Я попал к оркам и теперь строю княжество на границе с королевством.

Глава 1. Грузовик. Серьёзно?

Последнее, что помнил Артём, это мокрый асфальт, пакет с лапшой быстрого приготовления и ребёнок, выбежавший на дорогу за мячом.

День был обычный, из тех, которые не запоминаются вообще. С утра он полтора часа объяснял пожилому мужчине, что умная колонка не станет умнее оттого, что на неё кричат. Потом продал два чайника, один ноутбук и чехол для телефона, который покупатель назвал «слишком чехлистым». В обед забыл поесть. Вечером закрыл кассу, сдал смену, забыл снять бейджик и пошёл к остановке через дворы, потому что так было на три минуты короче.

Мяч выкатился из-за припаркованной машины. Следом за мячом выбежал мальчишка лет шести. Артём даже не успел подумать. Он просто оказался на проезжей части, схватил мальчишку за капюшон и швырнул обратно на тротуар, как швыряют мешок.

Дальше были свет, гудок и очень короткая мысль: «Только не грузовик».

Это был грузовик.

Когда он открыл глаза, вокруг было белое. Не потолок, не стена, а просто белое во все стороны, без теней и без горизонта. Артём полежал, потом сел и первым делом проверил карман рубашки. Бейджик был на месте: «Артём С., консультант». Пакет с лапшой исчез.

— Ну конечно, — сказал он в пустоту. — Ну конечно.

— Добро пожаловать, — раздался мягкий голос. — Артём Сомов, тридцать один год, вы...

— Умер. Да, я понял. Грузовик, белая комната, сейчас вы скажете, что это не моя вина. Можно один вопрос?

Перед ним стояла девушка в струящемся платье, с золотистыми волосами и лицом человека, который заранее отрепетировал сочувственную улыбку. Улыбка на секунду дрогнула.

— Да?

— Грузовик. Серьёзно? — Артём встал и отряхнул брюки, хотя пыли здесь не было. — Вы управляете жизнью и смертью, у вас в распоряжении вся вселенная, а вы выбрали способ, который придумали в две тысячи каком-то году и с тех пор пересказываете в каждом втором тайтле. Не могли что-нибудь поновее? Ну, не знаю. Лифт. Метеорит. Странная грибная пицца.

— Грузовик считается надёжным, — осторожно ответила девушка.

— Это не аргумент, это отписка.

— У нас есть регламент.

— У вас есть регламент, — повторил Артём и вдруг понял, что говорит тем самым голосом, которым в магазине объясняет покупателю, почему телевизор за пятьдесят тысяч не включается без розетки. — Давайте я вам подскажу. Это отличный вариант, но есть нюанс: он очень предсказуемый.

Девушка моргнула. Потом достала из воздуха папку и быстро пролистала, явно проверяя, что делать, если клиент недоволен.

— Так, — сказала она. — Реакция «возмущение способом смерти». Это... это нормально. Позвольте представиться. Меня зовут Лиэнна, я младшая богиня перерождений, отдел переселения душ. Сегодня я буду вашим...

— Специалистом, — подсказал Артём.

— Консультантом, — поправилась Лиэнна, и в её голосе мелькнуло что-то очень человеческое. — Да. Консультантом.

Они посмотрели друг на друга. Артём заметил, что у богини под глазами тоже залегли лёгкие тени, а платье, если присмотреться, было чуть измято на локтях. Видимо, смена у неё тоже выдалась долгая.

— Вы давно тут работаете? — спросил он.

— Четыреста лет.

— И всё время одно и то же?

— В основном да, — призналась Лиэнна, и улыбка у неё стала настоящей, усталой и живой. — Приходит человек, я объясняю, что случилось, он плачет или возмущается, я предлагаю новый мир, он соглашается. Иногда торгуется, что выбрать. Обычно берёт силу. Все берут силу.

— А ребёнок? — спросил Артём. — Тот, за мячом. С ним всё нормально?

Лиэнна на секунду замолчала. Потом открыла папку, нашла нужную страницу и кивнула.

— Живой. Испугался, поцарапал колено, мама ругала его и обнимала одновременно. Вы выкинули его на тротуар очень... энергично.

Артём перевёл дух. Что-то тяжёлое, о чём он даже не знал, что держал, отпустило его.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Тогда давайте дальше.

— Вы удивительно быстро успокоились.

— Я тридцать один год привыкал к тому, что всё идёт не по плану. Просто обычно это заканчивалось возвратом товара.

Лиэнна засмеялась, тут же прикрыла рот рукой и вспомнила, что она на работе.

— Дальше по сценарию, — сказала она, — я предлагаю вам переродиться в другом мире, где вы получите особую способность и...

— И королевство в опасности, — кивнул Артём. — Злой король, или демон, или орден, у которого что-то украли. Вы скажете, что я «избранный», я, конечно, начну отнекиваться. Потом, через две главы, выяснится, что у моего навыка есть скрытая сторона, о которой вы «забыли» предупредить.

Лиэнна закрыла папку. Очень медленно.

— Вы что, читали нашу документацию?

— Я смотрю аниме по вечерам под ужин. Это почти то же самое.

Повисла тишина. Где-то в белом пространстве, если прислушаться, тихо гудела вентиляция, которой там быть не могло.

— Ладно, — вздохнула Лиэнна и заметно расслабила плечи. — Раз вы всё знаете, давайте без церемоний. Мир называется Эрвения. Королевство там называется Ирдан, король тоже есть, всё как вы описали. Вы будете переселены с сохранением памяти, получите знание местных языков и один дар. Точка появления выбирается случайно.

— Случайно? — переспросил Артём. — Или по регламенту?

— Это одно и то же.

— Понятно. А дар какой?

— Вы хотите сами выбрать или чтобы я подобрала?

— А что в комплекте?

— Могу дать огромную силу.

— С изъяном?

— Ну... с небольшим.

— Дальше.

— Могу дать бессмертие.

— С изъяном?

— Тоже с небольшим.

— Вот видите, — устало сказал Артём. — А потом в отзывах пишут, что продавец не предупредил.

Лиэнна посмотрела на него так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на редком, но понятном языке.

— Есть ещё один вариант, — медленно произнесла она. — Он не очень эффектный. Называется «Дар понимания». Вы будете видеть, для чего предназначена любая вещь и чего на самом деле хочет любой человек. Не мысли, не тайны, а именно то, что ему нужно, даже если он сам этого не знает.

Артём хотел по привычке возразить, но осёкся.

— То есть как в магазине, — сказал он. — Приходит человек за самым дорогим ноутбуком, а ему нужен просто ноутбук, чтобы внуку фотографии показывать.

— Примерно так.

— А изъян есть?

Лиэнна отвела глаза.

— Изъян есть, — призналась она. — Но он маленький.

— Все так говорят.

— Обычно это правда!

Артём помолчал. Он вспомнил, сколько раз за годы работы отпускал людей, которые уходили с ненужным товаром, потому что ему было лень докопаться до того, чего они хотят. Он всегда знал, чего они хотят. Просто считал, что это не его дело.

— Ладно, — сказал он. — Согласен. Только при одном условии.

— Каком?

— Когда всё это закончится, вы мне объясните, почему именно грузовик.

Лиэнна посмотрела на него с усталой нежностью.

— Вы не первый, кто спрашивает.

— И что вы отвечаете?

— Что так проще всего оформить документы.

Артём открыл рот, чтобы возмутиться, но белый пол под ногами стал прозрачным, потом исчез вовсе, и он полетел вниз, успев только крикнуть:

— Я оставлю отрицательный отзыв!

Ответа он не услышал. Зато услышал ветер, почувствовал запах дыма и мокрой шерсти и ударился обо что-то твёрдое и холодное.

Потом стало тихо.

Артём лежал на спине и смотрел в серое небо. Оно было низкое, плотное, обещало то ли дождь, то ли снег. Он пошевелил пальцами, потом руками, потом ногами. Всё работало. Голова гудела, во рту был привкус железа, но он был жив, во всяком случае, настолько, насколько может быть жив человек, уже умерший один раз за день.

«Ладно, — подумал он. — Смотрим по списку. Появился. Цел. Лежу в траве. Сейчас, по всем правилам, надо услышать чей-то голос».

Над ним нависла огромная зелёная физиономия с нижними клыками размером с большой палец.

— Живой, — сообщила физиономия густым басом и ткнула Артёма пальцем в щёку.

Артём закричал.

Он кричал не потому, что было больно или страшно, хотя страшно было. Он кричал потому, что ждал девушку. Ждал эльфийку, или крестьянку, или на худой конец старика с бородой. А получил зелёное лицо, широкое, с узкими глазами под тяжёлыми бровями и мимикой человека, который слегка озадачен, но пока не решил, чем именно.

— Чего орёшь? — спросил орк. — Я не кусаюсь. Ещё не решил.

— Вы говорите по-русски, — выдавил Артём.

— Не знаю, что такое «по-русски», но ты говоришь на человеческом, а я на человеческом тоже умею. Учили. — Орк усмехнулся. — Значит, с неба упал не зря. Хоть поговорить есть с кем.

Он был выше Артёма почти на голову, и это при том, что сидел на корточках. Кожа у него была зелёная, как мох на северной стороне камня, плечи широкие, руки жилистые, с толстыми запястьями. Не громила из тех, что рвут цепи и сокрушают крепости, скорее такой, кто весь день таскает брёвна и вечером ещё способен помахать топором. Одет он был в жилетку из шкуры и штаны из грубой кожи, на шее висел шнурок с костяными бусинами, а левое ухо было разорвано и сросшееся криво.

— Меня Мурк зовут, — сообщил орк. — Я тебя нашёл. Значит, ты пока мой.

— В каком смысле «ваш»?

— В таком, что кормить не я буду, а вот отвечать за тебя буду я. — Мурк вздохнул с тоской человека, которому очень не хочется отвечать. — Вставай, что ли. Вождь смотреть будет.

Артём медленно сел и осмотрелся.

Они находились на краю узкого каменистого ущелья. Скалы вокруг были красные, ржавые, с тёмными жилами в трещинах. Далеко за равниной, на самом краю неба, виднелись башни и белая полоска стены. Внизу, вдоль журчащего ручья с оранжевой водой, стояли шатры из шкур, горели костры, вились дымки. Орков было много, пожалуй, сотни две, если считать детей. Взрослые занимались делами: кто-то скоблил шкуры, кто-то тащил мясо, кто-то стучал молотом у дальней скалы, где виднелась кузница. Но при виде упавшего с неба человека все, как по команде, остановились и повернули головы.

В стойбище стало очень тихо.

Артём проглотил слюну и почувствовал, как что-то знакомое поднимается изнутри, тот самый привычный, спасительный тон.

— Добрый день, — сказал он и встал, отряхиваясь. — Прошу прощения за беспокойство. Я, наверное, немного неожиданно.

— Неожиданно — это мягко сказано, — согласился Мурк.

Идти пришлось через всё стойбище. Орки провожали его взглядами, кто-то ворчал, кто-то шептался, дети выскакивали из-за шатров, тыкали пальцами и убегали обратно. Один орчонок, лет десяти, с ещё маленькими, только прорезавшимися клыками, подбежал вплотную и внимательно обнюхал рукав его рубашки.

— Он пахнет странно, — заявил мальчишка. — Как железо, только не как настоящее.

— Это пластик, — сказал Артём.

— Что?

— Неважно.

— Зуг, а ну прочь, — лениво велел Мурк, и мальчишка исчез.

Они дошли до большого костра в центре стойбища, где на сложенных из камней уступах сидели орки постарше, а в центре, скрестив руки на груди, стоял самый широкий из них. Седой, с тяжёлым подбородком, с ожерельем из клыков на шее и шрамом через всё лицо. Он не двигался, не хмурился, просто смотрел на Артёма, как на задачу, которую нужно решить до вечера.

— Вождь, — сказал Мурк. — Оно упало с неба. Будем есть или как?

Артём почувствовал, как спина выпрямляется сама, а голос становится ровным и приветливым.

— Давайте я вам подскажу, — сказал он. — Это отличный вариант, но есть нюанс: я, скорее всего, ужасен на вкус.

Вокруг раздались приглушённые смешки. Вождь не улыбнулся, но левый уголок его рта дрогнул.

Артём хотел зажмуриться, но тут что-то щёлкнуло в голове, будто в замке провернулся ключ, и он вдруг увидел.

Не мысли и не тайны. Просто то, чего хочет этот орк. Он хотел, чтобы племя пережило зиму. Ещё он хотел спать, потому что не спал уже третью ночь. И ещё, совсем глубоко, хотел, чтобы кто-нибудь наконец сказал ему, что он всё делает правильно.

Это было странное чувство. Как будто на секунду он оказался за прилавком и смотрел на покупателя, который зашёл «просто посмотреть», а на самом деле уже месяц копит на что-то конкретное и стесняется спросить.

«Дар понимания, — подумал Артём. — Ну конечно».

Во рту появился привкус железа, а в ушах тонко зазвенело, как после слишком громкой музыки. Богиня говорила про изъян. Похоже, это был он, или хотя бы его начало.

Вождь подошёл ближе и склонился над ним. От него пахло дымом, кожей и усталостью. Артём проглотил ком в горле и постарался выглядеть как человек, который умеет решать проблемы.

— Так, — сказал он. — Судя по всему, у вас тут кризис с запасами. Давайте разберёмся, чем я могу помочь.

Вождь долго молчал. Потом выпрямился, посмотрел на остальных и сказал:

— Он говорит как торговец.

По рядам прошёл ропот. Кто-то плюнул в костёр, кто-то презрительно скривился. Слово «торговец» в устах орка звучало примерно как «сборщик налогов».

— Совет решит, — наконец произнёс вождь. — Мурк, не спускай с него глаз.

Артём промолчал. Он вспомнил башни на горизонте, которые успел заметить, пока лежал наверху, и решил, что это, наверное, и есть королевство.

«Значит, оно совсем рядом», — подумал он.

Что делать дальше, он не имел ни малейшего понятия. Но впервые за много лет ему этого хотелось.

Глава 2. Ошейник

Судьбу Артёма решали при нём, вслух и без малейшего стеснения, как решают, что делать с найденным на дороге кошельком.

Совет собрался тут же, у большого костра. Вождя, того самого седого орка со шрамом, звали Урдаз. Он сел на плоский камень посреди круга, остальные расположились кто где: старшие воины на уступах, женщины у огня, орчата на крышах шатров. Артёма поставили в центр и забыли о нём, потому что спорили о нём же.

— Есть, — сказал коренастый орк с обожжёнными руками и фартуком кузнеца. — Мяса мало, а этот тощий, но вдвоём с ним на зиму хватит. Мясо есть мясо.

— Ты его нюхал? — возразила крепкая орчиха с половником в руке. — Оно пахнет железом. Отравимся.

— Тогда продать, — предложил кто-то с дальнего конца. — Торговец скоро приедет. Он любого купит.

— Кто купит такого дохлого? Ему цена ломаный клык.

— Я вообще-то здесь, — вставил Артём.

Все повернули головы. Он остро почувствовал себя новичком на планёрке, который открыл рот раньше времени.

— Мне кажется, — сказал он как можно мягче, — что вы недооцениваете такие варианты, как переговоры. Я мог бы, например, объяснить, чем мог бы быть вам полезен. У меня есть навыки коммуникации, я умею работать с людьми, разбираюсь в технике, ну... то есть, у вас её нет, но я мог бы быстро освоиться...

— Что он несёт? — спросил кузнец.

— Кажется, предлагает себя в найм, — задумчиво ответила орчиха с половником.

— Он предлагает нам себя? — переспросил кто-то.

— Как товар, — уточнила она. — Правда, товар странный.

Сзади, из полумрака, раздался сухой голос:

— Дайте посмотреть.

Круг расступился. К Артёму, опираясь на кривую палку, подошла старая орчиха. Кожа у неё была серая, как остывшая зола, нижний клык обломан почти под корень, а светлые глаза смотрели так цепко, что Артёму захотелось проверить, не забыл ли он застегнуть все пуговицы. Она была ниже других орков, сутулая, но остальные примолкли, когда она вышла вперёд.

— Гхара, — шепнул Мурк за спиной Артёма. — Знахарка. Она видит то, что другие не видят. Не вздумай врать.

Старуха обошла Артёма по кругу, потом ещё раз. Ткнула пальцем в грудь, приподнялась на цыпочки и заглянула ему в глаза, оттянув веко жёсткой, шершавой рукой. Понюхала рукав рубашки. Потом воротник. Потом бейджик и долго разглядывала непонятные значки.

— «Артём С., консультант», — прочитал вслух Артём. — Это моё имя и должность.

— Не читай, — оборвала Гхара. — Не по-нашему.

Она отступила на шаг и обернулась к вождю.

— Он не из наших краёв, Урдаз.

Над костром пронёсся шепот.

— Это я и без тебя вижу, — сказал Урдаз. — С неба упал.

— Ты не понял. Дело не в том, как он упал. Он пахнет чужим железом и чужим небом. От него тянет силой, но силой особенной. Не боевой. Тонкой. — Гхара прищурилась. — Такая сила бывает у тех, кто умеет влезать людям в головы.

— Я не влезаю, — быстро сказал Артём. — Я просто вижу, что людям нужно. Это разные вещи.

— Именно это и говорит тот, кто влезает, — отрезала знахарка.

Артём вздохнул. Хотелось объяснить, что это не угроза, что он просто продавец из магазина, что самое опасное, что он делал в жизни, это открывал упаковки канцелярским ножом. Но по лицам вокруг было понятно: чем больше он оправдывается, тем больше похож на то, что Гхара только что описала.

— Тогда убить, — просто сказал кто-то. — Если он опасный.

— Или использовать, — возразил другой. — Если он полезный.

Урдаз поднял руку, и все замолкли.

Вождь долго смотрел на Артёма. Артём смотрел в ответ и старался не моргать. Мыслей дар не читал, но по лицу вождя и без него было видно, что Урдаз взвешивает не «убить или не убить», а «сколько это будет стоить племени». Чужак, который умеет говорить как торговец и от которого пахнет чужим железом, мог оказаться и находкой, и бедой. И в любом случае лишним ртом.

— Работать будет, — сказал наконец Урдаз. — Кто не работает, тот не ест. Кто сбежит, тот не вернётся.

— Позвольте уточнить, — начал Артём тем самым голосом, — я, безусловно, готов внести свой вклад, но хотелось бы понимать рамки...

— Гхара.

Знахарка молча кивнула, отошла к своему шатру и через минуту вернулась, неся что-то в тряпице. Развернула. На тряпице лежал тёмный железный обруч, покрытый мелкими рунами, выбитыми так тонко, что казались трещинами.

— Это что, ошейник? — спросил Артём. — Рабский ошейник? Серьёзно? Это же вторая серия, а не...

Он замолчал. Лиэнна была права: жанр не отпускает.

— Стой смирно, — велела Гхара.

Обруч щёлкнул на шее, руны на миг вспыхнули красным и погасли. Железо оказалось тёплым, почти живым, и от этого было в тысячу раз хуже, чем если бы оно было холодным. Артём провёл по нему пальцами. Швов не было. Застёжки тоже.

— Слушай внимательно, — сказала Гхара. — Я поставила метки по всему ущелью, от кузницы до рощи. Пока ты между ними, ошейник молчит. Выйдешь за метки, будет больно. Очень. Не советую проверять.

— А если я и не собирался?

— Все так говорят, — ответила знахарка и посмотрела на него дольше, чем следовало. — От тебя пахнет чужим, человек. Я за тобой присмотрю.

— Договорились, — вздохнул Артём. — Только у меня одна просьба. Если у вас есть жалобная книга, то, пожалуйста, заведите. Многое можно было бы улучшить.

Никто не понял, что такое жалобная книга. Но Мурк, стоявший рядом, издал странный звук, который мог быть кашлем, а мог быть сдавленным смехом.

К вечеру Артёма отвели в шатёр на самом краю стойбища.

Шатёр был небольшой, из потёртых шкур, натянутых на кривые жерди. Внутри пахло дымом, овчиной и чем-то кислым. Две лежанки из соломы и шкур, между ними очаг с тлеющими углями. В углу свалено оружие, топор с зазубренным лезвием, лук без тетивы, пара ножей. На стене висело что-то вроде мешка с костяными подвесками, звенящими от сквозняка.

— Это моё, — сообщил Мурк, показывая на дальнюю лежанку. — Это твоё. Не трогай моё.

— Не буду.

— И храплю я громко, — предупредил Мурк. — Все жалуются.

— Переживу.

Ужин им принесла та самая орчиха с половником, которую звали Шарга. Она поставила на землю две деревянные миски, в каждой была какая-то серая каша с кусками мяса, и с любопытством посмотрела на Артёма.

— Ешь, — сказала она. — Не яд.

— Спасибо, — сказал Артём и попробовал.

Каша на вкус оказалась неожиданно сытной, немного дымной и совершенно без соли. Мясо было жёстким, но горячим, и в тот момент ничего лучше он не ел. Он понял, что не ел со вчерашнего утра, ещё в той жизни, и жадно принялся за миску.

Шарга смотрела, как он ест, и в её лице что-то чуть-чуть смягчилось.

— Соли нет, — сказала она, будто оправдываясь. — Кончилась. Торговец приедет, купим.

— Торговец?

— Один ездит. Раз в месяц, если дорога позволяет. Привозит соль, ткани, железные иглы. Берёт шкуры, мясо, железо. — Она пожала плечами. — Живём как можем.

— Понятно, — сказал Артём и сделал себе мысленную пометку.

Когда Шарга ушла, а костёр в очаге начал гаснуть, Мурк устроился на своей лежанке, закинул руки за голову и уставился в потолок.

— Слушай, — сказал он после долгой паузы. — Ты правда с неба упал?

— Правда.

— А как там?

— Там... — Артём задумался. — Там белая комната. И женщина с папкой. Она мне выдала способность, которая, кажется, работает без спроса.

— Какую?

— Видеть, чего людям нужно.

— Врёшь.

— Нет.

Мурк повернул голову. В полутьме глаза у него блестели, как две мелкие монеты.

— И чего мне нужно?

Артём посмотрел на него и на этот раз почти не удивился, когда дар сам щёлкнул и подсунул готовый ответ. Он ожидал чего-то глубокого, сложного, как у вождя. Но Мурк хотел совсем простого. В ушах снова зазвенело.

— Чтобы от тебя отстали, — сказал он. — Чтобы никто не орал, не гонял и не заставлял таскать тяжёлое. И ещё, чтобы кто-нибудь однажды сказал тебе, что ты не бесполезный.

Мурк долго молчал.

— Это не считается, — наконец пробормотал он. — Это слишком легко угадать.

— Возможно.

— Я не ленивый, — с внезапной горячностью сказал Мурк. — Я просто берегу силы. Тут всё равно ничего не меняется.

— Понимаю, — сказал Артём. — Я тоже так думал. Лет десять.

Они замолчали. Ветер трепал шкуры на стенах, где-то вдалеке гремел молот, и с ущелья тянуло холодом, острым и неприятным, как осколок стекла. Артём лежал на жёсткой соломе и смотрел на закопчённый купол шатра.

Он думал о маме, которая завтра позвонит и не дозвонится. Думал о коллегах, о начальнике, который не выйдет с ним попрощаться. О сериале, который остановился на самом интересном месте, потому что «грузовик-сан» явно не любил спойлеров. О квартире с недомытой чашкой на кухонном столе. О пакете с лапшой, которую он так и не съел.

Потом он нащупал ошейник. Швов не было, застёжки тоже. Железо оставалось тёплым, будто в нём жил чей-то маленький упрямый огонёк, и почему-то от этого было не так страшно, как могло бы быть.

— Мурк, — позвал он шёпотом.

— Ммм?

— Я не буду убегать.

— Ну-ну, — сонно пробормотал орк и через минуту начал храпеть.

Артём улыбнулся в темноту. Храпел Мурк действительно громко, как тяжёлая телега на плохой дороге.

Он не убежит. Во-первых, потому что бежать было некуда и незачем. Во-вторых, потому что ему было интересно, что будет дальше.

А в-третьих, потому что кто-то ведь должен был объяснить этим оркам, что они стоят дороже, чем им кажется.

Глава 3. Хворост

Первое поручение в новом мире Артём получил в темноте, и вручил его большой зелёный орк, тряся за плечо.

— Вставай, — сказал Мурк. — Ещё темно, но уже пора.

— Что пора? — пробормотал Артём в солому.

— Всё. Работать пора.

Артём приоткрыл один глаз. В шатре было серо, сквозь щели в шкурах сочился рассвет цвета несвежего молока. Мурк стоял над ним, тоже помятый и недовольный, и в его лице читалась обида человека, которого разбудили раньше, чем он собирался просыпаться, и которому от этого приходится будить других.

— Вождь велел, — пояснил он. — Сказал, чтобы я тебя к делу приставил. Вот я и приставляю.

— А к какому делу?

— Хворост, — сообщил Мурк шёпотом, как государственную тайну. — Дров не хватает, зима близко. Будешь ходить в рощу и таскать.

— Хворост, — повторил Артём. — Я умер, воскрес в другом мире, получил магическую способность и теперь пойду таскать хворост.

— Ага.

— Ясно, — сказал Артём и сел. — Просто хотел убедиться.

Ржавое Ущелье просыпалось неспешно и с шумом. Артём вышел из шатра, поёжился от холода, потёр руки и впервые как следует рассмотрел место, где ему предстояло жить.

Ущелье было узкое и длинное, вытянутое между двумя рядами красных скал, будто кто-то разрезал гору ножом и забыл сшить обратно. По дну текла речка, точнее, ручей с ржавой от железа водой. Воду из неё пить можно было, но брать приходилось выше по течению, где она ещё оставалась прозрачной. На берегах стояли шатры, сложенные из шкур и жердей. Их было много, несколько десятков, у каждого свой костёр, у каждого своя жизнь. Между ними бегали орчата, шли женщины с корзинами, тащили мясо, скоблили шкуры, кричали друг на друга, и трудно было понять, ругаются они или просто беседуют.

Дальше по ущелью, где скалы почти смыкались, стояла кузница. Оттуда с рассвета до заката доносился звон молота, ровный, упрямый, словно чьё-то сердце. Кузнеца звали Дрог, тот самый коренастый орк с обожжёнными руками. Он работал с утра до ночи, и Артём ни разу не видел, чтобы он сидел без дела.

— А чем они живут? — спросил Артём, идя рядом с Мурком по тропинке к ручью.

— Кто?

— Все. Племя.

— Охотой, — пожал плечами Мурк. — Железом. Мы его в скалах копаем, Дрог из него куёт. Меняем торговцу на соль, ткани, иголки, всякое. Раньше у нас ещё был скот, но прошлой зимой волки пришли и половину разогнали. Торговец возит наше железо к людям, но платит мало. Говорит, оно плохое.

— Оно плохое?

— Не знаю. Дрог говорит, хорошее.

— А торговец что говорит?

— Что плохое.

Артём хотел сказать что-то насчёт того, что если два человека называют один и тот же товар по-разному, значит, дело не в товаре. Но промолчал. Пока рано.

Тропа шла вдоль ручья вверх по ущелью, туда, где скалы расходились и на склоне темнели редкие кривые деревья. Через каждые полсотни шагов у тропы стояли белые камни, сложенные один на другой.

— Метки, — пояснил Мурк. — Гхара ставила. Пока ты между ними, тебе ничего. Пойдёшь мимо, будет больно.

— Насколько больно?

— Попробуй.

— Я не собираюсь пробовать.

— Все пробуют, — сказал Мурк. — Иначе не веришь.

Артём с сомнением посмотрел на ближайший камень. Ущелье в этом месте было шириной шагов в тридцать, и отойти в сторону ничто не мешало. Он сделал шаг вправо, мимо метки. Ошейник потеплел. Ещё шаг. Стал горячим. Ещё шаг, и его пронзило такой резкой болью, будто кто-то приложил к горлу раскалённую кочергу.

— Ай! — Артём отскочил назад и схватился за шею. — Что это?

— Граница, — спокойно сказал Мурк. — Ты за метку на три шага зашёл. Дальше, значит, ещё больнее.

— Ты мог сказать заранее!

— Я сказал. Ты не слушал.

Артём потёр шею. Кожа под металлом осталась целой, но горела так, будто он обжёгся о чайник. Он глубоко вздохнул, стараясь не думать вслух о том, что именно он думает о магических ошейниках и о тех, кто их придумал.

— Ладно, — сказал он. — Граница понятна. Где хворост?

— Вон, — Мурк показал на рощу. — Метки тянутся до самых деревьев. Гхара поставила их так, чтобы ты мог ходить туда, куда надо, но не дальше.

— То есть она заранее определила маршрут.

— Ну да.

— Умно, — неохотно признал Артём.

К вечеру он вернулся с охапкой веток, которые постоянно выпадали, царапали руки и цеплялись за одежду. Он шёл, спотыкаясь, красный и потный, ругаясь себе под нос, и когда впереди наконец показалось стойбище, готов был расплакаться от облегчения.

— Какое-то неправильное попаданчество, — бормотал он. — Где меч? Где хотя бы избранность? Где, в конце концов, гарем? Я таскаю палки. Меня сюда отправили таскать палки.

Мурк, дремавший на пригорке у тропы, приоткрыл один глаз.

— Не так носишь.

— Я в курсе.

— Нет, ты не в курсе. Ты держишь их против шерсти.

— Против чего?

— Ну, — Мурк неопределённо повёл рукой, — они не хотят так лежать.

Артём хотел огрызнуться, но вдруг увидел. Так же, как видел желание вождя, только проще: то, для чего предназначена вещь. Сучья лежали в куче неправильно. Их можно было сложить иначе, толстыми концами в одну сторону, перетянуть лозой, и вязанка сама бы легла на плечо. Он даже почувствовал, где надо перехватить, чтобы ничего не выпадало.

Он остановился, свалил ношу на землю, разобрал и собрал заново. Перевязал лозой, которую нашёл тут же, у тропы. Поднял. Вязанка легла на плечо так, словно только этого и ждала.

Мурк открыл второй глаз.

— Как ты это сделал?

— Просто, — пожал плечами Артём. — Вещь надо нести так, как она хочет, чтобы её несли.

Мурк подумал и зевнул.

— Странный ты, — сказал он. — Но полезный. Может, и не съедим.

Так прошло несколько дней.

Артём вставал затемно, шёл с Мурком к роще, собирал хворост, тащил его в стойбище и складывал у костров. Работа была тяжёлая, но он быстро научился делать её так, чтобы не надорваться, а к третьему дню даже начал находить в ней странное удовольствие. Никаких клиентов, никаких «а можно вернуть?», никаких «вы мне объясните, почему оно не работает, а я всё равно не буду читать инструкцию». Только ветки, лоза и холодный воздух.

По вечерам он сидел у костра, смотрел на огонь и слушал, как живёт племя.

Он узнавал их по кусочкам. Шарга, повариха, ругалась на всех подряд, но каждому, кто проходил мимо её котла, незаметно подсовывала лишний кусок. Дрог, кузнец, почти не разговаривал, но когда однажды у него треснула рукоять молота, Артём подошёл, взял обломок и, сам не понимая зачем, сказал: «Рукоять не по твоей руке. Ты держишь её слишком далеко, вот она и ломается. Сделай короче». Дрог смотрел на него минуту, потом молча кивнул и вечером принёс ему кусок вяленого мяса, самый жирный. Артём понял, что это была высшая похвала.

Орчата постепенно перестали его бояться. Зуг, тот самый мальчишка, который обнюхал его рубашку, стал появляться рядом каждый вечер, садился рядом и молчал, а потом всё-таки не выдерживал:

— А правда, что там, откуда ты, люди летают?

— Нет, — сказал Артём. — Но у нас есть железные птицы, которые перевозят людей.

— Врёшь.

— Не вру.

— Расскажи!

Так он неожиданно стал рассказывать. Не про самолёты, а про всё подряд: про историю мальчишки, которого никто не замечал, но который решил стать лучшим воином на свете, про девушку, которая ловила чудовищ в лесу, про друзей, которые вместе шли через горы. Он пересказывал сюжеты из любимых сериалов, чуть-чуть меняя детали, чтобы они звучали как далёкие легенды. Орчата слушали, раскрыв рты. Через несколько вечеров к костру стали подтягиваться и взрослые. Даже Шарга, которая делала вид, что ей всё равно, оказывалась рядом с котлом именно в тот момент, когда история доходила до самого интересного.

— А потом? — спрашивал Зуг. — А что было потом?

— Потом, — говорил Артём, — вам надо ложиться спать. Продолжение завтра.

— Ты как торговец, — ворчал Мурк. — Специально останавливаешься на самом интересном.

— Профессиональная привычка, — соглашался Артём.

Гхара наблюдала за ним всё это время.

Она не подходила близко, но он постоянно чувствовал её взгляд: у ручья, у рощи, у костра. Один раз она остановила его на тропе и без предупреждения сунула в руки пучок сухих трав.

— Что это? — спросила она.

Артём хотел ответить «не знаю», но дар опередил его, и привкус железа вернулся. Травы были предназначены для сна, для тяжёлого, глубокого сна, после которого просыпаешься разбитым, зато не помнишь кошмаров. И ещё он увидел, чего Гхара хочет на самом деле: не поймать его на ошибке, а хотя бы одну ночь поспать без тревоги.

— Это для сна, — сказал он вслух. — Но не бери слишком много. Утром будет тяжело.

Знахарка резко выхватила у него травы, спрятала в складках одежды и смотрела на него ещё долго, не мигая, прежде чем повернуться и уйти.

— Ты ей не понравился, — заметил Мурк, когда она скрылась за шатрами.

— Я заметил.

— А тут вообще не в этом дело. Она просто боится. Она всю жизнь ждала, что придёт что-то большое и всё изменит. А когда пришло, оказалось, что это тощий человек с хворостом. Ей теперь обидно.

— Это она тебе сказала?

— Нет. Она же моя бабка. Я её всю жизнь знаю.

— Твоя бабка?

— Ага. Из-за этого она меня и не выгоняет, сколько бы я ни спал.

Артём усмехнулся: в этом ущелье, похоже, все приходились друг другу роднёй.

Пятого дня, возвращаясь с очередной вязанкой, Артём привычно ворчал себе под нос. Хворост он теперь носил как надо, перевязанный, ровный, сложенный так, что почти не давил на плечо. Мурк, как обычно, плёлся сзади и жевал стебелёк травы.

— Слушай, — сказал Артём. — А я так и буду до зимы ходить за палками?

— А что, плохо?

— Не плохо. Просто я умею и кое-что другое.

— Например?

— Например... — Артём задумался. — Я умею объяснять вещи. Убеждать. Продавать.

— Продавать что?

— Что угодно. Кому угодно.

— Врёшь, — привычно сказал Мурк.

— Не вру.

— Докажи.

— Нечего пока продавать.

— Вот и таскай хворост, — заключил Мурк.

Они поднялись на последний пригорок перед стойбищем, и Артём остановился.

На площади у большого костра стояла телега. Не орочья, лёгкая и пёстрая, запряжённая двумя рогатыми ящерами, которые лениво жевали что-то из торбы. Рядом расхаживал орк в красном кафтане с медными бляшками. Нижний клык у него был оправлен в металл и блестел на солнце. Он что-то весело говорил, размахивая руками, а напротив, скрестив руки на груди, стояли Урдаз и двое воинов.

На земле лежало добро: выделанные шкуры, связки вяленого мяса и несколько брусков железа с кузницы, свежих, ещё тёмных от окалины.

— Торговец, — сказал Мурк без радости. — Бакх. Гад, конечно, но другие к нам не ездят, дорога плохая. Только он. Так что терпим.

Артём смотрел на торговца, и внутри у него медленно поднималось знакомое чувство, то самое, которое он испытывал, когда видел, как в соседнем отделе продавец втюхивает пожилой паре телевизор втрое дороже, чем нужно.

— Бакх Медный Клык, торговец, — тем временем представлялся красный орк. — Дальние дороги, тяжёлые времена, мне самому себя жалко. Но раз уж вы, уважаемые, такие гостеприимные...

Говорил он важно, словно делал одолжение каждым словом. Голос у него был бархатный, плавный, глаза улыбались, а руки при этом незаметно поглаживали бруски железа. Не шкуры и не мясо. Железо.

— Соль нужна, — коротко сказал Урдаз.

— Соль! Конечно, соль! Вот, два мешка. — Бакх картинно вздохнул. — И нож в придачу, хороший нож, почти не гнутый. Считай, себе в убыток.

Урдаз нахмурился, помолчал и переглянулся с воинами.

— Мало, — сказал он.

— Ах, вождь, — всплеснул руками Бакх, — да разве я не понимаю? Времена такие. Дорога опасная. Разбойники, дожди...

— Ладно, — вздохнул Урдаз.

Артём уронил хворост.

Он даже не заметил, как выпустил вязанку из рук. Сучья рассыпались по земле с сухим стуком, но никто не обернулся. Артём смотрел на эту сцену и не мог поверить своим глазам.

Дар молчал. Он был не нужен. Восемь лет за прилавком научили Артёма читать покупателей без всякой магии: по рукам, по взгляду, по тому, на что человек старается не смотреть. Бакх не смотрел на железо. Он смотрел на шкуры, на мясо, на небо, на ящеров, на что угодно, кроме железа, и при этом его пальцы то и дело оказывались рядом с брусками. Ему нужны были шкуры, но не так, как он изображал. Ему нужно было железо, и срочно, и он изо всех сил делал вид, что оно ему безразлично.

А Урдаз хотел соли на зиму. И чтобы его не считали слабаком.

— Вы что творите? — сказал Артём вслух, но никто не услышал. Он сказал громче: — Вы что творите?!

— Тише, — прошипел Мурк и схватил его за рукав. — Не лезь. Вождь торгуется.

— Он не торгуется! Он сдаётся!

— Это одно и то же.

— Нет! — Артём вырвался. — Вы когда-нибудь видели, как торгуются?

— Мы торгуемся, — обиженно сказал Мурк. — Мы говорим «мало», а он говорит «ладно».

Артём не ответил. Он смотрел на груду железа на земле, последнее железо ущелья, которое Дрог ковал с утра до ночи, и на два мешка соли, которые Бакх лениво пододвигал носком сапога. Вот и вся цена. Бакх зевнул. Урдаз протянул руку.

Внутри у Артёма что-то щёлкнуло. Не дар. Что-то старое и знакомое, что он не чувствовал много лет: азарт человека, который умеет своё дело и видит, как его делают плохо.

Он выпрямился. Голос стал ровным, спина расправилась, а на лице появилось то выражение, которое он не надевал уже много лет, с тех пор как перестал по-настоящему стараться на работе: спокойное, вежливое, безмерно дружелюбное и совершенно безжалостное.

— Мурк, — сказал он сквозь зубы. — Отпусти рукав.

— Ты что задумал?

— Ничего особенного, — ответил Артём. — Просто сейчас я им всем покажу, как это делается.

Глава 4. Торг

Есть особая походка, которой продавец выходит к покупателю. Не быстрая и не медленная, без суеты, с лёгким наклоном корпуса вперёд, как у человека, который заранее рад вас видеть. Артём не пользовался ею уже несколько дней, но тело помнило. Он пересёк площадь, обошёл груду шкур, провёл рукой по морде ближайшего ящера, и тот, к удивлению Мурка, не стал кусаться, а только фыркнул и снова уткнулся в торбу.

Первым его заметил Бакх.

— О, — сказал торговец, оборвав себя на полуслове. — А это у нас кто?

— Никто, — сказал Урдаз. — Работник.

— Работник, — с удовольствием повторил Бакх. Он прошёл вокруг Артёма, оглядел его с головы до ног, задержался на ошейнике и понимающе цокнул языком. — Человек. Свежий, да? Прямо с дороги. Вы, уважаемые, я вижу, живёте с размахом.

Двое воинов у костра переглянулись. Того, что справа, звали Горх, у него был топор на поясе и лицо, на котором ясно читалось, что его разбудили ради ерунды. Второй, Ракх, вообще не шевелился, только сложил руки на груди и смотрел.

— Добрый день, — сказал Артём. — Позвольте представиться. Артём. Я помогаю племени с хозяйственными вопросами.

— С какими? — спросил Урдаз.

— Пока с хворостом, — честно ответил Артём. — Но, возможно, и с другими.

Бакх захохотал, громко и заразительно, хлопнув себя по колену, и ящеры у телеги перестали жевать.

— Он мне нравится, — сообщил торговец. — Вождь, продай его мне.

— Не продаётся, — сказал Урдаз.

— Жаль. — Бакх утёр глаз рукавом. — Ну, раз уж он тут, пусть послушает, как взрослые дела делаются. Так, на чём мы остановились? Два мешка соли, нож, все довольны...

— Разрешите вопрос, — сказал Артём.

— Разрешаю.

— Соль можно посмотреть?

Бакх замер. Всего на миг, но Артём успел заметить. Так замирает продавец, у которого просят гарантию на товар, которую он не собирался давать.

— Конечно, — сказал торговец, и голос у него остался медовым. Он сделал широкий жест в сторону колеса. — Смотри сколько хочешь. Отличная соль. Морская.

Мешок стоял, привалившись к спице. Артём присел на корточки, развязал горловину, запустил внутрь ладонь и вытащил горсть. Соль была серая, влажная, слипшаяся в комки. Он растёр её между пальцами, потом поднёс к лицу и потёр ещё раз, теперь у самого уха. Раздался тихий скрип.

— Песок, — сказал он.

— Примесь, — мягко поправил Бакх. — Морская, я же сказал. Она всегда такая.

— Любопытно.

Артём выпрямился, подошёл к Шарге, которая как раз подтягивалась к телеге с половником наперевес, и разжал ладонь у неё перед носом. Повариха молча подцепила крупинку ногтем, положила на язык, пожевала, скривилась и сплюнула себе под ноги.

— Земля, — коротко сказала она.

— Вот и я так подумал, — сказал Артём и повернулся к вождю. — Урдаз, можно на минутку? Вам ведь для зимы нужна соль, чтобы мясо хранить?

— Да.

— А если в ней песок, много ли её понадобится?

Урдаз нахмурился. Он подошёл к мешку, запустил в него руку по локоть, пошарил, вытащил пригоршню и долго рассматривал серую массу. Бакх, не переставая улыбаться, переступил с ноги на ногу, словно ему стало жарко.

— Дальше, — сказал Артём. — Нож. Можно его увидеть?

— Нож — лучший в моей телеге, — с достоинством сказал Бакх. Он нырнул рукой под тряпку на передке и достал короткий клинок. Лезвие тускло блеснуло. — Почти не гнутый.

— Я слышал, — кивнул Артём. — А мы можем позвать Дрога?

— Зачем?

— Он кузнец. Мне интересно его мнение.

Мурк, стоявший в двух шагах, беззвучно шевелил губами. Артём разобрал: «Ты что делаешь?» Он ответил ему коротким кивком в сторону кузницы, и Мурк, помедлив, сорвался с места и побежал между шатрами, перепрыгивая через корыта и сбивая по пути орчат. Кто-то взвизгнул. Из-за корыта донеслось нечто, в чём слышалось «ленивая твоя морда», но Мурк не обернулся.

Пока его не было, на площади наступила та особая тишина, которая бывает перед чем-то важным. Кто-то подбросил в костёр хвороста, и огонь затрещал. Горх положил ладонь на рукоять топора и принялся вращать её большим пальцем. Бакх, повернувшись боком к Артёму, рассматривал ногти.

Дрог пришёл сам, вытирая руки о фартук, а следом плёлся запыхавшийся Мурк. Кузнец остановился, посмотрел на Бакха, посмотрел на клинок, и лицо его не изменилось, только брови сошлись чуть плотнее.

— Дай, — сказал он.

Бакх помедлил, потом протянул нож. Дрог взял его двумя пальцами, постучал ногтем по лезвию, прислушался. Затем молча наклонился, выдернул из груды один из свежих брусков и коротко, без замаха ударил ножом по ребру.

Раздался тонкий сухой звон. Острие отлетело, прочертило дугу над костром и воткнулось в землю возле сапога Бакха. Тот отдёрнул ногу. Ящер у телеги дёрнул головой и зашипел.

В руке у Дрога остался обломок.

— Почти не гнутый, — задумчиво сказал Дрог, разглядывая обломок со всех сторон. — Правда. Он не гнётся. Он ломается.

Один из воинов хмыкнул, другой присвистнул. Шарга молча опустила половник в котёл, вытерла ладони о передник и уставилась на Бакха.

— Досадное недоразумение, — быстро сказал Бакх и шагнул вперёд, будто хотел забрать обломок, но Дрог уже убрал его за спину. — Партия попалась неудачная. Бывает, честное слово. Я ведь не знал.

— Ты мог не знать про нож, — согласился Артём. — Про соль ты, наверное, тоже не знал. И про то, что железо тебе нужно срочно, тоже не знал.

Наступила пауза.

— Про железо, — повторил Бакх.

— Смотри. — Артём подошёл к груде, выбрал самый тёмный, ещё тёплый брусок и, не торопясь, перенёс его на другую сторону костра, положив на плоский камень. Вернулся и встал рядом с торговцем. — Видишь?

Бакх не ответил. Но взгляд его, скользнув было мимо, задержался на камне на долю секунды, и пальцы правой руки, лежавшие на поясе, дрогнули, вытянулись и сжались в кулак.

— Ты трогаешь его каждый раз, когда думаешь, что на тебя не смотрят. — Артём произнёс это очень ровно, без нажима. — Шкуры ты хвалил. Мясо ты хвалил. Про железо сказал ровно одно слово. А потом ни разу на него не посмотрел, хотя рука тянулась постоянно. Когда человеку не нужен товар, он на него смотрит. Когда нужен, отворачивается.

Бакх открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Ты откуда такой взялся? — наконец спросил он.

— Издалека, — сказал Артём.

Урдаз молчал. Артём чувствовал его взгляд на спине, тяжёлый, как мокрая шкура, и понимал, что сейчас всё держится на одном хлипком мосту: либо вождь ему поверит, либо велит убрать человека с площади, а Бакх заберёт своё «два мешка соли» и уедет довольный.

— Вождь, — сказал Артём вполголоса, повернувшись к нему. — Позвольте я задам Бакху ещё пару вопросов. Если что-то будет не так, вы просто скажете «хватит».

— Он тебе не по зубам, — глухо сказал Горх.

— Пусть говорит, — сказал Урдаз.

Артём повернулся к торговцу. Лицо у того потеряло медовый оттенок и стало обычным, деловым, немного усталым, лицом человека, которого поймали за руку, но который ещё не решил, что с этим делать.

Артём обошёл телегу. Он двигался неторопливо, как покупатель, который разглядывает витрину, и краем глаза заметил, как Бакх будто случайно задвинул рулоном какой-то мешочек на самом дне. Артём остановился у борта, где из-под края рыжего покрывала торчал уголок чего-то яркого.

— Бакх, — сказал он. — Куда вы повезёте это железо?

— Не твоё дело.

— Мне интересно. В королевство?

Бакх промолчал.

— Значит, в королевство, — сказал Артём. — Там кузни, которым нужен металл. Они у вас его покупают по своей цене, а вы у нас по своей. Это нормально, так работает любой посредник. Но тогда получается интересная вещь. Вы приехали в наше ущелье потому, что другие дороги не выходят. А торопитесь, судя по всему, потому, что где-то вас ждёт покупатель. Значит, у нас с вами не «вы делаете нам одолжение». У нас с вами взаимная выгода. Вопрос только в том, как её разделить.

— А ты мне рассказываешь, — медленно проговорил Бакх, — как торговать.

— Я предлагаю вам хорошую сделку. Отличный вариант, кстати. Но есть нюанс.

— Какой?

— Что она хорошая только если вы приедете не один раз.

Бакх посмотрел на Урдаза.

— Он у вас всегда так разговаривает?

— Дней пять, — сказал Урдаз.

— Тогда слушай, — сказал Артём торговцу.

С этими словами он взялся за край покрывала и потянул. Бакх рванулся вперёд, но на пути у него вырос Горх. Не угрожающе, просто встал, большой и спокойный, и торговец затормозил, едва не ткнувшись носом в его плечо.

Под покрывалом лежали рулоны ткани. Плотной, серо-синей, с узким красным кантом. Артём вытянул один за угол, встряхнул, и материя развернулась, упав тяжёлыми складками. Орчихи у костра разом ахнули.

— Вот что мы предлагаем, — сказал он. — Не два мешка. Шесть. Чистой соли, без песка, и вы её просеете перед нами. Эту ткань на шатры. Иглы, целую связку, не одну.

Он нагнулся, запустил руку под рулоны и вытянул холщовый мешочек, крепко завязанный и пахнущий так, что у Шарги дёрнулся нос.

— Травы, которые у вас на самом дне. Да, я видел, как вы их прикрывали. Десять ножей, но только тех, что не ломаются, и Дрог сам выберет какие.

— Ты шутишь, — сказал Бакх.

— Не шучу. Взамен вы получаете железо. Но не всё.

Мурк тихо охнул.

— Не всё? — переспросил Бакх.

— Треть остаётся в ущелье. Нам самим нужно. А то, что вы возьмёте, вы возьмёте лучшее, отобранное Дрогом. И ещё одно условие. Следующий раз вы приезжаете не через месяц, а через две недели и привозите то, что мы закажем.

— А если нет?

— Тогда вы уедете отсюда с двумя мешками песка на телеге, — мягко сказал Артём, аккуратно сворачивая ткань обратно, — и будете искать железо в другом месте. А, судя по вашему лицу, другого места у вас нет.

Бакх молчал так долго, что ящеры успели доесть корм из торбы. Он тёр подбородок, смотрел на груду железа, на раскатанную ткань, на хмурого Дрога, на Горха, всё ещё стоявшего рядом, и на лице его шла тихая внутренняя борьба. Потом он рассмеялся, уже негромко, устало и с уважением.

— Четыре мешка соли, — сказал он.

— Шесть.

— Пять. И то потому, что у меня столько нет.

— Пять, — согласился Артём, — с условием, что вы привезёте недостающий мешок с собой в следующий раз.

— Вождь, — сказал Бакх, не отводя от Артёма глаз, — ты понимаешь, что я тебе отдаю?

— Понимаю, — сказал Урдаз, который, судя по лицу, понимал сейчас только одно: что произошло нечто совершенно неожиданное. — Пять мешков, ткань, иглы, ножи, травы. Треть железа остаётся. Две недели.

— Две с половиной, — быстро сказал Бакх.

— Две, — сказал Артём. — С половиной вы не успеете, а про дорогу мы знаем. Она хорошая.

Бакх поглядел на него, потом на вождя, потом на Дрога, который всё ещё вертел в руках обломок ножа, и протянул руку.

— Договорились.

Урдаз взял его за предплечье, и оба крепко хлопнули друг друга по локтю, как это принято у орков. Звук вышел такой, что ящеры подскочили. И тут же всё вокруг вспыхнуло: сначала одобрительный рёв, потом хлопки по плечам, потом кто-то заорал, что надо разгружать телегу.

Но сначала Бакх сдержал слово и просеял соль. Он делал это сам, сопя и ворча, перебирая руками серую массу над натянутой на котёл тряпицей, и песок тонкой струйкой стекал вниз, оставляя на ткани чистые белые кристаллы. Орки столпились вокруг и следили за каждым его движением, как за фокусом. Дрог тем временем обошёл телегу вместе с Мурком, заглядывая в каждый ящик, ощупывая ножи и отбрасывая те, что ему не нравились. Получалось, что нравятся четыре. Шарга уже тащила к себе первый мешок.

Постепенно вся площадь превратилась в живую цепочку. Тюки с тканью передавались из рук в руки к шатрам, мешки с солью плыли к кухонному костру, связки игл уходили к женщинам, которые принимали их с трепетом, как сокровища. Орчата носились между взрослыми, путались под ногами и получали подзатыльники. Артём встал в цепочку, принял тяжёлый мешок, переложил на плечо, сделал три шага и покачнулся. Чья-то рука подхватила его снизу, и Мурк, закряхтев, забрал ношу.

— Держи ровно, — буркнул он. — Ты же сам меня учил.

— Помню, — пробормотал Артём, растирая плечо.

Он чувствовал себя так, как после хорошей смены в конце месяца, когда все планы выполнены, кассу закрыли, и можно наконец идти домой. Только дома у него не было.

Когда последний тюк исчез за шатрами, Бакх остался один у телеги. Он затягивал ремни на упряжи, проверял копыта ящеров и делал вид, что очень занят. Артём подошёл и без слов принялся помогать, придерживая упряжь, пока торговец возился с пряжкой.

— Слушай, человек, — наконец негромко сказал Бакх, не поднимая головы. Он оглянулся на Урдаза, убедился, что тот занят, и затянул ремень так, что ящер недовольно хрюкнул. — Ты в королевстве бывал?

— Нет.

— Там такие, как ты, ценятся. Знаешь, сколько они платят за человека, который умеет вести дела?

— Не интересно.

— Понимаю. — Бакх усмехнулся, перекинул вожжи через плечо. — Но если передумаешь, ищи меня. И ещё. — Он поднял голову, и взгляд его стал жёстким. — Не показывай им, как ты это делаешь. Им лучше думать, что ты просто везучий.

— Почему?

— Потому что орки уважают силу, — сказал Бакх. — Ум они уважают только тогда, когда он победил. А когда он побеждает слишком часто, начинают бояться.

Артём хотел ответить, но торговец уже взобрался на передок, щёлкнул языком, и телега, громыхнув, тронулась вниз по ущелью. Ящеры пошли шагом, красный кафтан мелькнул между скал и скрылся за поворотом.

Гхара стояла у своего шатра. Она не двигалась с того момента, как кончился торг. Артём, который то и дело ловил на себе её взгляд, понял, что не чувствует его сейчас, и сам повернулся к ней.

Старуха подошла, опираясь на палку, и остановилась рядом. Некоторое время она смотрела не на него, а на груду ткани, которую орчихи уже резали, споря над выкройками.

— Ты не просто видишь, — сказала она наконец.

— Я просто смотрю, — сказал Артём. — Это профессиональное.

— Сила тебе для этого не нужна?

— Не в этот раз.

Гхара помолчала, как будто ждала именно этого ответа. Потянулась к его шее, пощупала ошейник, провела пальцем по рунам, которые отозвались слабым красноватым мерцанием.

— Ошейник я с тебя пока не сниму.

— Я и не прошу.

— Не проси, — сказала она, убирая руку. — Но знай: я стала спокойнее. Не потому, что боюсь тебя меньше. Потому что теперь знаю, чего ты стоишь. Опасно не то, чего не знаешь. Опасно то, чего не понимаешь.

— А сейчас понимаете?

— Нет, — сухо сказала знахарка. — Но уже интересно.

Она ушла, оставив после себя запах трав и дыма.

Вечером в стойбище было шумно. Над кухонным костром поднимался пар, и Шарга, наконец, посолила похлёбку, пробуя её снова и снова и каждый раз довольно причмокивая. Дрог отобрал десять ножей, проверил каждый об камень и заявил, что четыре из них, пожалуй, не так уж и плохи, а остальные ещё можно перековать. Орчихи расстелили ткань прямо на земле посреди площади, разрезали на куски и долго спорили, кому какой достанется, а орчата тем временем завернулись в обрезки и устроили по стойбищу шествие привидений.

Урдаз сидел у костра и точил топор. Медленно, размеренно, проводил точильным камнем вдоль лезвия, прислушиваясь к звуку. Когда Артём подошёл, вождь не повернул головы.

— Ты сказал, что треть железа остаётся, — сказал Урдаз.

— Да.

— Зачем?

Артём сел напротив, подобрал с земли щепку и принялся ломать её на мелкие кусочки, бросая в огонь.

— Затем, что вы не можете продавать всё, что у вас есть. Если продать всё, нечего будет менять в следующий раз. И нечего ковать самим.

Камень скрипнул по стали.

— Раньше мы просто отдавали, — сказал Урдаз. — Сколько дадут, столько и хорошо. Так делал мой отец, и его отец. Я думал, так и надо.

— Иногда так и надо, — осторожно сказал Артём. — Если у вас нет выбора. Но у вас он был. Просто вы этого не знали.

Вождь наконец поднял голову. Отложил топор и камень. Взгляд у него был тяжёлый, но в нём что-то изменилось. Впервые Артём увидел в нём не только усталость.

— Ты мне полезен, человек, — сказал Урдаз. — Не хворост таскать. Будешь при мне, когда приедет торговец.

— А хворост?

— Хворост тоже.

Артём открыл рот, чтобы возразить, но вождь уже снова взялся за топор, и на лице его мелькнуло что-то подозрительно похожее на усмешку.

— Мурк, — крикнул он. — Ты тоже. Завтра поможешь ему разобрать тюки и перетаскать всё по шатрам.

Мурк, дремавший у соседнего костра на связке шкур, приоткрыл один глаз. Потом второй. Потом посмотрел на небо, на вождя, на Артёма, на груды тюков, сваленных посреди площади, встал, отряхнулся и взвалил на плечо самый большой, но неправильно, за один угол, так что тюк тут же перекосился и поехал вниз. Мурк подхватил его коленом, крякнул, и его лицо приняло выражение глубокой, вековой обиды на мироздание.

— Опять работать? — сказал он.

Артём замер.

Он слышал эту фразу. Он знал её так, как знают первую строчку любимой песни. Тот же тон, та же тягучая, ленивая интонация, тот же вздох, в который вложена целая философия существования. Он вспомнил старый компьютер в комнате родителей, тесный монитор, зелёные фигурки, которые тащили на плечах брёвна по карте, и звук, знакомый до слёз.

— Что? — спросил Мурк, переминаясь под тюком. — Чего ты?

— Ничего, — выдавил Артём. Плечи у него уже тряслись. — Повтори, пожалуйста.

— Чего повторить?

— То, что сейчас сказал.

— «Опять работать»?

Артём закрыл лицо рукой и засмеялся. Не сдержанно, не вежливо, как смеются продавцы перед хамоватыми покупателями, а по-настоящему, до слёз, до боли в боку. Он смеялся, опираясь на колено, потом сполз на землю и смеялся уже сидя, пока Мурк смотрел на него с растущим подозрением, а вождь у костра тихо качал головой.

— Он сломался, — предположил Мурк. — Наверное, от радости.

— Так бывает, — сказал Урдаз.

Артём вытер глаза рукавом, поднялся и подошёл к Мурку. Перехватил тюк за середину, развернул, подтянул ремень и одним движением перекинул так, чтобы груз лёг на плечо плотно, без перекоса.

— Вот, — сказал он. — Теперь иди.

Мурк прошёл три шага, остановился, подпрыгнул, проверяя, не съедет ли ноша, и недоверчиво уставился на Артёма.

— Легче, — признал он.

— Вещь надо нести так, как она хочет, чтобы её несли.

— Опять это, — буркнул Мурк, но пошёл дальше уже без жалоб.

Артём проводил его взглядом, потом посмотрел в темнеющее небо над красными скалами. Где-то за ними, на краю равнины, стояла белая стена. Королевство лежало совсем близко. Оно покупало железо, платило за него мало и, по словам Бакха, ценило людей, умеющих вести дела.

«Значит, — подумал Артём, — есть, что с этим делать».

Ошейник на шее был по-прежнему тёплым. Дар молчал. Зато впервые за все эти дни в голове у него не было ни звона, ни привкуса железа, только тихая, неожиданная ясность.

— Завтра, — крикнул он вслед Мурку, — я научу тебя таскать тюки так, чтобы они сами хотели лечь на плечо!

— Опять работать, — донеслось из темноты уныло.

И Артём снова засмеялся.

Глава 5. Дарка.

Мурк вёл себя вежливо, и Артёма это настораживало.

— Вставай, — сказал он, дёргая полог шатра. — Пора.

— Ты заболел?

— Нет. Просто вождь сказал, что ты теперь при нём, а я при тебе. Значит, если ты ленивый, я тоже ленивый. А мне такого не надо.

— Тебе ленивым быть не надо?

— Мне надо, чтобы про меня так не думали, — честно ответил Мурк. — Это разное.

Артём хотел ответить, но передумал и выполз из-под шкур. Снаружи стояло сырое серое утро, над ручьём висел туман, и у входа в шатёр на плоском камне лежал нож. Без записки, без объяснений. Артём подобрал его. Рукоять была обмотана свежей кожей, лезвие выточено так, что палец чувствовал каждую неровность, но ни одной не находил.

— Это от Дрога, — сказал Мурк за спиной. — Из десяти. Он такие не дарит, он просто положил и ушёл.

— Понял.

— Будешь резать лозу.

— Понял.

В то утро в Ржавом Ущелье вообще стало больше орков, которые здоровались с ним на тропе. Шарга сунула ему в руки миску каши, щедро посоленной, и молча ушла. Двое воинов, которые раньше не замечали его, теперь коротко склоняли головы, проходя мимо. Орчата высыпали из-за шатров и шли следом на расстоянии десяти шагов, стараясь выглядеть случайными прохожими.

— Зуг, — не оборачиваясь, сказал Артём. — Вас видно.

Из-за камня донеслось шушуканье, потом топот убегающих ног.

Тропа вела вдоль ручья, между белыми камнями-метками. Артём шёл первым, присматривая подходящие ветки, и время от времени срезал то одну, то другую гибкую лозу, зажимал её в кулаке и стягивал связку. Нож входил в дерево мягко, почти без усилия. Хворост он теперь носил так, как показывал Мурку: толстыми концами в одну сторону, перетянутый в двух местах. Мурк, к собственному изумлению, стал носить так же. Правда, на каждой вязанке он коротко бормотал: «Опять работать», и Артём каждый раз делал вид, что закашлялся.

Они возвращались к стойбищу, когда ущелье наполнилось шумом.

Сначала это был просто гул, потом звонкий вой рога где-то у входа в ущелье, потом детские вопли. Из шатров высыпали орчата и понеслись вниз по тропе, размахивая руками, будто им пообещали праздник. Зуг пронёсся мимо, даже не заметив Артёма, что для него было необычно.

— Охотники вернулись, — сказал Мурк и помрачнел. — Ну всё.

— Что всё?

— Сестра приехала.

— Сестра?

— Двоюродная. Дарка. Дочка вождя. — Мурк почесал ухо, то самое, разорванное. — Она меня бьёт.

— За что?

— За всё.

Артём скинул вязанку у ближайшего костра, стряхнул с рукавов хвою и вышел на площадь. Народ уже стекался к ней со всех сторон, и он не сразу пробился к середине.

Охотников было пятеро. Четверо шли усталой растянутой цепочкой, запылённые, с пустыми колчанами за плечами. Впереди шла она. Высокая, выше большинства мужчин в племени, тонкая в поясе и широкая в плечах ровно настолько, чтобы чувствовалась не громада, а сила: такие плечи бывают у тех, кто много лет тянет тетиву и лазит по скалам. На спине она несла тушу горного козла, перехваченную ремнём, и несла так легко, что это казалось забавой. Кожа у неё была тёмно-зелёная, почти оливковая, а две чёрные косы, перевитые костяными бусинами, стучали по лопаткам при каждом шаге.

Она остановилась у костра, скинула тушу наземь, так что пыль взлетела столбом, и распрямилась, потирая поясницу. Шрам шёл от левого виска через бровь, и бровь над ним не росла, отчего лицо казалось слегка насмешливым, будто она заранее не верила тому, что ей скажут. Взгляд её скользнул мимо Артёма, мимо Мурка, мимо воинов и вернулся к нему. Резко, как вспышка.

— Это кто?

— Это, — сказал кто-то из толпы, — наш человек.

— Наш? — Дарка приподняла целую бровь. — С каких пор у нас человек?

— С прошлой недели, — сказала Шарга, проталкиваясь вперёд с ножом и тазом, и, не дожидаясь вопросов, принялась рассказывать.

Рассказывала она долго, со вкусом, с жестами, при этом ловко подхватив козла за задние ноги и подвесив его на перекладину возле костра. Про песок в соли. Про нож, который сломался о железо Дрога. Про то, как Бакх побледнел, а вождь молчал, и как потом торговец, вместо того чтобы орать, засмеялся и пожал руку. Нож в её руках мелькал, снимая шкуру сноровисто и быстро. Воины вставляли поправки. Орчата вставляли свои. Очень скоро история обросла подробностями, которых не было, и Артём начал понимать, как в этом мире рождаются легенды.

Дарка слушала, не перебивая, и в это время методично сматывала с запястья ремешок. Лицо её ничего не выражало. Закончив, Шарга вытерла нож о передник и добавила:

— Про долю не забудь. Охотникам первая, по закону.

— Помню, — коротко сказала Дарка и повернулась к Артёму.

— Значит, ты отдал Бакху треть железа.

— Я оставил вам две трети.

— Ты решил, сколько оставить?

— Я предложил. Решал вождь.

— Вождь, — повторила Дарка, и слово прозвучало как название болезни. — Который боится зимы и согласился бы на что угодно.

Артём промолчал. Возразить было нечего.

— Пойдём, — сказала она и пошла прочь от костра, не оглядываясь, на ходу закидывая лук за плечо.

Он переглянулся с Мурком. Тот незаметно показал большой палец вниз и очень быстро отступил за спины.

Они обогнули последний шатёр и вышли к скале, где стоял столб, весь в старых стрелах и зарубках от ножей. Тут орчата тренировались в метании. Дарка сняла колчан, повесила на сук, достала из-за пояса точильный брусок и принялась неспешно, почти рассеянно, водить им по наконечнику стрелы. Сначала молчала. Потом заговорила, не поднимая глаз.

— Я не люблю, когда чужие решают за нас, — сказала она. — Даже если они оказываются правы. Особенно если оказываются правы.

— Это логично.

— И не люблю, когда мой отец слушает того, кого не знает.

— Я понимаю.

— Правда?

— Правда, — сказал Артём. — Если бы я пришёл в магазин и увидел, что у меня в отделе работает посторонний и продаёт лучше меня, я бы тоже его не любил.

Дарка помолчала.

— Не понимаю ни слова, — сказала она, — но тон мне понравился.

И одним движением выхватила нож, крутанулась и метнула.

Артём не успел даже вздрогнуть. Лезвие пролетело мимо его уха, задев мочку воздухом, и с глухим стуком вошло в столб за спиной. Рукоять ещё дрожала.

Он стоял, не двигаясь. Внутри у него что-то ёкнуло и упало куда-то в ботинки, но лицо осталось прежним, профессиональным, тем самым, которое он годами учился держать перед покупателями, возвращающими сломанную технику с криком «это вы мне продали!».

— Промахнулась, — сказал он. — Или попала туда, куда целилась?

Дарка уставилась на него, и губы у неё дёрнулись, и она вдруг расхохоталась. Громко, звонко, так, что с ближайшей скалы сорвалась стайка птиц. Потом, спохватившись, прикрыла рот тыльной стороной ладони и отвернулась, и Артём увидел, что уши у неё стали темнее.

— Ты не упал, — сказала она, всё ещё сдерживая смех. — Все падают.

— Я упал внутри.

— Это не считается.

— У вас всё ужасно строго с зачётом.

— Да, — согласилась Дарка, выдернула свой нож из столба и, прищурившись, кивнула на его пояс. — Дрог подарил? Его намотка, я узнаю.

— Да.

— Кидай.

— Что?

— Кидай, — повторила она. — В столб. Посмотрим, на что ты годишься, кроме языка.

Артём вытащил нож из-за пояса, примерился и бросил. Клинок перевернулся в воздухе, ударился о столб рукоятью, отскочил, прокатился по камням и остановился возле ботинка Мурка, который как раз вышел из-за шатра с очень независимым видом и теперь застыл с поднятой ногой.

Повисла пауза.

— Я не промахнулся, — заметил Артём. — Я просто попал в другую цель.

Дарка усмехнулась, подошла, подобрала нож, вложила ему в руку и, взяв за запястье, развернула ладонь.

— Не так. Держи за лезвие, не за рукоять. Вот тут, двумя пальцами. — Её пальцы, жёсткие и тёплые, сдвинули его большой палец на полтона. — Локоть не задирай. Бросаешь не рукой, а плечом. Ещё раз.

Он бросил. Нож воткнулся в столб. Криво, под углом, но воткнулся и повис.

— Прошло, — бросила Дарка и отдёрнула руку, как от огня. — Теперь оставь его там. Вернёшь, когда научишься доставать.

Она забрала колчан, поправила косу и пошла обратно к костру, не оглядываясь. Артём стоял и смотрел на нож, торчащий из столба, потом потёр запястье и поймал себя на том, что уши у него горят.

— Все за мной следят, — сказал он вполголоса. — Я начинаю привыкать.

— Я слышала! — крикнула Дарка, не оборачиваясь. — Привыкнешь! Но я буду следить внимательнее!

Мурк, вышедший из-за шатра наконец целиком, глубоко вздохнул и пробормотал:

— Живой. Надо же.

Вечером, когда над ущельем зажглись первые звёзды, а костёр посреди площади разросся, к нему собрались все взрослые. Так было заведено: после возвращения охотников вождь выслушивал новости. Артёма посадили с краю, рядом с Мурком. Шарга разливала по мискам остатки похлёбки, Дрог, сидя на корточках, водил камнем по лезвию своего молота. Горх ломал прутики и бросал их в огонь, один за другим, лениво и неторопливо. Гхара сидела напротив и смотрела в огонь, а не на Артёма, и это само по себе было странным знаком.

Дарка вышла в круг. Теперь на ней не было ни колчана, ни лука. Она успела умыться и перевязать косы заново, но запах дороги и дыма всё равно тянулся за ней.

— Мы ходили на север, — сказала она. — К границе.

— Это далеко, — заметил Урдаз.

— Да. Но дичь ушла выше, пришлось идти за ней. Я нашла то, что вам не понравится.

В кругу стало тихо. Горх перестал ломать прутья.

— Люди, — сказала Дарка. — Королевские. Человек двадцать, с обозом. Они ставят столбы.

Она присела на корточки, взяла обгоревшую палку и нарисовала на утоптанной земле прямую черту. Потом подняла с земли несколько камешков и стала выкладывать их вдоль линии.

— Деревянные, высокие, с гербами. Вот так, через двести шагов друг от друга. Я смотрела из-за скалы целый день. Одни мерили землю верёвкой, другие вбивали, а третьи стояли с копьями и следили, чтобы никто не подошёл. Я видела, где идёт линия.

— И где? — спросил Дрог, не отрываясь от молота.

— Ближе, чем раньше. — Дарка подвинула крайний камень вплотную к воткнутому в землю пруту, означавшему Охотничью рощу. — Последний столб стоял в часе ходьбы отсюда. Раньше граница проходила вот здесь, у реки, за которой начинались их пастбища. Теперь они двигают её к нам.

Кто-то выругался, а Горх плюнул в огонь. Шарга прижала к груди половник, будто он мог её защитить.

— Охотничья роща, — глухо повторил Урдаз. — Там наши угодья. Там зимой козлы выходят на склоны. Если она окажется за чертой...

— Значит, зимой мы остаёмся без мяса, — закончила Дарка. — Или идём воевать.

— Воевать с королевством? — Горх криво усмехнулся и швырнул в огонь очередной прут. — Нас двести, если считать детей.

— Поэтому я и говорю.

Она полезла за пазуху и вытащила что-то, свёрнутое в тугой комок. Развернула и бросила в круг. На землю, прямо к ногам вождя, упала узкая полоса ткани, длиной в локоть.

— Срезала с одного столба. Они такие привязывают, чтобы видно было издалека.

Урдаз не шевельнулся. Дрог протянул руку, поднял ленту за край, потёр между пальцами и передал Артёму. Тот взял. Ткань была плотная, серо-синяя, с узким красным кантом.

Он уже видел такую. Вчера, под покрывалом на телеге Бакха. Та же выделка, тот же цвет, тот же кант. Он подержал ленту на ладони, провёл большим пальцем по шву и медленно положил её на колено.

Урдаз молчал. Он сидел неподвижно, положив тяжёлые руки на колени, и смотрел в огонь, будто ждал, что тот подскажет ответ. Артём видел его профиль, освещённый пламенем: резкий, усталый, с глубокими тенями под глазами. Ему снова захотелось спросить, не нужно ли чем-то помочь. Но на этот раз он промолчал, потому что знал: если сейчас заговорить, выйдет глупо.

Думал он о другом.

Люди вбивают столбы. Это не набег, не нападение, не какая-нибудь война. Это бумага. Граница, проведённая чернилами, а потом перенесённая на землю. Значит, в королевстве есть человек, которому поручили расширить владения, и он делает это аккуратно, по протоколу, с обозом и охраной. Значит, за столбами рано или поздно придёт другой человек. С печатью и запиской о том, что земля теперь принадлежит короне, а те, кто на ней живёт, должны платить подать или уйти.

Он видел такое. Не здесь, конечно. В магазине, когда арендодатель неожиданно присылал письмо о пересмотре условий аренды, и через месяц ты уже работал на другого хозяина.

Он встал, держа ленту в руке.

— Вождь, — сказал он наконец.

Головы повернулись к нему.

— Бакх приедет через две недели, — сказал Артём. — Он ездит в королевство. Он знает, кто ставит эти столбы и зачем. Вот, смотрите. — Он вытянул ленту перед собой. — Это та же ткань, что лежала у него в телеге. Не такая же. Та же. Значит, товар он берёт оттуда же. Если попросить, он расскажет.

— Торговец продаст нас первым, — бросила Дарка.

— Бакх продаст кого угодно, если ему заплатят, — согласился Артём, опуская ленту. — Но ему нужно железо. Из ущелья. А значит, ему невыгодно, чтобы ущелье исчезло.

Дарка смотрела на него, и в её лице было что-то новое: не доверие, нет, но внимание, острое и цепкое, с каким смотрят на незнакомый след на снегу.

— А ты что предлагаешь? — спросила она.

— Пока ничего. — Артём поднял ладони. — Я не знаю, кто этот человек, не знаю, чего он хочет, не знаю даже, как у вас тут называются должности. Но я знаю, что если мы выясним больше, чем они о нас, то у нас будет время.

— Время на что?

— Придумать.

Урдаз наконец поднял голову. Взял ленту у Артёма, смотал в ладони, сжал в кулаке и бросил в огонь. Ткань вспыхнула, скорчилась, рассыпалась чёрным пеплом.

— Такое у нас лучше не хранить, — сказал он. — Две недели. Ждём Бакха. До тех пор никто не ходит к границе. Дарка, ты нас не видела и не слышала. Ты сходила на охоту и принесла козла.

— Я так и сделала, — сказала Дарка.

— Вот и хорошо.

Совет разошёлся. Орки потянулись к шатрам, негромко переговариваясь, вытряхивая миски, затаптывая угли, и тревога висела над ущельем, как дым. Артём сидел и смотрел, как гаснут последние языки пламени. Мурк, который последние полчаса не произнёс ни слова, наконец подал голос:

— Ты это серьёзно? Придумать?

— Не знаю, — сказал Артём. — Но если не придумывать, то что?

— Воевать.

— А воевать вы пробовали?

— Мы? — Мурк криво усмехнулся, подбирая с земли остатки лепёшки. — Мы всё время воюем. Просто проигрываем.

Артём ничего не ответил. Он поймал себя на том, что ему хочется не рассказывать о проблеме, а решать её. Без инструкции, без регламента, без чужой подсказки. Просто потому, что это его дело.

Он поднялся, отряхнул штаны и пошёл к шатру мимо тренировочного столба. Ножа в нём не было. Он остановился. Постоял. Потом услышал шаги за спиной и обернулся.

Дарка стояла в двух шагах. В одной руке она небрежно держала его нож.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала она.

— На какой?

— Почему ты спросил у Бакха про железо, а не про соль.

— Потому что железо ему было нужнее.

— А откуда ты знал?

— Он на него не смотрел.

Дарка молчала, словно прислушиваясь к чему-то внутри.

— Не смотрел, — повторила она. — Это нужно запомнить.

— Это просто наблюдение.

— Нет, — сказала она. — Это способ. — И добавила уже тише, будто не для него: — У отца такого не было никогда.

Она шагнула ближе, перевернула нож и вложила ему в ладонь рукоятью вперёд.

— Достал, — сказал Артём.

— Я достала, — поправила Дарка. — Когда сам научишься, тогда и будет считаться.

Она ушла, не прощаясь, и косы тихо стучали по спине при каждом шаге.

Артём смотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на нож, потом снова на удаляющуюся спину. Поправил ошейник, тёплый, как всегда, и зашёл в шатёр. Мурк уже храпел.

Глава 6. Доля охотника.

Артём проснулся оттого, что на грудь ему упало что-то тяжёлое и очень твёрдое.

Он открыл глаза. Над ним, в сером утреннем свете, пробивавшемся сквозь полог шатра, стояла Дарка. Руки у неё были скрещены, коса перекинута через плечо, а на груди у Артёма лежал её колчан, набитый стрелами до самого верха. Сверху, для надёжности, был брошен лук.

— Это что? — просипел он.

— Мои вещи, — сказала Дарка. — Носи.

— Куда?

— За мной.

— Зачем?

— Ты теперь мой слуга, — сообщила она тем тоном, которым сообщают, что на улице дождь. — Вставай. Я не люблю, когда опаздывают.

Артём лежал и смотрел на неё. Где-то слева под грудой шкур тихо шевельнулся Мурк. Потом шевельнулся ещё раз, и из-под шкур показался один глаз, круглый и внимательный.

— Я не понял, — сказал Артём. — Повторите, пожалуйста.

— Слуга, — терпеливо повторила Дарка. — Мой. С сегодняшнего утра. По праву доли охотника.

— Мурк, — позвал Артём, не отрывая глаз от колчана. — Что она говорит?

— Забирай, — сказал Мурк из-под шкур бодрым голосом.

Артём повернул голову.

— Что?

— Забирай, говорю, — повторил Мурк, выбираясь наружу целиком и довольно потягиваясь. — Я не против. Я вообще ни за что не отвечаю, когда ты чей-то. Позавчера вождь сказал «при нём», я ещё переживал, а теперь, значит, при ней. Отлично. Вставай, Тёма, хозяйка ждёт.

— Ты меня продал? — спросил Артём.

— Не продавал. Уступил. Это разное.

— Тебе не кажется, что это одно и то же?

— Нет, — честно сказал Мурк. — Продал бы, если бы что-то получил.

Артём сел. Колчан скатился с груди и тяжело ударил по ногам. Он сидел в собственном шатре, в чужой шкуре, с чужим оружием на коленях, и в голове у него не было ни одной мысли, зато в горле крутилось страшное желание сказать фразу, которую он говорил покупателям в самые тяжёлые дни: «Давайте вы подойдёте попозже».

— Подождите, — сказал он вместо этого. — Я всё-таки хотел бы уточнить. Какая доля? Какого охотника? И почему я?

Дарка вздохнула, присела на корточки и принялась объяснять, как объясняют ребёнку, почему нельзя совать руку в костёр.

— Когда охотники уходят, племя остаётся дома. Мы мёрзнем в горах, ищем дичь, таскаем мясо через скалы. А здесь в это время сидят у костра и меняют, торгуют, покупают. Всё, что пришло в ущелье, пока мы ходили, по закону делится на всех, но первым выбирает тот, кто вернулся с добычей. Одну вещь. Любую. Это доля охотника.

— И ты выбрала меня?

— Я выбрала то, что пришло, пока меня не было, — уточнила Дарка. — Соль, ножи, ткань, иглы, травы. И тебя.

— Я, значит, в одном списке с иглами.

— Нет, ты дороже. Поэтому я беру только тебя. Вместо всего остального.

С полога донёсся голос. Кажется, это был Зуг, который, судя по звукам, висел на шатре снаружи и подслушивал.

— Ножи хуже человека?! — возмущённо спросил он чьим-то чужим, гулким басом, и через секунду стало ясно, что басом говорил не он, а подошедший Дрог. — Десять ножей, сам выбирал, каждый об камень проверил!

— Дрог, иди работай, — сказала Дарка, не оборачиваясь. — Ножи у нас и так есть. А такой у нас один.

Из-за полога донеслось оскорблённое сопение, потом удаляющиеся шаги, потом глухой стук, будто кто-то пнул ведро.

Артём потёр лицо обеими руками.

— Так, — сказал он. — Давайте я подскажу. Есть нюанс. Я, вообще-то, человек. Я не вещь, не соль, не мешок с иглами. Я не могу быть чьей-то долей.

— Можешь, — возразила Дарка.

— По закону?

— По закону.

— А если я не согласен?

— Тогда ты ничей, — сказала она спокойно и посмотрела ему прямо в лицо. — А ничьё здесь может съесть любой, продать любой, потерять любой. Пока ты просто «при вожде». Это не хозяин, это присмотр: никто не решил, что с тобой делать. Чьё-то не трогают. Чьё-то кормят, защищают, за чьё-то дерутся. Слуга не раб. Раб ест отдельно, а слуга ест с хозяином.

Артём открыл рот и закрыл его.

Он вспомнил, как вождь на совете разглядывал его с головы до ног, как кто-то предлагал «продать» и кто-то «съесть», и понял, что в устах орков слово «слуга» звучало совсем не так, как у него в голове. Для него это была унизительная должность, из тех, что в сериалах достаются герою на третьей серии перед тем, как он покажет силу. Для них это был единственный способ не стать ничьим.

— То есть ты меня, получается, защищаешь, — осторожно сказал он.

— Получается, присматриваю, — поправила Дарка. — Защита — это побочное. Вставай.

Мурк, сидевший на своей лежанке с видом зрителя в первом ряду, подался вперёд.

— Погоди, — сказал он. — А ты, Тёма, не хочешь спросить, нельзя ли возврат?

— Что? — хором спросили Дарка и Артём.

— Ну ты же сам говорил. — Мурк почесал ухо. — Там, откуда ты, если товар не подошёл, его возвращают. Ты же детям рассказывал про ваши лавки.

Артём задумался. Идея, конечно, была абсурдной. С другой стороны, выхода у него всё равно не было.

— Возврат, — сказал он. — Да. Я предлагаю такую схему. Четырнадцать дней на проверку, за это время вы решаете, подхожу я или нет. Если нет, возвращаете прежнему владельцу без претензий.

— А кто прежний владелец? — спросила Дарка.

— Мурк.

— Мне не надо! — быстро сказал Мурк и спрятался обратно под шкуры. — Я не принимаю возвраты!

Дарка смотрела на них обоих с растущим подозрением.

— У вас что-то странное происходит, — сказала она наконец. — Вставай, человек. Возврат я подумаю.

Они вышли из шатра в холодное серое утро, и Артём, согнувшись под тяжестью колчана и двух луков, которые Дарка успела навьючить ему на плечи, понял, что вот именно так, вероятно, чувствует себя вьючный мул, который всю жизнь считал себя скакуном.

Идти по стойбищу с чужими луками на спине оказалось занятием на редкость публичным.

Весть разнеслась, похоже, быстрее, чем он успел дойти до ручья. Орчата бежали следом, хихикая и толкаясь. Женщины, скоблившие шкуры, прекращали работу и провожали процессию взглядами. Кто-то крикнул: «Эй, у Дарки слуга!», кто-то засвистел, а из-за костра донёсся звонкий голос Шарги:

— Ну наконец-то! Ей давно пора кого-нибудь завести!

— Я не завожу! — рявкнула Дарка, не оборачиваясь. — Я беру то, что положено!

— Ага, ага, — согласилась Шарга тоном женщины, которая в жизни своей видела и не такое.

Горх и Ракх, сидевшие у большого костра с куском вяленого мяса, переглянулись, и Артём увидел, как Горх запустил руку в пояс, достал оттуда что-то маленькое и блестящее и с сожалением передал Ракху.

— Вы ставили? — спросил он на ходу.

— Я ставил, что к концу недели! — крикнул Горх. — А она за один день справилась!

— На что ставили? — не выдержал Артём.

— На то, что она его всё-таки заберёт, — бодро пояснил Ракх, пряча бусину. — Мы давно знали. С прошлой зимы, как у неё слуга-медведь сбежал.

— У неё был слуга-медведь?

— Молодой, — уточнил Ракх. — Ушёл в горы. Говорят, не выдержал.

Артём решил не уточнять, что это значит.

Они дошли до площади. Дарка остановилась у большого костра, поставила ногу на камень и принялась проверять, все ли стрелы на месте, пока Артём, подпирая колчан коленом, вытирал пот со лба. Было только утро, а он уже чувствовал себя отстоявшим смену без перерыва.

И тут на площадь вошёл Урдаз.

Он шёл прямо от кузницы, большой, хмурый, с неумытым лицом и закатанными рукавами, и за ним, отстав на несколько шагов, семенил растерянный Дрог. В руках вождь нёс что-то вроде обломка рукояти, но, судя по лицу, он уже забыл, зачем его взял.

Площадь затихла. Орчата застыли на месте. Где-то в тишине кто-то громко проглотил кусок мяса.

— Что я слышу? — спросил Урдаз негромко, и Артём с ужасом понял, что негромко он говорить как раз умеет хуже всего.

— Что слышишь? — переспросила Дарка, спокойно опуская ногу с камня.

— Что ты взяла человека.

— Взяла.

— Который при мне.

— Он был при тебе, пока ты не знал, что с ним делать. — Она тряхнула косой. — Я вернулась, я выбрала. Это по закону.

— По закону, — повторил Урдаз. — Доля охотника. Это закон про соль и шкуры, а не про людей.

— Закон про всё, что пришло в ущелье.

— Он не пришёл! Он упал!

— Тем более! — Дарка шагнула вперёд. — С неба упало, значит, ничьё. А ничьё надо куда-то пристраивать, пока оно не пропало. Я его пристроила.

— Ты его не пристроила. Ты его украла у племени.

— Я его взяла у племени по закону.

— Ты его взяла у меня!

— О, — протянул кто-то в толпе. — Вот теперь правда.

Урдаз вздрогнул, будто его ударили. Потом поднял голову, обвёл взглядом площадь, заметил собравшихся и очень сильно побледнел. Вернее, позеленел чуть светлее обычного.

Артём, стоявший между ними с луком на каждом плече, почувствовал, как у него в голове складывается картина, которой он совсем не ждал.

Перед ним стояли не вождь и охотница. Перед ним стояли отец и дочь, которые не договорили что-то важное, и теперь это важное вылезало наружу в виде спора о слуге. Урдаз смотрел на дочь со страхом. Так смотрит человек, которому отдали ключ от дома, а потом заметили, что ключ уже у кого-то в кармане. Вчера он почувствовал, что нашёл опору. А сегодня эту опору у него забирали, и забирала она, собственная дочь, которая при этом смотрела на него взглядом, в котором читалось: «Я тоже хочу, чтобы меня услышали».

Дар щёлкнул сам. Артём почувствовал привкус железа, и в ушах тонко зазвенело.

Он увидел Дарку: чего она хочет. Она хотела, чтобы отец хотя бы раз спросил, что думает она. Не приказал, а спросил. Слуга был ни при чём. Слуга был просто единственным способом заставить его заметить.

— Так, — громко сказал Артём. — Давайте я вам подскажу.

— Молчи! — сказали оба одновременно.

Они переглянулись. Артём, воспользовавшись паузой, продолжил:

— Есть нюанс. Вы оба правы. И оба неправы. И мне кажется, что не закон сейчас главное.

— А что главное? — спросил Урдаз.

— То, что вы друг друга не слышите.

— Мы отлично слышим! — рявкнули они опять разом и замолчали, глядя в разные стороны с одинаково обиженными лицами.

В толпе тихо засмеялись. Потом ещё. Шарга прикрыла рот ладонью, но плечи у неё тряслись.

— Хорошо, — сказал Урдаз, откашлявшись и пытаясь вернуть себе достоинство. — Закон. Гхара!

Гхара вышла из-за шатра так, как выходит актёр, которому давно надоело, что его вызывают не вовремя. Она опиралась на палку и смотрела на всех с тем усталым снисхождением, с каким смотрят на детей, затеявших спор о том, чья очередь качаться на качелях.

— Закон такой, — сказала она, не дожидаясь вопросов. — Ничьё принадлежит тому, кто нашёл. Пока не докажут иное. Доля охотника даётся на то, что уже имеет хозяина: племя, вождя, общее. Если что-то ничьё, то хозяин у него тот, кто первым положил на него руку. Ошейник я надела не как хозяйка, а как сторож: чтобы чужое не пропало, пока не решили, чьё оно.

— Первым? — переспросила Дарка. — Но я...

— Ты вчера вернулась. А первым его нашёл, — Гхара сухо кивнула в сторону, — вот этот.

Все повернулись.

Мурк, стоявший у края площади с куском лепёшки в руке, замер. Лепёшка застыла на полпути ко рту.

— Я? — спросил он.

— Ты, — сказала Гхара. — Ты принёс его к костру. Значит, твоя находка. Значит, хозяин ты. А раз хозяин ты, то отдавать или не отдавать решаешь ты.

Мурк очень медленно опустил руку с лепёшкой. Лицо его приобрело выражение человека, которому только что сообщили, что он выиграл что-то большое, и теперь придётся это нести.

— Опять решать? — сказал он с такой неподдельной тоской, что Артём не выдержал и фыркнул.

Вся площадь смотрела на Мурка. Вождь, дочь вождя, знахарка, Дрог, Шарга, Горх с Ракхом, орчата, все сейчас ждали от него слова, и никто из них раньше не ждал от него ничего подобного. Мурк переступил с ноги на ногу, откашлялся, почесал разорванное ухо.

— Я... ну, — начал он и замолчал.

— Громче! — подбодрил кто-то.

— Пусть будет пополам, — сказал Мурк.

— Как пополам? — спросила Дарка.

— Как ты пополам? — спросил Урдаз.

— Ну, — Мурк беспомощно развёл руками. — Половина у вождя, половина у Дарки. Я же не знаю, как это делается!

— Пополам человека не делят, — сказала Шарга.

— Можно, — возразил Горх. — Топором.

— Я против, — быстро сказал Артём.

В этот момент он понял, что если немедленно что-нибудь не придумает, эта сцена закончится либо дракой, либо тем, что его действительно разделят. Он сбросил с плеча лук, снял колчан, аккуратно положил их на землю и повернулся к Мурку.

— Позвольте, хозяин, — сказал он очень серьёзно. — Я предлагаю решение. Мне кажется, оно всех устроит.

— Хозяин? — переспросил Мурк, и вид у него стал такой, словно его вдруг назвали королём.

— Ты мой хозяин. Значит, ты решаешь. Я предлагаю расписание.

— Что такое расписание?

— Это когда у каждого своё время.

Он подобрал с земли обгоревшую палку, огляделся и, не найдя ничего лучше, подошёл к висевшей на жерди шкуре, которую Шарга как раз собиралась выделывать. Перевернул её чистой стороной вверх и принялся рисовать. Орки столпились вокруг. Кто-то привстал на цыпочки, кто-то подтолкнул соседа, орчата пролезли вперёд под локтями взрослых.

— Вот солнце, — объяснял Артём, рисуя кружок с лучами. — Вот оно встаёт. Это утро. Утром я у вождя.

— Почему утром я? — спросил Урдаз подозрительно.

— Потому что утром вы ещё не раздражены, — ответил Артём. — Днём вы уже устали, а к вечеру вам вообще не до чего. Утром самое время для советов и для дел.

Урдаз открыл рот, хотел возразить и понял, что возразить нечем.

— Вот солнце в середине неба, — продолжал Артём. — Это день. Днём я у Дарки.

— Почему днём я? — спросила Дарка.

— Потому что днём вы сильнее всего. Днём охота, упражнения, прогулки и, я надеюсь, никаких ножей в мою сторону.

— Я не обещаю, — сказала Дарка, но уголок рта у неё дёрнулся.

— А вот солнце садится. — Артём нарисовал третий круг, поменьше. — Это вечер. Вечером я у хозяина.

— Зачем мне вечером слуга? — спросил Мурк.

— Затем, что хозяину положено. Вы сможете приказывать, а я буду делать. Или сидеть и рассказывать истории.

Мурк задумался. Лицо его разгладилось.

— Истории, — повторил он. — Хорошо. Можно.

— А хворост? — спросила Шарга.

— Хворост по дороге, — сказал Артём. — Он лёгкий, я его между делами.

Вокруг воцарилась тишина, в которой можно было расслышать, как где-то далеко фыркнул ящер. Орки смотрели на шкуру с нарисованными кружками, как смотрят на карту сокровищ. Потом Дрог протянул палец и осторожно потрогал рисунок.

— Так можно? — спросил он. — Рисовать, когда что делать?

— Это называется график, — сказал Артём.

— График, — повторил Дрог и покачал головой. — Надо же. Умно.

Урдаз и Дарка переглянулись. Лица у обоих были одинаково растерянные. Они открыли рты, чтобы возразить, и одновременно поняли, что возражать нечем.

— Мурк решает, — сказала Гхара, не скрывая усмешки. — Мурк, ты согласен?

Мурк стоял с каменным лицом, держа в руках недоеденную лепёшку, и смотрел на шкуру. Потом поднял голову.

— Согласен, — сказал он. — Только я хочу иногда менять вечер на день. Если захочу.

— Ты не можешь менять! — сказали Урдаз и Дарка в один голос.

— Я хозяин, — сказал Мурк и впервые за всё время посмотрел им в глаза без всякого страха. — Я могу всё.

— Он входит во вкус, — заметил Артём вполголоса, стоя рядом с Гхарой.

— Вижу, — сухо ответила знахарка. — Это будет интересная зима.

Первые сутки при трёх хозяевах прошли примерно так, как и можно было ожидать.

Утро принадлежало Урдазу. Они сидели в тени скалы возле кузницы, и вождь, хмурый и слегка растерянный, впервые в жизни пытался объяснить, что ему нужно.

— Бакх приедет через две недели, — говорил он. — Надо приготовить железо. Надо договориться. Надо...

— Подождите, — остановил его Артём. — Что надо кузнецу?

— Кузнецу? Ему надо железо.

— А Дрога вы спросили?

Урдаз нахмурился.

— Зачем его спрашивать? Я знаю, что нужно.

— Вы знаете, что нужно вам. А что нужно ему, чтобы сделать лучше, вы не знаете.

Дрог, сидевший у горна и делавший вид, что очень занят, поднял голову. Потом положил молот, вытер руки о фартук и подошёл ближе. Впервые за все эти дни Артём увидел, как он говорит больше трёх слов подряд.

— Мне нужен другой уголь, — сказал Дрог. — Этот слабый. Мне нужен хороший кусок руды из нижней жилы, там порода чище. Мне нужен помощник, хотя бы Мурк, потому что я один не успеваю. И мне нужно, чтобы на меня никто не орал во время ковки.

— Я не ору, — сказал Урдаз.

— Орёшь, — сказал Дрог.

— Я повышаю голос.

— Это одно и то же.

Артём смотрел на них и чувствовал, как его собственное лицо начинает выражать что-то подозрительно похожее на гордость. Вождь и кузнец, сидя на корточках, составляли на земле прутиками план работ на две недели, и в этот момент Артём не чувствовал ни малейшей разницы между ними и двумя коллегами, согласовывающими график закупок.

А потом прямо посреди слова «уголь» на площадку выскочила Дарка.

— Мой час! — рявкнула она, хватая Артёма за левую руку.

— Ещё не полдень! — рявкнул в ответ Урдаз, хватая за правую.

— Полдень вот-вот!

— Вот-вот не считается!

— Я смотрела на солнце!

— Я тоже смотрел!

Они тянули его в разные стороны, и Артём, вися между ними, как бельё на верёвке, чувствовал, как ноги отрываются от земли. Дрог стоял рядом, молча наблюдал и, кажется, уже прикидывал, кому из них придётся чинить руку.

— Подождите, — прохрипел Артём. — У нас график. Мурк следит.

— Я здесь! — донеслось издалека.

Мурк бежал к ним, размахивая шкурой. Он с важным видом остановился, отдышался, развернул рисунок и торжественно ткнул пальцем в кружок.

— По солнцу, — объявил он, — ещё нельзя.

— Как нельзя? — возмутилась Дарка.

— Нужно мерить. Я придумал. — Мурк воткнул в землю палку и поставил рядом камешек. — Вот тень. Когда тень дойдёт до камня, будет полдень.

Все уставились на палку. Тень от неё тянулась по земле и, медленно, почти незаметно, ползла к камню.

— Долго, — сказала Дарка.

— Тихо, — сказал Урдаз.

— Я подожду.

— Я тоже.

Они стояли, сверля друг друга взглядами, и каждый продолжал держать Артёма за руку. Тень доползла до камня, постояла и коснулась его.

— Полдень, — торжественно объявил Мурк.

Урдаз разжал пальцы. Дарка тут же потянула Артёма к себе так, что тот едва устоял на ногах.

— Вечером вернёшь! — крикнул вождь ей вслед.

— Вечером он у Мурка! — крикнула Дарка в ответ.

— Я всё слышал! — донёсся сзади гордый голос хозяина.

Днём они пошли к скале.

Дарка не говорила ни слова до самого столба, и Артём, шагавший следом с колчаном на плече, воспользовался паузой, чтобы отдышаться. Вокруг никого не было: ни орчат, ни любопытных. Только красные скалы, серое небо и столб в зарубках, к которому они и подошли.

— Вчера я промахнулась, — сказала Дарка.

— Я помню.

— Нет, я имею в виду, что не хотела тебя убить. Я хотела посмотреть, как ты себя поведёшь.

— Я понял.

— И ты не упал.

— Я упал внутри.

— Я знаю. — Дарка вытащила нож и принялась вертеть его в пальцах. — Вчера ты сказал, что понимаешь меня. У тебя тогда дёрнулась левая бровь. Ты врёшь хорошо, но бровь тебя выдаёт. Вот так.

Она показала. Получилось очень похоже.

— У меня не дёргается, — сказал Артём.

— Дёргается.

— Это нерв.

— Это ложь, — сказала Дарка. — Стой здесь. Будем учиться.

Следующие два часа были самым странным уроком в жизни Артёма. Дарка учила его метать ножи. Она вставала за спиной, ставила ему ноги, поворачивала плечи, хлопала по локтям и шипела сквозь зубы, когда он делал что-то не так. Первые десять бросков вообще не долетели до столба. Следующие пять воткнулись в землю. Потом один попал в столб, но рукоятью. А потом, совершенно неожиданно, нож вошёл в дерево лезвием, дрогнул и остался торчать.

— Ого, — сказал Артём.

— Повезло, — сказала Дарка.

— Мне кажется, я чувствую, как из меня вырастает настоящий воин.

— Тебе кажется, — сказала она, но в голосе у неё был тот же звонкий смех, который Артём уже слышал вчера. Она отвернулась, чтобы он не видел, и уши у неё снова потемнели.

— Почему слуга? — спросил он. — Правда. Ты могла потребовать соль. Или ткань. Или просто спросить отца, можно ли мне с тобой.

Дарка замерла. Нож в её пальцах перестал вертеться.

— Если бы я спросила, он бы отказал, — сказала она.

— Почему?

— Потому что он всегда отказывает. — Она оперлась спиной на столб. — Я лучшая охотница в племени. Я хожу в горы, когда остальные боятся. Я нашла то, что королевские люди делают на границе. Я знаю, что это такое. А он говорит: «Подождём Бакха». Он всегда говорит «подождём». Я устала ждать.

Артём посмотрел на неё. Он увидел перед собой не воительницу с ножом, а молодую женщину, которой давно хотелось услышать от отца простое «а что думаешь ты?».

— Он боится, — сказал Артём. — За тебя.

— Я знаю. — Дарка отвернулась. — Я тоже боюсь. За него. Но я хочу сама решать, где мне ходить.

— Значит, слуга — это способ ходить, куда хочешь?

— Слуга идёт за хозяйкой. Куда хозяйка идёт. — Она повернулась, и глаза у неё блеснули. — Отец сказал, что к границе не ходит никто. Но он говорил про охотников и воинов. Про слугу он не сказал ни слова.

Артём замер с ножом в руке.

— Ты хочешь...

— Я хочу посмотреть на столбы. Своими глазами. С тобой. Ты видишь то, чего не видим мы. Ты вчера сказал про ткань. Про Бакха. Про железо. Ты увидишь то, что я не замечаю.

— А ошейник?

— Я поговорю с Гхарой.

— Она тебя послушает?

— Она моя бабка, — сказала Дарка, и в голосе у неё прозвучало привычное раздражение. — Мурк тебе говорил.

— Я думал, она только Мурка.

— Она всех. Просто Мурку больше достаётся.

Артём подержал нож, посмотрел на лезвие, потом на столб, потом на Дарку.

— Я пойду, — сказал он. — Но не за твоей спиной. Мы скажем отцу вместе.

— Он не согласится.

— Тогда пусть откажет мне в лицо. Вместе, при всех. Скажем, что хотим узнать больше до приезда Бакха, что это разумно. Может, согласится.

— А может, нет.

— Может, нет, — согласился Артём. — Но тогда он хотя бы ответит тебе, а не слуге.

Дарка долго молчала.

— Ты странный, — сказала она наконец.

— Мне это все говорят.

— Это не ругательство.

— Я понял.

Вечером, когда над ущельем зажглись первые звёзды, Артём сидел у костра на брёвнышке, а напротив него, на самом лучшем камне, с видом владыки, сидел Мурк. Рядом на корточках устроился Зуг, чуть дальше примостилась Шарга, прикрывая лицо половником, будто случайно оказалась поблизости. Дрог привалился к шатру за спиной у Шарги. Горх и Ракх, не стесняясь, бросали кости и делали вид, что им всё равно.

— Рассказывай, — приказал Мурк.

— Что именно?

— Что хочешь. Я хозяин. Мне положено.

Артём вздохнул, прокашлялся.

— Жил-был один тощий парень, — начал он. — И вот однажды...

Он рассказывал около часа. Рассказывал про человека, который проснулся в чужом доме и обнаружил, что у него три хозяина, которые ругались между собой. Про то, как он придумал для них график. Про то, как они посмеялись над ним, а потом сами пришли благодарить. Он не собирался делать это нарочно, но рассказ как-то получился про них самих. Шарга прыснула в ладонь на середине. Дрог хмыкнул. Горх с Ракхом перестали бросать кости.

Когда он закончил, наступила тишина. Потом кто-то сзади хлопнул в ладони, и кто-то ещё, и вот уже хлопали все, так громко, что из шатров высовывались заспанные головы.

— Хорошо, — признал Мурк. — Завтра продолжишь.

— Завтра вечером, — поправил Артём. — По графику.

— Я хозяин, — сказал Мурк. — Я могу и сейчас.

— Ты можешь, — согласился Артём. — Но ты же сам хотел порядок.

Мурк на секунду задумался, вздохнул и сдался.

Народ расходился неохотно. Артём остался сидеть, глядя на догорающие угли, когда рядом без единого звука опустилась на камень Гхара.

— Я слышала, — сказала она.

— Про что?

— Про всё. Про график. Про то, как ты нас всех поженил на одной шкуре.

— Я не хотел.

— Знаю. — Гхара уставилась в огонь. Помолчала. — Дарка ко мне приходила. После полудня.

Артём замер.

— Просила убрать ограничение на ошейнике. Совсем, или хотя бы отодвинуть метки. Я сказала, подумаю.

— И что вы решили?

— Пока ничего. — Гхара повернула голову и посмотрела на него светлыми глазами, в которых плясал отсвет костра. — Но я скажу тебе одну вещь, человек. Ты пришёл сюда всего неделю назад. За неделю ты сломал у нас три вещи: как торгуют, как делят и как решают. Племя привыкло жить так, как жило. Ты его перекручиваешь, как старую верёвку. Верёвка может стать крепче. А может порваться.

— Я стараюсь, чтобы не порвалась.

— Я знаю. — Гхара поднялась, опираясь на палку. — Потому и не снимаю ошейник. Пока.

Она ушла в темноту.

Артём посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на костёр, где догорал последний хворост. На лежанке у входа в шатёр уже храпел Мурк, раскинув руки и ноги и занимая две трети пространства. Хозяин. Хозяин всего, как он сам выразился.

— Три начальника, — сказал Артём вслух, ни к кому не обращаясь. — И ни одного оклада. Словно и не проваливался в другой мир.

Из шатра донёсся голос Мурка, почти невнятный от сна:

— Опять работать?..

— Спи, хозяин, — сказал Артём, улыбаясь в темноту.

Глава 7. Вместе.

Разрешения Артёму теперь приходилось спрашивать у человека, который спал, и это было отдельной проблемой. Учитывая что человек этот орк, это было особенно проблемно... Он собирался поступить честно: прийти к вождю вовремя, вежливо и с нужной просьбой. Но сначала нужно было получить разрешение.

— Мурк, — сказал он, тряся лежанку у дальней стенки шатра. — Мурк, вставай. Мне нужно твоё разрешение.

— Ммм, — сказал Мурк в шкуры.

— Хозяин, вставай.

Шкуры приподнялись, и из-под них показалось заспанное лицо с разорванным ухом и отпечатком шва на щеке.

— Чего?

— Мне нужно разрешение сходить с Даркой к вождю. По важному делу.

— Мне кажется, — проговорил Мурк, не открывая глаз, — что такие вопросы решают вечером.

— По графику вечером ты мой, а сейчас я у вождя. Но мы идём вдвоём с Даркой, а она меня называет слугой. Формально мне нужно разрешение от тебя.

Мурк открыл один глаз. Потом второй. Потом сел, натянул на плечи шкуру, как плащ, и с важным видом откашлялся.

— Разрешаю, — сказал он. — Но я иду с вами.

— Зачем?

— Я же хозяин, — Мурк потёр лицо ладонями. — Если с тобой что-нибудь случится, мне отвечать. Хозяин должен присутствовать, когда решается судьба его товара.

— Я не товар, — сказал Артём.

— Ты сам сказал: возврат в течение четырнадцати дней. Значит, товар.

Артём открыл рот и закрыл.

Дарка ждала у входа. Она стояла, прислонившись плечом к жерди, и жевала тонкую веточку, которую мусолила, судя по виду, уже не первую минуту. Коса перекинута на грудь, руки скрещены, шрам через бровь чуть светлее обычного, как бывает, когда человек не спал.

— Ну? — спросила она.

— Разрешил, — сказал Артём. — И хочет идти с нами.

— Я не против. — Дарка выплюнула веточку. — Он хотя бы громко топает, если что, мы его бросим вместо приманки.

— Я слышал! — донеслось из шатра.

Они пошли по утреннему стойбищу втроём: впереди Дарка широким шагом, за ней Артём, а сзади, приплясывая на холоде и кутаясь в шкуру, Мурк. Над ущельем висел серый туман, а костры только разгорались. Из шатров вылезали заспанные орки, зевали, потягивались и провожали процессию взглядами, в которых уже читалась привычка: слуга, хозяйка и хозяин слуги, идут куда-то по делу. Кто-то даже поднял перед Мурком ладонь в знак уважения.

— Они мне кивают, — прошептал Мурк.

— Они тебе кивают, потому что ты в шкуре, — шепнул в ответ Артём.

— Всё равно приятно.

Дарка шла быстро, и с каждым шагом Артём замечал, как у неё напрягаются плечи. К кузнице она подошла с таким лицом, какое бывает у бойца перед поединком, а не у дочери перед разговором с отцом.

— Подожди, — сказал он. — Остановись на минуту.

— Зачем?

— Затем, что ты сейчас войдёшь и с порога скажешь: «Я иду к границе». А он ответит: «Нет». И вы оба будете кричать.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что вы уже один раз так кричали. При всём племени.

Дарка скрипнула зубами и остановилась. Артём отвёл её за угол шатра, подальше от глаз, и принялся объяснять тем тоном, которым объяснял новичкам на работе, почему нельзя начинать разговор с цены.

— Начни не с просьбы, а с того, в чём вы с ним согласны.

— Мы ни в чём не согласны.

— Согласны. В том, что королевских столбов нельзя игнорировать. В том, что Бакх приедет через две недели. В том, что надо знать больше.

— И что?

— Вот с этого и начни. Задавай вопросы, на которые он ответит «да». Первый: «Ты хочешь узнать, кто ставит столбы?» Он ответит «да». Второй: «Ты хочешь узнать это до Бакха?» Снова «да». Третий: «Ты согласен, что сидеть и ждать опасно?»

— А потом?

— А потом говоришь: «Значит, нужно пойти посмотреть». И он уже трижды сказал «да».

Дарка прищурилась. Мурк, слушавший из-за её плеча, одобрительно покивал.

— Это нечестно, — сказала она.

— Это называется подводить к решению.

— Это называется обманывать.

— Это называется уважать собеседника, чтобы он сам дошёл до нужной мысли.

— Я не умею так, — мрачно сказала Дарка.

— Я знаю. Поэтому ты будешь задавать вопросы, а я стоять рядом и делать вид, что ни при чём.

— Это тоже нечестно.

— Ты хочешь к границе или быть честной? — спросил Артём.

Дарка посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, выдохнула через нос и зашагала дальше.

Вождя они нашли у нижней шахты.

Точнее, сначала услышали: глухие удары кирки о камень, протяжные выкрики, скрип колеса. Ущелье в этом месте расходилось небольшой каменной чашей, где из скалы выступала ржавая жила, а у подножия стояли две тележки на деревянных колёсах. Трое воинов долбили породу, ещё двое таскали корзины с рудой. Среди них, в одной безрукавке, с засученными рукавами и потным лбом, работал сам Урдаз. Он загружал камни в тележку так сосредоточенно, как делают самое важное дело на свете.

Артём понял, что не видел вождя за работой с самого первого дня. На площади он всегда был хмурой скалой, а здесь обычным уставшим орком, который, оказывается, собственными руками ворочает камни.

— Отец, — сказала Дарка.

Урдаз выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони и оглядел троицу. Взгляд его задержался на Артёме, потом на Мурке в шкуре, потом на лице дочери.

— Утро, — сказал он. — Артём мой. Почему она здесь?

— Мы по делу, — сказал Артём.

— По какому?

— По общему. Давайте мы вам поможем, пока будем говорить. — Он наклонился, подхватил за ручку ближайшую корзину с рудой и подтащил к тележке. Корзина оказалась тяжёлой настолько, что у него затрещала спина. Мурк издал страдальческий звук и подхватил вторую.

Дарка, не говоря ни слова, схватила третью и одним рывком закинула в тележку.

— Ты хочешь узнать, кто ставит королевские столбы? — спросила она.

Урдаз, который как раз поднимал камень, замер.

— Что?

— Ты хочешь узнать, кто ставит столбы?

— Хочу, — осторожно ответил вождь.

— Ты хочешь узнать это до приезда Бакха?

— Хочу.

— Ты согласен, что сидеть и ждать опасно?

— Согласен, но...

— Значит, нужно пойти посмотреть, — выпалила Дарка на одном дыхании.

Повисла пауза. Где-то наверху сорвался и покатился камешек, звонко простучав по скале. Воины, долбившие породу, незаметно перестали долбить.

Урдаз медленно опустил камень на землю, вытер руки о штаны, посмотрел на дочь, потом на Артёма, потом опять на дочь.

— Ты его научила, — сказал он.

— Нет, — сказала Дарка.

— Он тебя научил.

— Нет!

— Я стоял рядом и ни при чём, — сообщил Артём.

— Я с тобой разговаривать не буду, пока ты не объяснишь, что это было, — сказал Урдаз. — А ты, — он повернулся к дочери, — скажи просто. Чего ты хочешь?

Дарка вспыхнула. Уши у неё потемнели, плечи дёрнулись. Артём заметил, как она стискивает пальцы на ремне колчана.

— Я хочу пойти к границе, — сказала она. — Посмотреть на столбы. На тех, кто их ставит. Узнать, зачем. С Артёмом. Он видит то, чего не видим мы. И с Мурком, потому что он его хозяин.

— Я хозяин, — подтвердил Мурк с достоинством.

— Нет, — сказал Урдаз.

— Отец...

— Нет. Я сказал: никто не ходит к границе до приезда Бакха.

— Ты сказал «никто». Я — слуга. Артём слуга. Про слуг ты ничего не говорил.

— Вот, — сказал Урдаз, — лазейка.

— Я нашла слугу, — сказала Дарка.

Урдаз провёл рукой по лицу, оставив на щеке грязную полосу, и Артём заметил, что у него дрожат пальцы. Совсем чуть-чуть. Не от усталости.

— Ты моя дочь, — сказал вождь. — Одна. У меня больше никого нет. Твоя мать ушла в горы на охоту и не вернулась. Я не пойду на чужую землю хоронить второго.

В шахте стало очень тихо. Воины, стоявшие у тележки, вдруг очень заинтересовались своими руками. Дарка застыла. Лицо у неё стало чужим, открытым, без всякой насмешливости.

— Я лучшая охотница, — хрипло сказала она.

— Я знаю.

— Я не ребёнок.

— Я знаю.

— Тогда почему ты не можешь...

— Потому что ты моя дочь, — повторил Урдаз и отвернулся, схватив кирку.

Артём стоял с корзиной в руках и чувствовал, что сейчас разговор закончится тем, чем заканчивался вчера: двое самых упрямых существ в ущелье разойдутся с обидой, а он так и не решит ничего. Он подумал о том, что Урдаз боится не границы.

Он поставил корзину на землю и подошёл к вождю.

— Можно вопрос? — спросил он.

— Нет.

— Вы боитесь, что она пойдёт. Или боитесь, что она не вернётся?

Урдаз не ответил. Кирка в его руках замерла, не долетев до камня.

— Это разные вещи, — сказал Артём так, чтобы слышал только он. — Если вы боитесь, что она пойдёт, вы будете запрещать. Она всё равно уйдёт, рано или поздно, без вашего разрешения и без нашей помощи. А если вы боитесь, что она не вернётся, то можно сделать так, чтобы вернулась.

Вождь медленно повернул голову.

— Как?

— Не запрещать. Составить условия. Кто идёт, сколько дней, что брать, где остановиться, как уходить, если что-то пойдёт не так. — Артём говорил спокойно, негромко, глядя прямо в глаза, и сам удивлялся, как легко идут слова. — Вы знаете эти горы лучше нас всех. Вы можете сказать, что нам нужно. Тогда это будет ваш план, а не самоволка Дарки.

Где-то в ушах, совсем слабо, словно далеко зазвонил колокольчик, возник тонкий звон. Артём не придал ему значения.

Урдаз долго молчал. Кирка опустилась. Плечи у него расслабились, и на лице появилось растерянное выражение, будто он сам не понимал, как оказался там, где оказался.

— Три дня, — сказал он наконец.

— Что? — спросила Дарка.

— Вы идёте на три дня. Не больше. — Урдаз бросил кирку на землю и повернулся к ним лицом. — Мурк идёт, он хозяин, и у него хватит ума не лезть на рожон, если его напугать. Дарка, ты слушаешься Артёма. В том, что касается границ и людей.

— Почему его? — возмутилась она.

— Потому что он единственный из вас, кто умеет прятаться без оружия.

Дарка открыла рот, закрыла и посмотрела на Артёма с таким выражением, будто не понимала, что сейчас произошло. Артём и сам не понимал. Он пожал плечами.

— Это всё? — спросил Урдаз. — Тогда слушайте. Идёте ночью или на рассвете. Днём лежите в укрытиях. Огня не разводите. Оружие берёте, но первыми не нападаете. Если вас заметили, то не принимаете бой, а уходите. Не успеваете уйти — бросаете всё, кроме друг друга. Никаких геройств. Вернуться до приезда Бакха. Понятно?

— Понятно, — хором сказали они.

— Теперь к Гхаре. Метки нужно переставить, иначе Артём дальше сотни шагов не уйдёт.

— Она согласится? — спросил Артём.

— Я скажу, — мрачно сказал Урдаз. — Она моя мать.

Все трое замерли.

— Твоя мать? — переспросил Артём.

— Гхара, — пояснил Урдаз. — Мать моя. Ты не знал?

— Я знал, что она бабка Дарки и Мурка. Но не думал, что ваша мать.

— Так она и есть. Мурку бабка по моей сестре, Дарке по мне. — Вождь нахмурился. — Я думал, ты знаешь.

— Я начинаю понимать, — медленно сказал Артём, — почему в этом ущелье все друг на друга так похожи.

Мурк хихикнул. Дарка угрюмо согласилась. Урдаз недовольно поморщился и вернулся к работе.

До вечера ущелье жило подготовкой.

Шарга собирала припасы, как отправляла войско. Сухие лепёшки из толчёных корней, вяленое мясо, тугие жгуты вяленого жира, фляги с водой и, самое главное, небольшой мешочек настоящей чистой соли, которую она стянула из общего запаса и торжественно вручила Артёму.

— Посолишь, когда придёт время, — сказала она. — Только не всё сразу.

— Спасибо, Шарга.

— Не благодари. Верни живым. Я уже привыкла, что кто-то ест мою кашу и хвалит.

Дрог молча выдал три ножа, каждый с той самой намоткой. Молча протянул Артёму короткую рукоять с ремешком и так же молча ушёл обратно в кузницу. Артём понял, что это был подарок, и поклонился ему в спину, хотя тот и не увидел.

Горх и Ракх устроили у костра торжественное заседание и сделали ставки: вернутся ли все трое, вернутся ли двое, или Мурк съест всех остальных. Мурк, узнав о ставках, заявил, что лично поставит на себя, но остальные отказались принимать, потому что «это нечестно, ты всё знаешь».

Зуг бегал по стойбищу, вцепившись в Артёма, как репей.

— Возьми меня! Возьми! Я тихий! Я умею прятаться!

— Тебе десять лет, — сказал Артём.

— Двенадцать!

— Тем более.

— Я тихий!

— Ты сейчас вопишь на всё ущелье.

— Это потому что ты не берёшь!

Дарка, проходя мимо, подхватила его под мышку, как мешок, и отнесла к Шарге, которая водворила его на место ловким движением ложки по лбу.

Мурк собирался с невероятным размахом. К закату перед шатром выросла гора вещей: три одеяла, два запасных сапога, котелок, чашки, верёвки, топор, лопата, бубен, зачем-то кусок ткани, оставшийся от торга, горшок и шкура, которая, судя по запаху, ещё не успела как следует высохнуть. Артём смотрел на всё это, не зная, смеяться или плакать.

— Мурк, — осторожно сказал он. — Ты куда собрался? Обживаться?

— Я собираюсь как положено, — с достоинством ответил Мурк. — Хозяин должен быть готов к любым трудностям.

— Трудности закончатся через три дня.

— Трудности не заканчиваются, Тёма. Они бывают разные.

— Мурк, — сказал Артём. — Вещь должна лежать так, как она хочет. Неправильно сложенное тяжелее правильно. Ты упакуешь только то, что нужно, и потащишь в два раза меньше.

— Ты мне это уже говорил.

— Потому что это правда.

Мурк посмотрел на гору, потом на Артёма, потом опять на гору. Взял бубен, покрутил в руках, положил обратно. Взял горшок, посмотрел в него, как в колодец, и тоже отложил.

К тому времени, как подошла Дарка, гора уменьшилась ровно вдвое. Дарка окинула её взглядом, вздохнула, одним движением выкинула ещё котелок, топор, лопату, шкуру и два одеяла и сказала:

— Вот теперь можно идти.

— А бубен? — жалобно спросил Мурк.

— Бубен оставь.

— Но как же...

— Мурк.

— Хорошо, — сказал Мурк и спрятал бубен под лежанку. — Но я буду по нему скучать.

Гхару искать не пришлось: она сама пришла после заката.

Старуха появилась у входа в шатёр так же бесшумно, как и всегда, в тёмной накидке, с палкой в одной руке и небольшим кожаным мешком в другой. Вид у неё был недовольный и, одновременно, странно довольный, как у человека, которого заставили делать то, что он и сам собирался.

— Урдаз передал, — сказала она. — Что метки надо переставить. Три дня.

— Да, — сказал Артём.

— Три дня, — повторила Гхара. — Потом я их верну на место. Если вернётесь, хорошо. Если нет...

Она не закончила.

— Вернёмся, — сказала Дарка.

— Не обещай, — сказала Гхара. — Пошли. Пока темно.

Они вышли из ущелья под звёздами. Ночь была холодная и ясная, над красными скалами тянулась чёрная полоса неба, усыпанная звёздами так густо, что казалась пылью. Внизу мерцали костры стойбища, внизу журчал ручей. Гхара шла впереди, опираясь на палку, и Артём с изумлением заметил, что старуха, которой на вид перевалило за семьдесят, двигается быстрее него.

— Подождите, — задыхаясь, сказал он на втором подъёме. — Я не успеваю.

— Ты не успеваешь, потому что несёшь лишнее, — сказала Гхара, не оборачиваясь. — Поставь мешок.

— Я ничего лишнего не брал...

Старуха вернулась на три шага, развязала горловину его мешка, запустила туда руку по локоть и вытащила бубен.

— Это не моё, — быстро сказал Артём.

— Это, — сказала Гхара, глядя куда-то поверх его головы, — Мурка.

Из темноты донеслось деликатное покашливание.

— Он сам туда залез, — сказал Мурк.

— Бубен сам залез?

— Ну... я его немножко подтолкнул.

Гхара молча повесила бубен себе на пояс.

— Заберёшь, когда вернётесь.

— Я буду скучать, — грустно сообщил Мурк.

— Переживёшь.

Легче Артёму стало сразу, хотя он и не мог понять, было ли дело в бубне или в том, что за ним наконец перестали следить по-настоящему внимательно.

Они шли около часа, пока ущелье не стало сужаться и впереди не показался первый белый камень. Гхара остановилась рядом с ним, присела на корточки и положила ладонь на землю.

— Смотри, — сказала она. — Метки не камни. Камни только для глаза. Они помнят, где ты шёл, и я теперь буду помнить за них.

Она достала из мешка горсть белой гальки. Камешки были гладкие, одинаковые, ни один не отличался от другого. Гхара раскрыла ладонь, и они оказались на земле ровной цепочкой, будто сами выстроились по её воле.

— Теперь дай мне руку.

— Какую?

— Ту, что под ошейником.

Артём подставил шею. Гхара положила на обруч сухую жёсткую ладонь и что-то зашептала. Слова были старые, короткие, похожие на перестук камней. Руны на железе вспыхнули красным, потом золотым, потом погасли. Ошейник потеплел, обжёг на мгновение и снова остыл.

— Пошли, — сказала Гхара.

Они двинулись вперёд, и Артём увидел, как за каждым их шагом цепочка белых камней ложится на тропу: сама по себе, без помощи рук, то одна галька, то другая, как след, оставляемый невидимым животным. Гхара шла, не глядя под ноги, и камни ложились ровно там, где она ступала.

Так они шли всю ночь. Гхара выбирала не прямой путь, а тот, что извивался между скал, по тропам, протоптанным дикими козлами, в обход открытых мест. Артём понял это только на рассвете, когда они вышли на вершину гряды и оглянулись: цепочка камней тянулась за ними вниз, в ущелье, извиваясь, как змея, и нигде не пересекала открытую ровную землю.

— Умно, — сказал он.

— Не умно, — сказала Гхара. — Правильно.

Перед самым рассветом тропа вывела их на узкий карниз. Справа поднималась скала, слева зияла пустота, а под ногами осыпались камни шириной в две ладони. Гхара прошла по нему, не оборачиваясь, как по ровной дороге. Дарка пошла следом, боком, легко, будто танцевала. Артём, стараясь не смотреть вниз, прижался спиной к скале и сделал шаг. Из-под пятки сорвалась галька и улетела в темноту. Очень долго ничего не стучало.

Мурк остановился у начала карниза и не сдвинулся.

— Мурк, — позвала Дарка.

— Я подожду здесь.

— Чего?

— Пока карниз не кончится.

— Он не кончится, пока ты по нему не пройдёшь.

— Тогда пока не привыкну.

— К чему? — спросил Артём, вернувшись на несколько шагов.

— К тому, что у меня есть ноги, — сказал Мурк с несвойственной ему честностью. — Я всегда про них помнил. А сейчас они мне очень заметны.

Артём посмотрел на его побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в выступ, на закушенную губу, на то, как Мурк старательно смотрел в одну точку на скале.

— Хозяин, — сказал он серьёзно, — по графику сейчас время решать тебе. Идём мы дальше или возвращаемся?

— Я не могу решить, пока не пройду.

— Значит, нужно пройти.

— Я знаю, что нужно пройти!

— Тогда иди первым, — сказал Артём. — Хозяин всегда идёт первым, чтобы показать пример. Я буду за тобой, держать за ремень.

— Правда?

— Правда.

Мурк закрыл глаза, вдохнул, выдохнул и шагнул на карниз. Артём ухватил его за ремень сзади и пошёл следом, шаг в шаг, приговаривая то, что говорил на работе нервным покупателям перед сложной покупкой: «Всё хорошо, вы очень правильно делаете, ещё шажок». Дарка шла сзади и сдержанно хихикала. Мурк прошёл весь карниз с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись, и, ступив на твёрдую землю, первым делом сел, а вторым пробормотал:

— Я в порядке. Я просто проверял.

— Что проверял? — спросила Дарка.

— Что могу.

— Ну и как?

— Могу, — неуверенно сказал Мурк, и в голосе его послышалось удивление.

На вершине она остановилась. Впереди, за гребнем, открывался далёкий простор: серая равнина, блёклая лента реки и на самом краю неба тонкая белая линия, то ли стена, то ли просто туман.

— Дальше я не пойду, — сказала Гхара. — И камней дальше не будет. Вы пойдёте вон туда, — она показала палкой на дальний склон, — вдоль той гряды, к реке. Я дала ошейнику слово на три дня.

— Слово? — спросил Артём.

Гхара повернулась к нему, и в предрассветном свете её светлые глаза казались почти прозрачными.

— Слово. Вот об этом я и хотела поговорить.

Дарка и Мурк деликатно отошли на несколько шагов. Гхара подождала, пока они отойдут, и только потом заговорила.

— Ошейник запомнит каждый шаг, — сказала она вполголоса. — Каждый. Каждую ночёвку. Каждый поворот. Всё, что ты сделаешь за эти три дня, он узнает.

— Узнает?

— Не поймёт, не осудит, не расскажет мне. Но запомнит. И когда я буду его возвращать, он покажет мне. Всё, что было. — Она помолчала. — Если ты свернёшь с пути на север и обратно, я узнаю. Если не вернёшься к третьему закату, ошейник потянет тебя домой. Это будет больно, и остановить его никто не сможет. Даже я.

— Я вернусь, — сказал Артём.

— Я знаю. Потому я и согласилась. — Гхара вдруг усмехнулась, по-настоящему, впервые за всё время. — Но запомни одну вещь, человек. Я не просто держу тебя. Я привязала тебя к этому ущелью. К людям, которые там живут. К тому, что ты начал делать. Ты ещё не понимаешь, что это значит, и не надо. Просто знай.

— Это угроза?

— Это предупреждение. — Она поправила накидку и повернулась, чтобы идти обратно. — Угроза была бы, если бы я не хотела, чтобы ты вернулся.

Она спустилась по тропе и через минуту исчезла среди скал, оставив после себя запах трав и тонкую цепочку белых камней, убегающую в темнеющее ущелье.

Дарка подошла и встала рядом, теребя ремешок на поясе.

— Что она тебе сказала?

— Что ошейник запомнит каждый шаг.

— И?

— И что она ждёт меня обратно.

Дарка промолчала. Потом хмыкнула.

— Значит, у нас есть три дня, — сказала она. — Не больше.

— Значит, не больше.

— Мурк! — крикнула Дарка. — Идём!

— Иду, — донёсся голос из-за камня. — Только я тут немного запутался в шкуре.

Артём посмотрел на серую равнину, на далёкую белую линию у горизонта, на догорающие звёзды над красными скалами. Внизу, в ущелье, должно быть, уже просыпался Урдаз, а на поясе у Гхары, уходящей домой, покачивался бубен Мурка, по которому тот обещал скучать.

— Пошли, — сказал он. — Пока не передумали.

— Опять работать, — донёсся вздох Мурка откуда-то снизу.

И они пошли вперёд, вдоль гряды, туда, где кончались белые камни.

Глава 8. Дорога.

Первая проблема обнаружилась ещё до полудня, и звали её Мурк.

Они нашли расселину в склоне, узкую, глубокую, закрытую сверху выступом скалы. Дарка осмотрела её, постукала по стенкам рукоятью ножа, заглянула внутрь, понюхала воздух: сойдёт. Втроём, вплотную друг к другу, они разместились на подстилке из сухого мха, достали лепёшки, вяленое мясо и принялись жевать молча и очень тихо, как положено людям на задании.

— Теперь спать, — сказала Дарка шёпотом. — По очереди. Первой сторожу я.

— Подождите, — так же шёпотом сказал Артём. — Давайте составим график.

— Опять?

— Так надёжнее.

Он выломал из земли прутик, разровнял пыль и нарисовал три столбика. Дарка смотрела на них с выражением женщины, которой предлагают научить ребёнка считать на пальцах.

— Вот смена. Вот вторая. Вот третья. Каждая по три часа. Кто первый, кто второй, кто третий.

— Я уже сказала: первая я.

— Значит, ты первая. Я вторым. Мурк третьим.

— Нет, — сказал Мурк.

— Что «нет»?

— Я хозяин. Хозяин спит первым.

— С какой стати? — возмутилась Дарка.

— Потому что хозяину положено отдыхать, пока остальные работают. — Мурк уже устраивался на подстилке, подтягивая колени к груди. — Вы меня будите, когда всё кончится.

— Мурк. — Артём положил прутик. — Ты храпишь.

— Я знаю, — сказал Мурк с достоинством.

— Ты храпишь громче, чем молот Дрога.

— Это нервы. Обычно тише.

— Мы на границе чужой земли. Вокруг могут быть люди. Твой храп слышно на полдня пути.

Мурк приподнялся на локте и посмотрел на него с искренним ужасом, как на человека, предложившего не дышать.

— И что мне делать? — спросил он. — Не спать?

Дарка молча достала из-за пояса онучу и покрутила её в пальцах, глядя на Мурка так, как смотрят на котёнка, которого ещё не решили утопить. Артём мягко отвёл её руку.

— Подожди. Есть способ получше. Мурк, ляг на бок.

— Зачем?

— Просто ляг на бок. Вот так. Лицом к стене. Подложи руку под голову. Храпят, когда лежат на спине.

— Откуда ты знаешь?

— В моём мире об этом знают все. Ну, или те, у кого соседи по комнате.

Мурк сомнительно покосился, но улёгся на бок и натянул на голову шкуру. Потянулась долгая тишина. Дарка и Артём сидели рядом и слушали.

Мурк вздохнул, прихрапнул один раз, негромко, словно пробуя голос, и затих.

— Работает, — прошептала Дарка.

— Я же говорил.

— А если он перевернётся?

— Тогда я его подтолкну.

— Будешь подталкивать всю ночь?

— Это моя смена, — сказал Артём. — Я так и рассчитывал.

Дарка посмотрела на него, потом на нарисованные столбики, потом опять на него, и уголок рта у неё дёрнулся.

— Ты это заранее придумал.

— Немножко.

— Хитрый слуга, — сказала она, и в голосе её слышалось что-то, похожее на одобрение. — Ладно. Спи первым. Я за тобой присмотрю.

Он не собирался спать первым, но усталость навалилась, как мокрое одеяло. Последнее, что он услышал, прежде чем провалиться, был мерный, ровный, почти нежный звук Мурка, который во сне что-то бормотал про бубен.

Проснулся он от лёгкого пинка в ногу.

— Твоя смена, — прошептала Дарка. — Я почти не спала, поэтому не жалуйся.

— Который час?

— Полдень, наверное. Солнце над нами.

Артём выполз из-под шкуры, потёр лицо и устроился у входа в расселину. Снаружи было ослепительно ярко. Холмистая равнина уходила вдаль серо-жёлтыми волнами, кое-где поросшими колючим кустарником. Вдали, на самом краю, темнела полоска леса. Ни дорог, ни домов, ни дыма. Только ветер и тишина.

Дарка, лежавшая рядом, не спала. Лежала на спине, закинув руки за голову, и смотрела на полосу неба над расселиной.

— Расскажи про людей, — сказала она.

— Что именно?

— Какие они. В твоём мире. Такие же, как здесь?

Артём помолчал, подбирая слова.

— Разные. Как орки. Кто-то добрый, кто-то злой, кто-то просто хочет, чтобы его оставили в покое. У нас нет орков, — добавил он. — Есть только люди. Тысячи и тысячи.

— Звучит скучно.

— Иногда да.

— А они тоже ставят столбы?

— Ставят, — сказал Артём. — Только чаще не столбы, а заборы. Или просто рисуют линии на бумаге и говорят, что это граница.

— На бумаге, — повторила Дарка с отвращением. — Я не понимаю. Как можно нарисовать линию на земле, которую нельзя продать?

— Почему нельзя?

— Земля не вещь. Её нельзя взять с собой. Её нельзя отдать. Она просто есть. Мы на ней живём, охотимся, хороним своих. Она наша не потому, что мы её купили, а потому, что мы тут.

— Для людей это не так, — осторожно сказал Артём. — Для них земля такая же вещь, как мешок с солью. Её можно продать, заложить, подарить, отнять. И если на неё есть бумага, значит, она чья-то. А если бумаги нет...

— Значит, ничья.

— Значит, можно взять.

Дарка долго молчала. Ветер шуршал сухой травой у входа в расселину.

— Тогда нам нужна бумага, — сказала она наконец.

— Да.

— Я ненавижу бумагу.

— Я знаю.

— Но ты её сделаешь?

— Я постараюсь, — сказал Артём. — Но я не уверен, что знаю, как её здесь делают.

— Значит, узнаем. — Дарка перевернулась на бок и закрыла глаза. — Разбуди меня, когда начнёт темнеть.

Они вышли в сумерках.

Воздух остыл и пах полынью. Дарка шла первой, пригибаясь и перебегая от куста к кусту, Артём за ней, Мурк замыкал, и шаги у него получались на удивление бесшумные, потому что он от волнения забывал их ставить как обычно и шёл на цыпочках, как огромная зелёная балерина.

— Не так, — прошипела Дарка, обернувшись. — Нога сначала пяткой, потом мысом. Ты топаешь.

— Я не топаю!

— Слышно на весь луг.

— Это ветер!

— Это ты.

Артём, шедший следом, попробовал поставить пятку, потом носок. Хрустнула сухая веточка. Он замер. Дарка закатила глаза так выразительно, что было видно даже в темноте.

— Ты вообще когда-нибудь ходил по лесу?

— В парке. С асфальтом.

— Что такое асфальт?

— Очень плоская дорога.

— Жаль, что здесь таких нет, — сказала Дарка. — Тебя бы на ней не слышали.

Сзади что-то тихо звякнуло. Артём обернулся. Мурк стоял с очень серьёзным лицом и придерживал на груди какую-то шишку.

— Что это? — спросил Артём.

— Ничего.

— Мурк.

— Я его не брал, — быстро сказал Мурк. — Он уже был у меня. Это просто... ремешок.

— Что за ремешок?

Мурк неохотно раздвинул шкуру. На поясе у него, на тонком кожаном ремешке, покачивался маленький костяной свисток.

— Это свисток, — сказал Артём.

— Я знаю, — сказал Мурк. — Я его на всякий случай.

— Зачем?

— Для связи.

— С кем?

— Ну... с вами.

— Мы рядом.

— А вдруг нет.

Дарка протянула руку, сорвала свисток с ремешка и спрятала его себе за пазуху.

— Вернёшься домой — получишь.

— Он мой!

— Он наш. Мы на задании.

— Вы забрали бубен! — голос Мурка задрожал от обиды. — Вы забрали свисток! Что дальше? Шкуру?

— Если будешь шуметь, заберу и шкуру, — сказала Дарка.

Мурк обиженно замолчал, и дальше шли молча.

Часа через три Дарка велела остановиться у ручья. Вода в нём была ледяная и такая прозрачная, что на дне было видно каждый камешек. Артём, опустившись на колени, напился так жадно, что свело зубы. Мурк плюхнулся рядом и сунул в воду ноги вместе с сапогами.

— Я на разведку, — прошептала Дарка. — Сидите тихо. Если что, свистну.

— Свисток у тебя, — сказал Мурк.

— Тогда закричу совой.

— А ты умеешь?

— Умею, — сказала Дарка и растворилась в темноте так бесшумно, что Артём даже не услышал, как хрустнула трава.

Они остались вдвоём. Над равниной висели звёзды, густые и крупные. Ручей журчал, где-то далеко перекликались ночные птицы. Мурк лежал на спине, вытянув мокрые ноги, и смотрел в небо.

— Ты скучаешь? — спросил он.

— По чему?

— По дому. По своему миру.

Артём задумался. Вопрос был простой, а ответ не находился.

— Немного, — сказал он. — По маме. Она, наверное, звонила вчера и не дозвонилась.

— Мама — это хорошо, — серьёзно сказал Мурк. — Моя мама варила суп из костей. Самый невкусный во всём ущелье. Но я его любил.

— Где она?

— Умерла, когда я был маленький. Поэтому меня Гхара растила.

— Прости.

— Ничего. — Мурк пожал плечами. — Давно было. Я теперь уже привык. — Он помолчал. — А хочешь знать, почему я ленивый?

— Ты говорил, что бережёшь силы.

— Ну да. Это правда. Но не вся. — Мурк повернулся на бок и подпёр голову рукой. — Понимаешь, если я ничего не делаю, то никто от меня ничего не ждёт. Я лентяй, что с меня взять. А если я что-то сделаю хорошо, то все сразу начнут ждать, что я сделаю ещё. И ещё. И ещё. И тогда я не смогу, и все разочаруются. Проще не начинать.

Артём долго молчал. Где-то в горле встал ком, и он не сразу понял, откуда.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я тоже так думал. Лет десять.

— И что?

— И ничего. Десять лет прошло. Я пришёл к тому, что сижу в ошейнике у орков в чужом мире.

— Плохо?

— Не знаю. — Артём посмотрел на звёзды. — Впервые за много лет мне есть чем заняться.

— А вернуться хочешь? В свой мир?

— Не знаю, — сказал Артём. — Раньше хотел бы. Теперь уже не уверен.

Мурк улыбнулся.

— Я бы на твоём месте не хотел, — сказал он. — Там нет Шарги с кашей.

— Это точно.

— И Дрога.

— И Дрога.

— И меня, — добавил Мурк и рассмеялся.

— И тебя, — согласился Артём. — Это самая большая потеря.

Мурк замолчал, и в темноте Артём не видел его лица, но почувствовал, что тот улыбается.

Из темноты раздался голос совы, такой естественный, что Артём вздрогнул и потянулся за ножом.

— Это Дарка, — сказал Мурк. — Чисто.

— Ты уверен?

— Она так кричит только тогда, когда всё в порядке.

— А когда не в порядке?

— Тогда она молчит, — сказал Мурк.

Дарка вернулась через минуту, возникла из ниоткуда и приказала:

— Вставайте. Впереди чисто. Пошли.

Ближе к полуночи Артём заметил, что с шеей что-то не так.

Сначала он решил, что ему мерещится. Потом понял: на груди, под воротником, мерцало красноватое пятнышко. Ошейник, теплевший при каждом переходе через невидимые границы, теперь тихо светился сам. Руны, выбитые на железе, вспыхивали тусклым красным огнём, как угли под золой.

— Дарка, — сказал он шёпотом.

Она оглянулась, замерла и очень выразительно выдохнула.

— Он светится.

— Я вижу.

— В темноте его видно за сто шагов.

— Я понимаю.

— Замотай чем-нибудь.

Артём порылся в мешке, вытащил запасную рубаху, скрутил её жгутом и обмотал вокруг шеи, как шарф. Свет пробивался сквозь ткань тусклым пятном, но теперь хотя бы не бил в глаза.

— Очень красиво, — сказал Мурк. — Ты похож на торговца, который продаёт шарфы.

— Я не торговец.

— Очень похож.

— Я продавец электроники.

— Это хуже?

— Это, — подумал Артём, — зависит от того, с какой стороны смотреть.

Всадников они увидели под утро.

Сначала услышали: глухой, мерный топот копыт по сухой земле, звяканье упряжи. Дарка вскинула руку, и все трое мгновенно пригнулись. Впереди, шагах в двухстах, тянулась неглубокая лощина, заросшая кустарником. Дарка ткнула туда пальцем, и они перебежали, не поднимая голов, и рухнули на землю за низкой грядой колючек.

Топот приближался.

Артём лежал лицом в траву и дышал сквозь зубы, стараясь не чувствовать, как колотится сердце. Рядом, вплотную, лежала Дарка, напряжённая, как пружина. Мурк по другую сторону вжался в землю так, что, казалось, пытался врасти.

Показались всадники. Двое, на крепких тёмных лошадях, с копьями в чехлах у сёдел. Оба в кольчугах, оба в плащах, серо-синих, с узким красным кантом по краю. Они ехали неторопливо, лениво переговариваясь, и до кустов долетали обрывки разговора. Один что-то говорил про дорогу и про ужин, второй смеялся.

Артём скосил глаза на плащи. Серо-синие, с красным кантом. Те же цвета, что на ленте, которую Дарка бросила в костёр. Те же, что на ткани Бакха.

Лошадь первого всадника остановилась. Прямо напротив кустов. Подняла голову, повела ушами и фыркнула, втягивая воздух.

— Что там, Брен? — спросил второй.

— Не знаю. Чует что-то.

— Зайца небось.

— Может.

Лошадь шагнула ближе. Ещё. Артём видел копыто, опускающееся на землю в двух шагах от его головы. Рядом с ним Дарка потянулась к ножу. Мурк закрыл глаза и шевелил губами, будто молился, хотя, судя по беззвучным словам, считал овец.

И тут у Мурка громко заурчал живот.

Звук получился очень отчётливый, протяжный и, как показалось Артёму, эхом прокатился по всей лощине.

Всадники замерли. Лошадь повернула голову. Тишина стала такой плотной, что можно было нарезать её ломтями.

— Это не заяц, — сказал тот, что звался Бреном, понизив голос.

— Медведь? — предположил второй.

— Медведи так не урчат.

— Тогда кабан.

— Поехали, посмотрим.

Дарка одним движением выдернула нож. Артём сжал рукоять своего, не понимая, что собирается делать: бросать или кричать. Мурк открыл глаза и прошептал одними губами: «Прости».

И тут Артём, сам не зная почему, тихо, ровно, очень спокойно заговорил. Вернее, не заговорил, а издал низкий мягкий звук, которым всю жизнь успокаивал нервных покупателей и один раз пьяную женщину в метро: негромкое, успокаивающее «ш-ш-ш-ш», похожее на шелест листвы.

Лошадь дёрнула ухом. Повернула голову. Посмотрела в сторону кустов, потом на всадника, потом снова в кусты. И вдруг фыркнула и пошла дальше, лениво, будто ничего и не было.

— Пошла, — сказал второй. — Значит, заяц.

— Значит, заяц, — неуверенно согласился Брен и тронул поводья.

Они проехали мимо, не оглядываясь, и шум копыт ещё долго затихал вдали.

Дарка первой вылезла из-за кустов, стряхивая с колен траву. Артём поднялся следом, чувствуя, как колени превращаются в студень. Мурк ещё минуту лежал неподвижно, потом сел и произнёс дрожащим голосом:

— Это мой живот.

— Мы заметили, — сказала Дарка.

— Я не виноват. Я со вчерашнего дня не ел ничего горячего.

— Мы тоже.

— Но у вас живот молчит!

— Потому что мы не хозяева, — сказала Дарка и протянула ему лепёшку. — Жуй. Медленно. И молча.

Мурк взял лепёшку и стал жевать с такой старательностью, что решалась судьба мира.

— Ты их успокоил, — сказала Дарка Артёму тише. — Лошадь. Как?

— Не знаю. Просто получилось.

— Это тоже дар?

— Нет, — сказал Артём. — Это просто привычка.

К рассвету они вышли к реке.

Вернее, к её долине. Земля впереди резко обрывалась, и с гребня открывался вид на широкую зелёную низину, по дну которой лениво петляла блестящая лента воды. На дальнем берегу виднелись крыши деревни, жёлтые квадраты полей и тонкая нитка дороги, бегущая к горизонту. А на ближнем берегу, на невысоком лугу, шагах в семистах от гребня, стоял лагерь.

Дарка опустилась на живот и поползла к краю. Артём последовал за ней, стараясь не хрустеть. Мурк остался сзади, шепча, что «кто-то же должен охранять тыл».

Они залегли за низким валуном и осторожно выглянули.

Внизу, у воды, разбили лагерь человек тридцать. Светлые палатки, коновязь с десятком лошадей, походная кухня с дымящимся котлом, телега с поклажей. У одной из палаток на складном стуле сидел человек в кольчуге без шлема, седой, широкоплечий, с усталым лицом, и что-то говорил, помахивая рукой. Рядом на ящике устроился худой молодой человек в тёмном, с дощечкой на коленях, и старательно водил по ней палочкой. Позади них стояли копейщики, человек десять, в тех же серо-синих плащах с красным кантом.

— Это они, — прошептала Дарка. — Те, что ставят столбы.

— Вижу, — так же шёпотом ответил Артём.

Но его внимание привлекло другое. Перед палаткой, лицом к седому в кольчуге, стояла шеренга человек из восьми-девяти. Не воины. Крестьяне, судя по грубым рукам и обветренным лицам, но одетые странно нарядно: в чистые рубахи, в праздничные жилеты, некоторые в шапках с перьями, которые явно доставали только по случаю. Они стояли неподвижно, выпрямив спины, как ученики перед строгим учителем. Один за другим они подходили к седому, что-то говорили, кивали, протягивали руку. Молодой в тёмном записывал.

— Что они делают? — прошептала Дарка.

— Не знаю, — сказал Артём. — Кажется, отвечают на вопросы.

— Какие?

— Понятия не имею.

— А почему они такие чистые?

— Потому что пришли по важному делу.

— Они клянутся, — сказала Дарка.

— Почему ты так думаешь?

— Вот тот поднял руку. Вот так. Видишь? Так клянутся. Я видела раньше, у людей в деревне, когда торговались.

— Возможно.

Артём смотрел, и картина складывалась в его голове медленно, как паззл из очень больших деталей. Они не меряют землю. Они не ставят столбы. Вернее, столбы стоят, вон они, тонкими вехами по краю луга, с цветными лентами на вершинах. Но делом занимаются не они. Делом занимаются эти нарядные люди, один за другим подходящие к человеку с дощечкой, и то, что они говорят, превращается в чёрточки на дерево.

— Они не меряют, — сказал он. — Они спрашивают.

— Кого?

— Местных. Людей из деревни. Кто тут живёт, кто что знает. — Он осёкся, почувствовав, как холодеет под ложечкой. — Дарка, а нас они спрашивали?

— Нас? — Дарка повернула к нему голову, и в глазах у неё мелькнуло что-то, чего он раньше не видел. — Нас никто никогда не спрашивал.

— Вот именно.

Ветер донёс с лагеря отрывистые слова, звяканье, запах дыма. Внизу один из нарядных крестьян закончил, поклонился и отошёл в сторону, на его место встал следующий. Молодой в тёмном поднял дощечку, что-то проверил и показал седому. Тот поднялся, коротко, по-военному, кивнул в ответ и махнул рукой.

— Сколько они тут ещё? — прошептала Дарка.

— Не знаю. День, может два.

— Сегодня идём ближе.

— Ближе нельзя, нас заметят.

— Тогда ждём ночи.

— Можно и так.

Дарка промолчала, глядя вниз. Артём тоже смотрел, подперев подбородок ладонью, и старался запомнить всё: лица, жесты, расположение палаток, количество охраны. Где-то внутри зародилась и начала расти очень неприятная мысль: а что, если они здесь не для того, чтобы отнять землю, а чтобы записать её? И тогда в этой записи орков просто нет.

Солнце поднималось, и лагерь просыпался окончательно. От котла потянуло жареным мясом, и Мурк издал такой тоскливый стон, что Дарка, не оборачиваясь, протянула назад руку и зажала ему рот ладонью.

— Они жарят мясо, — прошептал он из-под её пальцев.

— Молчи.

— Горячее.

— Молчи.

Она убрала руку, достала из-за пояса горсть мелких камешков и принялась раскладывать их на земле за валуном: так, чтобы получился план. Большой камень — палатка седого. Поменьше — палатка для писца. Вереницей — коновязь, телеги, походная кухня. Ряд мелких камешков по краю — часовые.

— Вот здесь стоят двое, — сказала она, указывая. — Здесь ещё один. Вот тут у реки. Значит, всего четверо на ночь, а сейчас шестеро, потому что утро.

— Откуда ты знаешь про ночь?

— Я смотрела, пока ты спал.

— Я не спал, я дремал.

— Храпел.

— Я лежал на боку!

— Тише, — прошипела она.

Артём смотрел на камешки, потом на лагерь, потом снова на камешки. Что-то не сходилось. Он наблюдал довольно долго и заметил одну странность.

— Они меняются, — сказал он.

— Кто?

— Часовые. Вон те двое у палатки. Сейчас стоят одни, а недавно стояли другие.

— Ну и?

— Смена, — сказал Артём. — Каждые два-три часа, наверное. Новая выходит, когда от котла отходит повар с ведром. Заметь: как только он возвращается, выходят новые. — Он перевёл дыхание. — У них тоже график.

— И что?

— А то, что у нас есть окно. Минут пять, когда старые ушли, а новые ещё не встали на место. Если мы захотим подобраться ближе, то именно тогда.

Дарка долго смотрела на него, потом на камешки, потом опять на него. Подвинула один камешек на два пальца вперёд.

— Я бы никогда не заметила, — сказала она.

— Просто привычка считать смены.

— Плохая привычка, — сказала она. — Очень полезная.

Внизу от реки подъехала телега.

Не воинская, лёгкая, пёстрая, запряжённая двумя рогатыми ящерами. Артём узнал их сразу. Ящеры вяло переставляли лапы, на передке сидел кто-то в красном, с медными бляшками на плечах, что сверкали на утреннем солнце.

Телега остановилась у палатки. Красный кафтан слез на землю, картинно раскланялся, махнул рукой кому-то из слуг, и тот начал снимать с телеги рулоны плотной ткани. Серо-синей. С узким красным кантом.

Дарка сжала его запястье так, что побелели пальцы.

— Это он, — сказала она сквозь зубы.

— Я вижу.

— Но он же уехал вниз по ущелью. К людям.

— Вижу.

— Он что, здесь?

— Похоже на то.

Седой в кольчуге поднялся навстречу красному кафтану, и они обнялись, как старые знакомые. Бакх засмеялся громким знакомым смехом, который Артём узнал бы из тысячи, и хлопнул седого по плечу.

— Он их знает, — прошептал Мурк, которого никто не звал, но который уже подполз и теперь лежал рядом, вытянув шею. — Он с ними дружит.

— Тише, — сказала Дарка.

— Я просто говорю, что...

— Тише.

Артём смотрел, как Бакх идёт рядом с седым к палатке, оживлённо жестикулируя, как остальные расступаются перед ним с неловкой почтительностью людей, привыкших видеть этого торговца и не удивляться. Как тот самый молодой в тёмном, с дощечкой, вскакивает и кланяется, а седой усаживает гостя на свой складной стул.

«Интересно, — подумал Артём с холодной ясностью, — сколько ещё раз он нам улыбнётся, прежде чем я пойму, на чьей он стороне».

— Мурк, — позвал он.

— Ммм?

— Помнишь, ты говорил, что другие торговцы к вам не ездят?

— Помню.

— А знаешь, почему?

— Нет.

— Я тоже, — сказал Артём. — Но кажется, скоро узнаю.

Глава 9. Комиссия.

День тянулся, как жвачка. Они лежали на гребне за валуном, по очереди дремали и по очереди наблюдали за лагерем внизу. Солнце ползло по небу с такой ленцой, будто тоже боялось быть замеченным. Мурк успел съесть всю свою долю вяленого мяса к полудню и теперь с тоской смотрел на Артёмову.

— Нет, — сказал Артём, не оборачиваясь.

— Я ничего не сказал.

— Ты на неё смотришь.

— Я смотрю на небо.

— Небо в другой стороне.

Мурк вздохнул, перевернулся на спину и стал разглядывать облака, шевеля губами. Через минуту Артём понял, что он составляет в уме список блюд, которые закажет у Шарги по возвращении, и благоразумно решил его не прерывать.

Дарка за весь день не произнесла и десяти слов. Она лежала на животе, подбородок на скрещённых руках, и следила за лагерем так пристально, что, казалось, могла пересчитать каждую заклёпку на кольчугах. К вечеру у неё вокруг глаз появились тёмные круги, а на щеке отпечаталась складка от шкуры.

— Они устраиваются на ночь, — сказала она наконец. — Видишь? Костры сдвинули ближе к палаткам. Часовых стало больше.

Она помолчала.

— Знаешь, что странно? — сказала она. — Они не страшные.

— В каком смысле?

— Я думала, они будут другими. Выше. Злее. А они играют в кости у костра, кто-то чинит сапог, вон тот поёт, слышишь? Фальшиво. У нас перед охотой такие же лица. Усталые.

— Это просто люди, — сказал Артём.

— Просто люди ставят столбы на нашей земле.

— Да. И при этом поют фальшиво.

— Не знаю, как к этому относиться, — призналась Дарка.

— Я тоже. Но это хорошо. Значит, с ними можно говорить.

— А окно всё равно будет, — добавил он после паузы. — Повар уйдёт с ведром к реке, как утром. Ненадолго, пока он дойдёт и вернётся.

— Хватит ли нам этого времени, чтобы подобраться к телеге?

— Не знаю. Но другого шанса не будет.

— К телеге? — переспросил Мурк, повернув голову. — А зачем нам телега?

— Затем, что она стоит рядом с большой палаткой. Шагах в шести. Там мы услышим всё.

— Под телегой?

— Под телегой.

— С ящерами?

— Они привязаны. Нас не тронут.

— А если тронут?

— Тогда тебя съедят первым, — сказала Дарка. — Ты самый мясистый.

Мурк обиженно замолчал и тут же начал будто нехотя отодвигаться от неё.

— Я остаюсь, — заявил он после паузы. — Кто-то же должен охранять тыл.

— Нет, — сказала Дарка.

— Но...

— Нет. Ты идёшь с нами. Ты хозяин. Слуга без хозяина не ходит.

— Я думал, это ты хозяйка.

— Я хозяйка днём, — сказала Дарка. — Сейчас вечер. Значит, ты.

Мурк открыл рот, закрыл и посмотрел на Артёма: его перехитрили его же собственным графиком.

— Всё честно, — сказал Артём. — Расписание.

— Я его ненавижу, — сказал Мурк.

— Я знаю.

Перед спуском Дарка зачерпнула из лужи под скалой горсть жидкой глины и без предупреждения мазнула Артёма по щеке.

— Эй!

— Лицо блестит, — сказала она. — В темноте видно. Стой смирно.

Она расчертила ему лоб и скулы тёмными полосами, быстро и уверенно, как это делают воины перед боем, потом так же размазала по подбородку и по ушам. Артём чувствовал, как глина стягивает кожу, и думал о том, что на корпоративе его бы за такое уволили.

— Теперь ты, — сказала она Мурку.

— Я не буду.

— Ты хозяин. Хозяин первым.

— Это вообще-то слуга должен первым.

— Слуга уже, — сказала Дарка и мазнула его по носу.

Мурк замер, скосив глаза на собственный нос, и по лицу было видно, что мир несправедлив. Через минуту все трое стояли в сумерках с разрисованными лицами, похожие на глиняные истуканы.

— Ты выглядишь, как человек, упавший в грязь, — сообщил Мурк Артёму.

— Я и упал.

— Тогда отлично.

Дарка критически оглядела обоих и, кажется, осталась довольна.

Они начали спускаться, когда солнце коснулось верхушек далёкого леса.

Дарка выбрала сухое русло, прорезавшее склон справа от гребня: глубокую канаву с отвесными глинистыми стенками, заросшую по краям колючкой. Идти по ней пришлось согнувшись, а местами ползком. Дно усеивали острые камни, которые впивались в локти и колени, а стены то и дело осыпались мелкой землёй за шиворот. Артём полз вторым, в нескольких шагах от Дарки, и старался не думать о том, что будет, если кто-то из часовых вздумает пройтись вдоль берега.

Сзади шуршал и пыхтел Мурк.

— Тихо, — прошипела Дарка.

— Я стараюсь.

— Ты шуршишь.

— Это глина.

— Это ты.

Русло сужалось. Стены сходились всё теснее, пока не образовали что-то вроде каменной трубы, шириной в плечи. Дарка нырнула в неё, как змея, и исчезла. Артём, поколебавшись, полез следом, выдохнул, втянул живот и протиснулся. Ободрал локоть, чуть не потерял нож, но через три шага труба раскрылась в небольшую расщелину, откуда уже виднелся край лагеря и дымки костров.

Он обернулся.

— Мурк?

Тишина.

— Мурк, ты где?

— Я здесь, — донеслось глухо. — Я просто задержался.

— Ты застрял?

— Нет.

— Мурк.

— Я отдыхаю, — сказал Мурк с достоинством, и стало слышно, как он тихонько ворочается где-то в трубе.

Артём заглянул обратно. В полутьме светились два круглых глаза и торчала вперёд, упёртая в камень, зелёная голова. Дальше всё остальное, судя по звукам, находилось в состоянии активной борьбы с геометрией.

— Он застрял, — сказал Артём.

— Я слышу, — ответила Дарка, не оборачиваясь. — Тяни.

— За что?

— За что можешь.

Артём вернулся, лёг на живот, просунул руки в трубу и ухватил Мурка за кисти. Дарка, развернувшись, схватила его за ремень и упёрлась ногой в стену. Они потянули. Мурк издал звук, похожий на тихий скрип несмазанного колеса. Потянули сильнее. Мурк что-то пробормотал про шкуру и про «не так сильно, я не верёвка». Потянули ещё. Что-то мягко чавкнуло, будто кто-то вытащил пробку из бутылки, и Мурк вылетел из трубы вместе с облаком пыли, сбив с ног и Артёма, и Дарку.

— Спасибо, — сказал он, лёжа на спине. — Я бы сам вылез. Просто не хотел торопиться.

— Мурк, — сказала Дарка очень ровно. — Если ты ещё раз что-нибудь скажешь, я тебя здесь закопаю.

— Понял.

Они отряхнулись и поползли дальше.

От расщелины до края лагеря оставалось около пятидесяти шагов. Прямо за кустами стоял ряд коновязей, потом несколько телег, потом шатёр. Дарка выглянула из-за камня и подняла вверх два пальца, потом показала на небо, потом на повара у котла. Артём понял: ждать.

Повар, толстый мужчина в грязном фартуке, всё ещё разливал по мискам что-то дымящееся. Ложка стучала о край котла. Артём считал про себя: двадцать, тридцать, сорок. На сорок восьмой повар наконец вытер руки, взял ведро и неторопливо двинулся к реке. Часовые у палаток, как по команде, разошлись в разные стороны: один пошёл за тряпкой, другой отлучился по каким-то делам.

Дарка дёрнула головой: сейчас.

Они сорвались с места, как три тени. Артём бежал, согнувшись, не чувствуя ног, слыша только собственное дыхание и стук сердца в висках. Пятьдесят шагов до телеги. Сорок. Тридцать. Из-за костра послышался голос:

— Эй, Рольф, ты где там?

Дарка упала плашмя и перекатилась под ближайшую телегу. Артём рухнул следом, едва не угодив лицом в навоз, Мурк шлёпнулся последним и тут же застыл, прижавшись щекой к земле.

— Здесь! — откликнулся кто-то справа.

— Давай сюда, ужин остынет!

Шаги, тяжёлые, мерные, прошли в двух шагах от них и затихли. Артём лежал, не шевелясь, и думал, что это, пожалуй, самая нелепая ситуация в его жизни. Потом осторожно повернул голову.

Они находились под чьей-то чужой телегой, не бакховой. Ящеров здесь не было, только лошади, привязанные чуть дальше. До нужной телеги, пёстрой, расписной, с торчащими рулонами ткани, оставалось ещё шагов десять.

— Туда, — прошептала Дарка.

Они переползли ещё раз, уже совсем по-пластунски, цепляясь за корни и камни. Артём чувствовал, как у него немеют пальцы. Наконец перед ним выросло колесо, высокое, с медными заклёпками, и из темноты показался нос, широкий, чешуйчатый, с двумя короткими рогами.

Ящер.

Он стоял, привязанный к оглобле, жевал что-то из торбы и смотрел на ползущую под колесом фигуру с выражением ленивого любопытства. Потом наклонил голову, шумно втянул воздух и осторожно потянулся мордой к Артёму.

— Не надо, — одними губами прошептал Артём.

Ящер фыркнул. Огромный язык, шершавый, как наждачная бумага, лизнул его по руке.

Дарка застыла. Мурк, лежавший сзади, издал слабый стон. Артём замер, не дыша, и ждал, что сейчас ящер заревёт, или лягнёт, или просто подаст голос, но тот лишь ещё раз облизал его ладонь, шумно вздохнул, словно встретил старого знакомого, и снова уткнулся в торбу.

— Ты его знаешь? — прошептала Дарка.

— Я его погладил, — прошептал в ответ Артём. — Когда Бакх приезжал. Один раз.

— Он запомнил.

— Видимо.

— Хороший слуга, — сказала она одними губами. — Завёл знакомства.

Они втиснулись под телегу, в узкое пространство между колёсами и рулонами ткани. Пахло сеном, навозом, чем-то кислым. Прямо над ними, шагах в шести, светилась изнутри большая палатка. Полотнище подсвечивало тёплым жёлтым светом тени людей, движущиеся, как в театре теней.

Над ними скрипнули доски. Кто-то грузно уселся на задний борт телеги, и в просвете между колёсами показалась пара тяжёлых сапог, раскачивающихся в воздухе. Они принадлежали стражнику, судя по запаху лука и чеснока, у которого был ужин, и, судя по всему, он не собирался торопиться.

Стражник чавкал. Рядом с Мурком упал на землю крошечный кусочек хлеба. Потом ещё один. Потом на голову Мурка, лежавшего ближе всех к краю, неспешно, словно снег, посыпались крошки.

Мурк открыл глаза. Скосил их вверх. Потом, не меняя положения тела, высунул язык и поймал ближайшую крошку.

Артём зажмурился. Дарка рядом задрожала всем телом, и он понял, что она беззвучно смеётся, уткнувшись лбом в землю. Мурк, не мигая, поймал вторую крошку, потом третью. По лицу у него разливалось выражение абсолютного, неземного счастья.

— Хороший хлеб, — прошептал он.

— Молчи, — шепнула Дарка в землю.

Стражник вздохнул, отряхнул колени, постоял, сказал в пространство что-то про эту проклятую сырость и наконец пошёл прочь вразвалку. Скрип досок затих. Мурк облизнулся и закрыл глаза.

— Я могу так всю ночь, — сообщил он шёпотом.

Голоса донеслись, когда шаги стражника растворились в темноте.

— ...и вот, как видите, сэр Аларик, ткань для ливрей милорда Хорвена снова подорожала, — говорил кто-то мягким, сладким голосом, который Артём узнал бы где угодно. — Но для милорда, как всегда, по прежней цене. Мы с ним старые партнёры.

— Старые, — согласился другой голос, низкий, усталый, с лёгкой хрипотцой. — Наливай, Бакх. И не заговаривай мне зубы. Сегодня я проверял записи, и у меня вопросы.

— К вашим услугам, сэр.

— Тобиас, читай.

Зашуршали бумаги. Третий голос, молодой, торопливый, чуть дрожащий, начал читать:

— «...от серой скалы на восток, вдоль ручья, до моста... присяжные Эдрик, Вилм и Ханс показали под присягой: что земли сии не знали ни пахаря, ни пастуха, ни заимщика...»

— Дальше.

— «...что в красных скалах, на север от реки, по слухам, водится дикий зверь, но жителей оседлых присяжные не видели и ни о каких не слышали».

— «Не видели», — повторил Аларик. — Дым над скалами мы с тобой видели оба, Тобиас.

— Вот я и хотел спросить, сэр...

— Пиши «не слышали». Что они слышали, а чего нет, это их дело и их присяга. Не твоя.

— Но это...

— Формула. — Раздался глухой стук, будто на стол поставили кружку. — Хочешь быть честным, иди писцом в монастырь. Здесь нужно одно: чтобы запись легла на стол судьи раньше любых жалоб. Остальное тебя не касается.

— А железо, сэр? — не сдавался Тобиас. — Бакх говорил, что кто-то его добывает.

— Бакх говорил про железо. Про тех, кто его добывает, он ничего не говорил. — Кружка стукнула снова. — Верно, Бакх?

— Совершенно верно, сэр, — сказал торговец, и Артём почувствовал, как Дарка рядом с ним вся напряглась, как струна. — Я там бывал. Купил немного у ручья. Жила богатая, милорд будет доволен. Оставляют у воды, берут оплату и уходят. Кто, откуда, не спрашивал. Мне важно, чтобы товар был хорош, а не чтобы продавец был красив.

— Вот видишь, — сказал Аларик. — Железо есть, продавцов нет.

— А если кто-нибудь всё же придёт? — спросил Тобиас. — Скажет, что это его земля?

— Придёт — куда? — устало ответил Аларик. — К кому? С чем? Дикие не стороны, их слово ничего не стоит перед судом. У земли должен быть сеньор, Тобиас, и им станет тот, кто успел первым. К тому времени земля будет записана за милордом, и любой, кто на ней окажется, окажется на его земле. С вопросами к нему.

— А зачем милорду эти скалы, сэр?

— Железо, — сказал Аларик. — Тракт, мост, крепость на реке. Остальное увидишь сам.

— Через три года здесь будет город, — вставил Бакх. — А город — это покупатели, а покупатели мои лучшие друзья.

— Ты неисправим.

— Я торговец, сэр.

Звякнули кружки.

Артём лежал, прижавшись щекой к сырой земле, и слушал, как у него в голове складывается картина. Не вся. Многого он не понимал: какой судья, какие жалобы, почему запись должна лечь на стол раньше всех. Но главное звучало ясно, как колокол: орков здесь никто не отнимает. Их просто нет. Они не существуют для тех, кто пишет бумаги.

Рядом с ним Дарка, как во сне, потянулась к поясу, и пальцы её сомкнулись на рукояти ножа. Артём почувствовал, как у неё дрожит рука. Он осторожно, очень осторожно положил свою ладонь поверх её запястья.

— Нет, — выдохнул он одними губами.

— Он лжёт, — сказала она так же беззвучно. — Он знает, кто мы.

— Знаю.

— Он нас продал.

— Или не продал. Не знаю. Подожди.

— Я сейчас...

— Дарка.

Она замерла. Артём ощутил под пальцами, как напряглись жилы на её запястье, как она разжимает хватку на рукояти. Потом убрала руку.

Под телегой звякнуло: ящер, обрадованный близостью старого знакомого, переступил с ноги на ногу, и упряжь отозвалась жестяным звоном.

— Что там у тебя гремит? — спросил Аларик.

— Ящер, сэр. Нервничает с утра. Схожу проверю.

— Иди, иди. Только не задерживайся, у нас ещё вино.

Полог откинулся, и в темноту шагнула фигура с лампой. Шаги, лёгкие, чуть шаркающие, направились прямо к телеге. Артём перестал дышать. В просвете между колёсами появились сапоги: мягкой кожи, красные, с медными пряжками, до блеска начищенные, те самые, которые он видел в ущелье.

Бакх остановился в шаге от ящера. Поставил лампу на оглоблю. Круг света лёг на землю, дотянулся до колеса, до рулонов ткани, до края того места, где лежали три затаившихся тела, и замер там, подрагивая.

— Ну тихо, старик, тихо, — сказал Бакх, и тон у него был совсем другой, без сладости, усталый и почти ласковый. — Чего ты разошёлся?

Ящер фыркнул и ткнулся мордой ему в плечо.

— Знаю. Мне тут тоже не по себе, если хочешь знать. — Бакх помолчал и усмехнулся. — Что я с тобой разговариваю. Ты же ящер.

Ящер вздохнул, будто ему надоели чужие откровения.

Сапоги шагнули ближе к колесу. Бакх присел, поправляя что-то на оси, и в круге света мелькнули его пальцы с медными кольцами. Совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Артём чувствовал запах его ароматного масла для волос и ещё чего-то сладкого, пряного.

— Странно, — пробормотал Бакх, принюхиваясь. — Пахнет глиной.

Мурк лежал на животе, сзади, и вдруг издал странный, сдавленный звук.

Артём повернул голову. В тусклом свете, пробивающемся сквозь колёса, лицо Мурка было напряжённым: он изо всех сил старался не делать чего-то очень важного. Нос у него подрагивал. Веки были плотно зажмурены, губы поджаты, а на широкой переносице собрались мелкие морщины.

Артём присмотрелся и увидел то, чего не мог не заметить: под телегой, в нескольких пальцах от лица Мурка, торчал пучок сухой травы, и над ним мельтешила тонкая взвесь пыли и мелкой шелухи.

— Нет, — одними губами сказал Артём.

Мурк замотал головой. Из его носа вырвался тонкий, едва слышный писк.

— Не надо, — прошептала Дарка. — Не смей.

Мурк открыл глаза. Они были полны слёз. Он смотрел на них с отчаянием: он уже знал, что сейчас произойдёт, и ничего не мог сделать.

— Я не могу, — беззвучно сказал он.

Артём рванулся вперёд, пытаясь зажать ему нос двумя пальцами. Дарка, сообразив, одной рукой ухватила его за затылок, другой накрыла рот. Но ладонь соскользнула. Мурк раскрыл рот, судорожно втянул воздух, и на лице у него появилось выражение ужасного, непреодолимого блаженства.

В палатке над ними все замолчали.

И тогда по всей ночной долине разнёсся громовой, раскатистый, торжествующий:

— А-а-ап-чхи-и!

Глава 10. Погоня.

Тишина после чиха была такой густой, что Артём мог бы услышать, как у него останавливается сердце.

Лампа Бакха так и стояла на оглобле. Круг света дрожал на земле, и в этот круг, словно в замедленной съёмке, опускалась голова торговца. Сначала показались ухоженные волосы, блестящие от масла. Потом лоб. Потом глаза, тёмные, внимательные, чуть удивлённые.

Он смотрел под телегу.

Три лица, вымазанные глиной, смотрели на него в ответ. Дарка с ножом наготове. Мурк с распахнутым ртом, в котором ещё не угасло блаженство. И Артём, который мог поклясться, что в эту секунду впервые в жизни понял, что значит выражение «сердце ушло в пятки».

Бакх не шелохнулся. Только брови его слегка приподнялись, и в углу рта дрогнуло что-то, чему Артём не мог подобрать названия. Не злость. Не торжество. Скорее усталое узнавание, будто он нашёл чужой кошелёк и всё ещё решал, вернуть его или нет.

Потом торговец выпрямился, повернулся лицом к палатке и громко, на весь лагерь, сказал:

— Ящер!

— Что? — донеслось из палатки.

— Ящер чихнул! Простудился, бедняга. Это у них с утра, сырость.

— Ящеры не чихают, — сказал Аларик.

— Мои чихают. Порода такая.

— Что за порода?

— Особая, — сказал Бакх. — Очень ценная. Нервная.

Из-за ближайшей палатки вышел стражник с факелом, потом ещё один. Свет рванулся по земле жёлтыми пятнами, и Дарка беззвучно вцепилась Артёму в плечо.

— Назад, — шепнула она. — Вылезаем с другой стороны. На счёт три.

— Я не умею считать до трёх в таких обстоятельствах, — прошептал Артём.

— Раз.

— Два, — подхватил Мурк.

— Три!

Они выкатились из-под телеги одновременно, каждый в свою сторону, и мир тут же превратился в сплошной грохот.

— Эй! — заорал кто-то. — Там люди!

— Тревога!

Где-то взвыл рог. Протяжно, хрипло, так, что у Артёма внутри всё сжалось. Он вскочил на ноги, ударился плечом о колесо, чуть не упал и бросился вслед за Даркой, которая уже неслась к кустам. Позади тяжело, как гружёная телега, топал Мурк.

— Туда! — крикнула Дарка. — В русло!

— Я знаю, где русло! — крикнул Мурк. — Просто не хочу!

— Беги!

Из темноты слева вынырнул человек с копьём. Дарка, не сбавляя шага, перекатилась по земле, ушла из-под удара и выпрямилась уже за спиной у стражника. Тот обернулся, растерянно хлопнул глазами и получил острым локтем под рёбра. Копьё выпало из рук. Дарка подхватила его, крутанула и с размаху ударила тупым концом по ногам набегающего второго. Тот рухнул.

— Быстрее! — крикнула она.

Справа раздался такой грохот, будто рухнул дом. Артём обернулся на бегу и успел увидеть, как Мурк, запутавшись в растяжке палатки, с разгону врезается в неё всей тушей. Верёвки лопнули. Полотнище обрушилось вниз вместе с жердями, подняв облако пыли, и из-под него донеслись глухие приглушённые проклятия по меньшей мере двух человек.

— Я не специально! — крикнул Мурк, выпутываясь из ткани.

— Лучшее, что ты сделал за всё время! — крикнул Артём.

— Правда?

— Беги!

Они мчались к кустам, и позади нарастал шум: топот ног, крики, звон железа, ржание лошадей. Кто-то свистнул. Что-то коротко, зло прожужжало мимо уха Артёма, и в землю впереди воткнулась стрела, ещё дрожащая оперением.

— Стреляют! — взвизгнул Мурк.

— Вижу!

— А если попадут?

— Тогда будет не смешно!

— А сейчас смешно?

— Мурк, молчи и беги!

Мурк не ответил. Он как-то странно споткнулся, будто налетел на невидимую ветку, и рука его на миг взметнулась к левому плечу. Артём оглянулся. Из плеча, чуть выше локтя, торчало оперение стрелы, и по зелёной коже уже ползла тёмная струйка.

— У меня тут стрела, — сообщил Мурк тоном человека, обнаружившего пятно на рубашке.

— Бежим! — рявкнула Дарка, не оборачиваясь.

— Я бегу.

Он побежал, прижимая к груди левую руку. Лицо у него стало серым.

Они влетели в русло, скатились по глинистому склону на дно, и Дарка, не останавливаясь, нырнула в каменную трубу. Артём за ней. Позади сопел Мурк, и когда они добрались до самого узкого места, он на секунду замер.

— Нет, — сказал он.

— Мурк!

— Я не пролезу!

— Ты пролез сюда!

— Я пролез медленно!

— Сейчас ты пролезешь быстро!

Сверху, из канавы, посыпалась земля. Что-то тяжёлое грохнуло по краю. Голоса стражников приближались.

Мурк закрыл глаза, втянул живот, выдохнул и полез. На этот раз его не нужно было ни тянуть, ни толкать: страх сработал лучше любого рычага. Он пролетел через трубу, как камень из пращи, но обломок стрелы чиркнул по камню, и крик, который он при этом издал, был совсем не смешным. Мурк вылетел с другой стороны и покатился по склону.

— Живой, — крикнул он снизу сквозь зубы.

Артём собрался лезть следом, и в этот момент в трубе за ним показался человек.

Узнал он его сразу: это был тот самый стражник, что ужинал на телеге. Низкорослый, широкий, со щербатой ухмылкой и копьём в руках. Он лез в трубу, как пёс за кроликом, и до выхода ему оставалось несколько шагов.

Артём остановился. Дарка и Мурк уже были за поворотом. Он понял, что стоит один напротив человека с копьём, и что единственное, чем он может его остановить, это слово.

— Давайте я вам подскажу, — сказал он хрипло. — Вы очень рискуете. Это неудачный маршрут.

Стражник не остановился.

Артём напрягся, пытаясь вспомнить то, что умел. Взглянул ему прямо в глаза, поймал тот самый внутренний щелчок, как ключ в замке, ждал привкуса железа, звона, хоть чего-нибудь.

Ничего не произошло.

Ни звона. Ни щелчка. Ни единой мысли, которая подсказала бы, чего этот человек хочет, чего боится, как с ним говорить. Только пустота, глухая и гладкая, как стена. Дар не отозвался, словно его вовсе никогда не было.

Стражник подался вперёд, замахнулся копьём.

Артём успел увидеть узкие глаза, потное лицо, гнилые зубы. Рука сама, без участия головы, нашла рукоять ножа у пояса. Он выдернул его, перехватил за лезвие двумя пальцами, как учила Дарка, поставил локоть, развернул плечо и швырнул, не целясь.

Раздался звонкий стук. Нож вошёл в деревянный щит, который стражник поднял, чтобы защитить лицо, и застрял в нём, вздрагивая рукоятью. Стражник отшатнулся, потерял равновесие, ударился головой о потолок трубы и осел с изумлённым «ох».

— Попал, — сказал Артём вслух, ещё не веря.

Ответить было некому.

— Артём! — донёсся из темноты голос Дарки. — Быстро!

Он бросился вперёд. Руки дрожали так, что ему удалось вылезти только со второй попытки. Мурк, шипя от боли, ухватил его здоровой рукой за ворот и вытащил наружу.

— Ты как?

— Живой, — сказал Артём. — Кажется.

— Нож где?

Артём схватился за пояс. Ножны были пусты.

— Остался, — сказал он. — Там. В щите.

— Забудь, — коротко бросила Дарка. — Бежим.

Они бежали до самого рассвета.

Сначала по склону вверх, потом по гребню, потом вдоль оврага, где колючки рвали одежду. Позади ещё долго слышались голоса, потом рог, потом топот копыт, который то приближался, то отдалялся. Артём бежал, уже не чувствуя ног, не понимая, где находится и сколько времени прошло. Мурк, прерывисто дыша, держался рядом и время от времени бормотал что-то про бубен.

Когда небо на востоке посерело, Дарка вскинула руку и остановилась.

— Слушайте, — сказала она.

Они прислушались. Топот был совсем близко.

— Всадники, — сказала она. — Двое. Идут по следу.

— Мы оставили след? — спросил Артём.

— Мы оставили всё. Здесь, — она указала на кустистый овраг, — прячемся. Быстро.

Пока они забирались в колючки, Дарка одним рывком обломила торчащее из плеча Мурка древко, оторвала от собственной рубахи полосу и затянула ему рану. Мурк закусил губу, но не издал ни звука. Наконечник остался внутри.

— Гхара достанет, — шепнула она. — Терпи.

— Я терплю, — шепнул он. — Просто лицо такое.

Они легли на землю, и Дарка накрыла всех троих плащом, который, как выяснилось, был не плащом, а старой, бурой от грязи шкурой. Артём лежал, уткнувшись носом в землю, и слышал, как сердце колотится о землю.

Мурк, который не поместился целиком, торчал из куста мускулистым задом, прикрытым только краем шкуры.

— Мурк, — прошипела Дарка.

— Я кустик, — шёпотом сказал Мурк. — Я не здесь.

— Убери зад.

— Не могу, мне некуда.

— Тогда лежи тихо.

Топот приблизился. Показались двое на тёмных лошадях, те самые, которых они уже видели: Брен и его напарник. Остановились в десяти шагах от оврага. Лошадь Брена фыркнула и мотнула головой.

— Следы тут кончаются, — сказал напарник.

— Не кончаются. Идут дальше, — сказал Брен. — Я вижу.

— Куда?

— Вот сюда. К овражку.

— Там колючка.

— Значит, пойдём в обход.

— А может, они там?

— Кто «они»? Мы даже не знаем, сколько их было.

— Трое, — сказал напарник. — Сказали стражники.

— Трое, — повторил Брен. — Без оружия. Видел следы? Двое ходят так, будто вчера научились. Дикари какие-то.

Лошадь Брена шагнула вперёд. Брен наклонился с седла и подцепил что-то с земли: узкий лист колючки с тёмным пятном.

— Кровь, — сказал он.

Артём застыл. Он увидел, как Дарка сжимает кулак на ножнах, как напряжены плечи Мурка, как на лбу у него блестят капельки пота.

— Подранили кого-то, — сказал напарник. — Далеко не уйдёт.

— Не уйдёт, — согласился Брен. — А идёт он к гряде, по следу видно. Туда одна тропа. — Он вытер лист о седло. — Поедем вперёд, срежем и подождём. Пусть сами выходят.

Они развернули лошадей и ускакали. Топот ещё долго стихал вдали.

Никто не шелохнулся ещё довольно долго. Дарка первой высунула голову, огляделась и вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Ушли, — сказала она. — Но не за зайцем. Они видели кровь. Они знают, куда мы идём.

— Мы потеряли время, — сказал Артём. — Солнце.

Он вскинул голову. Было уже около полудня. Они провалялись в колючках всё утро.

— До третьего заката, — сказал он, и голос его сорвался, — нам нужно успеть дойти.

— Сколько осталось?

— Не знаю. Но если мы не успеем, ошейник потянет меня назад. Это будет больно.

— Тогда бежим, — сказала Дарка.

Они бежали весь день.

Равнина, которую они пересекали на рассвете, казалась теперь бесконечной. Ноги тонули в мягкой земле, солнце било в затылок, воздух жёг горло. Дарка шла впереди, выбирая путь, Мурк плёлся сзади, ворча и обещая, что больше никогда в жизни не согласится быть хозяином. Артём считал шаги. Потом перестал.

К вечеру они дошли до гряды.

Тропа вывела на склон, и впереди, на фоне закатного неба, показалась знакомая белая цепочка камней, ведущая вниз, в ущелье. До неё оставалось меньше часа ходу. Солнце уже склонялось к горизонту.

— Успеем, — сказала Дарка. — Если не будем останавливаться.

И в этот момент сзади послышался топот.

Артём обернулся. По склону, поднимая пыль, мчались двое всадников. Те самые. Брен и его напарник, неутомимые, упрямые, срезали путь и вышли им наперерез.

— Они нас нашли, — сказал Мурк.

— Они поехали вперёд, — выдохнула Дарка. — Ждали нас на единственной тропе.

— И что делать?

— Бежать. К карнизу.

— К карнизу?! — голос Мурка поднялся на целую октаву. — Но там пропасть!

— Лошади по нему не пройдут.

— А мы?

— А мы пройдём.

— Я не...

— Мурк, — сказала Дарка. — Ты хозяин. Ты первым.

— Нет! Давай слугу!

— Слуга уже один раз ходил. Теперь твоя очередь.

Мурк открыл рот, закрыл, посмотрел на неё, потом на приближающихся всадников, потом на узкую тёмную линию карниза впереди. Лицо у него стало растерянным и отчаянным одновременно.

— Опять, — сказал он, — работать.

И побежал.

Они добежали до карниза, когда всадники были уже в сотне шагов. Лошади, почуяв узкий уступ, упёрлись, заржали и встали на дыбы, и Брен, едва удержавшись в седле, выругался так, что слышно было, наверное, на другом краю равнины.

Мурк остановился в начале карниза. Слева зияла пустота, глубокая, тёмная, в которой уже сгущался вечер. Справа каменная стена, шершавая и холодная. Он посмотрел вниз, и на лице у него отразился такой неподдельный ужас, что Артём шагнул к нему.

— Мурк. Посмотри на меня.

— Я не могу, — прошептал Мурк.

— Можешь. Ты уже один раз прошёл.

— С закрытыми глазами!

— Тогда закрой.

— Но...

— Я рядом. Я держу тебя за ремень.

Сзади, в десяти шагах, Брен спрыгнул с седла, выдернул из ножен меч и крикнул:

— Стойте! Именем милорда Хорвена!

Мурк зажмурился. Вдохнул. Выдохнул. Потом открыл глаза.

— Я сам, — сказал он тихо. — Не держи.

— Что?

— Я сам пройду. Я же хозяин.

Артём разжал пальцы.

Мурк шагнул на карниз. Потом ещё шаг, ещё. Он шёл прямо, не закрывая глаз, выпрямившись во весь рост, левую руку он прижимал к груди, повязка на плече уже потемнела, а правая, вытянутая в сторону, чуть дрожала, но ступни стояли твёрдо. Он дошёл до середины, остановился, обернулся и крикнул, перекрывая ветер:

— Идёте, или мне тут целый день ждать?!

Дарка подтолкнула Артёма вперёд.

— Иди, — сказала она. — Я за тобой.

Они прошли над пропастью, один за другим, а позади бесновался Брен, швырял в сторону карниза камни, угрожал, обещал найти и повесить. Но шагнуть за ними не решился. Лошади под ним мотали головами, а напарник, глядя вниз, тихо что-то бормотал под нос, и по лицу было видно, что он давно решил: это не его война.

Когда они добрались до другого края, Мурк упал на колени и обнял бы землю обеими руками, если бы мог.

— Я сделал это, — сказал он. — Я сделал это без бубна!

— Ты молодец, — сказала Дарка, и в голосе её было столько искренней теплоты, что Мурк вздрогнул и посмотрел на неё с подозрением.

— Ты меня только что похвалила?

— Не привыкай.

— Но ты похвалила!

— Один раз, — сказала Дарка. — Идём.

Они спустились по тропе, и в тот момент, когда до ущелья оставалось совсем немного, у Артёма вдруг потемнело в глазах.

Сначала он решил, что просто устал. Потом понял: ошейник.

Железо на шее потеплело, потом нагрелось, потом стало горячим. Руны вспыхнули сквозь ткань ярким красным светом. Невидимая рука дёрнула его назад, вверх по склону, в сторону оставленной равнины, и тут же повернула и потянула вперёд, к ущелью, с такой силой, что он вскрикнул и упал на колени.

— Что с тобой? — Дарка подхватила его.

— Закат, — прохрипел Артём. — Солнце садится. Он тянет.

Он поднял голову. Небо на западе пылало багровым. Последний край солнца, тонкая огненная полоска, ещё цеплялся за далёкий горизонт.

— Далеко? — спросил Мурк.

— Недалеко, — сказала Дарка. — Метки видны.

Белые камни действительно были видны: цепочка, убегающая вниз по склону, к ущелью. Но между ними и ними лежало ещё несколько сотен шагов.

Артём попытался встать, и ошейник рванул так, что у него перехватило дыхание. Боль была не острая, а тяжёлая, как будто кто-то тянул за верёвку, привязанную к самому позвоночнику.

— Иди, — прохрипел он. — Я догоню.

— Не болтай, — сказала Дарка и закинула его руку себе на плечо. — Мурк, бери с другой стороны.

— Я?

— Ты хозяин. Поднимай товар.

Мурк подхватил Артёма с другой стороны, стиснув зубы, потому что подхватывать пришлось раненой рукой, и они, спотыкаясь, потащили его вниз по склону. Ошейник тянул, как якорь, горячий, как раскалённая подкова, и Артём чувствовал, как по шее стекает пот. Казалось, что каждый шаг превращается в вечность.

— Три шага, — сказала Дарка. — Два.

Солнце коснулось горизонта.

— Один.

Белый камень, гладкий, холодный в вечернем свете, лежал прямо перед ними. Они перешагнули его все вместе, и в тот миг, когда последняя искра света погасла за краем земли, ошейник остыл. Совсем. Как будто его вовсе никогда не было.

Артём рухнул лицом в траву.

— Живой? — спросила Дарка.

— Живой.

— Я же говорил, что вернёмся, — сказал Мурк, лёжа на спине и тяжело дыша. — Я всегда говорил.

— Ты ничего не говорил, — сказала Дарка.

— Я думал.

Над ними показалась тень. Артём, не поднимая головы, узнал запах трав.

— Вернулись, — сказала Гхара.

Она стояла над ними, опираясь на палку, и на поясе у неё покачивался бубен.

— Вернулись, — подтвердил Артём.

Гхара наклонилась, положила сухую ладонь на ошейник и замерла. Некоторое время она стояла так, прикрыв глаза, будто слушала что-то очень далёкое. Потом выпрямилась и посмотрела на него долгим взглядом.

— Потом, — сказала она. Взгляд её упал на побуревшую повязку на плече Мурка, и губы сжались в тонкую линию. — Мурка ко мне. Остальные к вождю.

— Это царапина, — слабо сказал Мурк.

— Это наконечник, — сказала Гхара. — Дарка, помоги ему встать.

Совет собрали сразу.

Ещё не отдышавшись, не умывшись, в пыльной одежде, они сидели у большого костра. Урдаз стоял в центре круга, тяжело опираясь на камень. За его спиной маячила Гхара, у костра сидели Дрог, Шарга, Горх и ещё несколько воинов. Дарка рассказывала, коротко и отрывисто, глядя не на отца, а в огонь.

Артём слушал её и пил воду, которую кто-то сунул ему в руки. Руки всё ещё дрожали.

— Где Мурк? — спросил Урдаз ещё до того, как они сели.

— У Гхары, — сказала Дарка. — Стрела в плече. Наконечник остался внутри.

Лицо Урдаза дёрнулось.

— Я говорил: никаких геройств.

— Это я его потащила, — сказала Дарка.

— Это моя идея, — сказал Артём одновременно с ней.

— Потом разберёмся, кто кого, — глухо сказал Урдаз. — Говорите.

— ...рыцарь, писец, присяжные, — говорила Дарка, когда они наконец сели. — Они не землю меряют. Они записывают. Спрашивают местных, что они видели.

— И что говорят?

— Что в красных скалах никого нет. Что жителей никто не видел.

— Это ложь, — сказал Урдаз.

— Это то, что они пишут, отец. — Дарка наконец подняла глаза. — А Бакх...

— Что Бакх?

— Бакх сказал им то же самое.

Над костром повисла тяжёлая тишина. Дрог опустил кружку. Шарга перестала помешивать похлёбку.

— Бакх, — повторил Урдаз глухо. — Он сказал, что нас нет?

— Он сказал, что покупает железо у ручья, где оставляют, и не знает, кто. — Дарка стиснула кулаки. — Это ложь.

— Вот так, значит.

— Не совсем, — сказал Артём.

Все повернулись к нему.

— Что значит «не совсем»? — спросил Урдаз.

— Он увидел нас. Когда мы прятались под его телегой. Он смотрел прямо на нас. И он не выдал.

— Не выдал?

— Он закричал, что чихнул его ящер. — Артём почувствовал, как на лице у него появляется нелепая улыбка, и поспешно её убрал. — Он прикрыл нас. Или просто не захотел скандала. Я не знаю. Но он не сдал нас стражникам.

— Он лжёт и тем, и другим, — сказала Гхара.

— Возможно.

— Это очень опасный человек.

— Тоже возможно.

— А нож? — вдруг спросил Дрог.

Все обернулись к кузнецу. Тот сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел на Артёма, будто только что вспомнил что-то очень важное.

— Какой нож? — спросил Артём.

— Мой. Тот, что я тебе дал. С намоткой. — Дрог нахмурился. — Где он?

Артём открыл рот и закрыл. Все молча смотрели на него.

— Остался, — сказал он наконец. — Там. В щите у стражника. Я им воспользовался.

— Ты попал? — спросила Дарка, и в её голосе, к его удивлению, прозвучала гордость.

— Попал.

— Лезвием?

— Лезвием.

— Рукоять держал за?..

— За лезвие. Как ты учила.

Дарка расплылась в довольной усмешке.

— Но нож, — продолжил Дрог, не обращая внимания, — теперь у них. С моей намоткой. По ней любой кузнец определит, откуда он.

Урдаз провёл ладонью по лицу.

— Значит, они знают, что мы есть.

— Они знают, что кто-то есть, — сказал Артём. — Но не знают, кто. Пока. Нож один, намотка редкая. Если у них будет время и желание, найдут.

— Желание у них будет, — сказал Урдаз. — Если уж этот самый милорд...

— Хорвен, — подсказал Артём.

— Если он так хочет эту землю.

— Хочет, — сказала Дарка. — Они прямо сказали: железо, тракт, мост, крепость на реке.

— Крепости?

— Новой. С мостом, дорогой, ярмаркой. Через три года здесь будет город.

Урдаз опустился на ближайший камень.

— Город, — повторил он. — На нашей земле.

— На земле, которой для них нет, — сказал Артём.

Он поставил кружку и поднялся. Ноги дрожали, но он заставил себя встать прямо, потому что то, что он собирался сказать, нельзя было говорить сидя.

— Вождь, — сказал он. — Можно я скажу?

— Говори.

— Они не отнимают у вас землю. Они её записывают. На бумаге. За собой. Потому что у вас, по их законам, нет ни хозяина, ни бумаги, ни права голоса. Как будто вас не существует.

— Мы существуем, — сказала Шарга с вызовом.

— Для нас. Не для них.

— И что делать?

— Нужно, чтобы вы начали существовать.

— Как?

— Нужен сеньор, — сказал Артём. — Хозяин земли. Кто-то выше, кому вы присягнёте. Пока у земли нет сеньора, барон может записать её на себя. Но если вы присягнёте кому-то сами, раньше него, ему придётся признать, что это не пустое место.

Над костром повисла тишина. Потом Горх негромко хмыкнул.

— Присягнуть, — повторил он. — То есть встать на колени.

— Не обязательно...

— Перед человеком.

— Кто-то же должен быть выше барона...

— Присягать людям? — тихо сказал Урдаз.

Он не кричал. Он говорил почти шёпотом, глядя прямо в огонь, и от этого у Артёма по спине побежали мурашки.

— Мы, — сказал вождь, — орки. Мы никому не присягали. Ни отец мой, ни дед. Ни прадед. Мы хозяева этой земли, потому что мы здесь.

— Я знаю.

— А ты просишь меня, — Урдаз поднял голову, и в глазах у него отразилось пламя, — встать на колени перед человеком, которого я в глаза не видел, чтобы спасти то, что и так моё.

— Вы можете не вставать, — сказал Артём. — Можно придумать другой способ. Но я пока не знаю какой.

— А если не придумаешь?

Артём не ответил. Горели дрова, потрескивая. Над ущельем сгущалась тьма. Никто не двигался. Шарга смотрела на вождя, Дрог на свои руки, Дарка на отца, и в её лице было что-то беспокойное, почти умоляющее. Гхара стояла чуть в стороне, опираясь на палку, и лицо её оставалось непроницаемым.

— Присягать людям, — снова сказал Урдаз, и никто не посмел ему ответить.

Глава 11. Кузница.

Ущелье напоминало улей, в который кто-то бросил камень. Орки переговаривались вполголоса и то и дело косились на шатёр вождя, из которого так никто и не вышел. Гхара вернула метки на прежние места, и Артём сразу почувствовал, как ошейник стал тесным.

Урдаз вышел к костру последним. Без топора, без привычной хмурой складки на лбу, с тёмными кругами под глазами. Постоял, оглядел собравшихся, потёр шрам на щеке и сказал только одно:

— Пока думаю. А пока делаем то, что умеем. Дрог, ты слышишь?

— Слышу, — сказал Дрог.

— Куём.

— Что именно?

— Всё, что сможешь, — ответил Урдаз. — И чтобы не стыдно было показать. Артём, ты утром мой. Иди с ним.

Дрог встретил Артёма у входа в кузницу с таким лицом, будто ему предстояло показать гостю собственные внутренности.

Кузница стояла у самой скалы, где ущелье сужалось до тридцати шагов, а стены поднимались так высоко, что солнце заглядывало сюда только к полудню. Горн, сложенный из красного камня, пыхтел, как зверь, в чёрном провале. Рядом громоздилась огромная наковальня, вся в зарубках и тёмных пятнах. На стене, на деревянных колышках, висели молоты, клещи, зубила, щипцы, каждый, судя по виду, знал, что без него здесь ничего не обойдётся. В углу высилась груда руды, рыжей, тяжёлой, переливающейся тёмными прожилками. Свежая, из нижней жилы. Урдаз сдержал слово.

— Это то, что ты просил? — спросил Артём.

— То, — буркнул Дрог. — И уголь привезли получше. Видишь, горит ровно. С таким углём железо набирает зуб. Раньше было мягкое, потому и гнулось.

— Значит, у нас есть всё нужное.

— Не всё. — Дрог ткнул толстым пальцем в угол, где на каменном полу, поджав колени, сидел Мурк с видом приговорённого. — Помощник.

— Я здесь, — мрачно сказал Мурк.

— Заметил. Берись за мехи.

Мехи оказались большими кожаными мешками, прикреплёнными к деревянному рычагу. Чтобы раздуть горн, нужно было качать рукоять вверх и вниз, равномерно, не переставая, иначе огонь либо гас, либо взвивался столбом. Левое плечо у него ещё было туго перетянуто, и Мурк старался им лишний раз не двигать. Он дёрнул рычаг раз, другой и сразу сбился.

— Не так, — сказал Дрог. — Ровнее.

— Я стараюсь.

— Ровнее!

— Я качаю!

— Ты дёргаешь! Качать надо ритмом.

— Каким ритмом?

— Любым, — сказал Дрог. — Но одним.

Мурк пыхтел, пыхтел, пыхтел и очень скоро уже весь в поту сидел на полу, бормоча проклятия. Горн то фыркал, то сникал, и Дрог, стиснув зубы, молча перекладывал заготовку на наковальне, как человек, из последних сил сдерживающийся, чтобы не перейти на крик.

Дверь скрипнула, и в кузницу заглянула Гхара.

— Мурк.

— А? — обернулся тот.

— Лови.

Она бросила ему что-то круглое. Мурк подхватил на лету и ахнул. Бубен.

— Мой бубен! — сказал он дрожащим голосом. — Вы вернули!

— Я сказала: заберёшь, когда вернёшься, — сказала Гхара. — Ты вернулся. Но с условием. Хозяин не шумит до обеда.

— Я не...

— Это условие.

— Принято, — сказал Мурк и прижал бубен к груди, как ребёнка.

Гхара усмехнулась, посмотрела на Артёма долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то, чего он не смог прочесть, и вышла.

— Что она имела в виду? — спросил Артём у Дрога.

— Что хозяин не шумит.

— Я про взгляд.

— А, — сказал Дрог. — Это просто Гхара.

Артём прислонился к стене, глядя на Мурка, который сидел с бубном на коленях и очень старался не ударить. Глаза его блуждали по железному обручу, по натянутой коже. Рука поползла вверх.

— Мурк, — предупредил Дрог.

— Я только... — Мурк легонько стукнул пальцем по коже. Раздался глухой, мягкий звук. — Чтобы проверить.

Он стукнул ещё раз. Потом ещё. Ритм получился ровный, неторопливый, такой, под который хочется вздохнуть и начать что-нибудь делать. Мурк, не замечая, начал постукивать в такт, и рука с рычагом качнулась вверх-вниз в одном ритме. Меха выдохнули. Огонь ровно загудел.

Дрог замер с молотом в руке.

— Продолжай, — сказал он вполголоса.

— Что?

— Бей. Не останавливайся.

Мурк, ничего не понимая, продолжал. Бубен ухал, меха сопели, огонь горел ровным оранжевым цветом. Дрог осторожно положил заготовку на наковальню, взял молот и ударил. В такт.

Удар. Удар. Удар.

Железо пело. Искры летели веером. Артём смотрел, как Дрог работает под бубен, и впервые за время, что здесь жил, увидел на его лице улыбку.

— Ты хорош, — сказал Дрог Мурку, не оборачиваясь.

— Я? — сказал Мурк так, будто это слово он слышал впервые.

— Ты. Не бросай.

Мурк, красный от гордости, ударил в бубен чуть громче.

Через час Артём сидел на перевёрнутом ящике и смотрел, как из куска руды рождается нож.

Он ожидал чего-то быстрого, но кузнечное дело оказалось неторопливым, почти медитативным: раскалить, вытянуть, сложить, раскалить, снова вытянуть. Дрог не говорил ни слова, только тяжело дышал и иногда щурился, оценивая цвет металла. Темнота кузницы тонула в красных отсветах горна, и на стенах качались огромные тени.

— Дрог, — сказал Артём, когда пауза затянулась. — Что ты вообще умеешь делать?

— Всё.

— Конкретнее.

— Топоры. Ножи. Наконечники. Подковы для лошадей, если нужно. Скобы, пряжки, ножны, крюки. Сковороды.

— Сковороды?

— Шарга просит.

— А что у тебя получается лучше всего?

Дрог остановился, посмотрел на заготовку, потом на Артёма.

— Ножи, — сказал он нехотя.

— Охотничьи?

— Всякие.

— Значит, начинаем с ножей, — сказал Артём. — Но не всякие. Три вида. Охотничий, кухонный и маленький, для повседневной работы. Всё остальное потом.

— Зачем три?

— Потому что у человека, который приходит покупать, должен быть выбор, но не слишком большой. Если вы ему предложите двадцать видов, он растеряется и уйдёт ни с чем. Если три, он выберет.

— А если ему нужен четвёртый?

— Тогда он захочет вернуться.

Дрог долго молчал.

— Я не продаю, — сказал он наконец. — Я кую. Продавать это... не моё.

— Я знаю. Продавать буду я. Тебе нужно только делать так, чтобы мне было что продавать.

— А если я не захочу делать «для продажи»?

— Ты и так делаешь для охоты. Для кухни. Для работы. Это то же самое.

— Не то же, — сказал Дрог глухо. — Нож — не товар. Нож — это... — Он помедлил. — Это рука. Продолжение. Тот, кто берёт его, доверяет мне свою жизнь, когда идёт на зверя. Я делаю его не для того, чтобы продать. А чтобы он не подвёл.

Артём положил подбородок на кулак.

— Знаешь, — сказал он, — у нас был такой человек. Старый часовщик. Он ремонтировал часы у нас в магазине. Говорил почти те же слова.

— И что?

— Он считал, что продавать часы нельзя. Что их можно только отдать тому, кто их заслужил. — Артём пожал плечами. — Но когда его часы не покупали, они лежали в ящике. А когда покупали, ими пользовались десять лет. Разве это не лучше?

Дрог молчал. Молот в его руке слегка качнулся.

— Мне надо подумать, — сказал он.

— Думай, — сказал Артём. — У нас есть три дня.

Следующие дни слились в один длинный, звонкий, пахнущий дымом ком.

Артём вставал затемно, шёл в кузницу, получал от Дрога кусок железа, чтобы подержать, или кувшин воды, чтобы подать. К полудню приходила Дарка, швыряла на пол очередную тушу козла или кабана, требовала нож, резала, рубила, метала, ворчала, что «этот неплох, а тот никуда не годится», и уходила. К вечеру Мурк, мокрый и красный, валился на пол, бормоча про бубен и про то, что он больше никогда в жизни не согласится быть хозяином ничего, кроме стойла.

В сущности, этого от него никто и не требовал. Он сам просыпался утром, хватал бубен и шёл к мехам.

На второй день Дрог закончил первый нож.

Он положил его на наковальню и долго смотрел. Клинок получился тёмный, с серой волной на металле, широкий у основания и тонкий к острию. Рукоять Дрог обмотал свежей кожей в ту же характерную косую намотку. Нож лежал на ладони, как живой.

— Хорош, — сказал Артём.

— Хороший, — согласился Дрог. — Но не мой.

— Почему?

— Потому что мой был лучше, — буркнул он. — Тот, что потерял ты.

— Прости.

— Не извиняйся. Он сослужил службу. — Дрог провёл большим пальцем по лезвию. — Но знаешь, что меня гложет? Что любой кузнец определит по намотке, чья это работа. А если кто-то придёт искать...

— Тогда мы сделаем вот что, — сказал Артём.

— Что?

— Ты поставишь знак.

— Какой знак?

— Клеймо. Своё. На каждом ноже. Отличительный знак.

Дрог нахмурился.

— Зачем?

— Затем, что если они всё равно найдут намотку, пусть сразу увидят имя мастера, который делает хорошие вещи. Это не секрет, это репутация. Тот, кто купит ваш нож, будет искать другой с тем же знаком.

— А если они придут не покупать?

— Тогда им придётся объяснять, зачем, — сказал Артём. — Хуже не будет.

Дрог молчал долго. Потом положил молот, подошёл к стене, снял с крюка небольшой железный штырь с плоским концом и повертел в пальцах.

— Что поставить?

— Что хочешь. Что-то простое. Чтобы узнавали издалека.

— Ручей, — сказал Дрог неожиданно. — Ржавый. Три волны.

— Красиво.

— Не красиво. Просто так.

— Это и есть красиво, — сказал Артём.

Дрог вытащил из горна раскалённый брусок, зажал штырь клещами, ударил по обуху. На металле остался тонкий оттиск: три коротких волны, как вода по камню. Дрог поднёс нож к свету, прищурился, потом молча протянул его Артёму.

— Первый, — сказал он.

Артём взял. Нож был тёплым, почти живым.

— Знак надо ставить на всём, что выходит из этой кузницы, — сказал он. — На каждом ноже. На топоре. На наконечнике.

— Я знаю.

— И никогда не делать плохо.

— Я знаю, — повторил Дрог, и в голосе его впервые не было ни ворчания, ни обиды. — Это же моё имя.

В тот же вечер в кузницу ворвалась Шарга.

Она вошла, как входят в чужой дом, чтобы выяснить отношения: с половником наперевес, красная, с мокрыми от пара волосами, и остановилась посреди кузницы, уперев руку в бок.

— Дрог, — сказала она.

— Что? — не оборачиваясь, отозвался Дрог.

— Мне нужна сковорода.

— Я кую ножи.

— Мне нужна сковорода сегодня. У меня каша пригорает третий день, а ты мне говоришь «ножи»?

— Нож важнее.

— Для кого?

— Для всех.

— Для меня важнее сковорода, — сказала Шарга и сложила руки на груди. — А если сковороды не будет, то и каши не будет. Ни тебе, ни твоему помощнику, ни тому, кто его слушает.

Мурк, качавший меха, поднял голову и осторожно перестал стучать в бубен.

— Я? — спросил он.

— Нет, — сказала Шарга. — Я про Артёма.

— Что я? — спросил Артём.

— Ты у нас умный. Решай.

Дрог положил молот на наковальню и повернулся. Лицо у него вытянулось: его призвали выбирать между двумя детьми.

— Артём, — сказал он. — Я не буду делать сковороду.

— Я не прошу, — сказал Артём. — Я предлагаю. Сковорода это третий вид товара. Если она получится, мы проверим её на Шарге. Если Шарга довольна, значит, её захотят и другие.

— Другие? — переспросила Шарга.

— Покупатели. Не только у нас.

— Сковорода, — сказал Дрог, и в голосе его прозвучала уже не злость, а смесь отвращения и интереса. — Плоская железная штука для яиц.

— Для всего, — быстро сказала Шарга.

— Хорошо, — сказал Дрог. — Через час.

Он ушёл в угол, вытащил из груды заготовку и принялся её раскалять, бормоча что-то про «ножи, а не кухонную утварь». Мурк снова взялся за бубен. Шарга осталась стоять посреди кузницы со скрещёнными руками и победным видом.

Сковорода получилась через два часа. Тёмная, круглая, с длинной ручкой и ровным дном. Дрог вынес её на площадь, к костру Шарги, и протянул так, как отдают ребёнка на воспитание.

Шарга поставила её на огонь, подождала, плеснула капельку жира и бросила сверху тонкий ломтик мяса. Раздалось шипение. Запахло так, что вся площадь повернула головы.

Через минуту Шарга перевернула мясо одним движением. Оно было золотистое, корочка хрустнула.

— Ну? — спросил Дрог.

Шарга молча подцепила кусочек, пожевала и закрыла глаза.

— Лучшая сковорода в мире, — сказала она наконец.

— Правда?

— Да. Но только если не скажешь Артёму.

— Почему?

— Потому что он тогда начнёт продавать их всем, — сказала Шарга, и Артём, стоявший в двух шагах, понял, что его раскусили.

— Я уже, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Шарга. — Поэтому и говорю.

Дрог впервые за весь день засмеялся.

Тестировали на третий день.

Дарка явилась с утра, в сопровождении Горха и Ракха, которые тащили кабана, двух кроликов, связку верёвок, чурбак и деревянную мишень в виде человеческой фигуры. Всё это свалили посреди площади, у входа в кузницу, и вокруг мгновенно собралась толпа: орчата, женщины, воины. Зуг, как водится, сидел на корточках прямо у ног Дарки и, судя по его лицу, был абсолютно счастлив.

— Давай, — сказала Дарка Дрогу.

Дрог молча выложил на подстилку первую партию: дюжина ножей, три вида, каждый с тёмным клеймом на обухе. Отдельно, на чистой шкуре, лежали шесть топориков и две пригоршни наконечников для стрел.

Дарка взяла первый нож, охотничий, взвесила на ладони, провела большим пальцем по лезвию.

— Режет верёвку? — спросила она сама себя и отрезала от связки кусок. — Режет.

— Это ещё не доказательство, — сказал Горх.

— Режет кость? — Она нагнулась над тушей кабана, надавила, раздался сухой хруст. — Режет.

— Ломается о камень?

Дарка размахнулась и ударила лезвием о край валуна. Раздался звон. Все затаили дыхание. Она подняла нож, внимательно осмотрела лезвие и провела по нему ногтем.

— Не ломается.

— Врёшь, — сказал Горх.

— Смотри сам.

Горх осмотрел и присвистнул.

— Метни, — потребовал Ракх.

Дарка выпрямилась, отошла на десять шагов, сузила глаза. Нож вылетел из руки, прочертил в воздухе серебристую дугу и вонзился в мишень в самое «сердце». Рукоять слегка дрогнула.

— Сидит, — сказала Дарка.

Толпа взорвалась. Кто-то заорал, кто-то захлопал, Зуг подпрыгнул так высоко, что чуть не сбил с ног Шаргу, которая пробиралась сквозь толпу с половником.

— Годится, — сказала Дарка.

Дрог стоял с каменным лицом. Но Артём заметил, как у него чуть дёрнулся уголок рта.

— Это значит «хорошо»? — тихо спросил он у Мурка.

— Это значит «лучше не бывает», — прошептал Мурк.

Дарка, не оборачиваясь, бросила ему через плечо костяной свисток.

— Держи. Я обещала.

Мурк поймал его, повертел и благоговейно повесил себе на шею.

Дарка, однако, не остановилась на этом. Она взяла топорик, срубила им чурбак, второй раз, третий, потом положила рядом остальные ножи и принялась проверять каждый, внимательно, неторопливо, как судья.

— Этот кухонный, — сказала она. — Шарга, на.

Шарга взяла нож, взглянула на него с недоверчивым выражением и одним движением нарезала в воздухе ломтик вяленого мяса, тонкий, как лист.

— Хорош, — сказала она. — Я такой беру. Что хочешь за него?

— Ничего, — сказал Дрог. — Это тебе.

— Это не подарок, это обмен, — быстро сказал Артём. — Шарга, что вы дадите за нож?

— Я? — Шарга моргнула. — Ну... похлёбку?

— Недостаточно, — сказал Артём. — У вас лучший ножик в ущелье, а вы предлагаете похлёбку?

— Тогда пирог. И порцию мяса на неделю.

— Лучше, — одобрил Артём. — Но давайте мы сделаем иначе. Вы нам готовите всю неделю для всей кузницы. А Дрог вам делает нож. Это справедливый обмен.

Шарга задумалась.

— А что, — сказала она. — Звучит неплохо. Я как раз устала готовить на троих, когда нас шестеро.

— Договорились?

— Договорились, — сказала Шарга и протянула руку. Артём пожал её, чувствуя, как перехватывает горло: впервые в этом племени вещь поменяли на труд по названной цене, и никто не остался в накладе.

Толпа загудела. Горх протолкнулся вперёд.

— А мне? — спросил он. — Мне нож нужен.

— Что дашь? — спросил Артём.

— Я... это... — Горх замялся. — Рыбу вяленую? Две связки?

— Три, — сказал Артём.

— Две с половиной.

— Три, потому что у вас не лучший день.

— Почему?

— Потому что вы проиграли ставку, — сказал Артём. — Ставили, что мы не вернёмся?

Горх открыл рот и закрыл. Ракх, стоявший рядом, закашлялся, пытаясь скрыть смех.

— Три связки, — сказал Горх.

— Договорились.

К обеду у кузницы выстроилась очередь.

Дрог, оглушённый вниманием, не знал, куда себя деть. Он стоял в тени, отряхивая фартук, и смотрел на Артёма, который, стоя на перевёрнутом ящике, раскладывал ножи на шкуре в особом порядке, по размеру и назначению, рядом с каждым ставил по ярлыку из куска коры с нацарапанным знаком: охота, кухня, работа. Зуг, сидя на корточках, следил за каждым движением.

— Для чего? — спросил он, показывая на значки.

— Чтобы покупатель сразу понимал, что ему нужно, — сказал Артём.

— А если он не умеет читать?

— Тогда по рисунку. Вот охота: видишь, зверь. Вот кухня: котёл. Вот работа: молот.

— Умно, — сказал Зуг с уважением. — А мне можно?

— Что?

— Продавать.

Артём посмотрел на него, на растрёпанные волосы, горящие глаза, на торчащие вперёд клыки, которым ещё расти и расти.

— Хорошо, — сказал он. — Попробуй. Подойди к Горху и объясни ему, чем охотничий нож лучше кухонного.

Зуг, поправив ремень, храбро направился к Горху, постоял, откашлялся и торжественно заявил:

— Дядя Горх. Этот нож режет мясо, а тот режет мясо, которое уже готовят. Какой тебе нужен?

Горх оглянулся на очередь, на Ракха, на Артёма и вдруг расхохотался так, что с ближайшей скалы осыпались камешки.

— Охотничий, — сказал он. — Парень, ты далеко пойдёшь.

— Я знаю, — серьёзно ответил Зуг.

Урдаз пришёл ближе к вечеру.

Он появился незаметно, как всегда, и встал на краю площади, наблюдая. Орки расступились, очередь стихла. Вождь подошёл к шкуре с ножами, молча взял один, самый простой, из тех, что лежали с краю. Повертел в руках. Подошёл к груде железных заготовок, выбрал толстый гвоздь, положил на камень и ударил ножом.

Лезвие рассекло гвоздь, как масло.

Урдаз поднял обломок, посмотрел на срез, на лезвие, снова на срез. Лицо у него не менялось. Потом он положил нож на место и повернулся к Дрогу.

— Это твои руки? — спросил он.

— Мои, — сказал Дрог. — И его голова.

— Это общая работа, — сказал Артём. — Каждый сделал своё.

— Ты хорош, — сказал Урдаз Дрогу. — Я не говорил этого раньше. Но ты хорош.

Дрог, который никогда в жизни не слышал от вождя таких слов, опустил голову и принялся очень внимательно разглядывать свои сапоги.

— Я не решил насчёт присяги, — сказал Урдаз, обводя взглядом толпу. — Не буду врать. Но это я решил: куём. Больше и лучше. Если нужно, сам встану к мехам.

— Мехи пока заняты, — сказал Мурк с гордостью, потрясая бубном.

— Вижу, — сказал вождь и в углу рта его мелькнула усмешка. — Хозяин, работай.

— Опять работать? — сказал Мурк по привычке и тут же, задумавшись, добавил: — Хотя нет. Кажется, мне нравится.

Все засмеялись.

Когда толпа разошлась и ущелье потемнело, Артём остался у кузницы убирать шкуры. Дрог молча подошёл сзади и протянул ему что-то в тряпице.

Артём развернул. Нож. Короткий, с тёмной волной на лезвии, и на обухе три коротких волны, четкие, свежие.

— Это тебе, — сказал Дрог. — Взамен того.

— Дрог...

— Не благодари. Сделал вчера ночью. — Он смотрел в сторону. — Первый, где я поставил знак. Остальные потом. Этот твой.

— Спасибо.

— Не бросай.

— Не буду, — сказал Артём. — Обещаю.

— Бросать можно, — сказал Дрог, слегка усмехнувшись. — Только вынимай потом.

Он ушёл, и Артём остался один на пороге кузницы. Над ущельем зажигались звёзды. Где-то вдали гремел ручей, ржавый, тёмный, неумолимый. В руках лежал тёплый нож с клеймом, которое, возможно, когда-нибудь будет знать каждый торговец на сто вёрст вокруг.

«Через пять дней приедет Бакх, — подумал Артём. — И мы продадим ему не железо».

Глава 12. Бакх.

Телега показалась в устье ущелья ровно через две недели после торга, и Артём подумал, что это, пожалуй, самое неприятное, что можно сказать о честном человеке: он точен.

Накануне вечером Артём устроил репетицию.

Он собрал всех на площади, расставил по местам, как расставляют мебель перед приходом гостей, и принялся объяснять.

— Бакх приедет завтра к полудню. Нас интересует не соль, а правда. Поэтому никаких ножей в его сторону.

— Даже показать? — спросила Дарка.

— Показать можно. Но не в него.

— А если он начнёт врать?

— Тогда вы молчите, а я продолжаю.

— А если очень сильно?

— Дарка.

— Я просто спрашиваю.

Урдаз встал у большого костра, расставив ноги, с лицом, которому позавидовала бы скала. Дарка устроилась на валуне у кузницы и принялась точить наконечник стрелы: по расчёту Артёма, человек, перед которым точат стрелы, отвечает осторожнее. Дрог занял дверь кузницы. Шарга пристроилась с котлом. Гхара, не спрашивая, уселась на плоский камень в стороне.

— А я? — спросил Мурк.

— Ты хозяин. Стоишь и выглядишь опасно.

— Как?

— Нахмурься.

Мурк нахмурился. Получилось так, будто он съел что-то кислое.

— Неплохо, — сказал Артём. — Только бубен убери.

— Нет.

— Мурк.

— Это моё имущество.

Артём решил не спорить.

Скрип колёс услышали за полчаса. К моменту, когда пёстрая повозка с двумя рогатыми ящерами выползла на площадь, всё племя уже стояло на своих местах, как актёры перед занавесом. Урдаз возвышался у большого костра с лицом, выражавшим полную невозмутимость. Дарка на валуне точила наконечник так, что искры летели за три шага. Дрог стоял в дверях кузницы с молотом на плече. Шарга помешивала похлёбку, и от её взгляда на телегу закипело бы и без огня. Гхара смотрела на приезжего с видом старой совы, которая давно решила, что ночь будет долгой.

Артём стоял в центре с тем самым лицом, которое надевал для тяжёлых покупателей.

— Бакх, — сказал он, когда телега остановилась.

— Артём! — Торговец спрыгнул на землю с лёгкостью человека, которому ничего не мешает. Красный кафтан, медные бляшки, оправленный в металл клык, всё то же. Он распростёр руки и просиял так, что можно было ослепнуть. — Мой друг! Мой любимый партнёр! Как я скучал! Две недели, ровно две, как и договаривались. Вождь! Уважаемые! — Он раскланялся на все стороны. — Смотрю, у вас всё в порядке. Дрог, ты как? Руки не отваливаются?

Дрог не ответил. Дарка продолжала точить стрелу.

— Я привёз то, что обещал, — продолжал Бакх, ничуть не смутившись. — Вот он, мешок номер шесть. Видите? Ровно как договорились. — Он сдёрнул с телеги холщовый мешок и поставил его перед Артёмом. — И ещё кое-что в придачу, но об этом потом.

Артём развязал горловину, взял щепотку, растёр между пальцами. Соль была белая, сухая, чистая, без единой песчинки. Он положил кристаллик на язык.

— Хорошая, — сказал он.

— Лучшая, — сказал Бакх. — Я человек слова, друг мой.

— Я знаю.

— Вот и славно. Ну что, приступим? У меня сегодня настроение торговаться.

— Бакх, — сказал Артём. — Давайте не торговаться.

Торговец замер с поднятой рукой.

— Не торговаться? — переспросил он. — Что же тогда?

— Говорить. Но для начала предлагаю обмен.

— Обмен чего?

— Ножи, — сказал Артём. — Охотничьи, кухонные, рабочие. Новые. С клеймом мастера. За правду.

Бакх опустил руку. Улыбка осталась на лице, но глаза стали другими: внимательными, цепкими, чуть сощуренными.

— За правду, — повторил он. — Это что-то новое. Я привык покупать железо, ткань, соль. Но правда, друг мой, это очень дорогой товар.

— Поэтому я готов платить хорошо.

Бакх посмотрел на Артёма, потом на Урдаза, потом на Дарку, которая наконец отложила стрелу и уставилась на него немигающим взглядом, и рассмеялся.

— Ладно, — сказал он. — Показывай.

Они устроились у костра, как заядлые игроки перед партией. Артём разложил на чистой шкуре двенадцать ножей, каждый с клеймом, в один ряд, по размеру: охотничьи слева, кухонные в центре, рабочие справа. Рядом положил сковороду, ту самую, что ковал Дрог. Бакх сел напротив, поджав под себя ноги, как восточный торговец, и сразу принялся рассматривать товар.

Взял нож. Повертел. Поднёс к глазам. Постучал ногтем по лезвию. Приложил к руке, проверяя баланс. Потом прищурился и, не говоря ни слова, попытался согнуть клинок двумя руками, упершись коленом в рукоять.

Нож не поддался. Бакх пыхтел, багровел, наконец сдался и положил его на шкуру.

— Он не гнётся, — сказал он глухо.

— Конечно, не гнётся, — сказал Дрог из-за плеча. — Это нож.

— Мой гнулся, — сказал Бакх.

— Твой ломался, — поправил Дрог.

Над костром прошёл сдержанный смешок. Бакх, к удивлению Артёма, не обиделся, а лишь развёл руками и покачал головой, как человек, признающий поражение.

— Ты их сделал за две недели? — спросил он.

— За три дня первую партию, — сказал Дрог. — Остальное потом.

— Три дня. — Бакх покачал головой. — А я, дурак, годами возил дрянь.

— Так что за правду? — напомнил Артём.

— А, да. — Бакх выпрямился. — Ну, спрашивай. Но предупреждаю: на каждый вопрос я отвечу ровно столько, сколько он стоит. Ни больше, ни меньше.

— Идёт. — Артём взял из ряда один нож и положил отдельно. — Это за ответ. Первый вопрос, — он посмотрел на Дарку, — твой.

Дарка не пошевелилась.

— Ты видел нас под телегой? — спросила она.

— Видел, — сказал Бакх без паузы.

Артём подвинул нож через шкуру. Бакх взял его, взглянул на клеймо, провёл пальцем по трём волнам, и на лице его мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Почему не выдал? — спросила Дарка.

— Потому что вы мои покупатели. — Бакх положил нож рядом с собой. — А покупателей не продают. Они приносят деньги.

— Не деньги, — сказал Урдаз. — Железо.

— Железо, — согласился Бакх. — Это ещё лучше.

— Это честный ответ? — спросил Артём.

— Он стоит одного ножа, друг мой. Не больше.

Артём подвинул второй нож.

— Кому вы возите ткань?

— Милорду Хорвену, — сказал Бакх. — Вся его стража ходит в моих цветах. Серо-синий с красным кантом. Я шью эту ткань тридцать лет. Это моя лучшая клиентура.

— То есть вы работаете на человека, который хочет забрать эту землю, — сказал Артём. — И продаёте ему ливреи.

— Я не работаю на него, — сказал Бакх, и голос его стал твёрже. — Я у него торгую. Это разные вещи. Он покупает моё сукно, я покупаю его серебро. Он не просит меня ничего, кроме сукна. Я не обязан доносить на тех, кто покупает мою соль.

— А если бы попросил?

— Не просил.

— А если бы?

Бакх помолчал.

— Тогда я бы подумал, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это честный ответ, друг мой. Другого у меня нет.

Артём молча подвинул третий нож. Четвёртый взял, но не отдал, а положил на колено.

— Вы разговаривали с ящером, — сказал он негромко.

Бакх замер.

— На стоянке, — продолжал Артём. — У телеги. Вы сказали, что вам там не по себе.

В воздухе повисла тишина. Дарка перестала дышать. Урдаз чуть наклонил голову. Гхара, сидевшая в стороне, приоткрыла один глаз.

— Ты слышал, — сказал Бакх.

— Мы слышали.

— Ну да. Лежали же под телегой. — Бакх провёл рукой по лицу. — Глупо, да? Разговаривать с ящером. Я с ним всегда разговариваю. Он единственный, кто меня не перебивает.

— Что вас там беспокоит? — спросил Артём.

Бакх молчал долго. Потом поднял глаза.

— Это стоит не ножа, — сказал он. — Это стоит больше.

— Чего?

— Ты знаешь, чего. — Он кивнул на сковороду. — Я такую никогда не видел. Хороша?

— Проверено, — сказала Шарга, не отходя от котла. — Лучшая в мире.

— Тогда её, — сказал Бакх.

— Сковороду? — удивился Артём. — Вы просите сковороду за ответ?

— Не за ответ. За право рассказать. Ты не представляешь, как её будут брать в городах. Каждая хозяйка захочет такую.

— Сколько таких вы бы продали?

— Сотню. Две. Больше, если будет достаточно.

— Это не ваш вопрос, а мой, — сказал Артём. — Вы согласны?

Бакх, уже наполовину протянув руку, замер, потом тихо присвистнул.

— Хитрый, — сказал он. — Очень хитрый. Ладно. Согласен.

Артём подвинул сковороду. Бакх взял её, постучал по дну, понюхал, как нюхают хорошее вино, и положил рядом с ножами.

— У меня была земля, — сказал он негромко, не глядя ни на кого. — Давно. Не здесь. Дальше на юг. Небольшая. Мы там жили, мой отец и я. Однажды пришли люди с бумагами. Сказали, что земля записана за другим. Нас никто не спрашивал. Нам просто сказали уходить.

Он провёл пальцем по шву на кафтане.

— С тех пор я торгую. Не потому, что люблю деньги. А потому, что у торговца нет земли, которую можно отобрать. — Он усмехнулся. — Правда, и дома у него тоже нет.

Артём не ответил. Урдаз тоже промолчал, но Артём заметил, как разжались его пальцы на локтях.

— Вы работаете на них, — сказал Артём. — Но вам не по себе.

— Я ни на чьей стороне, друг мой. Я торговец. — Бакх снова улыбнулся, и улыбка вышла чуть более натянутой, чем обычно. — Но когда я вижу, как кто-то делает с вами то, что сделали со мной... — Он осёкся и махнул рукой. — Достаточно. Это всё, что я скажу.

— Красиво рассказываешь, — сказала Дарка. — Слишком красиво.

— Хорошие истории рассказывают много раз, — ответил Бакх без обиды. — Это не значит, что они ложные.

Артём не удержался и попробовал поймать тот самый щелчок в голове. Тишина. Ни звона, ни привкуса железа. Дар молчал, как после побега, будто кто-то выключил в доме свет и не сказал, когда включит.

Он подвинул Бакху четвёртый нож.

— А нож, который остался в щите? Вы его видели?

— Видел. — Бакх даже оживился. — На следующее утро Аларик ходил по лагерю и всем его показывал. Спрашивал, чья работа. Обошёл всех торговцев, всех слуг. Я сказал, что намотка нездешняя, наверное, из Дальних Ханств. Что у них такой стиль.

— Вы солгали, — сказал Дрог.

— Я сказал то, что хотел, чтобы он услышал. — Бакх бросил на кузнеца быстрый взгляд. — Я узнал твою руку сразу. Больше года вожу твоё железо.

— Зачем вы это сделали?

— Потому что мне нужны ваши ножи, — сказал Бакх. — И сковороды. А если Аларик придёт и всё здесь разнесёт, кто мне их будет делать?

— Это единственная причина?

— Это единственная, о которой я готов говорить.

— Он врёт на треть, — вдруг сказала Гхара.

Все повернулись. Старуха сидела на камне, опираясь на палку, и смотрела на Бакха так, как смотрят на давнего знакомого, приходящего каждый месяц с одним и тем же товаром.

— Говорит правду, — продолжила она, — но не всю. Я знаю такое. Так лгут те, кто боится сказать лишнее.

— Уважаемая Гхара, — сказал Бакх с лёгким поклоном. — Вы, как всегда, проницательны.

— Не льсти, — сказала знахарка. — Я старая. Мне всё равно.

Бакх усмехнулся. Артём взял пятый нож и покрутил в пальцах.

— Аларик не похож на человека, который сам придумывает такие бумаги, — сказал он. — Кто их пишет?

Торговец чуть вздрогнул. Помолчал.

— Это отдельный вопрос, — сказал он наконец. — И дорогой.

— Сколько?

— Ещё десять ножей.

— Пять.

— Восемь.

— Шесть, — сказал Артём, — и мешок соли.

— Мешок соли у меня и так есть.

— Не мой. Ваш.

Бакх захохотал.

— Ты меня разоришь, — сказал он. — Ладно. Шесть ножей и мешок. — Он оглянулся на дорогу. — Если Келлен узнает, что я это сказал, он не станет меня убивать. Он просто перестанет покупать мою ткань, а для меня это хуже. — Он подался вперёд, и голос его стал тише. — Келлен это управляющий милорда Хорвена. Вежливый человек. Очень вежливый. Никогда не повышает голос. Никогда не угрожает. Никогда не спешит. Аларик честный служака, оттого и простоват. Хорвен хитрый, но ленивый. А Келлен делает всё, что нужно, чтобы милорд мог ничего не делать. Бумаги пишет он. Условия ставит он. И когда он приезжает к соседу, сосед через месяц оказывается должен милорду землю, дом и сорок голов скота, и при этом искренне благодарит за заботу.

— И он придёт сюда? — спросил Урдаз.

— Придёт, — сказал Бакх. — Не сегодня. Не завтра. Но придёт. Он всегда приезжает, пока хозяева не готовы.

— А мы готовы?

Бакх оглядел площадь, кузницу, ряды ножей, Дрога с молотом на плече, Дарку, Гхару, вождя, и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Но у вас есть шанс стать готовыми.

— Каким? — спросил Артём.

— Дорого, — сказал Бакх.

— Сколько?

— Не ножами. — Бакх помолчал. — Мне нужно право.

— Какое?

— Первое право. На всё, что делает эта кузница. Всё, что вы сделаете, сначала предлагается мне. Если мне не нужно, продавайте кому хотите.

Артём поймал взгляд Дарки. Та едва заметно покачала головой.

— Не пойдёт, — сказал он.

— Почему?

— Потому что вы получите ровно то, что хотите, а мы нет. Если вы единственный покупатель, вы будете диктовать цену.

— А если не единственный?

— Тогда это называется «первое право на выкуп», — сказал Артём. — Вы смотрите товар первым и называете цену. Если цена нас устраивает, берёте. Если нет, мы продаём другим. Но не дешевле вашей.

— Не дешевле?

— Не дешевле. Это гарантирует, что вы не занизите цену. А мы не пойдём продавать тому, кто предложит меньше.

Бакх долго смотрел на него. Потом тихо, с каким-то странным уважением, сказал:

— А ты правда не торговец?

— Продавец, — сказал Артём.

— Это разные вещи?

— В моём мире они разные. Продавец продаёт то, что ему дали. Торговец покупает, чтобы продать.

— И что лучше?

— Не знаю, — сказал Артём. — Но продавец обычно честнее.

Бакх засмеялся так, что ящеры у телеги подняли головы.

— Хорошо, — сказал он. — Первое право на выкуп. По рукам.

— Ещё не всё, — сказал Артём. — Ответ на шестой вопрос.

— Какой?

— Кто выше барона?

Бакх помедлил.

— Этот самый дорогой, — сказал он.

— Называйте цену.

— Ничего. — Бакх посмотрел на Артёма с ухмылкой. — Этот бесплатно. Его знает каждый торговец от реки до Вельгарда, его не продашь. Я хочу, чтобы вы услышали. Выше барона король. Но король Ирдана сидит в столице, за три недели пути. Он вас не услышит. Зато ему служат судьи. Они ездят по округам, принимают прошения, разбирают споры. Один из них, судья Марен, сейчас в наших краях. Осенняя ярмарка в Вельгарде через месяц. Там он и будет сидеть.

— Судья примет нас? — спросил Урдаз.

— Судья принимает прошения от тех, кто может их подать, — сказал Бакх. — Бумагу напишет писец. Подпишет тот, у кого есть право свидетельствовать. Но для начала нужно, чтобы кто-то привёл вас в город.

— Вы? — спросил Артём.

— Я. — Бакх широко улыбнулся. — Это моя цена. Я привезу вас в Вельгард. Это будет стоить мне недёшево: дорога, охрана, взятки. Но я это сделаю. Если поверите мне.

— Мы вам не верим, — сказала Дарка.

— Я знаю, — сказал Бакх. — И правильно делаете. Я бы не поверил торговцу, который сидел в одной палатке с вашим врагом. Но выбор у вас небогатый.

Он поднялся, отряхнул кафтан и поклонился Урдазу.

— Вождь, я не требую ответа. Подумайте. Через две недели я вернусь. За товаром. И, если решитесь, увезу вас в Вельгард.

— Подумаю, — сказал Урдаз коротко.

— Это больше, чем я рассчитывал, — сказал Бакх.

Дальше было просто торговое: Шарга накормила гостя похлёбкой, Дрог показал ещё пару новинок, Мурк вынес бубен и сыграл что-то весёлое, от чего Бакх пришёл в такой восторг, что попросил продать бубен «для шоу», и Мурк так возмутился, что на этом переговоры в плане бубна завершились. Двенадцать ножей и сковороду он забрал в свою телегу. Взамен Бакх оставил в ущелье соль, ткань, иглы, связку трав и мотки кожи для рукоятей, всё как обещал.

Перед отъездом Бакх подозвал Артёма.

— Одна просьба, — сказал он вполголоса, стоя у телеги и придерживая за узду ящера. — Бесплатно. Просто так.

— Говорите.

— Когда придёт Келлен, не показывай ему всё. Он умный. Видит больше, чем ты думаешь. И запоминает. Пусть думает, что вы слабее, чем на самом деле.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что мой ящер тебя любит, — сказал Бакх и вдруг, быстро, как будто боялся передумать, добавил: — Он обычно только меня. Береги себя, друг.

Он взобрался на передок, щёлкнул языком, и телега двинулась вниз по ущелью, скрипя и покачиваясь. Красный кафтан мелькнул между скал и исчез.

Артём постоял, глядя ему вслед. К нему подошла Дарка.

— Я ему не верю, — сказала она.

— Я тоже, — сказал Артём.

— А что тогда?

— У него есть то, что нам нужно.

— Что?

— Дорога, — сказал Артём. — Пока что он единственный, кто знает, как попасть туда, где нас могут услышать.

— А если он нас продаст?

— Тогда у нас будет месяц, чтобы придумать, как этого не допустить.

Дарка помолчала, глядя на пустую дорогу.

— Он говорил правду? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Артём. — Я хотел проверить.

— Проверил?

— Пытался. — Он усмехнулся. — Ничего не получилось. Дар молчит. Но кажется, он не врал про землю.

— Я тоже так думаю, — тихо сказала Дарка. — Он слишком хорошо это сказал.

Они стояли рядом, не говоря ни слова. Из-за скалы выглядывал Мурк с бубном под мышкой, и вид у него был подозрительно довольный.

— Эй, — сказал он. — А знаете что?

— Что?

— Он хотел купить мой бубен.

— Мы слышали.

— Это значит, что бубен чего-то стоит.

— Это значит, что Бакх умный, — сказала Дарка.

— Это значит, — торжественно сказал Мурк, — что у меня есть собственность.

Глава 13. Обряд 1 часть.

Обряд 1 часть.

— Он не мужчина, — сказал Горх.

Он сказал это без злобы, как говорят «дождь», «соль кончилась» или «нож затупился». У большого костра собрались вечером, едва за поворотом ущелья стих скрип телеги Бакха, и в тишине, которая за этим последовала, слова Горха прозвучали очень ясно.

— Простите, кто? — спросил Артём.

— Ты. — Горх ткнул в него обгрызенным ногтем. — Не мужчина.

— Это спорный вопрос, — сказал Артём, — но я готов предъявить документы.

— Что такое документы?

— Неважно.

Они сидели у большого костра, как сидят перед важным решением: старшие воины на камнях, женщины полукругом с вязанием из жил, орчата на крышах шатров, откуда их ежеминутно пытались согнать и откуда они возвращались, как голуби. Такой сбор у орков назывался Кругом, и собирали его не по пустякам. Урдаз только что пересказал всё, что оставил после себя Бакх: судья, ярмарка в Вельгарде, присяга королю. Пересказал коротко, глядя в огонь, и когда он закончил, над костром повисла такая тишина, что слышно стало, как в котле у Шарги булькает похлёбка.

Первым нарушил её Горх. И нарушил так.

— Так, — сказал Артём. — Давайте разберёмся. Я ничего не просил. Я стоял, слушал и носил хворост. Это Урдаз попросил меня остаться.

— Вождь попросил слугу, — поправил Горх. — Слуга сидит у Круга. Слуга слушает. Слуга не говорит.

— Но я говорил с Бакхом.

— Потому что ты торгуешь, — сказал Ракх, неожиданно подав голос. — Торговля не голос. Торговля — это рука.

— Выходит, что у меня есть рука, а голоса нет?

— Выходит так.

— А у Мурка голос есть?

Мурк, сидевший рядом с видом человека, который сейчас получит удар, но надеется, что будет попросторнее, нервно кашлянул.

— У меня есть, — сказал он. — Я хозяин.

— А у тебя почему есть? — спросил Артём.

— Потому что я принёс клык, — сказал Мурк и покраснел до самых кончиков ушей. — Ну... когда был маленький. Поросёнка. Ну, он был уже, в общем, мёртвый, но я его первым обнаружил.

— Это считается? — спросила Дарка.

— Круг решил, что считается, — торжественно сказал Мурк. — Потому что я его очень трогательно нашёл.

Артём потёр лицо обеими руками. Он уже понял, куда идёт этот разговор, и желание встать, отряхнуться и сделать вид, что он тут проходил мимо, становилось сильнее с каждой секундой.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим. А что такое «принёс клык»?

— Первый зверь, — сказала Шарга, не отрываясь от вязания. — Каждый мальчишка идёт и берёт зверя. Клык приносит в Круг. Круг смотрит. Если зверь настоящий, парень получает голос.

— А если ненастоящий?

— Тогда он получает щелбан, — сказал Зуг с крыши, и крыша захохотала.

— А женщины?

— Женщины рождаются с голосом, — сказала Шарга, и вязание в её руках дёрнулось так выразительно, что вопросов не осталось.

Дарка, сидевшая слева, прикусила губу, чтобы не засмеяться, и посмотрела на Артёма с таким выражением, какое бывает у людей, наблюдающих, как знакомый наступает на грабли, предупреждённый заранее.

— Подожди, — сказал Урдаз и поднял руку. — Артём. Скажу честно. На обычном совете говорит, кто хочет, и ты говорил. Но это Круг: здесь решают судьбу племени, и голос есть только у того, кто принёс клык. Горх прав. По закону ты слушаешь, а не говоришь. Я не могу нарушить закон из-за того, что ты складно говоришь.

— Я понимаю, — осторожно сказал Артём.

— Но, — Урдаз помолчал, — ты нужен Кругу. Ты разгадал Бакха там, где я два года не мог. И нужно, чтобы люди не думали, что мы слушаем чужака в ошейнике.

— Значит, вы предлагаете...

— Обряд, — сказала Гхара.

Все повернулись. Старуха сидела чуть поодаль, на своём камне, и грызла сухую лепёшку с той неторопливой сосредоточенностью, с какой в этом ущелье отгрызали куски от всего, включая чужие жизни.

— Первый зверь, — повторила она. — Для человека тоже можно. Пусть принесёт клык, и Круг решит как быть.

— Это справедливо, — задумчиво сказал Горх.

— Это логично, — согласился Ракх.

Он достал из-за пояса короткую палку с зарубками и сделал ещё одну: Ракх вёл счёт всему, что считалось решённым.

— Это ужасно, — сказал Артём.

— Какого зверя? — спросила Дарка.

Гхара доела лепёшку, стряхнула крошки с колен и подняла на неё светлые глаза.

— Дикого кабана.

Артём почувствовал, как внутри него что-то мягко и необратимо оседает, как оседает песок в часах.

— Кабана, — повторил он.

— Дикого.

— Живого?

— Мёртвого, — сказала Гхара. — Сначала живого, потом мёртвого. Порядок такой.

— Подождите, — сказал Артём, вставая и сразу же понимая, что вставать было ошибкой, потому что теперь на него смотрели все. — Я хотел бы уточнить. Я человек. У меня, если смотреть по существу, есть опыт общения с покупателями, техникой и несколькими видами лапши быстрого приготовления. Я никогда не убивал ничего крупнее комара.

— Тогда пора начинать, — сказал Горх.

— Какого размера этот кабан?

— Нормального.

— Нормального — это какого?

— Ну, — Горх поднял руку на уровень бедра, подумал и поднял повыше, — вот такого.

— Это до бедра или...

— Это в холке, — сказал Горх. — Не считая горба.

— Какого горба?

Над костром повисла пауза. Орки переглянулись.

— Ну, — сказал Ракх осторожно, — это тот, которого зовут Горбач.

— Он имеет имя.

— Он давно здесь живёт, — сказал Урдаз и отвёл глаза, что было ещё хуже.

Дарка наклонилась и шепнула Артёму на ухо так, что слышно было и троим соседям:

— Он у нас шесть лет. Трое охотников ходили. Один потерял штаны, второй потерял веру, третий потерял ухо.

— Они живы?

— Почти все.

— Дарка!

— Ты сам спросил.

Артём медленно сел на место. Мурк, не глядя на него, подвинул ему кружку с водой. Артём выпил её залпом, поставил кружку и спросил самым ровным голосом, какой смог из себя извлечь:

— Допустим, я откажусь.

— Тогда ты слуга, — сказал Горх. — Слуга сидит в Круге и слушает. Это тоже хорошо. Я без обиды.

— И присягу король не получит?

— Круг решит.

— А Круг меня не слушает.

— Нет, — просто сказал Горх. — Но ты можешь стать мужчиной за один день. Это быстро.

— А могу не стать за один день? В смысле погибнуть?

— Бывает, — сказала Гхара. — Редко.

— Как редко?

— Раз в десять лет.

— А когда был последний раз?

— Лет девять назад.

— То есть у нас просрочка?

Никто не засмеялся, потому что никто не понял. Артём закрыл глаза и очень отчётливо услышал в голове голос Лиэнны: «Выбор у вас небогатый». Что-то очень похожее на этот ответ он слышал совсем недавно, и именно от Бакха. Мироздание, судя по всему, вело с ним диалог на одном и том же языке.

— Я согласен, — сказал он, не открывая глаз. — Но я хочу, чтобы мне объяснили правила.

Правила оказались простыми, как топор.

Идти нужно было на рассвете, один. Вернее, не один: хозяин шёл свидетелем, но свидетель мог только смотреть и вмешиваться права не имел. Брать разрешалось копьё, но деревянное: железо на первого зверя не брали, чтобы мальчишки не кололи по спине из-за угла. Разрешалась горсть соли, потому что соль не считалась оружием, и на этом настоял Дрог, у которого, как выяснилось, в юности был свой кабан и своя соль. Запрещалось брать ножи, топоры, камни крупнее кулака, чужую помощь, чужую удачу и чужие сапоги. Зверя нужно было принести целиком или хотя бы голову: клык без головы считался «подозрительным».

— А как определяют, что я его убил? — спросил Артём. — А не нашёл мёртвого, как Мурк?

— Свидетель клянётся, — сказал Урдаз.

— А Мурк у нас, значит, надёжный свидетель?

— Он трогательный, — сказала Шарга. — Ему верят.

Мурк расправил плечи.

Остаток вечера прошёл так, как проходят вечера перед казнью, если бы казни устраивали в тёплой компании с пирогами.

Шарга, всплакнув, сготовила такой ужин, что у Артёма сжалось сердце. Мясо, лепёшки, жареные корни, густая похлёбка и миска чего-то сладкого, чему она не дала названия, потому что «ему уже ни к чему». Дрог молча вручил ему копьё: простое, из светлого ясеня, с обожжённым острием, и такое тяжёлое, что Артём перехватил его двумя руками и сразу понял, что в бою он будет представлять скорее угрозу для себя самого.

— Держи ближе к концу, — сказал Дрог. — Тогда не так тяжело.

— А если ближе к концу, то короче.

— Тогда получится дальше от кабана, — рассудил Дрог.

— Это хорошо.

— Это плохо. Тогда он будет ближе к тебе.

Зуг принёс ему ожерелье: из шнурка с нанизанными зубами, разными, от мышиных до медвежьих, добытыми, как он объяснил, «со всей деревни, на счастье». Артём надел его и тут же почувствовал, что стал выглядеть как человек, сильно озабоченный собственной кончиной. Орчата выстроились в ряд и по очереди дотрагивались до его плеча, приговаривая: «Береги себя, Тёма». Вышло трогательно. Особенно когда самый маленький добавил: «Мы тебя помним».

Горх подошёл последним. Постоял, пошевелил челюстью и сказал:

— Я не из зла. Закон такой.

— Я знаю.

— Если что, я твою долю рыбы съем с уважением.

— Я оценил.

Дарка нашла его позже, у шатра, когда он сидел на бревне и пытался придумать, в какой момент своей жизни он свернул не туда. Она села рядом, отобрала копьё, повертела, вернула и сказала:

— Слушай. Держи не так.

— А как?

Она встала, поставила его на ноги, повернула плечи и зашипела сквозь зубы:

— Левую вперёд. Правую у бедра. Копьё не колоть, а подставлять. Он сам на него пойдёт. Кабан не умеет отступать, он умеет только вперёд.

Она отошла на шаг и оценила его стойку, склонив голову набок.

— Это хорошая новость, — сказал Артём.

— Это единственная. Потому что дальше плохая: если он на тебя пойдёт, не стой.

— Что значит «не стой»?

— Беги. Лучше в сторону. Лучше на дерево. Лучше так, чтобы он про тебя забыл.

Артём покосился на ближайшее дерево: оно показалось ему подозрительно далёким.

— Меня это устраивает.

— Тогда повторяй: беги.

— Беги.

Он отвёл копьё в сторону, чтобы не задеть Дарку, и чуть не зацепил шатёр.

— Громче, — сказала она.

— Беги!

Дарка закатила глаза.

— Хорошо. Только не в мою сторону.

Она хотела уйти, но остановилась на полушаге и замерла, глядя в сторону костра. Артём тоже замолчал. Далеко за светом, на краю утоптанной площадки, стояла фигура с палкой.

— Это Гхара, — тихо сказала Дарка. — Она идёт к тебе.

Старуха подошла без звука, как подходила всегда. Остановилась перед Артёмом и молча разглядывала его некоторое время, будто прикидывая, сколько он выдержит.

— Дай шею, — сказала она.

Он подставил. Она положила ладонь на ошейник, и руны на железе чуть дрогнули и ушли в серую тень.

— Что вы делаете?

— Даю слово. До заката. — Гхара убрала руку. — Обряд идёт без железа. Мужчина ходит свободным.

— Значит, ошейник...

— Спит. До заката. Если не вернёшься, проснётся.

— Спасибо, — сказал Артём, неожиданно растроганный. — Это очень любезно.

— Это закон, — сухо сказала знахарка.

Она развернулась, сделала шаг и остановилась.

— Идёшь по старой тропе, — сказала она, не оборачиваясь. — Метки я поставила. Там много ям. Будь внимателен.

— Какие ямы?

Но Гхара уже растворилась в темноте.

— Что она имела в виду? — спросил он у Дарки.

— Не знаю, — сказала Дарка. — Она так всегда. Может, про ямы. Может, про жизнь.

Утром Артёма разбудили странным пением.

Он не сразу понял, что поют именно ему. Орки выстроились вдоль выхода из ущелья двумя шеренгами и тянули протяжную, гнусавую мелодию, в которой каждое слово растягивалось на столько нот, что к концу припева хотелось сесть и заплакать. В середине песни Артём разобрал слова: что-то про клык, про горб, про мужчину и про то, что «жена не простит». Он не стал уточнять, чья жена.

— Это Песня Первого Зверя, — шепнул ему Мурк, неслышно оказавшийся рядом с бубном и ни на секунду не прекращавший улыбаться. — Её поют всем. Даже Горху пели.

— И как он?

— Вернулся с кабаном. И с одним лишним клыком. Говорит, у кабана был второй рот.

— Мурк.

— Я свидетель. Я должен быть бодрым.

Им вымазали лица глиной и сажей, на плечи накинули шкуру старого кабана, пахнущую так, что у Артёма заслезились глаза, и надели на шею ещё два ожерелья: от вождя и от Гхары. Шарга всучила ему узелок с пирогами «на случай, если не получится быстро» и торжественно поцеловала в лоб, как покойника. Зуг пытался увязаться следом и был перехвачен Даркой за шиворот.

— Не туда, — сказала она ему. — Ты ещё мал.

— Я всё видел! Я умею прятаться!

— Ты мал и громок. Иди.

Урдаз стоял в конце шеренги, большой и неподвижный, и когда Артём поравнялся с ним, сказал только:

— Вернись.

— Постараюсь.

— Это не просьба, — сказал вождь. — Это приказ слуге. Слуга Дарки обязан возвращаться.

— Принято.

— И принеси голову.

— Это уже просьба?

— Это уточнение.

Они вышли из ущелья на рассвете, вдвоём. Мурк с бубном впереди, Артём с ясеневым копьём за ним, в шкуре, глине и трёх ожерельях, обвешанный как манекен в магазине рыбной ловли. Орки стояли и смотрели им вслед. Артём почувствовал на себе взгляд Дарки, не обернулся и вдруг заметил, что копьё держит именно так, как она велела.

Метки Гхары вели вверх по склону, мимо Гремящего ручья, через рощу, где росли такие корявые деревья, что казалось, будто их специально выращивали для плохих снов. Белые камни лежали аккуратной цепочкой, то огибая валуны, то ныряя в овраги, то вырываясь на каменистые пустоши. Ошейник на шее молчал. Это было странное ощущение. Артём то и дело трогал его пальцами, проверяя, не вернулся ли.

— Свидетель обязан комментировать, — сообщил Мурк, шагая впереди.

— Чего?

— Я говорю. Для Круга. Потом пересказать. — Мурк откашлялся и торжественным голосом объявил в пространство: — «Кандидат идёт по тропе. Кандидат бледен. Кандидат держит копьё двумя руками. Кандидат уже один раз споткнулся».

— Я споткнулся о корень.

— «Кандидат оправдывается».

— Мурк.

— Это важно, — сказал Мурк. — Круг любит подробности.

Они шли около двух часов. Лес вокруг становился гуще, воздух плотнее, и в какой-то момент Артём почувствовал запах. Не неприятный, но определённый: тёплый, мускусный, чуть сладковатый, с примесью земли и чего-то звериного. Запах, от которого тело само знает, что нужно остановиться.

— Здесь, — сказал Мурк тихо и перестал комментировать.

Они вышли на небольшую поляну. На земле лежали вывернутые корни, выкорчеванный кустарник, глубокие борозды. Вся трава была перепахана на пару десятков шагов, будто здесь побывал очень сердитый трактор. На стволе одного из деревьев на высоте человеческого роста, а точнее, выше, торчали клочья грубой бурой шерсти и следы клыков.

— Он ходит здесь, — сказал Мурк. — Чешется.

— О дерево?

— Это его дерево.

— А где он сам?

— Не знаю. Спит. Или обедает.

— Это плохо?

— Это нормально, — сказал Мурк. — Если он спит, то мы подождём. Если обедает, то нам тоже нужно подождать, пока он закончит.

— Нет, — быстро сказал Артём. — Если обедает, нужно подождать, пока он закончит и уйдёт. А потом идти домой.

— Кандидат, — сурово произнёс Мурк, — высказывает сомнения.

— Кандидат высказывает здравый смысл.

Артём попробовал по привычке поймать внутри себя тот щелчок, ждал привкуса железа, хоть малейшей подсказки, чего хочет зверь, где он, как к нему подойти. Тишина. Ни звона, ни мысли, ни намёка. Дар не отозвался, как не отзывался с самой ночи побега. «Было бы неплохо, — подумал он, — чтобы кабан сейчас хотел чего-нибудь понятного. Например, уйти».

Он присел у корня и достал из-за пазухи узелок, который дал Дрог. Горсть соли в лоскуте.

— Что это? — спросил Мурк.

— Соль.

— Зачем?

— Не знаю, — честно сказал Артём. — Дрог дал.

— Может, он любит?

— Кто?

— Горбач.

Артём посмотрел на лоскут. В голове мелькнуло смутное воспоминание: какая-то передача, где дикие кабаны ходили к соляным камням, а охотники устраивали рядом засады.

Глава 14. Обряд 2 часть.

Обряд 2 часть.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь они любят. Кажется. Если, конечно, это не олени.

— Если это олени, мы опозоримся.

— Если это олени, мы хотя бы поедим.

Они разложили соль на плоском камне в центре поляны. Мурк предложил добавить для запаха жареного мяса из узелка Шарги. Артём подумал и согласился: мяса было много, а потерять его в любом случае придётся. Они выложили горку пирогов рядом с солью и отошли за большое дерево, откуда поляна была видна как на ладони.

— Теперь ждём, — сказал Артём.

— Кандидат ждёт, — подхватил Мурк. — Кандидат дрожит, но не так сильно.

— Мурк, ты можешь не комментировать?

— Могу, — сказал Мурк после паузы. — Но тогда мне будет скучно.

Они ждали долго. Солнце ползло по небу, ветер шелестел листьями, где-то далеко кричала птица. Артём сидел с копьём на коленях и думал о том, что в мире, откуда он пришёл, самое страшное, что с ним случалось, это очередь в кассу под конец смены. Он вспомнил очереди с неожиданной теплотой.

Внезапно Мурк вцепился ему в рукав.

— Тихо, — прошептал он.

— Я молчу.

— Тихо!

Из леса по ту сторону поляны донёсся хруст. Тяжёлый, неторопливый, как по ломающимся костям. Потом из кустов показалась голова.

Это была не голова, а скорее геологическое образование. Огромная, тёмная, с клочьями седины вокруг морды, с глазами-бусинами и клыками, которые изгибались вверх, как две ржавые сабли. За головой последовало туловище, покрытое жёсткой, спутанной щетиной, а над плечами, действительно, возвышался горб. Такой, что на нём можно было бы устроить небольшой пикник.

— Нормального размера, — выдохнул Артём. — Нормального.

— Это Горбач, — прошептал Мурк.

— Я догадался.

— Он больше, чем я думал.

— Тебя это не смущало?

— Я не думал, что он настолько больше, чем я думал.

Горбач вышел на поляну, остановился, поднял морду и несколько раз втянул воздух. Ноздри его расширились. Он двинулся к камню, неторопливо, с достоинством старого хозяина, которому подали обед, и наклонил голову над солью. Раздалось довольное, влажное чавканье.

Артём прижался спиной к дереву и закрыл глаза.

— Он ест, — сказал Мурк.

— Я слышу.

— Он любит.

— Я рад за него.

— Кандидат, — прошептал Мурк, — должен сейчас напасть.

— Кандидат передумал.

— Свидетель не одобряет.

— Свидетелю никто не звонил.

Горбач доел соль. Потом принялся за пироги. Съел все, облизал камень, подобрал крошки и поднял голову. Маленькие глазки блеснули.

И в этот момент ветер переменился.

Артём узнал это по движению воздуха на лице. Зверь вздрогнул, повернул массивную голову в сторону дерева, за которым они стояли, и несколько раз глубоко втянул воздух. Из глотки у него вырвалось тихое, низкое, очень недоброе урчание.

— Он нас учуял, — прошептал Мурк.

— Я заметил.

— Что делать?

— Ты свидетель. Ты не можешь помогать.

— Но я могу подсказывать.

— Что ты подсказываешь?

— Беги.

Артём не ответил. Он выскочил из-за дерева одновременно с тем, как Горбач перешёл с шага на разгон, и последовавшие несколько секунд он запомнил как отдельные кадры чьего-то плохого кино. Земля, содрогающаяся под копытами. Брызги вырванной травы. Раскрытая пасть, из которой пахнуло тухлым мясом и солью. Копьё, которое он зачем-то всё ещё держал и которое мешало бежать. Собственный голос, в котором он узнал визг, не слишком отличающийся от того, который издавал, когда увидел Мурка.

Он бежал по метке. Просто потому, что это была единственная тропа, которую он знал, и белые камни мелькали под ногами, как костяшки домино. Позади раздавался треск ломающихся веток, сопение, лязг клыков. Артём перепрыгнул через упавшее дерево, едва не потеряв ботинок, свернул за валун, вылетел на склон, скатился вниз, цепляясь за корни, и увидел перед собой старую тропу, по которой шла цепочка белых камней.

Тропа была странная. Широкая, ровная, заваленная сухим хворостом: ветками, сучьями, сломанными сухими стволами, лежавшими крест-накрест по всей ширине, словно кто-то начал строить огромный костёр и бросил на половине. Метки Гхары сворачивали здесь влево, на узкую кромку над канавой, а прямо, по удобной и гладкой дороге, лежала эта груда.

Артём затормозил.

Он остановился так резко, что чуть не упал, а за спиной в ту же секунду раздался такой рёв, что у него подкосились ноги. До зверя оставалось шагов двадцать. Может, пятнадцать.

И в эту секунду он увидел хворост.

Не как человек, увидевший дрова, а как человек, который столько дней подряд таскал палки по ущелью. Он знал, как лежит хворост. Он знал, как ветки ложатся сами, когда их бросает ветер, и как они ложатся, когда их кладёт рука. Эти лежали неправильно. Слишком ровно. Слишком густо. Их раскладывали аккуратно, на что-то. «Ты держишь их против шерсти», — сказал ему Мурк в первый день.

Они лежали против шерсти.

Это не было озарением. Артём не стал думать, не стал взвешивать. Тело среагировало само, как среагировало бы на странный запах из холодильника. Он рванул влево, по меткам, на узкую кромку, и скатился в канаву, обдирая локти о камни.

Горбач не сворачивал. Горбач вообще не умел сворачивать. Горбач был существом одного направления и одного желания. Он вылетел на тропу, не сбавляя хода, ударил копытами по сухим веткам, и хворост под ним просел с глухим коротким хрустом.

Раздался сухой, тяжёлый треск, как ломают огромные кости. Потом короткий, оглушительный, раздирающий визг. И тишина.

Артём лежал в канаве лицом в землю и не шевелился. Над ним оседала пыль. В ушах звенело.

— Кандидат, — раздался откуда-то сверху тихий, дрожащий голос, — жив.

Он поднял голову. Рядом, прижавшись к стволу дерева, стоял Мурк. Бубен лежал на земле, а сам свидетель сжимал в руках ветку, которую, видимо, выдернул из ближайшего куста с намерением хоть как-то поучаствовать.

— Что это было? — спросил Артём.

— Я не знаю, — сказал Мурк. — Я смотрел.

Они осторожно подползли к тропе.

На месте хвороста чернела яма. Глубокая, шириной шагов в десять, с гладкими, будто специально вырезанными стенами. Старая, давно забытая, наполовину заросшая корнями. На дне, подвернув голову, лежал Горбач. Из его бока торчали заострённые колья, потемневшие от времени и крови, вбитые когда-то в дно в неизвестные годы. Он дёрнулся один раз, тяжело выдохнул, уронил морду на землю и затих.

Над ямой наступила такая тишина, что слышно стало, как где-то далеко в лесу падает шишка.

— Я его убил, — сказал Артём.

— Вроде как, — осторожно сказал Мурк.

— Я не хотел.

— Но ты его убил.

— Я просто не наступил на хворост.

— Кандидат, — сказал Мурк очень официально, — свидетель подтверждает: зверь умер на пути кандидата, следуя за ним.

— Это всё?

— Это достаточно. По обычаю зверь должен умереть, преследуя кандидата. Не важно как.

— То есть я могу считать это победой?

— Можешь считать это чем хочешь, — сказал Мурк. — Я считаю это очень красивой смертью.

Артём сел на край ямы, посмотрел вниз, на неподвижную тушу, на колья, на хворост, который когда-то кто-то так аккуратно положил, и спросил:

— Мурк, слушай. А кто вырыл эту яму?

— Не знаю. Может, отец вождя.

— А Гхара говорила, что здесь много ям.

— Говорила.

— А почему она нам не сказала, где конкретно?

— Не знаю, — сказал Мурк. — Она всегда так.

Артём поднял голову и посмотрел вдоль белой цепочки камней, которая вела именно сюда и обходила яму по краю. Мимо Гремящего ручья, через рощу, сквозь корявые деревья и дальше, прямо к старой тропе. Он вспомнил слова: «Метки я поставила. Там много ям. Будь внимателен». Знахарка не сказала ничего лишнего. Она не соврала, не помогла и не подсказала. Она просто провела метки по самому краю единственной ямы в лесу, куда мог упасть зверь, а человек нет.

— Я не знаю, — сказал он, — мне хочется её поблагодарить или задушить.

— Лучше поблагодарить, — посоветовал Мурк. — Она старая, но бегает быстро.

Тащить кабана пришлось всей компанией, потому что Мурк сбегал в стойбище и вернулся с Горхом, Ракхом, Дрогом, Даркой и двумя орчихами, которые несли веревки и выглядели, как на пикнике. Гхара шла позади всех, опираясь на палку, и на её лице не отражалось вообще ничего.

Зверя вытащили из ямы на связанных стволах, как вытаскивают с корабля мачты. Он оказался даже больше, чем думал Артём: в холке по грудь Горху, с клыками длиннее ножа Дрога. Горх обошёл тушу кругом, потрогал клык, присвистнул и задумчиво сказал:

— Это же Горбач.

— Мы знаем, — сказал Мурк.

— Он мёртвый.

— Мы в курсе.

— Он... — Горх поднял глаза на Артёма и осёкся. — Ты его завалил?

— Я его не заваливал, — сказал Артём. — Он сам. В яму. Я просто бежал.

— То есть ты заманил его в яму?

— Я бежал по тропе.

— Именно по этой?

— Да.

— Умно, — сказал Ракх с некоторым уважением.

— Это не умно. Это случайно.

— Случайно, — повторила Дарка, подошла ближе, посмотрела на яму, на хворост, на Артёма. — Ты сам нашёл яму?

— Нет. Я увидел, что хворост лежит неправильно.

— Ты нашёл яму по хворосту?

— Ну... да.

— Ты две недели таскал палки, — сказала Дарка. — И вот.

— Это тоже случайность.

— Я знаю, — сказала Дарка, но в уголках её рта что-то дёрнулось, и она отвернулась, чтобы никто не заметил.

Гхара подошла последней. Постояла над тушей, провела сухой ладонью по клыку, заглянула в пасть. Все ждали. Даже Горх замолчал.

— Яма старая, — сказала она наконец. — Отцовская. Лет сорок.

— Я не знал, — сказал Артём.

— Я знаю, что не знал.

— Я не нарушил обряд? Это считается?

— Зверь умер, преследуя кандидата, — сказала Гхара. — Кандидат принёс клык. Это считается.

— Но я не...

— Случайность тоже считается, — сказала она. Взглянула на него светлыми цепкими глазами, в которых блеснуло удовольствие. — А иногда это единственное, что считается.

Артём открыл рот, чтобы возразить, потом посмотрел на Дарку, на Мурка, на Горха, который с отвисшей челюстью разглядывал кабаньи клыки, и промолчал.

Назад вернулись к закату. Процессию возглавлял Мурк с бубном, колотя в него так торжественно, что даже Артём почти забыл, что сам он здесь, вообще-то, жертва обстоятельств. За Мурком шли носильщики с тушей, за ними все остальные, а замыкал шествие Артём в измазанной глиной шкуре, с копьём, с которым так и не расстался, и с ожерельем из зубов, звеневшим при каждом шаге.

Их встретили так, как встречают чемпионов. Или, возможно, очень удачливых циркачей. Орчата с визгом бросились навстречу, женщины запели ту же гнусавую песню, только на этот раз она звучала торжествующе, Шарга стояла у первого костра с половником, красная, мокрая, и вытирала глаза передником.

— Живой, — сказала она. — Я знала. Ничего не знала, а знала.

Урдаз вышел из толпы и остановился перед Артёмом. Тот приготовился к торжественной речи. К положенным по случаю словам.

— Ты его завалил, — сказал Урдаз.

— Технически...

— Ты его завалил, — повторил вождь и вдруг положил тяжёлую руку ему на плечо. — Горбача. Я шесть лет пытался.

— Простите?

— Он съел у меня два лука и одну охоту. Я его ненавидел. — Урдаз помолчал. — Спасибо.

Артём хотел сказать что-то умное. Вместо этого он произнёс:

— Пожалуйста.

Горх подошёл следом. Мрачный, торжественный, с огромным клыком в руках, который он только что собственноручно выломал из кабаньей пасти.

— Клык, — сказал он. — Круг видит.

— Круг видит, — сказал Ракх.

— Круг видит, — подхватила толпа, и десятки голосов разнеслись по ущелью.

Горх протянул клык Артёму. Тот взял его обеими руками. Клык оказался тяжёлым, шершавым и очень тёплым, будто всё ещё хранил в себе что-то живое.

— С этого дня, — торжественно сказал Горх, — ты муж. Голос твой. Пусть Круг тебя слышит.

— Спасибо, — сказал Артём. — Я постараюсь не злоупотреблять.

— И ещё, — сказал Горх.

— Что?

— Имя.

— Какое имя?

— Мужчине, который принёс клык, дают имя, — объяснил Ракх. — Какое подходит.

Артём почувствовал, как внутри него поднимается тревога.

— Я думал, мы уже определились. Я Артём. Тёма. Вы же так зовёте.

— Это слуга, — сказал Горх. — А теперь нужно мужское.

— Горбач, — выкрикнул кто-то из толпы.

Мурк на цыпочках пробрался поближе, чтобы услышать, как его друга будут обзывать.

— Нет, Горбач был кабан.

— Победитель Горбача.

Шарга стояла со скрещёнными руками и мотала головой в такт каждому варианту.

— Длинно.

— Кабанья Смерть!

Зуг на руках у отца подпрыгнул так, что тот крякнул.

— Не нравится.

— Тот, кто подружился с хворостом.

Дрог молча покачал головой.

— Не хватает уважения.

Артём стоял посреди площади и смотрел на толпу, которая азартно выдвигала варианты, один хуже другого. Зуг, сидевший на руках у отца, выкрикивал что-то особенно обидное. Шарга пыталась предложить «Тёма-Соль» и была освистана. Дрог молча смотрел на клык.

— Яма, — сказал вдруг Мурк.

Все замолчали.

— Что? — спросил Горх.

— Яма. Он завалил кабана в яму. Мне кажется, это красиво.

Над площадью наступила пауза. Потом кто-то хмыкнул. Потом засмеялись, сначала тихо, потом громче, пока смех не охватил всех, и даже Урдаз, закинув голову, захохотал так, что у него затряслись плечи.

— Яма! — закричал Зуг. — Тёма-Яма!

— Нет, — сказал Артём. — Нет, нет. Это недостойно. Я не хочу, чтобы меня звали Ямой.

— Яма, — степенно сказал Горх, будто пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Короткое. Запоминается.

— Яма принёс клык! — торжественно заорал Ракх.

— Яма принёс клык! — подхватили все.

Артём закрыл глаза. «Лиэнна, — подумал он, — я оставлю тебе отрицательный отзыв. Отдельный. С фотографиями».

Дарка нашла его уже поздно вечером, когда площадь опустела, а в костре дотлевали остатки жертвенной кабаньей ноги, от которой он, несмотря на все протесты, всё-таки съел кусок. Он сидел на бревне, прислонив копьё, с клыком на коленях, и смотрел на огонь. Сил думать уже не осталось.

Дарка села рядом. Помолчала. Потом протянула ему мокрую тряпку.

— Лицо, — сказала она. — Глина размазалась.

Он вытер. Глина не хотела сходить.

— Ты правда хотел бежать? — спросила она.

— Я правда бежал.

— Я думала, ты не вернёшься.

— Я тоже.

— Мне не нравилось, что ты уходишь.

Артём посмотрел на неё. В отсветах костра её глаза казались темнее обычного, а шрам над бровью вытянулся в тонкую линию.

— Это очень лестно, — сказал он. — А кто мне говорил: «Беги, только не в мою сторону»?

— Это было до того, как ты ушёл.

— Понял.

Она помолчала.

— Знаешь, — сказала Дарка, — я хотела, чтобы ты вернулся не потому, что ты слуга. А потому что... — Она осеклась, перекинула косу через плечо и сказала уже другим, ровным тоном: — Завтра Круг. Ты должен выспаться.

— Я собирался.

— И не называй себя Ямой.

— Я не называю.

— Тебя так будут звать всю жизнь.

— Спасибо, что напомнила.

— Это не оскорбление, — сказала Дарка. — Это хорошее имя.

— Для ямы?

— Для того, кто не упал.

Она встала, коротко коснулась его плеча, как касалась только тех, кого собиралась защищать, и ушла к шатрам. Он смотрел ей вслед, пока коса не скрылась за краем света, потом перевёл взгляд на клык у себя на коленях.

В костре треснуло полено. Из темноты вынырнул Мурк с бубном под мышкой, остановился, посмотрел на Артёма и сказал:

— Слушай, Яма.

— Не называй меня так.

Артём спрятал клык под рубашку, но тот выскочил обратно.

— Привыкай. Я теперь хозяин победителя Горбача.

— Ты его даже пальцем не тронул.

Мурк почесал ухо и посмотрел на звёзды, подыскивая довод.

— Зато я его обнаружил. И присягнул. И рассказал. — Мурк подумал и добавил: — Мне кажется, я должен получить долю.

— Какую?

— От славы.

— Мурк, — сказал Артём, — иди спать.

— Опять работать? — с надеждой спросил Мурк.

— Иди. Спать.

Мурк вздохнул, пожал плечами и побрёл прочь, звеня бубном. А Артём остался сидеть у костра, глядя на огонь и думая о том, что клык теперь придётся носить на шее всю жизнь.

Глава 15. Круг.

Палка слова была старше всех присутствующих и выглядела на свой возраст. Длиной в локоть, из тёмного, почти чёрного дерева, с вырезанными на боках зарубками и привязанным у верхнего конца пучком выцветших перьев, она лежала на плоском камне посреди большого костра, на самом краю огня. Орки смотрели на неё с тем особым почтением, с каким смотрят на очень старого родственника, которого страшно будить и ещё страшнее обидеть.

Артём увидел её только в полдень: утро ушло на репетицию.

Он стоял в шатре перед Мурком, который сидел на лежанке с бубном на коленях и изображал аудиторию, и в сотый раз излагал свою речь: три варианта, две стороны, одно королевство.

— Колени! — рявкнул Мурк, как договаривались.

Он упёр руки в бока и выпятил челюсть, как умел.

— Не колени, а присяга, — сказал Артём.

— Колени!

Артём поморщился и отодвинулся от рёва.

— Я же просил играть Горха спокойнее.

— Я играю, как он есть.

— Он не рычит.

— Он рычит внутри.

— Это не передать.

— Передам, — пообещал Мурк, набрал воздуха, сделал страшные глаза и зарычал так, что полог шатра дрогнул, а снаружи кто-то выругался.

Заглянувшая Дарка выслушала минуту и сказала:

— Коротко. Они не любят слова «должен». Не говори «должны», говори «можем». Не говори «надо», говори «можно». И не называй их «уважаемые». Они подумают, что ты хочешь у них что-то купить.

— А что говорить?

— Говори, как с Бакхом. Только честно.

— С Бакхом я говорил честно.

— Не со всем, — сказала Дарка. — Как с Шаргой.

Круг собрался ровно в полдень, и в этот раз никто не расходился по делам. Все заняли свои места: старшие воины на камнях, женщины полукругом, орчата на крышах, откуда их уже не пытались согнать, потому что по обычаю дети слушали Круг издалека, но слушали. Урдаз сидел в центре на плоском валуне, тяжёлый и неподвижный, а справа от него расположилась Дарка, выпрямившись так, что казалось, она проглотила копьё. Рядом с Артёмом, чуть позади, устроился Мурк с бубном: голос в Круге у него был, но пользовался он им так редко, что про это забывали.

Артём сидел там, где ему указали: на камне у самого огня, слева от вождя. На шее у него висел вырезанный из кабаньего клыка оберег, который Дрог за ночь обработал и подвесил на шнурок: тёмно-жёлтый, гладкий, с выгравированной волной. Клык царапал ключицы, но снять его не получалось: «Круг видит клык».

— Только слушай, — шепнула Дарка, не поворачивая головы. — Пока не дадут палку, молчи. Что бы они ни говорили.

— А что они будут говорить?

— Много всего.

— Уточни.

— Всё, что ты не хочешь слышать.

— Это успокаивает.

— Это правда.

— Правила простые, — сказала Гхара, взяв палку двумя руками, как берут птенца. — Говорит тот, у кого палка. Остальные молчат. Кто перебил, тот носит дрова, пока палка не вернётся к нему снова.

— Дрова? — переспросил Артём.

— Дрова.

— То есть наказание за перебивание — хворост?

— Хворост, — подтвердила Гхара. — Ты уже умеешь.

За спиной у неё кто-то хихикнул. Артём обернулся и увидел Зуга, свесившегося с крыши ближайшего шатра с таким лицом, будто ему обещали показать два представления подряд.

Гхара подняла палку.

— Круг слышит, — сказала она хрипло. — Говорит вождь.

Урдаз поднялся. Постоял, оглядел собравшихся, потёр шрам на щеке, взял у Гхары палку и повертел, будто не знал, куда её деть.

— Я скажу, как есть, — начал он и замолчал, потому что Горх уже открыл рот. — Горх, дрова.

— Я только...

— Дрова.

Горх мрачно встал, прошёл к куче сухого хвороста, которую Шарга заранее свалила у костра, взял охапку и вернулся на место, держа её, как держат младенца, которого забыли положить.

— Продолжай, — сказала Гхара.

— Бакх привёз новость, — сказал Урдаз. — Королевские люди пишут бумаги. Они не отнимают нашу землю. Они её записывают за своим бароном. Мы для них не существуем. Есть судья. Он принимает прошения. Чтобы нас услышали, нужно присягнуть королю. Это значит, что король станет нашим сеньором. — Он замолчал, подбирая слово. — Хозяином земли. Выше барона.

По рядам прошёл глухой ропот.

— Я не говорю, что надо. Я говорю, что так сказал Бакх. Я говорю, что у нас есть два пути. Один: сидеть и ждать. Второй: присягнуть. Я пока не выбрал. — Он выдохнул. — Но и сидеть я не могу.

Он вернул палку Гхаре и сел. Над кругом повисла тишина.

— Говорит Горх, — сказала Гхара.

Горх встал, свалил дрова у костра и взял палку. Лицо у него было такое, будто его приговорили к чему-то очень неприятному, и он собирался достойно это принять.

— Я скажу коротко, — сказал он. — Мы орки. Мой отец не кланялся. Его отец не кланялся. Мы не кланялись никому, даже когда голодали, даже когда зима убивала скот. Я не буду кланяться людям, которые ставят столбы в нашей роще.

— Это не поклон, — не выдержал кто-то с задних рядов. — Это присяга.

— Дрова, — сказала Гхара, не поворачивая головы.

Орк с задних рядов, коренастый кузнечный подмастерье по имени Брук, вскочил, сгреб охапку хвороста и вернулся на место с видом человека, который случайно оказался в чужом спектакле.

— Присяга — это то же самое, что поклон, — продолжал Горх. — Только с бумагой. Сегодня мы присягнём. Завтра они скажут: дай соль. Послезавтра: дай железо. Потом: дай сыновей. Потом возьмут нас всех и поставят на колени, а ты, Урдаз, будешь стоять первым, потому что вождь.

— Дрова, — сказала Гхара.

— Я не перебивал!

— Ты обращался не к Кругу.

— Я обращался к вождю!

— Вождь тоже в Круге. Дрова.

Горх зарычал, выпустил палку, схватил хворост и пошёл к куче, бормоча что-то, чего Артём предпочёл не разобрать. Ракх, сидевший рядом, с нескрываемым удовольствием наблюдал за этим представлением и делал на своей палке зарубку за каждую ходку Горха за хворостом.

— Говорит Ракх, — сказала Гхара.

Ракх встал неторопливо, как встают люди, не любящие говорить лишнего, и взял палку так, словно она была топором.

— Мне всё равно, у кого стоять, — сказал он. — Лишь бы не на коленях. Скажите мне только, что мы получим. Что дают люди, когда берут присягу?

— Это вопрос, — шепнул Мурк. — Он не может задавать вопросы.

— Дрова, — устало сказала Гхара.

— Это было риторически! — возмутился Ракх.

Гхара молча показала на кучу. Ракх швырнул палку Гхаре и отправился за хворостом. Куча на площади уже заметно выросла. Артём наблюдал за ней с мрачным удовольствием: в этом ущелье всё, оказывается, заканчивалось тем, что кто-нибудь шёл и таскал палки.

Следующей говорила Шарга.

Она вышла в круг, вытирая руки о передник, взяла палку, подержала, взвесила и положила на колено.

— Я скажу про зиму, — сказала она. — У меня соли осталось на неделю, если не считать то, что привёз Бакх. Мясо вялим, но мало. Зерна нет. Лепёшки из корней, и те кончаются. Охотники ходят в горы, вон Дарка сколько приносит, но на двести ртов этого мало. Я не про честь. Я про то, что в котле. Если король даст нам соль и защиту от этих, что с гербами, я встану на колени и на голову.

— Дрова, — сказал Дрог негромко, сам удивившись тому, что это сказал.

— Это не я перебиваю, — сказала Шарга. — Это он.

— Это ты, Дрог, — сказала Гхара.

Дрог посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом, поднялся и пошёл к куче. Артём с нарастающим восхищением смотрел, как кузнец, не говоря ни слова, берёт ровно столько хвороста, сколько нужно, перевязывает лозой и укладывает перед костром ровно, хозяйственно, как укладывают дрова люди, работавшие руками всю жизнь.

— Так нечестно, — сказала Шарга Артёму шёпотом, возвращаясь на место. — Я хотела сказать про соль, а все делают из этого игру.

— Это называется совещание, — шепнул Артём.

— Что?

— Неважно.

— Говорит Дрог, — объявила Гхара.

Дрог вернулся, положил палку на колено и долго молчал. Потом сказал:

— Мне нет разницы, кто хозяин. Железо моё. Если король хочет ножей, пусть пришлёт заказ и заплатит. Если не хочет, пусть не лезет. — Он помолчал. — Но если хозяин будет приходить и командовать, как я кую, я его выгоню.

— Это не про присягу, — сказал Горх с места.

— Дрова, — одновременно сказали Гхара, Шарга и Урдаз.

Горх застонал, поднялся и пошёл к куче в третий раз.

Говорила Дарка.

Она взяла палку, держа её, как держат оружие: за самый конец, не спеша, и обвела взглядом весь Круг. Лицо у неё было спокойное, но Артём успел заметить, как у неё на запястье чуть дрогнули пальцы.

— Я не хочу присягать, — сказала она. — Я ненавижу бумагу. Я слышала, как они клянутся, и мне это не нравится.

В Круге одобрительно заворчали.

— Но я видела столбы. Я лежала на брюхе в трёх сотнях шагов от них. Я видела людей, которые пишут. Они не хотят нас убить. Они не хотят с нами воевать. Они просто не знают, что мы есть. — Она помолчала. — Если мы не придём и не скажем, они запишут землю за собой. А потом придёт день, когда они придут её забрать. И тогда придётся воевать. А воевать нам нечем.

— Дрова! — закричали сразу несколько голосов.

— Я не перебивала! — сказала Дарка. — Я говорю, и всё!

— Ты, Дарка, обращаешься к Кругу, — сказала Гхара. — Продолжай.

— Я не хочу кланяться, — повторила она. — Но я хочу, чтобы нас услышали. И мне всё равно, как это называется.

Она села. Урдаз смотрел на неё долго, и в его лице было то, что Артём не взялся бы описать: гордость, смешанная с тревогой.

Горх вернулся из очередного рейса, швырнул охапку в кучу и мрачно сказал:

— Ты говоришь, как торговка.

— Он говорит не Кругу, а Дарке, — заметил Ракх.

— Это личное, — подтвердила Шарга.

— Тогда пусть берёт палку, — сказала Гхара. — Кто говорит личное, тот отвечает за слова.

Горх ждать не стал. Он шагнул к Гхаре и рванул палку у неё из руки. Гхара не отпустила. Дарка, успевшая вскочить, схватилась за другой конец, и несколько секунд палка слова, к которой тянулись три руки, натягивалась, как тетива. Потом раздался сухой, чистый, очень громкий хруст, и она разлетелась пополам.

Тишина после этого звука была такая, что орчонок на крыше икнул, и услышали все.

— Палка слова, — сказала Гхара очень ровно, — которой было двести лет, сломалась в ваших руках.

— Она была старая, — буркнул Горх, но голос у него сел.

— Она была старая, а ты дурак.

— Это Дарка меня толкнула!

— Я стояла на месте! — возмутилась Дарка, которая, судя по тому, что всё ещё держала обломок, стояла на месте не так уж строго.

Круг молчал. Ужас был искренний: с палкой слова обращались, как с живым существом, а теперь она лежала у костра двумя обломками, и никто не решался к ней прикоснуться.

— Можно? — сказал Артём и поднял руку, потом вспомнил правило и опустил. — То есть можно мне сказать?

— Говори, — устало сказал Урдаз.

Артём подошёл, опустился на корточки, поднял оба обломка. Дерево было сухим и тёмным, а излом оказался удивительно чистым: длинная косая щель, по которой половины складывались почти без зазора.

— Мне нужна лоза, — сказал он. — Смола. И клин.

— Смола у Шарги, — сказал кто-то.

— Лоза в куче, — подсказал Дрог и, к удивлению Артёма, уже протягивал маленький бронзовый клинышек.

Они работали втроём, и Круг, затаив дыхание, смотрел, как человек в ошейнике складывает обломки, мажет излом тёплой смолой, которую принесла Шарга на ложке, туго обматывает стык лозой крест-накрест, как перевязывают рукоять топора, и вгоняет клин. Руки у Артёма двигались сами: недели таскания хвороста не прошли даром. Когда он закончил, палка выглядела почти как прежде. Только посередине её охватывал аккуратный узел из лозы, чёрный от смолы.

Он протянул её Гхаре обеими руками.

Старуха взяла, подержала, провела пальцем по узлу, тряхнула и постучала о камень. Палка отозвалась ровным, звонким звуком.

— Держит, — сказала Гхара.

— Это хорошо, — сказал Артём.

— Это очень хорошо. — Она подняла глаза на Горха и Дарку. — А вы оба носите дрова, пока я не скажу.

— Я не ломала! — сказала Дарка.

— Вы оба тянули.

Они посмотрели друг на друга с одинаковой мрачностью, одновременно развернулись и пошли к куче. Артём смотрел им вслед и думал о том, что в этом ущелье и плохие, и хорошие поступки одинаково заканчиваются хворостом.

— Говорит Мурк, — произнесла Гхара.

Это было неожиданно. Мурк, который до этого сидел тише воды, ошарашенно поднял голову.

— Я? — переспросил он.

— Ты. Хозяин Ямы. Ты тоже имеешь голос.

— Я не готовился.

— Говори.

Он встал с таким видом, будто его поставили на раскалённую плиту, взял палку и посмотрел на неё так, как смотрят на гадюку, которую обязаны погладить. Орчата на крышах затихли. Даже ветер, казалось, остановился.

— Я хозяин, — сказал Мурк. — Я не очень умею говорить. Я всю жизнь молчал, потому что от меня никто не ждал слов. Но если вы меня спросите, я скажу. — Он замялся. — Мы все при ком-то. Дарка при отце. Я при бабке. Тёма при мне. Бакх при соли. Даже вождь при нас, потому что мы его слушаем, а не слушаем, как хотим. Мы все кому-то служим. Просто называем это по-разному.

Над кругом наступила тишина, и Артём с изумлением понял, что эта тишина другого рода: не комичная, не недовольная, а задумчивая.

— Колени, — продолжал Мурк, всё ещё не веря собственному голосу, — это не про то, чтобы быть слугой. Колени это про то, чтобы быть смешным. А я не против быть смешным, если за это будет суп.

— Дрова, — тихо сказала Гхара.

— Я говорил!

— Ты закончил?

— Да.

— Тогда спасибо.

Мурк сел, красный, как вываренный рак, и несколько секунд беспомощно пялился в одну точку. Дарка, сидевшая рядом, ткнула его локтем в бок. Он посмотрел на неё с недоумением.

— Хорошо, — прошептала она.

— Правда?

— Правда. Только про суп было лишнее.

— Говорит Яма, — сказала Гхара.

Артём встал, и первое, что он понял, ещё не успев взять палку, было то, что в его сторону повернулись все до единого: и старшие воины, и женщины, и орчата, высунувшие головы из-за крыш. Было ощущение, будто его вызвали к доске, но задачи не дали.

— Я Артём, — сказал он, принимая у Гхары палку. Дерево оказалось неожиданно тёплым и гладким от тысяч прикосновений. — Просто Артём. Не Яма.

— Круг дал имя, — сказал Горх.

— Дрова, — сказала Гхара.

— Я ещё не дошёл, — оправдался Горх.

— Так сказано.

Горх, ругаясь вполголоса, пошёл за четвёртой охапкой.

Артём откашлялся.

— Я ничего не знаю про вашу жизнь, — начал он. — Я человек, пришёл издалека, ношу ошейник, таскаю хворост. Но кое-что я умею: смотреть на вещи с другой стороны. И мне кажется, что сейчас мы смотрим не на то.

Он взял обгоревшую палку, подошёл к растянутой на жердях шкуре и нарисовал три круга: большой, средний и маленький. Над большим написал значок, который у них означал барона, над средним — короля, над маленьким — свой, тот самый, с тремя волнами.

— Вот барон Хорвен, — сказал он. — Он рядом. У него люди с копьями и бумаги. Он хочет нашу землю. Вот король. Он далеко. Он над бароном. Но он не знает, что мы есть. А вот мы.

— Это что? — спросил Ракх.

— Это называется схема.

— Дрова?

— Нет, это я объясняю.

— Ладно.

— Теперь смотрите. У нас три варианта. Первый: мы ничего не делаем. Барон записывает землю на себя. Через год-два приходит и говорит: убирайтесь или платите. Мы либо уходим, либо воюем. Нас двести, у него людей больше. Мы проигрываем. — Он перевёл дыхание. — Второй вариант: мы присягаем барону. Он принимает нас под руку. Но он не король. Он делает с нами всё, что хочет, и никто ему не указ. Третий: мы присягаем королю через судью. Король выше барона. Барон уже не может просто записать нашу землю: она будет держаться от короны. Это не рабство. Это...

— Колени, — буркнул Горх, возвращаясь с дровами.

— Дрова! — сказала Гхара, не глядя.

— Это не перебивание, это комментарий!

— Тем более.

Горх зарычал и ушёл в пятый раз. Куча перед костром достигла уже внушительных размеров.

— Это не рабство, — повторил Артём. — Вассал и слуга разные вещи. Слуга ест после хозяина. Вассал ест своё. Он обязан дать хозяину что-то оговорённое, например, помощь в войне или долю урожая. Но и сеньор обязан его защищать. Это договор. У нас есть право, у него есть право.

— А если он нарушит? — спросил кто-то из женщин.

— Дрова.

— Это вопрос, а не перебивание, — быстро сказал Артём. — Я отвечу. Если он нарушит договор, он нарушает свою присягу, и ему тоже...

— Что ему? — спросила другая.

— Ну... — Артём замолчал. Он вдруг понял, что не знает, как это работает в мире, где закон, видимо, определяется количеством людей с копьями. — Это... позорно.

Над Кругом пронёсся такой дружный смех, что Артём едва не выронил палку.

— Позорно, — повторила Шарга сквозь хохот. — Понимаешь, Яма, это очень смешно.

— Я знаю, — сказал он. — Я просто честный.

— Дрова, — сказала Гхара.

— Это я!

— Ты, Шарга.

Шарга, вытирая глаза, пошла за дровами. Куча росла с такой скоростью, что кто-то с задних рядов уже пошутил, что Круг можно собирать каждый день, чтобы не нанимать дровосеков.

— Я скажу честно, — сказал Артём, когда шум немного улёгся. — Я не знаю, насколько король честен. Я его не видел. Я знаю только то, что мне рассказал Бакх, а Бакх, — он посмотрел на Урдаза, — врёт ровно на треть.

— Это Гхара сказала, — уточнил Мурк.

— Я цитирую.

— Дрова.

— Я не...

— Он цитирует, — сказала Гхара. — Можно.

Артём вздохнул и продолжил.

— Но я знаю одно. Без присяги нас не будет. Совсем. В бумагах, в законе, в глазах людей. Мы будем, как дикие звери: ходят, охотятся, а потом приходит человек с копьём и говорит: это моя охота. А с присягой нас признают. У нас появится имя в записях. Нас нельзя будет просто выгнать, потому что мы будем чьими-то. Не бароновыми, а королевскими. Это то, что Мурк назвал «при ком-то». Но выбранное нами самими.

— Красиво, — сказал Горх.

— Дрова, — устало сказала Гхара.

— Я не перебивал, я одобрял!

— Дрова. Но, Горх, это был первый раз, когда ты согласился. Я засчитаю.

Горх даже остановился на полпути.

— Я не соглашался.

— Ты сказал «красиво».

— Это про слова, а не про суть.

Гхара молча показала на кучу, и Горх пошёл.

Артём продолжал стоять с палкой в руке. Он вдруг ощутил, что речь, которая казалась ему стройной и убедительной, на самом деле висит в воздухе, как плохо закреплённая вывеска. Орки слушали, кивали, посмеивались, но на их лицах не было того, чего он ждал: решимости, согласия, хотя бы тени сдвига. Они выслушали его, как выслушивают соседа, объясняющего, как правильно сажать корнеплоды: вежливо, с интересом и без малейшего намерения менять привычки.

— Я не убедил, — сказал он.

Никто не возразил.

— Я знаю, — продолжил он. — Вы не хотите кланяться. Это нормально. Я бы тоже не хотел. Но я хочу сказать ещё одну вещь.

— Говори, — сказала Гхара.

— Вы думаете, что присяга — это то, что отнимет у вас свободу. — Он помолчал. — Но свободу вам уже отнимают. Прямо сейчас. Только не копьями, а бумагами. И вы не можете ей ответить, потому что для бумаги вас нет.

— Дрова? — неуверенно спросил кто-то.

— Нет, — сказала Гхара. — Это по делу. Пусть говорит.

— Спасибо, — сказал Артём. — Я не прошу вас кланяться. Я прошу вас хотя бы дойти до судьи и посмотреть. Если он окажется честным, подумаем. Если нет, уйдём. Присяга не клятва. Она станет клятвой, когда вы встанете и скажете слова. А пока вы просто пойдёте и услышите, что вам скажут.

Он положил палку и посмотрел на круг. Никто не пошевелился.

— Ты ходишь в ошейнике, — сказала Гхара.

Артём вздрогнул. Старуха сидела на камне, глядя на него светлыми цепкими глазами, и во всём её облике не было ни злобы, ни насмешки, а только очень тихая, очень серьёзная ясность.

— Ты знаешь, что такое «служить», — продолжила она. — Объясни Кругу разницу между ошейником и присягой.

В кругу повисла такая тишина, что слышно было, как трескается полено в костре. Артём понял, что она задала единственный вопрос, на который у него не было заготовленного ответа.

Он долго молчал. Потом поднял руку к шее и коснулся холодного железа.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Я не могу вам это объяснить. Ошейник мне надели. Я не выбирал. — Он помолчал. — Присягу вы выберете сами. Вот и вся разница. Если выберете. Если нет, то нет.

— Это не ответ, — сказал Горх с места.

— Дрова...

— Нет, — сказала Гхара. — Пусть.

— Это не ответ, — повторил Горх, но уже тише. — Это... другое.

Артём не стал ничего добавлять. Он отдал Гхаре палку и сел. Руки у него слегка дрожали.

Дарка, давно вернувшаяся с последней охапкой и севшая справа, ничего не сказала. Но она, не поворачивая головы, сдвинула плечо ближе к нему, так что их локти на секунду соприкоснулись, и тут же отодвинулась.

Круг молчал очень долго.

Первым заговорил Урдаз. Он не взял палку: Гхара сама вложила её ему в руку и отошла.

— Я слушал, — сказал он. — Я много слышал. Горх прав: мы не кланялись. Шарга права: котёл пустеет. Дарка права: мы не можем воевать. Мурк... — он усмехнулся, — Мурк сказал то, что я не ожидал услышать от Мурка.

— Спасибо, — серьёзно сказал Мурк.

— Не за что. — Урдаз вздохнул. — Яма сказал, что без присяги нас нет. Я это понимаю. Мне это не нравится, но понимаю. Мне не нравится всё, что он говорит, и я понимаю всё, что он говорит. Это очень неудобно.

— Я стараюсь, — сказал Артём.

— Не надо стараться.

— Принято.

— Решаю так, — сказал Урдаз и обвёл Круг взглядом. — Присяги не будет. Пока. Мы не клянёмся. Мы не встаём на колени. Мы идём в Вельгард и слушаем, что скажет судья. Только слушаем. Как гости. Кто захочет что-то сказать, говорит. Кто захочет молчать, молчит. И если мы услышим, что присяга честная, Круг соберётся снова.

— А если нет? — спросил Горх.

— Тогда пойдём домой.

— И что дальше?

— Дальше будем воевать, — спокойно сказал Урдаз. — Но хотя бы будем знать, за что.

Над Кругом пронёсся одобрительный гул. Не радостный, а скорее облегчённый: так вздыхают люди, которым сказали, что операция откладывается.

— И ещё, — Урдаз поднял руку. — Пока мы ждём, мы работаем. Дрог ковёт. Шарга готовит. Охотники охотятся. А Яма, — он посмотрел на Артёма, — занимается тем, что он умеет.

— Чем? — осторожно спросил Артём.

— Торговлей. Нам нужно место, где нас увидят. Не в ущелье, не под столбами, а там, где ходят люди. Рынок. Если мы там будем, нас услышат раньше, чем судья.

— Это значит...

— Это значит, — сказал Урдаз, — что ты построишь нам лавку.

— Лавку?

— Лавку. На границе. Чтобы люди могли подойти и увидеть, что мы не звери.

— Я не умею строить лавки.

— Научишься.

— Я продавец.

— Значит, лавка твоя.

Артём открыл рот и закрыл. Орки одобрительно заворчали. Мурк радостно зашевелил бубном.

— Я хочу напомнить Кругу, — сказала Гхара, поднимаясь, — что в нём сегодня обсуждали важное. Круг закончен.

— А дрова? — спросил кто-то.

Все повернулись к куче. Перед костром высилась гора хвороста, аккуратно перевязанная лозой, высотой по плечо взрослому орку. Дров хватило бы на половину зимы. Шарга с тихим восхищением смотрела на это сокровище, и в глазах её читалась тихая слеза.

— Если бы Круг собирался каждый день, — сказала она, — у меня была бы лучшая зима в жизни.

— Это был самый продуктивный Круг на моей памяти, — задумчиво сказал Дрог.

— Это первый Круг, на котором Горх согласился с человеком, — сказал Ракх.

— Я не соглашался!

— Ты сказал «красиво».

— Это про слова!

— Дрова, — сказали все в один голос, и Круг впервые за весь день расхохотался так, что с крыш посыпались орчата.

Артём стоял у костра, глядя на гору хвороста. Рядом возникла Дарка. Постояла, сунула руки за пояс и спросила, не глядя:

— Ты правда думаешь, что они согласятся?

— Нет, — сказал он. — Но пойдут.

— Это одно и то же?

— Нет.

— Хорошо, — сказала она. — Я боялась, что ты скажешь «да».

— Почему?

— Потому что тогда я бы тебе не поверила.

Она ушла. Артём остался смотреть на костёр. К нему подошла Гхара и остановилась рядом, опираясь на палку.

— Ты отдал мне хороший вопрос, — сказал он. — Про ошейник.

— Это не вопрос. Это правда.

— Я знаю. Но он пошёл мне на пользу.

— Он пошёл Кругу, — сказала знахарка. — Они увидели, что ты не обманываешь. Это сильнее аргументов.

— Они не изменили решения.

— Они изменили кое-что другое. — Она посмотрела на него светлыми глазами. — Раньше они слушали тебя, как слушают слугу. Сегодня они слушали, как слушают соседа.

— Это много?

— Это начало.

Она ушла, оставив после себя запах трав и лёгкое ощущение, что ему только что поставили оценку, и не самую плохую.

Артём присел на бревно, достал из-за пазухи клык и в сотый раз за день посмотрел на выгравированную волну. Подошёл Мурк с бубном под мышкой.

— Слушай, Яма, — сказал он.

— Не называй меня так.

— Привыкай. Мне кажется, я хорошо выступил.

— Ты выступил блестяще.

— Правда?

— Про суп было лишнее.

— Я знал, — вздохнул Мурк. — Но суп важнее колен.

Артём засмеялся. Первый раз за последние дни. Он смеялся долго, до слёз, прижимая к груди клык, пока Мурк смотрел на него со всё более подозрительным выражением.

— Ты чего?

— Ничего, — сказал Артём. — Просто мы идём строить лавку.

Мурк почесал ухо и на всякий случай отодвинулся.

Глава 16. Рынок.

Место для лавки Артём выбирал дольше, чем строили саму лавку.

Он стоял на северном берегу реки по колено в траве, с дощечкой, которую зачем-то держал, как блокнот, и мучительно пытался сообразить, чем отличается хорошее место для торговли от плохого. В магазине всё решали до него: аренда, этаж, витрина. Здесь был берег, камыши, брод из плоских серых камней и больше ничего.

— Ну? — сказал Горх за спиной.

— Сейчас.

— Ты стоишь так уже час.

— Я думаю.

— Ты стоишь.

— Это одно и то же.

Горх выразительно перекинул из руки в руку топор. Он явился сюда без восторга: Урдаз назначил его строителем лавки именно потому, что на Круге тот громче всех возражал, и вождь объяснил это коротко: «Кто против, тот и строит. Так честнее».

Вокруг уже раскинулся маленький лагерь. Четыре плетёные корзины с товаром, сложенные у кромки травы. Ракх и ещё двое воинов, расставившие на мелководье острые колья для дозора. Дарка со своими охотниками, Талой и Рохом, исчезнувшая вверх по реке на разведку. Мурк, сидевший на перевёрнутой корзине с бубном на коленях и выражением хозяина, которому сейчас принесут отчёт.

И Зуг.

Зуга обнаружили на второй день пути, когда Артём полез за водой в одну из корзин и нащупал там что-то тёплое, сопящее и укрытое сушёными корнями. Вернуть мальчишку было уже невозможно, и Дарка, вздохнув, придумала ему должность: «младший приказчик, пока не надоест». Зуг не надоел.

— Здесь, — сказал Артём наконец и ткнул дощечкой в землю.

— Почему здесь? — спросил Мурк.

— Потому что отсюда видно брод. Люди из деревни приходят к броду, чтобы перейти реку. Они увидят нас, мы увидим их. Здесь ровно, сухо и не видно столбов.

— А мост?

— Выше по течению, — сказал Артём. — Если барон его построил, как говорили в лагере, то на нём берут плату.

— Я не про это. Через мост ходят люди.

— Ходят. Но на мосту платят. А через брод нет.

Мурк подумал.

— То есть мы будем отбирать у барона людей, которые не хотят платить?

— Мы будем стоять у брода, — сказал Артём. — Кто куда пойдёт, дело его.

— Хитро, — сказал Горх с подозрением.

— Это называется «удобное расположение».

— Это называется «барон разозлится».

— Это называется «пока он об этом не знает».

Над ними пронёсся ветер, и в камышах зашуршало. Артём подумал, что барон вряд ли обрадуется такому соседству, и решил не думать об этом до вечера.

Дорогу сюда им показали метки.

Гхара накануне вышла с ними за пределы ущелья и два дня шла впереди, раскладывая белые камни по траве и склонам. Белая цепочка протянулась через гряду, мимо карниза, вдоль оврага, по равнине. Артём шёл по этой дорожке и думал, что впервые видит место, о котором можно сказать: «Это моя граница». Ошейник на шее молчал, тёплый и ровный.

— Теперь ты привязан не к ущелью, — сказала Гхара на второй день, останавливаясь на краю равнины и глядя на далёкую блестящую полосу реки. — А к делу. Лавка будет стоять, и ты будешь ходить к ней и от неё. Не дальше.

— А если лавку сожгут?

— Тогда метки будут вести к пепелищу, — сказала знахарка. — Не загадывай.

Она развернулась, постояла немного, глядя на Артёма так, как смотрят на ученика, отправляемого на первый экзамен, и пошла назад. Через десять шагов остановилась и бросила через плечо: «Не ходите от брода к навесу по прямой. Там отцовские ямы». Артём не успел спросить, какие: Гхара уже уходила, не оглядываясь. Орки смотрели ей вслед долго. Даже Горх на этот раз ничего не сказал.

Строительство началось с разногласий.

— Нужен частокол, — сказал Горх.

— Нужна лавка.

— Лавка без частокола — это пустое место.

— Лавка с частоколом — это крепость.

— Крепость — это хорошо.

— Крепость — это не лавка. Никто не придёт покупать ножи в крепость.

— Тот, кто придёт в крепость, купит нож охотно, — заметил Горх.

Артём закрыл глаза и очень внятно, как говорят с упрямыми покупателями, произнёс:

— Горх. Это место для торговли. Люди должны подходить, смотреть, трогать, спрашивать. Если они увидят высокий забор, они подумают, что мы что-то прячем. Или что мы собираемся воевать.

— Мы собираемся воевать.

— Не сегодня.

— А завтра?

— А завтра будет другой день.

Горх мрачно посмотрел на топор, потом на Артёма, потом на реку.

— Низкий плетень, — сказал он наконец. — Чтобы видно было. И ворота.

— Калитка, — поправил Артём.

Горх воткнул топор в землю и упёрся в него обеими руками.

— Ворота.

— Калитка. С колокольчиком.

— С чем?

Артём показал на воображаемую калитку, потом на воображаемый колокольчик.

— С колокольчиком. Чтобы мы слышали, когда кто-то входит.

— Я слышу и без колокольчика.

Мурк за спиной у Горха закивал: давай, давай.

— Значит, колокольчик будет для тех, кто входит.

Горх открыл рот, закрыл его и, с видом человека, которому только что объяснили, что море солёное, пошёл рубить жерди.

К полудню на берегу выросло нечто, отдалённо напоминающее торговую точку. Четыре жерди в углах, натянутый на них навес из шкур, низкий плетень с калиткой и прилавок: широкая доска на двух чурбаках, которую Горх соорудил из какого-то брёвнышка с таким усердием, что она получилась крепче большинства столов, на которых Артём когда-либо ел. На прилавке разложили ножи в три ряда, сковороды, топорики, наконечники для стрел и аккуратные кусочки коры с нацарапанными значками: охота, кухня, работа.

— Красиво, — сказал Мурк с видимым удивлением.

— Это называется витрина.

— А почему она кривая?

— Она не кривая. Она... характерная.

— Она кривая, — подтвердил Горх.

— Спасибо, Горх.

— Я просто говорю.

Мурк, которому поручили «повесить колокольчик», вдохновлённо привязал к калитке свой бубен и три раза хлопнул по нему ладонью, проверяя звук. Получилось громко, как удар по бочке.

— Нет, — сказал Артём.

— Почему? Слышно же.

— Слышно за три версты.

— Вот именно.

— Мурк. Мы хотим, чтобы люди приходили. А не чтобы они убегали.

— А если убегут, то и возвращаться не будут?

— Вот именно.

Мурк отвязал бубен с видом человека, лишённого главной радости дня, и привязал на его место обыкновенный железный колокольчик, который Дрог дал им «на всякий случай». Колокольчик звякнул тихо и застенчиво.

— Ну вот, — сказал Артём. — А теперь ждём.

Они ждали.

Первый день не пришёл никто.

Артём стоял за прилавком, поправляя ножи в десятый раз. Горх сидел у плетня с топором на коленях и мрачно смотрел на противоположный берег. Мурк, прислонившись к стойке, рассказывал Зугу, как правильно приветствовать покупателя («поднимать брови и показывать клыки, но не слишком»). Зуг, сидя на корточках у прилавка, старательно тренировал улыбку и производил на редких мимолётных зрителей, коих пока не было, пугающее впечатление.

— Не показывай так много клыков, — сказал Артём.

— Но ты сказал показывать.

— Не все сразу.

— Сколько?

— Два. Левый и правый.

Зуг попробовал. Получилось ужасно.

— Один, — сказал Артём.

Получилось ещё хуже.

Дарка вернулась к вечеру, возникнув из камышей так бесшумно, что Артём вздрогнул. Она была мокрая по пояс, с веткой в косе и мрачным выражением.

— Мост, — сказала она. — Выше по течению, в получасе ходу. Деревянный, на каменных быках. На обоих концах стража. Они берут плату: за телегу, за всадника, за пешего, даже за корову. Мимо брода идут не все: те, кто дорожат медью, ходят через него. Я видела троих.

— Троих? — переспросил Артём.

— Троих. Один с мешком. Двое с детьми.

— И они?..

— Прошли мимо. Не смотрели в нашу сторону.

— А смотрели?

— Один посмотрел, — сказала Дарка. — И сплюнул через левое плечо.

— Это что?

— Так у них отгоняют беду. Когда видят что-то страшное.

— Я не знал, что мы страшные.

— Ты ведь сам видел Мурка, когда упал?

— Я его вообще не видел. Я его слышал.

Мурк, сидевший неподалёку, обиженно промолчал.

На второй день утром у берега появились дети.

Артём заметил их не сразу: сначала над противоположным берегом поднялся лёгкий переполох, потом в камышах заелозили какие-то тени, потом на плоском камне у самого брода уселись сразу пять маленьких фигурок и уставились на лавку с торжественным молчанием. Двое мальчишек, две девочки и один совсем маленький, закутанный в шаль.

— Не двигайтесь, — прошептал Артём.

— Почему?

— Они нас изучают.

— Это же дети, — сказал Горх. — Не к добру.

— Именно. Это очень опасно.

Дети сидели долго. Они разглядывали навес, прилавок, орков, колышущиеся полы шкур. Зуг, которому давно хотелось с кем-нибудь поговорить, высунулся из-за прилавка и показал им клык. Один. Левый.

Старшая девочка, лет десяти, в сером платье и с косичками, взвизгнула. Остальные вздрогнули. Но никто не убежал.

— Работает, — тихо сказал Артём.

— Что?

— Сейчас они подойдут.

— Они подойдут к Зугу, — сказал Мурк.

— Какая разница, — сказал Артём.

Через некоторое время самая смелая из детей, девочка с косичками, спустилась с камня, осторожно ступила на брод и пошла по камням, подбирая подол. Вода доходила ей до щиколоток. Лицо у неё было бледное, но решительное, как у человека, идущего сдавать экзамен.

— Здравствуйте, — сказала она по-человечески, остановившись в нескольких шагах от плетня.

— Здравствуй, — ответил Артём.

— Вы кто?

Лина стояла на цыпочках, чтобы лучше видеть прилавок.

— Мы торговцы.

— А почему вы зелёные?

Горх на всякий случай придвинул топор поближе.

— Потому что мы орки.

— А орки торгуют?

Девочка шагнула ближе и вытянула шею, разглядывая навес.

— Теперь да.

— А вы не едите детей?

В лавке повисла тишина. Мурк сделал страшное лицо и тут же получил от Горха подзатыльник.

— Не едим, — серьёзно сказал Артём. — У нас есть кабан. Он вкуснее.

— Это шутка? — спросила девочка.

— Это очень плохая шутка, — сказал Артём. — Извини. Мы никого не едим. Мы продаём ножи.

— А зачем они вам?

— Чтобы резать мясо. Не человеческое.

— А можно посмотреть?

Артём молча положил на прилавок маленький нож для кухни. Девочка подошла, вытянула шею и долго разглядывала его. Потом осторожно, самым кончиком пальца, коснулась лезвия и тут же отдёрнула руку.

— Острый, — сказала она.

— Очень.

— Мама такой хочет.

— Какой?

— Такой. Чтобы не тупился. Наш папа каждый день точит, а он всё равно тупится. Мама сердится.

— Как тебя зовут?

— Лина.

— Лина, — сказал Артём. — У меня есть для тебя предложение. Хочешь, мы подарим твоей маме нож? Бесплатно. Только она должна прийти и сказать нам, как он ей.

Лина поразмыслила.

— А если не понравится?

— Тогда принесёшь обратно.

— А если понравится?

— Тогда расскажешь соседкам.

— А вы не страшные? — спросила девочка у Мурка.

Мурк с очень серьёзным видом поднял брови и показал два клыка.

Лина взвизгнула и убежала назад по камням. Нож остался на прилавке.

— Один клык! — сказал Артём. — Один, Мурк!

— Но она спросила...

— Один!

На третий день к броду пришёл староста.

Он явился после полудня, с лопатой на плече, в плетёных сандалиях и с лицом человека, у которого за день случилось слишком много. Коренастый, лет пятидесяти, с седыми усами и тяжёлыми руками землепашца. За ним, на расстоянии, держались человек пятнадцать деревенских: мужчины с вилами и топорами, женщины в платках, подросток с палкой.

Они остановились на противоположном берегу и замерли.

— Идут, — сказала Дарка. Она сидела на корточках у плетня, в траве, и незаметно положила стрелу на тетиву. — Пятнадцать. Вооружены. Плохо.

— Убери лук, — сказал Артём.

— Не уберу.

— Дарка.

— Не уберу.

— Тогда спрячь.

Она без слов спрятала.

Староста долго стоял на том берегу. Потом, поколебавшись, ступил на брод и пошёл по камням, держа лопату низко, как держат палку, которой хотят выглядеть спокойно. Остальные шли за ним, гуськом, по одному, и в какой-то момент Артём заметил, что подросток с палкой споткнулся и упал в воду, а остальные, не оглянувшись, продолжили путь.

— Я Фальк, староста Заводи, — сказал мужчина, остановившись у плетня. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, как у человека, привыкшего говорить с коровами. — Вы кто такие и что тут делаете?

— Я Артём, — сказал Артём. — Это лавка. Мы торгуем.

— Орки торгуют?

— Выходит так.

— Кто разрешил?

— Никто. Мы просто встали и торгуем.

— На чьей земле?

— На ничьей.

Староста долго разглядывал Артёма. Взгляд его скользнул по ошейнику, на секунду задержался, но ничего не сказал.

— Земля здесь барона, — сказал он наконец. — Это знают все.

— Я слышал разное.

— Что слышал?

— Что столбы стоят выше по течению. А тут нет.

— Нет, — согласился Фальк. — Не доехали ещё.

— Значит, пока ничья.

Фальк помолчал.

— Хитрый, — сказал он. — Или глупый.

— Я продавец.

— Продавец чего?

Артём молча сдвинул ладонью край навеса, открывая прилавок. Староста посмотрел. Деревенские за его спиной вытянули шеи.

— Это что? — спросил Фальк.

— Ножи. Топорики. Сковороды. Железо для стрел. Всё из красных скал, выкованное здесь неподалёку. С клеймом мастера.

— Клеймо? — переспросил кто-то из толпы. — Это что за диковина?

— Это значит, что мастер отвечает за свою работу, — сказал Артём. — Можно трогать.

Староста нахмурился, взял со стойки охотничий нож. Он держал его так, как держат вещь, в которой разбираются, не глядя, а на ощупь. Проверил баланс, провёл пальцем по клейму, потом, к удивлению Артёма, вытащил из-за пояса собственный нож, положил оба на прилавок и сравнил.

— Кузнец твой кто? — спросил он.

— Дрог.

— Он человек?

— Орк.

— Врёшь.

— Нет.

— Дай-ка, — сказал староста, подозвав кого-то из толпы. Вперёд вышел худой, жилистый человек в кожаном фартуке, с чёрными от копоти пальцами и недоверчивым лицом. — Бэрт, посмотри.

Кузнец осторожно, как берут змею, взял нож. Постучал ногтем. Посмотрел на свет. Сделал несколько осторожных движений, как будто примерял его к руке. Потом, не говоря ни слова, подобрал с земли толстую ветку и коротко, резко ударил лезвием.

Ветка развалилась на две части. Кузнец вгляделся в лезвие, потом поднёс его почти к самому носу.

— Нет зазубрин, — сказал он тихо.

— Нет, — согласился Артём.

— Он что, из особой стали?

— Из хорошей.

— Я такого не видел, — сказал Бэрт. Лицо у него стало растерянным и обиженным, как у человека, которому показали, что его собственное мастерство можно было бы улучшить. — Мой дед такого не делал.

— Ваш дед не жил рядом с красными скалами, — сказал Артём.

— Это правда? Железо оттуда?

— Правда.

— А если я захочу такой же?

— Тогда можно купить.

— Сколько?

— Скажите, сколько вы платите за хороший нож?

— Серебряк, — сказал Бэрт. — Если сам кую. Если покупаю, то полтора.

— А у нас вот этот стоит серебряк, — сказал Артём. — Для вас, потому что вы первый. Потом чуть дороже.

— Не дороже! — громко сказал кто-то сзади. — Первых всегда обманывают!

— Не обманываем, — сказал Артём. — Для первого покупателя особая цена.

— Ладно, — сказал Горх с места.

Все вздрогнули. Горх сидел у плетня, мрачно глядя на кузнеца, и произнёс это тем самым тоном, каким когда-то говорил: «Мало». «Ладно» пролетело над лавкой, как камешек.

— Что «ладно»? — спросил Артём очень осторожно.

— Если он хочет за пол-серебряка, то ладно.

— Горх, — сказал Артём. — Нет.

— Но он хороший кузнец.

— Горх!

— Я просто...

— Замолчи.

— Это мой товар! — обиженно сказал Горх. — Дрог мой друг.

— Мы продаём по одной цене!

Толпа загудела. Фальк недоверчиво склонил голову набок. Кузнец с интересом смотрел на Горха.

— Он что, торговаться не умеет? — спросил кто-то из толпы.

— Умеет, — сказал Артём. — Но не в этом настроении.

— Это очень опасный орк, — тихо сказала какая-то женщина.

— Он не опасный. Он мрачный.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала Дарка из травы. — Это разное.

Староста вздрогнул. Он только теперь заметил, что в плетне что-то шевелится. Дарка высунулась из зарослей с очень вежливым лицом и показала два клыка. Оба.

— Это моя... слуга... хозяйка... — начал Артём.

— Охрана, — сказала Дарка.

— Охрана, — подтвердил Артём.

— Ясно, — сказал староста, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на усталый юмор. — У вас тут весело.

— Мы стараемся.

Первой купила женщина по имени Марта.

Она вышла вперёд из толпы, сурово поджав губы и держа в руках плетёную корзину. Пекарша, судя по муке на рукавах. Окинув лавку взглядом, она остановилась перед сковородой и долго рассматривала её, не касаясь.

— Это что? — спросила она.

— Сковорода.

— Я вижу, что сковорода. Какая?

— Из красных скал, — сказал Артём. — Крепкая, не коробится, не пригорает, если смазать жиром и прогреть.

— Все так говорят.

— Давайте проверим.

— Как?

— Я сейчас зажгу костёр. Вы принесёте тесто.

— Тесто?

— Блины.

Марта посмотрела на него так, как смотрят на человека, который предлагает пройти по воде. Но в глазах у неё мелькнуло любопытство. Она повернулась к толпе.

— Лина! — крикнула она. — Принеси тесто!

Лина, всё это время прятавшаяся за мамиными юбками, с визгом бросилась обратно через брод.

Вскоре у плетня горел маленький костёр, над ним на камнях стояла сковорода, и вокруг собралась вся деревня, настолько плотно, что часть любопытных столпилась на воде. Артём лично смазал сковороду жиром, подождал, пока та прогреется, и с профессиональным кивком вылил на неё ложку жидкого теста. Оно зашипело и расползлось тонким кружевным пятном.

— Рано, — сказала Марта.

— Подождите.

— Пригорит.

— Подождите.

Тесто схватилось, побледнело по краям. Артём подцепил его ножом, перевернул одним точным движением и положил на доску. Блин получился идеальный: золотистый, с кружевными краями, с нежной корочкой.

Деревня выдохнула.

— Дайте попробовать, — сказал кто-то.

Первый блин достался Марте. Она долго молча жевала, глядя куда-то вдаль, потом положила вилку и сказала очень тихо:

— Беру.

Марта вытерла руки о передник и достала кошелёк, не глядя.

— Сколько?

— А сколько?

Артём взял со стойки сковороду и подержал её на весу: пусть покупательница почувствует вес.

— Три серебряка.

— Два.

Марта прищурилась.

— Два с половиной.

— Два.

Зуг за спиной у Артёма загибал пальцы, пытаясь поспеть за торгом.

— Два с половиной, — сказал Артём, — и бесплатные блины.

Марта поморгала.

— Блины?

— Все, что испечёте сегодня.

Марта посмотрела на толпу, на сковороду, на Артёма.

— Берёте мои блины, — сказала она, — и платите мне, а не я вам?

— Я даю вам сковороду за два с половиной, — терпеливо сказал Артём. — А блины это подарок. Мы просто хотим, чтобы вы познакомили нас с соседями.

— Это очень странная торговля, — сказала Марта.

— Мы только учимся.

Она долго не отвечала. Потом достала из-за пазухи маленький кошелёк, отсчитала монеты и положила на прилавок.

— Беру, — сказала она.

Это было начало.

К вечеру в лавке стояла очередь. Сковороды расхватали первыми: за ними пошли ножи, потом топорики, потом один человек купил сразу три наконечника для стрел, потому что «пригодится». Деревенские кузнецы, видя, как расходится товар, смотрели на Бэрта с сочувствием, а тот только покачивал головой и рассматривал под светом собственный нож, как будто видел его впервые.

Артём стоял за прилавком, отсчитывал монеты, давал сдачу, называл цены, и внутри него растекалось странное, давно забытое чувство. Он чувствовал себя на месте. Не как в магазине, где всё заранее определено, а как в игре, где он сам придумывает правила. Руки двигались легко, слова приходили сами, и когда кто-то из очереди спросил: «А можно мне вот такой нож, но чтобы рукоять была красная?», он ответил: «Можно. Через две недели», и тут же записал заказ на куске коры.

— Заказ, — сказал он Мурку, — это когда человек хочет то, чего у нас нет, и готов за это заплатить.

— Это самое лучшее, что я слышал, — сказал Мурк.

— Правда?

— Правда. Я вообще не понимал, что такое «заплатить за то, чего нет».

— Привыкай.

Зуг стоял рядом, держал мешочек с монетами и считал на пальцах с такой сосредоточенностью, что на лбу у него выступил пот.

— Двенадцать, — сказал он наконец.

— Четырнадцать, — сказал Артём.

— Я сказал: двенадцать и два!

— Это и есть четырнадцать.

Зуг ткнул пальцем в мешочек, и монеты звякнули.

— Правильно.

— Я молодец?

Он подпрыгнул на месте.

— Ты молодец.

— Значит, я лучший приказчик?

Зуг упёр руки в бока.

— Пока что единственный.

— Но лучший?

— Лучший, — согласился Артём, и Зуг расплылся в счастливой улыбке, показав оба клыка.

Когда толпа разошлась, а над рекой сгустились сумерки, они сидели вокруг маленького костра за плетнём и пересчитывали выручку. Монет оказалось неожиданно много: на столе лежала горка серебряков, груда меди и несколько маленьких странных кружков, происхождение которых никто не мог определить.

— Это что? — спросил Мурк, подняв один.

— Не знаю.

Мурк повертел монету на ладони и поднёс к костру.

— Это игрушка?

— Это, наверное, деньги.

— Какие?

Он достал вторую монету и сравнил с первой.

— Не знаю. Мурк, не кусай.

— Я хотел проверить.

— Золото кусают, чтобы проверить, мягкое ли оно.

— А это золото?

— Не знаю.

Зуг, дремавший на корзине, приоткрыл один глаз.

— Тогда я его укушу.

— Мурк.

Мурк осторожно укусил, поморщился и положил монету обратно.

— Невкусно, — сказал он.

— Значит, не золото.

— Значит, медь.

— Значит, что-то.

Горх, сидевший по другую сторону костра, молча подбросил монету на ладони, прикинул вес, хмыкнул и бросил обратно.

— Лучше бы это были ножи, — сказал он.

— Это деньги, — сказал Артём. — На них можно купить всё, что угодно.

— Я не хочу покупать «всё». Я хочу мясо.

— Мясо тоже можно.

— Тогда ладно, — сказал Горх. — Но я по-прежнему считаю, что без частокола было бы лучше.

— Мы это уже обсудили.

— Я просто напоминаю.

Дарка вернулась поздно, когда костёр уже догорал. Она села рядом с Артёмом, нахмуренная и молчаливая, и несколько минут смотрела в огонь.

— Что? — спросил он.

— Всадник.

Дарка стянула с косы мокрую ветку и бросила её в костёр.

— Какой?

— Один. На том берегу. Он стоял в кустах и смотрел на лавку. Долго.

Артём перестал пересчитывать монеты.

— В цветах Хорвена?

— Да. Серо-синий плащ. Красный кант.

Ракх, сидевший поодаль с палкой, сделал зарубку.

— Он видел, как мы торгуем?

— Всё видел. Потом поднялся и поехал в сторону замка.

Дарка отвернулась и стала смотреть в камыши.

— Быстро?

— Не слишком.

— Значит, не торопился, — сказал Артём. — Или не хотел, чтобы мы заметили, что он торопится.

— Я заметила.

— Я знаю.

Он сидел, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри стынет что-то холодное и очень неприятное. День прошёл хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ты расстроен, — сказала Дарка.

— Нет.

— Расстроен.

— Я не расстроен. Я думаю.

— О чём?

— О том, что нас видели. И о том, что теперь это уже не наша тайна.

Дарка молчала.

— Мы ведь этого хотели, — сказала она наконец. — Чтобы нас увидели.

— Хотели.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что я не знаю, кто нас видел, — сказал Артём. — И что он решит.

Над рекой повисла ночь. Где-то в камышах плескалась рыба, ветер шуршал по навесу, и в тишине тоненько звякнул колокольчик, привязанный к калитке: просто так, от сквозняка. Но все вздрогнули и повернулись на звук.

— Всё хорошо, — сказал Артём. — Просто ветер.

— Просто ветер, — повторил Мурк неуверенно.

Артём подбросил в костёр хворост, лёг на спину и долго смотрел на дымок, уходящий в темноту. Колокольчик больше не звякнул, но спал он в эту ночь вполглаза.

Глава 17. Милорд.

Колокольчик на калитке звякнул сам, без чьей-либо руки, потому что воздух над рекой загудел низким, нарастающим гулом, как гудит земля перед грозой. Артём, стоявший за прилавком с пожилым крестьянином, торговавшимся из-за топорика, поднял голову и увидел на противоположном берегу пыль.

— Мурк, — сказал он негромко.

— Я слышу.

— Сколько их?

— Много.

Мурк слез с корзины и поправил на поясе бубен.

— Дарка!

— Здесь, — отозвалась Дарка из камышей. — Тринадцать верховых. Едут по тракту, не по мосту. К броду. Хорвен.

Дарка выдернула из травы стрелу и принялась вертеть её в пальцах.

— Лично?

— Серый жеребец. Плащ. Все расступаются.

Артём торопливо сгрёб с прилавка самые дорогие ножи и сунул их под навес.

— Не к добру, — глухо сказал Горх.

Деревенские, толпившиеся у прилавка, исчезли, как будто их сдуло. Крестьянин, торговавшийся из-за топорика, бросил монету, схватил покупку и растворился в камышах с проворством, которого Артём в нём не подозревал. Через минуту на берегу остались только орки, Зуг, спрятавшийся под прилавком, и Горх, мрачно положивший руку на рукоять топора.

— Убери, — сказал Артём.

— Я не...

— Убери руку.

— Я просто держу.

— Ты держишь не просто.

Горх опустил руку, но на лице у него отразилось выражение человека, которого ограбили, хотя и без повода. Ракх и двое воинов у кольев не шелохнулись, как три вкопанных столба.

Всадники вышли к броду единой колонной и остановились у кромки воды. Тринадцать лошадей. Серо-синие плащи с красным кантом, начищенные кольчуги, копья в чехлах, знамя на длинном древке, на котором Артём разглядел герб: чёрная башня на красном поле. Впереди ехали трое. Справа на гнедом коне сидел седой усталый рыцарь, которого Артём узнал сразу: Аларик. Слева на мышастой кобыле держался сухощавый человек в тёмной одежде, без доспехов и без оружия, с небольшой книжкой, привязанной шнуром к поясу. А между ними на светло-сером жеребце, огромном, как башня, возвышался тот, кого можно было принять за хозяина всего берега, всей реки и, возможно, неба над ней.

Барон Хорвен был высок, прям, как копьё, и немолод: лет шестидесяти, с тяжёлыми веками и седеющей бородой, подстриженной так аккуратно, что она казалась нарисованной. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, привыкших, что мир существует для того, чтобы их обслуживать. Он не глядел ни на лавку, ни на орков, ни на реку. Он смотрел куда-то поверх всего этого, и взгляд его скользил по камышам и воде так, как скользит по скучной странице.

— Мы будем торговать? — шепнул Мурк.

— Мы будем стоять и улыбаться, — сказал Артём. — Один клык. Не больше.

— Он нас не видит.

— Это нормально.

— А если не увидит?

— Тогда мы будем очень вежливыми.

Лошади вошли в воду. Дарка беззвучно оказалась рядом с Артёмом, и он краем глаза увидел, что она положила стрелу на тетиву и спрятала лук за спиной.

— Убери, — сказал он.

— Не уберу.

— Дарка.

— Я не буду стрелять. Я просто хочу, чтобы они знали, что мы можем.

— Они не знают, что вы вообще существуете.

— Тем более.

Всадники пересекли брод и выехали на северный берег. Копыта серого жеребца ударили по плетню, и низкая ограда, которую Горх возводил с таким отвращением, хрустнула, как сухая ветка. Жеребец, не замечая преграды, прошёл дальше, и копыта его оказались в шаге от прилавка. Из-под прилавка тоненько пискнул Зуг.

Барон не остановился. Он проехал через калитку, сорвав колокольчик, мимо Горха, мимо Мурка, мимо Артёма, и остановил коня посреди лавки, прямо над корзинами с товаром. Сзади потянулись остальные.

— Ну что же, — сказал Хорвен голосом, привыкшим к тому, что его слушают. Голос был низкий, спокойный, без малейшего оттенка эмоции. — Вот и она.

— Милорд? — сказал сухощавый человек.

— Вот и лавка, о которой мне донесли.

Он не посмотрел ни на кого. Он смотрел на навес, на прилавок, на ряд ножей, и губы его чуть дрогнули в выражении, которое можно было бы назвать брезгливым весельем.

— Скажи им, Келлен, что мне любопытно.

Сухощавый человек с книжкой слегка поклонился в седле и повернул коня к Артёму. Только теперь, подъехав вплотную, Артём разглядел его лицо. Оно было необычное: гладкое, аккуратное, с тихими серыми глазами и тонкими губами, лицо, которое, как ни старайся, невозможно было запомнить с первого раза. Седина на висках была аккуратно зачёсана назад. Руки на поводьях лежали неподвижно.

— Господин Яма, — произнёс Келлен голосом, который прозвучал, как негромкий звон хорошего стекла. — Милорд барон Хорвен осведомляется, чем объясняется интерес орочьего племени к торговле на этом берегу.

Артём открыл рот.

Он слышал, как барон только что произнёс эту фразу почти слово в слово, но не Келлену, а в пространство. И вот теперь Келлен повторил её, чуть смягчив, добавив «орочье племя» вместо «зелёных» и «осведомляется» вместо «любопытно». Так просто и так точно, как переводит хороший переводчик между двумя языками, когда один из них оскорбителен.

— Здравствуйте, — сказал Артём барону. — Я Артём. Мы торгуем ножами, топорами и сковородами. Рад приветствовать вас в нашей лавке.

Барон поправил перчатку.

— Милорд благодарит вас, — сказал Келлен.

— Он ничего не говорил.

— Милорд благодарит вас, — повторил Келлен ровным голосом. — Он спрашивает, давно ли вы здесь.

Артём помолчал. Он стоял на расстоянии вытянутой руки от серого жеребца, и между ним и бароном сидел на лошади человек в тёмной одежде, чья главная задача, как внезапно понял Артём, заключалась в том, чтобы передавать слова, которые можно было произнести вслух без посредника.

— Четвёртый день, — сказал он Келлену.

— Четвёртый день, милорд, — сказал Келлен.

— Скажи ему, что здесь мост, — произнёс Хорвен в сторону. — Тот, кто хочет пройти через реку, платит. Брод это для скота.

— Милорд указывает, что на реке построен мост, и просит напомнить, что брод предназначен для скота.

— Мы не скот, — сказал Артём.

— Милорд, господин Яма говорит, что он не скот.

— Скажи ему, что я не называл его скотом.

— Милорд не называл вас скотом.

— Я понял.

— Скажи ему, что земля моя.

— Милорд сообщает, что земля принадлежит ему.

Серый жеребец переступил с ноги на ногу, и одна из корзин с наконечниками опрокинулась. Железо посыпалось в траву. Зуг под прилавком зажал рот ладонью, чтобы не пискнуть.

Артём посмотрел на Келлена. Тот смотрел на него спокойно и внимательно, как смотрит врач на пациента, у которого пока всё хорошо. «Господин Яма», подумал Артём. Вежливо до издёвки.

— Земля к северу от реки не записана, — сказал он. — Столбов нет. Я справлялся.

— Господин Яма полагает, что северный берег пока не внесён в записи, — сказал Келлен.

Хорвен наконец повернул голову. Не к Артёму: на Келлена. Хотя нет: даже не на него. Он посмотрел в сторону реки, где за камышами белел противоположный берег.

— Скажи ему, что земля моя, потому что я здесь.

— Милорд указывает, что земля принадлежит ему в силу его присутствия.

— Король, конечно, правит, — продолжил Хорвен, и в голосе его зазвучала ленивая, чуть скучающая усмешка. — Но он далеко. А я вот тут.

Над берегом повисла тишина. Аларик, сидевший на гнедом коне, чуть опустил голову. Тобиас, ехавший чуть позади, уткнулся в свою дощечку. Кто-то из верховых сделал вид, что поправляет подпругу.

Келлен не пошевелился.

— Милорд заметил, что его величество находится на значительном расстоянии, — произнёс он, и в голосе его не дрогнуло ни одной нотки. — Что обязывает милорда проявлять особую заботу о порубежье.

Артём почувствовал, как у него дёрнулся уголок рта. Не от смеха. От восхищения.

— Забота, это хорошо, — сказал он.

— Господин Яма отмечает, что забота это хорошо.

— Я не сказал «отмечаю».

— Господин Яма высказывает согласие.

— Тоже нет.

— Господин Яма не возражает.

— Вот это правильно, — сказал Артём. — Не возражаю.

В рядах всадников кто-то хмыкнул. Хорвен чуть приподнял бровь.

— Скажи ему, что я хочу посмотреть товар.

— Милорд желает ознакомиться с товаром.

— Пожалуйста, — сказал Артём и сделал приглашающий жест рукой в сторону прилавка.

Барон не пошевелился. Он смотрел поверх ножей. Тогда Келлен, не говоря ни слова, спешился, подошёл к прилавку, внимательно, неторопливо, с лёгким поклоном взял со стойки первый охотничий нож и, не глядя на Артёма, подал его снизу вверх, на уровне стремени.

Хорвен принял нож двумя пальцами в перчатке и повертел его.

— Это что? — спросил он у воздуха.

— Охотничий нож, милорд, — сказал Келлен. — С клеймом мастера.

— Какого мастера?

— Господин Яма, милорд спрашивает о мастере.

— Орк, — сказал Артём. — Дрог.

— Орк по имени Дрог, милорд.

— У орков нет мастеров.

— Милорд, господин Яма настаивает на обратном.

— Я не настаиваю...

— Господин Яма настаивает на обратном.

Артём закрыл глаза и подумал, что у Лиэнны, наверное, заведена отдельная папка для таких случаев.

Барон повертел нож, перебросил его из руки в руку, и с той самой ленивой небрежностью, с какой бросают корку собаке, швырнул его обратно на прилавок. Нож зазвенел о доску и замер.

— Заплати им, — сказал Хорвен.

— Милорд желает приобрести нож? — спросил Келлен.

— Заплати. Пусть пришлют ко мне домой.

— Сколько?

— Скажи десять.

— Десять серебряков, милорд?

— Десять. Чтобы не говорили, что я не платил.

Келлен достал из-за пояса кошелёк, отсчитал десять тяжёлых серебряков и положил на прилавок поверх ножа. Монеты глухо звякнули. Артём посмотрел на них, потом на Келлена.

Десять серебряков за нож, который стоил один. Это не было щедростью. Артём видел такие жесты сотни раз в магазине: покупатель, швырнувший лишние деньги на прилавок, чтобы показать, что он выше торга, выше цены, выше самого продавца. Это называлось «чаевые для слуг».

— Не надо, — сказал он.

— Милорд желает приобрести нож, — повторил Келлен.

— Он стоит серебряк.

— Милорд назвал цену.

— Милорд назвал цену, которую я не принимаю.

В лавке стало тихо.

— Господин Яма, — сказал Келлен очень мягко, — полагаю, вам неудобно, что...

— Мне удобно. — Артём взял девять монет со стойки и протянул их Келлену. — Нож стоит серебряк. Вот сдача.

Келлен не шевельнулся. Девять серебряков лежали на ладони Артёма. Ветер шуршал в камышах. Где-то на реке плеснула рыба.

— Милорд, — сказал Келлен, не глядя на барона, — господин Яма возвращает сдачу.

— Какую сдачу?

— Милорд заплатил десять, нож стоит один. Остаток возвращается.

— Скажи ему, что я не беру сдачи.

— Милорд не принимает сдачи.

— Тогда она останется у меня, — сказал Артём. — Для следующего покупателя.

— Скажи ему...

— Милорд, — сказал Келлен, и в голосе его впервые прозвучало что-то, что можно было бы принять за тень улыбки, — полагаю, милорду следует проявить великодушие.

Хорвен посмотрел на Келлена. Потом, почти незаметно, повёл плечом.

— Ладно, — сказал он. — Пусть оставит.

— Милорд принимает.

Артём ссыпал монеты в мешочек. Руки его были совершенно спокойны. Но внутри, где-то глубоко, дрожало и пело что-то очень тонкое: он выиграл. Не торг и не спор, а первую настоящую дуэль с человеком, который вообще не считал его соперником.

— Благодарю, — сказал он вслух. Келлену.

— Милорд благодарит вас, — сказал Келлен.

Тем временем Аларик, всё это время сидевший молча, спешился и, не торопясь, подошёл к прилавку. Он взял со стойки второй нож, поменьше, тот самый, с рукоятью, обмотанной косой кожаной полосой. Артём почувствовал, как у него холодеют пальцы.

Аларик долго рассматривал нож. Провёл большим пальцем по рукояти. Перевернул, нашёл на обухе клеймо: три волны. Остановился. Поднял глаза и посмотрел прямо на Артёма, и во взгляде усталого рыцаря на секунду мелькнуло что-то, чего Артём никак не мог ожидать: не гнев, не удивление, а узнавание.

— Я видел такой нож, — сказал Аларик негромко.

— Это охотничий нож с клеймом мастера, — сказал Артём.

— В щите моего человека. Недели три назад. На реке.

— Интересно.

— Намотка та же. Клеймо... нет. Клейма не было. Но намотка та же.

— Это стиль мастера.

— Дальние Ханства, — сказал Аларик. — Так нам сказали.

— Кто сказал? — спросил Келлен.

Аларик обернулся. Келлен стоял в двух шагах, держа книжку в руке и неторопливо водя по странице тонким стилом.

— Торговец, — сказал Аларик. — Бакх. Он сказал, что намотка нездешняя.

— Любопытно, — сказал Келлен. — Господин Бакх сообщил нам одно, а господин Яма представляет другое.

Он записал что-то в книжку. Артём краем глаза увидел строчку: «Яма. Ошейник. Клеймо — три волны. Происхождение:» и после двоеточия пустое место.

— Откуда вы знаете это прозвище? — спросил он. — Я не называл.

— В Заводи говорят, что орки зовут вас Ямой, — сказал Келлен. — Люди слышат больше, чем им кажется, и рассказывают больше, чем собираются. — Он поднял глаза. — Вероятно, вам неудобно, что мастер известен? В вашем краю принято хранить такие имена в тайне?

— В нашем краю принято ставить имя на своей работе, — сказал Артём.

— В нашем краю?

— Там, где я вырос.

— И где же это?

— Далеко.

— Насколько далеко?

— Достаточно.

Келлен кивнул. Не раздражённо, не недоверчиво: просто принимая к сведению.

— Благодарю вас, — сказал он и сделал отметку в книжке.

Артём осознал, что только что дал этому человеку три ответа и ни одного не мог бы вспомнить по существу. «Далеко. Достаточно. Там, где я вырос». Каждое слово было безобидным, и каждое Келлен записал.

Дар, молчавший с самой ночи побега, не отозвался и сейчас. Артём напрягся, поймал внутри привычное ожидание щелчка, привкуса железа: ничего. Совсем ничего, пустая гладкая тишина, как будто он стоял перед закрытой дверью, за которой не было ни света, ни шума, ни людей.

«Он ничего не хочет, — подумал Артём. — Совсем».

— Скажи им, что я хочу видеть, как это делается, — произнёс Хорвен, обращаясь куда-то в воздух. — Эти... сковороды.

— Милорд желает ознакомиться с сковородой.

— Пожалуйста, — сказал Артём. — Сейчас.

Он взял сковороду, поставил на огонь, плеснул жира и дождался, пока тот зашипит. Затем, стараясь не смотреть на барона, вылил на неё ложку теста. Все смотрели. Даже Горх, до этого мрачно державший руку на топоре, невольно вытянул шею.

Блин получился. Золотистый, кружевной, ровный. Артём подцепил его ножом, перевернул, положил на доску и, не глядя на барона, подал Келлену.

— Попробуйте.

Келлен принял блин, отломил кусочек двумя пальцами, понюхал, положил в рот и некоторое время молча жевал.

— Милорд, — сказал он, — блин хорош.

— Скажи ему, что я не ем то, что стряпают звери.

— Милорд благодарит, но не голоден.

— Я так и думал, — сказал Артём.

Хорвен, который всё это время демонстративно смотрел куда-то на реку, повернул коня.

— Хватит, — сказал он. — Мне скучно.

— Милорд? — спросил Келлен.

— Пусть торгуют. Пока. Скажи ему, что я позволяю.

— Милорд любезно позволяет вам продолжать торговлю.

— Скажи, что я хочу знать, сколько они зарабатывают. И чтобы мост не пострадал.

— Милорд просит сообщить ему о размерах выручки и просит не создавать затруднений для моста.

— Скажи ему, что это не просьба.

— Милорд, это не просьба.

— Я догадался, — сказал Артём.

— Ты поедешь со мной, — сказал Хорвен, не поворачивая головы.

— Милорд? — сказал Келлен и впервые в его голосе прозвучало что-то, похожее на лёгкое удивление.

— Или останься. Ты ведь любишь оформлять бумаги.

— Милорд позволит мне задержаться, чтобы уладить формальности?

— Делай что хочешь. Только чтобы я не слышал.

Он развернул коня. Серый жеребец вынес его через изломанный плетень, и всадники потянулись следом: Аларик, бросивший на Артёма короткий взгляд, где смешались уважение и тревога, и остальные, молча, как молчат те, кого учили не комментировать приказы. Колонна пересекла брод, поднялась на противоположный берег и растворилась в пыли.

На северном берегу остались только лавка, орки и сухощавый человек в тёмной одежде.

Келлен постоял, глядя вслед колонне, потом повернулся к Артёму и слегка поклонился.

— Господин Яма, — сказал он. — Позвольте мне задержаться на несколько дней. Чтобы уладить формальности.

— Какие?

— Вероятно, вам неудобно, что у лавки нет письменного разрешения. Что земля не записана. Что нет договора с мостовой службой. Я позабочусь об этом.

— Мы не просили.

— Разумеется. Поэтому я и предлагаю. — Он снова слегка улыбнулся: ровно настолько, чтобы показать, что умеет это делать. — Я не помешаю.

— Где вы будете жить?

— Здесь поблизости. У меня при себе палатка.

Он указал рукой на четверых верховых, которые не уехали с остальными и теперь осторожно снимали с коней тюки: Тобиас с дощечкой, совсем молодой Пейр, нервно оглядывающийся на орков, и двое стражников. Они уже разбивали лагерь в полусотне шагов от лавки, у кромки камышей.

— Вы поставите палатку рядом с нами? — спросила Дарка, возникшая из травы.

— Рядом, но не вплотную, — сказал Келлен, как будто это всё объясняло. — Вы не против?

— Против.

— Очень сожалею.

— Мы можем вас выгнать.

— Это ваше право, — сказал Келлен. — Я всего лишь предлагаю помощь. Если вы откажетесь, я немедленно уйду. И сообщу милорду, что вы отказались. И милорд, вероятно, пришлёт кого-то другого, кто будет менее вежлив.

В лавке повисла тишина. Дарка стиснула лук так, что побелели пальцы.

— Это угроза? — спросила она.

— Это предостережение, — мягко сказал Келлен. — Люди обычно не любят, когда их удивляют. Я предпочитаю предупреждать.

Он повернулся к Артёму и слегка склонил голову.

— Благодарю за блин, господин Яма. Был очень вкусный.

И ушёл к своим палаткам неторопливым, ровным шагом, не оглядываясь.

Когда Келлен скрылся за камышами, Мурк, всё это время вжимавшийся в прилавок, шумно выдохнул и сел на корзину.

— Я не понял ни слова, — сказал он.

— Все слова были понятны, — сказал Артём.

— Но он... они... кто чего сказал?

— Барон сказал, что мы звери, а земля его. Келлен перевёл это как «орочье племя» и «в силу присутствия».

— А Келлен?

— Келлен сказал, что хочет помочь. И что если мы откажемся, придёт кто-то менее вежливый.

— Это же угроза.

— Нет, — сказал Артём. — Это хуже. Это забота.

— Я не понимаю.

— Я тоже.

Дарка стояла, глядя на лагерь Келлена. Над камышами уже поднимался тонкий дымок: те, кто остался, разжигали костёр.

— Он остался считать, — сказала она.

— Остался, — согласился Артём.

— Что будем делать?

— Торговать.

— При нём?

— При нём.

— Он всё запомнит.

— Он всё запишет, — сказал Артём. — Это не одно и то же. Записанное можно проверять. Запомненное нельзя.

Дарка посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты рад, что он остался, — сказала она.

— Нет.

— Рад.

— Я не рад. Но я не знаю, что хуже: барон, который тебя не замечает, или человек, который замечает всё и ни разу не повышает голос.

Горх, молча подобравший с земли изломанную жердь из плетня, подержал её в руках, как держат сломанную руку, и очень тихо, не поднимая глаз, сказал:

— Я же говорил про частокол.

И впервые за всё время Артём не нашёл, что возразить.

К вечеру выяснилось, что Мурка нет.

— Он пошёл за водой, — сказал Зуг, жуя корень. — Давно.

— Давно — это сколько?

— Когда солнце было вот там.

Артём посмотрел на солнце, потом на реку, потом на Дарку. Дарка уже вставала, на ходу проверяя нож.

Мурка нашли быстро. Он сидел у костра Келлена, скрестив ноги, с глиняной кружкой в одной руке и недоеденной лепёшкой с мёдом в другой, и рассказывал что-то с таким вдохновением, что у костра собралась публика: молодой помощник Келлена, которого называли Пейр, двое стражников и Тобиас, забывший про дощечку. Сам Келлен сидел чуть поодаль, на раскладном стульчике, с закрытой книжкой на колене и вежливым выражением лица человека, которому рассказывают самую интересную историю на свете.

— ...и тогда она говорит: «Дрова». А Горх говорит: «Я не перебивал». И все смеются! — Мурк захохотал и тут же закашлялся от лепёшки. — О, Тёма! Тут мёд!

— Мурк, — сказал Артём.

— Он хороший. Он слушает.

— Господин Яма, — сказал Келлен, поднимаясь. — Присоединяйтесь. Ваш друг был так любезен, что согласился разделить с нами ужин.

— Он не друг, он хозяин, — сказала Дарка.

— Очень рад знакомству, госпожа.

— Мы уходим, — сказал Артём. — Мурк.

— Я не закончил.

— Мурк.

— Но он мне ещё не рассказал про свой суп!

— У него нет супа, — сказал Артём. — Мурк, мы уходим.

Мурк со вздохом допил кружку, встал, вежливо поклонился Келлену, чем вызвал у Дарки тихий стон, и последовал за ними, оглядываясь на костёр, как оглядывается ребёнок, которого уводят с праздника.

— Что ты ему рассказал? — спросил Артём, когда они отошли на достаточное расстояние.

— Ничего особенного.

— Мурк.

— Про бубен. Про суп. Про то, что я хозяин. Про Горбача. Про Круг и про дрова. — Мурк загибал пальцы. — Про то, как мы строили лавку и как Горх хотел частокол.

— Про ошейник?

Мурк замолчал.

— Мурк.

— Он спросил, почему ты ходишь без цепи, — сказал Мурк очень тихо. — Я сказал, что на тебе Гхарино слово и что ты ходишь до брода. Больше ничего, честно. Про Гхару я много не говорю, она страшная.

Артём остановился.

— Что он ответил?

— Сказал, что это очень разумное устройство.

— И записал?

— Не знаю. Я не смотрел.

— А про то, откуда я пришёл?

Мурк виновато почесал разорванное ухо.

— Он спросил, откуда ты. Я хотел сказать «с неба». Потом вспомнил, что нельзя.

— И?

— И сказал: «Ну, как вам сказать... Очень издалека».

— Он поверил?

— Он засмеялся. Сказал: «У вас, вероятно, принято говорить так о чужаках». Я сказал: «Ну да».

— Мурк, — сказал Артём.

— Я не хотел.

— Ты ему рассказал всё, что было можно, и почти всё, что было нельзя.

— Он очень слушал, — жалобно сказал Мурк. — Так, как никто не слушает. Даже Шарга.

— Знаю, — сказал Артём. — Для этого он и приехал.

Дарка, шедшая рядом, молчала. Потом сказала:

— Больше ни шагу к его костру. Никому.

— Принято, — сказал Мурк.

— И ты тоже, — сказала она Артёму.

— Я не пойду.

— Ты пойдёшь, — сказала Дарка. — Рано или поздно. Только не за мёдом.

Они вернулись к навесу. Горх, не глядя на них, молча сколачивал из жердей что-то, подозрительно напоминающее ворота. Артём постоял, глядя на него, потом сказал:

— Горх.

— Что?

— Делай свой частокол.

— Уже делаю, — сказал Горх.

— Только с калиткой.

— С воротами.

— С калиткой, но широкой.

Горх помолчал и впервые за всё время улыбнулся.

Глава 18. Охрана товара.

Ракх построил стражу ровно в тот момент, когда над рекой осела роса, и Артём понял, что у орков, оказывается, тоже бывает армия.

Не настоящая, конечно. Трое воинов, трое охотников, Горх с недостроенным частоколом и один хозяин с бубном. Но Ракх, молчаливый воин, которого Артём до сих пор воспринимал как фон при Горхе, выстроил их в линию вдоль плетня, достал из-за пояса обструганную палку с зарубками и произнёс то, чего от него никто не ожидал.

— Утренний сбор.

— Мы что, на параде? — спросил Мурк.

— Ты на посту, — сказал Ракх.

— Я хозяин.

— Хозяин товара?

— Да.

— Значит, на посту.

Мурк открыл рот, закрыл и отступил в строй.

Перед отъездом из ущелья Урдаз объявил: вся охрана лавки подчиняется Ракху, десятнику. Слово «десятник» звучало одновременно смешно и страшно, потому что Ракх, получив власть, изменился так, как меняются тихие люди, у которых наконец появился повод быть строгими. Он не рычал. Он ходил вдоль строя и смотрел на каждого так, как сержант смотрит на новобранцев, хотя слова «сержант» в его языке не было.

— Распределение, — сказал он и ткнул палкой в землю. — Пост первый: брод. Тала, Рох. Пост второй: дорога. Горх с воинами. Пост третий: за лавкой. Дарка.

— Я знаю, — сказала Дарка.

— Что ты знаешь?

— Пост третий. За лавкой.

— Что ты там делаешь?

— Охраняю.

— Что охраняешь?

— Товар.

— Правильно, — сказал Ракх. — Товар. Запомни это слово.

Он ходил так ещё какое-то время, раздавая приказы, ругая каждого за мелочи (у Роха сбилась повязка, Тала не заточила наконечник, Горх выстругал колышки «кривее вчерашних»), и закончил всё тем же ровным, невыразительным голосом:

— Вопросы?

— Есть, — сказал Мурк.

— Слушаю.

— А где мой пост?

Мурк переступил с ноги на ногу: строй требовал стоять смирно, а смирно он не умел.

— На товаре.

— А товар где?

— Там. — Ракх показал палкой на прилавок.

— А Тёма что?

По строю пробежал шепоток, Тала прыснула в кулак.

— Что Тёма?

— Он тоже товар?

В строю стало очень тихо.

— Он слуга, — сказал Ракх.

— Слуга чей?

— Хозяйки. И хозяина.

— Тогда он имущество.

— Имущество, — медленно согласился Ракх, — но не товар.

— А где граница? — спросил Мурк.

— Вот здесь.

— Но мы же охраняем всё имущество...

— Мурк.

— Да?

— Встань в строй.

Мурк встал.

Через два часа выяснилось, что пост номер три, расположенный за лавкой, на пригорке с видом на брод, находится в странном месте: оттуда было прекрасно видно и дорогу, и воду, и всю тропу, и, как случайно оказалось, прилавок с тем, кто за ним стоял.

— Это нормально, — сказала Дарка, когда Артём заметил, что она сидит там уже в третий раз.

— Что нормально?

— Что я смотрю.

— На что?

— На товар.

— На какой?

— На весь.

Она сидела на пригорке, прислонившись к стволу ивы, с луком на коленях и невинным выражением лица, и смотрела на лавку так сосредоточенно, что Артём невольно отвёл глаза и сделал вид, что пересчитывает ножи.

— Что она делает? — шепнул он Зугу.

Зуг, сидевший на корточках у прилавка, не поднял головы от корня, который жевал.

— Охраняет.

— Что охраняет?

— Тебя, наверное.

— Меня?

Артём машинально поправил ряд ножей, хотя ряд и так был ровным.

— Ты же имущество.

— Спасибо.

— Это комплимент?

— Это констатация.

К полудню Дарка десять раз «проверяла ограду».

Сначала она прошла вдоль плетня, остановилась рядом с прилавком, постучала по жерди и с достоинством заявила:

— Прочная.

— Спасибо, — сказал Артём.

— Я не тебе.

— Ясно.

— Я говорю плетню.

— Плетню приятно.

Потом она «проверяла сковороды»: взяла одну, повертела, поставила на огонь, плеснула жира и приготовила себе блин, который ей, разумеется, не удался, потому что она никогда не пекла блинов. Он слипся, разорвался, пригорел, задымился и, наконец, взлетел в воздух и приземлился на сапог Горха.

— Я проверяла, — сказала Дарка.

— Что?

Дарка сняла со сковороды остатки блина и осмотрела их, как осматривают чужую рану.

— Не пригорает ли товар.

— Он пригорел.

Горх брезгливо снял блин с сапога двумя пальцами и положил на край прилавка.

— Значит, плохой.

— Нет, значит, ты забыла прогреть.

Она сунула сковороду Артёму под нос, как улику.

— Я не забыла. Я проверяла.

— Тебе помочь?

— Нет.

Потом она «проверяла питание слуги»: принесла миску каши и поставила на прилавок рядом с ножами.

— Что это? — спросил Артём.

Дарка подвинула миску ближе к нему и повернула ложкой к Артёму.

— Шарга прислала.

— Шарга здесь?

— Нет.

— Как она прислала?

Артём потрогал кашу пальцем: тёплая.

— Через гонца.

— Какого?

Дарка уставилась куда-то над его головой, на дальний берег.

— Он уже ушёл.

— Каша тёплая.

— Она быстро остывает.

— То есть гонец пришёл и ушёл за пять минут до тебя?

Над миской поднимался пар, и она отогнала его ладонью, как муху.

— Я просто проходила мимо.

— Она ещё горячая.

— Ешь.

Артём молча взял миску и понял, что Дарка стоит над ним и смотрит, как он ест, а на лице у неё нарисована самая искренняя, самая нелепая, самая очевидная ложь на свете. Внутри стало тепло и неловко.

«Ну, — подумал он, — это классика».

Аниме научило его узнавать такие сцены с первого кадра.

«Но это же, — подумал он, — не про меня».

Он откусил кашу. Каша была прекрасная. Шарга, судя по вкусу, действительно прислала её, только не через гонца.

— Вкусно, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Дарка. — Я пробовала.

— Ты пробовала мою кашу?

— Для проверки.

— Чтобы убедиться, что она не отравлена?

— Да.

— Кем?

— Мало ли.

— Спасибо, — сказал Артём и сделал вид, что очень занят ложкой.

Мурк, всё это время стоявший у прилавка и хмуро наблюдавший за сценой, наконец не выдержал.

— Он мой, — сказал он.

— Кто? — спросила Дарка.

Мурк выпятил грудь, и бубен у него на поясе звякнул.

— Тёма. Я хозяин.

— Ты хозяин вечером.

Дарка шагнула к прилавку и положила на него лук.

— А днём?

— Днём хозяйка я.

— Но он мой по закону!

Мурк потряс бубном для убедительности.

— По какому?

— По закону находки!

— Зато по доле охотника он мой.

— Мы это уже обсуждали!

Артём тихонько отодвинул ножи подальше от обоих.

— Тогда пусть решит Круг.

— Круг уже решил, что он принадлежит мне!

— Круг решил, что ты хозяин, а я хозяйка!

— Это одно и то же!

Зуг под прилавком зажал уши.

— Это разное!

— Тёма, скажи, — потребовал Мурк.

— Я не скажу, — сказал Артём.

— Почему?

— Потому что мне нравится, когда обо мне спорят.

— Это тоже шутка?

— Это очень правдивая шутка.

— Ракх! — крикнул Мурк. — Решай!

Ракх, стоявший в десяти шагах, медленно повернул голову. Постоял. Потом очень внятно, без малейшего выражения, сказал:

— Я сказал товар охранять. А не на мужиков пялиться.

На берегу воцарилась тишина.

— Я не пялюсь, — сказала Дарка.

— Ты смотрела.

Ракх шагнул вперёд, и Дарка невольно отступила на полшага.

— Я охраняла.

— Ты смотрела на слугу.

— Слуга — имущество.

Она ткнула пальцем в сторону Артёма, как показывают на вещь в лавке.

— Слуга — слуга.

— Слуга — имущество. Имущество — товар. Товар я охраняю.

— Это ты придумала сейчас.

— Это закон.

Горх у плетня перестал строгать и навострил уши.

— Какой закон?

— Ну... общий.

— У нас нет такого закона, — сказал Ракх.

— Тогда будет.

Ракх долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Артёма. Потом опять на Дарку. Потом достал палку с зарубками, сделал на ней новую насечку и убрал обратно.

— Записано, — сказал он. — Пост номер три. Пристальнее.

— Куда пристальнее?

— Дальше.

— Но...

— Дарка.

— Хорошо, — сказала Дарка сквозь зубы. — Пристальнее.

Она развернулась и ушла на пригорок. Артём проводил её взглядом, чувствуя, как в уголках губ у него расползается улыбка, которую он не мог остановить.

Покупатели в то утро ходили исправно: человек десять успели обойти прилавок, и Артём, отсчитывая сдачу, ни на секунду не терял из виду пригорок с ивой.

К обеду стало ясно, что Келлен смотрит.

Он не прятался. Он сидел на раскладном стульчике у входа в свою палатку, шагах в пятидесяти от лавки, с книжкой на колене и стилом в руке, и время от времени делал короткие, аккуратные пометки. Рядом с ним Тобиас переписывал что-то на чистовик, а Пейр, молодой помощник, ходил вдоль реки с шестом и измерял глубину брода, как будто в этом было что-то подозрительное.

— Он всё записывает, — сказал Артём Зугу.

— Что он записывает?

— Всё.

— Это страшно?

— Это очень вежливо.

— Это одно и то же?

— В его случае да.

Ракх, проходивший мимо с палкой, остановился.

— Кто записывает? — спросил он.

— Келлен. Человек барона.

— Зачем?

— Чтобы знать.

— Что знать?

— Всё.

Ракх задумчиво посмотрел в сторону палатки, затем достал свою палку с зарубками.

— Я тоже записываю, — сказал он.

— Что?

— Посты. Смены. Опоздания. У меня тут всё.

— Это очень хорошая система, — сказал Артём.

— Я знаю.

Он, не глядя, пошёл через траву к палатке Келлена. Артём вцепился в прилавок. Ему показалось, что сейчас произойдёт что-то очень нехорошее.

Ракх остановился перед Келленом. Поклонился, как кланяются старшему по званию, и произнёс всё тем же ровным голосом:

— Я Ракх. Десятник стражи лавки. Мне сказали, вы человек порядка.

— Вероятно, — сказал Келлен, поднимаясь. — Приятно познакомиться, десятник. Я не имел чести видеть такой слаженной организации.

— Правда?

— Правда. Я заметил расписание постов. Это очень аккуратно.

Ракх на секунду замер. Артём увидел, как у него на лице впервые за всё время промелькнуло что-то похожее на гордость.

— Спасибо, — сказал Ракх.

— Позвольте взглянуть?

Ракх без слов протянул палку. Келлен принял её двумя руками, как принимают что-то ценное, внимательно осмотрел зарубки, провёл по ним пальцем, и на лице его появилось выражение искреннего интереса.

— Удивительно, — сказал он. — У нас для этого используют журнал. Но у вас гораздо надёжнее: нельзя подделать.

— Я знаю, — сказал Ракх.

— Могу предложить вам хороший нож для зарубок. Подарок.

— Мне не нужен.

— Тогда просто беседу.

Они стояли втроём (Келлен, Ракх и палка), и Артём с нарастающим ужасом понял, что человек, которого он считал самой опасной фигурой на берегу, только что получил в союзники самого неприступного орка во всей лавке. Не угрозой и не хитростью. Просто сказав слова, которые никто никогда ему не говорил: «Это очень аккуратно».

— Ракх, — сказал Артём, подойдя. — Можно тебя на минутку?

— Занят.

— Это очень важно.

— Я разговариваю.

— Ракх.

Ракх нехотя вернул палку Келлену, вежливо кивнул ему, как кивают старшему по званию, и пошёл за Артёмом к прилавку.

— Он записывает, — зашептал Артём. — Он собирает информацию.

— Я знаю.

— Он узнает, где у нас слабые места.

— Слышал.

— Тогда зачем ты с ним разговариваешь?

— Затем, что я записываю тоже, — сказал Ракх. — Он не знает, что у меня на палке не только посты.

— А что ещё?

— Что говорит он, — сказал Ракх и показал палку.

Артём присмотрелся. Зарубки на палке были разные: одни короткие, другие длинные, и между ними мелким почерком орков были нанесены какие-то значки. Он не понимал их смысла, но в этот момент почувствовал, что ошибся в Ракхе с самого начала.

— Ты следишь за ним? — спросил он.

— Я охраняю товар, — сказал Ракх, и впервые за всё время уголок рта у него дрогнул.

— Я думал, ты на его стороне.

— Я на стороне порядка, — сказал Ракх. — А порядок у меня свой.

Он развернулся и пошёл на пост. Артём стоял и смотрел ему вслед, чувствуя, что у него в лавке внезапно оказалось сразу две системы наблюдения: вежливая, из книжки, и деревянная, из палки.

Сразу после обеда покупатели иссякли.

Ещё утром у прилавка толпилось человек десять, а теперь на том берегу сидела пара мальчишек, и те швыряли камешки в воду. Артём выглянул из-за навеса: брод был пуст.

— Странно, — сказал он.

— Затишье, — сказал Мурк с видом знатока.

Староста Фальк появился на том берегу в одиночку, без лопаты. Постоял у кромки воды, потоптался, перешёл брод и остановился у плетня, вертя в руках шапку.

— Что случилось? — спросил Артём.

— Да так. Ходит тут один. Парнишка в серо-синем, с дощечкой. Пейр, говорят, зовут. Вежливый, как моя тёща в праздник. Всё про вас спрашивает.

Фальк мял шапку в кулаках, точно хотел выжать из неё остатки терпения.

— Что спрашивает?

— Кто покупал. Что покупал. Сколько заплатил. Чей брод.

— И что вы ответили?

— Что покупаем ножи. А брод он, как бы сказать, речной.

Мурк подался вперёд и перестал жевать.

— А он?

— А он сказал, что милорд, оказывается, имеет право на сбор за любой переход через реку на своей земле. И что с сегодняшнего дня за брод берут медяк.

Фальк оглянулся на реку: не идёт ли кто.

— С человека?

— С человека. С телеги два.

Горх, строгавший у плетня колышек, остановился.

— Медяк, — повторил он. — За воду.

— За переход, — поправил Фальк.

— На мосту сколько берут?

— Два.

— А тут один.

— Один. Но он сказал: пока что.

Ракх достал палку и сделал зарубку.

— Хитро, — сказал Артём. — Деньги ему не так нужны. Ему нужно, чтобы вы платили. Заплатил, значит, признал, что земля его.

— Я не законник, — сказал Фальк. — Я староста. Мне людям объяснять, а сам не понимаю. Платить или не платить?

— Платить.

— Что?

— Платите. А вот что: пусть каждый, кто перейдёт брод, принесёт сюда любой кусок коры с отметкой Пейра о том, что заплатил. Мы вернём ему этот медяк скидкой. На нож, на топорик, хоть на пару наконечников.

Фальк почесал затылок.

— То есть мы платим ему, а вы нам возвращаете?

— Выходит, что сбор оплачивает лавка.

— И вам не жалко?

— Жалко. Зато люди придут. А потом посмотрим, кому дольше выгодно: ему собирать или нам возвращать.

— Хитро, — сказал Фальк, надевая шапку. — Ничего не понимаю, но звучит неплохо.

— Это называется «скидка за проход», — сказал Артём.

— Работает?

— Узнаем.

Фальк ушёл. Ракх, молча стоявший сбоку, подошёл к прилавку и показал Артёму палку.

— Я записал и то, что он собирает, и то, что ты возвращаешь.

— Правильно.

— Он тоже записывает.

— Пусть. Пусть видит, что мы считаем лучше.

Ближе к вечеру пришла Лина.

Она появилась на броде так, как появляются дети, которых никто не звал: осторожно, на цыпочках, прижимая к груди большой лист лопуха. Вода доходила ей до колен, но она шла по камням так уверенно, как будто делала это каждый день.

— Здравствуйте, — сказала она, остановившись у калитки.

— Здравствуй, Лина, — сказал Артём. — Мама разрешила?

— Нет.

— Тогда тебе нельзя.

— Я быстро. Я заплатила, вот, — она показала кусочек коры с отметкой. — Дядя в плаще сказал, что вы вернёте.

— Верну, — сказал Артём и отсчитал ей медяк.

— Спасибо! И вот ещё.

Она протянула лист лопуха. Внутри лежал небольшой полевой цветок, синий, с жёлтой серединкой.

— Это что? — спросил Артём.

— Для вас. Спасибо за нож.

— За какой?

— Для мамы. Она вчера готовила пирог, и нож не тупится. Она сказала, что вы хорошие.

— Это очень приятно.

— А это для вашей жены, — сказала Лина, протягивая второй цветок.

В лавке повисла тишина.

— У меня нет жены, — сказал Артём.

— А кто эта? — Лина указала пальцем на пригорок, где в ветках ивы виднелась тёмная коса.

С пригорка посыпалась кора: кто-то там очень неудобно устроился.

— Она... охранница.

— Она вас любит.

— Нет.

Артём поправил на прилавке ножи, хотя они и так лежали ровно.

— Она всё время смотрит.

— Она охраняет товар.

— А вы товар?

Лина склонила голову набок и ждала ответа, как судья.

— Лина.

— Простите, — сказала девочка и вдруг потупилась. — Мама сказала не задавать вопросов.

— Правильно сказала.

— А слуг тоже любят? — спросила она шёпотом.

Артём поперхнулся.

— Откуда ты...

— Я слышала, как вы говорили. Что вы слуга.

— Это шутка.

— А она сказала, что имущество.

— Это тоже шутка.

— Странные шутки, — серьёзно сказала Лина. — Но смешные.

С пригорка донёсся тихий, но совершенно отчётливый хруст ветки. Артём не стал оборачиваться.

— Лина, — сказал он. — Беги домой. И передай маме, что мы очень рады.

— А цветок?

— Оставь. Я поставлю в воду.

— В воду?

— В кружку.

Лина просияла, выпустила из рук лопух и умчалась по камням, расплёскивая воду в стороны.

Артём посмотрел на цветок. Потом на пригорок. На пригорке теперь никого не было. Только ветка ивы качалась, как будто кто-то очень быстро ушёл.

— Вот зараза, — сказал он тихо, и сам удивился тому, как тепло прозвучало это слово.

К вечеру на берегу сгустился туман.

Артём сидел у костра за навесом, глядя на огонь и пытаясь привести в порядок записи: кора, мелки, мешочки с монетами. День вышел хороший. Продали четыре сковороды, дюжину ножей, три топорика и один заказ на «красную рукоять, но не слишком красную». Зуг уснул на корзине, обняв кошелёк. Мурк храпел на спине у воды. Горх, молча и с лицом человека, которому только что вернули украденное, дорабатывал частокол. Ракх сидел на посту, делал зарубки.

— Слуга, — сказал кто-то над самым ухом.

Артём не вздрогнул. Он давно научился узнавать этот голос по звуку шагов.

— Хозяйка, — сказал он.

Дарка села на корточки по другую сторону костра, сложила руки на коленях и уставилась в огонь. Она была необычно тихая.

— Я проверяю, — сказала она.

— Что?

— Всё ли на месте.

— Всё на месте.

— Хорошо.

Она помолчала.

— Он остался, — сказала она. — Келлен.

Она вытащила из-за пояса наконечник стрелы и принялась вертеть его в пальцах, не глядя.

— Остался.

— Он всё слышит.

Артём подбросил в костёр хворост, и огонь на секунду вспыхнул, осветив её лицо.

— Всё записывает.

— Мне не нравится.

— Мне тоже.

Дарка щёлкнула ногтем по наконечнику: звук вышел тонкий и злой.

— Но ты не уходишь.

— Мне некуда.

Где-то в камышах плеснула рыба.

— Это не причина.

— А какая причина?

— Хорошая, — сказала Дарка. — Если ты останешься, я должна...

Она замолчала.

— Что ты должна?

— Охранять, — сказала она. — Имущество.

Наконечник в её пальцах замер.

— Я не имущество.

— Ты слуга.

Артём отодвинул миску и сел ровнее.

— Слуга это не имущество.

— Это... разное.

— Да.

Дарка скребла ногтем острие наконечника, проверяя то ли остроту, то ли терпение.

— Тогда я охраняю слугу.

— Тоже хорошо.

— Это входит в мои обязанности.

Она так и не подняла глаз.

— Помню.

— Ракх сказал, что мне нельзя смотреть.

— Он сказал: «на мужиков пялиться».

— Я не пялюсь.

— Конечно.

Артём очень внимательно разглядывал свою ложку.

— Это охрана.

— Я понимаю.

Она поправила полено в костре, хотя оно лежало прекрасно.

— Я просто... — Она раздражённо швырнула в огонь сучок. — Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю, — сказал Артём.

— Нет.

— Понимаю. — Он помолчал. — Ты за меня переживаешь.

— Я за имущество.

— Спасибо.

— Это не благодарность.

— Но приятно.

Дарка не ответила. Она смотрела в огонь, и по лицу её ползли красноватые блики. В какой-то момент она резко встала.

— Мне пора на пост, — сказала она.

— Спокойной ночи, хозяйка.

— Хорошей ночи, слуга.

Она ушла в туман, не оглядываясь. Артём остался сидеть у костра, глядя ей вслед, и ещё долго смотрел на огонь.

Из тумана, со стороны палатки Келлена, донёсся тихий, мерный звук. Кто-то писал: стило скрипело по бумаге, ровно, не торопясь, как скрипят уверенные в себе вещи.

Артём поднял голову. В окошке палатки Келлена горела лампа, и на тонкой ткани рисовалась тень человека, склонившегося над столом. Рука с пером двигалась медленно и ровно. Кончик пера на секунду задерживался, потом опускался на бумагу, потом поднимался.

Что именно записывал Келлен, он не знал. Но по тому, как ровно скрипело перо, подумал, что строчек про охотницу в книжке стало на одну больше.

— Ракх, — тихо позвал он в темноту.

— Здесь, — отозвался голос неподалёку.

— Он пишет.

— Знаю. Я тоже.

— Что ты пишешь?

— То, что нужно, — сказал Ракх. — Спи. Пост номер три на месте.

— Откуда ты знаешь?

— Я проверял, — сказал Ракх. — Там сидит ива. Пристально смотрит.

Глава 19. Ночью в камышах.

Спать Артём не мог. Он лежал в шалаше из шкур за навесом, между храпящим Мурком и свернувшимся клубком Зугом, и смотрел в тёмную крышу, прислушиваясь к тому, что ночь делала с лавкой. Река журчала. В камышах плескала рыба. Вдалеке, у палатки Келлена, потрескивал костёр, и временами оттуда доносился ровный, едва слышный скрип: кто-то писал.

Шалаши они поставили в первый же вечер, из жердей и шкур, наспех и кое-как, но вышло неожиданно тепло. Мурк занимал две трети пространства, Зуг умещался в остатке, а Артёму доставался край, где сквозило. Дарка спала на посту, на пригорке, под ивой, откуда прекрасно было видно всё: брод, дорогу, лавку и, как Артём теперь догадывался, шалаш с краю.

«Это охрана», — сказал он себе в сотый раз и перевернулся на другой бок.

Не помогло. Он встал, осторожно переступил через Мурка, натянул ботинки и выбрался наружу.

Ночь стояла прохладная и влажная. Над рекой висел туман, густой, молочный, плотный, как вата. Он ложился на камыши, скрывал воду и размывал очертания лавки до серых силуэтов: навес, плетень, прилавок, тёмная глыба Горхова частокола, который тот сколачивал в каждую свободную минуту. У костра сидел часовой, Тала, закутанная в шкуру, и молча кивнула Артёму, когда он прошёл мимо.

— Умыться, — шепнул он.

Тала повела плечом: делай что хочешь.

Белые камни меток лежали вдоль берега в полукольце, от навеса к пригорку и к воде, и в тумане светились мягко, как лунный свет. Артём шёл вдоль цепочки, ступая осторожно, и чувствовал, как ошейник на шее потеплел: это значило, что граница близко, но ещё не рядом. Он присел у кромки воды, зачерпнул ладонями холодную воду и плеснул себе в лицо.

Стало легче. Он поднял голову и увидел звёзды.

Туман над берегом был неровный, рваный, и в одном месте в нём образовался просвет, как окно, и через него смотрело небо. Огромное, чёрное, усыпанное мелкой пылью огней. Артём замер.

Он давно перестал смотреть вверх: днём некогда, а вечером глаза слипались. А теперь, глядя на звёзды, он понял, что ни одного созвездия не узнаёт. Не было ковша, не было Ориона, не было вообще ничего, что могло бы подсказать: «ты дома». Небо было красивое и чужое, как чужая улыбка.

— Ну, — сказал он вполголоса, — приехали.

Он просидел так, пока не затекли ноги. Когда поднялся, туман уже сомкнулся, и звёзды исчезли.

Артём огляделся. Вокруг было молочное ничего. Ни навеса, ни костра, ни силуэтов. Только камыши, уходящие в серую пустоту, и плеск воды где-то слева.

— Так, — сказал он. — Спокойно.

Он повернулся налево, потом направо, потом пошёл туда, где, как ему казалось, были шалаши. Через десять шагов под ногой хлюпнуло. Ещё через пять ботинок утонул по щиколотку. Он остановился и, ругаясь шёпотом, вытащил ногу. В ботинке чавкнуло.

— Метки, — сказал он. — Нужно найти метки.

Он наклонился, всматриваясь в траву. Белых камней не было. Туман лежал на земле, как одеяло, и всё, что ниже колен, скрывалось из виду. Артём двинулся дальше, вытянув руки, как слепой, и на третьем шаге почувствовал знакомое: ошейник на шее потеплел. Потом нагрелся. Потом раскалился.

— Ай! — шёпотом выдохнул он и отскочил назад.

Железо на шее вспыхнуло красным: той самой тусклой, пульсирующей красной нитью, которую он видел в ночь побега. Руны загорелись, как угли в золе, и в тумане вокруг Артёма расплылось тёплое багровое пятно.

— Вот зараза, — прошептал он. — Я же вышел за границу.

Он развернулся, шагнул назад, и ошейник чуть остыл. Шагнул влево: снова раскалился. Выходило, что граница меток проходила прямо вокруг него, как невидимый круг, и он стоял в середине, в крохотном пятне, где железо не жгло, а все остальные направления вели к боли.

— Ну прекрасно, — сказал он. — Просто прекрасно. Меня закрыли в тумане.

Звать на помощь не хотелось. Он знал, что Тала у костра услышит, Дарка услышит, Ракх услышит, Келлен услышит и запишет. Но стоять посреди болота в красном свете, как факел, тоже было не вариант.

Тогда он услышал голоса.

Они доносились откуда-то справа, из тумана: негромкие, невнятные, с плеском весла между словами. Артём замер.

— ...говорю тебе, здесь, — сипло сказал кто-то.

— Ты это уже говорил.

Слышно было, как кто-то шлёпает босыми ногами по воде.

— Но на этот раз точно.

— Тише, дурак. Сома разбудишь.

Весло звякнуло о борт, и все замерли.

— Сом не спит.

— Все спят.

Артём затаил дыхание и прикрыл ладонью ошейник, чтобы приглушить его красное сияние.

— Сом не спит, он думает.

Артём осторожно, на цыпочках, шаг за шагом двинулся на голоса. Ошейник нагрелся, но терпимо. Из тумана проступили тёмные контуры: две лодки, вытащенные носами на мелководье, и несколько фигур в камышах. Они стояли тесной кучкой и, судя по всему, о чём-то спорили.

Фигур было шесть. Невысокие, плечистые, в мокрых безрукавках и широких штанах, с повязанными на головах тряпками. У двоих в руках были багры, у одного сеть, у остальных дубинки, обмотанные верёвкой. Рядом, прижавшись к лодке, сидела маленькая фигурка, мальчик лет двенадцати, связанный и с заткнутым ртом.

— Тихо, — прошептал Артём одними губами.

Он понял, что сейчас перед ним происходит что-то очень нехорошее, и в голове его впервые за день вспыхнула ясная, героическая мысль: «Это я должен всех спасать».

Это была не его мысль. Это была мысль человека, смотревшего сорок серий про героев, которым в нужный момент хватало смелости. Но она так хорошо легла на ночь, туман и красное свечение у шеи, что Артём не сумел её прогнать.

— Брод здесь, — шипел тем временем тощий, с сетью в руках. — Мальчишка сказал.

— Мальчишка соврёт, — отозвался другой. — Они всегда врут.

— Он не врёт. Он боится.

— Тем более соврёт.

— Слушайте, — сказал высокий, стоящий в центре, и все замолчали. Голос у него был густой и неторопливый, как у человека, привыкшего, что его слушают. — Дело простое. В лавке орки. Орки торгуют. Торговля это деньги. Деньги лежат в ящике. Ящик под прилавком. Мы заходим, берём ящик, уходим. Никого не трогаем.

— А если трогают нас?

— Тогда тоже никого не трогаем.

— Как это?

— Я сказал, что не трогаем.

— Сом, — сказал кто-то тоненьким голосом, — а они зелёные.

— Знаю.

— Они зелёные и большие.

— Знаю.

— Мы же будем сидеть на деньгах.

— Мы будем стоять на деньгах, — поправил Сом. — Сидеть будем потом, в трактире.

Артём вжался в камыши и понял, что должен что-то сделать. Прямо сейчас. Немедленно. Пока они не пошли к лавке. Он закрыл глаза, вдохнул, выдохнул и вышел из камышей.

— Господа, — сказал он.

Шесть голов повернулись одновременно.

В тумане, в красном свете ошейника, с растрёпанными волосами и мокрым ботинком Артём выглядел, должно быть, как что-то среднее между утопленником, привидением и очень плохим священником.

— Добрый вечер, — продолжил он, чувствуя, как голос сам собой становится ровным и приветливым. — Вы уже определились с выбором? Могу помочь.

Повисла пауза.

— Это кто? — спросил тощий.

— Не знаю.

— Он светится.

— Вижу.

— Это светляк?

— Это очень большой светляк.

— Господа, — повторил Артём, делая шаг вперёд, — я представитель лавки. Хочу предложить вам альтернативу. Вместо того чтобы грабить, вы можете стать нашими... гм... партнёрами. Поставки, перевозка, склад. У вас лодки. У нас товар. Это взаимовыгодно.

— Что он несёт? — спросил Сом.

— Какое-то слово про товар.

— Партнёрами? — переспросил маленький с тоненьким голосом.

— Именно. Я готов обсудить условия. Только сначала развяжите мальчика.

— Какого мальчика?

— Вот этого. Он связан.

— А, — сказал Сом. — Этого.

Он повернулся к мальчику, посмотрел на него без всякого выражения, потом на Артёма.

— Вы что, правда хотите быть нашим партнёром? — спросил он.

— Разумеется.

— Из лавки?

— Из лавки.

— Орк?

— Человек.

— Ага, — сказал Сом. — Значит, хозяин.

Артём почувствовал недоброе.

— Я не...

— Хозяин, — повторил Сом и ухмыльнулся, показав два золотых зуба. — Парни, у нас хозяин. Сам пришёл. С деньгами.

— У меня нет денег.

— Пока нет, — согласился Сом. — Будут.

Дальше события пошли быстро и совершенно не по-героически.

Артём попытался отступить, но споткнулся о корень и сел в воду. Тощий с сетью набросил её на него, как на рыбу. Двое с дубинками подскочили, схватили под руки и поставили на ноги. Он вырывался, орал «Подождите! Мы не договорили!» и пытался объяснить про «взаимовыгодное сотрудничество», и ему аккуратно, без злобы, но очень ловко завязали рот грязной тряпкой.

— Тише, хозяин, — сказал Сом. — Никто тебя не обидит.

— Мммм!

— Нет, нет, мы вежливые.

— Ммм!

— Эй, — сказал маленький, — а он правда светится.

— Это светляк, — сказал кто-то из гребцов.

— Это не светляк, — возразил Сом, присматриваясь. — Это... ошейник.

Он наклонился и осторожно ткнул пальцем в красный обруч. Раздалось шипение. Сом отдёрнул руку и сунул обожжённый палец в рот.

— Колдовство, — сказал он с уважением.

— Ммм! — подтвердил Артём.

— Значит, у нас дорогой хозяин, — сказал Сом. — С магией. Парни, берём обоих.

Их усадили на дно лодки, спиной к спине: Артёма и мальчишку. Мальчик, которого звали, как выяснилось, Тим, дрожал мелкой дрожью и косился на Артёма расширенными глазами, в которых было всё, что можно было сказать о его мнении о героях, которые приходят из тумана.

— Ммм, — виновато сказал Артём сквозь тряпку.

— Ммм, — мрачно ответил Тим.

Лодки оттолкнули от берега. Весла плеснули. Туман сомкнулся за кормой, и берег с лавкой исчез, как будто его и не было.

Ошейник нагревался с каждым взмахом весла: лодка уносила его всё дальше от белых камней, и железо жгло шею всё злее, а каждый новый взмах отзывался в горле тупой тянущей болью.

«Это я должен был всех спасать», — подумал Артём, глядя на тёмную воду.

Довольно скоро он понял, что его план провалился окончательно.

Не потому, что его поймали: это было закономерно. А потому, что разбойники, оказывается, не умели грести. Лодка шла по кругу, одно весло постоянно задевало камыши, второе скользило по поверхности, и два разбойника, сидевшие на вёслах, громко ругались друг на друга.

— Ты налево!

Одно весло взлетело над водой и шлёпнулось обратно, окатив всех брызгами.

— Я налево!

— Это направо!

Маленький разбойник на корме вытер лицо рукавом.

— Это налево, если смотреть оттуда!

— Откуда оттуда?

Лодка неторопливо описала ещё один круг.

— Откуда ты смотришь!

— Я смотрю туда!

Гребец справа в сердцах ударил веслом по воде.

— Значит, налево!

Сом молча сидел на носу и смотрел в туман. Пальцы его сжимали рукоять ножа так сильно, что костяшки побелели. Он не вмешивался. Он думал. И Артём понял, что именно этот человек, ни разу не повысивший голос, был опасен по-настоящему, а остальные просто путались в собственных вёслах.

— Сом, — шепнул тощий, — а мы куда плывём?

— В Серую протоку.

Сом даже не повернул головы.

— Это где?

— Там, где мы прячемся.

Тощий почесал затылок.

— А далеко?

— Нет.

Лодка чиркнула бортом о камыши.

— А мы туда плывём?

— Нет.

Тощий открыл рот, закрыл и посмотрел на Окуня.

— Почему?

— Потому что Окунь неправильно гребёт, — сказал Сом, не оборачиваясь.

Окунь, тот самый маленький, с тоненьким голосом, обиженно шмыгнул носом.

— Я стараюсь...

— Знаю.

Артём молча зажмурился. Он готов был сидеть так всю ночь, лишь бы не слышать больше этой гребли, но тут одно из вёсел ударилось о какое-то препятствие, лодка накренилась, и красный свет ошейника ударил по туману, как маяк.

— Вот оно! — сказал один из гребцов.

— Что?

— Берег. Вижу.

— Нет, это он светится.

— Он светится, потому что берег рядом?

— Он светится, потому что он светится.

— Сом, — сказал тощий неуверенно, — а нас видно?

Сом поднял голову. Красное пятно ошейника растекалось по туману, как капля вина в воде, и, как совершенно ясно понял Артём, было видно, наверное, с обоих берегов реки. Включая тот, где стояли палатки Келлена. И тот, где стояла Дарка.

— Заткни его, — коротко сказал Сом.

— Чем?

— Накрой.

Тощий набросил на Артёма мешок. Свет погас. Стало темно, душно и очень пахло рыбой.

А потом сквозь мешок до Артёма донёсся звук, который он не перепутал бы ни с чем на свете.

Тихое, короткое, ровное «ш-ш-ш», с которым стрела разрезает воздух.

— Ай! — вскрикнул кто-то.

Раздался глухой стук, плеск, чей-то вопль, лодка качнулась. Второй свист. Третий. Что-то ударило в борт, и борт вздрогнул, как живой.

— Нападение!

— Откуда?!

— Из тумана!

— Гребите!

— Мы гребём!

— Гребите правильно!

Стрела вошла в дерево над самым ухом Артёма. Он успел подумать: «Только бы в меня не попала», и тут же с облегчением вспомнил, что на нём мешок, а Дарка стреляет не по людям, а по вещам, которые собирается сохранить.

— Руки вверх! — раздался в тумане голос.

Голос был женский, низкий, ровный и очень спокойный. Таким голосом говорят люди, которые уже решили, чем всё закончится.

— Кто это?! — крикнул Сом.

— Хозяйка.

— Чья?

— Того, кого вы увезли.

— Мы не знаем...

— Тогда сейчас узнаете.

Из тумана на лодку обрушилась тёмная тень. Лодка накренилась. Раздался глухой удар, потом чей-то крик, плеск воды, брань, звон. Артём почувствовал, как мешок сползает с головы и в глаза ударяет серый, мутный свет.

На корме лодки стояла Дарка.

Она была мокрая до пояса, с мокрой косой, прилипшей к шее, и с веслом в руках. Лук висел за спиной. Лицо было спокойное и страшное. На ногах у неё лежали два бандита, ещё один барахтался в воде, а Сом, стоявший у носа, тянул из-за пояса нож и смотрел на неё широко раскрытыми глазами.

— Подожди, — сказал он. — Мы же договорились...

— Ни о чём мы не договаривались.

— Я просто...

— Брось нож.

Сом бросил. Нож булькнул и ушёл на дно. Дарка, не меняя выражения лица, ударила его веслом под колени, и он осел на днище лодки с видом человека, которого неожиданно лишили почвы под ногами.

— Окунь, — сказала она, не глядя на маленького разбойника, который попытался нырнуть за борт, — сядь.

Окунь сел.

— Ты, — сказала она тому, что барахтался в воде.

Тот вынырнул, вылез на корму и покорно сел рядом.

— Остальные.

Остальные сидели, как были: тощий с сетью в руках, двое с вёслами и один мокрый, с разбитым носом. В лодке стало тесно и очень тихо.

Дарка перешагнула через них, подошла к Артёму и опустилась на корточки.

— Ты ранен? — спросила она.

— Ммм!

— А, — сказала она, срывая с него тряпку. — Говори.

— Я хотел всех спасти! — выпалил Артём.

Дарка молча посмотрела на него.

— Это было героически, — торопливо продолжил он. — Я вышел из тумана. Я предложил им сотрудничество. Я пытался освободить мальчика.

— Ты сидел связанный.

— Но я отвлёк.

— Нет.

— Я отвлёк внимание. Пока вы...

— Я нашла тебя быстро, — сказала Дарка. — Ты светился, как костёр.

— Это ошейник.

— Я видела.

— Он...

— Я знаю.

— Но это же было...

— Артём, — сказала она, и в голосе её впервые за всё время появилась усталая, надтреснутая нота. — Ты стоял связанный в грязи.

— Я спасал мальчика.

— Мальчик тоже связан.

Тим, сидевший рядом, молча кивнул.

— Ну и что? — сказал Артём. — Я старался.

— Ты был громким.

— Я был героичным.

— Ты был громким, — повторила Дарка, перерезая верёвки на его запястьях.

Руки у неё дрожали. Совсем чуть-чуть, так, что Артём заметил это, только когда она провела пальцем по его кисти, проверяя, нет ли ссадин.

— Дарка, — сказал он.

— Что?

Дарка стянула с рукава прилипший камышовый лист и бросила за борт.

— С тобой всё в порядке?

— Да.

— Ты вся мокрая.

— Я плыла.

Он невольно посмотрел на её мокрую рубаху и тут же перевёл взгляд на воду.

— Ты умеешь плавать?

— Теперь да.

Разбойников она связала их же сетью и обрывком каната, быстро и аккуратно, как вяжут добычу. Потом встала, не глядя на него, развязала мальчика, поставила его на ноги и подтолкнула к борту.

— Тим, — сказала она. — Я тебя узнала. Ты брат Лины.

Мальчик, который до этого не издавал ни звука, разрыдался. Громко, всхлипывая, вцепившись обеими руками в рукав её рубахи.

— Они... они сказали, что убьют... если я не покажу... они схватили меня, когда я ловил рыбу...

— Знаю, — сказала Дарка. — Всё. Всё закончилось.

— Они хотели украсть деньги из лавки.

— Не украдут.

— А вы... а он... — Тим повернул заплаканное лицо к Артёму. — А он правда пришёл меня спасать?

В лодке стало тихо.

— Правда, — сказала Дарка после паузы. — Правда пришёл.

— Спасибо, — прошептал Тим. — Вы очень храбрый.

— Я... — начал Артём и замолчал.

Что-то горячее и неожиданное подступило к горлу. Он посмотрел на мальчика, на разбойников, на Дарку, и понял, что смеяться уже не может.

— Ну, — сказал он. — Я старался.

Берег показался нескоро, и встретили их сразу несколько человек. Красное пятно в тумане на берегу заметили сразу: Тала подняла тревогу, едва оно вспыхнуло на воде, а Дарка ушла по реке, не дожидаясь приказа.

Ракх стоял у воды с палкой в руке, прямой и неподвижный, как придорожный столб. За его спиной выстроились Горх с двумя воинами, Тала и Рох с луками. Мурк, растрёпанный и заспанный, прыгал на месте в одной рубахе, потрясая бубном. Зуг, прижимая к груди одеяло, смотрел круглыми глазами.

— Живой? — выдохнул Мурк, едва лодка ткнулась носом в песок.

— Живой, — сказал Артём.

— Что с тобой было?

— Потерялся. А потом меня похитили.

— А кто они?..

— Это разбойники. Речные. Они хотели ограбить лавку.

Горх подошёл к лодке, окинул взглядом шестерых мрачных, мокрых, связанных людей и коротко кивнул, будто отметив про себя что-то важное.

Ракх шагнул вперёд. Остановился. Посмотрел на разбойников, на Дарку, на Артёма, потом достал свою палку с зарубками и сделал новую насечку.

— Пост номер три, — сказал он.

— На месте, — сказала Дарка.

— Я видел, что не на месте.

— Я спасала имущество.

— Ты пялилась.

— Я спасала.

— Сначала пялилась, потом спасала.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал Ракх. — Это разное. Но на этот раз я не буду записывать в провинности.

Дарка быстро отвернулась.

На берегу, в нескольких шагах от них, стоял Келлен.

Он появился неслышно, как умел только он, с лампой в руке и тёмным плащом, наброшенным поверх рубашки. Рядом с ним переминались Тобиас и Пейр, а за ними двое стражников с копьями. Лицо Келлена, освещённое снизу, казалось спокойным и чуть усталым, как у человека, которого разбудили среди ночи по пустяковому делу.

— Господин Яма, — сказал он. — Надеюсь, вы не пострадали.

— Нет, — ответил Артём. — Спасибо.

— Я видел свет. Решил, что стоит узнать, не нужна ли помощь.

— Не нужна.

— Вероятно, вам понадобится помощь с задержанными, — сказал Келлен, кивая на разбойников. — У милорда есть и тюрьма, и судья, и очень внимательные люди, которые умеют разговаривать с такими. Если позволите, мои стражники...

— Нет, — сказал Ракх.

Все повернулись к нему.

— Это наша лавка, — сказал Ракх негромко, но так, что стало слышно в самых дальних камышах. — Это наши люди. Это наши пленные. Мы сами решим, что с ними делать.

— Конечно, — сказал Келлен. — Разумеется. Я просто предложил.

— Спасибо. Не надо.

— Как скажете, десятник.

Келлен слегка поклонился и отошёл, не оборачиваясь. Артём поймал на себе его короткий взгляд, ровный и внимательный, и понял, что именно в эту секунду в какой-то книжке записалась ещё одна строчка. Про Ракха, про лавку и про то, как легко орки готовы защищать своих.

«Нужно сказать Ракху, — подумал он. — Чтобы он записал в ответ».

Тим, сидевший на песке с одеялом, которое ему принёс Зуг, вдруг поднял голову.

— Мне надо домой, — сказал он. — Мама с ума сойдёт.

— Мы проводим, — сказала Дарка. — Утром. Сейчас туман.

— Они обещали, что не отпустят, — всхлипнул Тим. — Пока вы не отдадите деньги.

— Больше ничего не обещают.

Дарка встала над разбойниками, скрестила руки на груди и очень внятно, без выражения, произнесла:

— Слушайте внимательно. Вы приплыли к нашей лавке, чтобы ограбить её. Вы схватили ребёнка. Вы схватили человека, который ходит под моей охраной. Вы пытались убежать на лодке, которая плавает по кругу. Если ещё хоть раз я увижу вас рядом с этим берегом, я забуду, что у вас есть лодки.

Сом поднял голову.

— Мы понимаем, — сказал он тихо.

— Хорошо.

— Мы просто...

— Не хочу знать.

— Мы бедные люди.

— Все бедные, — сказала Дарка. — Но не все воруют.

Она развернулась и пошла прочь. На ходу бросила через плечо:

— Ракх, под стражу. До утра. А утром староста решит.

— Записано, — сказал Ракх и сделал ещё одну насечку.

Артём поднялся, отряхнул мокрые штаны и пошёл следом.

Она остановилась у пригорка, в тени ивы, и стояла так, спиной к нему, пока он не подошёл вплотную.

— Спасибо, — сказал он.

— Не надо.

— Нет, надо. Ты меня спасла.

— Я охраняла товар.

— Дарка.

Она молча повернулась. Лицо у неё было мокрое. Артём не мог понять, от реки или от чего-то другого.

— Ты исчез ненадолго, — сказала она хрипло. — Совсем. Я смотрела на лавку, на шалаши, на тебя, потом отвернулась, чтобы проверить мост, а когда повернулась, тебя не было.

— Я вышел умыться.

— Видела.

— Заблудился в тумане.

— Это было глупо.

— Очень глупо, — сказала Дарка. — И я искала тебя недолго, но мне показалось, что прошёл час.

Она выжала край мокрой косы, и вода зашуршала в траве. Он не знал, что сказать.

— Я думала, ты ушёл, — сказала она ещё тише. — В смысле совсем. Как будто ты просто... вернулся туда, откуда пришёл. Без предупреждения. Как упал.

— Не уйду, — сказал Артём. — Куда я денусь?

— Не знаю.

— Мне некуда.

— Это не причина.

— А какая причина?

Она молчала. На ресницах у неё блестели крошечные капли, и в этом сером предрассветном свете она казалась очень молодой и очень усталой.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Но если ты ещё раз исчезнешь, я тебя убью.

— Принято.

— Я серьёзно.

— Я понял.

— Слуга без хозяйки это...

— Самовольство.

— Да.

Она шагнула к нему, быстро, как бросаются в воду, обхватила его руками и уткнулась лицом в плечо. Не обняла, а именно уткнулась, коротко и неловко, как делают те, кто никогда не умел этого делать. Артём замер. Потом осторожно положил ладонь ей на спину.

— Спасибо, — сказал он.

— Я не... — начала она и осеклась. — Это не... Я просто проверяла имущество.

— Конечно.

— Оно целое.

— Целое.

— Тогда всё.

Она отстранилась так же резко, как подошла, вытерла лицо рукавом и посмотрела куда-то поверх его плеча.

— Спокойной ночи, слуга, — сказала она.

— Спокойной ночи, хозяйка.

— Если я услышу ещё хоть один звук из твоего шалаша, я лично вынесу Мурка в реку.

— Понял.

Она повернулась и пошла обратно на пригорок, прямая, мокрая и злая, и ни разу не обернулась. Артём ещё какое-то время стоял у ивы, пока на пригорке не скрипнула ветка: хозяйка делала вид, что не смотрит. Через час он лёг обратно в шалаш и долго смотрел в крышу из шкур. Рядом храпел Мурк, и откуда-то издалека, от палатки Келлена, донёсся тихий ровный скрип пера. Артём закрыл глаза и впервые за ночь заснул.