. Не бедная, нет - всё новенькое, светлое, мебель из настоящего дерева, а не из ДСП. Кровать, на которой я сидел. Письменный стол у окна, на нём ни бумажки, ни крошки. Шкаф. Тумбочка, на тумбочке телефон. Дверь, судя по кафелю, в ванную, и ещё одна, видимо, в коридор. На стенах ничего: ни плаката, ни фотографии, ни календаря с котятами. Чисто, как в казарме перед приездом генерала.

Я подошёл к окну.

И челюсть у меня отвисла. Честно, я почувствовал, как она поехала вниз.

Там был город. Ну, или что-то вроде города, только чистый, как будто его каждое утро моют с шампунем. Белые корпуса с синими крышами, стеклянные башни, круглые арены - я насчитал пять штук, - стадион размером с половину Лужников, дорожки из ровной плитки, по дорожкам бегают люди. Вдоль дорожек цвела сакура. Розовая, пушистая, лепестки летали в воздухе, как снег. Где-то далеко по эстакаде полз маленький белый поезд.

Я такое видел. Сто раз видел. В каждом втором аниме про школу именно этот вид из окна показывают в первой серии, чтобы до зрителя дошло: всё, началось.

- Не-не-не, - сказал я окну. - Не-не-не-не-не.

Окно промолчало.

Хорошо. Вариантов немного. Или я сошёл с ума, или сплю, или... Или это то, о чём я сам читал в обеденный перерыв, сидя на поддоне с бутербродом. Попаданцы. Сотни книжек. Мужик умирает, мужик просыпается в теле какого-нибудь принца, мужик всех нагибает.

Только я вроде не умирал. Никакого тебе грузовика-сана, никакого кирпича на голову, никакой богини в белом, которая извиняется и предлагает выбрать чит. Лёг спать после пельменей - проснулся тут. Даже обидно. Хоть бы проводили по-человечески.

Я пошёл в ванную. Если уж сходить с ума, то хотя бы умытым.

Зеркало было во всю стену над раковиной. Я включил свет, посмотрел в него и замер.

Это был я.

Только мне было восемнадцать.

Те же тёмно-русые волосы, только гуще - никаких залысин, которые я уже начинал прятать под чёлкой. Те же зелёные глаза. Рост тот же, средний, ни туда ни сюда. Мой подбородок, мои уши, моя родинка над левой бровью. Но лицо свежее, без синяков под глазами, без серой кожи человека, который пять лет ходил на работу к семи утра. И нос...

Я потрогал нос.

Нос был прямой. Нос, который мне сломали в девятом классе на дискотеке в ДК «Металлург» за то, что я не так посмотрел на чью-то девушку, - был прямой. В этом мире мне, получается, нос никто не ломал.

- Охренеть, - сказал я отражению.

Отражение сказало то же самое.

Я задрал майку. Пресса, конечно, не было - но и пуза тоже. Того самого пуза, которое я честно наел на пельменях и пиве, когда бросил ходить в качалку. Просто худой молодой живот. Руки тонковатые, плечи так себе, грудь как у цыплёнка. Но тело было целое, лёгкое, и в нём ничего не болело.

Я постоял, посмотрел. Потом зачем-то показал отражению язык.

Знаете, что самое странное? Мне не было страшно. Я ждал, что сейчас накатит: паника, слёзы, «верните меня домой». А не накатывало. Потому что, если честно, возвращаться было особо не к кому. Бабушку я похоронил. Мамы не стало, когда мне было шесть. Отца я никогда не видел, а когда спрашивал в детстве, бабушка поджимала губы и говорила: «Космонавт он, Максимка. Улетел». Друзья... ну, были. Валера-сосед, мужики со склада. Они расстроятся, конечно. Неделю. Потом Валера найдёт, с кем пить по пятницам.

Квартира съёмная. Кота у меня не было. Кредит, правда, был, но тут уж извините, Сбербанк, форс-мажор.

Я умылся холодной водой, почистил зубы новой щёткой из стаканчика (одна щётка, одна паста, одно полотенце - у этого парня явно не было привычки звать гостей) и вернулся в комнату.

Шкаф. Надо же что-то надеть.

В шкафу висела школьная форма. Тёмно-синий пиджак, белая рубашка, брюки, галстук в тонкую серебристую полоску. На нагрудном кармане вышита эмблема: круг, в нём сто крошечных звёздочек, закрученных спиралью, и надпись по краю. Я присмотрелся. «Академия Ста Стилей».

Я снял пиджак с плечиков и по привычке вывернул наизнанку.

Да, я такой. Это бабушка виновата. Она всю жизнь проработала швеёй на фабрике, а потом до самой смерти шила на дому - шторы, свадебные платья, перешивала соседкам пальто. Я вырос под стрекот её «Чайки» и в семь лет уже знал, чем потайной шов отличается от обмёточного. Потом была армия, где каждый вечер надо подшивать свежий подворотничок, и после армии у меня в голове засело насмерть: прежде чем надеть вещь, посмотри, как она сшита.

Сшита форма была хорошо. Даже очень. Шов ровный, стежок мелкий, нитки в тон, подкладка не тянет, плечи не перекошены. Но главное было не это. Главное - крой.

Он был мужской.

Понимаете, мужской пиджак и женский шьются по-разному. У женского вытачки на груди, талия выше, пуговицы на другую сторону. А этот был мужской от и до. И сидел так, будто с меня снимали мерки. Причём недавно. Причём кто-то, кто знал, что у меня правое плечо чуть ниже левого.

Я застегнул рубашку, натянул брюки, завязал галстук (криво, конечно, я его последний раз завязывал на выпускной) и надел пиджак.

В зеркале шкафа стоял пацан из аниме. Вылитый. Не хватало только ветра, лепестков и музыки на фоне.

В ящике стола обнаружился набор для шитья. Маленькая коробочка: иголки, нитки чёрные и белые, напёрсток, запасные пуговицы. Я повертел её в руках и почувствовал себя почти как дома. Отмотал чёрной нитки, вдел в иголку, воткнул её с изнанки под лацкан и обмотал ниткой крест-накрест. Армейская привычка. Старшина Кравчук говорил: «Боец без иголки - это не боец, это беженец».

Теперь телефон.

Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Тонкий, тёмный, без единой царапины. Я взял его, он сам засветился, посмотрел на меня маленькой камерой и разблокировался.

Узнал. Значит, тот я, который был тут до меня, - это правда я.

На экране висели уведомления. Я пролистал вниз и выдохнул.

«Макс, с днём рождения!!!»

Макс. Меня тут тоже зовут Макс. Святые пельмени, хоть с этим повезло - я уже успел представить, как буду отзываться на какого-нибудь Хироюки и каждый раз тормозить на полсекунды.

Я ткнул в первое уведомление. Оно было от банка.

«Уважаемый Максим Андреевич! Уэйн-Банк сердечно поздравляет Вас с совершеннолетием! С сегодняшнего дня Вам открыт полный доступ к Вашему накопительному счёту. Желаем успехов в учёбе и жизни. Уэйн-Банк. Мы бережём то, что дорого».

Уэйн-Банк. Уэйн. Как Брюс Уэйн. Как Бэтмен.

Я посмотрел на дату. Две недели назад.

То есть мне восемнадцать уже две недели, а узнаю я об этом из банковской рассылки. Отлично. Прекрасно. Первая новость в новой жизни - и та от банка.

В банковское приложение я, конечно, полез. А вы бы не полезли? Интересно же, что там за «накопительный счёт»: может, пять тысяч на мороженое, а может, этот Максим Андреевич тайный миллионер. Приложение открылось, показало золотую летучую мышь на чёрном фоне (ну точно Бэтмен, без вариантов) и попросило код из шести цифр.

Кода я, разумеется, не знал.

«Осталось попыток: 3».

Я подумал и ввёл свою дату рождения. Ну, из прошлой жизни. Не подошло. «Осталось попыток: 2». Тут я испугался и быстро закрыл приложение. Не хватало ещё в первый же день заблокировать себе счёт в банке Бэтмена. Потом разберусь. Не моё - не трогаю. По крайней мере пока.

Следующим было сообщение в мессенджере. Чат назывался «Семья», на аватарке нарисован домик.

У меня что-то ёкнуло, честное слово.

Я открыл.

Переписка была длинная, я пролистал её до самого начала, потом вниз, потом опять вверх. Читал, как читают чужое письмо, найденное в старой книжке на барахолке: стыдно, но оторваться не можешь.

Там было трое. «Мама», «Папа» и я.

«Мама: Максик, ты поел?»

«Я: Да, мам»

«Мама: Что поел?»

«Я: Еду»

«Папа: Он поел еду, Лен. Исчерпывающий ответ. Весь в меня»

«Мама: Весь в тебя - это и пугает»

И так далее. Про погоду, про то, что у мамы на работе какая-то Ирина Петровна опять заварила в общем чайнике пуэр. Папа прислал фотографию рыбы размером с ладонь с подписью «Монстр глубин». Мама прислала смайлик, закатывающий глаза. Я написал «пап, это уклейка». Папа написал «это была УКЛЕЙКА-МОНСТР, ты не видел, как она сопротивлялась».

Я сидел на кровати в чужой, но своей форме и улыбался как дурак.

Дальше было про поступление. Мама писала, что они очень-очень рады. Папа написал «горжусь, сын». Отдельным сообщением. Без смайлика.

Потом «С днём рождения!!!» от мамы, с тремя тортиками, двумя шариками и одним сердечком. И длинное сообщение, которое я перечитал раза четыре:

«Максик, сыночек. Тебе восемнадцать. Я до сих пор помню, как ты в два года залез в мой шкаф, надел мои туфли и ходил в них по квартире и всеми командовал. Ты вырос очень хорошим человеком. Добрым, честным и упрямым, как баран (это от папы). Ешь нормально, не сиди до ночи в телефоне и не давай себя в обиду. Мы тобой гордимся. Очень-очень. Мама»

И под ним папино:

«С днём рождения, мужик. Ты справишься. Я знаю. Папа»

Мужик. Он написал «мужик».

Я опустил телефон и посмотрел в стену.

Мне никто никогда такого не писал. Бабушка меня любила, конечно, но бабушки не говорят «мы тобой гордимся». Бабушки говорят «молодец, внучек, а теперь поешь». А мама ничего не успела мне сказать. Я её почти не помню. Руки помню, запах её шарфа и как она пела, когда мыла посуду. Всё.

А у этого пацана была мама, которая помнила, как он ходил в её туфлях. И был отец, который ловил уклеек и называл его мужиком.

И этот пацан теперь - я.

Вот тут, если честно, накатило. Я посидел, пошмыгал носом, сказал себе «так, отставить» голосом старшины Кравчука и пролистал дальше.

Последнее сообщение пришло три дня назад.

«Мама: Максик, мы с папой уезжаем. Надолго. Связи там, скорее всего, не будет совсем, так что не волнуйся, если мы не отвечаем. С нами всё будет хорошо. Учись, заводи друзей и береги себя. Мы тебя очень любим»

«Папа: Держись там. Помни, что я тебе говорил. Скоро увидимся»

И всё.

Что «говорил»? Куда уезжают? Почему не будет связи?

Я напечатал: «Хорошо. Я тоже вас очень люблю. Берегите себя».

И только когда нажал «отправить», понял, что не соврал. Вот такая штука. Я этих людей ни разу в жизни не видел, а написал - и не соврал.

Сообщение повисло с одной серой галочкой. Не доставлено.

Я ещё посидел, глядя на эту галочку, а потом заметил в чате фотографии и открыл последнюю.

На фотке были трое. Женщина - светловолосая, с ямочками на щеках, из тех, про кого сразу понятно: у неё дома всегда есть пирог. Пацан посередине - я, с дурацкой улыбкой и в нелепой панамке. И мужчина. Высокий, с короткой бородой и морщинками у глаз, обнимает нас обоих за плечи так крепко, что мы оба кривимся.

Я смотрел на этого мужчину и думал: вот ты, значит, какой. Батя.

И тут я увидел ещё одно уведомление. Новостное. С моим именем.

«Самый молодой мужчина планеты отмечает совершеннолетие: Академия Ста Стилей подтверждает зачисление».

Чего-чего?

Я ткнул.

Статью я проглотил за минуту. И к концу этой минуты сидел с выпученными глазами и вспоминал, как дышать.

Если коротко: в этом мире мужиков нет. Ну, почти нет. Один на сто миллионов. На всю планету - штук восемьдесят. Восемьдесят! Меньше, чем пассажиров в одном самолёте. И один из этих пассажиров - я. А ещё один, получается, мой батя, который фотографирует уклеек.

Дальше шла научная муть, которую я понял через слово. Вроде бы лет двести назад мужчины начали рождаться всё реже, а потом почти перестали. Человечество не вымерло только потому, что придумали какое-то суперпродвинутое ЭКО - «полное партеногенетическое», если я правильно прочитал. Женщина идёт в клинику, а через девять месяцев рожает дочку. Свою копию. Никаких мужчин не надо.

Ксерокс, а не демография.

Поэтому почти все семьи тут - мама и её дочки. Сёстры, сёстры, сёстры. Отцов нет, мужей нет. Мужчин живьём видели единицы, а остальные - в старых фильмах и в манге.

Ещё в статье было, что «семья Светловых известна своей закрытостью», что «отец Максима не появлялся на публике последние семь лет», и какие-то цифры про учёбу. Тут я узнал, что старшая школа в этом мире начинается в восемнадцать и тянется до двадцати трёх, а потом институт, до тридцати. Ну хоть так. Хоть в шестой «Б» меня не запихнули, и то хлеб.

В конце была фотография. Размытая, издалека: пацан в кепке вылезает из машины. Подпись: «Одно из немногих фото Максима Светлова».

Кепка, кстати, была клёвая.

Так. Ладно. По порядку, Макс.

Ты попаданец. Тебе восемнадцать. Тебя зовут Максим Андреевич Светлов. У тебя есть мама и папа, которые тебя любят и которые куда-то уехали. У тебя есть счёт в банке Бэтмена, в который ты не можешь зайти. И ты один из восьмидесяти мужчин на планете, где на одного мужика приходится сто миллионов женщин. И ты, судя по форме, сейчас пойдёшь в школу.

В школу. Где одни девушки.

Тысячи девушек.

Я медленно положил телефон на тумбочку.

В каждой книжке про попаданцев есть момент, когда герой понимает, во что вляпался. Обычно это когда он видит дракона, или армию нежити, или узнаёт, что он сын тёмного властелина. А я понял это, сидя на кровати в школьной форме, и понял одну очень простую вещь.

Мне конец.

Мне в прошлой жизни одна-то девушка перезванивать не хотела, а тут...

БАХ!

Дверь распахнулась так, что треснулась о стену и отскочила обратно. Её поймали ногой.

На пороге стояла женщина.

Высокая, смуглая, длинные фиолетовые волосы собраны в хвост на затылке. Жёлтые глаза. Рубашка нараспашку и не намёка на хотя бы шорты. В руке пакет молока с трубочкой. Трубочку она держала в зубах.

Она шумно потянула молоко, посмотрела на меня, потом на комнату, потом снова на меня.

- Йо, - сказала она. - Ты, что ли, тот самый?

- Ёшкин кот... - выдохнул я.

Она вскинула бровь.

- Кот? - Она оглянулась через плечо. - Где?

Заметив свой непрезентабельный вид, она шагнула в сторону, пропала в воздухе и её рубашка с лифаком взлетели в воздух - увы, трусов я не обнаружил, и вернулась она уже в спортивной куртке и шортах.

- Ну так что за кот? Где он?

- Н-нигде. Это выражение такое.

- Странное выражение. - Она снова потянула молоко. - Мне нравится.

И тут перед глазами что-то вспыхнуло.

Прямо в воздухе, между мной и ней, появилось полупрозрачное синее окошко с тонкой светящейся рамкой. С текстом.

[Йоруичи Шихоин]

[Учитель физкультуры. Глава кружка кендо]

[Уровень: ???]

[Анализ невозможен: уровень носителя слишком низок]

[Ваш уровень: 1]

Я моргнул. Окошко висело.

Я моргнул ещё раз. Висело.

Я осторожно поднял руку и провёл ею сквозь окошко. Рука прошла насквозь, как через дым. Окошко дрогнуло и осталось на месте.

- Ты чего руками машешь? - спросила Йоруичи. - Мух ловишь?

- Разминаюсь.

- А-а. Ну разминайся.

Святые пельмени.

У меня Система.

У МЕНЯ СИСТЕМА!

Как в тех книжках на поддоне! Уровни! Анализ! Значит, всё по-настоящему! Значит, кто-то там наверху всё-таки выдал мне чит, просто забыл предупредить. Или предупредил, а я проспал, потому что объелся пельменей.

Правда, чит выдал мне первый уровень. Первый. А у женщины в дверях вопросительные знаки и «анализ невозможен».

Ну, логично. Если бы у меня был девяносто девятый, книжка вышла бы короткая.

Йоруичи тем временем отлепилась от косяка и зашла в комнату. Медленно, вразвалочку, как кошка, которая зашла на чужую территорию и решает, будет она тут жить или нет. Обошла меня по кругу. Я стоял столбом. Она остановилась у меня за спиной, и я почувствовал, как она тычет пальцем мне в плечо.

- Хм, - сказала она.

Потом в бицепс.

- Хм-м.

Потом обошла спереди и ткнула в живот. Я ойкнул.

- Тощенький, - вынесла она приговор. - Ничего, откормим, раскачаем. Бегать умеешь?

- Умею.

- Быстро?

- Ну... В армии... То есть вообще бегал. Нормально.

Она прищурилась. Жёлтые глаза смотрели на меня так, как кошка смотрит на шуршащий пакет.

- А чего красный такой?

- Жарко.

- В апреле?

- Я горячий... В смысле, у меня строение такое. Организма.

Йоруичи смотрела на меня ещё секунды три, а потом расхохоталась. Громко, запрокинув голову, так что хвост мотнулся по спине.

- Ой, не могу. «Строение организма». Ладно, горячий, будем знакомы. Йоруичи Шихоин. Физра, кендо и всё, что связано с тем, чтобы ты не помер в первый же месяц. Директриса велела притащить тебя живым и показать, что где. - Она вдруг наклонилась ко мне совсем близко и понизила голос: - А ещё ты, малыш, проспал церемонию открытия. Целиком. Там две тысячи девчонок тебя ждали. Две тысячи! А ты дрыхнешь.

- Я не знал...

- Конечно, не знал. Ты ж спал. - Она выпрямилась и шумно допила молоко. Смяла пакет в кулаке и, не глядя, швырнула через плечо. Пакет влетел точно в мусорную корзину у стола. - Ну что, пошли?

- Куда?

- Как куда? В Академию. Покажу тебе твой зал, столовую, класс. А то заблудишься, и тебя украдут.

- Кто украдёт?

Йоруичи посмотрела на меня так, будто я спросил, мокрая ли вода.

- Все, малыш, - сказала она ласково. - Абсолютно все.

Она подхватила меня под руку, и мы пошли к двери. На пороге она вдруг обернулась и подмигнула:

- И да. С днём рождения. С прошедшим.

Глава 2

Коридор за дверью был длинный, светлый и пустой.

Вот прям пустой. Двери по обе стороны, штук двенадцать, все одинаковые, все закрытые, на всех таблички без имён. Ковровая дорожка, цветы в горшках, окна до пола. И тишина. Как в санатории в несезон.

- А где все? - спросил я.

- Какие все? - Йоруичи шла рядом, держа меня под руку, и шла она быстро. Я бы даже сказал, очень быстро. Я почти семенил. - Это твоё крыло, малыш. Мужское. Двенадцать комнат. Живёшь ты в одной.

- А остальные?

- Пустые. На всякий случай.

- На какой случай?

Она посмотрела на меня сверху вниз с самым серьёзным лицом.

- Ну, вдруг ты митозом научишься размножаться.

Я подавился воздухом. Йоруичи довольно хмыкнула и потащила меня дальше.

Мы спустились по лестнице, и на первом этаже я увидел большой холл с диванами, телевизором и доской объявлений. На доске висел листок, исписанный круглым аккуратным почерком: «Пансион "Сакура". Комендант: Тору. Чистота - это любовь! Любовь - это чистота!» И нарисован хвостик. Зелёный, чешуйчатый, с сердечком на кончике.

Откуда-то из глубины здания доносилось пение. Кто-то очень бодро и очень громко пел про то, что пыль - враг, а швабра - друг.

- Это кто? - шепнул я.

- Комендантша. Не обращай внимания. - Йоруичи даже не повернула головы. - И не говори ей, что у тебя в комнате грязно. Никогда. Даже если грязно. Она тогда переедет к тебе жить.

Мы вышли на улицу, и я ослеп.

Не от солнца. От девушек.

Они были везде. На дорожках, на лавочках, на газонах под сакурой. В самой разной форме, все разные, как набор фломастеров: розовые волосы, зелёные, голубые, белые, рыжие, фиолетовые. Одна шла с огромным мечом за спиной. У другой за спиной были крылья. Небольшие, кожистые, они дёргались, когда она смеялась. Третья висела вниз головой на ветке сакуры и читала книжку.

И все они, абсолютно все, как только мы вышли из дверей, замерли.

Как в кино, когда кто-то нажимает на паузу. Вот так. Девушка с мечом остановилась на полушаге. Крылатая закрыла рот. Та, что на ветке, уронила книжку.

А потом кто-то сказал:

- Это он.

И началось.

- Это он!

- Настоящий!

- Да ну, это девчонка в мужской форме!

- Да ты на плечи посмотри! На шею! У него ШЕЯ НАКАЧЕННАЯ! Хотя сам худенький...

Кто-то достал телефон. Потом ещё кто-то. Через пять секунд на меня смотрело штук сорок камер, и я почувствовал себя пандой в зоопарке. Причём единственной пандой в мире, которую привезли на один день.

- А почему он не рычит? - громко спросила рыжая девчонка в первом ряду. - В «Хрониках варваров» они все рычали!

- Может, он стесняется?

- Мужчины не стесняются! Это все знают!

Я помахал рукой. Не знаю зачем. Просто рефлекс - на тебя смотрят, надо помахать.

Ой, лучше бы я этого не делал.

Визг был такой, что с сакуры посыпались лепестки. Одна девчонка в очках закатила глаза и плавно, как в замедленной съёмке, упала спиной в клумбу. Её подруги даже не обернулись - они снимали меня.

- Так, всё! - Йоруичи вскинула руку. - Кыш! Смотреть можно, трогать нельзя, а кто подойдёт ближе пяти метров, тот завтра бегает со мной двадцать кругов!

Толпа отхлынула. Ровно на пять метров. Я прямо видел, как они прикидывают расстояние на глаз.

- Не обращай внимания, - сказала Йоруичи и снова потащила меня вперёд. - Первую неделю будет так. Потом привыкнут.

- А через неделю как будет?

- Тоже так. Но ты привыкнешь.

Обнадёжила, ничего не скажешь.

Мы шли по главной аллее, и я крутил головой, как деревенский пацан в Москве. Академия оказалась не просто большой - она была огромной. Корпуса тянулись в обе стороны до горизонта, между ними ходили маленькие белые трамвайчики, на перекрёстках стояли указатели: «Арена №3 - 800 м», «Полигон водных стилей - 1,2 км», «Библиотека - 600 м», «Медпункт - направо (если вы ещё можете идти)».

- Тут сколько вообще народу учится? - спросил я.

- Тысяч сорок. С институтом больше.

- Сорок тысяч?!

- А ты думал. Сто Стилей, малыш. Под каждый свои учителя, свои залы, свои полигоны. Тут целый город. Свои магазины, своя больница, своя пожарная часть. В прошлом году даже свой тюремный изолятор хотели построить, но директриса сказала, что у нас для этого есть Шинобу.

Я не понял шутки, но на всякий случай кивнул.

- А вы... - я замялся, - то есть, вы сами тоже тут учились?

- И учусь. - Йоруичи подмигнула. - Третий курс Института. Днём гоняю таких, как ты, вечером сижу на лекциях и сплю. У нас почти все учителя - студентки Института. Работа непыльная, платят прилично.

- Прилично - это сколько?

Она прищурилась, прикидывая.

- Ну, вон тот корпус видишь? Серый, с башенкой?

- Вижу.

- Вот если бы его продавали, я бы купила. Наличными. - Она пожала плечами. - Ну, может, не целиком. Без башенки.

Я посмотрел на корпус. Корпус был размером с мой торговый центр в Туле, где я когда-то подрабатывал грузчиком.

- Это... много.

- Конкурс большой, - легко сказала Йоруичи. - На одно место учителя двести человек. Я своё выиграла в честном бою.

- В бою?

- Ну. В почти честном.

Я покосился на неё. Получается, ей лет двадцать пять-двадцать шесть. То есть она младше меня. Ну, того меня, который ел пельмени и работал на складе. Младше - и при этом может купить корпус без башенки.

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Сказал «понятно, Йоруичи-сенсей». Жизнь научила.

Тут перед моими глазами снова вспыхнуло окошко. Я аж дёрнулся.

[Голубь сизый]

[Уровень: 2]

Я посмотрел, куда указывало окошко. На фонарном столбе сидел голубь. Обычный городской голубь, серый, толстый, с переливающейся шеей. Он смотрел на меня одним глазом.

Уровень два.

У голубя уровень два.

А у меня один.

Я смотрел на голубя. Голубь смотрел на меня. Между нами происходило что-то очень личное.

Потом голубь развернулся, поднял хвост и сделал своё дело. Аккурат в полуметре от моего ботинка.

- Ты чего на него вылупился? - спросила Йоруичи.

- Он сильнее меня, - сказал я с горечью.

- Кто? Голубь?

- Да.

Йоруичи посмотрела на голубя, на меня, потом снова на голубя.

- Ну, - сказала она задумчиво, - может быть.

Система, кажется, вошла во вкус. Пока мы шли дальше, она подписывала всё подряд.

[Сакура японская]

[Анализ не требуется]

[Скамейка]

[Анализ не требуется]

[Студентка Академии]

[Уровень: ???]

[Студентка Академии]

[Уровень: ???]

[Студентка Академии]

[Уровень: ???]

К десятой студентке я перестал читать. Вопросики, вопросики, сплошные вопросики. Я начал подозревать, что в этой Академии слабее меня только голуби. Да и то не все.

- Догоняй, - вдруг сказала Йоруичи.

И исчезла.

Вот прям исчезла. Только что держала меня под руку - и нету. Только ветерок по щеке и лепестки сакуры закружились там, где она стояла.

Я завертел головой.

- Йо-о! - донеслось издалека.

Метрах в пятидесяти, у фонтана, она сидела на бортике, болтала ногой и пила молоко. Новый пакет. Откуда она его взяла - понятия не имею.

Я побежал. Бежал я, как бегают люди в школьной форме и туфлях, которые не разношены: смешно, неуклюже и громко. Девчонки на лавочках провожали меня взглядами и шептались. Когда я добежал до фонтана, я дышал, как паровоз.

- Пятьдесят метров, - сказала Йоруичи. - Восемь секунд. Медленно.

- Это... это Сюнпо, да? - выдохнул я. - Поступь Вспышки?

Она приподняла бровь.

- Шаг Вспышки. А ты откуда такое слово знаешь - «Сюнпо»?

Упс.

- В книжке читал.

- В какой?

- В старой. Про... про вас, в общем. Про ниндзя.

- Хм. - Она смотрела на меня ещё секунду, а потом махнула рукой. - Ладно. Захочешь - научу. Если доживёшь.

Если доживу. Ну конечно. Ой, мамочки, я сейчас умру от счастья. Сама Йоруичи. Учить меня Шагу Вспышки.

- Доживу, - сказал я. - Я живучий.

- Посмотрим, - хмыкнула она и спрыгнула с бортика. - Пошли. Сначала покажу тебе самое главное.

Самое главное оказалось складом.

Ну, то есть, когда-то это был склад. Длинное серое здание с покатой крышей, железными воротами и маленькими окошками под самой крышей. Стояло оно на отшибе, за третьей ареной, между хозяйственным корпусом и какими-то гаражами.

И знаете что? У меня от него сердце защемило. Потому что такие склады я знаю как родные. Я на таком пять лет отпахал. Таскал коробки, катал рохлю, считал паллеты, пил растворимый кофе из автомата в шесть утра и мечтал о пенсии.

- Склад, - сказал я с нежностью.

- Был, - поправила Йоруичи. - Теперь это твой зал.

Она толкнула ворота, и они поехали в сторону без единого скрипа. Даже обидно стало: на моём складе ворота скрипели так, что их было слышно на соседней улице.

Внутри было... Святые пельмени.

Новенький ринг посреди зала. Маты по полу, синие, чистые, свежие. Груши, штук пять, разного веса. Беговая дорожка, гантели, турник, шведская стенка. У стены - стойка с деревянными мечами, боккэнами, аккуратно, рядком. На стене огромное зеркало. В углу - холодильник.

И над всем этим висел плакат, распечатанный на принтере: «Зал №0. Для особого ученика».

- Это всё мне? - спросил я тихо.

- Тебе.

- А раньше тут что было?

- Маты. Для всей Академии. - Йоруичи показала большим пальцем через плечо. - Вон, под навесом лежат. Им ничего не будет. Ну, может, отсыреют чуток.

Я выглянул. Под навесом у стены возвышалась гора матов, накрытая брезентом. С брезента капало.

- Как-то неудобно, - сказал я.

- Чего неудобно?

- Ну, всю Академию выселили. Ради меня одного.

Йоруичи посмотрела на меня странно. Как будто я сказал что-то не по сценарию.

- Малыш, - сказала она, - ты знаешь, сколько у тебя за полчаса фотографий в сети? Ты знаешь, что у ворот Академии сегодня с утра стояло три фургона с телевидения? Тебя нельзя пускать в общий зал. Тебя там разберут на сувениры. Ты в общей раздевалке переоденься разок - и всё, завтра твои носки будут продаваться на аукционе.

Я представил свои носки на аукционе. Носки были хорошие, новые. Жалко было бы.

- Понял, - сказал я. - Спасибо.

- Вот. Душ там, - она махнула в сторону двери в дальнем углу. - Мужской. Единственный мужской душ в Академии. Охраняй его ценой жизни. А холодильник мой.

- В смысле - ваш?

- В прямом. - Она открыла дверцу. Холодильник был набит пакетами молока. Под завязку. Ряд к ряду, как солдаты на параде. - Я сюда буду заходить. Не трогай.

- А мне что, воды попить нельзя?

- Воду можно. Молоко нельзя. Тронешь молоко - узнаешь, что такое настоящая физкультура.

Я посмотрел на молоко. Молоко было жирное, деревенское, в стеклянных бутылках и в пакетах. Я, вообще-то, люблю молоко. Но как-то сразу расхотелось.

Йоруичи взяла себе пакет, сунула трубочку в зубы и вдруг, без предупреждения, швырнула мне другой.

Я поймал. Не знаю как. Руки сами дёрнулись.

- Реакция есть, - кивнула она. - Это тебе. Разрешаю. Один раз.

- Спасибо...

- Пей. Тощенький.

Мы постояли в зале, попили молока. Молоко было холодное и вкусное, такое, знаете, как в детстве у бабушкиной соседки тёти Вали, которая держала корову. Я пил и смотрел на свой зал. Мой зал. Бывший склад с рингом. Ну разве не прекрасно?

* * *

Следующим пунктом был главный корпус.

Ну, как главный. Их тут было несколько, но этот - самый главный, с часами на башне и широкой лестницей. Перед лестницей была площадь, на площади фонтан, у фонтана толпа.

- А тут что, митинг? - спросил я.

- Почти, - Йоруичи ухмыльнулась. - Смотри.

Я посмотрел. Толпа стояла у боковой двери главного корпуса. Самой обычной двери. Серой. Только на ней висела табличка.

Синяя табличка с белым человечком.

Буква «М».

Девчонки стояли в очередь. В очередь! Подходили по одной, становились рядом с табличкой, делали селфи. Кто-то показывал «викторию». Кто-то сложил губы бантиком. Одна обняла дверь. Другая - я своими глазами видел - поцеловала табличку и тут же, пунцовая, убежала, закрыв лицо руками. Кто-то наклеил вокруг таблички наклейки-сердечки. Девушка в берете сидела на складном стульчике и рисовала эту дверь акварелью.

- Это что? - спросил я сдавленно.

- Мужской туалет, - сказала Йоруичи. - Единственный в Академии. Его сделали к твоему приезду. Повесили табличку позавчера. Со вчерашнего дня - главная достопримечательность.

- Главнее, чем... - я обвёл рукой площадь, башню с часами, арены вдалеке.

- Главнее всего, малыш.

Я смотрел на очередь. Очередь фоткалась с моим туалетом.

- Мне туда вообще можно будет зайти?

- Можно, конечно. - Она подумала. - Но я бы сначала проверяла, нет ли внутри кого-нибудь с камерой.

И тут кто-то в толпе обернулся.

- Это он!!!

- Он идёт к туалету!

- ОН ИДЁТ К СВОЕМУ ТУАЛЕТУ!

Толпа расступилась, как море перед Моисеем. Образовался коридор. Прямо к двери. Сорок пар глаз смотрели на меня с таким ожиданием, с каким на стадионе смотрят на футболиста перед пенальти.

Я развернулся и пошёл в другую сторону.

Потерплю.

* * *

Дальше Йоруичи потащила меня через тренировочные площадки, и вот тут я увидел то, отчего у меня окончательно закипели мозги.

На первой площадке стояли манекены - деревянные, обмотанные соломой, в человеческий рост. Возле одного стояла девушка. Розовые волосы, короткие, до плеч. Красный топ, перчатки. Она отвела руку, выдохнула...

И врезала манекену сверху по макушке.

Манекен ушёл в землю. Как гвоздь под молотком. Вот был он в человеческий рост - и вот торчит из земли одна голова и плечи. Вокруг пошли трещины, земля вздулась, а девушка отряхнула перчатки и пошла к следующему.

- Сакура... - прошептал я.

Сакура Харуно. Из «Наруто». Ну вылитая. Я когда-то на форуме ругался до хрипоты с мужиками, которые её ненавидели. Говорил: вы посмотрите, как она бьёт! Она же Цунаде номер два! Вот. Пожалуйста. Смотрите. Манекен по плечи в земле.

[Сакура Харуно]

[Уровень: ???]

Ну конечно.

На краю площадки, у дорожки, стоял автомат с газировкой. Обычный, красный, с подсветкой. Перед ним стояла девчонка - короткие каштановые волосы, заколка-цветочек, под юбкой шорты. Она секунду смотрела на автомат, как кот на мышь, потом сделала шаг назад, подпрыгнула...

- Чейсааа!

...и врезала по нему ногой.

Автомат загудел. Внутри что-то лязгнуло, звякнуло, и банка газировки выскочила из окошка выдачи прямо ей в руку. Девчонка щёлкнула крышкой и пошла дальше, на ходу отхлёбывая. В чёлке у неё пару раз проскочила голубая искорка.

- Мисака Микото, - сказал я одними губами.

Рейлган. Электромастер. Номер три в Академгороде. Она реально пинает автомат с газировкой. Как в аниме. Ну, это было в аниме, это я помню точно, но видеть вживую - это совсем другое. Мне захотелось подойти и спросить, она хоть раз за газировку заплатила или нет.

[Мисака Микото]

[Уровень: ???]

- Не отвлекайся, малыш, - сказала Йоруичи. - Есть хочешь?

- Хочу!

Я ответил так быстро, что сам удивился. Но я реально хотел. Я ж с утра ничего не ел. И вчера, если подумать, ел только пельмени. В другом мире.

Столовая оказалась трёхэтажной.

Трёх! Этажной! Я стоял на входе и смотрел вверх, как на собор. Огромные окна, длинные столы, раздача на весь первый этаж - там было, кажется, всё: рис, лапша, карри, жареная рыба, тушёное мясо, какие-то пирожки, супы в огромных кастрюлях. Пахло так, что у меня в животе заурчало на всю столовую.

- Смотри, - Йоруичи развернула меня за плечи. - Видишь, как сидят?

Я посмотрел.

У больших окон, на свету, стояли столы со скатертями. Белыми. С цветочками в вазочках. За ними сидели девушки и ели так, как едят в ресторане: спокойно, красиво, никуда не торопясь. Чем дальше от окон, тем скатертей становилось меньше, столы - проще, девушек за ними - больше. А в самом дальнем углу, возле мусорных баков и двери на кухню, стояли несколько столов вообще без всего. Пластиковые столешницы, железные ножки. Над ними висела табличка «Возврат подносов».

- Это места по звёздам, - сказала Йоруичи. - У окна - пятизвёздочные классы. Дальше четыре, три, и так вниз. А у баков сидят нули.

- Какие нули?

- Классы без звёзд. - Она посмотрела на меня. - Такие, как твой.

- Мой класс без звёзд?

- Ага.

- А почему?

- Потому что новый. Узнаешь. - Она вдруг ухмыльнулась и посмотрела куда-то мне за плечо. - О. Глянь-ка.

Я глянул.

За столом у окна, за самым красивым, со скатертью и вазочкой, сидела девушка. Светлые волосы, собранные в аккуратный пучок, одна прядь торчит вверх, как антенна. Зелёные глаза. Прямая спина. Она ела рис. Спокойно, медленно, с достоинством королевы. Перед ней стояла башня из пустых тарелок. Я посчитал. Одиннадцать. Двенадцатую она как раз доедала.

Она отложила палочки, промокнула губы салфеткой и подняла руку.

- Добавки, пожалуйста.

Повариха за раздачей, крепкая женщина в белом колпаке, всхлипнула и пошла за тринадцатой.

Сэйбер.

Король рыцарей. Артурия Пендрагон. Владелица Экскалибура. Ест тринадцатую тарелку риса в школьной столовой.

Я вдруг почувствовал к ней огромную, просто бездонную симпатию. Вот это я понимаю - человек. Вот это я понимаю - отношение к еде.

[Сэйбер]

[Уровень: ???]

- Пошли, - Йоруичи потянула меня за рукав. - Потом поешь. Тебя класс ждёт. Уже два часа ждёт, между прочим.

Она подцепила с ближайшего подноса булочку - мелонпан, круглую, с сахарной корочкой в клеточку, - не глядя, сунула её мне в руку, а хозяйке подноса подмигнула. Хозяйка подноса покраснела и ничего не сказала.

- Это же чужое...

- Это налог на красоту, - сказала Йоруичи. - Ешь.

Я ел на ходу. Мелонпан был тёплый, мягкий, сладкий, с хрустящей корочкой. Ох, мамочки. Я такую булочку только в аниме видел, а тут - в руке. Тёплая. Настоящая. Я съел её за четыре укуса и облизал пальцы, а Йоруичи смотрела на меня и тихо ржала.

- Ты всегда так ешь?

- Как?

- Как будто тебе в жизни никто булочек не давал.

Я подумал. Давали, конечно. Бабушка пекла. Но это было давно.

- Вкусно же, - сказал я.

- Ну-ну, - сказала она, и в голосе у неё вроде как что-то потеплело. - Откормим.

* * *

Учебный корпус был в пяти минутах ходьбы. Мы поднялись на третий этаж, прошли длинный коридор - двери, двери, таблички: «1-1», «1-2», «1-3»... - и дошли до самого конца. До последней двери, у которой даже табличка была не как у всех. Не металлическая, а бумажная, приклеенная скотчем. И написано от руки, красивым почерком, с маленькой бабочкой в углу:

«1-0. Нулевой класс».

Из-за двери доносились голоса.

- ...а вдруг он ненастоящий?

- Мужиков не бывает. Это все знают.

- Бывают! Мне мама говорила, что бывают, просто редко!

- Твоя мама и про Деда Мороза говорила.

- Он тоже бывает!

- Тихо, Китагава-сан.

Йоруичи отпустила мою руку.

- Ну всё, малыш, - сказала она. - Дальше сам.

- А вы?

- А я пошла. У меня урок через десять минут, а я ещё не обедала.

- Вы ж только что молоко...

- Молоко - это не обед. Молоко - это образ жизни.

Она хлопнула меня по плечу. Сильно. Я качнулся.

- Удачи, - сказала она. - Не бойся. Они не кусаются. Ну, почти все.

- Почти?

Но рядом уже никого не было. Только лепестки сакуры, которые неведомо как залетели в коридор, медленно падали на пол.

Я обернулся.

В конце коридора, на подоконнике открытого окна, сидел чёрный кот. Гладкий, тонкий, с длинным хвостом. Он вылизывал лапу. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

Глаза у него были жёлтые.

- ...Ёшкин кот, - сказал я.

Кот, по-моему, хмыкнул. А потом спрыгнул с подоконника наружу и пропал.

Я постоял ещё немного. Повернулся к двери с бумажной табличкой. За ней кто-то спорил про Деда Мороза.

Ладно, Макс. Ты пять лет работал на складе. Ты служил в армии. Ты пережил бабушкину смерть, кредит и соседа Валеру. Ты как-нибудь переживёшь один класс девчонок.

Я вдохнул поглубже, постучал и открыл дверь.

Глава 3

Класс был огромный, а парт в нём было пять.

Вот так. Стандартный кабинет, как в любом аниме про школу: доска во всю стену, окна во всю другую стену, за окнами сакура, у доски учительский стол. Сюда бы влезло человек тридцать, и ещё место для шкафа осталось бы. А посередине, как остров в море, стояли пять парт. Три спереди, две сзади.

И все пятеро - ну, то есть четверо за партами и одна за учительским столом - смотрели на меня.

Тишина была такая, что я слышал, как за окном чирикает воробей. Наверное, второго уровня.

- Ах, вот и вы, Светлов-кун.

Голос был тихий, мягкий, как у медсестры в детской поликлинике. За учительским столом сидела невысокая хрупкая женщина. Чёрные волосы, к кончикам переходящие в фиолетовый, собраны на затылке. В волосах заколка-бабочка. Фиолетовые глаза. Поверх строгой белой блузки накинуто хаори - белое, с узором из бабочек, которые к подолу становились зелёными.

Она улыбалась. Ласково-ласково.

- Вы опоздали на два часа и четыре минуты, - сказала она, всё так же улыбаясь. - Йоруичи-сан, как обычно, повела вас самой длинной дорогой?

- Она показывала мне туалет, - сказал я.

Зачем я это сказал? Не знаю. Мозг выдал первое, что было.

- Ах, туалет, - женщина кивнула с полным пониманием. - Да, это важно. Проходите, пожалуйста. Ваша парта посередине.

Я пошёл к парте и всё это время смотрел на неё краем глаза.

Шинобу Кочо. Столп Насекомого из «Клинка, рассекающего демонов». Девушка, которая не могла отрубить демону голову, потому что ей не хватало силы, - и поэтому научилась убивать их ядом. Самая милая улыбка во всём аниме. И самая страшная. После её «ара-ара» хочется сесть и написать завещание.

[Шинобу Кочо]

[Классный руководитель. Химия и токсикология]

[Уровень: ???]

Ну, кто бы сомневался.

На моей парте стояла табличка. Сложенная пополам карточка, на ней тем же красивым почерком, что на двери, было выведено: «Светлов Максим». И маленькая бабочка в уголке. На других партах стояли такие же.

Я сел. Парта была новая, стул тоже. Справа от меня сидела блондинка, слева синеволосая, сзади кто-то тихо-тихо дышал.

- Итак, - Шинобу поднялась из-за стола и встала рядом с моей партой. - Позвольте представить. Светлов Максим. Как вы, наверное, уже знаете из новостей... он мальчик.

Секундная пауза.

- Светлов-кун, скажете пару слов о себе?

Я встал. Посмотрел на класс. Класс посмотрел на меня.

- Привет, - сказал я. - Я Макс. Ну... вот.

Да. Вот такой у меня талант оратора. На армейской присяге я перепутал слова, на выпускном в техникуме уронил диплом. Чего вы от меня хотели?

И тут справа взорвалось.

- НАСТОЯЩИЙ ПАРЕНЬ!!!

Блондинка подскочила так, что её стул отлетел назад и грохнулся на пол. В ту же секунду все карандаши, ручки и линейки со всех парт взмыли в воздух - штук двадцать, - со свистом пролетели вверх и с сухим «тук-тук-тук» воткнулись в потолок. Как дротики в мишень.

Я задрал голову. Над классом висела люстра из канцелярии.

- Ты настоящий! - Блондинка уже стояла передо мной, и глаза у неё горели так, что можно было прикуривать. - Ты правда-правда настоящий?! Можно потрогать? Ну пожалуйста! Только плечо! Чуть-чуть!

- Э... Можно, - сказал я.

Она ткнула меня пальцем в плечо. Потом ещё раз. Потом положила на него всю ладонь и сжала.

- ТВЁРДОЕ! - сообщила она классу так, будто открыла новую звезду. - Оно твёрдое! Девчонки, у него плечо твёрдое!

- Китагава-сан, - ласково сказала Шинобу. - Вернитесь на место, пожалуйста. И верните карандаши.

- Ой! Простите! Сейчас!

Блондинка зажмурилась и махнула рукой. Карандаши выдернулись из потолка и посыпались вниз, как дождь. По голове. По партам. Один, острый, воткнулся в парту в заднем ряду - в двух сантиметрах от чьей-то руки.

- Ты офигела?! - рявкнули сзади.

- Прости-прости-прости!

Марин Китагава. Ну конечно. «Эта фарфоровая кукла влюбилась». Светлые волосы, которые к кончикам становились розово-оранжевыми, серёжки в ушах, накрашенные ногти, ослабленный галстук, кардиган завязан на талии. Гяру по всем правилам. И самая солнечная девчонка во всех аниме, которые я смотрел. Честно. Я на неё в своё время смотрел - и мне жить хотелось. Она там через каждые пять минут говорила, что любит то, что любит, и плевать ей, что про это думают.

Я подобрал с парты упавшую ручку и протянул ей.

- Держи.

Марин посмотрела на ручку. Потом на меня. Потом снова на ручку.

- Ты мне... ручку подал, - сказала она с придыханием.

- Ну да. Она упала.

- Мне парень ручку подал.

- Китагава-сан, - повторила Шинобу. Улыбка у неё стала на полмиллиметра шире.

Марин схватила ручку, прижала к груди и упорхнула на место.

Я сел обратно. И тут почувствовал, что на меня смотрят слева.

Слева сидела девушка с голубыми волосами, подстриженными в аккуратное каре. Чёлка закрывала правый глаз. Левый, голубой и очень внимательный, смотрел на меня не отрываясь. Спина прямая, как по линейке, руки сложены на парте, на тетради ни одной кляксы. В волосах - кружевная наколка горничной. Белая, с оборочками. Единственная в классе, а может, и во всей Академии.

Она чуть наклонилась ко мне и тихонько потянула носом воздух.

Потом ещё раз.

И покраснела.

- П-простите, - сказала она очень тихо. - Но от вас... странно пахнет.

Я замер.

Потом медленно, незаметно, как мне казалось, понюхал свой рукав.

- Я мылся, - сказал я шёпотом. - Утром. Честно. Вода, мыло, всё как положено.

- Нет-нет! - Она замахала руками и покраснела ещё сильнее, до самых ушей. - Не в этом смысле! Простите! Я не хотела... Это не неприятно. Просто... странно.

И отвернулась.

А я сидел и потел. Потому что это была Рэм.

Рэм. Из «Re:Zero». Лучшая девочка - и я готов это повторить на любом форуме, мне за это уже раз пять банили аккаунт. Рэм-горничная, Рэм с кистенём, Рэм, которая...

Стоп.

Рэм. Запах. Субару.

В первом сезоне Субару пах ведьмой. И Рэм это учуяла. И из-за этого она его... Ну. Кистенём. Так, что потом пришлось начинать всё сначала.

Так, Макс, дыши. Ты не Субару. Ты не носишь спортивный костюм. У тебя нет Возврата смертью.

Наверное.

«Система, - подумал я как можно громче. - Системочка. А у меня случайно нет Возврата смертью?»

[Запрос не распознан]

Ясно. Значит, нет. Значит, умирать нельзя. Запомним.

Сзади тихо прокашлялись.

Я обернулся. За моей спиной, за партой, сидела девушка с длинными тёмно-синими волосами, почти до пояса. Ровная чёлка. И глаза - светлые, бледно-сиреневые, почти белые, без зрачков. Как жемчуг. Она сидела, опустив голову, и смотрела на свои руки. Указательные пальцы у неё касались друг друга. Тук. Тук. Тук.

- Привет, - сказал я.

Она подняла голову.

Наши глаза встретились.

И я в прямом эфире увидел, как человек закипает. Сначала покраснели щёки, потом уши, потом шея. Она открыла рот, но ничего не сказала. Потом качнулась назад, будто её толкнули, глаза закатились, и она медленно-медленно поехала со стула вбок.

- Эй-эй-эй!

Я дёрнулся, но она в последний момент схватилась за край парты и удержалась. Села обратно. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

- П-п-привет, - прошептала она. И спряталась за волосами.

Хината. Хината Хьюга.

Знаете, когда я в прошлой жизни смотрел «Наруто», я каждый раз орал в монитор: «Наруто, придурок, ну посмотри ты на неё!» Каждый раз. Сосед Валера стучал по батарее. А теперь эта девушка сидит у меня за спиной и чуть не падает в обморок от моего «привет».

Святые пельмени. Я не Наруто, я её точно замечу.

- Чего уставился?

Это было с другой стороны. Сзади, у окна. Место у окна - место главного героя аниме, если кто не знал. Оно, естественно, было занято.

Там сидела девушка. Не сидела даже - развалилась. Ноги закинуты на парту, руки за головой, стул качается на двух ножках. Чёрные волосы, короткие, неровные, и одна прядь - красная, как будто кто-то мазнул краской. На ней была матроска. Не такая, как у всех, - чёрная, с красным, тесная, и на груди слева у неё было что-то вроде... глаза. Красного глаза. Нарисованного.

У стены рядом с её партой стоял чехол от гитары.

- Чего уставился, спрашиваю? - повторила она.

- На ботинки, - сказал я.

Она прищурилась.

- Чё?

- Ботинки у тебя хорошие. Подошва толстая. По колену таким пинать - милое дело.

Она смотрела на меня секунды три. Я смотрел на неё. Потом она фыркнула. Коротко, сквозь нос. Не то чтобы засмеялась - но и в окно меня не выкинула.

- Придурок, - сказала она и отвернулась.

А глаз у неё на матроске моргнул.

Я честно видел. Красный глаз на чёрной ткани прикрылся и открылся. Как будто подмигнул.

Я протёр свои.

Рюко Матой. «Kill la Kill». Девушка, которая носит живую школьную форму по имени Сэнкэцу и половину гигантских ножниц в гитарном чехле. Если в этом мире всё как в аниме, эта матроска разговаривает. И, надеюсь, только с ней.

- Ну что ж, - Шинобу хлопнула в ладоши. - Раз все познакомились, давайте начнём урок. Светлов-кун, вы позволите, я сразу расскажу вам, куда вы попали? Остальным будет полезно повторить.

Остальные, судя по лицам, повторять не хотели. Но Шинобу улыбнулась, и все как-то сразу выпрямились.

* * *

- Академия Ста Стилей, - начала Шинобу, выводя мелом на доске, - существует уже двести сорок лет. Здесь учат тому, что называется Стилями. Кто мне скажет, что такое Стиль?

Рэм подняла руку. Ровно, вертикально, ладонь прямая.

- Стиль - это совокупность врождённых способностей и выученных техник, которую ученица развивает на протяжении всего обучения.

- Совершенно верно, - кивнула Шинобу. - А если по-простому?

- Это то, чем ты бьёшь, - сказала Рюко, не открывая глаз.

- Грубо, Матой-сан, но тоже верно. - Шинобу повернулась ко мне. - У каждой из вас свой Стиль. У кого-то он врождённый, у кого-то - семейный, кто-то учит его с нуля. Китагава-сан, к примеру, - телекинез.

Марин радостно помахала рукой. Ручка, которую я ей дал, при этом взлетела и стукнулась о потолок.

- Рэм-сан - демоническая форма. Хьюга-сан - Мягкий кулак и Бьякуган. Матой-сан - Гоку-форма. У нас в Академии сто основных Стилей, у каждого свои учителя, свои клубы, свои полигоны. И у каждого свои правила. Ваш Стиль - это как профессия. Только с возможностью кого-нибудь убить.

Улыбка.

Я сглотнул.

- Шинобу-сенсей, - я поднял руку, - а у меня какой Стиль?

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно.

- Это очень хороший вопрос, Светлов-кун. В ваших документах в графе «Стиль» стоит прочерк.

Четыре головы развернулись ко мне. Синхронно, как в синхронном плавании.

- Прочерк? - переспросила Рюко и даже ноги с парты сняла. - У него нет Стиля?

- Пока нет, - мягко сказала Шинобу. - Или пока не обнаружен. Будем выяснять.

Зашибись. Единственный мужик на планете - и тот без суперсилы. Ну хоть с туалетом.

- Дальше, - Шинобу снова повернулась к доске и нарисовала пять звёздочек. - Звёзды. У каждого класса, клуба и Альянса в Академии есть рейтинг. От нуля до пяти звёзд. Рейтинг решает очень многое. Где вы сидите в столовой. Какие полигоны можете бронировать и на сколько часов. В каких комнатах живёте. И есть ли у вас голос на совете Академии.

- А у нас сколько? - спросил я.

- Ноль, Светлов-кун.

- Совсем?

- Совсем. Ни одной. - Она с нежностью обвела мелом пустое место на доске. - Мы новый класс. Нас собрали в последний момент, после всех. Поэтому нас называют Нулевым. А вас - нулями.

- Нулями, - повторила Рюко сквозь зубы. - Как же бесит.

- А как получить звёзды? - не унимался я.

- Побеждать, - просто сказала Шинобу. - Турниры, соревнования, задания Академии. Выигрываете - получаете звёзды. Проигрываете - теряете. Всё честно.

- А если проигрывать всё время?

- Тогда класс расформировывают, - сказала Шинобу таким тоном, каким говорят «тогда завтра будет дождь».

Марин тихонько пискнула.

- Дальше. Клубы и кружки. - Шинобу нарисовала на доске два кружочка. - Клубы - это официально. У них есть бюджет, свои залы, свои наставницы. Клуб телекинеза, клуб холодного оружия, клуб рукопашного боя и так далее. Кружки - неофициально. Кружок чайной церемонии, кружок настольных игр, кружок косплея...

- КОСПЛЕЯ?! - Марин подскочила. - Есть кружок косплея?!

- Есть, Китагава-сан. Вы его вчера основали. Вы в нём единственная участница.

- А... Точно. - Марин села. - Я забыла. Я вчера столько всего основала...

- И, наконец, Альянсы. - Шинобу нарисовала большой круг вокруг маленьких. - Это союзы. Несколько классов и клубов объединяются под одним лидером. У Альянсов есть территории, свои полигоны, свои столы в столовой. Альянс может защитить своих. А может и задавить чужих. - Улыбка. - Самый крупный Альянс первого курса называется «Ева». Вы о нём ещё услышите. Скорее всего, скоро.

Я поднял руку снова.

- А почему нас так мало? Пять человек, а класс на тридцать.

Шинобу отложила мел.

- Потому что идёт добор, Светлов-кун. Наш класс только начинается. Новые ученицы будут приходить в течение всего года, а может, и нескольких лет. Кто-то переведётся, кто-то поступит позже. Пока нас пятеро.

Она обвела взглядом всех нас. Марин с её ручкой. Рэм с её прямой спиной. Рюко с её ботинками. Хинату, которая всё ещё пряталась за волосами. И меня, без Стиля.

- Нулевой, - сказала она, - значит без звёзд и без истории. Зато всё впереди.

И вот тут, не поверите, мне понравилось. Прям понравилось. Без истории - это когда никто тебе не говорит, что ты должен, потому что так было всегда. Это когда ты сам решаешь, как будет. Чистый лист. Новая жизнь.

У меня вот как раз новая жизнь. Совпадение? Не думаю.

- А теперь, - Шинобу сняла хаори, аккуратно повесила его на спинку стула и надела белый халат, - давайте займёмся химией.

* * *

Знаете, у нас в школе химию вела Галина Степановна. Она была добрая, толстая, носила кофты с котиками и ставила мне тройки из жалости. Я тогда думал, что учителя химии - самые безобидные люди на свете.

Я ошибался.

- Вот это, - Шинобу подняла пробирку с бледно-сиреневой жидкостью, - экстракт глицинии. Красиво, правда?

Мы посмотрели на пробирку. Жидкость переливалась.

- Для людей он почти безвреден, - продолжила Шинобу. - Почти. Если выпить, будет немного кружиться голова. А вот если добавить к нему вот это...

Она взяла пипетку и капнула в пробирку что-то прозрачное. Одну каплю.

Жидкость зашипела и стала тёмно-фиолетовой. От неё пошёл лёгкий дымок, и он пах... сладко. Очень сладко. Как цветы.

- ...то получится состав, который останавливает дыхание за сорок секунд, - закончила Шинобу. - Без вкуса. Без запаха. Ну, почти без запаха. Вы ведь чувствуете, как приятно?

Все синхронно перестали дышать.

Рюко сняла ноги с парты и подвинулась от доски вместе со стулом. Марин побледнела и прижала ко рту ладонь. Хината, кажется, вообще превратилась в статую. Только Рэм продолжала писать в тетради - аккуратным почерком, всё по пунктам, и даже, по-моему, нарисовала схемку.

- Не волнуйтесь, - Шинобу закрыла пробирку пробкой. - Это учебный образец. Он разбавлен. Немножко.

Немножко. Ага.

- Светлов-кун, - вдруг сказала она, и я подскочил на стуле. - Как вы думаете, сколько этого вещества нужно, чтобы остановить сердце взрослой женщины?

Я лихорадочно соображал. Сердце. Взрослая женщина. Вещество.

- Я надеюсь... что много? - сказал я.

Шинобу рассмеялась. Тихо, мелодично, как колокольчик.

- Неправильно, Светлов-кун. Но очень мило. Пять.

- Пять граммов?

- Миллиграммов.

Я посмотрел на пробирку. В пробирке было миллилитров двадцать.

- Записал, - сказал я. - То есть не записал. То есть никогда никому не скажу. То есть я вообще не знаю, где вы её храните.

- Ара-ара, - сказала Шинобу с удовольствием. - Вы мне нравитесь, Светлов-кун. Смелые у меня обычно живут дольше всех.

- А трусливые?

- А трусливые до моих уроков вообще не доходят.

Я решил больше вопросов не задавать.

Дальше было полчаса про токсины, яды растительного и животного происхождения, противоядия и почему нельзя пить из незнакомых флаконов. Шинобу рассказывала про всё это таким голосом, каким бабушки рассказывают внукам сказки. От этого становилось ещё страшнее.

И где-то посередине рассказа про яд рыбы фугу перед глазами у меня снова вспыхнуло окошко.

[Анализ завершён частично]

А, так она всё это время думала. Как мой старый ноутбук, который полчаса грузил Ворд. Ну, давай, показывай.

[Марин Китагава]

[Уровень: 3]

[Стиль: Телекинез]

[Рэм]

[Уровень: 5]

[Стиль: Демоническая форма]

[Рюко Матой]

[Уровень: 4]

[Стиль: Гоку-форма]

[Хината Хьюга]

[Уровень: 4]

[Стиль: Мягкий кулак, Бьякуган]

[Шинобу Кочо]

[Уровень: ???]

[Ваш уровень: 1]

[Ваш Стиль: -]

Ну хоть не пропасть.

Нет, правда. Я, когда увидел у Йоруичи вопросики, подумал, что тут у всех уровни под сотню, и мне до них, как до Луны пешком. А тут - три, четыре, пять. Разница с голубем у меня в один уровень, с Рэм - в четыре. Это можно догнать. Это реально можно догнать!

Правда, Стиль у меня, как и в документах, - прочерк. Тут Система с бумажками была солидарна.

Я посмотрел на одноклассниц. Марин рисовала в тетради сердечки - по-моему, она вообще не слушала. Рэм писала. Рюко смотрела в окно. Хината смотрела на меня. Ну, то есть, на мою спину. Я чувствовал. И когда я чуть повернул голову, она тут же уткнулась в тетрадку.

- Светлов-кун, - сказала Шинобу, - повторите, пожалуйста, что я сейчас сказала про противоядие от тетродотоксина.

- Что его нет, - брякнул я наугад.

Шинобу замолчала. Потом улыбнулась.

- Верно.

Я выдохнул. Повезло. Спасибо, «Дискавери», который я смотрел по ночам после смены.

Прозвенел звонок.

Шинобу сняла халат, повесила его на крючок и надела обратно своё хаори с бабочками.

- На сегодня всё, - сказала она. - Сейчас большой перерыв, обед. Светлов-кун, вы ведь знаете, где у нас медпункт?

- Нет...

- Хорошо, - сказала она и улыбнулась. - Узнаете.

И вышла.

Я сидел и смотрел на закрытую дверь. Что это было? Угроза? Забота? У Шинобу, по-моему, эти две вещи всегда ходили парой.

И тут меня схватили за руку.

- Обедаешь со мной!

Марин стояла рядом, держала меня за запястье обеими руками и сияла.

- Это не вопрос! - объявила она. - Я твой гид! Я тебе всё покажу! Столовую, кружок, где автоматы с мороженым, где лучшее место для фоток! Пошли-пошли-пошли!

- Подожди, а можно сначала...

- Нельзя!

И меня потащили.

На выходе я обернулся. Рэм смотрела нам вслед, слегка нахмурившись.

Хината снова спряталась за волосами. А Рюко зевнула, закинула ноги обратно на парту и закрыла глаза.

Красный глаз у неё на матроске проводил меня до самой двери.

Глава 4

Если вы думаете, что Йоруичи ходит быстро, значит, вы не ходили с Марин Китагавой.

Йоруичи хотя бы шла в одну сторону. А Марин шла во все стороны сразу. Она тащила меня за запястье по коридору, и каждые десять шагов у неё появлялась новая идея.

- А вот тут кабинет музыки! Там рояль, я на нём играла «Собачий вальс»! Ой, а вот тут автомат с мороженым, там есть мороженое со вкусом дыни, это лучшее мороженое в мире, ты должен попробовать! Ой, стой-стой-стой!

Она затормозила так резко, что я в неё врезался. Марин развернулась ко мне, выхватила телефон и вытянула руку.

- Селфи!

- Чего?

- Селфи! Первый день! Надо! Улыбнись!

Я улыбнулся. Марин посмотрела на экран и нахмурилась.

- Ты как на паспорт.

- Я всегда так улыбаюсь.

- Ужас. Давай ещё. Вот так. - Она показала двумя пальцами «викторию» возле щеки. - Повторяй.

Я повторил.

- Нет! Не средний и указательный! В смысле, да, средний и указательный, но не так, будто ты кому-то угрожаешь! Мягче! Мягче!

Я смягчил. Марин сделала штук пятнадцать фоток подряд - щёлк-щёлк-щёлк, - поглядела и расцвела.

- Вот! Вот эта! Смотри, какой ты тут милый!

Я посмотрел. На фото Марин сияла, как солнце, а рядом с ней стоял пацан с лицом человека, которого только что разбудили и сказали, что он опоздал на поезд. Но да. Наверное, милый. Если смотреть с закрытыми глазами.

- Слушай, - сказал я, - а ты её никуда не выложишь?

Она подняла глаза.

- Ну... я хотела. А что?

- Просто. - Я почесал затылок. - Меня сегодня и так сорок человек сфоткали. С туалетом. Не хочется, чтобы ещё...

Марин секунду смотрела на меня. Потом кивнула. Серьёзно, без всякой обиды.

- Поняла, - сказала она. - Без твоего разрешения ни одной фотки в сеть. Клянусь кружком косплея.

- Это серьёзная клятва?

- Самая серьёзная! - Она положила руку на сердце. - Кружок косплея - это всё, что у меня есть!

- Там же только ты.

- Вот именно! Значит, я клянусь самой собой! Сильнее не бывает!

Логика железная. Не поспоришь.

И знаете, мне это в ней прям понравилось. Можно было бы подумать: ну гяру, ну болтушка, ну телефон из рук не выпускает. А она услышала «не надо» - и всё. Без обид, без «ну пожа-а-алуйста». Человек.

Дальше мы шли медленнее. Ну, как медленнее. Марин показывала мне всё подряд, и я честно пытался запомнить.

Автомат с мороженым. Автомат с горячим какао. Автомат с онигири. Тут, кстати, было очень много автоматов. Мостик над прудом, под которым плавали карпы - красные, белые, пятнистые, каждый размером с кошку. Лучшее место для фоток, по версии Марин. Лестница, на которой лучше не бегать, потому что там в прошлом году кто-то «упал Стилем», и теперь на ступеньке вмятина в форме попы. Окно, из которого видно женскую раздевалку соседнего корпуса... тут Марин спохватилась, покраснела и сказала: «Ой, это тебе не надо», - и потащила меня дальше.

- А вон там, в конце, - она показала на дверь в самом углу корпуса искусств, - мой кружок! Потом покажу! Там манекен и мамина швейная машинка!

- Ты шьёшь?

У Марин на секунду погасло лицо.

- Не-а, - сказала она. - Я её боюсь. Она старая и кусается.

И снова засияла и поскакала дальше. А я на всякий случай запомнил.

Девчонки в коридорах смотрели. Ну, тут без вариантов, смотрели все. Кто-то делал вид, что не смотрит, и смотрел в отражение в окне. Кто-то шёл за нами метров двадцать, а потом отставал. Кто-то шептал подругам. Пару раз кто-то пытался подойти, но Марин каждый раз вставала между нами и махала руками:

- Он со мной! Смотрим издалека! Фотки - через меня!

- Я думал, ты обещала, что фоток не будет.

- Фотки - через меня, - повторила Марин с хитрым лицом. - А я никому не разрешу.

Охранник из неё был что надо.

* * *

До столовой мы дошли минут через двадцать. Я снова задрал голову на три этажа, снова вдохнул запах - карри, жареная рыба, что-то сладкое, выпечка - и снова у меня заурчало в животе так, что обернулись две девчонки у входа.

- Голодный? - спросила Марин.

- Я с прошлой жизни ничего не ел, - честно сказал я.

- Ха-ха-ха, «с прошлой жизни»! Смешно! - Она хлопнула меня по спине. - Пошли! Вон наш стол!

Она показала пальцем.

В дальний угол. К мусорным бакам. К табличке «Возврат подносов».

Наш стол.

- Это у баков, - сказал я.

- Ага!

- Мы сидим у баков.

- Ну да! Мы же нули! - Марин сказала это так радостно, будто нули - это лучшее, что может быть в жизни. - Но ты не думай, это классное место! Тут никто не толкается! И до раздачи близко! И окошко в кухню видно, можно смотреть, как готовят! А ещё тут всегда пахнет едой, потому что кухня рядом!

- Тут пахнет мусором.

- Едой и мусором! - исправилась она. - Это почти одно и то же, только в разное время!

Я посмотрел на неё. Она не шутила. Она правда так думала.

И я вдруг подумал: а ведь она права. Ну, у баков. Ну и что? В армии мы ели в столовой, где с потолка сыпалась штукатурка прямо в суп, и ничего, ели. А тут чисто, светло, окно в кухню.

- Ладно, - сказал я. - Пошли к бакам.

На раздаче нас встретила та самая повариха в белом колпаке. Глаза у неё всё ещё были красные - видимо, после Сэйбер. Увидев меня, она уронила половник.

- Ой, - сказала она.

- Здравствуйте, - сказал я. - Мне... а что можно?

- Нулям - стандартный комплект, - сказала повариха и всё никак не могла оторвать от меня глаз. - Бесплатно. Рис, мисо-суп, рыба, маринованная редька. Остальное за деньги.

- А можно мне... - я посмотрел на витрину. Там было всё. Карри с котлетой, лапша с говядиной, жареная курица, тушёная свинина, какие-то пирожки, пирожные, пудинг.

Деньги. У меня не было денег. У меня был счёт в банке Бэтмена, от которого я не знал кода. В кармане пиджака я нашёл только студенческую карту с моей фоткой (та же кепка, что в новостях, только без кепки) и всё.

- Стандартный комплект, - сказал я. - Спасибо.

- Два карри с котлетой! - сказала Марин у меня над ухом. - Я плачу!

- Эй, не надо...

- Надо! Отметим твой первый день! - Она уже протягивала свою карту. - У меня мама богатая, а я одна, мне не жалко!

Она это сказала легко, на бегу. Как говорят «на улице солнышко». Но мне почему-то запомнилось. «Мама богатая, а я одна».

Повариха дрожащими руками поставила нам на подносы стандартные комплекты, а сверху - по тарелке карри. Карри было густое, тёмное, с огромной котлетой тонкацу, золотистой, хрустящей, и с горкой белоснежного риса. А ещё к нему положили маринованный имбирь. Розовый.

Я взял поднос и чуть не прослезился.

Мы сели за свой стол у баков. Пластиковая столешница, железные ножки. Из окошка кухни доносилось шипение масла и стук ножа. Пахло едой и немного мусором. Марин села напротив, сложила ладони и сказала:

- Итадакимас!

- Приятного, - сказал я. И подумал: а, ну тут же так говорят. - Итадакимас.

И начал с мисо-супа.

Ох.

Вот вы скажете - суп. Ну суп. Вода, паста, водоросли, кубики тофу. А я вам скажу так: это был лучший суп в моей жизни. Тёплый, солёный, с таким глубоким, бархатным вкусом, что я на секунду закрыл глаза. Тофу таял во рту. Водоросли были мягкие и чуть сладкие. Я выпил полчашки одним глотком и почувствовал, как он греет изнутри, как батарея зимой.

Потом рыба. Скумбрия, жареная на гриле, с хрустящей кожицей, сочная внутри, с капелькой лимона. Потом рис - горячий, рассыпчатый, каждое зёрнышко отдельно.

А потом я добрался до карри.

Нет. Тут я описывать не буду. Тут у меня словарного запаса не хватит. Скажу только, что котлета хрустела так громко, что за соседним столом обернулись, а соус был сладкий, острый и пряный одновременно, и когда я заел его рисом и имбирём, я понял, что, если мне сейчас скажут, что я умер и это рай, я соглашусь.

- Ты так вкусно ешь, - сказала Марин.

Я поднял голову. Она сидела, подперев щёку рукой, и смотрела на меня. К своему карри она почти не притронулась.

- Как это - вкусно?

- Ну, как будто это самое вкусное, что ты пробовал в жизни.

- Так и есть.

- Правда?! - Она подскочила. - Ты любишь карри?!

- Обожаю.

- Я ТОЖЕ ОБОЖАЮ КАРРИ!!!

И мой поднос взлетел.

Он оторвался от стола и пошёл вверх, плавно, как лифт. Я сидел с ложкой в руке и смотрел, как мой поднос поднимается мимо моего лица. Мисо-суп, рыба, рис, остатки карри - всё это поднялось на уровень глаз, потом выше, потом ещё выше. А потом, на высоте метров пяти, поднос медленно перевернулся.

Шлёп.

Карри прилипло к потолку.

Вместе с рисом, с котлетой, с имбирём. Поднос упал вниз, мне на колени. Пустой. А наверху, над нашим столом, висело большое коричневое пятно. С белыми точками рисинок. С розовыми лепестками имбиря.

Столовая замолчала.

Все триста человек на первом этаже, плюс, по-моему, кто-то со второго, перегнувшийся через перила, - все смотрели на потолок.

С потолка медленно оторвалась одна капля соуса и упала. Прямо на голову девчонке за соседним столом. У девчонки на пиджаке была пришита одна звёздочка.

Она подняла глаза к потолку. Потом посмотрела на нас.

- Ой, - сказала Марин очень тихо.

Я посмотрел на неё. Она сидела бледная, с огромными глазами, и закрывала рот ладонями. Губы у неё дрожали. Ещё секунда - и разревётся.

- Прости-прости-прости-прости... - зашептала она. - Я не хотела! Оно само! У меня так бывает, когда я радуюсь, оно само поднимается, я не могу...

И мне вдруг стало смешно. Вот правда. Ну смешно же. Я в первый же день, в первой же столовой, за первым же обедом - и прилепил карри к потолку. Даже не сам прилепил. С помощью гяру.

Я захохотал.

Марин замолчала и уставилась на меня.

- Смотри, - сказал я сквозь смех и показал наверх. - В столовой новая люстра.

Секунда.

Две.

И Марин тоже прыснула. Сначала тихо, в ладошку, потом громче, а потом она уже лежала грудью на столе и хохотала, и я хохотал, а над нами висело карри.

Девчонка с одной звёздочкой посмотрела на нас как на психов, вытерла голову салфеткой и пересела.

- Ой, не могу... люстра... - Марин вытерла слёзы. - Ты правда не злишься?

- На что? На карри?

- Ну... что я его... туда...

- Да брось. - Я отмахнулся. - Я в армии видел, как повар уронил весь бак с борщом в грязь. И что? Собрали и съели. Это ещё не самое страшное.

- В армии? - Марин наклонила голову. - Ты что, служил?

Упс. Второй раз за день.

- Ну... это так говорится, - выкрутился я. - Бабушка так говорила. Типа «в армии и не такое бывает».

- А-а-а. - Марин кивнула, ничуть не удивившись. - Понятно.

Ну, и отлично. Записываем в блокнот: следить за языком. «Армия», «склад», «Тула», «пельмени» - всё это пока под запретом.

Ладно. «Пельмени» можно. Пельмени, наверное, и тут есть.

- А есть-то тебе теперь нечего, - сказала Марин и опустила глаза на свою тарелку. Потом решительно подвинула её на середину стола. - Будем есть моё.

- Не надо, это твоё...

- Будем есть моё, - твёрдо повторила она и протянула мне вторую ложку.

И мы ели из одной тарелки. Её карри, её котлету, её рис. Она разрезала котлету пополам и честно подвинула мне половинку побольше. Я, конечно, вернул. Она снова подвинула. Мы спорили минуты две, а потом я разрезал половинку побольше ещё раз пополам, и вопрос решился.

Не знаю, как вам объяснить. Но вот это - сидеть у мусорных баков под карри на потолке и есть из одной тарелки с девчонкой, которую ты знаешь полдня, - это было одно из лучших мгновений за последние лет пять.

Я давно ни с кем не ел. По-настоящему. Чтобы напротив кто-то сидел и болтал. Последние года четыре я ел перед телевизором. Пельмени. Перед аниме.

- Слушай, - вдруг сказала Марин. Тихо. Совсем не так, как она говорила до этого.

Я поднял глаза.

Она смотрела в тарелку и водила ложкой по краю.

- Можно я тебе кое-что скажу? Только ты не смейся.

- Не буду.

- Обещаешь?

- Клянусь кружком косплея.

Она улыбнулась. Чуть-чуть.

- Есть такая манга, - сказала она. - Старая-старая. Ей шестьдесят лет. «Клятва Багрового рыцаря». Там про рыцаря Кайрена и ведьму Мирабель. Он её охраняет, а она его проклинает, а потом они... ну... - Марин махнула рукой, покраснев. - Короче, там всё очень сложно и очень красиво. И это единственная манга, где рыцарь нарисован как настоящий. Ну, как мужчина. Потому что художница, говорят, видела живого мужчину. Один раз в жизни. В поезде.

- В поезде?

- Ага. Она потом всю жизнь его рисовала. - Марин помолчала. - Я её с тринадцати лет люблю. Я всё про неё знаю. И я хочу сделать по ней парный косплей. Я - Мирабель. А мне нужен Кайрен.

Она подняла на меня глаза.

- А девчонки, которые его пробовали косплеить, - она поморщилась, - все выглядят как... девчонки. С картонными плечами. С нарисованными бровями. А он не такой. Он большой. И у него плечи. А у тебя... - она замолчала, покраснела ещё сильнее и выпалила: - У тебя плечи твёрдые!

Я чуть не подавился рисом.

- Я не прошу прямо сейчас! - замахала руками Марин. - Просто... Если вдруг... когда-нибудь... ты захочешь... Мне нужен парень для парного косплея. Ну вот. Сказала.

Солонка на столе слегка приподнялась. Марин заметила, зажмурилась, и солонка медленно опустилась обратно. Сама. Без шлепка.

Я посмотрел на неё. Она сидела красная, с опущенными глазами, и было видно, что эти слова она носила в себе очень-очень долго. Может, лет пять. И сказать их было некому, потому что парней нет.

- Я подумаю, - сказал я.

- Правда?!

- Правда. Покажешь мне потом эту мангу?

- Покажу! Покажу! Всё покажу! У меня все тома есть, и коллекционное издание, и артбук, и!..

Она вскочила со стула от радости. И тут раздался тихий треск.

Марин замерла и посмотрела вниз. Я тоже.

Бант на её форме - большой, красный, на груди, который у них тут у всех девчонок вместо галстука, - висел на одной ниточке. Видимо, зацепился за угол стола, когда она вскочила.

- Нет-нет-нет! - Марин схватилась за бант. - Это же новая форма! Мне её только позавчера выдали! Мне теперь в канцелярию идти, а там очередь, а потом мне выдадут новый бант только через неделю, а без банта нельзя, Шинобу-сенсей...

- Стой, - сказал я. - Не дёргай.

Я сунул руку под лацкан пиджака и вытащил иголку. С чёрной ниткой, обмотанной крест-накрест.

Марин уставилась на иголку так, будто я вытащил из-под пиджака живого кролика.

- Ты носишь с собой иголку?

- Ага. Привычка. Стой ровно. Бант красный, нитка чёрная, но я изнутри пройду, видно не будет.

- Ты...

- Не дыши.

Она перестала дышать. По-моему, вообще.

Я взял бант, расправил ткань, нашёл, где он держался, - там были два маленьких кусочка ткани, которые оторвались от основы. Подцепил первый. Иголка вошла в ткань изнанкой, вышла через основу, вернулась. Потайной стежок. Бабушка называла его «невидимкой». Ещё один. Ещё. Узелок. Второй кусочек - то же самое. Три стежка, узелок, откусить нитку зубами.

Всё дело заняло секунд сорок.

- Готово, - сказал я и отпустил бант.

Бант висел ровно. Как новый. Красный, пышный, и ни одной чёрной нитки видно не было.

Марин опустила глаза на бант. Потрогала его. Подёргала. Бант держался.

Потом она медленно подняла на меня глаза.

- Ты, - сказала она очень тихо. - Ты УМЕЕШЬ ШИТЬ?!

Последнее она сказала не тихо. Последнее она сказала так, что обернулась вся столовая. Опять.

- Ну... да. Немного.

- НЕМНОГО?! - Марин схватила меня за руки. - Это не немного! Это было... раз-раз - и всё! Я даже не видела, где ты шьёшь! Это же как... как магия!

- Это не магия, это потайной шов.

- Потайной шов! - повторила она с благоговением, как заклинание. - Он знает, как называется потайной шов!

Она смотрела на меня так, как, наверное, смотрят на живую легенду. На единорога. На Деда Мороза, который вдруг оказался настоящим.

- Слушай, - сказал я, слегка обалдев от такой реакции. - Это же ерунда. Это любой умеет.

- Никто не умеет! - Марин замотала головой. - Я не умею! Я могу машину поднять! Я в прошлом году на фестивале подняла грузовик, чтобы оттуда котёнка достать! А нитку в иголку вдеть не могу! Ни руками, ни Стилем! У меня всё дрожит, нитка мимо, иголка улетает, однажды я воткнула иголку в стену так, что её плоскогубцами вытаскивали! Мне все костюмы на заказ шьют, понимаешь? Все! Потому что я сама ничего не могу!

Она выдохнула. Потом добавила тише:

- А в манге мужчины только рычат и машут мечом. Ни один мужчина в манге не умел шить. Ни один.

- Ну, - сказал я, - меня бабушка научила.

- Бабушка, - прошептала Марин. - У тебя была бабушка, которая шила...

- Ага.

Она прижала обе ладони к груди. К банту.

И вот тут передо мной вспыхнуло окошко.

[Новая связь: Марин Китагава]

[Синхронизация: 5%]

[Задание выполнено: «Пообедать не в одиночестве»]

[Награда: +15 опыта]

Я моргнул.

«Задание? Какое ещё задание? Мне его кто выдавал?»

[Задание было скрытым]

«А. Ну. Спасибо, что сказала. Заранее нельзя было?»

[Скрытые задания не сообщаются заранее]

«Логично. Потому и скрытые».

[Верно]

Я чуть не заржал вслух. Система умела отвечать! Сухо, как бухгалтерша на складе, но умела!

А потом до меня дошло. «Пообедать не в одиночестве». Это было задание. Для меня. Кто-то там, наверху, или что-то там, посмотрело на меня и решило: этому парню надо дать задание пообедать с кем-нибудь. Потому что сам он не догадается.

Ну... справедливо. Если честно - справедливо.

- Ты чего улыбаешься? - спросила Марин.

- Да так, - сказал я. - Хорошо пообедали.

- Ага! - Она снова засияла. - Завтра опять!

* * *

Остаток дня пролетел, как в тумане. После обеда были ещё два урока - литература, на которой я понял, что местных классиков не знаю ни одного, и математика, на которой я понял, что местная математика ничем не отличается от нашей, и обрадовался ей как родной. Рэм всё так же сидела слева и всё так же писала. Пару раз я ловил на себе её взгляд - внимательный, изучающий, как у кошки, которая пытается понять, что за новая штука появилась в квартире. Каждый раз, когда я поворачивался, она уже смотрела в тетрадь.

Хината сзади не издавала ни звука. Совсем. Только один раз, когда я уронил ластик и нагнулся за ним, сзади раздался тихий-тихий писк, как у мышки.

Рюко спала. Весь урок литературы. С ногами на парте. Учительница литературы, очень строгая женщина в очках, подошла, посмотрела на неё и ушла обратно. Видимо, будить Рюко Матой тут было не принято.

После уроков Марин проводила меня до пансиона. Болтала всю дорогу: про мангу, про костюмы, про то, какие ткани лучше для плаща, про то, что у неё есть парик Мирабель, но он свалялся, потому что она в нём спала. У дверей пансиона она остановилась.

- Завтра я покажу тебе кружок! - сказала она. - И мангу! Все тома!

- Договорились.

- И завтра опять обедаем вместе!

- Договорились.

- И... - она замялась. - Спасибо за бант.

- Да не за что.

- Есть за что. - Марин потрогала бант. - Я его теперь никогда не сниму.

- Тебе в нём спать будет неудобно.

- Буду спать сидя!

Она помахала мне рукой и побежала. Обернулась на бегу, помахала ещё раз и чуть не врезалась в фонарный столб. Увернулась в последний момент. Помахала столбу.

Я засмеялся и пошёл внутрь.

В холле было пусто. Из глубины здания всё так же доносилось пение про чистоту и швабру. Я поднялся на свой этаж, прошёл по своему пустому коридору с двенадцатью комнатами. И уже у самой двери обернулся.

В конце коридора, у лестницы, мне показалось, что мелькнуло что-то голубое. Как будто кто-то стоял за углом и быстро отступил назад.

Я подождал. Никого.

Показалось, наверное.

Я зашёл к себе, рухнул на кровать прямо в форме и уставился в белый потолок.

Первый день. Голубь сильнее меня. Туалет популярнее меня. Классная руководительница может убить меня пятью миллиграммами чего-то фиолетового. А в друзьях у меня гяру, которая прилепила моё карри к потолку.

Неплохо, Макс. Очень неплохо.

Телефон на тумбочке пискнул. Я посмотрел. Пришло сообщение от Марин. Она каким-то образом уже нашла мой номер.

«Макс!!! Ты видел школьный чат?!?!»

Я открыл школьный чат. Самое свежее сообщение, от администрации, висело закреплённым:

«Внимание! Сегодня в 18:04 в главной столовой с потолка упала порция карри. Пострадала заведующая столовой. Просьба к виновным явиться с повинной. Подозреваемые - нули».

Следом пришло ещё одно сообщение от Марин:

«ой»

Глава 5

Проснулся я в шесть утра без будильника.

Пять лет на складе - это не шутка. Организм поменялся, мир поменялся, а внутренние часы остались те же. В шесть ноль-ноль глаза открылись сами, и мозг бодро доложил: «Подъём, Макс, через час смена».

Какая смена? Я лежал и смотрел в белый потолок, и до меня медленно доходило. Никакой смены. Никакой маршрутки. Никакого начальника участка Геннадия, который орал на всех так, будто мы лично украли у него зарплату. Я в другом мире, мне восемнадцать, и у меня через два часа физкультура с Йоруичи Шихоин.

Я засмеялся в подушку.

Вчера вечером я обнаружил в конце своего коридора маленькую кухню. Ну, как маленькую. Плита на четыре конфорки, духовка, холодильник, полки с посудой, всё новое, всё блестит. В холодильнике было всё, что нужно для жизни: яйца, молоко, масло, овощи, мясо, рыба, какой-то тофу. А на дверце холодильника висела записка, приклеенная магнитиком-сердечком: «Кушайте хорошо! ♥ Ваш комендант». И опять нарисован зелёный хвостик.

Я этого коменданта ещё ни разу не видел, но уже любил.

Я пошёл на кухню, нашёл сковородку, разбил четыре яйца, нарезал помидор и лук. Яичница с помидорами и луком - бабушкин рецепт. Она её делала каждое воскресенье, и вся квартира пахла жареным луком, и я выползал из-под одеяла на этот запах, как медведь из берлоги. Лук надо сначала обжарить до прозрачности, потом помидоры, пусть дадут сок, а потом уже яйца, и не мешать, и посолить в самом конце, и поперчить, и накрыть крышкой на минутку.

Я ел у окна, смотрел, как над Академией встаёт солнце, и пил чай. Чай, кстати, тут был отличный. Зелёный, правда, но отличный.

Святые пельмени. Вот это я понимаю - утро.

* * *

Физкультура была на стадионе номер два. Ну, «стадион номер два» - это звучит скромно. На деле это была арена на тысяч десять зрителей, с беговыми дорожками, с травяным полем, с какими-то снарядами, перекладинами, канатами, покрышками от трактора. Пустые трибуны поднимались вокруг, как стены огромной чаши.

Мне выдали спортивный костюм - тёмно-синий, мужского кроя, опять сидел как влитой. Девчонкам - футболки и короткие спортивные шорты.

Очень короткие.

Так. Не пялься, Макс. Не пялься. Ты не Джирайя. Ты нормальный человек. Смотри на небо. На небе облака. Облака - это интересно.

- Ты чего в небо уставился? - спросила Рюко, проходя мимо.

- Облака, - сказал я. - Интересные.

- Придурок, - привычно сказала Рюко.

Сэнкэцу у неё, кстати, был при ней, только теперь не матроской, а чем-то вроде чёрно-красного спортивного топа. С тем же глазом. Глаз на меня посмотрел и, клянусь, сощурился. Как будто ухмыльнулся.

Йоруичи стояла посреди поля. Свисток на шее, в одной руке планшет, в другой - пакет молока. Она дождалась, пока мы выстроимся в шеренгу - Рэм, Рюко, Хината, Марин, я, - и обвела нас взглядом.

- Йо, - сказала она. - Сегодня смотрим, кто чего стоит. Бег, сила, реакция. Стили запрещены. Китагава, это тебя касается.

- Почему сразу меня?! - возмутилась Марин.

- Потому что в прошлый раз ты закинула покрышку на трибуну.

- Это было один раз!

- Три раза. - Йоруичи шумно потянула молоко. - Начинаем с бега. Двенадцать кругов. Пять километров. Кто сойдёт - не беда, кто дойдёт - молодец. Поехали!

Свисток.

И все рванули.

Ну, вернее, рванула Рюко. Она сорвалась с места так, будто за ней гнались, и уже через секунду была метрах в двадцати. Рэм побежала ровно, красиво, как в учебнике: спина прямая, руки работают, дыхание - вдох-вдох-выдох, вдох-вдох-выдох - как метроном. Хината побежала тихо, мелкими шажками, но быстро. Марин стартовала со мной, рядом.

- Пять километров! - сказала она весело. - Это ерунда! Я пять километров каждые выходные прохожу по магазинам!

Первый круг она болтала. Про то, что в торговом центре на площади открылся новый магазин тканей, про то, что Мирабель в третьем томе бежит через лес от инквизиции, и вот там был такой рисунок, такой рисунок...

На втором круге она замолчала.

На третьем она дышала так, что было слышно на трибунах.

На четвёртом она простонала «я умираю», но не остановилась.

А я...

Я бежал. Понимаете, в прошлой жизни я бегал неплохо. В армии мы бегали каждое утро, три километра, и я был в середине. Не первый, но и не последний. Потом, правда, пять лет склада, пиво и пельмени, но где-то внутри у меня сидело это знание: я умею бегать.

Тело об этом знании не знало.

Это было новое тело. Молодое, лёгкое, здоровое. И абсолютно нетренированное. Мышцы в ногах у него, похоже, никогда в жизни не напрягались сильнее, чем при подъёме по лестнице. Лёгкие были как два воздушных шарика, которые сдуваются от любого чиха.

На втором круге у меня закололо в боку. На третьем загорелись икры. На четвёртом меня обогнала Рюко. В первый раз.

- Эй, единственный! - крикнула она, пролетая мимо. - Ты там ползёшь или уже помер?

- Бегу! - прохрипел я.

- Не похоже! - заржала она и унеслась.

На пятом круге она обогнала меня второй раз. На шестом меня обогнала Рэм. Аккуратно, по внешней дорожке, не сбавляя темпа и даже не посмотрев. На седьмом - Хината.

И вот тут случилось кое-что странное.

Хината обогнала меня, и я на неё глянул. Просто так, на бегу. И увидел, что у неё вокруг глаз набухли вены. Тонкие, как ниточки, они разбегались от висков к переносице. Бьякуган. Она бежала с включённым Бьякуганом.

Зачем? На стадионе ведь не на кого смотреть.

А потом до меня дошло. У Бьякугана почти круговой обзор. Слепое пятно у него только одно, маленькое, сзади, за шеей. Это я помнил ещё с той арки, где Неджи дрался с пауком Кидомару. Это значит, что Хината может бежать впереди меня, и при этом видеть меня. Хоть впереди, хоть сзади, хоть сбоку.

Она смотрела на меня.

Всё это время.

Я, не подумав, обернулся к ней... ну, в смысле, посмотрел прямо на неё, хотя она была впереди. И Хината, как будто почувствовав мой взгляд, тоже обернулась. Через плечо. Прямо на меня.

Наши глаза встретились.

Хината покраснела. Хината споткнулась. Хината, не снижая скорости, плавно съехала с дорожки на траву и, по-моему, по пути потеряла сознание.

- Хината! - я рванул к ней.

Но рвануть не успел. Мимо меня мелькнуло что-то фиолетовое, и Йоруичи уже стояла на траве, держа Хинату на руках, как ребёнка. Вот только что она была в центре поля, а теперь - тут.

- Хьюга, - сказала Йоруичи, - опять?

- П-простите... - пролепетала Хината, приоткрыв глаза.

- Третий раз за год.

- Сейчас апрель...

- Ну вот. - Йоруичи поставила её на ноги и легонько подтолкнула в спину. - Беги. И не смотри, куда не надо. - Она перевела взгляд на меня. - А ты чего встал? Беги.

Я побежал.

Хината тоже побежала. Впереди меня. И ещё два круга я спиной чувствовал, что она смотрит. Хотя спиной к ней был не я, а она ко мне. В общем, вы поняли.

* * *

Восьмой круг.

Рюко финишировала. Она пробежала двенадцать кругов, повалилась на траву, раскинула руки и захохотала в небо.

Девятый круг.

Финишировала Рэм. Она не повалилась. Она остановилась, сделала три глубоких вдоха и пошла к скамейке, где стояли бутылки с водой.

Десятый.

Финишировала Хината. И Марин. Марин доползла до финиша, рухнула лицом вниз и сказала в траву: «Я больше никогда не пойду по магазинам».

Одиннадцатый.

На стадионе остался я один.

Ноги у меня были ватные. В боку кололо так, что хотелось согнуться пополам. Лёгкие горели. Я бежал медленнее, чем некоторые люди ходят. Но бежал.

И тут рядом со мной кто-то появился.

Йоруичи бежала задом наперёд. Вот так, спиной вперёд, легко, не глядя под ноги, и при этом пила молоко.

- Можешь сойти, малыш, - сказала она. - Первый урок. Никто не осудит.

- Не, - выдохнул я. - Добегу.

- Зачем? Всё равно последний.

Я подумал. На это у меня ушло полкруга, потому что думать и бежать одновременно у меня в тот момент получалось плохо.

- У нас... - сказал я, хватая воздух, - у нас... говорили... последний на финише... это всё равно на финише. А кто сошёл... тот в лазарете.

Йоруичи посмотрела на меня. Долго. Так, как смотрела в первый раз, в комнате. Как кошка на шуршащий пакет.

- Кто это у вас так говорил?

- Ста... Бабушка.

- Умная у тебя бабушка.

- Ага.

Она больше ничего не сказала. Просто бежала рядом. Задом наперёд. До самого финиша.

Я пересёк линию через одиннадцать минут после Марин. Ноги подломились, и я сел на дорожку, а потом лёг. На спину. И смотрел в небо. Облака были всё такие же интересные.

- Ха! - Надо мной нависла Рюко. - Живой! Я думала, мы тебя уже хоронить будем!

- Живой, - сказал я небу.

- Ты медленнее моей бабушки бегаешь. А у меня нет бабушки!

- Поздравляю.

Она хмыкнула и ушла.

Потом надо мной появилась Рэм. Она молча протянула мне бутылку воды. Я взял, сказал «спасибо», и она так же молча ушла. Даже не посмотрела. Но бутылку принесла. Это я запомнил.

Потом надо мной появилась Марин и начала обмахивать меня тетрадкой. Тетрадка была с котиками.

- Ты молодец, - сказала она. - Ты добежал!

- Последним.

- Но добежал! Я вот три раза хотела сойти!

- Почему не сошла?

- Потому что ты бежал! - сказала Марин, как будто это было очевидно. - Как я могу сойти, если ты бежишь?

* * *

Дальше была сила.

Сила - это покрышка от трактора. Огромная, чёрная, мне по пояс, весом, как сказала Йоруичи, «килограмм двести, может, триста, кто её взвешивал». Надо было поднять её с земли и перевернуть. Ну, как в фильмах про бойцов, которые тренируются на свалке.

Рюко перевернула её одной рукой. Подцепила за край, дёрнула, и покрышка, кувыркнувшись, шлёпнулась на другую сторону. Рюко отряхнула ладони и посмотрела на нас с видом «ну и?».

Рэм перевернула её двумя руками. Аккуратно, красиво. Как будто это было бельё, которое надо сложить.

Хината подошла к покрышке, примерилась, ударила по ней ладонью - снизу, точно в какую-то одну точку, - и покрышка подпрыгнула и перевернулась сама. Йоруичи сказала «без Стилей, Хьюга». Хината покраснела и сказала, что это не Стиль, это «просто правильно ударить». Йоруичи подумала и засчитала.

Марин подошла к покрышке, обхватила её руками, напряглась, покраснела, запыхтела...

Покрышка не шелохнулась.

Марин напряглась сильнее.

Покрышка вдруг сорвалась с земли, взмыла вверх метров на десять и, описав красивую дугу, перелетела через сетку ограждения и улетела куда-то за трибуны.

Где-то вдалеке что-то грохнуло. Потом кто-то закричал.

- Китагава!!! - заорала Йоруичи.

- Оно само!!!

Принесли другую покрышку.

Моя очередь.

Я подошёл, присел, взялся за край. Потянул.

Ничего.

Я потянул сильнее. Покрышка приподнялась на пару сантиметров и шлёпнулась обратно. Я потянул ещё раз, и ещё. Спина заныла. Руки задрожали.

- Ха-ха-ха! - Рюко хохотала, держась за живот. - Да он её поднять не может!

И тут я, сидя на корточках возле этой проклятой покрышки, вспомнил склад. Как к нам однажды на склад завезли станок. Огромный, железный, тонны на полторы. А погрузчик сломался. И мы, четверо мужиков, этот станок тащили через весь цех. Без погрузчика. На ломах и трубах. И бригадир наш, дядя Паша, тогда сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь:

«Тяжёлое не поднимают, мужики. Тяжёлое кантуют».

Я встал. Огляделся. У края поля, возле снарядов, лежала какая-то железная труба - от разобранного турника, наверное.

- Можно? - спросил я Йоруичи.

Она подняла бровь, но кивнула.

Я взял трубу, подсунул под край покрышки. Подложил под трубу кирпич, который валялся рядом. Получился рычаг. Навалился на свободный конец всем весом.

Покрышка поднялась. Сантиметров на тридцать. Я подставил под неё колено, перехватил руками, упёрся ногами в землю - не спиной, ногами, как учили, - и толкнул вверх и вперёд.

Покрышка встала на ребро. Покачалась. И очень медленно, неохотно, как будто делала мне огромное одолжение, завалилась на другую сторону.

Бум.

Я стоял над ней мокрый, красный, с дрожащими руками. Это было медленно. Это было некрасиво. Это было вообще не то, что сделали девчонки.

Но покрышка лежала на другой стороне.

- Это что вообще было? - спросила Рюко. Уже не смеясь.

- Рычаг, - сказал я. - Физика. Седьмой класс.

Рэм смотрела на меня. Задумчиво. Хината смотрела на меня из-за спины Марин. Марин хлопала в ладоши.

Йоруичи что-то записала в свой планшет и ничего не сказала. Но уголок рта у неё дёрнулся.

* * *

Последней была реакция. И вот тут я, ребята, страдал.

Правила простые. Мы стоим в кругу. Йоруичи стоит в центре с корзинкой теннисных мячей. Она кидает мячи. Наша задача - увернуться. Кого задело - тот садится, потом встаёт снова. И так десять минут.

Звучит не страшно, правда?

А теперь представьте, что Йоруичи кидает теннисные мячи со скоростью, с которой из ружья вылетает пуля. Вот так. Я даже не видел, как она замахивается. Я видел только, как её рука вроде бы чуть дёрнулась, и в ту же секунду у меня во лбу взорвалось солнце.

ПОК.

Я сел на траву.

- Раз! - радостно сказала Рюко.

Сама Рюко мячи ловила. Вот прям ловила, руками, и швыряла обратно в Йоруичи. Йоруичи лениво уклонялась, даже не глядя. Рэм уворачивалась так красиво, что это можно было снимать для балета: шаг в сторону, поворот, наклон. Хината стояла с включённым Бьякуганом и почти не двигалась - просто отклоняла голову на пару сантиметров, и мячи пролетали мимо. Марин визжала и прыгала в случайные стороны, и мячи в неё почти не попадали, потому что даже Йоруичи, по-моему, не могла предсказать, куда она прыгнет.

А я...

ПОК.

- Два!

Я встал. ПОК.

- Три!

Я встал. ПОК. В плечо. ПОК. В живот. ПОК. Опять в лоб, в то же место.

- Шесть! Семь! - Рюко уже не ловила мячи, она просто считала и смеялась.

Я вставал. Каждый раз. Вставал и снова пытался увернуться. И каждый раз не успевал.

Знаете, в армии у нас был сержант, который проводил «тренировку на стойкость». Он ставил нас в строй и проходил вдоль, и каждому давал подзатыльник. Не сильно, но обидно. И кто падал - тот отжимался. А кто стоял - тот стоял. Я тогда не понимал, зачем это. Сейчас понимаю. Это не про подзатыльник. Это про «встал».

ПОК.

- Двенадцать!

Встал.

ПОК.

- Тринадцать... - сказала Рюко. И замолчала.

Я встал.

ПОК.

Рюко ничего не сказала.

Я встал.

- Да ляг ты уже, придурок, - сказала Рюко. Негромко. Без смеха.

Я не лёг. Я встал. И на следующем мяче я, не знаю как, увидел, как дёрнулась рука Йоруичи. Совсем чуть-чуть, краем глаза. И дёрнул головой вбок.

Мяч просвистел у самого уха. Обжёг кожу ветерком.

Мимо.

- О, - сказала Йоруичи.

Следующий попал мне в нос. Но этот, один, пролетел мимо.

Свисток.

- Всё, - сказала Йоруичи. - Конец урока. Все молодцы. Китагава, сходи найди первую покрышку, там охрана уже звонила. Светлов - останься.

* * *

Девчонки ушли переодеваться. Рюко на прощание как-то странно на меня посмотрела. Вроде бы с тем же «придурок», но как-то по-другому. Рэм ушла, не оборачиваясь. Марин помахала. Хината просто исчезла, как всегда.

Мы остались вдвоём посреди пустого стадиона.

Йоруичи подошла ко мне. Я стоял весь мокрый, на лбу набухала шишка, нос болел, ноги тряслись, а в боку до сих пор кололо.

- Ну что, малыш, - сказала она. - Хочешь знать, как ты сегодня?

- Плохо, - сказал я.

- Ты худший.

- Я знаю.

- Во всём. В беге - худший. В силе - худший. В реакции - вообще худший. За всю мою практику так плохо никто не уворачивался.

- Знаю.

- Но, - Йоруичи подняла палец, - ты ни разу не сошёл. Ни разу не лёг. И ни разу не сказал «не могу». Ты знаешь, сколько я таких видела? Которые не сходят?

- Сколько?

Она подумала.

- Немного. - Она сунула в рот трубочку и шумно потянула. - Короче. Завтра в пять утра. Крыша твоего спортзала.

- В пять утра?!

- А что, проблема?

Я подумал. Склад. Шесть утра. Маршрутка в шесть двадцать. Будильник в пять пятнадцать.

- Нет, - сказал я. - Не проблема.

- Вот и отлично. И приходи в кружок кендо, по средам и пятницам. Там посмотрим, на что ты годен с мечом.

- Я не умею с мечом.

- Пока не умеешь. - Она ухмыльнулась. - Опоздаешь утром - съем.

И ушла. Обычным шагом, без всяких вспышек. Я смотрел ей в спину и вдруг понял, что она только что меня позвала. Сама. Учиться. Йоруичи Шихоин сама позвала меня учиться.

Ноги у меня подкосились, и я сел на траву.

Это от усталости. Честно.

* * *

Вечером я лежал на кровати в своей комнате и не мог пошевелиться.

Болело всё. Ноги, руки, спина, живот, лоб, нос. Болели даже те места, про которые я не знал, что они могут болеть. Например, ухо. Мяч в ухо мне не попадал. Но болело.

Нет, я не жалуюсь. Это была хорошая боль. Не как на складе, когда спина ноет, потому что ты двенадцать часов таскал коробки для чужих людей. А как после первой тренировки в качалке, когда ты знаешь, что завтра будет хуже, а послезавтра - лучше.

Я лежал, смотрел в потолок и думал про прочерк в документах. «Стиль: -». Шинобу тогда посмотрела на меня чуть дольше, чем надо. И Система показала то же самое. Прочерк. У всех есть Стиль, а у меня...

И тут окошко вспыхнуло снова.

Большое. Больше, чем раньше. С золотой рамкой.

[Обнаружена скрытая особенность носителя]

[Пустой Сосуд]

[Описание: у носителя нет врождённого Стиля. Носитель способен освоить любой Стиль]

Я сел на кровати. Ну, попытался сесть. Охнул, лёг обратно и дочитал лёжа.

[Открыта шкала: Синхронизация]

[Синхронизация отражает уровень доверия между носителем и обладателем Стиля]

[Чем выше Синхронизация, тем быстрее носитель осваивает Стиль]

[Текущая Синхронизация:]

[Марин Китагава - 5%]

[Рэм - 0%]

[Рюко Матой - 0%]

[Хината Хьюга - 0%]

[Йоруичи Шихоин - ???]

Я прочитал. Потом прочитал ещё раз. Потом в третий раз, вслух, шёпотом.

Пустой Сосуд.

Звучит как диагноз. «Больной, у вас пустой сосуд. Сдайте анализы, приходите через неделю».

Но потом я подумал ещё раз. Пустой сосуд - это же как пустая кружка. В пустую кружку можно налить что угодно. Хоть чай, хоть пиво, хоть компот. В полную - ничего. А в пустую - всё.

Хоть телекинез. Хоть Мягкий кулак. Хоть Шаг Вспышки.

Любой Стиль.

ЛЮБОЙ.

Я лежал, и у меня в голове разворачивалась картинка: я, с телекинезом Марин, с Бьякуганом Хинаты, с Гоку-формой Рюко, проношусь Шагом Вспышки, как Йоруичи... И тут я дочитал до слова «доверие».

Доверие. Чтобы учить Стиль, надо, чтобы тебе доверяли. Чтобы дружили с тобой.

То есть, чтобы стать сильным, мне надо дружить с девчонками.

Я засмеялся. Тихо, а потом громче, а потом заохал, потому что смеяться было больно.

Это была самая читерская механика, которую я видел в жизни. И одновременно самая сложная. Потому что в прошлой жизни у меня в друзьях были: бабушка, сосед Валера и кассирша из «Пятёрочки» тётя Люба, которая откладывала мне последний батон бородинского. Всё. И из этих троих девушкой можно было назвать только тётю Любу, и то с натяжкой: ей было шестьдесят два.

Дружить с девчонками. С Рюко, которая называет меня придурком. С Рэм, которая нюхает меня и хмурится. С Хинатой, которая падает в обморок от «привет». Ну, с Марин проще. С Марин у меня уже пять процентов. Целых пять!

И вот тут я кое-что для себя решил. Сразу, чтобы потом не было соблазна.

Я не буду никого охмурять ради прокачки. Не буду врать, подлизываться, делать вид, что мне интересно, когда неинтересно. Это низко. Это, как сказал бы старшина Кравчук, «не по-пацански». Я буду просто... ну, нормальным. Собой. Кому понравится - понравится. Кому нет - ну, значит, без Мягкого кулака проживу.

Система, видимо, подслушивала. Окошко мигнуло.

[Примечание: Синхронизацию невозможно подделать]

Ну вот. Даже Система со мной согласна.

[Получено опыта за день: 40]

[Уровень повышен!]

[Ваш уровень: 2]

Второй уровень. Второй!

Я лежал и улыбался в потолок. Теперь мы с голубем на равных. Берегись, голубь. Я иду.

Я взял телефон, поставил будильник на половину пятого и положил его обратно на тумбочку. Посмотрел на чат «Семья». Сообщение по-прежнему висело с одной серой галочкой.

«Сегодня первый раз бегал на физре, - написал я туда. - Был последним. Но добежал. Йоруичи-сенсей позвала на тренировки. Не волнуйтесь, ем нормально».

Одна серая галочка.

Ничего. Дойдёт когда-нибудь.

Будильник на полпятого. Бабушка бы мной гордилась. Старшина Кравчук бы мной гордился.

Мои ноги меня ненавидели.

[Получен статус: Всё болит]

Спасибо, Система. Я в курсе.

Глава 6

В четыре пятьдесят восемь я стоял на крыше своего спортзала.

В четыре пятьдесят восемь! Утра! Солнце ещё даже не думало вставать, небо было серо-синее, над Академией висел туман, а внизу, на дорожках, не было ни души. Только где-то вдалеке шуршала метла - наверное, та самая комендантша с хвостиком.

Йоруичи на крыше не было.

Был кот. Чёрный. Он сидел на самом краю крыши, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на восход. На меня он даже не оглянулся.

- Привет, - сказал я коту.

Кот дёрнул ухом.

- Ты не видел тут... ну... женщину такую? Высокую? С молоком?

Кот медленно повернул голову и посмотрел на меня жёлтыми глазами. Очень знакомыми жёлтыми глазами.

- Ёшкин... - начал я.

- Опоздал на сорок секунд, - сказали у меня за спиной.

Я подпрыгнул и обернулся. Йоруичи стояла сзади, в спортивном костюме, с пакетом молока. Я посмотрел обратно на край крыши. Кота не было.

- Там кот был, - сказал я.

- Какой кот?

- Чёрный.

- Не видела, - сказала Йоруичи с абсолютно честным лицом и потянула молоко. - Начинаем.

Начали мы с лестницы. Пожарной, железной, приваренной к стене спортзала. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Двадцать раз. Потом прыжки с крыши спортзала на крышу соседнего гаража. Тут было метра два вниз и метра полтора в сторону.

- Прыгай, - сказала Йоруичи.

Я посмотрел вниз. Два метра. Это немного. Это вообще ерунда, я в армии с вышки прыгал. С трёхметровой. В бассейн. С визгом.

- Прыгай, малыш.

- Сейчас-сейчас.

- Шаг Вспышки начинается с того, что ты перестаёшь бояться высоты, - сказала Йоруичи. - А ты боишься.

- Не боюсь.

- Боишься. У тебя коленки дрожат.

- Это от лестницы.

- Ну-ну.

Я прыгнул. С визгом. Приземлился на гараж, проехался на заднице по железной крыше и затормозил в сантиметре от края. Йоруичи стояла на гараже рядом со мной. Я не видел, как она прыгнула. Её просто только что не было, а теперь была.

- Неплохо, - сказала она. - Ещё девятнадцать раз.

К шести утра я ненавидел гараж, лестницу, крышу и в особенности железо. Йоруичи сидела на краю, пила молоко и иногда говорила «быстрее» или «ниже центр тяжести» или «ты сейчас похож на беременную утку».

- Всё, - сказала она наконец. - Завтра в пять.

- И послезавтра?

- И послезавтра. И так всегда. - Она спрыгнула с крыши вниз, мягко приземлилась и обернулась. - Кстати. Сегодня ярмарка клубов. Держись за кошелёк.

- У меня нет кошелька.

- Тогда держись за штаны.

* * *

Ярмарка клубов, как объяснила нам на утреннем классном часе Шинобу, проходит раз в год. На главной аллее все клубы ставят палатки, раздают листовки, показывают, что умеют, и зазывают первокурсниц.

- Все обязаны выбрать хотя бы один клуб, - сказала она. - Хотя бы один. Без клуба Стиль не растёт. Светлов-кун, вас это особенно касается.

- Почему меня особенно?

- Потому что вас будут зазывать особенно, - улыбнулась она. - Постарайтесь вернуться к последнему уроку. Целым.

И вот я понял, о чём она.

Главная аллея превратилась в базар. Как рынок в субботу - только вместо картошки и рассады тут были мечи, книги заклинаний, доспехи и девчонки в костюмах. Палатки, палатки, палатки, километра два, наверное, до самой главной арены. Флаги, транспаранты, воздушные шарики. Музыка. Кто-то бил в барабаны. Кто-то пускал фейерверки. Средь бела дня.

Мы вышли на аллею всем классом. На секунду. Потому что через секунду Рюко сказала «я за жратвой», Рэм сказала «прошу прощения» и растворилась в толпе, а Хинаты вообще уже не было, когда я оглянулся. Остались мы с Марин.

- Держись рядом! - сказала Марин и схватила меня за руку. - Тут опасно!

- В смысле, опасно?

Мы сделали три шага.

- Это он!!!

И на меня обрушились листовки.

Буквально. Со всех сторон мне в руки, в карманы, за шиворот совали бумажки. «Клуб каллиграфии - пиши красиво!» «Клуб водных стилей - первая тренировка бесплатно!» «Клуб садоводства: наши огурцы - самые огурцы!» «Клуб фехтования». «Клуб плетения корзин». «Клуб стрельбы из лука». «Клуб стрельбы из рогатки». Через минуту я держал охапку бумаги, как дворник осенью листья.

- Стой, подожди, я не успеваю...

- Вступай к нам!

- Нет, к нам!

- У нас печеньки!

- У нас тортики!

- А у нас... у нас... - Какая-то девчонка в очках судорожно рылась в сумке. - У нас тоже есть печеньки!

Кто-то схватил меня за правый локоть, кто-то за левый. Марин держала меня за руку и пыталась тянуть вперёд, а остальные тянули в стороны. Я почувствовал себя бельём на верёвке в ветреный день.

И тут меня накрыло.

Сначала я решил, что ослеп. Потом понял, что на меня сверху набросили что-то тяжёлое и пахнущее сеном. Меня крутанули, я потерял равновесие, меня опять крутанули - и вот я уже лежу, а вокруг меня что-то плотное, тёплое и колючее, и я не могу пошевелить руками.

Меня закатали в татами.

- Берём! - пискнул кто-то снаружи. - Берём, пока не опомнились!

- Это не похищение! - сказал второй голос, видимо, для окружающих. - Это приглашение! Клуб чайной церемонии приглашает вас на чаепитие!

Меня подняли. Я почувствовал, как меня несут. Ногами вперёд. Как бревно. Как ковёр в фильме про мафию.

- ЭЙ!!! - заорала Марин. - ОТДАЙТЕ!!!

Секунду ничего не происходило. А потом меня вместе с татами выдернуло вверх.

Я висел в воздухе. В рулоне татами. Метрах в трёх над толпой. Из рулона торчала моя голова и ботинки. Подо мной, задрав головы, стояли две девчонки в кимоно, с пустыми руками, и смотрели на меня так, как кот смотрит на улетевшую птичку.

- Он мой гид! - крикнула Марин. - В смысле, я его гид! В смысле, отдайте!

- Ты его и так забрала! - крикнула одна из чайных.

- Я его не забирала! Я его спасла!

- Марин, - сказал я сверху, - а можно меня поставить?

- Ой! Да! Сейчас!

Меня поставили. Не очень аккуратно, но хоть на ноги. Татами раскрутилось и упало, а я стоял посреди аллеи, весь в соломе, с листовками в волосах.

- Ты как? - спросила Марин.

- Я как бревно, - сказал я. - Спасибо.

- Обращайся!

Девчонки из чайной церемонии подхватили своё татами и ретировались, сохраняя достоинство. Одна из них на прощание сунула мне в руку маленький пакетик. Я посмотрел. Пакетик был с надписью «Матча. Высший сорт. Приходите!»

Я убрал его в карман. Матча - это вкусно.

* * *

Дальше мы шли осторожнее. Марин крепко держала меня за руку и сканировала толпу, как охранник на концерте.

- Клуб алхимии! - К нам подскочила девица в фиолетовой мантии с колбой в руке. В колбе булькало что-то зелёное. - Не хотите попробовать нашего фирменного чаю?

- Нет, спасибо, - сказал я.

- Он вкусный!

- Я на химии у Шинобу-сенсей был, - сказал я. - Я теперь из чужих стаканов не пью.

Алхимичка подумала, понюхала свою колбу и тоже не стала пить.

Мы прошли ещё метров сто, и тут прямо перед нами, посреди аллеи, кто-то развернул в воздухе два свитка. Длинные, белые, исписанные иероглифами. Свитки закрутились спиралью вокруг девушки, которая стояла между ними - две гульки на голове, розовая китайская блузка, - и она взмахнула руками.

Небо почернело.

Ну, не небо. Просто над нами вдруг появилось облако. Из кунаев. Сотни, тысячи кунаев, как стая птиц, повисли в воздухе - а потом с громким «ш-ш-ш-ш-ш» обрушились вниз.

Я зажмурился. Марин взвизгнула.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Тишина.

Я открыл глаза. Вокруг нас - прямо вокруг, в полуметре - в землю были воткнуты кунаи. Сотни штук. Ровным кругом. А снаружи круга, на плитке аллеи, кунаи складывались в буквы. Огромные, метра по три каждая.

«ВСТУПАЙ».

А рядом, буквами поменьше: «Клуб холодного оружия».

Девушка с гульками поклонилась толпе. Толпа заорала и захлопала.

- ТенТен, - сказал я шёпотом. - Это ТенТен.

- Кто? - не поняла Марин.

- Да так. Знакомая.

ТенТен из «Наруто». Девушка, у которой даже фамилии нет. За весь сериал ей так и не дали нормальной арки, одни кунаи и булочки на голове. А посмотрите, что она делает! Тысяча кунаев, ровным кругом, буквами! Да ей отдельный сериал надо было снимать!

[ТенТен]

[Уровень: ???]

ТенТен выпрямилась, махнула рукой, и все кунаи разом выдернулись из земли и улетели обратно в свитки. Свитки свернулись и упали ей в руки. Она подмигнула толпе и ушла обратно к своей палатке. На меня она даже не посмотрела. Обидно, но понятно: у неё тут шоу, а я так, зритель.

* * *

- Кья-а-а-а-а-а!!!

Это было где-то слева. Я обернулся.

У палатки клуба кондитеров стояла девушка с длинными косами. Розовыми у корней и зелёными на кончиках. Глаза зелёные, огромные, щёки пунцовые. На лице у неё было такое выражение, как будто ей только что сказали, что торты теперь бесплатные и без калорий.

Она смотрела на меня.

- Он... - простонала она, прижимая руки к груди. - Он такой... такой... такой!..

- Мицури-семпай, вам плохо? - спросила какая-то девочка рядом.

- Мне хорошо! Мне очень хорошо! - Мицури схватила маркерную доску, которая стояла у палатки (на ней было написано меню), перевернула её и размашисто написала маркером: «ФАН-КЛУБ МАКСА-КУНА». И сердечко. И ещё три сердечка. - Я основываю фан-клуб! Прямо сейчас!

- Мицури Канродзи, - сказал я. - Столп Любви.

- Ты всех знаешь, что ли? - спросила Марин.

- Через одного, - признался я.

Мицури из «Клинка». Девушка, которая влюбляется во всех подряд, ест за десятерых и при этом настолько сильная, что может порвать демона голыми руками. Я её любил за то, что она была искренняя. Вообще во всём.

Дальше события развивались так быстро, что я не успевал считать.

Через две минуты к Мицури подбежала девчонка с розовыми волосами, чёрным бантом на голове и в охотничьей кепке, как у Шерлока Холмса.

- Любовный детектив Тика берётся за это дело! - объявила она и выхватила откуда-то лупу. - Я буду вести протокол! Всё, что он делает! Каждый шаг!

Тика Фудзивара. «Госпожа Кагуя». Хаос в бантике.

Через пять минут к ним присоединилась девушка с голубыми волосами, собранными в петли, в голубом наряде и с бокалом в руке. В бокале было что-то пенное.

- Подождите-подождите! - сказала она. - Это неправильно! Это не фан-клуб! Это культ! В смысле, церковь! Церковь святого Максимилиана! Я буду верховной жрицей! Всем верующим - скидки на освящённую воду!

- Откуда у тебя освящённая вода? - спросила Тика.

- Из-под крана. Но я её освящу!

Аква. «Коносуба». Бесполезная богиня. Ну конечно. Где деньги, там Аква.

Через десять минут к ним подплыла блондинка в чёрном готическом платье с кружевами, с крестиками на шее и в сапогах на платформе. Она прижимала к груди тетрадку.

- Миса-Миса будет петь! - объявила она. - Миса-Миса напишет гимн фан-клуба! Про Макса-куна! Миса-Миса уже начала!

И подняла тетрадку повыше.

У меня внутри всё оборвалось.

Миса Аманэ. «Тетрадь смерти». С ТЕТРАДКОЙ. С ЧЁРНОЙ...

Я пригляделся.

Тетрадка была розовая. С единорогом на обложке. И надпись блёстками: «Песни про Макса-куна ♥».

Я выдохнул так громко, что Марин на меня посмотрела.

- Ты чего?

- Ничего. Я просто очень рад, что тетрадка розовая.

- Ты странный.

- Есть немного.

Через полчаса у доски с надписью «ФАН-КЛУБ МАКСА-КУНА» стояло человек двадцать. Через час - сорок. Я видел, потому что мы с Марин шли мимо обратно.

И у них было три устава.

Мицури написала свой на доске, большими круглыми буквами: «Любить Макса-куна нежно и издалека!!! Не пугать! Кормить, если он голодный!»

Тика написала свой в блокноте и зачитывала вслух: «Параграф первый: протоколировать каждое его действие. Параграф второй: выяснить, кого он любит. Параграф третий: доложить Тике».

Аква написала свой на салфетке: «Поклоняться! Жертвовать! (Деньги нести Акве)».

Устава Мисы не было. Миса пела.

- Макс-кун, Макс-кун, о-о-о, единственный мой! - выводила она, приплясывая. - Ты пришёл из тумана, ты пришёл из мечты!..

- Из какого тумана? - шепнул я.

- Не знаю, - шепнула Марин. - Но мелодия хорошая.

Они спорили так громко, что вокруг собралась ещё толпа. Мицури махала руками, Тика тыкала лупой в Акву, Аква плакала и кричала, что её не уважают, Миса пела.

И тут Мицури меня увидела.

- Он здесь!!! - Она подлетела ко мне, остановилась в полуметре, как будто наткнулась на невидимую стену, и вся залилась краской. - П-привет... Я... я основала тебе фан-клуб...

- Спасибо, - сказал я. И ведь правда, чего грубить? Человек старался. - Это очень... мило.

- МИЛО! - Мицури прижала ладони к щекам. - Он сказал, что это мило! Девочки, он сказал «мило»!

- Записываю! - закричала Тика. - Одиннадцать сорок две. Объект назвал фан-клуб «милым». Тон голоса: вежливый. Уши: слегка покраснели!

- Не покраснели!

- Покраснели!

- Святой Максимилиан, благословите освящённую воду! - Аква сунула мне под нос бутылку. - Просто прикоснитесь! Я её потом продам за тройную цену!

- Это из-под крана!

- Теперь нет!

Марин схватила меня за руку и утащила, пока меня не канонизировали.

* * *

Дальше мне показали наставниц. Ну, то есть, не показали, а они сами показались.

Первой была Тацумаки.

Над палаткой клуба телекинеза, на высоте метров пяти, в воздухе висела маленькая девушка. Ну, совсем маленькая. Как школьница. Зелёные кудрявые волосы, чёрное облегающее платье с разрезами, руки скрещены на груди. Вокруг неё медленно вращались столы, стулья, коробки с листовками, какой-то шкаф. Всё это парило в воздухе, как спутники вокруг планеты.

Она посмотрела на меня сверху вниз.

- Парень, - сказала она, как будто это было ругательство. - Слышала. В моём клубе? Сбежит за день.

- Он не сбежит! - тут же вступилась Марин.

- Китагава. - Тацумаки смерила её взглядом. - Ты в прошлом году пробила мне потолок. Молчи.

Марин замолчала.

Тацумаки. «Ванпанчмен». Торнадо Ужаса, сильнейший эспер, вторая по силе среди героев. И самое главное, самое-самое главное, что я про неё помнил:

Не говорить, что она маленькая.

Не говорить. Не говорить. НЕ ГОВОРИТЬ.

- Очень приятно, Тацумаки-сенсей, - сказал я, тщательно подбирая слова. - Вы очень... сильная.

- Без тебя знаю, - фыркнула она и отвернулась.

Шкаф над её головой сделал медленный оборот.

Второй была Мион.

Палатка клуба демонических форм была увешана масками - красными, рогатыми, с клыками, страшными. Под масками стоял стол с горой анкет, а за столом сидела девушка. Зелёные волосы, собранные в высокий хвост. Жёлтая рубашка с подвёрнутыми рукавами, джинсы, кроссовки. Сидела она, закинув ногу на ногу, и что-то жевала.

Увидев меня, она вскочила, обогнула стол и хлопнула меня по спине так, что я чуть не улетел в соседнюю палатку.

- Эй, дружище! - сказала она весело. - Слыхала про тебя! Заглядывай к демонам, хе-хе! У нас весело! Ну, иногда кого-нибудь уносят, но весело!

- Уносят? - переспросил я.

- На носилках! - радостно пояснила она. - Но потом возвращают! Почти всегда! Хе-хе!

Мион Сонодзаки. «Когда плачут цикады». Хинамидзава, клуб игр, проигравший надевает костюм горничной... и другие вещи. Те, про которые вспоминать не хочется.

Так. Если она угостит меня моти - сначала проверить на иголки.

- Хочешь моти? - спросила Мион и протянула мне коробочку.

Я посмотрел на коробочку.

- Нет, спасибо, - сказал я. - Я на диете.

- Ты? На диете? - Мион оглядела меня с ног до головы. - Да ты тощий как палка!

- Вот поэтому и на диете. Чтобы не толстеть.

Мион посмотрела на меня странно. Потом расхохоталась.

- Ты смешной, дружище! Приходи, ей-богу!

И тут я увидел, что за палаткой, у стола с анкетами, стоит Рэм. Она заполняла анкету. Аккуратным почерком. Увидев меня, она замерла с ручкой в руке.

- Вам здесь нечего делать, - сказала она негромко.

- Я просто мимо...

- Вам здесь нечего делать, - повторила Рэм. И отвернулась.

- Строгая, - шепнула мне Мион. - Мне нравится. Хе-хе.

Третьей была Чунь Ли.

Палатка клуба рукопашного боя стояла у фонтана. Перед палаткой на подставках лежала демонстрационная доска. Не доска даже - брус, толстый, сантиметров десять. Рядом стояла женщина в синем ципао с золотыми узорами. Волосы убраны в два пучка, в белых шёлковых чехлах. На запястьях - браслеты с шипами. И ноги... Ну, про ноги Чунь Ли знает каждый, кто хоть раз брал в руки джойстик. Я не буду.

Она улыбнулась толпе, встала в стойку и...

Я даже не увидел удар. Я увидел только, как брус разлетелся в щепки. Не сломался - разлетелся. На десятки кусочков, во все стороны.

Толпа ахнула.

Чунь Ли выпрямилась, отряхнула ципао и рассмеялась. Тепло, звонко.

Потом посмотрела на меня.

- О! - Она подошла, оглядела меня, сжала мне плечо (опять это плечо, да что с ним такое?) и одобрительно кивнула. - Тощий. Но кость хорошая. Приходи ко мне. Сделаю из тебя настоящего бойца.

- Правда?

- Если будешь стараться. - Она подмигнула. - А если не будешь - тоже сделаю. Но тогда будет больно.

Чунь Ли. «Стрит Файтер». Я за неё у соседа на приставке играл. Спамил «Удар Ста Ног» так, что сосед со мной три дня не разговаривал. И вот она передо мной, живая, и зовёт к себе в клуб.

Я хотел сказать что-то умное. Сказал:

- Ага.

У дальнего края палатки, у стола с анкетами, мелькнули тёмно-синие волосы. Хината. Она заполняла анкету клуба рукопашного боя. Увидела меня - и исчезла. Вот прям исчезла, я моргнул, а её уже нет. Только анкета на столе осталась. Заполненная.

* * *

- Готово.

Я обернулся. Рядом со мной стояла Йоруичи. Откуда она взялась - понятия не имею. В руках у неё была анкета клуба кендо. Она приложила её к моей спине, как к столу, что-то черкнула ручкой и показала мне.

Внизу, в графе «Подпись», стояла закорючка. Кривая. И, по-моему, похожая на кошачью лапку.

- Ты в кендо, - сказала Йоруичи.

- Вы подделали мою подпись!

- Ага.

- Это же... это незаконно!

- Ага, - согласилась Йоруичи и сунула анкету в карман. - В среду в шесть вечера. Не опаздывай.

- Вы даже не извинитесь?

Она посмотрела на меня искренне удивлённо.

- За что?

И ушла.

Марин рядом тихо хихикала в ладошку.

- РЮКО-ТЯ-Я-Я-Я-ЯН!!!

Мимо нас пронёсся ураган. Ураган был маленький, с коротким каштановым каре и огромными глазами. В одной руке ураган держал пакет с чем-то жареным, а другой волок за шиворот Рюко. Рюко упиралась.

- Мако, стой! Я ещё не выбрала клуб!

- Потом выберешь! Мама сделала крокеты! С новой начинкой! Никто не знает, с какой! Даже мама!

- Мако!!!

Ураган на секунду затормозил возле меня. Огромные глаза уставились на меня в упор.

- Ой, а ты тот самый мальчик! Привет, мальчик! - И, не дожидаясь ответа: - Пока, мальчик!

И унёсся. Вместе с Рюко.

Мако Манканшоку. Ходячий хаос из «Kill la Kill». Если она когда-нибудь начнёт свою пламенную речь - запасаемся попкорном.

* * *

К обеду я был выжат, как лимон. В карманах у меня было сорок семь листовок, пакетик матчи, коробка конфет от Мицури («это тебе! от фан-клуба! не ешь всё сразу!») и амулет с моим лицом, который Аква сунула мне в карман со словами «первый бесплатно, второй - за деньги».

- Пошли поедим? - предложила Марин.

- Пошли.

И тут толпа впереди расступилась.

Не так, как расступалась для меня. Для меня толпа расступалась с визгом. А тут она расступилась молча. Быстро. С опаской. Как расступаются машины перед скорой помощью.

По аллее шла группа девушек. Человек десять. У всех на левой руке красные повязки с буквами «EVA». Они шли строем, ровно, как на параде. А впереди шла она.

Рыжие волосы, длинные, почти до пояса. В волосах две красные заколки - странные, угловатые, похожие на какие-то датчики. Голубые глаза. Руки скрещены на груди. Подбородок задран.

Она остановилась прямо передо мной. Оглядела меня с головы до ног. Медленно. Как покупатель на рынке оглядывает мясо.

- Хм, - сказала она. - Так ты, значит, и есть единственный? Я думала, будешь выше.

У меня в голове коротнуло.

Аска. Аска Лэнгли Сорью. «Евангелион». Пилот Евы-02. Самая гордая, самая вспыльчивая, самая... Аска. Которая говорит «анта бака». Которая...

[Аска Лэнгли Сорью]

[Уровень: ???]

Ну да. Конечно. Вопросики.

- Аска Лэнгли Сорью, - сказала она так, как будто я должен был упасть на колени. - Лидер класса 1-1 и Альянса «Ева».

- Макс, - сказал я. - Очень приятно.

- Я знаю, как тебя зовут. Вся Академия знает. - Она поморщилась. - Значит, так. Переходи ко мне.

- Чего?

- Переходи. В мой класс. - Она начала загибать пальцы. - Лучший стол в столовой, у окна, со скатертью. Лучший зал. Собственный полигон. Звёзды. Личная охрана. Мой Альянс - самый сильный на первом курсе, и после Турнира у нас будет пять звёзд. А что у тебя сейчас? - Она скривилась. - Нулевой класс? Мусорные баки?

- Он у баков не потому что... - начала Марин.

- Я не с тобой разговариваю, - отрезала Аска, даже не глядя на неё.

Марин сжала губы. Её ладонь в моей руке дрогнула.

И вот тут мне стало как-то... Ну, знаете. Неприятно. Не за себя, а за Марин.

- Спасибо, - сказал я. - Правда, спасибо. Но нет.

Аска моргнула. Кажется, такого ответа она не ожидала. Совсем.

- Ты что, дурак? - сказала она. - Это лучшее предложение в твоей жизни!

- Может быть, - сказал я. - Но у меня уже есть класс.

- Пять человек! Ноль звёзд!

- Ну да. - Я пожал плечами. - Зато там Марин, которая вчера со мной карри ела. Ну, до того, как оно улетело. Там Хината, которая падает в обморок, если ей сказать «привет». Там Рюко, которая называет меня придурком. Там Рэм, которая... ну, нюхает меня. Я их всего два дня знаю. Но у нас говорили: своих не бросают.

- Где это «у вас»?

- Ну... дома.

Аска смотрела на меня. Её девчонки с повязками смотрели на меня. Толпа вокруг смотрела на меня. Марин смотрела на меня так, что я боялся, что сейчас опять что-нибудь взлетит.

Аска покраснела. Не так, как краснеет Хината, - от смущения. А от злости. Пятнами. От шеи вверх.

- Ну и ладно, - сказала она. - Ну и сиди у своих баков.

Она развернулась, взметнув волосами. Сделала два шага. Остановилась. Обернулась через плечо:

- Тогда увидимся на Турнире... дурачина.

И ушла. Девчонки с повязками ушли за ней строем.

Толпа медленно сомкнулась.

Я стоял и смотрел им вслед. В голове крутилось одно: меня. Назвала. Дураком. Сама. Аска.

Мне кажется, я только что достиг в жизни чего-то очень важного.

- Макс, - тихо сказала Марин.

- М?

- Спасибо.

- За что?

- Просто. - Она отвернулась, но я видел, что у неё горят уши. А бант на её груди, тот самый, пришитый, слегка приподнялся, как будто от ветра. Хотя ветра не было.

- Слушай, - сказал я. - А какой ещё Турнир?

Марин подумала.

- Не знаю, - сказала она.

И вот тут перед глазами у меня развернулось окошко. Длинное, как чек из «Пятёрочки».

[Итоги ярмарки клубов]

[Получено: 47 листовок]

[Получено: 1 пакетик матчи]

[Получено: 1 коробка конфет]

[Получено: 1 амулет с вашим лицом (подлинность сомнительна)]

[Получено: членство в кружке кендо (без вашего согласия)]

[Обнаружен фан-клуб: 42 участницы, 3 устава, 1 гимн]

[Синхронизация с Марин Китагава: 7%]

А когда окошко погасло, над всей Академией разом ожили громкоговорители. Каждый столб, каждая крыша. Голос был женский, низкий, чуть хрипловатый, такой, каким командуют войсками. Или каким заказывают в баре ещё одну.

«Внимание всем курсам. Завтра в девять ноль-ноль - общее собрание на Главной арене. Явка обязательна. Кто не придёт, будет иметь дело лично со мной. Директор Цунаде».

Пауза. Щелчок. И тот же голос, тише, явно не в микрофон:

«...а где моё сакэ?»

Глава 7

В четыре пятьдесят пять я снова был на крыше. На три минуты раньше, чем вчера. Прогресс!

Кота на краю не было. Йоруичи тоже. Зато у трубы вентиляции стояли два деревянных меча. Боккэны. Длинные, тёмные, гладкие, отполированные чьими-то руками до блеска.

- Бери, - раздалось над головой.

Йоруичи сидела на трубе. Свесив ноги. С молоком, разумеется.

Я взял боккэн. Он оказался тяжелее, чем выглядел. И как-то... правильнее, что ли. Он сразу лёг в руку так, будто там ему и место.

- Ну? - Йоруичи спрыгнула с трубы. - Держать умеешь?

- Как лопату? - честно спросил я.

Она закрыла глаза рукой.

- Нет. Не как лопату. Правая рука сверху, у гарды. Левая снизу, у самого конца рукояти. Левая - главная. Правая только направляет. Сжимай не кулаком, а мизинцем и безымянным. Как будто держишь птичку. Сожмёшь сильно - задушишь. Слабо - улетит.

Я перехватил. Сжал мизинцами. Птичка, по-моему, сразу умерла.

- Мягче.

Я разжал. Птичка улетела. Боккэн чуть не выпал.

- Ещё раз.

Мы стояли на крыше, в утреннем тумане, и минут двадцать я просто держал меч. Без ударов. Просто держал. Йоруичи ходила вокруг и поправляла: локти ниже, плечи расслабь, не задирай подбородок, ты не на параде. Потом были шаги. Кендо, оказывается, ходят не как люди, а скользя. Подошва не отрывается от пола, правая нога впереди, левая сзади на носке, и ты двигаешься, как будто под тобой лёд.

- Это называется суриаси, - сказала Йоруичи. - Ты сейчас ходишь, как пингвин. А надо как кошка.

- Я не умею как кошка.

- Научишься. - Она ухмыльнулась. - Я хороший учитель.

А потом она показала удар. Один. Самый простой, как она сказала. «Мэн» - по голове. Шаг вперёд, меч поднимается, меч опускается, и ты кричишь «мэн!».

- Обязательно кричать? - спросил я.

- Обязательно.

- А зачем?

- Чтобы противник знал, что ты его ударил. Это вежливо.

Логика у Йоруичи была своеобразная, но я спорить не стал. Шагнул, поднял меч, опустил.

- Мэн, - сказал я.

- Громче.

- Мэн!

- Громче, малыш, тебя даже голубь не услышал.

- МЭН!!!

Где-то внизу с дерева с хлопаньем крыльев сорвалась стая птиц. Йоруичи кивнула.

- Вот. Теперь двести раз.

Двести «мэнов» спустя у меня отваливались руки, горло саднило, а над Академией вставало солнце. Розовое, огромное, над туманом и сакурой. Йоруичи стояла рядом, пила молоко и смотрела на рассвет.

- Неплохо, - сказала она. - Для лопаты.

И тут перед глазами мигнуло.

[Получен навык: Кендо (основы)]

[Уровень повышен!]

[Ваш уровень: 3]

Третий! Ребята, третий! Я обогнал голубя! Официально! С документами!

Я так обрадовался, что чуть не заорал «мэн» ещё раз. Йоруичи покосилась на меня.

- Ты чего лыбишься?

- Голубя обогнал, - сказал я.

Она долго смотрела на меня. Потом покачала головой и пробормотала что-то вроде «ну и малыш мне достался». Но, кажется, улыбалась.

- Иди мойся, - сказала она. - В девять собрание. Не опоздай. Директриса опоздавших не любит.

- А что будет?

- Узнаешь. - Она сунула пустой пакет в карман. - Но, если честно, малыш, я бы на твоём месте позавтракала поплотнее.

* * *

Главная арена была огромной.

Я думал, что после стадиона номер два меня уже ничем не удивить. Ага, сейчас. Главная арена была как три стадиона номер два, поставленных друг на друга. Чаша, уходящая в небо. Трибуны, трибуны, трибуны, ярусами, и на каждом ярусе - тысячи девушек в синей форме. Над ареной висели огромные экраны. В центре, на поле, стояла сцена.

Нас посадили на самый верх. На галёрку. В последний ряд последнего яруса, под самую крышу, рядом с колонкой, которая трещала и иногда противно гудела. Отсюда сцена была размером с мою ладонь.

- Почему мы так высоко? - спросил я.

- Ноль звёзд, - сказала Рэм, садясь. Спина у неё была прямая даже на неудобной пластиковой скамейке.

- А-а. Ну да.

Мы сидели впятером. Это, кстати, был первый раз, когда мы сидели вот так все вместе. Не за партами, а просто рядом. Слева от меня Марин. Справа Хината, на самом краешке скамейки, так далеко от меня, как только можно было, не падая. Дальше Рэм. С другой стороны от Марин - Рюко. От Рюко пахло жареным. Видимо, вчерашние крокеты Мако.

- Чем крокеты были? - спросил я её.

Рюко помолчала.

- Не знаю, - сказала она мрачно. - И знать не хочу.

Где-то внизу, ярусах в трёх под нами, над трибуной развернулся транспарант. Огромный, метров десять, розовый, с сердечками. «МАКС-КУН, МЫ С ТОБОЙ!!!» Под транспарантом стояли Мицури, Тика, Аква и Миса. Миса размахивала руками и что-то пела, кто-то вокруг подпевал. Аква ходила вдоль ряда с подносом бутылочек.

- Это что, вода? - спросила Марин.

- Освящённая, - сказал я. - Из-под крана.

И тут арена замолчала.

Сразу. Все сорок тысяч. Будто кто-то выключил звук.

На сцену вышла женщина.

С галёрки я видел её маленькой точкой, но на экраны её вывели крупно, и тогда я рассмотрел. Светлые волосы, собранные в два низких хвоста. Ромбик на лбу, фиолетовый. Зелёное хаори нараспашку, а под ним серая кофточка, которая... Ну. Которая была очень храброй кофточкой, раз уж решилась держать то, что держала. Карие глаза. И в руке - бутылка.

Бутылка сакэ.

Она поставила бутылку на трибуну, оглядела арену и сказала. Без микрофона. Но так, что услышали все. Даже мы, под самой крышей.

- Доброе утро, сопли.

Цунаде. Пятая Хокаге. Легендарная саннин. Легендарный медик. Легендарная... неудачница во всех азартных играх мира. Её в «Наруто» так и называли - «Легендарная Лохушка». Ну, если переводить по-нашему.

[Цунаде]

[Директор Академии Ста Стилей]

[Уровень: ???]

Ну кто бы сомневался.

- Я буду коротко, - сказала Цунаде, - потому что у меня похмелье. Летом. В июле. Будет Турнир Восходящих Звёзд. Для первокурсниц. - Она отхлебнула из бутылки. - Ну и для первокурсника.

Сорок тысяч голов повернулись в мою сторону. Я почувствовал это физически. Как будто на меня направили сорок тысяч фонариков.

- Правила простые, - продолжила Цунаде. - Каждый класс выставляет команду. Ровно пять человек. Не больше, не меньше. Замен нет. Кто не может выйти на бой - команде засчитывается поражение. Бои один на один, по очереди. Кто выиграл три боя из пяти - выиграл встречу. Победители получают звёзды. Много звёзд. Бюджет. Лучшие полигоны на год. И право голоса в совете.

Арена загудела.

- А, и ещё, - Цунаде подняла палец. - Ставки на Турнир принимаю я. Лично. Минимальная ставка - бутылка.

Арена засмеялась. А я - нет. Потому что я помнил. Цунаде всегда проигрывает. ВСЕГДА. Это был её главный прикол во всём «Наруто». Если Цунаде на что-то ставит - оно проиграет. А если вдруг, раз в сто лет, она выигрывает, то случается что-то очень, очень плохое. Однажды она выиграла в лотерею - и в тот же день к ней заявился Орочимару.

Так. Главное, чтобы она на нас не ставила.

- На этом всё, - сказала Цунаде. - Остальное скажет совет. Сацки, твой выход.

И свет погас.

* * *

Вся арена погрузилась в темноту. Экраны погасли. Кто-то в толпе ойкнул.

А потом откуда-то сверху ударил луч света. Белый, яркий, как прожектор. Он упал на самую высокую точку арены - на башню над главной трибуной, на которую, по-моему, даже лестницы не было.

На башне стояла девушка.

Длинные чёрные волосы. Белая форма - не наша, синяя, а белая, с золотыми погонами. В руке меч в ножнах, поставленный остриём вниз. И свет, который бил из-за её спины так, что она вся светилась по контуру. Как святая на иконе.

И брови. Густые, чёрные, роскошные брови. Я их разглядел даже с галёрки. Мне кажется, их было видно из космоса.

- Сацки Кирюин, - прошептал я.

«Kill la Kill». Президент Студсовета. Человек, за которым всегда, абсолютно всегда, сам собой появляется свет. Я до сих пор не знаю, кто этот свет включает. Может, у неё специальная команда осветителей. А может, она сама светится.

Рядом со мной кто-то хрустнул костяшками.

Я обернулся. Рюко сидела белая. Совсем белая. Кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Глаз на её матроске сощурился и смотрел на башню.

- Сестрица, - сказала Рюко сквозь зубы.

- Сестрица? - переспросил я шёпотом.

- Ты не знал? - шепнула Марин. - Это старшая сестра Рюко. Все знают.

А. Ну да. Тут, значит, все в курсе. В аниме это было где-то в конце, большая драма, все рыдали. А тут - «все знают».

Сацки заговорила. Голос у неё был ровный, холодный и громкий. Ни капли не громче, чем у Цунаде, но как-то... острее.

- Студентки Академии Ста Стилей.

Пауза. Сорок тысяч человек не дышали.

- Вы пришли сюда не учиться. Учиться можно где угодно. Вы пришли сюда, чтобы стать сильными. А сила - это не то, что вам дадут. Это то, что вы возьмёте. Звёзды не раздают за старание. Звёзды получают те, кто способен их удержать.

Она медленно обвела взглядом арену.

- В этой Академии сильные ведут. Слабые следуют. Это не жестокость. Это порядок. Тот, кто не может защитить своё место, - не заслуживает его.

У меня по рукам побежали мурашки. Не от страха. Просто... она умела говорить. Чёрт возьми, она умела говорить. Если бы она выступала у нас перед строем вместо нашего полковника, мы бы, наверное, пошли в атаку на танки с лопатами.

- Перед Турниром, - продолжила Сацки, - совет рассматривает вопросы, касающиеся классов. Если у лидеров есть предложения, говорите сейчас.

Тишина.

А потом где-то внизу, ярусе на втором, в секторе, который весь был в красных повязках, кто-то встал.

На экранах появилось её лицо. Рыжие волосы. Красные заколки. Подбородок вверх.

- Аска Лэнгли Сорью, - сказала она громко, на всю арену. - Лидер класса 1-1 и Альянса «Ева». У меня предложение.

- Говори, - сказала Сацки.

Аска выдержала паузу. Красивую такую, театральную. А потом сказала:

- Предлагаю расформировать Нулевой класс.

Арена ахнула.

Марин рядом со мной вцепилась в мой рукав.

- Пять человек, - продолжала Аска, загибая пальцы. - Ноль звёзд. Ноль побед. Одна из них - та, что пробивает потолки. Другая падает в обморок. Третья спит на уроках. И один парень, которому нужна отдельная охрана, отдельный зал, отдельный душ и отдельный туалет. Ресурсы Академии не бесконечны. Это пустая трата. Предлагаю расформировать Нулевой класс и распределить учениц по другим классам. А Светлова - ко мне. В Альянсе «Ева» ему будет безопаснее.

Внизу, на трибуне, где висел транспарант «Макс-кун, мы с тобой!», засвистели и загудели. Аква кинула что-то вниз. По-моему, сандалию.

А среди трибуны для учителей, на экране мелькнуло знакомое хаори с бабочками. Шинобу сидела и улыбалась. И улыбка у неё была такая широкая, что мне стало страшно за Аску.

- Ах ты рыжая!.. - Рюко вскочила с места.

Марин и Рэм схватили её за руки одновременно.

- Сядь, - сказала Рэм. Тихо, но таким голосом, что Рюко села.

Сацки молчала. Секунду. Две. Пять. Свет за её спиной не дрожал.

- Нулевой класс, - сказала она наконец, - зачислен Академией. Расформировать его без причины совет не может.

Аска поджала губы.

- Но, - продолжила Сацки, - причина может появиться. Пусть рассудит Турнир. Если Нулевой класс войдёт в четвёрку лучших, он останется. Со всеми правами. Если нет - он будет расформирован.

Арена загудела.

Сацки повернула голову. Медленно. И посмотрела наверх. На галёрку. Прямо на нас. Прожектор, кажется, повернулся вместе с её взглядом.

- В Нулевом классе ровно пять человек, - сказала она. - Замен нет. Значит, ты будешь сражаться, Светлов.

Сорок тысяч человек ахнули.

Я тоже ахнул. Внутри.

- А... я? - сказал я. Не на всю арену, а так, себе под нос. Но камера, видимо, была где-то рядом, потому что моё лицо вдруг появилось на всех экранах. Огромное, растерянное. С шишкой на лбу от вчерашнего теннисного мяча.

- Он же слабак! - заорала Рюко, вскакивая опять. - Он даже покрышку поднять не может!

- Спасибо, Рюко, - сказал я.

- Да я не про тебя!.. То есть, про тебя, но!..

- Мужчина на Турнире, - сказал кто-то в толпе, и это понеслось по рядам, как волна. - Мужчина. На Турнире. Будет драться.

Я сидел и смотрел на свою растерянную физиономию на экране. Физиономия смотрела на меня.

И тут снизу снова раздался голос Аски.

- Светлов!

Я посмотрел вниз. Она стояла, уперев руки в бока. На экранах нас показывали вдвоём, разделённым на два окошка. Как в файтинге перед боем.

- Пари! - крикнула Аска. - Если на Турнире ты проиграешь мне - переходишь в мой класс! Без разговоров!

Арена взревела. «О-о-о-о!» Как на футболе.

Я встал.

Не знаю, почему. Просто встал. Наверное, потому что сидя отвечать на такое как-то несолидно. И сорок тысяч человек замолчали. Я слышал, как гудит колонка рядом.

Я посмотрел вниз, на крошечную рыжую фигурку. Потом на экран, где она была большая.

- Ладно, - сказал я.

Микрофона у меня не было. Но, видимо, камера ловила звук, потому что моё «ладно» прогремело на всю арену.

- Но если проиграешь ты - переходишь в мой. В Нулевой.

Тишина.

А потом арена взорвалась.

Я никогда в жизни не слышал такого шума. Даже на концерте, куда мы с Валерой ходили в девятнадцать лет. Визг, крики, свист, кто-то колотил по скамейкам, кто-то орал «ДА-А-А-А-А!». Фан-клуб внизу прыгал и обнимался. Миса запела что-то новое. Тика бешено строчила в блокноте.

А Аска на экране покраснела. Мгновенно. От шеи до корней рыжих волос.

- Ч-что?! - завопила она. - Ты что, дурак?! Я?! В нулевой?! Да ты знаешь, кто я такая?!

- Знаю, - сказал я. - Аска Лэнгли Сорью. Лидер класса 1-1 и Альянса «Ева». Ты вчера говорила.

Арена заржала.

Аска стояла, сжимая кулаки. Красная, как её заколки. Секунду, две, три. Я видел, как она думает: отказаться - значит струсить перед всеми. А струсить Аска не может. Никогда. Это я тоже помнил.

- Ладно! - крикнула она. - Договорились! Готовься носить мне портфель, дурачина!

- А ты готовься сидеть у баков, - сказал я.

Арена снова заржала. Аска что-то прорычала - по-моему, по-немецки - и села.

- Пари принято, - раздался сверху голос Сацки. Спокойный, как у диктора прогноза погоды. - Совет свидетель.

И тут на сцене рассмеялась Цунаде. Громко, раскатисто, хлопая себя по колену.

- Ха! Обожаю! Вот это я понимаю - молодёжь! - Она подняла бутылку над головой. - Ставлю на нулевых!

Нет.

Нет-нет-нет.

Только не это.

- Ставлю ящик! - крикнула Цунаде. - Нет, два ящика!

Я медленно сел на скамейку и закрыл лицо руками.

- Ты чего? - испугалась Марин. - Тебе плохо?

- Цунаде на нас поставила, - сказал я в ладони.

- И что? Это же хорошо!

- Это ужасно.

- Почему?!

Я не мог ей объяснить. Как объяснить человеку, что Цунаде - это анти-талисман? Что если она поставила на нас, мы проиграем? А если вдруг не проиграем - значит, случится что-то ещё хуже?

Отлично. Просто отлично. В любом случае плохо.

* * *

Обратно в класс мы шли молча. Вообще. Даже Марин молчала, а это, я вам скажу, явление уровня солнечного затмения.

В классе Рюко подошла к своей парте и пнула её. Парта отлетела в стену и перевернулась.

- Сестрица! - прорычала она. - Сидит там на своей башне! «Пусть рассудит Турнир»! Да ей просто нравится смотреть, как мы будем корячиться! Я её... я её!..

Глаз на матроске у Рюко был прищурен и, кажется, злился вместе с ней.

Марин металась по классу.

- Нас расформируют! - причитала она. - Нас же расформируют! Нас раскидают по разным классам! А я только-только нашла парня для косплея! И кружок только основала! И бант мне только пришили!

Рэм села за свою парту. Достала из-под парты что-то длинное, завёрнутое в ткань. Развернула.

Это был кистень. Моргенштерн. Шипастый железный шар на толстой цепи, на рукояти. Здоровенный. Под партой у неё, получается, всё это время лежал. Рэм положила шар на колени, достала из кармана маленький точильный брусок и молча начала точить шипы.

Вжик.

Вжик.

Вжик.

Хината сидела на своём месте и смотрела в стол. Кулаки у неё были сжаты. Так сильно, что подрагивали.

- Я... - сказала она очень тихо. Так тихо, что я её еле услышал. - Я не хочу в другой класс.

Я стоял посреди класса и смотрел на них.

- Простите, - сказал я. - Это из-за меня.

Вжик прекратился.

- Это не из-за вас, - сказала Рэм, не поднимая глаз от шипов. - Сорью-сан и раньше хотела. Вы здесь ни при чём.

- Не из-за тебя, - буркнула Рюко, поднимая свою парту. - Из-за моей сестры.

- Из-за Аски! - сказала Марин.

Хината ничего не сказала. Но покачала головой. Не из-за тебя, мол.

И тут дверь открылась.

В класс вошла Шинобу. В своём хаори с бабочками, с журналом под мышкой. Она оглядела нас. Перевёрнутую парту, которую Рюко ставила на место. Марин, которая застыла посреди класса. Рэм с кистенём на коленях. Хинату с кулаками. Меня.

И улыбнулась.

- Ну что ж, - сказала она. - Значит, будем стараться.

Вот так просто. «Будем стараться». Как будто нам задали выучить стишок к понедельнику.

Она прошла к учительскому столу, положила журнал, повернулась к доске и написала мелом. Большими цифрами.

«Апрель. Май. Июнь».

- Турнир в июле, - сказала она. - У нас есть три месяца. Это очень много.

Она поставила под цифрами черту.

- И очень мало.

Никто ничего не сказал.

- Китагава-сан, - сказала Шинобу, не оборачиваясь. - Сядьте, пожалуйста. Рэм-сан, уберите, пожалуйста, оружие под парту, у нас урок. Матой-сан, вашу парту я вычту из вашей стипендии. Хьюга-сан, разожмите кулаки, вы испортите себе ладони. А вы, Светлов-кун...

Она обернулась и посмотрела на меня.

- Вы, Светлов-кун, только что при сорока тысячах свидетелей пообещали, что лидер Альянса «Ева» перейдёт в наш класс. - Улыбка стала шире. - Мне очень любопытно, как вы собираетесь это сделать.

- Я тоже пока не знаю, - признался я.

- Ара-ара. - Шинобу рассмеялась. Тихо. - Значит, будем выяснять вместе.

И вот тут, ребята, мне стало легко. Не знаю почему. Вроде бы ничего не изменилось. Три месяца. Пятеро. Ноль звёзд. Пари с Аской. Цунаде поставила на нас два ящика сакэ. Всё плохо.

Но Шинобу сказала «вместе». И Марин села. И Рэм убрала кистень. И Рюко поставила парту. И Хината разжала кулаки.

[Обнаружен глобальный квест]

[«Войти в четвёрку Турнира»]

[Срок: 3 месяца]

[Награда: ???]

[Провал: расформирование Нулевого класса]

[Дополнительное условие: пари с Аской Лэнгли Сорью]

Глобальный квест. Как в ММО. Только в ММО, если провалишь, просто начнёшь заново. А тут, если провалю, у Марин отнимут кружок и класс, у Хинаты - то место, куда она, кажется, первый раз в жизни захотела ходить, у Рюко - возможность доказать что-то сестре. А у Рэм... я пока не знал, что у Рэм. Но что-то наверняка.

[Синхронизация с Марин Китагава: 10%]

Ещё три процента. За то, что я встал на арене и сказал «ладно». Ну, видимо.

Я посмотрел в окно. На подоконнике снаружи сидел голубь. Толстый, сизый. Смотрел на меня одним глазом.

[Голубь сизый]

[Уровень: 2]

Я показал ему три пальца.

Голубь подумал, развернулся и улетел.

Ну что, Макс. Три месяца. Пятеро. Ноль звёзд. Пари с Аской. Цунаде на нашей стороне, а это хуже, чем если бы она была против.

Попал ты.

Но если честно... Если совсем честно, я давно не помнил, чтобы мне так хотелось вставать по утрам.

Глава 8

Неделю после собрания я жил по расписанию, как в армии.

Полпятого подъём. Пять ноль-ноль - крыша, Йоруичи, лестница, гараж, двести «мэнов». Полседьмого - душ, яичница, чай. Восемь тридцать - уроки. Обед у баков с Марин. Снова уроки. В среду и пятницу вечером - кружок кендо, где Йоруичи гоняла меня так, что я потом полз до пансиона, держась за стены. В остальные вечера - домашка и сон. Падал я в кровать часов в десять и засыпал раньше, чем голова касалась подушки.

Уровень у меня за неделю не вырос. Ни на один. Третий так и висел.

И вот в пятницу вечером, лёжа в кровати, я сделал простой подсчёт. До Турнира три месяца. Чуть меньше уже. Я бегаю медленнее всех, покрышку кантую рычагом, а от теннисного мяча уворачиваюсь один раз из двадцати. Если я буду расти по уровню в неделю... Если буду. А я не расту.

А у Аски, между прочим, вопросики.

Так дело не пойдёт.

Я открыл окно Системы и долго смотрел на строчку «Синхронизация». Марин - десять процентов. У остальных ноль. Всё ясно. Если я хочу хоть что-то успеть, мне надо учиться Стилю. А Стилю учатся через доверие. А доверие у меня пока есть только с одним человеком.

Значит, начинаем с телекинеза.

* * *

В понедельник после уроков Марин потащила меня на парковку у учительского корпуса.

- Сейчас покажу! - сказала она. - Ты же спрашивал, что я умею! Смотри!

Я ничего не спрашивал. Ну, может, спросил вчера за обедом: «А что ты вообще умеешь, кроме карри на потолок?» Марин запомнила.

Парковка была забита машинами. И какими! Тут не было ни одной обычной. Красный спорткар, низкий и злой, как акула. Огромный чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Белый кабриолет. Какой-то длинный лимузин. Я вспомнил, что Йоруичи говорила про учительские зарплаты, и понял, что она не шутила.

- Вот! - Марин остановилась у машины в середине ряда. - Смотри!

Машина была красивая. Тёмно-фиолетовая, гладкая, приземистая, с перламутровым отливом. На капоте нарисованы бабочки. Маленькие, серебристые.

- Марин, - сказал я, - а чья это...

Марин уже вытянула руку.

Машина оторвалась от асфальта. Плавно, легко, как пёрышко. Поднялась на метр. Потом на два. Потом на три. Повисла в воздухе, медленно поворачиваясь. С неё посыпались лепестки сакуры, налетевшие на крышу.

Я стоял, разинув рот. Тонна. Полторы. Может, две. И она держит её одной рукой. Даже не напрягается.

- Ну как?! - Марин сияла. - Круто, да?! Я могу и грузовик! И автобус могу! Один раз я подняла...

- Китагава-сан.

Голос был тихий, мягкий и очень-очень ласковый.

Мы обернулись. На ступеньках учительского корпуса стояла Шинобу. С сумочкой. С ключами в руке. И улыбалась.

- Поставьте, пожалуйста, мою машину, - сказала она. - Аккуратно. Очень аккуратно.

Марин побелела.

Машина в воздухе качнулась.

- Ой, - сказала Марин. - Ой-ой-ой. Простите, Шинобу-сенсей! Я сейчас! Я...

Машина качнулась сильнее. Накренилась на бок. Левые колёса опустились, правые задрались. Марин зажмурилась, и машина закачалась, как лодка на волнах.

Я понял, что сейчас будет. Сейчас она испугается ещё больше, и машина рухнет с трёх метров на асфальт. Машина Шинобу. С бабочками. С перламутром.

А потом я умру. Пять миллиграммов.

- Марин, - сказал я. - Стоп. Не жмурься. Смотри на неё.

- Я не могу, я боюсь!

- Смотри. - Я встал рядом. - Дыши. Представь, что ты ставишь торт. Большой, трёхэтажный, с кремом. На стол. Если уронишь - всё, праздник испорчен. Ставь медленно.

Марин открыла глаза. Посмотрела на машину. Вдохнула.

Машина выровнялась.

- Торт, - прошептала Марин. - Торт...

Машина медленно, сантиметр за сантиметром, опускалась. Два метра. Метр. Полметра. Десять сантиметров.

Колёса коснулись асфальта. Мягко. Даже шины не скрипнули.

Марин выдохнула и чуть не села на асфальт рядом.

Шинобу спустилась по ступенькам, подошла к машине, обошла её кругом. Провела пальцем по капоту. Посмотрела на бабочек. Потом на Марин. Потом на меня.

- Спасибо, Светлов-кун, - сказала она. - Очень хорошая метафора. Торт.

- Пожалуйста.

- Китагава-сан, после выходных зайдите, пожалуйста, ко мне. Ничего страшного. Просто поговорим. О правилах парковки.

И, сев в машину, уехала. Машина урчала мягко, как кошка.

Марин смотрела ей вслед с лицом человека, которому только что назначили дату казни.

- Я умру, - сказала она.

- Не умрёшь.

- Умру. Она меня отравит. Медленно. Чем-нибудь фиолетовым.

- Она сказала «ничего страшного».

- Вот именно! - Марин схватилась за голову. - Когда Шинобу-сенсей говорит «ничего страшного», это самое страшное!

* * *

Кружок косплея располагался в самом конце корпуса искусств, в бывшей кладовке. Ну, как кладовке - в нормальной такой комнате с одним окном, но с полками до потолка, на которых раньше, видимо, хранились краски и мольберты.

Теперь на полках хранилась Марин.

Ну, в смысле, её вещи. Коробки с тканями - атлас, бархат, шифон, всё ещё в упаковках. Коробки с париками. Розовыми, голубыми, белыми, рыжими. Стопки манги. Фигурки. На стенах - плакаты. На всех плакатах - один и тот же рисунок: высокий мужчина в красном плаще, с мечом, со шрамом через бровь, а за его спиной девушка в чёрном, с длинными белыми волосами и посохом.

«Клятва Багрового рыцаря».

У окна стоял манекен. На манекене - платье. Чёрное, с серебристой вышивкой, недошитое.

- Это Мирабель, - сказала Марин. - Это мне шьют. Уже полгода. Мастерица всё время занята, а другую найти не могу, все хотят деньги вперёд, а потом пропадают. И я сижу. Жду.

В углу, на отдельном столике, стояла швейная машинка. Старая, чёрная, с золотыми узорами на корпусе. Тяжёлая даже на вид.

- А это мамина, - сказала Марин и почему-то шагнула от машинки подальше. - Она кусается.

- Как это - кусается?

- Я её один раз включила, она зажевала ткань, а потом иголка как дёрнется - и мне в палец. Насквозь. Я с тех пор к ней не подхожу.

Я подошёл к машинке. Посмотрел. Покрутил маховик. Заглянул под лапку.

- Отвёртка есть?

- Есть... где-то... - Марин порылась в коробке и протянула мне крестовую отвёртку.

Я поковырялся пять минут. Лапка у машинки болталась, винт, который её держал, разболтался и сидел криво. Поэтому ткань не прижималась, её зажёвывало, иголка шла вбок и... да, могла попасть в палец. Я подтянул винт, поправил лапку, протёр всё тряпочкой и капнул маслом из маленькой маслёнки, которая лежала в ящичке машинки. Видимо, с маминых времён.

Покрутил маховик. Машинка мягко застрекотала.

- Всё, - сказал я. - Не кусается больше. У неё лапка разболталась.

Марин стояла с открытым ртом.

- Ты и машинки чинишь?!

- Ну, это же не ремонт. Это винтик подкрутить.

- Ты подкрутил винтик в кусачей машинке! - Марин схватила меня за плечи. Опять за эти плечи. - Ты понимаешь, что ты сделал?! Она три года не работала!

- Ну, теперь работает.

Марин посмотрела на машинку. Осторожно, как на собаку, которая когда-то её укусила, а теперь виляет хвостом.

- А... можно я попробую? - спросила она шёпотом.

- Конечно. Но давай сначала руками.

И тут она сникла.

- Руками, - сказала Марин. - Руками у меня ничего не получается.

- Покажи.

Она взяла с полки коробочку с иголками. Достала одну, тонкую. Взяла нитку. Посмотрела на иголку. На нитку. Вдохнула.

И попробовала вдеть нитку телекинезом.

Нитка поднялась в воздух. Затрепетала, как флажок на ветру. Потянулась к ушку иголки. Иголка тоже поднялась. Затряслась. Нитка дёрнулась - мимо. Дёрнулась ещё раз - мимо. Иголка задрожала сильнее, Марин нахмурилась, закусила губу...

Дзынь!

Иголка сорвалась с места и с силой воткнулась в стену. Вошла в штукатурку по самое ушко. Рядом, кстати, торчали ещё штук пять таких же иголок. Видимо, прошлые попытки.

- Вот, - сказала Марин мрачно. - Вот так всегда.

- А руками?

Она взяла новую иголку пальцами. Нитку - пальцами. Ногти у неё были длинные, накрашенные, со стразиками. Нитка тыкалась в ушко, промахивалась, снова тыкалась. Марин сопела. Через минуту нитка наконец пролезла.

- Ура! - пискнула Марин. Взмахнула рукой.

Иголка воткнулась ей в палец.

- Ай-ай-ай-ай!

Я достал из своей коробочки пластырь (да, в армейском наборе всегда есть пластырь) и заклеил ей палец. Марин сидела на стуле, держала палец и смотрела в пол.

- Знаешь, - сказала она, - когда я хожу на фестивали, ко мне подходят. И спрашивают: «Ой, какой костюм! Сама шила?» И я каждый раз говорю «нет». И каждый раз мне... - Она замолчала. - Не стыдно, нет. Я же не виновата. Просто... Хочется хоть раз сказать «да». Хоть один раз. Чтобы это было моё. Понимаешь?

Я понимал.

Ну, в смысле, я никогда не шил костюмы для косплея. Но я помнил, как бабушка садилась вечером за свою «Чайку» и шила мне рубашку на выпускной. И как я её надевал. И как она стояла в коридоре и смотрела. И лицо у неё было такое...

Своё. Сделанное своими руками. Это совсем другое.

- Слушай, - сказал я. - Давай договоримся.

Марин подняла глаза.

- Я учу тебя шить. Руками. Нормально. С нуля, как бабушка меня учила. - Я сделал паузу. - А ты учишь меня телекинезу.

Марин моргнула.

- Тебя? Телекинезу? - Она наклонила голову. - Но у тебя же прочерк.

- Ну вот и проверим, - сказал я. - Мне кажется... Ну, просто кажется. Что я могу научиться, если кто-то будет показывать. Вот как ты. Ты же умеешь.

Я не мог рассказать ей про Систему. Про Пустой Сосуд. Про проценты. Как это вообще прозвучит? «Марин, у меня в голове есть окошко, и чем больше ты мне доверяешь, тем лучше я двигаю карандаши». Она бы решила, что я двинулся. И была бы права.

Но это было правдой. Почти. Только без подробностей.

Марин смотрела на меня долго. Потом её лицо медленно расплылось в улыбке. В той самой, солнечной.

- Сделка! - Она протянула руку.

- Сделка, - сказал я и пожал. Её ладонь была тёплая и с пластырем на пальце.

- Клянусь кружком косплея!

- Клянусь кружком косплея.

* * *

На следующий день была Теория Стилей.

Я ждал её с интересом, потому что учительницу этого предмета я ещё не видел. Марин сказала только, что она «странная, но классная», а Рюко сказала «спит».

Учительница вошла в класс через двадцать минут после звонка.

Невысокая, худенькая. Длинные белые волосы, почти серебряные, собраны в два хвостика. Зелёные глаза, сонные, полуприкрытые. Белое платье с золотой отделкой, поверх - белая накидка. В руке посох. Длинный, с красным камнем на навершии.

И уши. Острые, длинные, торчащие из-под волос.

Эльфийка.

Она прошла к учительскому столу, медленно села, положила посох на стол и посмотрела на нас.

- Доброе утро, - сказала она. Голос у неё был ровный, тихий и совершенно невыразительный. - Я опоздала. Простите. Я читала гримуар. Там было заклинание, которое превращает виноград в кислый виноград. Очень интересно.

Фрирен.

Я чуть не застонал от восторга. Фрирен! «Провожающая в последний путь Фрирен»! Эльфийка, которой тысяча лет. Которая убила Короля демонов вместе с героем Химмелем, а потом пятьдесят лет шаталась по миру, собирая бесполезные заклинания. Заклинание, которое счищает ржавчину с бронзовых статуй. Заклинание, которое выращивает поле цветов. Я обожал это аниме. Я ревел над ним как ребёнок. Тихо, ночью, под одеялом, чтобы сосед Валера не слышал через стенку.

[Фрирен]

[Преподаватель Теории Стилей]

[Уровень: ???]

- Фрирен-сенсей числится на первом курсе Института, - шепнула мне Марин. - Уже лет четыреста. Ей просто нравится учиться.

Ну конечно. Логично.

- Сегодня у нас телекинез, - сказала Фрирен и посмотрела на Марин. - Китагава-сан, ваш Стиль. Это хорошо. Будет на ком показывать.

- Ой, - сказала Марин.

- Телекинез, - продолжила Фрирен, - это давление воли на материю. Вы хотите, чтобы предмет сдвинулся. Предмет не хочет. Мир не хочет. Миру, в общем, всё равно, где лежит ваш карандаш. Но вы хотите сильнее, чем миру всё равно. И мир уступает.

Она взяла со стола мел. Мел поднялся над её ладонью и медленно, лениво закрутился.

- Сила телекинеза - это то, насколько сильно вы хотите, - сказала Фрирен. - Точность - это то, насколько ясно вы понимаете, чего хотите. У большинства учениц есть сила. Точности почти ни у кого нет. Потому что хотеть сильно - легко. А понимать ясно...

Она замолчала.

Мы ждали.

Она молчала.

Мел висел в воздухе.

Я пригляделся. Фрирен сидела, подперев щёку рукой, с полуприкрытыми глазами. И дышала. Ровно. Глубоко.

Она уснула.

Посреди фразы.

Мел упал на стол.

Рэм подняла руку. Подождала. Подняла выше. Кашлянула.

- Фрирен-сенсей.

- А? - Фрирен открыла глаза. - Да. Где я была?

- «А понимать ясно...», - подсказала Рэм.

- А. Да. А понимать ясно - сложно. - Фрирен кивнула, как будто всё сказала. - Вот.

Сзади храпела Рюко.

Дальше урок шёл примерно так же: Фрирен говорила две-три фразы, очень умные, засыпала, Рэм её будила, она говорила ещё две-три фразы. И, знаете, что странно? Я понял больше, чем за всю неделю. Потому что эти две-три фразы были самой сутью. Без воды. «Хотеть сильно - легко. Понимать ясно - сложно». Всё.

В конце урока Фрирен встала, взяла посох и пошла к двери. Но остановилась у моей парты.

Она наклонилась и посмотрела на меня. Близко. Очень близко. Её зелёные глаза разглядывали моё лицо, как разглядывают редкую бабочку под стеклом.

- Пустой, - сказала она.

Класс замер.

- Ч-что? - спросил я.

- У тебя нет Стиля. - Фрирен наклонила голову. - Но место для него есть. Много места. Как в пустом сундуке. Так не бывает.

Она протянула палец и ткнула меня в лоб. Легонько.

- Интересно, - сказала она.

[Примечание: она смотрит на вас так, будто вы - редкий гримуар]

Спасибо, Система, я заметил.

Фрирен выпрямилась и пошла к двери. Я сидел, потирая лоб. Сбоку на меня смотрела Рэм. Хмуро. Она чуть потянула носом воздух - я видел - и нахмурилась ещё сильнее.

А я вдруг вскочил.

- Фрирен-сенсей! Подождите!

* * *

Догнал я её в коридоре.

- Фрирен-сенсей, а можно вопрос?

- Можно. - Она остановилась и посмотрела на меня своим сонным взглядом.

- У вас... - Я замялся. Как спросить? Откуда я вообще могу знать? Ладно, будь что будет. - У вас случайно нет заклинания, которое пришивает пуговицы?

Сонные глаза медленно раскрылись. Чуть-чуть. Миллиметра на два. Но для Фрирен это было как для обычного человека подпрыгнуть до потолка.

- Есть, - сказала она. - Совершенно бесполезное. Я выучила его лет триста назад у одной портнихи в северных землях. Откуда ты знаешь?

- Догадался. Вы похожи на человека, у которого есть такое заклинание.

Фрирен подумала. Видимо, решила, что это комплимент.

- Есть, - повторила она. - И что?

- Можно мне его?

- Нет.

- Пожалуйста.

- Нет. Я свои заклинания не раздаю.

- Ну пожалуйста! Оно же бесполезное!

- Именно поэтому оно ценное, - сказала Фрирен с непробиваемой логикой. - Полезное заклинание есть у всех. Бесполезное - только у меня.

Я почесал затылок. Так. Думай, Макс. Что любит Фрирен? Бесполезные вещи. Бесполезные заклинания. Бесполезные знания. Что у меня есть бесполезного?

У меня было много бесполезного. Я пять лет на складе работал.

- А если обмен? - сказал я.

- Обмен?

- Я вам кое-что покажу. Бесполезное. Совершенно. А вы мне - пуговицы.

Фрирен смотрела на меня. Долго. Потом её взгляд опустился на мою спортивную сумку. Из неё торчал рукав футболки - у нас после обеда была физра.

- Показывай, - сказала она.

Я выдернул из сумки футболку. Положил её на подоконник. Разгладил.

Есть такой трюк. Я его увидел в интернете лет десять назад, а потом на складе нам его показал кладовщик Ахмед - мы так упаковывали футболки для отправки. Две секунды. Щипок за плечо, щипок за середину, перекрестить, встряхнуть - и футболка сложена идеальным прямоугольником.

Раз. Два.

Футболка лежала на подоконнике ровным квадратиком. Как из магазина.

Фрирен посмотрела на футболку.

Потом на меня.

Потом снова на футболку.

- Ещё раз, - сказала она.

Я развернул и сложил ещё раз. Раз, два.

- Ещё.

Раз, два.

- Это бесполезно, - сказала Фрирен тихо.

- Совершенно.

- Можно сложить руками. Можно сложить заклинанием. Можно вообще не складывать.

- Ага.

- Восхитительно, - сказала Фрирен.

Она взяла футболку. Развернула. Попробовала сама. Футболка смялась в комок. Фрирен посмотрела на комок с глубоким интересом.

- Покажи медленно.

Я показал медленно. Она повторила. Вышло криво, но вышло. Она сложила ещё раз. И ещё. На пятый раз вышло ровно.

Фрирен держала сложенную футболку и смотрела на неё так, как я, наверное, смотрел на мелонпан в первый день.

- Хорошо, - сказала она. - Обмен.

Она достала из-под накидки тонкую книжечку в кожаной обложке. Полистала. Вырвала страницу - аккуратно, по сгибу - и протянула мне.

На странице были рисунки. Схема. Пуговица, ткань, нитка - и линии. Тонкие, изогнутые, со стрелочками. Как иголка проходит сквозь ткань. Вверх, вниз, по кругу, сквозь пуговицу, обратно. И подписи, мелким почерком, на каком-то языке, который я, как ни странно, мог читать. Наверное, тело знало.

«Заклинание пришивания пуговиц. Вариант второй, улучшенный. Пуговицы не отрываются сто лет».

- Тебе пока рано, - сказала Фрирен. - Сначала научись двигать хотя бы карандаш. А потом - пуговицы.

- Спасибо, - сказал я. - Правда. Огромное спасибо.

- Футболку я оставлю себе, - сказала Фрирен. - Для практики.

И ушла по коридору, прижимая к груди мою физкультурную футболку. Ну и ладно. У меня запасная была.

* * *

Вечером я показал страницу Марин.

Она посмотрела на рисунки - и замерла.

- Это же... - Она провела пальцем по линиям. - Это же схема. Как вести иголку. Мысленно. Вот смотри, тут она идёт вниз, а тут поворачивает, и вот тут... тут написано, с какой силой! И где остановиться!

Она подняла на меня глаза. В глазах стояли слёзы.

- Это то, чего мне не хватало, - сказала она. - Я никогда не знала, куда её вести! Я просто хотела, чтобы она прошла, а она не знала куда! А тут... тут нарисовано!

- Это не я, это Фрирен-сенсей, - сказал я. - Я ей только футболку сложил.

- Ты ей футболку сложил, и она тебе дала СОКРОВИЩЕ!

Ну, если так посмотреть - да.

Дальше начались уроки. Сначала мои.

- Нитка, - сказал я, отматывая с катушки. - Длинная нитка - ленивая швея. Так бабушка говорила. Отматываешь от кончика пальцев до локтя. Не больше. Иначе запутается.

- Длинная нитка - ленивая швея, - повторила Марин, как молитву.

- Узелок. Вот так, на палец наматываешь, прокатываешь, затягиваешь.

Узелок у Марин вышел размером с горошину.

- Ничего, - сказал я. - Для начала сойдёт.

Я показывал ей стежки. «Вперёд иголку» - самый простой, как пунктир. «Назад иголку» - прочный, как машинный. И потайной, мой любимый, «невидимку». Марин колола пальцы, ойкала, шипела, вытаскивала нитку зубами, когда та запутывалась. Её первые стежки были похожи на кардиограмму человека, который увидел привидение.

Но она не сдавалась.

- Бабушка мне по рукам линейкой не била, - сказал я, когда Марин в пятый раз уколола палец и чуть не швырнула иголку в стену. - Она говорила: «Иголка не любит, когда торопятся. Иголка любит, когда с ней разговаривают».

- Разговаривают? - Марин посмотрела на иголку с подозрением.

- Ну, не вслух. Просто... ты её не толкай. Веди. Как будто это твой палец, только длинный и острый.

Марин посмотрела на иголку ещё раз. Вдохнула. И провела её через ткань. Медленно. Ровно.

Стежок вышел нормальный. Первый нормальный стежок.

- Получилось! - пискнула она.

- Видишь.

Мы шили, наверное, часа полтора. За окном стемнело. Марин рассказывала про мангу. Я рассказывал про бабушку. Про то, как она шила свадебные платья для всей улицы. Как у неё под столом всегда стояла коробка с обрезками, и я в детстве делал из этих обрезков плащи для солдатиков. Как она пела, когда шила, старые песни, которые я теперь не помню наизусть, только мелодию.

- Ты так про неё говоришь... - сказала Марин тихо.

- Как?

- Тепло.

- Она умерла, - сказал я. - Четыре года назад.

Марин отложила шитьё.

- Прости.

- Ничего. Давно уже. - Я улыбнулся. - Она бы тебя полюбила, кстати. Она любила шумных.

Марин опустила глаза и ничего не сказала. Но иголку взяла снова. И следующий стежок был ещё ровнее.

* * *

А потом начались мои уроки. И вот тут, ребята, я страдал.

- Ну, - сказала Марин, усевшись напротив меня. На столе между нами лежал карандаш. Обычный, жёлтый, с ластиком на конце. - Ты просто хочешь. Сильно-сильно хочешь, чтобы он подвинулся!

- И всё?

- И всё!

- Это как объяснять, как дышать, - сказал я.

- Ну да! - обрадовалась Марин. - Именно! Это как дышать!

Очень помогла.

Я уставился на карандаш.

Двигайся.

Карандаш лежал.

Двигайся, карандаш.

Карандаш лежал.

Ну двигайся же ты, жёлтая деревяшка!

Карандаш лежал и, по-моему, издевался.

Через полчаса я перепробовал всё. Я представлял себя джедаем. «Люк, я твой карандаш». Я командовал им, как сержант: «Карандаш! Смирно! Шагом марш!» Я его упрашивал: «Ну пожалуйста. Ну совсем чуть-чуть. Ну хоть на миллиметр». Я пытался его подкупить: «Подвинешься - подарю точилку». Я вспоминал слова Фрирен: давление воли. Хотеть сильнее, чем миру всё равно.

Миру было очень всё равно. Мир был чемпионом по «всё равно».

Через час Марин уснула на куче атласа, свернувшись калачиком.

Через полтора я сходил на кухню в конце коридора, сделал два бутерброда с сыром и вернулся. Один съел, второй положил рядом с Марин.

Через два часа у меня болела голова, слезились глаза, и карандаш снился мне с открытыми глазами.

Марин проснулась, увидела бутерброд, съела его в два укуса и снова села напротив.

- Не получается? - спросила она.

- Нет.

- Ничего! - Она хлопнула меня по плечу. - У меня тоже не сразу! Я первый раз подвинула ложку, когда мне было пять! Мама так радовалась!

- А сколько ты пыталась?

- Ну... - Она подумала. - Я не пыталась. Оно само. Я просто очень хотела мороженое, а ложка лежала далеко.

Ну замечательно. Ей хотелось мороженого. А мне чего хотеть?

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Всё. Хватит. Я больше не могу. Три часа. Три часа я смотрю на карандаш. Если бы на складе мне сказали три часа смотреть на коробку, я бы уволился.

Я открыл глаза и машинально взял со стола иголку. Ту, которой показывал Марин стежки. Покрутил в пальцах. Привычно. Как сто раз до этого.

И тут я подумал одну странную вещь.

Когда я шью, я ведь не хочу, чтобы иголка прошла через ткань. Я об этом вообще не думаю. Я её просто веду. Она - как продолжение пальцев. Как часть руки. Я не толкаю её, не командую ей, не прошу. Я просто... знаю, где она. И она идёт туда, куда иду я.

«Иголка любит, когда с ней разговаривают».

Я положил иголку. Посмотрел на карандаш.

Не «подвинься». Не «я хочу, чтобы ты подвинулся».

Ты - моя иголка. Ты - продолжение моих пальцев. Ты не где-то там, отдельно, на столе. Ты здесь. Со мной. И мы идём вперёд.

На миллиметр.

Карандаш дёрнулся.

Он качнулся на месте. Чуть-чуть. И перекатился. На половину оборота. Ластиком вверх.

Я перестал дышать.

Марин перестала дышать.

Мы оба смотрели на карандаш. Карандаш лежал на новом месте. Ластиком вверх.

- Ты... - прошептала Марин.

- Я, - прошептал я.

- Это ты?

- Это я.

Марин глубоко-глубоко вдохнула.

- А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Все стулья в комнате взлетели.

Все. Мой, её, два запасных у стены и табуретка из угла. Они взмыли вверх и с грохотом стукнулись о потолок. Со стулом, на котором я сидел. Вместе со мной. Я висел под потолком, держась за сиденье, а рядом со мной висели манекен с недошитым платьем Мирабель, коробка с париками и мамина швейная машинка. Швейная машинка медленно поворачивалась в воздухе, как спутник.

- Марин!

- Ты подвинул карандаш!!! - Марин прыгала посреди комнаты. - Ты!!! Подвинул!!! Карандаш!!!

- Марин, поставь нас!

- Я так рада!!! - Она закружилась на месте. Стулья под потолком тоже закружились. - Я так рада, что сейчас умру!

- Марин, торт! Помни про торт! Трёхэтажный!

Марин остановилась. Посмотрела наверх. На меня, на стулья, на машинку.

- Ой, - сказала она.

И всё медленно, аккуратно, как торт на стол, опустилось на пол. Стулья. Табуретка. Коробка с париками. Машинка - на свой столик, точно на то место, где стояла. Я - на пол, вместе со стулом.

А потом Марин подбежала и обняла меня. Крепко. Так крепко, что у меня хрустнуло в спине.

- Получилось, - сказала она мне в плечо. - У тебя получилось.

- Получилось, - сказал я.

И перед глазами у меня развернулось окошко. С золотой рамкой.

[Получен Стиль: Телекинез]

[Уровень Стиля: 1]

[Открыта базовая техника: «Толчок»]

[Синхронизация с Марин Китагава: 25%]

[Уровень повышен!]

[Ваш уровень: 4]

У меня есть Стиль.

У МЕНЯ ЕСТЬ СТИЛЬ!

Всё, прочерк, до свидания! В графе «Стиль» у меня теперь будет написано «Телекинез»! Маленькими буковками, первого уровня, но будет!

[Примечание: карандаш сдвинулся на 4 миллиметра]

Спасибо, Система. Очень своевременно.

Марин отпустила меня, отступила на шаг и вытерла глаза кулаком.

- Завтра ещё! - сказала она. - И послезавтра! Каждый день! Ты будешь двигать карандаши, а я буду шить! А потом ты будешь двигать... ну, ложки! А я буду шить... ну, рукава!

- Договорились.

- И знаешь что? - Она вдруг хитро прищурилась. - Пошли в клуб телекинеза. Официально. К Тацумаки-сенсей.

- К той, которая сказала, что я сбегу за день?

- Ага! - Марин сжала кулаки. - Пошли и докажем ей!

Я посмотрел на карандаш. Он лежал ластиком вверх. На четыре миллиметра левее, чем час назад. Самые важные четыре миллиметра в моей жизни.

- Пошли, - сказал я.

Глава 9

Зал клуба телекинеза был самым высоким помещением, которое я видел в жизни.

Ну, после Главной арены, конечно. Но арена - это арена, у неё вообще потолка нет. А тут потолок был. Где-то там, наверху, метрах в тридцати, среди балок и прожекторов. На потолке, если присмотреться, виднелась заплатка. Большая, круглая, из свежего бетона, другого цвета.

- Это твоя? - спросил я Марин.

- Моя, - гордо сказала Марин. - Прошлый год. Я тогда кинула гирю.

Стены зала тоже были интересные. Все в вмятинах. Больших и маленьких, круглых и продолговатых, одна даже в форме человека с раскинутыми руками. Видимо, кого-то когда-то кинули. Или кто-то кого-то.

В зале было человек тридцать. И всё вокруг летало.

Гантели парили над головами, медленно поворачиваясь. Кто-то жонглировал мячами, не касаясь их руками, - штук по десять сразу. Две девчонки в углу перекидывались скамейкой. Одна сидела в позе лотоса прямо в воздухе, в метре над полом, и читала книжку. Книжка тоже висела. И страницы переворачивались сами.

А в центре всего этого, в воздухе, скрестив руки на груди, висела Тацумаки.

Маленькая, зелёная, злая. Она посмотрела на нас сверху вниз, и всё в зале на секунду замерло.

- А, - сказала она. - Парень. Пришёл всё-таки.

- Пришёл, - сказал я.

- Ну ладно. - Она пожала плечами. - Сбежишь завтра.

- Посмотрим.

Тацумаки прищурилась. Медленно опустилась ниже, метра на два, чтобы смотреть мне прямо в глаза. Ну, почти прямо. Всё равно чуть сверху.

- Китагава, - сказала она, не отрывая от меня взгляда. - Это твоя затея?

- Моя! - сказала Марин.

- Он хоть что-то умеет?

- Он подвинул карандаш! - гордо объявила Марин. - На четыре миллиметра!

Зал затих. А потом кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то. Через секунду ржали все тридцать человек. Девчонка в позе лотоса уронила книжку.

Тацумаки не смеялась. Она смотрела на меня.

- Карандаш, - сказала она. - Ого. Четыре миллиметра. Ну тогда...

Она щёлкнула пальцами.

Из корзины в углу вылетел теннисный мяч и, набирая скорость, понёсся прямо мне в лицо.

ПОК.

Я сел на пол. В лоб. Опять в лоб. Мой лоб, кажется, начал заводить отдельную статистику.

- ...тогда лови, - договорила Тацумаки.

* * *

Правила были простые. Тацумаки запускала мячи. Я должен был их остановить. Не поймать руками - остановить телекинезом. Ну, или хотя бы замедлить.

- А если не получится? - спросил я.

- Тогда получишь мячом, - сказала Тацумаки. - Логично же.

Логично. Как у Йоруичи. Только у Йоруичи хоть пакет молока в руке, для настроения.

Первые десять мячей я ловил лицом, животом, плечом и один раз - коленкой, когда пытался увернуться и оступился. Мячи летели быстро. Не так быстро, как у Йоруичи, но всё равно - как из теннисной пушки на максималке. Я пытался их остановить, но я даже карандаш двигал три часа, а тут мяч, и летит, и времени думать нет вообще.

Члены клуба сначала смеялись. Потом смотрели. Потом перестали обращать внимание и вернулись к своим гантелям.

Марин стояла у стены, кусала ногти и каждый раз, когда в меня попадали, вздрагивала. Один раз она не выдержала, и мяч, летевший мне в лицо, вдруг развернулся и улетел в обратную сторону.

- Китагава! - рявкнула Тацумаки.

- Оно само!

- Ничего не само! Не помогай ему!

- Ну он же падает!

- Пусть падает! Падать полезно!

На двадцатом мяче я понял, что так не пойдёт. Я пытался остановить мяч целиком. Схватить его. А надо было... Что надо было?

«Иголка любит, когда с ней разговаривают».

Не хватать. Не толкать. Вести.

Я встал. Мяч вылетел из корзины. Я не стал его хватать. Я просто представил, что у меня между ладонями натянута нитка. Тонкая. И мяч летит по этой нитке. А я эту нитку чуть-чуть... притормаживаю. Как когда шьёшь, и нитка идёт через ткань, и ты её придерживаешь пальцем, чтобы не запуталась.

Мяч врезался мне в грудь.

Но не так сильно. Я почувствовал. Не ПОК, а пок. Маленькое такое, вежливое пок.

- О, - сказала Тацумаки сверху. Очень тихо.

Следующий мяч врезался мне в плечо. Тоже пок. Маленькое.

А двадцать третий мяч я остановил.

Ну как, остановил. Он долетел до меня, замедлился, замедлился ещё, повис в воздухе сантиметрах в тридцати от моего носа, повисел секунду - и упал на пол. Подпрыгнул два раза и укатился.

Я смотрел на мяч. Мяч катился.

В зале снова стало тихо. Кто-то уронил гантель.

- Ещё раз, - сказала Тацумаки.

Следующий мяч я не остановил. Получил в живот. Но Тацумаки уже не скучала. Она висела в воздухе, наклонившись вперёд, и смотрела на меня очень, очень внимательно.

* * *

Через час была клубная практика. Вышибалы.

Только не обычные. Телекинетические. Два поля, две команды, мячи. Бросать можно только Стилем. Руками трогать мяч нельзя вообще. Попал в тебя мяч - ты выбыл. Мяч можно отбить, тоже Стилем.

Меня поставили в команду к Марин. Ну, точнее, Марин меня туда затащила.

- Держись за мной! - сказала она. - Я тебя защищу!

И бросила мяч.

Мяч ушёл в противоположную сторону зала со звуком реактивного самолёта, пролетел над головами всей вражеской команды, врезался в стену и пробил в ней дыру. Не вмятину. Дыру. Сквозь неё стало видно улицу. На улице по дорожке шли две девчонки, которые остановились и уставились в дыру.

- Китагава, - устало сказала Тацумаки сверху. - Это третья стена за месяц.

- Простите!

- Она не тонкая была, эта стена! Это была несущая!

Марин покраснела и спряталась за меня.

Вражеская команда бросала мячи. Метко, сильно, с разных сторон. Наших выбивали одного за другим. Меня пока не выбили, потому что я всё время прятался за Марин, а в Марин мячи почти не попадали: она отбивала их так, что они улетали в потолок.

И тут я заметил мяч. Он летел не в Марин. Он летел в девчонку слева от нас, маленькую, в очках, которая как раз отвернулась, чтобы поправить хвостик.

Я не подумал. Просто вскинул руку.

Пяльцы.

Знаете, что такое пяльцы? Это такие два деревянных обруча, один в другом. Между ними зажимаешь ткань, и она натягивается, ровно, туго, как барабан. Бабушка вышивала на пяльцах. Я в детстве на них стучал пальцами, как на барабане, и они звенели.

Вот я и представил. Ткань. Натянутая. Между мячом и девчонкой в очках.

Мяч врезался в мою «ткань».

И она прорвалась.

Ну, конечно. Это ж не ситец был, а марля. Мяч проскочил насквозь. Но - медленно. Совсем медленно. Девчонка в очках успела обернуться, ахнуть и присесть. Мяч пролетел у неё над головой.

- Ты что сделал? - спросила Марин.

- Не знаю, - сказал я. - Пяльцы.

- Чего?

- Потом объясню.

Следующий мяч летел в меня. Я снова представил пяльцы. Ткань. Только не марлю. Что-то поплотнее. Ситец. Бабушкин ситец, в мелкий цветочек, из которого она мне шила летние рубашки.

Мяч ударился о воздух сантиметрах в двадцати от моего лица. И отскочил.

Не прорвал. Отскочил. Как от натянутого барабана. «Дум» - и в сторону.

Я стоял и смотрел на свои руки.

- Щит, - сказал кто-то в зале. - Он поставил щит.

- Через час занятий?

- Да ну, не может быть...

Сверху было тихо. Я поднял голову. Тацумаки висела в воздухе, и лицо у неё было... странное. Не злое. Не удивлённое. Задумчивое. Как у человека, который сел решать кроссворд и наткнулся на слово, которое не может отгадать.

А Марин... Марин бросила следующий мяч. Сильно. Как всегда. Он улетел в стену.

- Марин, - сказал я. - Слушай.

- М?

- Не надо сильно. Надо точно.

- Как это - точно?

- Как иголку. Помнишь схему Фрирен? Ты же не бросаешь иголку. Ты её ведёшь. Вот и мяч веди. Не толкай. Вот туда, - я показал на соперницу, рыжую, высокую, которая стояла у задней линии, - в ногу. В щиколотку. Не в стену, не в потолок. В щиколотку.

Марин посмотрела на рыжую. На её щиколотку. Закусила губу. Подняла мяч.

И не бросила его. Повела.

Мяч полетел. Не со свистом реактивного самолёта, а так... нормально. Как мяч. Пролетел над полем, обогнул чью-то руку, нырнул вниз и аккуратно, точно, тюкнул рыжую в щиколотку.

Рыжая посмотрела вниз.

- Э... - сказала она. - Я выбыла?

- Выбыла! - крикнул кто-то.

Весь зал смотрел на Марин. Марин смотрела на свою руку.

- Я попала, - сказала она. - Я никогда в жизни никуда не попадала. Я всегда пробивала стены! А тут... Я попала!

Она развернулась ко мне. Глаза у неё горели.

- Я ПОПАЛА!

- Попала, - сказал я. - Только не кричи, а то...

Поздно. Все мячи в зале одновременно подпрыгнули к потолку. Вместе с гантелями. И девчонкой, которая читала книжку в позе лотоса.

* * *

Дальше была неделя. И это была очень странная неделя.

На второй день я остановил десять мячей подряд. На третий день я держал щит десять секунд. Не на один мяч, а просто держал - и по нему кидали, а он стоял. На четвёртый день я поднял стул. Не высоко, сантиметров на двадцать, и он качался, как пьяный, но поднял. На пятый - два стула.

[Телекинез, Ур. 2]

Члены клуба начали шептаться. Я слышал обрывки: «...неделю назад карандаш...», «...так не бывает...», «...может, он врёт, что у него прочерк?». Девчонка в очках, которую я «спас» марлевым щитом, приносила мне каждый день по шоколадке. Молча. Клала на скамейку, краснела и убегала.

А Тацумаки злилась.

Я видел. Каждый раз, когда у меня что-то получалось, она хмурилась сильнее. На пятый день, когда я поднял два стула, она опустилась прямо передо мной и сказала:

- Ты.

- Я.

- Растёшь слишком быстро.

- Это плохо?

- Мне это не нравится. - Она ткнула в меня пальцем. Палец был маленький, но тыкал больно. - Так не бывает. Ты что-то делаешь не так. Или ты что-то от меня скрываешь.

Я молчал. Потому что она была права. Скрываю. Окошко в голове. Проценты. Пустой Сосуд. Но как я ей это скажу?

- С завтрашнего дня, - сказала Тацумаки, - занимаешься со мной отдельно. После всех.

- Зачем?

- Чтобы не зазнавался.

* * *

Отдельные занятия с Тацумаки были... интересные.

Представьте пустой зал. Тридцать метров потолок. Вы стоите посередине. А маленькая зелёная девушка висит над вами и кидает в вас мебель.

Сначала стулья. Потом парты. Потом скамейки. Потом - я своими глазами видел - она откуда-то притащила диван. Кожаный, трёхместный. Он летел на меня с грацией бегемота.

Стулья я отбивал. Парты - через раз. Скамейку отбил одну из трёх. Диван меня накрыл.

- Вставай, - сказала Тацумаки сверху.

Я выбрался из-под дивана.

- Ещё, - сказала Тацумаки.

И так каждый вечер. Я приходил домой весь в синяках, в пыли и с ощущением, что меня переехал мебельный магазин. Но каждый вечер я отбивал чуть больше. На третий вечер - две скамейки. На пятый - диван. Ну, почти. Он отскочил от моего щита, развернулся в воздухе и упал на меня боком. Но отскочил же!

И вот на шестой вечер это случилось.

Я отбил всё. Все стулья, все парты, все три скамейки и диван. Диван отскочил от щита, перевернулся и с грохотом приземлился на ножки, ровно, как будто его так и поставили.

Я стоял посреди зала, мокрый, с дрожащими руками, и смотрел на этот диван. Потом поднял голову на Тацумаки.

Она висела наверху. Маленькая, зелёная, в своём чёрном платье, руки скрещены. И мне вдруг стало так... Не знаю. Восхищённо, что ли. Эта девушка неделю швыряла в меня мебель. Каждый вечер. Сама. Не уходя домой, не отдыхая. Ради одного парня, который ей даже не нравился.

- Тацумаки-сенсей, - сказал я от души, - вы такая маленькая, а такая сильная! Это же круто!

Тишина.

Знаете, есть такая тишина, когда вы понимаете, что сказали что-то не то. Ещё до того, как вам ответили. Вот это была она.

Тацумаки медленно повернула голову.

Её зелёные волосы зашевелились. Сами по себе. Поднялись над головой, как от статического электричества. Пол под ногами дрогнул. Диван, который только что так ровно стоял, медленно оторвался от пола.

- Как, - сказала Тацумаки. - Ты. Меня. Назвал.

- Сильной! Я сказал «сильной»!

- До этого.

- «Тацумаки-сенсей»?

- ПОСЛЕ ЭТОГО!

И я взлетел.

Вот прям так. Меня подбросило вверх, как мячик, и через секунду я лежал на потолке. Спиной. Прижатый. Как бабочка в коллекции. Тридцать метров над полом.

- Висеть будешь, - сказала Тацумаки снизу, - пока не поймёшь.

И ушла.

* * *

Висел я до вечера следующего дня. Ну, не совсем: ночью меня, видимо, всё-таки отпустили, потому что проснулся я у себя в кровати, укрытый одеялом, и не помнил, как туда попал. Ботинки стояли у кровати. Ровно, носками к двери. Я так никогда не ставлю. А после уроков, когда я пришёл в клуб, меня снова прилепило к потолку прямо на входе. Даже поздороваться не успел.

Так что полдня. Примерно.

И знаете что? Было не так уж плохо.

Внизу шла клубная практика. Все летали, жонглировали, кидали мячи. Я висел над ними и смотрел. Сверху, кстати, было отлично видно, кто как держит предмет, кто напрягается, кто расслаблен. Я, можно сказать, учился.

- Эй! - Снизу помахала девчонка в очках. - Как ты там?

- Нормально, - сказал я. - Вид хороший.

Она хихикнула.

Через час подо мной появилась Марин с пакетом.

- Обед! - сказала она.

Из пакета вылетел онигири. Плавно, ровно, точно. Поднялся на тридцать метров вверх и остановился в сантиметре от моего рта. Не трясся. Не дрожал. Висел.

Я откусил. С лососем.

- Вкусно? - крикнула Марин снизу.

- Очень! - крикнул я с набитым ртом.

За онигири прилетел второй. Потом коробочка сока с трубочкой. Трубочка сама нашла мой рот.

Я висел под потолком, пил сок и думал: а ведь две недели назад Марин не могла вдеть нитку. А сейчас она подаёт мне сок на высоту тридцати метров с точностью до сантиметра.

Когда я допил, я повернул голову к высокому окну под самым потолком. За окном росло дерево. Сакура, уже почти отцветшая. А на ветке, на высоте третьего этажа, сидела...

Я присмотрелся.

На ветке сидела девушка с голубыми волосами. В кружевной наколке горничной. Она смотрела на меня через окно. Сосредоточенно, внимательно. Как будто вела наблюдение.

Наши глаза встретились.

Рэм моргнула. И спрыгнула с ветки вниз. Исчезла.

Я ещё долго смотрел на пустую ветку. Это что сейчас было? Она что, следит за мной?

С первого дня, что ли?

* * *

Вечером, когда все ушли, меня опустили.

Медленно, аккуратно, на пол. Тацумаки висела в воздухе передо мной, скрестив руки.

- Ну? - сказала она.

- Простите, - сказал я. - Я правда не хотел обидеть.

- Повтори, что ты сказал.

- Что вы очень сильная.

- И?

Я подумал.

- И... высокая. Духом.

Тацумаки фыркнула.

- Подхалим.

- Не подхалим, - сказал я. - Честно. Я не хотел вас обидеть. Просто у нас... ну, дома... говорили: мал золотник, да дорог.

- Что такое золотник?

- Это такая... - Я замялся. Я и сам не очень знал. - Маленькая штука. Но очень ценная. Золотая. Маленькая и ценная.

Тацумаки молчала. Долго. Смотрела на меня.

Потом отвернулась. И мне показалось - только показалось, свет в зале был плохой, - что у неё порозовели уши.

- Завтра в шесть, - сказала она. - Не опаздывай. Будет кресло. Тяжёлое.

- Хорошо, Тацумаки-сенсей.

- И диван.

- Хорошо.

- И, - она обернулась через плечо, - если ещё раз назовёшь меня маленькой, повиснешь на неделю.

- Понял.

Она полетела к выходу. На полпути остановилась.

- Золотник, - повторила она, не оборачиваясь. - Хм.

И улетела.

* * *

На рассвете меня ждала Йоруичи. На крыше пансиона. Не спортзала - пансиона, который был метров на десять выше.

- Сегодня новенькое, - сказала она. - Крыши.

- В смысле - крыши?

- В прямом. - Она показала на соседнее здание. Корпус искусств. Между ним и пансионом было метров пять пустоты и метров пятнадцать вниз. - Туда.

Я посмотрел вниз. Внизу была клумба. Мягкая, наверное. С тюльпанами.

- Я не допрыгну.

- Конечно, не допрыгнешь, - сказала Йоруичи. - Шаг Вспышки - это не прыжок. И не бег. Бег - это когда ноги несут тело. А Шаг Вспышки - это когда ты сначала решаешь оказаться там. А ноги догоняют.

- Как это - решаю?

- Вот так.

Она исчезла. И появилась на крыше корпуса искусств. Помахала мне пакетом молока.

- Решаешь! - крикнула она оттуда. - И всё!

Я решил.

Оказался в клумбе.

С тюльпанами.

Второй раз я решил сильнее. Оказался в кустах. Кусты были с шипами. Шиповник, по-моему.

Третий раз я решил так сильно, что у меня заболела голова. Пролетел метра четыре, ударился грудью о край крыши корпуса искусств, повисел, болтая ногами, и сорвался. В тюльпаны.

[Получен навык: Падение с крыши, Ур. 2]

Спасибо, Система. Мне очень нужен этот навык.

К седьмому разу я лежал в тюльпанах и смотрел в небо. Небо светлело. Йоруичи сидела на краю крыши и пила молоко.

И тут мне в голову пришла мысль. Совсем дурацкая.

А что, если... Телекинез. Щит. Пяльцы. Если я могу поставить щит перед мячом - может, я могу поставить его под ногами? И оттолкнуться?

Я поднялся. Отряхнул лепестки. Залез на крышу пансиона по пожарной лестнице. Встал на край.

Решил.

И в тот момент, когда ноги оторвались от крыши, я поставил под ними пяльцы. Не марлю, не ситец - брезент. Плотный, как у армейской палатки. И толкнулся от него ещё раз. В воздухе.

Меня бросило вперёд. Не сильно - метра на полтора дальше, чем раньше. Но хватило.

Я врезался в край крыши корпуса искусств животом. Вцепился руками. Повисел. И на этот раз - подтянулся. Вылез. Встал.

Я стоял на крыше корпуса искусств. Мокрый, весь в лепестках тюльпанов, с царапинами от шиповника. Но стоял.

Йоруичи смотрела на меня. Пакет молока замер у неё возле рта.

- Ты жульничаешь, малыш, - сказала она.

- Не жульничаю, - сказал я, отдуваясь. - А комбинирую.

Секунду она смотрела на меня. Потом откинула голову и расхохоталась. Громко, звонко, на всю спящую Академию.

- Комбинирует он! - Она вытерла глаз. - Ой, не могу! Комбинирует!

- А что, нельзя?

Она перестала смеяться. Посмотрела на меня серьёзно. Тем самым взглядом, кошачьим.

- Можно, - сказала она. - Мне нравится. Но никому пока не показывай.

- Почему?

- Потому что так никто не делает. - Она допила молоко. - А то, что никто не делает, лучше держать при себе. До поры.

[Шаг Вспышки: начальная стадия]

[Телекинез, Ур. 3]

[Получен навык: Щит]

[Синхронизация с Марин Китагава: 40%]

[Уровень повышен!]

[Ваш уровень: 5]

Пятый. Я пятый. Как Рэм.

Ну, то есть, Рэм наверняка уже не пятая. Но всё равно приятно.

* * *

Вечером, после клуба, Марин провожала меня до пансиона. Обычно она болтала всю дорогу. А в этот раз молчала. Шла рядом, теребила свой бант и молчала.

- Ты чего? - спросил я.

- Ничего, - сказала она.

Мы прошли ещё метров сто.

- Слушай, - сказала она. - Через две недели... Золотая неделя. Праздники. И в городе будет фестиваль косплея. Большой. Самый большой в году.

- Ага.

- И... - Марин остановилась. Посмотрела на свои ботинки. Потом на меня. Потом опять на ботинки. Бант у неё на груди медленно поднялся и опустился. - Пойдёшь со мной? В парном? Кайрен и Мирабель?

Она сказала это очень быстро. На одном дыхании. И зажмурилась, как перед уколом.

Я посмотрел на неё. На её зажмуренные глаза. На пальцы, вцепившиеся в бант. На пластырь, который у неё на пальце был уже третий за неделю, потому что она каждый вечер шила, колола пальцы и всё равно шила.

- Пойду, - сказал я.

Марин открыла один глаз.

- Правда?

- Правда.

- Правда-правда?

- Клянусь кружком косплея.

Она открыла второй глаз. И засветилась. Так, что, по-моему, фонари на дорожке стали не нужны.

- Тогда... - Она схватила меня за руки. - Тогда нам надо сшить два костюма! За две недели!

- Два костюма за две недели?

- Ну... - Марин замялась. - Если честно, за три ночи. Потому что у меня ещё зачёт по литературе, и отработка у Шинобу-сенсей за машину, и...

Я засмеялся.

Три ночи. Два костюма. Рыцарь в доспехах и ведьма в платье с вышивкой. С девчонкой, которая две недели назад не могла вдеть нитку.

Смешно.

Глава 10

- Значит, так, - сказала Марин и разложила на столе мангу.

Не одну. Все девять томов. Плюс артбук. Плюс коллекционное издание в коробке. Плюс тетрадку, в которой она с тринадцати лет срисовывала доспехи Кайрена. Плюс распечатки. Плюс фотографии на телефоне. Плюс что-то, что она называла «референсы», и это слово она произносила так, как священник произносит «Святое Писание».

Мы сидели в кружке косплея. Был вечер понедельника. До фестиваля оставалось пять дней.

- Кайрен, - Марин ткнула пальцем в разворот. - Нагрудник. Наплечники. Наручи. Пояс. Плащ. Меч. Сапоги - можно купить, я знаю где. Шрам через бровь - это грим, это я сделаю.

- А Мирабель?

Марин посмотрела на манекен. На недошитое чёрное платье, которое полгода шила мастерица и так и не дошила.

- Мирабель, - сказала Марин медленно, - я дошью сама.

Я посмотрел на неё.

- Сама?

- Сама. - Она сжала кулаки. - Мне осталась вышивка по подолу, рукава и воротник. Вышивка - это самое сложное. Серебряная, по всему низу, узором из шипов и роз. Мастерица сказала, что это две недели работы. У меня пять дней.

- Это три ночи, ты же говорила.

- Ну... три ночи и два дня. Днём у нас уроки.

Я посмотрел на подол платья. Потом на рисунок в манге. Узор был мелкий, сложный, извилистый. Розы, шипы, листья, всё переплетено.

- Марин, - сказал я. - Это очень много.

- Я знаю. - Она подняла на меня глаза. - Поэтому я буду шить не только руками.

И достала из кармана страницу Фрирен.

* * *

С доспехами было проще. Ну, как проще.

Доспехи для косплея, как выяснилось, делают не из железа. Их делают из специальной пены. Такие листы, мягкие, как коврик для йоги, только плотнее. Их режут ножом, греют феном, гнут, клеят, шкурят, грунтуют и красят. И в итоге получается железо. Ну, на вид.

Называлась пена «эва».

- Эва? - переспросил я, когда Марин вывалила на стол рулоны.

- Эва.

- Как Ева? Как у Аски?

Марин подумала.

- Ну... пишется по-другому.

- Не путать с Евой Аски, - сказал я. - Записали.

Марин хихикнула.

Тут выяснилась забавная штука. Марин знала, как делать доспехи. Вообще всё знала. Она пересмотрела, по её словам, «тысячу» видео. Она знала, на какой температуре греть, каким клеем клеить, какой наждачкой шкурить, как сделать, чтобы пена выглядела как старая сталь с царапинами. Она могла прочитать мне лекцию на час.

А руки у неё не слушались.

Нож у неё уходил вбок. Фен перегревал пену, и та пузырилась. Клей оказывался везде, кроме нужного места, включая её волосы. Однажды она приклеила себе ладонь к столу и минут пять сидела, пока я отдирал её растворителем.

А у меня руки слушались. Но я понятия не имел, что делать.

Так что мы поделились. Марин говорила, я делал.

- Режь под углом. Нет, не так. Сорок пять градусов. Да. Вот так.

- Так?

- Да! Теперь грей. Не близко! Сантиметров десять! Пока не заблестит!

- Заблестело.

- Гни! Быстро! Пока не остыло!

Я гнул. Пена гнулась. Получался изгиб нагрудника.

Я пять лет упаковывал на складе всё подряд. Хрупкое, тяжёлое, кривое, мокрое. Я знаю, как обращаться с пеной, с картоном, со скотчем и с плёнкой. Я однажды упаковал люстру из чешского стекла так, что её уронили с погрузчика, и она не разбилась. Так что пена для доспехов - это было почти как дома.

Только склад никогда не превращался в рыцаря.

* * *

Но сначала Марин меня измерила.

Это было... в общем, это было.

- Стой ровно, - сказала она, разматывая сантиметровую ленту. - Руки в стороны.

Я встал ровно. Руки в стороны. Как крест.

Марин подошла и обернула ленту вокруг моей груди. Близко. Очень близко. Я почувствовал запах её волос - клубника и, почему-то, немного клея.

- Не дыши, - сказала она.

Я не дышал.

- Дыши! Но не шевелись!

Я задышал. Не шевелясь. Это, оказывается, сложно.

Марин записала что-то в тетрадку. Потом обернула ленту вокруг талии. Потом вокруг плеч. Потом приложила к плечу - от шеи до края.

И замерла.

- Сорок шесть, - прошептала она.

- Что сорок шесть?

- Ширина плеч. - Она подняла на меня глаза, огромные. - Сорок шесть сантиметров! У всех, кто пытался косплеить Кайрена, было максимум сорок! А у тебя сорок шесть!

- Это много?

- Это ПРАВИЛЬНО! - Марин записала число в тетрадку, обвела его три раза и нарисовала рядом сердечко.

Потом она дошла до рук. Длина руки от плеча до запястья. Обхват бицепса. Ну, того, что у меня было вместо бицепса.

Обхват бицепса Марин записала молча. Без сердечка.

- Ничего, - сказала она тактично. - Наручи будут на подкладке.

* * *

Вообще-то, сидеть в учебном корпусе по ночам было нельзя. Но Шинобу разрешила.

- Три ночи, - сказала она, когда Марин пришла к ней на «разговор о правилах парковки». - В качестве отработки. Китагава-сан будет работать над своим телекинезом. А это же учебная деятельность.

- Спасибо, Шинобу-сенсей!

- Но, - Шинобу подняла палец, - в шесть утра - по кроватям. И Светлов-кун должен быть на крыше у Йоруичи-сан вовремя. Каждый день.

Я пошёл к Йоруичи. Объяснил ситуацию. Йоруичи выслушала, потянула молоко и сказала:

- Три дня без тренировок? Ради косплея?

- Ради искусства.

Она смотрела на меня долго.

- Ладно, - сказала она. - Ради искусства - можно. Но потом наверстаешь. С процентами.

* * *

Первая ночь была ночью выкроек.

Я рисовал на бумаге детали доспехов, вырезал, прикладывал к себе, Марин поправляла. Потом переносил на пену, резал, грел, гнул. К двум часам ночи у меня был нагрудник. Кривоватый, без покраски, белёсый, как недопечённый пирог. Но нагрудник.

Марин в это время разбиралась с платьем. Распарывала то, что мастерица сделала неправильно (а неправильно было много), подшивала подкладку, вшивала рукава. Руками. Медленно, но ровно. Её стежки уже не были похожи на кардиограмму. Скорее на почерк первоклассника - крупно, старательно, иногда криво, но разборчиво.

Около двух я сходил к себе на кухню и через полчаса вернулся с тарелкой, накрытой полотенцем.

- Что это? - спросила Марин, сонно моргая.

- Сырники.

- Сыр... что?

Я снял полотенце. Под ним лежали сырники. Золотистые, пухлые, ещё горячие. Творог, яйцо, мука, щепотка сахара, ванилька. На сковородке до румяной корочки. Сметаны у меня не было - тут её, по-моему, вообще не продавали, - но в холодильнике нашлось варенье. Клубничное.

Марин взяла один. Откусила.

И замерла.

- Это что?! - сказала она с набитым ртом. - Это как чизкейк! Только жареный! И горячий! И... и...

Она съела его в три укуса и потянулась за вторым.

- Бабушкин рецепт, - сказал я.

- Твоя бабушка была гением, - сказала Марин. - Это лучшее, что я ела в жизни. После карри. Нет, до карри! Нет... Не знаю! Дай ещё!

Мы съели двенадцать штук. Ну, я три, а она девять. Потом она откинулась на спинку стула, положила руки на живот и сказала:

- Ты готовишь.

- Ну, да.

- Ты готовишь. И шьёшь. И чинишь машинки. И делаешь доспехи. - Она посмотрела в потолок. - В манге мужчины только рычат. А ты сырники делаешь.

- Я тоже могу порычать, если надо.

- Не надо! - испугалась Марин. - Сырники лучше!

* * *

Вторая ночь была ночью вышивки.

Я грел пену для наплечников, а Марин сидела перед платьем. Подол был разложен на столе. По нему мелом был нанесён узор - розы, шипы, листья. Длинный, на весь подол, метра три.

Рядом лежала страница Фрирен. Марин смотрела на неё уже минут двадцать. Не двигаясь.

- Марин?

- Тихо, - сказала она. - Я думаю.

Я замолчал.

Она взяла иголку. Положила её на ладонь. Вдела нитку - серебряную - руками. Это у неё уже получалось с первого раза, за неделю научилась. Положила иголку с ниткой на стол, рядом с подолом.

Посмотрела на схему ещё раз.

И подняла руку.

Иголка дрогнула. Приподнялась над столом. Совсем чуть-чуть. Замерла в воздухе. Не тряслась. Не дрожала. Висела.

Марин не дышала.

Иголка медленно повернулась остриём вниз. Опустилась к ткани. Коснулась меловой линии.

Прошла сквозь ткань.

Вынырнула с другой стороны. Потянула за собой нитку. Ровно. Аккуратно. Нитка легла по линии мела. Иголка развернулась и пошла обратно.

Стежок.

Ещё один.

Ещё.

Я стоял с феном в руке. Фен гудел, пена у меня в руке пузырилась, но я не замечал.

Марин шила телекинезом.

Медленно. Очень медленно, стежок в несколько секунд. Но ровно. Каждый стежок - по линии. Каждый - одинаковой длины. Как машинка. Как бабушка.

Она провела так стежков двадцать. Потом иголка замерла. Марин опустила руку.

И я увидел, что она плачет.

Тихо. Без звука. Просто слёзы текли по щекам и капали на стол, рядом с подолом. Она даже не вытирала их.

- Марин...

- Я шью, - сказала она шёпотом. - Я шью, Макс. Я. Сама.

Я выключил фен. Подошёл. Не знал, что сказать. Сел рядом. Положил руку ей на плечо.

- Ты шьёшь, - сказал я.

Она кивнула. Шмыгнула носом. Вытерла лицо рукавом. Посмотрела на подол. На двадцать ровных серебряных стежков.

- Ещё, - сказала она. И подняла руку.

Через час у неё в воздухе висели две иголки. Через два часа - три. Они шли по подолу одновременно, с разных концов, как маленькие серебряные рыбки. Марин сидела, закрыв глаза, и вела их. Губы у неё шевелились. По-моему, она с ними разговаривала.

«Иголка любит, когда с ней разговаривают».

Я вернулся к своим наплечникам. Грел, гнул, клеил. Иногда поглядывал на неё. И, знаете, мне было так спокойно, как не было уже очень давно. Мы молчали. Иголки тихо шуршали в ткани. Фен гудел. Где-то за окном пела ночная птица.

Около трёх Марин, не открывая глаз, спросила:

- Макс. А кем ты хотел стать, когда был маленький?

Я подумал.

- Космонавтом.

- Правда?

- Ага. Мне бабушка говорила, что папа - космонавт. Улетел. Вот я и хотел тоже. Чтобы, ну... слетать к нему.

Марин открыла глаза и посмотрела на меня.

- А он правда космонавт?

Я вспомнил фотографию. Мужчина с бородой, с морщинками у глаз. Уклейка-монстр.

- Нет, - сказал я. - Рыбак.

Марин засмеялась. Тихо, сонно.

- А ты? - спросил я. - Кем хотела стать?

- Мамой, - сказала она.

- Мамой?

- Ну... Как мама. Модельером. - Она снова закрыла глаза. Иголки продолжали шуршать. - Чтобы она...

Она не договорила. Я не стал переспрашивать.

* * *

Третья ночь была ночью покраски.

Доспехи надо было превратить из белёсой пены в старую, видавшую виды сталь. Сначала грунт, чёрный. Потом серебро. Потом сухая кисть: набираешь краску, почти всю вытираешь о тряпку и легонько ведёшь по выступам. И пена превращается в металл. Прямо на глазах. Потом красные вставки - Кайрен же Багровый рыцарь. Потом царапины, сколы, грязь в щелях.

Марин руководила. Я красил. У меня все пальцы были серебряные, на носу была красная полоса, а одна прядь волос стала чёрной от грунта.

Плащ я сшил на маминой машинке Марин. Длинный, тяжёлый, тёмно-красный, с подкладкой. Машинка урчала, как довольная кошка. Ни разу не кусанула.

Марин дошила вышивку к четырём утра. Последняя роза на подоле, последний шип. Три иголки опустились на стол, рядышком, как усталые солдатики.

А потом был грим.

- Сиди смирно, - сказала Марин, вооружившись кисточкой. - Шрам.

Она наклонилась ко мне. Близко. Её лицо было в десяти сантиметрах от моего. Я видел каждую ресничку. Каждую веснушку на носу - у неё, оказывается, были веснушки, маленькие, под тональником не видно. Она закусила губу от сосредоточенности. Кисточка щекотала мне бровь.

Я сидел смирно. Очень смирно. Как никогда в жизни.

Сердце, правда, стучало так, что, по-моему, слышно было в соседнем корпусе.

- Всё, - сказала Марин и отодвинулась. - Смотри.

В шесть утра, когда за окном вставало солнце, мы стояли перед зеркалом в полный рост.

Я - в доспехах. Нагрудник, наплечники, наручи, пояс. Красный плащ до пола. Сапоги, которые Марин где-то достала. Меч - тоже из пены, но не отличишь. Шрам через бровь. Волосы зачёсаны назад.

И она. В чёрном платье с серебряной вышивкой по подолу. Розы, шипы, листья - переливались в утреннем свете. Белый парик, длинный, до пояса. В руке посох - из пены, тоже моей работы, с «кристаллом» из эпоксидной смолы. На лице - бледный грим, тёмные губы, острые стрелки.

Мы стояли и смотрели.

В зеркале были рыцарь и ведьма. Ну, или пацан со склада в рыцарском костюме и гяру с пластырем на пальце. Но если не присматриваться - рыцарь и ведьма.

- Это мы, - сказала Марин.

- Это мы.

- Это мы сделали.

- Мы.

Она повернулась ко мне. Глаза у неё были мокрые, и стрелки потекли.

- Стрелки потекли, - сказал я.

- Плевать, - сказала Марин. - Перерисую.

[Синхронизация с Марин Китагава: 55%]

* * *

Фестиваль проходил в городе, в огромном выставочном центре на берегу залива. Мы ехали туда на том самом белом поезде, который я видел из окна в первый день. Ехали в костюмах. Вагон был полон, и весь вагон смотрел на нас.

Шинобу отпустила нас до десяти вечера. И выдала мне свисток.

- Если что-то случится, Светлов-кун, свистите, - сказала она.

- И что тогда?

- Тогда кто-нибудь придёт, - улыбнулась Шинобу.

Кто - она не уточнила.

На соседнем сиденье в вагоне, кстати, всю дорогу сидел чёрный кот. Без хозяйки. Смотрел в окно. Когда мы выходили, его уже не было.

У выставочного центра была очередь. Длинная, на полкилометра. И вся очередь была в костюмах. Ведьмы, феи, воительницы, девочки-волшебницы, роботы, монстры, вампирши, принцессы. Куча, куча мужских персонажей - но все их косплеили девчонки. С нарисованной щетиной, с ватой в плечах, с низким голосом, который они старательно изображали.

Мы встали в конец очереди.

- Ого, - сказала девушка перед нами, в костюме какого-то пирата с бородой из пакли. - Смотри, какой реалистичный косплей мужчины.

- Где?

- Вон. Рыцарь.

Её подруга обернулась. Посмотрела на меня. Прищурилась.

- Ничего себе. Как она это сделала? Смотри, какая шея!

- Это грим.

- У неё даже кадык нарисован! Смотри!

- Он не нарисован, - сказал я.

Тишина.

Девчонка-пират медленно, очень медленно подняла глаза от моего кадыка к моему лицу.

- Что? - сказала она.

- Не нарисован, - повторил я. - Настоящий.

Секунда.

- ОН НАСТОЯЩИЙ!!!

* * *

Я не помню, что было дальше. Ну, то есть, помню, но кусками.

Очередь развернулась. Вся. Полкилометра. Ко мне побежали. Ведьмы, феи, роботы, принцессы, пират с бородой из пакли. Кто-то кричал «мужчина!», кто-то кричал «Кайрен!», кто-то просто кричал. Вспышки фотоаппаратов. Телефоны. Кто-то пытался потрогать плащ, кто-то - наплечник, кто-то - меня самого. Меня толкали, тянули, пихали. Охрана выставочного центра бежала к нам с другого конца площади. По-моему, тоже чтобы сфотографироваться.

И Марин.

Марин держала меня за руку. Крепко. Обеими руками. И вела сквозь толпу.

- Фото - через меня! - кричала она. - Трогать нельзя! Он Кайрен! Он меня охраняет! В смысле, я его охраняю! В смысле, мы друг друга охраняем! Пропустите ведьму!

Толпа почему-то пропускала.

А я смотрел на неё. На её белый парик, растрепавшийся от толкотни. На серебряную вышивку, мелькавшую под ногами. На её лицо.

Она сияла. Вот правда. Она сияла так, что вспышки фотоаппаратов на её фоне были просто искорками. Её толкали, на неё наступали, ей кричали в ухо - а она шла и сияла.

Потому что это был её день. Первый раз в жизни.

* * *

Потом был конкурс.

Нас вытолкнули на сцену. Ну, как вытолкнули. Организаторы увидели, что творится, схватились за голову и решили, что безопаснее всего меня поставить туда, где меня будет видно всем сразу, а не туда, где до меня можно дотянуться.

Мы стояли на сцене. Зал внизу - тысячи две человек. Тишина.

- Сцена, - шепнула Марин. - Из седьмого тома. Клятва. Ты помнишь?

Я помнил. Она заставила меня прочитать все девять томов за неделю. Седьмой том. Мирабель прокляла Кайрена, но он всё равно остаётся. Всё равно встаёт на колено. И говорит клятву.

Я опустился на колено. Меч воткнул в сцену перед собой. Ну, приставил - пена в доски не втыкается. Склонил голову.

Марин подняла посох.

И тут случилось то, чего я не ожидал. Её белые волосы поднялись. Медленно. Плавно. Как будто под водой. Подол платья поднялся тоже, раскрылся вокруг неё, как чёрный цветок с серебряными розами. Мой плащ за моей спиной поднялся и развернулся - красный, огромный, как крыло.

Телекинез. Но не такой, как раньше. Не взрыв, не карри на потолке, не дыра в стене. Точный. Красивый. Каждая прядь, каждая складка - там, где надо.

Зал ахнул.

Я поднял голову и посмотрел на неё. Она смотрела на меня сверху вниз. Как Мирабель. Холодно, гордо и с такой тоской в глазах, что у меня перехватило горло.

И я сказал. Не по манге, а как получилось. По памяти.

- Пока стоит мой меч, ни одна беда тебя не коснётся. Ты можешь проклинать меня сколько хочешь. Я всё равно останусь.

Зал молчал. Секунду, две.

А потом взорвался.

* * *

Нам дали специальный приз.

На табличке было написано: «За историческую достоверность».

Я до сих пор не знаю, что это значит. Наверное, то, что я был единственным в истории фестиваля рыцарем, у которого кадык был не нарисован.

Марин держала табличку двумя руками, прижимала к груди и улыбалась так, что я боялся, у неё треснут щёки.

А потом, когда мы уже спустились со сцены, к нам подошла девочка. Маленькая, в костюме феи, с крылышками из проволоки и капрона. Посмотрела на платье Марин. На вышивку. Потрогала подол. Осторожно, одним пальчиком.

- Какой костюм красивый, - сказала она. - Сама шила?

Марин замерла.

Я видел, как она замерла. Видел, как у неё дрогнули губы. Как она посмотрела на подол. На серебряные розы. На три ночи, на пластыри, на иголки в стене.

- Да, - сказала она. - Сама.

Потом посмотрела на меня. И добавила:

- Вместе.

* * *

Обратно мы ехали последним поездом. В вагоне было пусто. Марин спала у меня на плече. Белый парик она сняла и держала на коленях, как котёнка. Табличку прижимала к груди даже во сне.

От станции до Академии надо было идти пешком минут двадцать. Вдоль канала, по набережной, где горели фонари и в воде отражались огни. Тёплый вечер. Где-то далеко играла музыка. Пахло водой и цветущей глицинией.

Марин проснулась, когда мы вышли из поезда. Шла рядом, медленно, держа в одной руке посох, а в другой парик. Я нёс шлем под мышкой и плащ на плече.

Мы долго молчали.

- Знаешь, - сказала Марин вдруг. - Моя мама - модельер.

Я посмотрел на неё.

- Очень известная. Китагава. Ну, «Ателье Китагава». Слышал?

- Нет, - сказал я.

- Её платья носят... ну, все. Президентши. Актрисы. Королевы. - Марин улыбнулась. Как-то криво. - У неё тоже телекинез. Как у меня. Только она шьёт сотней иголок одновременно. Сотней, представляешь? Я один раз видела. Она стоит посреди мастерской, руки так вот, - Марин развела руки в стороны, - а вокруг неё сто иголок, и все шьют. Одновременно. Разные платья. Как оркестр.

- Ого.

- Ага. - Марин помолчала. - Она всё время в разъездах. Париж, Милан, Нью-Йорк, Токио. Недели моды. Показы. Клиентки. Я её вижу... ну, раз в два месяца. Может, в три. На день рождения она всегда звонит. Всегда. Ни разу не пропустила.

Она остановилась у парапета набережной. Посмотрела на воду.

- Я выросла в квартире на сороковом этаже, - сказала она. - Очень большой. Пять комнат. Домработница приходила два раза в неделю, готовила и убиралась. А остальное время я была одна. Смотрела аниме. Читала мангу. Разговаривала с героями. Вслух. - Она хмыкнула. - Сейчас смешно, а тогда...

- А подруги?

- Были. - Марин пожала плечами. - Ну, сначала были. Потом им становилось со мной скучно. Или я была слишком громкая. Или слишком странная. Мне нравилась «Клятва», а им нравились айдолы. Я рассказывала им про доспехи, а они смотрели на меня, как на дуру. В общем, друзей у меня почти не было.

Она повертела в руках парик.

- Мама шьёт сотней иголок сразу, - сказала Марин тихо. - А мне ни разу не показала, как одной.

Я молчал. Что тут скажешь?

- Она не плохая, - быстро добавила Марин. - Правда. Она меня любит. Просто у неё... работа. Она очень много работает. Чтобы у меня всё было. Квартира, деньги, всё. У меня всегда всё было.

- Кроме неё, - сказал я.

Марин не ответила. Только кивнула. Один раз.

Мы постояли. Вода тихо плескалась о парапет.

- Ты первый, - сказала Марин, - кто сшил что-то вместе со мной.

Она повернулась ко мне. Глаза у неё блестели в свете фонарей.

- Первый. Вообще. За всю жизнь.

И я вдруг понял одну простую вещь. Мы с ней похожи. Совсем разные - она гяру, я мужик со склада; у неё мама-модельер, у меня бабушка-швея; она громкая, я так себе. Но мы оба долго жили одни. По-своему.

- Знаешь, - сказал я, - я тоже раньше жил один. Ну... долгая история. Почти четыре года. Приходишь домой, а там тихо. Включаешь телек, просто чтобы кто-то разговаривал. Ешь перед телеком. Засыпаешь перед телеком. А утром на работу. - Я пожал плечами. - Так что я понимаю. Немножко.

Марин смотрела на меня.

- А теперь? - спросила она.

- А теперь у меня есть кружок косплея, - сказал я. - И кое-кто, кто прилепил моё карри к потолку.

Она засмеялась. Тихо, сквозь слёзы. Потом протянула руку и взяла мою. Просто так. Не чтобы тащить куда-то. Просто взяла.

И мы пошли дальше. Молча. Держась за руки. Рыцарь и ведьма. По набережной, под фонарями, к Академии.

[Синхронизация с Марин Китагава: 75%]

[Открыта продвинутая техника: «Точный телекинез»]

[Скрытое задание выполнено: «Парный косплей»]

[Уровень повышен!]

[Ваш уровень: 6]

[Получен титул: Рыцарь Кайрен (неофициально)]

Я посмотрел на окошко и тихо хмыкнул. Неофициально. Ну, спасибо, что хоть так.

* * *

У ворот пансиона Марин отпустила мою руку.

- Спасибо, - сказала она.

- Тебе спасибо.

- Нет, тебе. - Она подняла табличку. - «За историческую достоверность». Я её на стену повешу. В кружке. Над машинкой.

- Хорошее место.

Марин постояла ещё секунду. Потом вдруг шагнула ко мне, быстро чмокнула в щёку - в ту, где был нарисован шрам, - и отпрыгнула назад. Красная, как плащ Кайрена.

- В следующий раз - «Сестрички-ведьмочки»! - выпалила она. - Там тоже есть парень! Ну, почти! Он кот!

И убежала. Обернулась на бегу, помахала посохом. Чуть не врезалась в фонарь. Увернулась. Помахала фонарю.

Я стоял у ворот и держался за щёку. Грим с неё, наверное, смазался. Шрам Кайрена.

Ну и пусть.

Я пошёл к пансиону через двор. Под сакурой было темно, только фонарь у входа светил жёлтым. Лепестки уже почти облетели, лежали на дорожке розовым ковром.

И где-то в темноте, под деревом, тихо звякнула цепь.

Я остановился. Обернулся.

Никого. Только лепестки. Только тень от фонаря.

Я постоял немного, послушал. Тишина.

Ладно. Надо будет как-нибудь спросить у Рэм, что она делает по ночам в кустах.

Но не сегодня. Сегодня я рыцарь.