Я покорю этот проклятый мир!

Глава 1

Я сидел в «Тихой чашке» и в который раз ловил себя на том, что смотрю на Илону дольше, чем нужно. Розовый пучок с палочкой для зелий качался в такт её движениям, пальцы с облупленным синим лаком колдовали над кофемашиной. Каждый раз, когда она варила эспрессо, даже такой хаос, как я, замирал, делая вид, что мир — не чёртова бессмыслица.

— Будь я пробуждённым, Илона... — я постучал пальцем по стойке, — да я бы уже весь мир под себя подмял.

Она фыркнула, не оборачиваясь:

— Ага. План — огонь, осталось только пробудиться.

— Вот именно. Осталось только пробудиться. — Я глотнул тёплый кофе. — И тогда...

И осёкся.

Мир щёлкнул, как перегоревшая лампочка. Воздуха нет, тела нет, только огрызок сознания в чёрной вате, а перед ним — белые буквы скучным системным шрифтом.

[Обнаружен субъект, соответствующий скрытому критерию]

[Класс: Владыка. Присвоен]

Какой, назрен, класс? Я что, пробудился?!

[Глобальная цель: стать повелителем мира. Прогресс: 0,00000001%]

А потом мир включили. Так же резко.

Джаз ударил по ушам — Армстронг запел «...and I think to myself...» — да чтоб тебя. Запах кофе и корицы шибанул в нос до слёз. Илона что-то говорила, но звука не было, только звон и эхо того сообщения, заевшего, как старая пластинка. Повелитель мира. Прогресс: ноль, запятая, хренова туча нулей, единица.

Пальцы сами вцепились в стойку. Дерево — липкое, прохладное. Чашка в другой руке выскользнула. Я тупо смотрел, как она летит, медленно, будто во сне. Треск. Осколки веером, кофе растёкся тёмной лужей. Плитка под ногами оказалась щербатой, вся в пятнах от старых луж, которых я раньше не замечал.

— Макс? — голос Илоны пробился сквозь звон. Она уже не улыбалась: турка брошена, Илона вцепилась в край стойки так, что костяшки побелели. Янтарные глаза смотрели, будто я прямо при ней рассыпаюсь на куски. — Эй, Макс, ты чего?

Она же видела. Семь лет среди людей, которые вот так замирают, чтобы через секунду проснуться пробуждёнными.

Я молча уставился на свои руки. Татухи на пальцах — линии, формулы, дурацкие крылья между костяшками, ногти чёрные, кольца потускневшие. Мои руки, но будто их кто-то взял напрокат и вернул без предупреждения. Чужие. Эхо свербело под черепом: «Глобальная цель: стать повелителем мира. Прогресс: 0,00000001%».

— Макс? — Илона почти кричала.

Я поднял глаза. Она ждала, растерянная, без привычной иронии. Я открыл рот и ляпнул, уже не думая, кто может услышать:

— Я… Владыка?

Слово вывалилось картонное, из дешёвого комикса. Не лезло в эту кофейню с её запахом кофе, разбитой чашкой и жужжанием холодильника. Система молчала, интерфейс пропал.

Илона вытаращилась. А потом заржала — в голос, хрипло, так что я вздрогнул. Она легла грудью на стойку, розовый пучок трясся, студенты у окна обернулись.

— Владыка? — выдавила она сквозь смех. — Ты? Владыка?

Отсмеявшись, Илона вытерла глаза, вылезла из-за стойки с салфетками и села на корточки собирать осколки. Один, с синим ободком, повертела в пальцах. Я заметил у неё на кроссовке зеленоватую слизь — точь-в-точь как у студента, — и хмыкнул про себя: они что, всем кафе по одним и тем же данжам лазят?

— Так, давай по порядку, — голос её стал тихим и настойчивым. — Что значит «Владыка»? Ты о чём вообще?

— Мне класс присвоили, Илона.

— Класс? Вот так внезапно, посреди белого дня?

— Знаю.

— И какой?

Я вдохнул, ощущая запах мокрых салфеток и кофе.

— Я же сказал. Владыка.

Во второй раз слово прозвучало тише, но тяжелее. Илона замерла.

— Владыка… — повторила она, пробуя на вкус. — Звучит как дешёвое фэнтези.

— Спасибо за поддержку.

— Да не за что.

Она выбросила осколки и вернулась за стойку, но я видел — не успокоилась. А я сидел, потёр кулон-замок и криво усмехнулся. Владыка, ага. Ну-ну. Холодильник умолк, и в тишине стало слышно, как тикают чьи-то наручные часы.

Значит, теперь у меня есть интерфейс?

Я тупо уставился в стену, заметив пятно облупившейся штукатурки — вылитая Австралия. Ладно, интерфейс. Напряг лоб, вытянул руку, скрючил пальцы в жесте «призываю магическое окно».

— Статус. Меню. Интерфейс. Настройки. Хелп. Абракадабра. Сим-сим, откройся!

Кофемашина шипела, Илона смотрела как на дебила. Я ещё и в ладоши хлопнул. Студенты заржали в голос.

Илона вздохнула протяжно, с закатыванием глаз.

— Ты дурака кусок. Ты реально с Системой вслух договариваешься? «Сим-сим»? Серьёзно?

— Ну, я пробую разные варианты…

— Выглядишь как идиот. Десять лет, Макс, десять лет ты мне жужжал, как пробуждённые интерфейс вызывают. А теперь хлопаешь в ладоши, как цирковая обезьяна.

— Я…

— Мысленно! — перебила она. — Не вслух и не пляски с бубном. Просто представляешь, как вспоминаешь, что у тебя есть рука. Нейроинтерфейс, твои собственные слова! А ты орёшь «абракадабра»!

Я потёр лицо. Ладно, мысленно. Просто подумать. Как руку поднять. Я закрыл глаза и сделал вдох. Не «открыться», а просто — оно есть.

И оно открылось.

Полупрозрачное, будто вытканное из воздуха, на самой границе зрения. Слегка пахнуло озоном.

— Получилось, — говорю.

— Вижу. У тебя рожа изменилась.

Я мысленно ткнул в «Статус».

[Имя: Максим. Уровень: 1. Опыт: 0%. Класс: Владыка]

— Ну? — Илона перегнулась через стойку.

— Уровень — один. Опыт — ноль. Владыка.

— Звучит как кличка толстого, ленивого кота.

Я промолчал, вчитываясь в строку ниже.

[Цель: стать повелителем мира. Прогресс: 0,00000001%. При бездействии или отказе класс заменяется на «Балабол».]

В животе поселился холодок.

— Чего завис?

Я прочитал вслух. Илона замерла, глаза стали круглыми, а потом как заржёт — лбом об стойку, колотя ладонью.

— Система тебя раскусила с ходу! Десять минут — и готовый диагноз! «Я бы миром правил», а она такая: «Ну докажи, или получи клеймо балабола навечно»!

— Ладно, — я потёр переносицу. — С этим потом.

Я перешёл во вкладку «Навыки». Там была лишь одна строка.

— «Приказ». Откат — 24 часа. Отдать прямой приказ живому существу. Цель обязана подчиниться. Нельзя приказать навредить себе.

Илона тут же перестала улыбаться. Машинально схватила тряпку, протёрла и без того чистую стойку.

— Приказ. Любому. И он подчинится.

— По описанию — да.

— А что приказать-то можно?

— Не сказано. Только не вредить себе. Значит, вероятно, всё остальное.

— И сутки отката. Особо не развернёшься.

— Значит, надо действовать с умом.

Илона фыркнула. Прямой контроль. Слова, которые становятся реальностью. Я потёр кулон-замок, в голове закрутились варианты.

— Тестить надо.

— На ком? — она вскинула бровь. — Только не вздумай на мне.

— И не собирался.

— Вот и ладушки.

Я закрыл интерфейс и оглядел зал. Полупусто. Мужик с ноутбуком застыл, на экране крутилась заставка — ни одной вкладки. Студенты у окна лениво болтали, и один из них — качок в толстовке с полустёршимся гильдейским значком — обернулся. Мы уставились друг на друга.

— Макс? — голос Илоны пробился сбоку.

Студент сдвинул брови, бросил телефон на стол, развернулся всем корпусом. Внутри меня вспыхнуло знание — естественное, как дыхание. Система вложила его молча.

— Макс! — Илона повысила голос.

Студент поднялся, буркнул приятелю и шагнул ко мне. «Сейчас этот крашеный огребёт». Крашеный — это я.

— Эй, ты, — голос хриплый, — чё уставился?

Я медленно поднял руку, направив пальцы прямо на него. Илона ахнула. Студент сделал ещё шаг, сжимая кулаки, но тут мои глаза загорелись — тепло, а не боль, синий свет по краям зрения. Тень моей руки на полу получила синий отсвет.

— Слушай своего Владыку.

Голос прозвучал незнакомо: тяжёлый, каждое слово — бетонная плита. Воздух сгустился, джаз на мгновение заело.

Глаза студента вспыхнули синим — точь-в-точь как у меня, — и его лицо обмякло. Эмоции отключили разом. Он застыл с поднятой для шага ногой, с плетьми-руками и приоткрытым ртом, в уголке которого застряла крошка от круассана.

— Твою ж… — выдохнула Илона.

Приятель студента вскочил:

— Димон! Ты чего, Димон?!

Но Диман молчал. Стоял столбом с пустыми глазами, в которых медленно гасла синева. И смотрел прямо на меня, ожидая приказа.

И что же ему приказать?

Глава 2

Я всё ещё держал руку поднятой, чувствуя, как в пальцах гудит остаточное напряжение — будто через них пропустили ток и забыли заземлить. Студент стоял столбом в паре метров от меня. Ждал. Просто ждал, как кукла, у которой вынули заводной механизм и теперь осталось только дёргать за ниточки.

У его приятеля лицо вытянулось, как у рыбы, которую выбросило на берег и которая ещё не поняла, что дышать больше нечем.

— Димон, ты чего? — голос у него сел, дал петуха. — Эй, Димон!

Димон молчал. Илона за моей спиной, кажется, вообще дышать перестала. Я слышал только, как она медленно опустила турку на подставку — осторожно, будто боялась спугнуть момент.

А я стоял и смотрел на этого застывшего качка. Мысль пришла откуда-то из глубин подсознания — глупая, совершенно идиотская, но в ней было столько чистого, детского абсурда, что я не смог удержаться. Если уж тестировать абсолютную власть над живым существом — так пусть это будет хоть весело. Илона оценит. Или запишет меня в список клиентов, которым надо подмешивать в кофе успокоительное.

Я выпрямился, чувствуя, как губы сами расползаются в ухмылке. Склонил голову набок — этакий благодетель, снизошедший до простого смертного. Голос сам набрал нужную глубину, будто кто-то крутанул ручку басов:

— Станцуй чечётку.

На секунду повисла звенящая тишина. Приятель Димона моргнул и открыл рот, явно собираясь выдать что-то в духе «ты что, больной?», но не успел.

Димон дёрнулся.

Сначала едва заметно — подбородок качнулся, плечи дрогнули. А потом его будто подключили к розетке. Нога, что висела в воздухе, со стуком опустилась на пол, и по плитке пошла дробь — каблук-носок, каблук-носок, с каким-то совершенно неестественным, механическим ритмом. Руки он вытянул в стороны, как канатоходец, и начал отбивать чечётку с таким остервенением, будто от этого зависела его жизнь.

Звук стоял — грохот подошв по щербатой плитке, шарканье, дробь. Крошка от круассана слетела с губ и улетела куда-то под столик. Димон плясал, и лицо у него при этом оставалось абсолютно пустым — ни злости, ни растерянности, только сосредоточенность робота, выполняющего программу. Каблук-носок, каблук-носок, разворот на девяносто градусов — и снова дробь, теперь уже спиной к стойке.

Илона за моей спиной всхлипнула — и тут же зажала рот ладонью. Я обернулся: она согнулась пополам, плечи трясутся, розовый пучок с палочкой ходит ходуном, а из-под ладони вырываются сдавленные, какие-то даже неприличные звуки. То ли смех, то ли икота, то ли всё сразу. Из глаз брызнули слёзы, она попыталась вытереть их тыльной стороной ладони и чуть не смахнула чашку со стойки.

— Макс, — выдавила она сквозь пальцы, задыхаясь, — ты… ты… господи, я сейчас умру…

Я и сам усмехнулся — криво, но уже не сдерживаясь. В конце концов, сколько можно ходить с постным лицом, когда перед тобой амбал в толстовке с гильдейским значком выбивает степ.

Приятель Димона наконец отмер. Он кинулся к своему другу. Рожа красная, глаза бешеные — ничего не понимает, а страх уже перешёл в злость. Он попытался ухватить Димона за плечи, развернуть к себе, встряхнуть:

— Димон! Эй! Ты чё творишь, ты чё?! Прекрати! Димон, мать твою, ты слышишь меня?!

Но Димон не слышал. Или, точнее, слышал — но не его. Он продолжал отбивать дробь, и когда друг попытался его остановить, просто дёрнул плечом — сильно, почти агрессивно, — и сбросил чужие руки, даже не сбавляя темпа. Каблук-носок, каблук-носок, ещё один разворот, и теперь уже друг отскочил, чудом не получив локтем в челюсть.

— Да что за херня тут происходит?! — заорал он и резко обернулся ко мне, тыча пальцем. — Это ты! Ты чё с ним сделал, крашеный, а?!

Я не ответил. Просто стоял и смотрел — теперь уже с холодным интересом, который пришёл на смену веселью. В голове сами собой прокручивались наблюдения: цель сохраняет физическую координацию и моторику, способна обходить препятствия, на внешние раздражители реагирует только в рамках приказа. Любопытно. Очень любопытно. Пальцы сами нащупали кулон-замок — привычка, от которой я вряд ли когда-нибудь избавлюсь.

Димон тем временем выбивал уже третью минуту. Дробь стала чуть менее чёткой, дыхание сбилось — грудная клетка ходила ходуном под толстовкой, а на лбу выступила испарина. Он всё ещё танцевал, но уже тяжело, с натугой, как будто мышцы начинали сопротивляться приказу. Каблук-носок — уже не так звонко, разворот — с заметным усилием, будто невидимые нити, за которые его дёргали, начали провисать.

А потом всё кончилось.

Димон замер на полушаге, покачнулся — и рухнул вперёд, едва успев выставить руки и упереться ладонями в колени. Спина вздымалась, как кузнечный мех, с губ срывалось тяжёлое, хриплое дыхание — с присвистом, будто он пробежал стометровку с полной выкладкой. Капли пота срывались с носа и звонко ударялись о плитку. Футболка под толстовкой потемнела от пота, а волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями. Он стоял так секунд десять, не меньше, пытаясь отдышаться, а его друг топтался рядом, протягивал руки и отдёргивал, не решаясь коснуться.

Илона наконец перестала смеяться и вытерла глаза. Улыбка ещё держалась на губах, но в глазах уже проступило что-то другое — цепкое, оценивающее. Она смотрела на Димона, потом на меня, и явно что-то просчитывала.

Плитка под ногами студента блестела от пота. Где-то в тишине снова зажужжал холодильник — и тут же умолк, будто тоже решил не вмешиваться. Джаз давно сменился на какую-то спокойную фортепианную пьесу, которая теперь звучала совершенно неуместно — как саундтрек к чужому фильму.

Димон выпрямился. Медленно, как старый механизм, которому давно пора на смазку. Грудь всё ещё вздымалась, но дыхание постепенно выравнивалось. Он поднял голову, и я увидел его глаза — уже не пустые и не синие, а налитые кровью, бешеные, человеческие. Осмысленные. Он смотрел прямо на меня, и во взгляде этом плескалась такая концентрированная ярость, что я невольно поёжился, хоть и постарался не показать виду.

— Ты… — выдохнул он. Голос хриплый, сорванный, будто он не танцевал, а орал три минуты без остановки. — Ты сейчас…

Он сплюнул — вязкая слюна шлёпнулась на пол рядом с лужицей пота — и снова уставился на меня. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Кажется, одна из гильдейских нашивок на толстовке оторвалась и висела теперь на одной нитке.

— Я сейчас тебе глаз на причиндалы натяну, нефорок, — прохрипел он, и от тона этого — тихого, злого, без крика, но с обещанием — у меня по спине пробежал холодок. — Я тебе. Лично. Своими руками. Глаз. На причиндалы. Натяну.

Илона перестала улыбаться. Её ладонь медленно скользнула куда-то под стойку — я знал, что там у неё лежит маленький инъектор с парализующей настойкой, на всякий случай. Мужик с ноутбуком в углу наконец захлопнул крышку и начал бочком пробираться к выходу, не сводя с нас круглых от ужаса глаз.

А Димон шагнул ко мне. Медленно. Тяжело. И пол под его мокрыми кроссовками предательски скрипнул.

Я вдруг осознал три вещи одновременно — с той кристальной ясностью, какая бывает только в моменты, когда адреналин выкручивают на максимум.

Первое: Приказ сработал идеально.

Второе: он только что закончился.

И третье, самое поганое: откат — двадцать четыре часа.

Илона за моей спиной кашлянула — негромко, но очень выразительно. Я знал этот кашель. Обычно он предшествовал фразам вроде «ты понимаешь, что ведёшь себя как придурок?» или «Макс, я тебя сейчас сама убью, чтобы другие не мучились». Я скосил глаза и увидел, как она плавным, почти незаметным движением вытащила из-под стойки руку с инъектором и положила её на столешницу.

— Думаю, тебе пора, — сказала она тихо, почти без выражения. Без паники, без смеха — спокойно, как говорят человеку, который засиделся в гостях и рискует нарваться на драку с хозяевами. Только взгляд у неё был — не обеспокоенный, а оценивающий. Она будто уже просчитывала, сколько придётся отмывать кофемашину после того, что сейчас случится.

Я перевёл взгляд на Димона. Он стоял в двух шагах — мокрый, злой, сжавшийся, как пружина, которую вот-вот сорвёт с креплений. И я принял, пожалуй, самое мудрое решение за весь сегодняшний вечер.

Медленно, очень медленно я поднял руки. Ладони раскрыты, пальцы растопырены — жест «сдаюсь, всё, нет претензий». На лице сама собой расползлась виноватая улыбка. Эта улыбка бесила мою мать в детстве, а теперь, видимо, предстояло проверить её эффективность на разъярённых пробуждённых качках.

— Слышь, Димон... — начал я примирительно. — Я это... переборщил малость, да?

Он не ответил. Только шумно втянул воздух через нос, раздувая ноздри. Я попятился. Медленно, шаг за шагом, не опуская рук и не сводя с него глаз. Стул позади меня отъехал с противным скрежетом.

— Мы же цивилизованные люди, — продолжал я, отступая к двери. — Пробуждённые, в конце концов. Что мы, не можем решить всё...

Договорить я не успел.

На руках Димона — от пальцев до локтей — внезапно полыхнуло. Сначала просто воздух задрожал, как над раскалённым асфальтом в июльский полдень, а потом по коже пробежали язычки пламени — оранжевые с синеватыми прожилками, живые, быстрые. Они скользили по пальцам, обтекали костяшки, лизали запястья, и в воздухе запахло палёной тканью — рукава его толстовки начали тлеть по краям. Я увидел, как от нашивки гильдии пошёл дымок, и эмблема скрутилась, обугливаясь.

Чёрт. Маг огня. Ну конечно. Потому что сегодняшний вечер просто не мог обойтись без мага огня.

Пламя плясало на его кулаках, отражаясь в глазах — теперь уже не красных от злости, а буквально горящих. Илона выругалась сквозь зубы — что-то короткое и очень нецензурное. Студент-приятель Димона, который до этого топтался рядом и всё порывался что-то сказать, шарахнулся назад, опрокинув стул окончательно. Даже мужик с ноутбуком, уже почти добравшийся до выхода, вжал голову в плечи и припустил к двери с такой скоростью, что едва не выбил стекло лбом.

— А ну стоять! — рявкнул Димон.

Голос у него прорезался злой, низкий, с металлом. Не просьба — приказ. И в этом «стоять» было столько обещания скорой и мучительной расправы, что у меня внутри всё сжалось в холодный комок. Откат Приказа — сутки. Других навыков нет. В кармане — только смятая купюра и телефон, на который всё ещё, наверное, сыплется реклама.

Так что я сделал единственное, что оставалось.

Я побежал.

Развернулся на пятках, толкнул стеклянную дверь плечом и вылетел на улицу. Колокольчик над входом жалобно звякнул и сорвался с крепления, покатившись по асфальту. За спиной что-то зашипело — звук, похожий на гигантскую сковородку, на которую плеснули маслом. Я инстинктивно пригнулся, и вовремя: над головой, буквально в паре сантиметров от макушки, пронёсся файерболл — шипящий, сгусток оранжевого пламени размером с хороший грейпфрут. Он ударил в фонарный столб впереди, разлетелся брызгами огня, и на асфальт посыпались искры. В воздухе запахло горелым железом и озоном.

Я не останавливался. Кроссовки стучали по тротуару, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна-единственная мысль: «Быстрее, быстрее, быстрее, он сейчас ещё один запустит, и тогда...»

Второй файерболл просвистел слева — я вильнул вправо, поскользнулся на чём-то мокром, чудом удержался на ногах. Огненный шар врезался в витрину закрытого книжного магазина, и стекло пошло трещинами, но выдержало. Третий пролетел так близко, что я почувствовал жар на шее — волосы сзади, кажется, слегка оплавились. Запах палёного догнал меня секундой позже, и я мысленно попрощался со своей причёской.

Но затем выстрелы прекратились.

Я пробежал ещё метров двадцать, прежде чем рискнул обернуться. Димон стоял на пороге кофейни, в дверном проёме, подсвеченный тёплым светом изнутри. Он тяжело дышал, согнувшись, уперев руки в колени — точь-в-точь как после чечётки, только теперь на нём добавилась копоть на лице и тлеющие рукава толстовки. Пламя на руках погасло, только кончики пальцев ещё чуть дымились, как огарки свечей. Рядом с ним маячила Илона — руки скрещены, поза напряжённая, но она не вмешивалась.

Я остановился метрах в пятидесяти от кофейни. Грудь ходила ходуном, в боку кололо, во рту стоял металлический привкус — то ли от адреналина, то ли от озона после файерболлов. Прохожие шарахались в стороны: какая-то женщина с коляской поспешно свернула в переулок, парень с багетом застыл с открытым ртом и, кажется, забыл, куда шёл.

Я выпрямился, поправил воротник куртки и широко улыбнулся. Самую малость нагло, но больше виновато — всё-таки надо было как-то разряжать обстановку. И, сложив ладони рупором, крикнул:

— Сорян! В следующий раз дам танец полегче! Вальс там, или польку! Выбирай сам!

Димон выпрямился. Медленно, с видимым усилием — видно было, что чечётка и файерболлы выжали из него все силы. Он поднял руку — не для нового заклинания, просто чтобы показать мне средний палец. Даже отсюда я видел, как палец дрожит от напряжения.

— Ты теперь на прицеле у гильдии Кречетов, крашеный! — проорал он в ответ. Голос сорвался на хрип, но злости в нём не убавилось. — Слышишь, нефор? У Кречетов! Мы тебя из-под земли достанем! Будешь у меня лично чечётку на углях плясать, тварь!

— Кречеты? — переспросил я, уже тише, ни к кому конкретно не обращаясь.

Димон хотел крикнуть что-то ещё, но вместо этого закашлялся — долго, надсадно, упираясь плечом в дверной косяк. Илона, стоявшая рядом, демонстративно закатила глаза и скрылась внутри кофейни, оставив его одного на пороге.

За спиной всё ещё слышался хриплый кашель и обрывки ругательств. Фонарный столб, в который попал первый файерболл, тихо потрескивал, роняя на асфальт редкие искры. Парень с багетом наконец захлопнул рот и пошёл своей дорогой, нервно оглядываясь. А я шагал сквозь вечерний город и чувствовал странную смесь — облегчение пополам с тревогой. Гильдия Кречетов. Прицел. Угли. Откат Приказа — двадцать три часа пятьдесят минут.

Что ж, первый день в статусе пробуждённого Владыки оказался насыщенным.

Я потёр кончики пальцев, на которых всё ещё зудело остаточное напряжение от Приказа, и подумал, что молоко я сегодня, кажется, опять не куплю.

Я зашагал прочь, и вечерний город медленно обволакивал меня своей привычной суетой — вот только теперь эта суета выглядела совершенно иначе. Раньше я просто шёл сквозь неё, погружённый в свои мысли о чужих рейдах и тактических ошибках, а теперь... теперь я смотрел на всё глазами пробуждённого.

На перекрёстке, прямо под фонарём, тускло мерцала лужа, в которую натекло что-то зеленоватое — я принюхался и уловил слабый запах болотной тины, какой бывает после схлопывания данжа C-класса. Раньше я бы просто обошёл и не заметил, а теперь понимал: здесь днём открывался временный разлом, и кто-то его уже зачистил. Вон и оплавленный бордюр — видимо, поработал маг огня, вроде моего нового друга Димона. Только этот был аккуратнее: ровный разрез, почти хирургический. Профессионал.

Я пересёк улицу, размышляя об этом новом зрении. Нет, мир, конечно, не стал другим — он всегда таким был, десять лет после Пришествия, — но я словно впервые открыл глаза. В витрине супермаркета, мимо которого я проходил, светилась неоновая вывеска: «Скидки на зелья бодрости второй свежести! При предъявлении гильдейского значка — третье в подарок». Зелья бодрости. Вторая свежесть. Господи, ещё вчера я бы просто скользнул взглядом и пошёл дальше, а сейчас смотрел и думал: а какая, интересно, у них первая свежесть?

На углу, у киоска с прессой, стоял парень в потёртой кожаной куртке и лениво перебирал пальцами, с которых срывались крохотные искры — он прикуривал сигарету, даже не доставая зажигалки. Обыденно, как в старом кино про будущее, которое уже наступило. Продавщица в киоске даже бровью не повела — только фыркнула, когда ветром сдуло газету, и поправила стопку «Данж-Вестника».

Я свернул в сквер, сокращая путь к дому. Фонари здесь горели через один, и полумрак казался уютным, почти домашним, но всё равно чужим — потому что теперь он был наполнен звуками и знаками, которых я раньше не замечал. Где-то в стороне тихо гудел генератор магического поля — такие ставили на подстанциях, чтобы стабилизировать реальность после крупных данж-схлопов. Я знал о них из репортажей, но никогда не слышал сам. А теперь слышал — низкий, вибрирующий гул, почти на грани восприятия, будто огромная пчела застряла в бетоне.

А впереди, в центре сквера, у старого фонтана, который не работал ещё с девяностых, собралась небольшая толпа. Человек двадцать, не больше — прохожие, парочка с собакой, несколько подростков с самокатами. Никто не толкался, не шумел — все стояли полукругом и смотрели вверх.

Я замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, привалившись плечом к фонарному столбу. С того места, где я стоял, было отлично видно, что происходит.

Девушка. Совсем молодая, может, лет двадцати, с длинными светлыми волосами, распущенными по плечам — в полумраке они казались почти белыми. Одета просто: джинсы, лёгкая куртка, кроссовки с развязанным шнурком. Обычная девушка, каких сотни. Вот только её руки, поднятые к небу, светились мягким золотистым светом, и с кончиков пальцев срывались искры — десятки, сотни искр, рассыпающихся в воздухе, как миниатюрный фейерверк. Она двигала ладонями плавно, будто дирижировала невидимым оркестром, и искры послушно складывались в картины.

Вот над фонтаном расцвёл огромный пион — лепестки переливались розовым и жёлтым, трепетали от ночного ветерка, хотя никакого ветра сейчас не было. Вот цветок осыпался дождём огоньков, и на его месте возник силуэт птицы — кажется, журавля, — который медленно, величественно взмахнул светящимися крыльями и поплыл по кругу. Девушка едва заметно улыбалась, сосредоточенная, но спокойная, и в её глазах отражались собственные искры.

Я залип. Честно, просто залип, забыв и про Димона, и про «Кречетов», и про откат Приказа. Было в этом что-то такое... правильное. Не боевое заклинание, не подчинение чужой воли, а просто красота. Просто умение, обращённое в искусство. Десять лет назад Пришествие разрушило мир, а теперь вот — девчонка в сквере рисует журавлей из магических искр, и никто не кричит, не бежит, не вызывает гвардейцев. Потому что это — нормально. Привыкли.

Толпа тихо ахала, когда журавль превратился в очертания замка, а затем в корабль с поднятыми парусами. Подросток с самокатом задрал голову и открыл рот — самокат тихо звякнул, коснувшись асфальта рулём. Парочка с собакой стояла, держась за руки, и девушка что-то шептала парню на ухо, а тот кивал, не отрывая взгляда от светового шоу. Собака сидела, наклонив голову набок и смешно навострив уши, будто тоже любовалась. Кажется, это был корги.

Я усмехнулся. Ведь и правда — мир изменился окончательно и бесповоротно. Магия стала частью повседневности: ей прикуривают, ей рисуют, ей развлекают прохожих. Ей моют витрины — я видел как-то, как парень-гидромаг настраивал водяную струю так, что она тёрла стекло ровными кругами. Ей готовят кофе — Илона, бариста-алхимик, варила кофе с дополнительными эффектами, и это тоже была магия, просто бутылочная. Ею зарабатывают, воюют, лечат, и вот теперь — ею рисуют в воздухе журавлей. А где-то там, в глубине данжей, кто-то ещё пытается проходить их «молотком», даже не задумываясь, что можно «скальпелем». Да что там — можно вообще без оружия, просто договориться. Или приказать.

Приказать.

Я перевёл взгляд на свои руки, лежащие в карманах куртки. Пальцы всё ещё подрагивали — то ли от остаточного адреналина после погони, то ли от эха того странного ощущения, когда чужое сознание подчинилось моей воле. Это было... мощно. И жутковато. Но главное — работало. И теперь, глядя на девушку-искру, которая так легко управлялась со своим светом, я вдруг отчётливо понял: у меня тоже есть способность.

Я могу ходить в данжи.

Мысль эта обожгла, как глоток горячего кофе. Данж. Настоящий, с мобами, ловушками и схлопыванием. С опасностью, из которой не выйдешь, просто переключив вкладку. С ресурсами, опытом, уровнями — всем тем, о чём я столько читал, но никогда не пробовал сам. Я ведь столько раз говорил Илоне: «Будь я пробуждённым, я бы...». И вот теперь — будь я пробуждённым. Уже. Прямо сейчас.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь — уже не криво, а как-то по-новому, с предвкушением. Страх никуда не делся — где-то в животе он сидел холодным комком, — но интерес, который я почувствовал ещё в кофейне, разгорался всё ярче. Я теперь часть этого мира. Не просто зритель в зале, а игрок на сцене. И завтра я сделаю первый ход.

Девушка тем временем опустила руки. Искры погасли, корабль рассыпался звёздной пылью и растаял в ночном воздухе. Толпа захлопала — искренне, без дежурной вежливости. Кто-то бросил в раскрытую сумку мятую купюру, кто-то просто улыбнулся и пошёл дальше. Девушка устало заправила прядь за ухо — теперь я видел, что она запыхалась, на лбу блестели капельки пота, — и села на бортик фонтана, свесив ноги. Корги подбежал к ней и ткнулся носом в ладонь, за что получил дружеское почёсывание. Хозяйка собаки рассмеялась и потянула поводок.

Я отлепился от столба и пошёл дальше. Сзади ещё слышались обрывки разговоров: «...да я бы тоже так хотел, но у меня только камень точить...», «...а она из какой гильдии, не знаешь?..», «...красиво, как в старых фильмах...». Голоса таяли, смешиваясь с гулом города.

Завтра. Завтра я пойду в данж. А сегодня — домой. И, может быть, всё-таки купить молока, если магазин ещё открыт. Пробуждённому Владыке, знаете ли, тоже нужно с чего-то начинать своё мировое господство. Хотя бы с полного холодильника.

Глава 3

Вечер следующего дня встретил меня серым небом и запахом подгоревшей яичницы — соседка сверху, кажется, опять забыла про сковородку. Я стоял на пороге подъезда, вдыхал прохладный воздух пополам с гарью и пытался убедить себя, что это не дурное предзнаменование. Получалось так себе.

Спальный район выглядел именно так, как должен выглядеть спальный район на окраине города, пережившего Пришествие: облупившиеся панельки, ржавые качели во дворе, покосившийся турник, на котором сушился чей-то наполовину прожжённый плащ — видимо, после особо неудачного рейда. На лавочке у подъезда дремал бомж в гильдейской робе не по размеру — то ли бывший рейдер, то ли просто стильный мужчина. На детской площадке, где когда-то была песочница, теперь зияла оплавленная воронка, прикрытая ржавым листом жести. Местные к таким вещам привыкли: если воронка не дымится и из неё не лезут мобы — можно не обращать внимания.

А я стоял у входа в подвал. Обычная железная дверь, крашеная облупившейся коричневой краской, с ржавыми разводами по низу. Табличка «Убежище № 14» давно выцвела, а поверх неё кто-то намалевал баллончиком: «Данж, не входить». Кто-то другой приписал снизу: «Е-шка, можно». А третий добавил нецензурное уточнение, которое я про себя повторять не стал.

Это был «вечный» данж. Стабильный, вросший в реальность, как клещ в собачью шкуру. Десять лет он сидел в этом подвале. Е-ранг — самый низкий, почти безопасный, чуть опаснее драки с пьяным соседом. Сюда изредка забредали новички-одиночки, но в основном данж пустовал: серьёзные гильдии на такую мелочь не разменивались, а новичков обычно перехватывали ещё на подходе — брали под крыло, ставили в строй, прокачивали с подготовленным отрядом. Система работала как часы: пробудился — получил приглашение — пошёл в рейд с наставниками. Безопасно, эффективно, скучно.

Но я, как обычно, решил пойти другим путём.

Я потёр замёрзшие руки и бросил взгляд на свой пояс. Там, в самодельных ножнах из старой кожи висели два кухонных ножа. Обычных, из супермаркета, с пластиковыми рукоятками и слегка сточенными лезвиями. Один я взял из дома, второй пришлось одолжить у соседа — своего у меня не нашлось, потому что я, как выяснилось, вообще не особо готовлю. Сосед посмотрел на меня странно, но нож дал. Хороший сосед, жаль, если я не вернусь и нож пропадёт в желудке какого-нибудь подвального слизня.

Я усмехнулся, проведя пальцем по рукоятке. Экипировка Владыки. Повелитель мира с кухонным инвентарём на поясе и мелочью на банковской карте. Я проверил баланс утром, чисто из любопытства: триста пятьдесят рублей и тридцать семь копеек. На экране телефона эта цифра смотрелась особенно жалко — особенно после того, как я мысленно прибавил к ней титул «казна Его Величества».

— Казна Владыки, — произнёс я вслух, пробуя слова на вкус. — Триста пятьдесят рублей. И тридцать семь копеек.

Фраза прозвучала настолько нелепо, что я даже хмыкнул. Интересно, у других пробуждённых как? «Добро пожаловать в гильдию, вот тебе комплект брони, артефактное оружие и команда поддержки». А у меня — два кухонных ножа, долг за квартиру и гордое одиночество. Но, с другой стороны, идти в гильдию — значит признать, что я такой же, как все. Что мне нужны наставники, командиры, приказы. Что я готов стоять в общем строю и ждать, пока кто-то старший по званию решит, какой данж мне по зубам.

Ну уж нет.

Я перевёл взгляд на дверь. Из-под неё тянуло сыростью и чем-то сладковатым — так пахло в школьной столовой, когда там готовили компот из сухофруктов. Только здесь этот запах был гуще, тяжелее, с едва уловимой примесью гнили. Данж ждал. Он никуда не спешил — у него впереди была вечность, а у меня всего лишь вечер вторника.

Я поправил ножи на поясе. Они тихо звякнули, ударившись друг о друга, и звук этот — такой домашний, кухонный — вдруг показался мне самым неподходящим звуком в этой ситуации. Будто я собирался не в данж, а на пикник. «Дорогой, ты ножи взял? — Да, дорогая, и вилки тоже, сейчас будем резать салат из подвальных мобов».

Я мотнул головой, отгоняя дурацкие мысли. Потом ещё раз посмотрел на облупившуюся дверь, на табличку «Убежище № 14», на ржавые петли, которые, кажется, не открывались уже несколько дней. Где-то наверху хлопнуло окно, и женский голос прокричал: «Саша, домой! Опять в воронку полезешь — без ужина останешься!». Обычный день, обычный двор, обычная жизнь.

Только я теперь — не обычный.

Я глубоко вдохнул, взялся за холодную ручку и потянул дверь на себя. Петли взвизгнули так, будто я потревожил саму смерть. Из темноты пахнуло сыростью, плесенью и чем-то ещё — неуловимым, но совершенно чуждым. Так пахнет не грязь, а граница. Порог между миром людей и миром Системы.

— Ну что ж, Владыка, — пробормотал я себе под нос, перешагивая порог. — Покажи, на что ты способен.

Темнота сомкнулась за спиной, и дверь с лязгом захлопнулась сама собой. А я остался стоять на лестнице, ведущей вниз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а пальцы сами сжимаются на рукоятке кухонного ножа.

Вот и всё. Обратного пути нет.

Ну, то есть, он есть — дверь открывается изнутри, это же Е-ранг, не тюрьма. Но для драматизма лучше представить, что нет.

Лестница уходила вниз, и с каждым шагом мир за спиной становился всё более далёким и нереальным. Ступени под ногами — старые, бетонные, с выщербленными краями — были влажными и слегка подрагивали, будто весь подвал дышал. Лампочка над головой, единственная на весь пролёт, тоскливо мигала, заливая пространство дрожащим жёлтым светом, и тени по углам шевелились в такт её мерцанию. Пахло сыростью, мокрой штукатуркой и чем-то сладковатым — тот самый запах компота из сухофруктов, который я учуял ещё снаружи, здесь стал гуще, плотнее, почти осязаемым.

Ещё два пролёта вниз — и я остановился.

Прямо посреди коридора, перегораживая проход от стены до стены, висело нечто. С первого взгляда — даже не магия, а так, странность: будто кто-то натянул поперёк подвала гигантский кусок пищевой плёнки, только не прозрачной, а мутноватой, с лёгким жемчужным отливом. Поверхность её едва заметно подрагивала, как мыльный пузырь, который забыли сдуть, и по ней время от времени пробегала рябь — словно кто-то невидимый водил пальцем с той стороны. За плёнкой угадывались очертания того же подвального коридора, но какие-то неправильные: пропорции чуть смещены, углы не совпадают, тени лежат не там, где должны. Вход в данж. Граница между реальностью и Системой. Выглядела она до смешного буднично — не портал с вихрями и молниями, а просто мутная мембрана в подвале панельной девятиэтажки.

Я выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. Ладони вспотели, и рукоятка кухонного ножа, которую я сжимал, показалась скользкой и ненадёжной. Захотелось вдруг развернуться, подняться обратно и просто пойти домой. Перечитать «Данж-Вестник», выпить кофе у Илоны, сделать вид, что ничего не произошло. Но вместо этого я шагнул вперёд и коснулся плёнки рукой.

На ощупь она оказалась именно такой, как выглядела: упругой, прохладной, чуть липковатой. Пальцы погрузились в неё с лёгким сопротивлением, будто я и правда проталкивал руку сквозь натянутую плёнку. По коже пробежало странное покалывание — не боль, а скорее щекотка, как если бы сотни крохотных пузырьков лопались одновременно, прикасаясь к нервным окончаниям. Я задержал дыхание и сделал ещё шаг.

Плёнка подалась, облепила лицо, плечи, грудь — на мгновение стало трудно дышать, как будто я нырнул в воду и забыл закрыть рот. Воздух сгустился, наполнился электрическим потрескиванием, а потом с тихим хлопком — как лопается воздушный шарик где-то далеко — реальность разжала свои объятия, и я вывалился с той стороны.

Споткнулся, конечно. Владыка, покоритель миров, едва не растянулся на полу собственного первого данжа. Чудом удержал равновесие, взмахнув руками, и на пару секунд замер, переводя дыхание и оглядываясь.

Это был уже не подвал.

Передо мной раскинулся коридор — широкий, метра три в поперечнике, с потолками под четыре метра, которые терялись где-то в полумраке. Стены, сложенные из коричневого кирпича, выглядели так, будто застали ещё Советский Союз: грубая кладка, местами покрытая белёсым налётом, кое-где осыпавшаяся, с тёмными подтёками, похожими на старые дрожжи. Кирпичи были неровными, разных оттенков — от тёмно-рыжего до почти чёрного, — и создавали ощущение, что коридор этот строили второпях, из чего попало, а потом просто забыли. Пол под ногами — утоптанная земля с редкими островками каменной плитки, на которой отпечатались чьи-то следы. Старые, замшелые, но вполне человеческие.

Воздух здесь был другим: сухим, пыльным, с лёгким привкусом железа на языке. Где-то далеко, в глубине коридора, что-то мерно капало — размеренно, монотонно, как метроном, отсчитывающий время. Кап. Кап. Кап. И тишина. Глубокая, плотная тишина, нарушаемая только этим капаньем да стуком моего сердца.

Я обернулся назад и увидел ту же мутную плёнку, сквозь которую только что прошёл. Она висела в проёме, отделяя данж от реального мира, и с этой стороны выглядела точно так же — плёнка и плёнка. Никаких спецэффектов. Система явно не тратила ресурсы на дешёвую театральщину.

— Ладно, — прошептал я, и звук моего голоса прозвучал глухо, будто ватой обложили. — Ладно. Ты в данже. Ты пробуждённый. Ты Владыка. Соберись, тряпка.

Глубокий вдох. Ещё один. Я закрыл глаза и начал восстанавливать в памяти всё, что прочитал об этом данже за последние сутки. Интернет в подвале, разумеется, не ловил — телефон, который я машинально вытащил из кармана, показывал «Нет сети» и застывшие часы, будто время здесь остановилось. Пришлось полагаться только на свою память, а она у меня, прямо скажем, была не идеальной. Я помнил карту. Примерно. В общих чертах.

Данж Е-ранга «Убежище № 14» имел простую структуру: основной коридор, несколько боковых ответвлений, пара тупиков, гнездовье крысомобов в дальней секции и один босс — кажется, Крысиный Король, но не точно. Самое опасное здесь — забрести в тупик и нарваться на стаю голодных тварей, которые, хоть и имели всего пару уровней, брали числом. Ещё была зона с плесневиками — малоподвижными грибковыми мобами, которые плевались кислотой, но делали это так медленно, что увернуться мог даже пьяный. А самым ценным в данже были сундуки. Они спавнились случайным образом в нескольких фиксированных точках, и если повезёт — внутри можно было найти что-то полезное: зелье маны, артефакт низшего ранга, иногда даже деньги. В прошлом репортаже «Данж-Вестника» писали, что кому-то выпал амулет защиты первого уровня. Я, конечно, не рассчитывал на такую удачу, но чем чёрт не шутит.

Я припомнил карту. Ближайшая точка респауна сундуков находилась в первом левом ответвлении, метрах в ста от входа. Если идти тихо, не привлекая внимания, можно добраться туда минут за пять. Главное — не наступить на рыхлую плитку перед развилкой: там, по слухам, была яма с шипами. Или не с шипами. Или не там. В общем, лучше смотреть под ноги.

Я вытащил один из кухонных ножей — тот, что поострее, — и двинулся вперёд. Кроссовки ступали по утоптанной земле почти бесшумно, лишь изредка хрустели мелкие камешки под подошвой. Стены тянулись бесконечными рядами коричневого кирпича, и через какое-то время начинало казаться, что я иду по кругу — настолько одинаковыми были эти проходы. Но нет, вот и развилка: левый коридор, как и обещала память, уходил куда-то в полумрак, подсвеченный редкими факелами на стенах. Факелы горели магическим огнём — ровным, синеватым, без дыма и запаха. Интересно, их Система зажигает или предыдущие посетители оставили? Я на всякий случай мысленно поблагодарил неизвестного благодетеля и свернул налево.

Путь до точки респауна оказался на удивление спокойным. Ни мобов, ни ловушек — только тишина, капанье воды и моё собственное дыхание. Я даже начал расслабляться, что было ошибкой, и внутренний голос немедленно напомнил: «Расслабишься — сожрут. Ты в данже, идиот». Пришлось собраться снова.

А потом я увидел его.

Сундук стоял в небольшой нише, выложенной всё тем же коричневым кирпичом. Деревянный, окованный ржавыми железными полосами, с массивной металлической застёжкой. Выглядел он именно так, как должны выглядеть сундуки в подземельях: старый, потёртый, с тёмными пятнами на крышке — то ли от времени, то ли от крови предыдущих владельцев. Но главное — он был на месте. Сгенерировался. Мой первый сундук в первом данже.

Я не смог сдержать улыбки. Воодушевление накрыло с головой, смывая остатки страха и сомнений. Я чуть ли не подлетел к сундуку, упал на одно колено перед ним и схватился за крышку. Ногти скользнули по старому дереву, заноза впилась в палец — я даже не заметил. Сердце колотилось радостно и быстро: сейчас, сейчас я увижу свой первый лут. Может, зелье. Может, амулет. Может, деньги — и тогда казна Владыки пополнится хотя бы до пятисот рублей.

Я рванул крышку вверх.

Пусто.

Абсолютно, девственно, глумливо пусто. Только на дне сиротливо лежал мелкий крысиный помёт — маленькие чёрные катышки, штук пять, не больше. И пыль. Много пыли.

Я тупо смотрел в пустое нутро сундука, и где-то в груди медленно опадал горячий воздушный шарик воодушевления. Пусто. Ну конечно. Что ещё можно было ожидать от Е-ранга, куда не заходят даже нормальные гильдии? Что здесь будут лежать сокровища, которые ждали именно меня, Я усмехнулся — на этот раз горько, — и уже собирался произнести что-нибудь саркастичное, но не успел.

Потому что сзади, буквально в паре метров, раздался тихий крысиный писк.

Не громкий, не угрожающий — почти деликатный. Так пищат не перед атакой, а как будто пробуя воздух на вкус. Один писк. Потом второй.

Я обернулся — медленно, стараясь не делать резких движений, хотя внутри всё уже сжалось в тугой комок. Ладонь сама легла на рукоятку ножа, большой палец нащупав шершавый пластик, и я приготовился к самому худшему: стая, клыки, красные глаза, несущаяся из темноты орда. Но вместо орды я увидел всего двух крыс, которые сидели посреди коридора и смотрели на меня с тем же любопытством, с каким я смотрел на них.

Они были, конечно, не совсем обычными. Раза в три крупнее самых жирных городских крыс, каких мне доводилось видеть в подвалах и на помойках. Каждая — размером с небольшую собаку, вроде таксы или джек-рассела, только без лая и с хвостом, который волочился по земле, как розовый шнурок. Шерсть у них была тёмно-серой, почти чёрной, блестящей, будто смазанной чем-то влажным, и местами — особенно на загривке — топорщилась в разные стороны, создавая впечатление вечной взъерошенности. Лапки — маленькие, розовые, с крохотными коготками, которые тихо постукивали по каменной плитке, когда крысы переминались с места на место. А морды... Морды у них были на удивление выразительные: чёрные глазки-бусинки поблёскивали в полумраке, длинные усы подрагивали, а носы непрерывно двигались, втягивая воздух и анализируя запахи, которые я принёс с собой из внешнего мира.

Та, что сидела слева, была чуть крупнее и, кажется, смелее. Она выдвинулась на полшага вперёд, вытянула шею и принялась водить носом — не агрессивно, а скорее с любопытством, как собака, которая увидела незнакомца и пытается понять, стоит ли лаять или можно вильнуть хвостом. Нос её дёргался смешно, ритмично, вверх-вниз, вверх-вниз, и длинные усы при этом топорщились в стороны, задевая каменный пол. Она пару раз чихнула — тихо, почти деликатно, — и снова уставилась на меня своими бусинками, в которых, честное слово, не было ни капли агрессии. Только интерес. Крысиный, голодный, но пока что не опасный.

Я даже улыбнулся, сам того не заметив. Зрелище было до того нелепым и неожиданным, что куда-то испарился и страх, и напряжение последних минут, и горечь от пустого сундука. Я стоял посреди подземелья советской постройки, сжимая в одной руке кухонный нож, а передо мной сидели две гигантские крысы и принюхивались ко мне так, будто я принёс с собой бутерброд с колбасой. Наверное, стоило бы сразу атаковать — всё-таки мобы, данж, опыт, — но рука не поднималась.

— Блин, — пробормотал я вслух, обращаясь то ли к крысам, то ли к самому себе. — Даже жалко вас убивать. Вы ж просто... крысы. Сидите тут, носиками дёргаете. Живёте своей крысиной жизнью. Никого не трогаете.

Левая крыса склонила голову набок, будто прислушиваясь. Усы её дрогнули. Правая всё ещё водила носом, но теперь как-то иначе — медленнее, сосредоточеннее, будто что-то почуяла.

— Вот реально, — продолжал я, — приду я вас убью, получу каплю опыта и что? А вы тут живые, с носиками, с усиками. Система, конечно, скажет, что это просто мобы, но вы-то не знаете, что вы мобы, да? Вы просто крыски. Крысочки. Крысу...

Договорить я не успел.

Правая крыса внезапно перестала водить носом и замерла. Абсолютно неподвижно, как статуя, только глаза блестели в полумраке. А потом она открыла пасть.

Я ожидал увидеть обычную крысиную челюсть — два жёлтых резца, острые, но вполне себе стандартные. Но то, что произошло дальше, заставило меня вздрогнуть так, что я едва не выронил нож. Пасть этой твари раскрылась не вверх-вниз, а в четыре стороны — как будто череп распался на четыре лепестка, разворачивающихся наружу, словно цветок-мутант из какого-то фильма ужасов. Каждый «лепесток» был усеян сотнями крохотных клыков — не ровными рядами, а хаотично, как иголки у морского ежа, только мокрые, блестящие, с тонкими нитями вязкой слюны, которая тянулась между ними и лопалась с тихим влажным звуком. В глубине, там, где у нормальной крысы должно было быть горло, пульсировало что-то тёмно-розовое, сокращаясь и разжимаясь в такт дыханию твари.

Звук, который сопровождал это раскрытие, был тихим, но до отвращения отчётливым: влажный хруст суставов, будто кто-то ломал сырые куриные кости, и мягкий чавкающий всхлип. Воздух в коридоре вдруг наполнился новым запахом — гнилостным, сладковатым, как будто где-то рядом вскрыли старый могильник. Я почувствовал, как желудок сжался в тугой узел, а по спине пробежала холодная дрожь — от копчика до самого затылка.

— Ладно, — выдохнул я, поднимая ножи и принимая боевую стойку, которую видел когда-то в обучающем ролике на YouTube. — Теперь не жалко. Совсем не жалко. Вообще ни капли.

Левая крыса, та, что была крупнее, всё ещё сидела с обычной мордой и непонимающе косилась на свою подругу, будто сама удивлялась её трансформации. Но правая уже не была «подругой». Она припала на передние лапы, и её раскрытая пасть-цветок качнулась в мою сторону, издав булькающий звук — нечто среднее между шипением и голодным урчанием. Когти на розовых лапках скребли по плитке, оставляя белые царапины на камне, а хвост хлестал по полу, как рассерженная змея.

Я не стал ждать, пока она атакует. Страх всё ещё сидел где-то в животе, но поверх него уже поднималась холодная, злая сосредоточенность. Я помнил, что у меня есть одно преимущество — и всего одна попытка, потому что через секунду эти твари могли броситься на меня одновременно, и тогда два кухонных ножа вряд ли спасут положение. Надо было действовать на опережение, и у меня как раз имелся инструмент для этого.

Я выбросил правую руку вперёд и указал пальцем на левую крысу. Ту самую, которая ещё не показывала клыков и продолжала сидеть с обычной мордой, смешно водя носом. Глаза мои полыхнули синим — я почувствовал это знакомое тепло, разливающееся от переносицы к вискам, — и в тусклом коридоре подземелья на мгновение стало светлее, будто кто-то включил невидимую лампу.

— Слушай приказ Владыки, — произнёс я. Голос прозвучал глухо, тяжело, как тогда в кофейне, и каждое слово отдавалось эхом от кирпичных стен. Левая крыса вздрогнула, дёрнулась всем телом и замерла, уставившись на меня пустыми, остекленевшими глазами, в которых отражалось синее пламя.

Я перевёл палец на правую тварь — ту, что уже готовилась к прыжку, — и выдохнул одно-единственное слово:

— Убей.

Левая крыса моргнула. Синева в её глазах погасла, сменившись механической, безжалостной целеустремлённостью. Она развернулась на месте — быстро, почти неуловимо для глаза, — и бросилась на свою сестру без единого звука, без предупреждения, как заправский убийца, который всю жизнь только и делал, что ждал этого момента.

Правая тварь явно не ожидала атаки с той стороны. Она успела лишь развернуть свою ужасную пасть навстречу опасности, но было поздно: левая вцепилась ей в бок — в то место, где шерсть была пореже, — и я услышал влажный, хрустящий звук разрываемой плоти. Правая взвизгнула — высоко, пронзительно, — и попыталась сомкнуть свои четыре челюсти на обидчице, но та уже отскочила и зашла с другой стороны.

Дальше началось то, что я мог бы описать только как «крысиный бой без правил».

Они сцепились в один сплошной клубок из серой шерсти, розовых хвостов и мелькающих лап, и покатились по коридору, врезаясь в кирпичные стены и разбрасывая в стороны ошмётки непонятно чего. Звук стоял такой, будто в бетономешалку бросили два мешка с мокрым мясом: хруст, чавканье, визг, шипение, скрежет когтей по камню. Клубок ударился о стену — посыпалась кирпичная крошка, — потом откатился к противоположной стене, опрокинув какой-то старый деревянный ящик, который рассыпался трухой. Пыль поднялась столбом, застилая обзор, но даже сквозь неё я видел, как мелькают четыре распахнутых лепестка правой крысы, которая отчаянно пыталась сомкнуть их хоть на ком-то, и как левая — методично, расчётливо — рвёт её зубами и когтями, не обращая внимания на собственные раны.

Я стоял, привалившись плечом к холодной кирпичной стене, и смотрел. Ножи всё ещё были в руках, но я понимал, что они мне вряд ли понадобятся: Приказ работал, и работал отлично. Левая крыса, подчинённая моей воле, дралась с какой-то неестественной, механической яростью — не защищаясь, а только нападая, не экономя сил, а вкладывая в каждый удар всю свою крысиную жизнь. Правая, несмотря на весь свой ужасающий ротовой аппарат, явно проигрывала: она была меньше, слабее и, главное, растеряна. Она не понимала, почему своя же напала, и это непонимание, кажется, стоило ей дороже, чем сами укусы.

Клубок снова врезался в стену — на этот раз с такой силой, что один из кирпичей треснул пополам. Правая крыса попыталась отползти, волоча заднюю лапу, которая неестественно вывернулась в сторону, но левая не дала ей и шанса: прыгнула сверху, вцепилась зубами в загривок и принялась трепать, как собака треплет старую игрушку. Хруст, визг, ещё хруст — и правая обмякла, затихла, лепестки её пасти медленно, с тихим влажным чмоканьем, сложились обратно в обычную крысиную морду. Крохотные красные глазки-бусинки погасли, уставившись в потолок пустым, ничего не выражающим взглядом.

Крыса разжала челюсти и отступила на шаг. Морда её была перепачкана кровью — своей и чужой, — на боку зияла глубокая рана от клыков, из которой сочилось что-то тёмное, почти чёрное в полумраке. Она тяжело дышала, рёбра ходили ходуном под серой шерстью, но стояла прямо, не шатаясь. А потом синева в её глазах погасла — медленно, как гаснет экран старого телевизора, сворачиваясь в точку и исчезая. Приказ закончился.

На пару секунд она замерла, будто перезагружаясь. Нос её дёрнулся — раз, другой, — но теперь это было не то смешное принюхивание, которое я видел минуту назад. Она огляделась: увидела труп сородички, почуяла запах крови, перевела взгляд на свои собственные раны. А затем медленно, очень медленно повернула голову ко мне.

Глаза её больше не были пустыми. В них плескалась ярость — чистая, концентрированная, животная. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост заходил ходуном, а из горла вырвался низкий, утробный визг — не тот деликатный писк, что я слышал раньше, а боевой клич, от которого у меня заложило уши. Она припала на передние лапы, и её пасть начала раскрываться — на четыре стороны, с влажным хрустом суставов, обнажая сотни мелких клыков, которые блестели в тусклом свете факелов.

Я отшатнулся, чувствуя, как сердце пропускает удар, а в голове молнией проносится осознание собственной глупости. Крыса была ранена, но всё ещё опасна. Приказ истёк. Откат — сутки. И теперь передо мной стоял не временный союзник, а разъярённый моб, которому я только что приказал убить сородича.

— Вот чёрт, — выдохнул я, поднимая ножи и пятясь к стене. — А об этом я не подумал.

Глава 4

Крыса прыгнула первой. Без предупреждения, без разбега — просто оттолкнулась всеми четырьмя лапами от каменной плитки и взвилась в воздух, как серый мохнатый снаряд с распахнутой на четыре стороны пастью. Я едва успел уйти вправо, чувствуя, как воздух рассекается в сантиметре от моего уха — это клацнули челюсти, сомкнувшись на пустоте с таким звуком, будто захлопнули капкан. Слюна брызнула мне на щёку, горячая и вязкая, и я, не удержавшись, воткнулся локтем в стену — кирпич больно впился в кость.

Крыса приземлилась, развернулась на месте с проворством, которого я никак не ожидал от раненой твари, и снова прыгнула. На этот раз я упал на одно колено, пропуская её над головой, и полоснул ножом вслепую — лезвие чиркнуло по шерсти, но не задело плоти. Она визгнула — скорее от злости, чем от боли, — и снова бросилась в атаку.

Я отступал, уворачивался, метался по коридору, как пьяный на танцполе, и с каждым её прыжком понимал всё отчётливее: я не боец. Я стратег, тактик, повелитель мира на диване, но не боец. У меня не было ни реакции, ни опыта, ни нормального оружия — два кухонных ножа против твари, которая только что на моих глазах разорвала своего сородича в клочья. Единственное, что меня спасало — это её рана. Крыса двигалась всё медленнее, прыжки становились короче, а между атаками она тяжело дышала, и из раны на боку капало что-то тёмное, оставляя на плитке маслянистые капли. Но ярость гнала её вперёд, и сдаваться она явно не собиралась.

На пятом прыжке я не успел.

Крыса метнулась не прямо, как раньше, а наискосок, хитро — будто специально дождалась, пока я смещусь влево, и ударила с той стороны, куда я не смотрел. Я почувствовал, как четыре челюсти сомкнулись на моей голени, чуть ниже колена, и мир на мгновение побелел от боли. Не острой, а какой-то запредельной, оглушающей, будто в ногу вогнали раскалённый гвоздь и теперь проворачивали его по кругу. Сотни мелких клыков пробили джинсы, впились в кожу, в мышцы, и я почувствовал, как что-то тёплое потекло вниз, набираясь в кроссовок.

— Ах ты шелупонь! — заорал я не столько от боли, сколько от злости и неожиданности собственного бессилия.

Голос сорвался на хрип, но злость придала сил. Я начал трясти ногой, как человек, которому на штанину села оса — отчаянно, бестолково, — пытаясь сбросить тварь, но она держалась мёртвой хваткой, и каждый рывок отдавался новой вспышкой боли. Тогда я, уже не целясь, не думая о технике и правильных ударах, начал бить ножом. Раз, другой, третий — лезвие входило в серую шерсть, натыкалось на что-то твёрдое, пробивало, выходило обратно с влажным чавкающим звуком. Я бил и бил, уже не считая ударов, просто молотил кухонным ножом по этой твари, пока она не ослабила хватку.

Челюсти разжались — так же внезапно, как и сомкнулись. Крыса рухнула на пол, перевернулась на бок и затихла. Пасть её медленно, с тихим хрустом, сложилась обратно в обычную крысиную морду, а красные глазки-бусинки погасли окончательно. Из многочисленных ран — и моих, и тех, что оставила её сородичка — сочилась тёмная, почти чёрная в полумраке кровь, растекаясь по каменной плитке причудливыми узорами.

Я постоял ещё пару секунд, покачиваясь, а потом просто рухнул на пол, вытянув раненую ногу перед собой. Спина привалилась к холодной кирпичной стене, и я почувствовал, как шершавый камень царапает лопатки даже сквозь куртку. Дыхание вырывалось из груди рваными толчками, сердце колотилось так, что отдавало в виски, а во рту стоял металлический привкус — кажется, я прикусил губу во время драки и даже не заметил.

Нож выпал из ослабевших пальцев и звякнул о плитку. Я посмотрел на свою ногу: джинсы ниже колена превратились в лохмотья, пропитанные кровью, а сквозь прорехи виднелась рваная рана — россыпь мелких проколов, из которых всё ещё сочилась кровь. Глубоко ли — непонятно, но боль была такая, будто ногу сунули в мясорубку и забыли выключить. Кроссовок хлюпал при каждом движении — полный крови, придётся выбросить. Или сжечь. Или выбросить, а потом сжечь.

— Владыка, — прохрипел я, глядя в пыльный потолок подземелья. — Повелитель мира. Искусанный крысой в Е-ранговом данже. Отличное начало карьеры, Макс. Просто блестящее.

Тишина была мне ответом. Только вода капала где-то вдалеке — размеренно, равнодушно, как метроном, отсчитывающий секунды моей никчёмной жизни. И две дохлые крысы лежали на каменном полу, остывая.

Я перевёл взгляд на трупы и поморщился — на этот раз не от боли, а от того, что мне предстояло сделать. Я читал об этом. В репортажах «Данж-Вестника», на форумах пробуждённых. Крысы Е-ранговых данжей часто пожирали содержимое сундуков раньше, чем до них добирались искатели приключений. Не потому что были голодными — просто так работала их программа. Система закладывала лут в сундук, крысы чуяли магический фон, прогрызали дерево и съедали всё, что находили. Артефакты низшего ранга, зелья, монеты — всё это оседало в их желудках, переваривалось медленно, и если убить крысу достаточно быстро после того, как она полакомилась добычей, можно было извлечь трофей. Называлось это красиво — «полевая экстракция лута». А на деле — банальное потрошение.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Потом открыл и посмотрел на нож, всё ещё лежащий на плитке. Лезвие было в крови, на пластиковой рукоятке отпечатались мои пальцы — липкие, грязные.

— Ты сможешь, — пробормотал я себе под нос. — Ты только что убил двух гигантских крыс в подземелье. Выпотрошить одну из них — это уже технический момент. Просто технический момент. Вспомни, как бабушка чистила рыбу. Примерно то же самое. Только рыба без шерсти. И без клыков. И не пыталась тебя сожрать. Ладно, совсем не то же самое. Но принцип понятен.

Я подполз к ближайшей крысе. Она лежала на боку, серая шерсть слиплась от крови, розовый хвост безвольно раскинулся по плитке. Я скривил рот — жест, который должен был изобразить решимость, но больше походил на гримасу отвращения, — взял нож покрепче и приставил лезвие к брюху твари. Шерсть подалась с тихим треском, кожа под ней была бледной, почти белой, с синеватыми прожилками. Я задержал дыхание и надавил.

Лезвие вошло с мерзким, влажным звуком. В стороны брызнула какая-то жижа, и запах ударил в нос — густой, тошнотворный, смесь мускуса, гнили и чего-то кислого, как старая блевотина. Меня передёрнуло, желудок подпрыгнул к горлу, но я сжал зубы и продолжил. Нож двигался вдоль брюха, вспарывая плоть слой за слоем — шерсть, кожа, мышцы, — и с каждым сантиметром разреза я чувствовал, как лицо моё зеленеет всё больше. Хорошо, что в данже не было зеркал.

Я раздвинул края разреза руками — пальцы тут же стали липкими и скользкими, — и заглянул внутрь. В нос ударила новая волна вони, ещё более концентрированная. Я дышал ртом, стараясь не думать о том, что именно я вижу, и методично осматривал внутренности.

Ни зелья, ни монет, ни артефакта. Вообще ничего, кроме того, что должно было быть внутри у любой живой твари. Крыса либо не ела лут, либо он уже переварился без следа. Я проверил ещё раз, на всякий случай, но результат был тот же.

Я откинулся назад, вытирая руки о собственную куртку — всё равно уже испорчена, — и глухо рассмеялся. Смех получился невесёлым, с истерическими нотками, и эхо подхватило его, разнося по коридорам подземелья.

— Пусто, — сообщил я дохлой крысе.

Я замолчал и уставился в потолок. Нога болела, руки тряслись, во рту стоял вкус желчи и металла. Но где-то там, под слоями усталости, боли и отвращения, начинало закипать что-то ещё — тёплое, острое, похожее на азарт. Я пришёл в данж и выжил. Я использовал Приказ и победил. Да, грязно, да, с ошибками, да, чуть не потерял ногу — но победил. А это уже кое-что.

Я перевёл взгляд на вторую крысу. Она была целее, и её брюхо ещё не вскрыто. Оставался последний шанс. Маленький, ничтожный, но шанс.

— Ладно, — прошептал я, поднимая нож. — Попытка номер два. Давай, покажи, что у тебя там. Порадуй своего Владыку.

Я вздохнул, подполз к ней, волоча раненую ногу по холодной плитке, и снова взялся за нож. Лезвие всё ещё было липким от крови первой крысы, и рукоятка скользила в пальцах, но я сжал её покрепче и приставил к брюху твари.

Разрез. Мерзкий влажный звук. Запах — всё тот же, тошнотворный, но теперь я был к нему почти готов и дышал ртом, стараясь не вдыхать глубоко. Лезвие прошло вдоль брюха, вспарывая шерсть и плоть, и я, задержав дыхание, запустил пальцы внутрь. Внутренности были тёплыми и скользкими, и меня снова передёрнуло — на этот раз от собственных ощущений, а не от запаха. Я пошарил там, стараясь не думать о том, что именно я трогаю, и уже собирался сдаться, признав второе поражение подряд, как вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое.

Маленькое. Круглое. Металлическое.

Я замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с удвоенной силой — на этот раз не от страха, а от предвкушения. Я ухватил предмет двумя пальцами, потянул наружу, и он вышел с тихим влажным хлюпаньем, будто крыса не хотела отдавать своё сокровище даже после смерти. Я вытер находку о штанину — точнее, о то, что от неё осталось, — и поднёс к свету магического факела на стене.

Монета.

Одна-единственная золотая монета, тускло блеснувшая в синеватом пламени. Я повертел её в пальцах, разглядывая: круглая, с неровными краями, как будто чеканили вручную, с выбитым на одной стороне изображением короны, а на другой — какой-то завитушкой, то ли гербом, то ли просто декоративным узором. Золото было сусальным — я сразу это понял, едва подцепил край ногтем и увидел, как тонкий слой драгоценного металла слезает, обнажая тусклую медную основу. На рынке пробуждённых такая монета стоила от силы рублей сто, если повезёт — сто двадцать, если покупатель попадётся совсем неопытный. Я читал об этом на форумах: сусальное золото из низкоуровневых данжей шло по цене бутерброда с колбасой. Не богатство. Даже не четверть артефакта. Просто жалкая монетка, которую серьёзные гильдии даже не подбирали, считая ниже своего достоинства.

Но я сидел на холодном полу подземелья, грязный, искусанный, с ноющей от боли ногой, и улыбался как ребёнок, который нашёл под ёлкой неожиданный подарок. Потому что это была моя первая добыча. Первый лут, добытый не из статьи в «Данж-Вестнике», не из чужого репортажа, а собственными руками. Вернее, руками, ножом, Приказом и ценой прокушенной голени.

Я подбросил монету на ладони — она звякнула, ударившись о кольцо на пальце, — и усмехнулся.

— Казна Владыки пополняется, — объявил я пустому коридору. — Плюс сто рублей. Итого... четыреста пятьдесят. Темп хороший. Ещё пара таких данжей — и я смогу позволить себе нормальный ужин. А через годик, глядишь, накоплю на артефактный меч. Или на новые джинсы.

Я аккуратно опустил монету в нагрудный карман куртки и застегнул его до упора. Карман оттопырился, но был плоским и почти незаметным. Главное, не потерять по дороге. Потом я вспомнил, что так и не проверил прогресс уровня, и мысленно вызвал интерфейс. Полупрозрачная панель развернулась перед глазами — всё такая же скучная, системная, с белыми буквами на тёмном фоне.

[Имя: Максим. Уровень: 1. Опыт: 20%. Класс: Владыка]

Двадцать процентов. Две крысы — двадцать процентов. Значит, для второго уровня мне нужно убить ещё восемь таких же тварей.

Я уже собирался закрыть интерфейс и попытаться встать, как вдруг где-то в глубине коридора раздался ещё один писк. Не одиночный, не случайный. За ним последовал второй, третий, а потом целая какофония тонких голосов, которая эхом прокатилась по кирпичным стенам и затихла где-то за поворотом. Стая. Точно стая. Похоже, сородичи моих поверженных крыс учуяли запах крови и решили проверить, что тут происходит.

Я не стал дожидаться, пока они доберутся до меня.

Поднялся — медленно, с трудом, опираясь на стену и морщась от боли в ноге. Кроссовок хлюпнул, и я поморщился: кровь ещё не остановилась, надо будет обработать рану, как только доберусь до дома. Или до Илоны. У неё наверняка есть какая-нибудь алхимическая мазь, а если нет — то хотя бы бинт и сочувственный сарказм. Я подобрал второй нож, валявшийся на полу, сунул оба в ножны на поясе и, прихрамывая, двинулся к выходу.

Обратный путь через мутную плёнку-портал дался тяжелее, чем вход. Я проталкивался сквозь неё медленно, чувствуя, как упругая мембрана сопротивляется, облепляет лицо, цепляется за раненую ногу и никак не хочет отпускать. Но через несколько секунд — которые показались мне вечностью, — я вывалился с той стороны, в подвал панельной девятиэтажки. Лампочка всё так же мигала, стены всё так же пахли сыростью, а на ступенях лежал тот же мусор, что и полчаса назад. Ничего не изменилось.

Я поднялся по лестнице, толкнул ржавую дверь и вышел на свежий воздух. Он ударил в лицо — прохладный, влажный, пахнущий осенью, прелыми листьями и выхлопными газами с соседней дороги, — и я замер на пороге, глубоко вдыхая. После спёртого, пыльного, пропитанного кровью и гнилью воздуха подземелья этот запах казался самым прекрасным на свете. Я стоял, щурясь от серого дневного света, и чувствовал, как постепенно отпускает напряжение — из плеч, из спины, из сжатых до скрежета челюстей.

Двор жил своей обычной жизнью. Бомж в гильдейской мантии всё так же дремал на лавочке. Над ржавой воронкой в песочнице кружили голуби. Где-то наверху хлопнуло окно, и тот же женский голос, что полчаса назад звал Сашу домой, теперь кричал что-то про подгоревший суп. Мир не рухнул. Он даже не заметил, что я только что выбрался из данжа.

Я поправил куртку, проверил карман с монетой — на месте, — и, хромая, зашагал в сторону кофейни. Каждый шаг отдавался болью в прокушенной ноге, кроссовок хлюпал и оставлял на асфальте едва заметные красные следы, но я улыбался.

Дверь в «Тихую чашку» открылась с знакомым тихим звоном. Колокольчик уже висел на месте — Илона, видимо, прикрутила его заново, и теперь он позвякивал даже веселее прежнего. Я перешагнул порог, вдохнул знакомый запах кофе, корицы и ванили, и тут же понял, что совершил ошибку.

— А ну стоять! — раздался гневный окрик, и я замер на месте, так и не опустив раненую ногу на пол. — Я только пол помыла! Щас всё тут кровякой ухайдакаешь!

Илона стояла за стойкой, сжимая в одной руке тряпку, а в другой — турку, и смотрела на меня таким взглядом, каким смотрят на кота, который притащил в дом дохлую мышь. Её глаза метали молнии, розовый пучок с палочкой для зелий воинственно подрагивал, а ногти с облупленным синим лаком буквально впились в турку. Я проследил за её взглядом и увидел, что на пороге уже успела натечь небольшая лужица — красная, предательски заметная на свежевымытом полу.

Все посетители, как по команде, обернулись. Двое у окна вытаращились на мою ногу с таким выражением, будто увидели призрака. Девушка с ноутбуком, сидевшая в углу, поправила очки и округлила глаза. Даже мужик с газетой, который до этого увлечённо изучал спортивную колонку, опустил «Данж-Вестник» и уставился на меня поверх очков. Тишина стояла такая, что было слышно, как кофемашина добивает последние капли в чашку.

Я поднял руки в примирительном жесте — точь-в-точь как вчера перед Димоном, — и попытался изобразить самую невинную улыбку, на какую только был способен.

— Илона, я...

— На улицу, — перебила она, ткнув пальцем в дверь. — Жди на улице. Я сейчас выйду. И не смей никуда уходить, Макс, я серьёзно. Ни шагу. Понял?

— Понял, — сказал я и, пятясь, вышел обратно.

Дверь закрылась, и я остался стоять на тротуаре, чувствуя себя нашкодившим школьником, которого выгнали из класса. Прихрамывая, я доковылял до деревянной скамейки, стоявшей у входа в кофейню, и тяжело опустился на неё, вытянув раненую ногу перед собой. Кроссовок хлюпнул, и я поморщился. Нога болела уже не так остро, как в данже, но тупая, ноющая боль никуда не делась — она пульсировала в такт сердцу и напоминала о себе при каждом движении. Джинсы ниже колена превратились в окровавленные лохмотья, и сквозь прорехи виднелась рана — воспалённая, с запёкшейся по краям кровью, но всё ещё сочащаяся в центре. Я отвернулся, чтобы не рассматривать её слишком долго: вид собственных ран всегда вызывал у меня дурноту, а падать в обморок на пороге любимой кофейни в мои планы не входило.

Осенний ветер подул сильнее, и я поёжился, запахивая куртку. На карман, где лежала монета, я на всякий случай положил ладонь — просто чтобы чувствовать её там, в безопасности. Прохожие шли мимо, изредка бросая взгляды на парня в рваных джинсах и с окровавленной ногой, но никто не останавливался. В конце концов, это был район, где жили и работали пробуждённые, и раненых здесь видели чаще, чем почтальонов.

Минут через десять дверь кофейни снова звякнула, и на пороге появилась Илона. Она успела снять фартук и теперь была в своей обычной одежде — тёмной футболке с логотипом какой-то алхимической лавки и джинсах, на которых я заметил свежее пятно от кофе. В руках она держала старую металлическую аптечку.

— Подвинься, — скомандовала она и, не дожидаясь ответа, села рядом со мной на корточки, раскрывая аптечку на коленях.

Внутри обнаружился целый арсенал: бинты, пластыри, пузырьки с настойками, маленький флакон с чем-то зеленоватым и светящимся — алхимический антисептик, судя по запаху, — и ножницы, которыми она тут же принялась срезать остатки моей штанины вокруг раны. Двигалась она быстро и сноровисто, как человек, который делал это сотни раз.

— Ты хоть понимаешь, что штаны теперь только выбросить? — проворчала она, не поднимая глаз. — И кроссовок тоже.

— Понимаю, — кивнул я.

— А то, что ты мог остаться без ноги, — понимаешь?

— Теперь — да.

— Вот и чудненько. — Она смочила ватный тампон зеленоватой настойкой и принялась обрабатывать рану. Жидкость защипала, и я зашипел сквозь зубы. — Терпи. Сам виноват.

И тут меня прорвало. Слова хлынули из меня потоком — быстрым, сбивчивым, захлёбывающимся, будто я боялся, что не успею всё рассказать до того, как Илона закончит перевязку и уйдёт обратно в кофейню. Я рассказал ей про сундук — пустой, с крысиным помётом на дне. Про двух крыс, которые сначала показались мне почти милыми, пока одна из них не раскрыла пасть на четыре стороны. Про то, как я использовал Приказ, заставив одну убить другую, — и как потом, когда Приказ закончился, выжившая крыса набросилась на меня. Про драку, про ногу, про то, как я вспорол обеим брюхо и нашёл монету — всего одну, сусальное золото, рублей на сто, не больше. И про двадцать процентов опыта, и про стаю, которая пищала где-то в глубине данжа, и про то, как я бежал оттуда, хромая и хлюпая кроссовком, полным крови.

Илона слушала молча, не перебивая, только иногда хмыкала или качала головой. Её пальцы тем временем ловко накладывали бинт — виток за витком, туго, но не слишком, чтобы не нарушать кровообращение. Когда я закончил, она закрепила повязку пластырем, критически осмотрела свою работу и поднялась на ноги. Аптечка захлопнулась с тихим металлическим щелчком.

Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня сверху вниз — сурово, без тени улыбки. Палочка для зелий в её пучке качнулась, ловя отблеск уличного фонаря.

— Ты дебил, Макс, — сказала она ровным, почти спокойным голосом, который пугал больше, чем любые крики. — Самый настоящий, клинический дебил. Ты сунулся в данж, в котором никогда не был, в одиночку, с двумя кухонными ножами. С кухонными ножами, Макс. Ты вообще думал головой, или твой гениальный стратегический ум ограничился планом «зайти и приказать»?

Я открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Возразить было нечего.

— Ты же мог попросить у меня пневмат, — продолжала она, и в голосе её прозвучала нотка обиды, которую она явно пыталась скрыть за суровостью. — Я всё равно им не пользуюсь, мне без надобности. А ты даже не спросил. Просто взял свои дурацкие ножи и пошёл. Как будто попросить помощи — это унизительно. Как будто ты должен всё делать один.

Я смотрел на неё и чувствовал, как где-то внутри медленно, неприятно холодеет. Она была права. Абсолютно, стопроцентно права. Я ведь действительно не подумал. Не просчитал. Я, который столько лет строил из себя великого стратега, рисовал чужие тактики на салфетках и разглагольствовал о том, что любой данж можно пройти с умом, — я даже не рассмотрел вариант получше. Не узнал, что у Илоны есть оружие. Не спросил совета. Не подготовился. Просто взял два кухонных ножа и полез в подвал, потому что мне не терпелось доказать — кому? Себе? Системе? Илоне? — что я чего-то стою.

И едва не поплатился за это ногой. Или жизнью.

— Я не подумал, — тихо признал я. — Просто... всё так быстро случилось. Приказ, класс, цель. Я решил, что справлюсь сам. Что мне не нужна помощь.

— А она нужна, — отрезала Илона. — Всем нужна, Макс. Даже пробуждённым. Даже Владыкам. Особенно таким, как ты.

Она вздохнула, и суровость в её лице смягчилась — совсем чуть-чуть, но я заметил. Потом она шагнула ко мне, хлопнула ладонью по плечу — не больно, но увесисто, — и кивнула на дверь кофейни.

— Ладно, идём, дурака кусок. Заварю тебе что-то особенное. Заслужил. Хотя бы за то, что живой вернулся.

Я поднялся со скамейки — медленно, опираясь на её руку, — и, прихрамывая, зашагал к двери. Колокольчик звякнул, впуская меня обратно в тепло, свет и запах кофе. Илона пропустила меня вперёд и, бросив последний взгляд на тротуар, где осталась красная лужица, пробормотала:

— А пол теперь заново мыть. Дважды. Спасибо.

— Не за что, — усмехнулся я и захромал к своему любимому месту у стойки.

Глава 5

Я доковылял до своего любимого места за стойкой, откуда открывался идеальный вид на кофемашину, на руки Илоны, колдующие над туркой, и на дверь, через которую в любой момент мог войти очередной посетитель. Стул привычно скрипнул подо мной, и я поморщился, устраивая раненую ногу так, чтобы она не касалась пола. Повязка, которую Илона наложила минут десять назад, уже слегка пропиталась кровью в центре, но держалась крепко — сказывался опыт бариста, которая за годы работы перевязала, наверное, больше пробуждённых, чем иная медсестра в травмпункте.

Илона скользнула за стойку привычным движением — плавным, почти танцующим, каким она всегда двигалась в своём царстве кофе и пара. Но сегодня что-то было иначе. Вместо того чтобы сразу взяться за турку, она на мгновение замерла, окинула меня оценивающим взглядом — профессиональным, как у врача перед процедурой, — и затем повернулась к полке, о существовании которой я раньше даже не подозревал. Она находилась сбоку от кофемашины, в тени, за стойкой с сиропами, и была уставлена десятком маленьких скляночек. Разных форм и размеров: одни были из тёмного стекла с притёртыми пробками, другие — из прозрачного, с пузырьками жидкости внутри, третьи напоминали старые аптечные пузырьки с выцветшими этикетками. Я прищурился и разглядел на одной из них надпись от руки: «Кровник. 3 капли. Не больше!!!». Три восклицательных знака были подчёркнуты дважды.

— Это что? — спросил я, кивая на склянки.

— А ты как думаешь? — Илона даже не обернулась. Её пальцы пробежались по ряду пузырьков, как пианист пробегается по клавишам перед началом концерта, и остановились на двух: один — с янтарной жидкостью, похожей на жидкий мёд, второй — с чем-то зеленоватым, в котором плавали крохотные тёмные частицы. — Алхимические добавки. Лечебные, бодрящие, общеукрепляющие. Я же бариста-алхимик, забыл? Не всё же тебе простой эспрессо пить.

— Раньше ты мне их не добавляла, — заметил я, и в моём голосе прозвучала нотка лёгкой обиды.

— Раньше тебе было нельзя, — отрезала она и принялась за работу.

Я замолчал, наблюдая за процессом. Такого кофе она для меня ещё никогда не варила — и я видел это с первой секунды. Обычно её движения были быстрыми, отточенными, почти механическими: зерно, помол, турка, огонь, готова. Сейчас же всё происходило иначе — медленнее, вдумчивее, как будто она не кофе готовила, а проводила ритуал. Сначала она бросила в турку щепотку молотого кофе — но не из обычной банки, а из маленького бумажного пакетика, который достала откуда-то из-под стойки. Потом залила водой и поставила на огонь. А когда над поверхностью начала подниматься пенка, она взяла первую скляночку — с янтарной жидкостью — и капнула ровно три капли. Жидкость упала в кофе с тихим шипением, и по кухне поплыл новый аромат: сладковатый, травяной, с отдалённой нотой полевых цветов. Следом пошла вторая склянка — зеленоватая, с тёмными частицами. Её она добавляла особенно осторожно, буквально по одной капле, помешивая кофе длинной серебряной ложечкой и что-то тихо шепча себе под нос — то ли отсчитывая дозировку, то ли бормоча какой-то алхимический речитатив.

Наконец она сняла турку с огня, перелила содержимое в чашку — мою любимую, с дурацким синим ободком, которую я вчера благополучно разбил и которую она, видимо, склеила заново — и протянула мне. Пенка легла ровно, без единого пузырька, а цвет у кофе был чуть темнее обычного, с едва заметным красноватым отливом.

— Пробуй, — сказала Илона, и в голосе её прозвучало что-то новое. Не просто забота. Предвкушение.

Я взял чашку, подул на пенку и сделал осторожный глоток. Кофе был горячим, но не обжигающим — ровно той температуры, какую я любил. Горечь присутствовала, но была мягкой, обволакивающей, и почти сразу отступила, уступая место чему-то другому. Я замер, прислушиваясь к вкусу, и вдруг уловил его — отдалённый, едва заметный, но совершенно отчётливый оттенок вишни. Не сиропной, не приторной, а настоящей, живой, с лёгкой кислинкой, как будто в кофе растворили горсть свежих вишнёвых ягод.

— Неплохо, — сказал я, поднимая бровь, и сделал ещё глоток. — Даже хорошо. Что за добавки?

Илона не ответила. Она стояла, опершись локтями о стойку, подперев подбородок ладонями, и смотрела на меня с той самой загадочной улыбкой — уголки губ чуть приподняты, в янтарных глазах пляшут искорки. Так она смотрела всегда, когда знала что-то, чего не знал я. Обычно это предвещало или шутку, или подвох, или и то, и другое одновременно.

Я поднял бровь ещё выше, уже собираясь спросить, что её так развеселило, — и тут понял сам.

Ногу прострелило чесоткой.

Не как от комариного укуса или заживающей царапины, а какой-то запредельной, невыносимой, сводящей с ума чесоткой, от которой хотелось немедленно содрать с себя кожу, мышцы, а заодно и кость — просто чтобы добраться до источника зуда и выскрести его оттуда навсегда. Я почувствовал, как тысячи крохотных иголочек впиваются в рану изнутри, как что-то ползает, движется, копошится под повязкой, и от осознания, что всё это — иллюзия, галлюцинация, побочный эффект алхимии, легче не становилось ни на грамм. Рука сама дёрнулась вниз, пальцы скрючились, готовые вцепиться в бинты и рвать, рвать, рвать, пока не станет легче.

— А-а-а! — взвыл я, роняя чашку на стойку. Кофе плеснулся через край, заливая блюдце. — Что за дрянь ты мне подлила?! У меня там что, черви завелись?! Оно шевелится! Илона, оно реально шевелится!

Илона расхохоталась. Она откинулась назад, схватившись за край стойки, чтобы не упасть, и её розовый пучок с палочкой для зелий трясся в такт хохоту. Посетители снова обернулись, но ей было плевать. Она смеялась, а я в это время яростно чесал ногу, пытаясь добраться до источника зуда сквозь плотную повязку и понимая, что это так же бесполезно, как пытаться почесать собственную тень.

— Так действует лечащий эффект! — выдавила она сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — От некоторых добавок, которые ускоряют регенерацию! Ткани срастаются быстро, нервные окончания восстанавливаются, и это жутко чешется! Ты бы видел своё лицо, Макс, это просто шедевр! Ты сейчас был похож на кота, который упал в крапиву!

— Лечащий эффект?! — я наконец прекратил терзать повязку и уставился на неё, тяжело дыша. Зуд понемногу отступал, превращаясь в тупое, почти приятное покалывание, и я вдруг заметил, что боль в ноге тоже утихла. Не прошла совсем, но стала какой-то далёкой, фоновой, как воспоминание о чём-то неприятном, что случилось давно и уже почти забылось. — Ты могла предупредить!

— Могла, — согласилась Илона, отсмеявшись. — Но это было бы не так весело. Ты бы напрягся, ждал боли, нервничал. А так — расслабился, выпил кофе, получил целебный эффект и заодно устроил мне отличное представление. Взаимовыгодное сотрудничество, Владыка.

Я фыркнул, потирая ногу через бинты, и бросил на неё взгляд, который должен был изображать суровое негодование, но, кажется, больше походил на благодарность пополам с раздражением. Зуд утихал с каждой секундой, и нога действительно чувствовалась лучше. Гораздо лучше. Если полчаса назад я едва мог на неё наступать, то теперь, кажется, мог бы даже пройтись без хромоты. Ну, или почти без хромоты.

— Почему ты раньше не заваривала мне такой кофе? — спросил я, всё ещё переводя дыхание.

Илона пожала плечами, как будто ответ был очевиден, и принялась вытирать пролитый кофе тряпкой.

— Потому что это действует только на пробуждённых, — сказала она буднично, не поднимая глаз. — Для обычного человека это был бы просто вкусный кофе с вишнёвым оттенком. Алхимия работает только с теми, у кого есть канал. Нет канала — нет эффекта. Ты же читал об этом в своих журнальчиках, нет?

Я медленно кивнул. Читал, конечно. Просто никогда не думал, что это относится ко мне. Я был обычным человеком, который пьёт обычный кофе в обычной кофейне и читает про чужие подвиги. А теперь сижу здесь — искусанный, но живой, — и пью алхимический кофе, который лечит мои раны, потому что я пробуждённый. Потому что у меня есть канал. Потому что я — Владыка.

— Значит, всё это время, — медленно проговорил я, — ты могла варить такой кофе только пробуждённым, а я сидел тут и пил обычный эспрессо, как простой смертный?

— Именно. — Илона убрала тряпку и снова оперлась на стойку. — Но не волнуйся, ты всё равно был моим любимым простым смертным. А теперь — любимым пробуждённым. Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — усмехнулся я, поднося чашку к губам и делая ещё один глоток. Вишнёвый оттенок всё ещё был на месте, но теперь к нему добавилось послевкусие — тёплое, успокаивающее, как будто внутри разливался мягкий свет. — Определённо чувствую.

Она посмотрела на мою перебинтованную ногу, на разорванные джинсы, на царапины на руках, которые я даже не заметил во время драки, и вздохнула.

— Итак, Владыка, — произнесла она с той особенной интонацией, в которой насмешка смешивалась с тревогой. — Что дальше? Какой способ для новой травмы ты выберешь? Может, сразу полезешь в D-ранг с одним штопором? Или возьмёшь разделочную доску вместо щита? У тебя же богатый арсенал, я видела.

Я усмехнулся и сделал ещё глоток кофе. Вишнёвый оттенок всё ещё был на месте, тёплый и успокаивающий, и нога почти перестала болеть.

— Дождусь отката Приказа и ещё раз залезу в данж, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало уверенно, а не глупо. Получилось, кажется, и то, и другое. — Теперь я хотя бы знаю, чего ожидать. Крысы, сундуки, лута нет — стандартная Е-шка. Во второй раз будет проще.

Илона прикрыла глаза и медленно, очень медленно выдохнула. Так выдыхают люди, которые считают до десяти, чтобы не наговорить лишнего. Когда она снова открыла глаза, в них читалась та особая смесь усталости и решимости, которую я видел у неё всего пару раз за все годы нашего знакомства.

— Знаешь что, Макс? — сказала она, и прежде чем я успел ответить, её пальцы взлетели вверх и звонко щёлкнули меня по лбу. Я моргнул от неожиданности. — Ты, конечно, Владыка и повелитель мира, но мозгов у тебя пока что меньше, чем у той крысы, которая тебя покусала.

Я потёр лоб, чувствуя, как на нём расцветает красное пятно.

— Эй! За что?!

— За самоуверенность. За то, что опять собрался лезть один. За то, что не учишься на ошибках. — Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня сверху вниз, как генерал на нерадивого новобранца. — Поэтому слушай сюда, стратег. Как только моя смена закончится — а это через два часа, — ты пойдёшь со мной. Я дам тебе тот самый пневмат, о котором говорила, и мы вместе обсудим план. Не тот план, который ты рисуешь на салфетках в три часа ночи, а нормальный, работающий план. С маршрутом, с учётом мобов, с запасным выходом и с минимумом шансов, что нас покусают.

Я открыл рот, чтобы возразить, но осёкся на полуслове. Что-то в её словах не укладывалось в голове, и это «что-то» было настолько очевидным, что я не понимал, как не заметил раньше.

— Стоп, — сказал я медленно. — Ты сказала «нас». Ты сказала, что пойдёшь со мной. В данж.

— Именно.

— Ты. В данж. Со мной.

— Макс, не тупи, — она нахмурилась и уже собиралась добавить что-то язвительное про мои умственные способности, но осеклась, увидев выражение моего лица.

Потому что до меня только сейчас начало доходить.

Илона, которая подливала мне кофе все эти годы. Илона, которая слушала мои бесконечные разглагольствования о тактиках и стратегиях. Илона, у которой под стойкой лежал инъектор с парализующей настойкой, а на полке стояли алхимические склянки с лечебными добавками. Которая знала, как обрабатывать раны, как накладывать повязки, как варить кофе, который исцеляет пробуждённых. Которая десять лет проработала среди охотников на монстров и ни разу не выглядела испуганной или растерянной в их присутствии.

— Ты пробуждённая, — произнёс я одними губами, и это был не вопрос.

Илона вздохнула. Как-то иначе, чем обычно — не с закатыванием глаз, не с наигранной усталостью, а по-настоящему. Она опустила взгляд на свои руки — те самые, с облупленным синим лаком, — и повертела турку, которая всё ещё стояла на стойке.

— Бариста-алхимик, — сказала она тихо. — Седьмой уровень. Небоевой класс. Я пробудилась через год после Пришествия и почти сразу поняла, что не хочу в данжи. Не хочу убивать, не хочу, чтобы убивали меня, не хочу видеть всё то, что видят рейдеры. Мои навыки — зелья, настойки, усиления. В бою от них толку чуть, а в мирной жизни — сколько угодно. Поэтому я выбрала мир. Открыла кофейню, получила лицензию, начала варить кофе для пробуждённых. И знаешь что? За семь лет ни разу не пожалела.

Она подняла на меня глаза, и в них промелькнуло что-то, чего я раньше не видел, — то ли сожаление, то ли застарелая грусть.

— Я не спускалась в подземелья семь лет, Макс. Семь лет. С тех пор как выбрала эту жизнь. Думала, что уже никогда не придётся.

В кофейне повисла тишина — плотная, вязкая, нарушаемая только мерным гудением холодильника и отдалённым шумом улицы за окном. Я смотрел на Илону и чувствовал, как внутри меня что-то переворачивается. Она не просто была пробуждённой всё это время — она была пробуждённой, которая сознательно отказалась от всего, что связано с Системой, с данжами, с бесконечной гонкой за уровнями. А теперь она готова была туда вернуться. Ради меня. Ради того, чтобы я не полез в подвал с двумя кухонными ножами и не остался там навсегда.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то благодарное, что-то, что выразило бы всю ту кашу из удивления, признательности и лёгкого стыда, которая бурлила у меня в груди.

— Илона, я…

— Только попробуй сказать что-нибудь сентиментальное, — перебила она, ткнув в меня пальцем. — Я тебя знаю, ты сейчас начнёшь рассыпаться в благодарностях, а я не хочу встречать клиентов с красными глазами. Так что просто допивай свой кофе, жди два часа и готовься к нормальному планированию. Договорились?

Я усмехнулся и поднял чашку.

— Договорились.

Два часа пролетели незаметно. Я сидел за своим любимым местом у стойки, потягивал уже третью чашку кофе — на этот раз обычного, без алхимических добавок, — и наблюдал, как «Тихая чашка» живёт своей вечерней жизнью. Посетители сменяли друг друга: забегали уставшие пробуждённые после рейдов, заходили офисные работники с соседней улицы, заглядывали студенты, которые что-то обсуждали вполголоса и пили капучино с корицей. Илона порхала за стойкой — принимала заказы, колдовала над туркой, перебрасывалась шутками с постоянными клиентами и успевала бросить на меня короткий взгляд, который говорил: «Сиди, я помню, скоро закончу».

Наконец последний посетитель — тот самый мужик с ноутбуком, который, кажется, вообще жил в этом углу, — захлопнул крышку и вышел, звякнув колокольчиком. Илона проводила его взглядом, вытерла руки о фартук и принялась за закрытие. Я смотрел, как она моет турку, протирает кофемашину, пересчитывает выручку в кассе и гасит свет над стойкой — всё это плавными, отточенными движениями, в которых чувствовался многолетний ритуал. Когда последний светильник погас, оставив кофейню в уютном полумраке, она сняла фартук, повесила его на крючок у двери и повернулась ко мне.

— Ну что, Владыка, — сказала она, поправляя розовый пучок, из которого всё так же торчала палочка для зелий, — готов к экскурсии?

— Смотря куда, — ответил я, поднимаясь со стула. Нога почти не болела, только слегка зудела под повязкой, напоминая о том, что процесс заживления всё ещё идёт полным ходом.

— В мою скромную оружейную, — усмехнулась Илона и толкнула входную дверь.

Мы вышли на улицу. Вечер уже окончательно вступил в свои права: фонари горели в полную силу, заливая асфальт оранжевым светом, и в их лучах кружилась редкая осенняя мошкара, каким-то чудом дожившая до конца октября. Воздух был прохладным, но не холодным — ровно таким, чтобы чувствовать себя комфортно в куртке нараспашку. Мы зашагали по тротуару в сторону спального района, и наши шаги отдавались эхом в пустеющих дворах.

— Значит, семь лет, — произнёс я, когда мы свернули в переулок, где фонари горели через один. — Семь лет ты скрывала, что ты пробуждённая. И я ни разу не догадался. Я думал все эти алхимические колбочки просто для антуража.

— Потому что ты был занят собой, — парировала Илона беззлобно. — Своими стратегиями, своими анализами, своими «я бы на их месте». Ты смотрел куда угодно, только не на меня.

— Я смотрел! — возмутился я. — Я всегда смотрел. У тебя, между прочим, до сих пор пятно от кофе на кроссовке. И ногти облупленные.

— Это улики, достойные великого стратега, — фыркнула она. — Пятно на кроссовке и облупленный лак. А то, что я алхимические настойки варю прямо за стойкой, ты не замечал. И то, что я ни разу за эти годы не болела и не брала больничный. Гениальная дедукция, Владыка. Просто Шерлок Холмс.

— Ладно, ладно, — я поднял руки в примирительном жесте. — Признаю: я был слеп. Но ты тоже хороша. Могла бы хоть намекнуть.

— И испортить сюрприз? — она бросила на меня косой взгляд, в котором блеснули те самые янтарные искорки. — Ни за что. Твоё лицо, когда ты узнал, стоило ожидания.

Мы оба рассмеялись — тихо, в унисон, как смеются люди, которые знают друг друга слишком давно, чтобы обижаться всерьёз. За разговорами и шутками мы не заметили, как дошли до её дома — старой панельной четырнадцатиэтажки, которая возвышалась над районом серой громадой. Фасад был обшарпан, как и все здания в округе, но подъезд оказался на удивление чистым: никаких окурков на полу, никаких граффити на стенах, даже лампочка горела — тусклая, жёлтая, но горела. На скамейке у подъезда никого не было, только рыжий кот лениво вылизывал лапу и проводил нас равнодушным взглядом.

Илона набрала код на двери — старый, ещё советского образца, с металлическими кнопками, которые громко щёлкали, — и пропустила меня вперёд. Внутри пахло сыростью и чем-то цветочным — кажется, на первом этаже кто-то выращивал герань. Мы подошли к лифту, и Илона нажала кнопку вызова. Где-то в шахте загудело, заскрежетало, и кабина поползла вниз с таким звуком, будто её тащили на тросах, которые не меняли с момента постройки дома.

— Ты уверена, что эта штука нас не уронит? — спросил я, косясь на облупившиеся двери.

— Не, — уверенно ответила Илона. — Но каждый раз, как последний.

Двери лифта с лязгом разъехались, и мы вошли внутрь. Кабина была маленькой, зеркало на стене пошло трещинами, а кнопки на панели были подписаны от руки — видимо, заводские стёрлись ещё в прошлом веке. Илона нажала на семёрку, и лифт с натужным воем пополз вверх. Я прислонился к стене, стараясь не думать о том, что тросы надо мной, возможно, держатся на честном слове.

Седьмой этаж встретил нас длинным коридором с обшарпанными стенами, выкрашенными в бледно-зелёный цвет, который, кажется, был модным ещё в советские времена. На полу лежал старый линолеум с вытертым рисунком, а под потолком тянулись трубы, замотанные какой-то ветошью. Пахло всё той же геранью, но теперь к ней примешивался аромат чего-то пряного — кажется, корицы и мускатного ореха. Алхимия. Даже здесь, в подъезде, чувствовалось присутствие Илоны.

Она остановилась у двери под номером семьдесят четыре — обычной, обитой старым дерматином, с глазком на уровне глаз, — и достала связку ключей. Ключей было много, и каждый висел на своём брелоке: крохотная турка, скляночка с зельем, гильдейский значок неизвестной мне гильдии, маленький розовый череп. Она выбрала нужный — длинный, с двойной бороздкой, — вставила в замок и провернула три раза. Замок щёлкнул, ещё раз, ещё раз, и дверь открылась.

Илона шагнула внутрь, щёлкнула выключателем и повернулась ко мне. В глазах её снова плясали искорки — те самые, которые появлялись у неё всякий раз, когда она собиралась выдать что-нибудь театральное. Она сделала шаг в сторону, освобождая проход, и широким, почти придворным жестом указала рукой на коридор за своей спиной.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, Владыка, — произнесла она с нарочито аристократической интонацией, которая совершенно не вязалась с её облупленным лаком и пятном от кофе на кроссовке. — Не будьте столь строги к моему скромному убранству!

Глава 6

Я перешагнул порог и замер, медленно обводя взглядом пространство, которое открылось передо мной. Если бы кто-то попросил меня представить, как выглядит жилище бариста-алхимика, которая красит ногти в синий, носит в волосах палочки для зелий и лечит пробуждённых особым кофе, я бы, наверное, описал что-то подобное. Но даже моё воображение, подпитанное годами чтения «Данж-Вестника», не смогло бы нарисовать эту картину в точности.

Квартира была маленькой однушкой, но Илона умудрилась превратить её во что-то совершенно уникальное. Стены, которые в любом другом месте были бы просто серыми и обшарпанными, здесь оказались расписаны вручную: не профессиональной росписью, а чем-то наивным, почти детским, но оттого ещё более тёплым. По всей длине коридора тянулся узор из листьев и цветов — ярко-зелёных, фиолетовых, оранжевых, — и среди них то тут, то там прятались крохотные чашечки с парящим кофе, пузырьки с зельями и силуэты каких-то фантастических зверей, в которых я с удивлением узнал мобов из низкоуровневых данжей. Вот крысомоб — точь-в-точь как те, что я сегодня потрошил, — только здесь он был нарисован с бантиком на хвосте и держал в лапках кофейное зерно. А вот плесневик — я узнал его по характерной шляпке, — но вместо того чтобы плеваться кислотой, он мирно поливал из леечки маленький цветок.

Мебель в квартире была старой, поношенной, явно купленной не в магазине, а найденной по объявлениям или доставшейся от предыдущих жильцов. Вешалка в прихожей, собранная, кажется, из трёх разных гарнитуров: крючки — кованые, явно ручной работы, деревянная полка для шапок — старая, советская, с облупившимся лаком, а сама основа — что-то современное, металлическое, покрытое ярко-розовой краской. На крючках висели плащи, шарфы, пара фартуков с логотипом «Тихой чашки» и странный зонтик с разноцветными спицами, который выглядел так, будто его собрали из подручных материалов в мастерской безумного изобретателя. Под вешалкой сиротливо стояли разношенные кроссовки с пятном от кофе, а рядом с ними — пара изящных туфель, которые я никогда не видел на Илоне и, честно говоря, с трудом мог представить в её обиходе.

Но всё это — и старая мебель, и вытертый линолеум, и трещина на потолке, — было не просто скрыто, а превращено во что-то живое. Где-то Илона перекрасила поверхности, где-то обклеила яркими наклейками, где-то набросила плед или подушку, и старая, потёртая вещь вдруг становилась частью единого ансамбля. Это был не просто интерьер — это был характер, бунт против серости, желание всегда добавлять в мир немного цвета, немного света и немного магии.

— Ну как тебе? — спросила Илона из-за спины. Она снимала куртку, и в голосе её прозвучала едва заметная нотка волнения — как у человека, который пускает гостя в свой внутренний мир и не уверен, что гостю там понравится.

— Это… — я обвёл взглядом коридор, нарисованных мобов и книжный шкаф с туркой, — это самая Илонистая квартира, которую я когда-либо видел. Она — как ты. Яркая, странная и совершенно неожиданная.

Илона улыбнулась и щёлкнула выключателем. Я ахнул.

Через всю квартиру — от входа, через коридор, в комнату и дальше, на кухню, — была протянута гирлянда. Не обычная новогодняя, а какая-то особенная, явно алхимическая: крохотные лампочки не просто горели, а пульсировали мягким, тёплым светом, перетекая из одного оттенка в другой. Тёплый янтарный сменялся нежно-розовым, розовый — светло-золотым, и от этого создавалось полное ощущение, что квартира дышит. Свет был не ярким, а именно таким, какой нужен, чтобы уютно сидеть с чашкой чая в руках и смотреть, как за окном падает осенний дождь. Гирлянда отражалась в стеклянных склянках, расставленных на полках, в зеркале в конце коридора, в начищенной до блеска турке, которая стояла на книжном шкафу — битком набитом не только книгами, но и флаконами, коробочками и какими-то свёртками, перевязанными бечёвкой.

— Это чтобы не скучно, — пояснила Илона, кивая на гирлянду. — И чтобы не страшно. Когда одна живёшь, полезно, когда стены не давят.

Она вдруг спохватилась, словно вспомнила что-то важное, и деловито поправила пучок, из которого всё так же торчала палочка для зелий.

— Так, Владыка, вопрос насущный. Ты голодный?

Я прислушался к своим ощущениям. Завтрака не было, если не считать подгоревшей яичницы соседки, запах которой я вдохнул ещё утром. В кофейне я выпил три чашки кофе, включая ту самую, с алхимическими добавками, но не съел ни крошки. А после крысиных скачек в данже, вспарывания брюха и героического отступления желудок уже не просто намекал — он требовал, угрожал и бил тревогу.

— Как собака, — честно признался я. — Нет, даже как две собаки. Как целая стая голодных собак, которых не кормили неделю.

Илона расхохоталась и махнула рукой в сторону кухни.

— Тогда иди и найди что-нибудь в холодильнике. Там должны быть котлеты, кажется, со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего. А я пока пойду переоденусь. Не могу же я обсуждать план по покорению данжа в футболке с пятном от кофе.

— Почему? — усмехнулся я. — По-моему, это отличный образ для стратегического совещания.

— Макс, — она сурово свела брови, но глаза её смеялись, — я сейчас вернусь, и если ты к тому моменту не найдёшь котлеты, я заставлю тебя пить экспериментальную настойку, от которой чешется не только нога, но и всё остальное. Понял?

— Понял, — кивнул я и, прихрамывая, направился на кухню.

Илона скрылась в комнате, и до меня донёсся звук открываемого шкафа, а затем тихое бормотание. Я усмехнулся и толкнул дверь на кухню.

Кухня Илоны оказалась именно такой, какой я её себе представлял, пока шёл по коридору, разглядывая нарисованных на стенах мобов и алхимические гирлянды. Впрочем, «кухня» — это было слишком громкое слово для того, что предстало перед моими глазами. Это была не кухня в привычном понимании, а скорее гибрид лаборатории, склада алхимических ингредиентов и места, где иногда — видимо, между варкой зелий — готовили еду.

Помещение было маленьким, метров шесть, не больше, но заставлено так плотно, что я с трудом нашёл, куда поставить раненую ногу, чтобы ничего не опрокинуть. Старая газовая плита с облупившейся эмалью была заставлена колбами, ретортами и медными чашечками на длинных ручках, в которых что-то булькало и пахло травами. На полке над плитой, где в обычных квартирах стоят банки с солью, сахаром и крупой, у Илоны выстроились ряды склянок — тёмных, прозрачных, матовых, с притёртыми пробками и восковыми печатями, — и каждая была подписана от руки аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Экстракт мандрагоры, разбавленный 1:10», «Пыльца лунной феи (не вдыхать!)», «Настойка от головной боли (проверено, работает)», «Что-то экспериментальное (пока не знаю что)». Последняя склянка была заткнута криво и, кажется, слегка дымилась.

Окно на кухне было заклеено старыми газетами, поверх которых кто-то — несомненно, сама Илона — нарисовала красками разноцветных бабочек. Лунный свет, пробиваясь сквозь них, окрашивал помещение в мягкие сиреневые и зелёные тона. На подоконнике росло что-то подозрительное в горшке — то ли мята, то ли какая-то алхимическая трава, которая слегка светилась в полумраке. Холодильник — старый, советский, с круглой ручкой, которую нужно было поворачивать с усилием, — стоял в углу и был обклеен магнитами в виде турок, склянок и гильдейских значков.

Я открыл его и обнаружил котлеты. Они лежали на тарелке, аккуратно накрытой пищевой плёнкой, и выглядели на удивление свежими. Алхимия не давала еде портиться — об этом говорила и лёгкая, едва уловимая дымка над тарелкой, пахнущая чем-то вроде розмарина и озона. Я вытащил тарелку, нашёл в шкафу хлеб — тоже свежий, как будто его только что испекли, хотя буханка была начата, — и, присев на единственный свободный табурет у окна, принялся жевать.

Котлеты были холодными, но от этого не менее вкусными. Я ел и параллельно разглядывал кухню, пытаясь понять, где здесь заканчивается алхимия и начинается обычная жизнь. На холодильнике висела прищепка с каким-то списком, написанным тем же каллиграфическим почерком: «Купить: кофе (срочно!), сахар, фильтры, молоко, крысиные хвосты (сушёные, три штуки)». Я усмехнулся, представив, как Илона заходит в супермаркет и протягивает кассиру пакетик с сушёными крысиными хвостами. В этом была вся она: смесь бытового, магического и совершенно безумного.

— Впечатляет, да?

Я обернулся. Илона стояла в дверях кухни, опершись плечом о косяк. Она успела переодеться, и теперь на ней была другая футболка — чистая, без пятен от кофе, — а руки она скрестила на груди, наблюдая за мной с лёгкой улыбкой. Она кивнула на склянки и приборы, заполонившие кухню.

— Я всегда пробую что-то новое, — пояснила она, обводя рукой пространство. — Не могу же я заниматься этим в кофейне, при гостях. Представь: ты заказываешь капучино, а я в это время перегоняю экстракт мандрагоры. Клиенты бы разбежались за первую неделю.

— Или наоборот — выстроились бы в очередь, — заметил я, дожёвывая котлету. — У тебя была бы единственная в городе кофейня с живым алхимическим шоу.

— Вот именно, — она подняла палец вверх, — «была бы». Санитарная инспекция закрыла бы меня через день. У них, знаешь ли, очень строгие правила насчёт кипящих реторт в общепите. Так что экспериментирую я здесь, в свободное от работы время.

Я усмехнулся, поворачиваясь на табурете, чтобы ответить что-нибудь шутливое — и осёкся на полуслове.

Футболка, которую Илона надела, была не просто чистой. Она была другой во всех смыслах. Старая, выцветшая, с логотипом какой-то неизвестной мне рок-группы, растянутая ровно настолько, чтобы сидеть свободно, но при этом подчёркивать то, что она должна была скрывать. Она доходила Илоне едва до середины бедра — буквально на пару сантиметров ниже того, что можно было бы назвать приличным, — и создавала это самое, неуловимое ощущение интриги, когда одежды вроде бы достаточно, но воображение уже начинает дорисовывать то, что скрыто тканью. Я не ожидал. Совершенно не ожидал. За годы я привык видеть Илону в фартуке, в джинсах, в её обычной рабочей одежде, и вот — передо мной стояла она же, но с распущенными волосами, которые волной спадали на плечи и спину, мягкие, чуть вьющиеся, совершенно не похожие на тот строгий розовый пучок, который я привык видеть за стойкой.

Палочка для зелий исчезла, и без неё Илона выглядела... иначе. Более расслабленной. Более домашней. Более женственной. Я поймал себя на том, что смотрю на неё дольше, чем позволяют приличия, и поспешно отвёл взгляд, уставившись в тарелку с остатками котлет.

Илона, разумеется, это заметила. Её глаза блеснули тем самым опасным блеском, который предвещал ехидный комментарий, и уголки губ поползли вверх.

— Что такое, Макс? — произнесла она с притворным невинным удивлением. — Ты будто никогда женщин не видел. Я понимаю, десять лет пить кофе и обсуждать тактики данжей — это увлекательно, но, знаешь ли, я всё это время была женщиной. Просто ты не замечал.

— Я замечал! — возразил я, всё ещё глядя куда-то в район холодильника. — Просто... ну... в фартуке это было не так заметно.

— Ах, не так заметно, — она рассмеялась, довольная произведённым эффектом, и шагнула в кухню. От неё пахло кофе, карамелью и чем-то ещё — тем самым алхимическим шлейфом, который всегда витал вокруг неё, но здесь, в квартире, он был гуще и насыщеннее. Она подошла к плите, проверила какую-то колбу, в которой булькала мутная жидкость, и бросила на меня взгляд через плечо. — Кстати, сними куртку. У меня тут жарко, как в данже огненного элементаля. Отопление, знаешь ли, алхимическое, и оно работает с перебоями — сейчас вот жарит на полную, а завтра, может, будет холоднее, чем в склепе. Не хочу, чтобы ты тут сварился.

Я кивнул и начал стягивать куртку, стараясь не задеть раненую ногу. Илона тем временем достала из шкафчика две чашки — обычные, не из кофейни, а домашние, с цветочным узором, — и жестом спросила, хочу ли я кофе. Я кивнул, и она принялась колдовать над плитой, а я, оставшись в одной футболке, сидел на табурете и пытался понять, почему в квартире вдруг стало так жарко — и связано ли это вообще с алхимическим отоплением.

Илона колдовала над плитой недолго — буквально пара минут, и по кухне поплыл знакомый, густой аромат свежесваренного кофе. На этот раз она не добавляла никаких алхимических склянок, только кофе, вода и щепотка чего-то, что она бросила в турку почти незаметно — то ли сахар, то ли корица, то ли ещё какой-то секретный ингредиент, который она не стала афишировать. Она разлила напиток по двум кружкам и одну протянула мне. Я принял её, обхватив ладонями, и почувствовал, как тепло разливается по пальцам — приятное, успокаивающее, совсем не похожее на тот жар, который охватил меня несколько минут назад.

Илона не отошла. Вместо этого она осталась стоять рядом, опершись бедром о край стола, и сделала глоток из своей кружки. Её глаза — янтарные, с золотистыми искорками — скользнули по моим рукам, и она вдруг замерла, чуть склонив голову набок. Взгляд её стал изучающим, как у человека, который внезапно заметил что-то, чего не видел раньше.

— Знаешь, — произнесла она медленно, — я ведь, вообще-то, никогда не видела все твои татуировки.

Я опустил взгляд на свои руки. Татухи на пальцах, на запястьях, на предплечьях — линии, формулы, крылья между костяшками, схемы, которые я рисовал сам, когда мне было лет шестнадцать и я думал, что стану великим стратегом ещё до Пришествия. За десять лет знакомства Илона видела их мельком — когда я закатывал рукава, когда нервно тёр кулон-замок, когда жестикулировал, рассказывая очередную историю о провальном рейде. Но никогда не рассматривала. Никогда не спрашивала.

А теперь она поставила свою кружку на стол, подсела ближе — я почувствовал, как табурет чуть скрипнул под её весом, — и взяла мою руку в свою. Её пальцы были теплыми после кружки, а прикосновение — мягким, осторожным, почти невесомым. Я замер, боясь пошевелиться, и вдруг осознал, что чувствую её дыхание на своей коже — тёплое, размеренное, пахнущее кофе и чем-то сладким, как карамель.

— Вот это, — она провела пальцем по линии, которая змеилась от запястья к локтю, — что означает? Это же не просто узор, да?

— Это... — я сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Её палец скользнул дальше, обводя контур крыла на костяшке, и все мои стратегические таланты куда-то испарились. — Это старая схема данжа. Я её из «Данж-Вестника» перерисовал, когда мне было шестнадцать. Думал, что когда-нибудь стану пробуждённым и она мне пригодится.

— Пригодилась?

— Ни разу, — честно признался я. — Данж схлопнулся через год после того, как я её набил. Но рука уже была испорчена, так что...

— По-моему, не испорчена, — она улыбнулась, не поднимая глаз, и её пальцы двинулись дальше, к следующей татуировке — замысловатой спирали на внутренней стороне предплечья. — А это? Похоже на алхимический символ. Не знала, что ты разбираешься в алхимии.

— Не разбираюсь, — сказал я. — Просто показалось красивым. Я тогда даже не знал, что это алхимический символ. Увидел в книжке, срисовал.

— Значит, у тебя на теле есть алхимический символ, значения которого ты не знаешь, — она хмыкнула, и в голосе её прозвучало что-то среднее между умилением и профессиональным любопытством. — Знаешь, что этот символ означает?

— Понятия не имею.

— Он означает «трансформация через разрушение». — Она подняла на меня глаза, и я увидел в них отблеск гирлянды — тёплый, золотистый, мягкий. — Очень в твоём духе, Владыка. Ты сначала разрушаешь всё вокруг, а потом трансформируешься во что-то новое.

Я нервно усмехнулся, но ничего не ответил. Её пальцы всё ещё лежали на моём запястье, и я боялся, что любое движение разрушит этот момент — странный, неожиданный, совершенно не вписывающийся в наши обычные отношения, но оттого ещё более ценный.

Илона, казалось, почувствовала моё напряжение, но не отстранилась. Вместо этого она подняла голову — мы теперь сидели почти вплотную, и я мог разглядеть каждую золотистую крапинку в её янтарных глазах, каждую ресничку, каждую чёрточку её лица, — и тихо спросила:

— А есть ещё?

Я кивнул.

— Тогда снимай футболку, — потребовала она тоном, который не предполагал возражений. — Я хочу посмотреть.

Я замялся. Честно замялся, чувствуя, как щёки предательски теплеют. Не то чтобы я стеснялся своего тела — в конце концов, татуировки для того и делаются, чтобы их когда-нибудь кто-нибудь увидел. Но всё происходило так быстро, так неожиданно, и Илона была так близко, что я на мгновение забыл, как дышать.

— Макс, — она приподняла бровь, и в голосе её прорезалась та самая ехидная нотка, которая всегда выводила меня из равновесия, — мы знакомы кучу лет. Ты видел меня без фартука — теперь моя очередь. Давай, не заставляй меня применять Приказ.

— У тебя нет Приказа.

— У меня есть кое-что похуже, — она выразительно постучала пальцем по краю кружки. — Я могу подмешать тебе в кофе слабительное. И ты об этом даже не узнаешь, пока не станет слишком поздно.

Я фыркнул, сдаваясь, и стянул футболку через голову. Татуировки покрывали не только руки — они расходились по плечам, по груди, спускались к животу и терялись где-то за поясом джинсов. Линии, символы, схемы — целая карта, которую я наносил годами, сначала из глупого подросткового желания выделиться, потом из привычки, потом из какого-то суеверного чувства, что эти знаки меня защищают. Илона замерла, разглядывая открывшееся полотно, и её глаза расширились — совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Ого, — выдохнула она. — Это... впечатляет. Я думала, у тебя только на руках.

— На руках — самое приличное, — признался я. — Дальше — хуже.

Она подалась вперёд, и теперь её пальцы заскользили по моим плечам, по ключицам, по груди — так же мягко и изучающе, как по рукам. Я чувствовал каждое прикосновение, каждое движение её прохладных пальцев, и старался дышать ровно. Получалось с трудом. Гирлянда над головой пульсировала тёплым светом, и в этом свете лицо Илоны казалось почти нереальным.

Она обошла меня кругом, изучая рисунки на спине, потом вернулась обратно, и тут её палец внезапно ткнулся в точку с левой стороны живота — туда, где прямо над поясом джинсов красовалась простая, немного кривая спираль. Татуировка была не похожа на остальные: линии плыли, глубина была неравномерной, а чернила местами выцвели и расплылись, образуя синеватый ореол.

— А это что? — спросила Илона, наклоняясь ближе. Её волосы коснулись моего плеча, и я почувствовал их запах — кофе, карамель, что-то ещё, алхимическое. — Такая некачественная. Совсем не похожа на остальные.

Я усмехнулся, глядя вниз, на эту дурацкую спираль, которая жила со мной уже больше десяти лет.

— Потому что я сделал её в двенадцать лет, — сказал я. — Иголкой и тушью. На спор с пацаном. Мы тогда думали, что это круто — набивать татухи самим. У него получилось ещё хуже.

Илона молчала пару секунд, разглядывая кривую спираль, а потом расхохоталась и легонько ткнула меня пальцем в бок.

— В двенадцать лет, — повторила она сквозь смех. — Ты набил татуировку иголкой и тушью в двенадцать лет. И после этого ты называешь меня безумной?

— Ты безумная, — подтвердил я с улыбкой. — Просто я — тоже.

Пальцы Илоны всё ещё лежали на левой стороне живота, чуть выше пояса джинсов, — и её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но отчего-то оно ощущалось острее, чем всё, что происходило со мной за последние дни. Острее, чем крысиные клыки в ноге. Острее, чем синий огонь Приказа. Потому что это было не физическое — это было что-то другое, чему я пока не мог подобрать названия.

В комнате было тихо. Только холодильник мерно гудел на кухне, да где-то за окном шуршали шины запоздалой машины по мокрому асфальту. Илона молчала — она всегда умела молчать в те моменты, когда слова были не нужны, — но её палец всё ещё лежал на кривой спирали, и я вдруг понял, что этот момент, именно этот, может быть единственным шансом сказать то, что я не говорил никому и никогда.

— Знаешь, — мой голос прозвучал глухо, и я сам удивился тому, как тихо он прозвучал, — на самом деле... первые несколько татуировок я сделал себе сам. В приюте.

Илона подняла глаза. Медленно, без резких движений, будто боялась спугнуть. Янтарные искорки в её глазах перестали плясать — теперь они были серьёзными, сосредоточенными, и в них читалось то, чего я раньше не видел. Не жалость — нет, Илона никогда не стала бы меня жалеть. Скорее, молчаливое внимание. Готовность слушать.

— Я тогда бунтовал против всего, — продолжил я, и слова сами полились наружу — те самые, которые я годами носил в себе и ни разу не доставал на свет. — Против воспитателей, против их правил, против их методов управления. Они считали, что детей надо ломать. Строить в шеренги, заставлять ходить строем, наказывать за любую мелочь. Как в армии, только ты не солдат, а ребёнок, и тебе некуда уйти. А я не хотел, чтобы меня ломали. Не соглашался. И тогда я начал делать татуировки — назло им. Они запрещали — я делал. Они наказывали — я делал ещё. Это был мой способ сказать: вы не можете меня контролировать. Это моё тело, и я буду делать с ним то, что хочу.

Я перевёл дыхание. Илона не двигалась.

— Сверстники меня за это били, — сказал я тише. — Сильно били. Им не нравилось, что кто-то выделяется. Что кто-то не боится. Что кто-то делает то, на что у них самих не хватало духу. Они думали, что если изобьют меня, я перестану. А я на следующий день делал новую татуировку. Всем назло. Чем больше били — тем больше набивал. К шестнадцати годам у меня уже были обе руки забиты от запястий до локтей, и никто в приюте уже не пытался меня остановить.

Я замолчал. Гирлянда мигнула, и на мгновение лицо Илоны оказалось в тени, а потом снова осветилось мягким золотом. Она смотрела на меня — прямо в глаза, не отводя взгляда, — и в этом взгляде было что-то, отчего у меня внутри всё сжалось.

— Я не знала, — сказала она тихо. — Макс, я не знала, что ты из приюта. Мы знакомы столько лет, а я не знала.

— Никто не знает, — я пожал плечами. — Я не рассказываю. Не потому что стыжусь — просто... это не та история, которую рассказывают за чашкой кофе. «Кстати, Илона, добавь мне сахара и заодно знай, что я сирота». Звучит не очень.

Она не улыбнулась шутке. Вместо этого она убрала палец с кривой спирали и медленно, осторожно, положила ладонь на моё плечо — просто положила, без слов, без вопросов.

— А родители? — спросила она. — Ты никогда не говорил о родителях. Я думала, вы просто... не общаетесь. Как многие.

Я усмехнулся — криво, невесело, — и отвёл взгляд, уставившись на гирлянду, которая всё так же пульсировала над нами, равнодушная к моим воспоминаниям.

— Мать умерла, когда мне было десять, — сказал я. — Рак. Быстро и без шансов. Бабушка — её мать — умерла ещё раньше, я её почти не помню. А отец... — я сделал паузу, чувствуя, как знакомая горечь подкатывает к горлу. — Отец, как самый ответственный мужчина, ушёл за хлебом. Наверное, всё ещё ищет свежий. Знаешь, бывает такое — хлеб в магазинах закончился, мужик пошёл искать, и вот уже семнадцать лет как ищет. Хлеб, должно быть, очень свежий. И булочная где-то очень далеко.

Илона ничего не ответила. Она просто стояла рядом, держа ладонь на моём плече, и её молчание было громче любых слов. Я не смотрел на неё — боялся, что если посмотрю, то всё, что я держал внутри все эти годы, вырвется наружу, и я не смогу это остановить. Но её рука, тёплая и твёрдая, лежала на моём плече, и от этого почему-то становилось легче. Как будто груз, который я таскал на себе десятилетиями, вдруг стал чуть-чуть легче — не исчез, нет, но кто-то помог мне его нести.

Гирлянда снова мигнула, и в наступившей тишине стало слышно, как на кухне капает вода из крана — размеренно, монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды нашей жизни.

Я не смотрел на неё, но чувствовал её присутствие каждой клеткой. Запах кофе и карамели, который всегда витал вокруг неё, смешивался с ароматом алхимических трав с кухни и чем-то ещё — её собственным, домашним, уютным. Наверное, именно так и пахнет доверие. Не знаю. Я не очень разбираюсь в таких вещах.

Но Илона была Илоной — она никогда не позволяла моментам затягиваться дольше, чем нужно. И, видимо, внутренний таймер в её голове отсчитал достаточно, потому что она вдруг хлопнула себя ладонями по бёдрам — звонко, энергично, совершенно по-деловому, — и этот звук разорвал тишину, как будильник разрывает утренний сон.

— Так! — объявила она тоном, в котором не осталось и следа от прежней мягкости. — Хватит сидеть, Владыка. Мы здесь не для того, чтобы ты сверкал передо мной голым торсом и рассказывал грустные истории. То есть, это было очень мило, не пойми неправильно, — она подняла палец, предупреждая мои возражения, — но у нас есть дело. Данж сам себя не зачистит. А ты сам себя не защитишь, если снова полезешь туда с кухонным ножом и верой в лучшее.

Она поднялась с табурета, одёрнула футболку — ту самую, с логотипом рок-группы, — и упёрла руки в боки. Распущенные волосы рассыпались по плечам, и теперь она выглядела не как бариста после смены, а как командир отряда перед вылазкой. Решительная, сосредоточенная, готовая к бою — пусть даже бой этот будет всего лишь планированием на кухне.

— Так что, — продолжила она, — давай-ка возвращайся в реальность, Макс. У нас есть пневмат, который нужно тебе показать, карта данжа, которую нужно нарисовать, и план, который мы должны составить до того, как я передумаю и запру тебя в этой квартире до конца недели, чтобы ты больше никуда не влез.

Я усмехнулся, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх, и потянулся за футболкой, которая всё ещё лежала на столе.

— Командуй, алхимик. Владыка слушает.

— Вот и чудненько, — она кивнула и, развернувшись, направилась в комнату, бросив через плечо: — Не забудь допить кофе. Он уже остыл, а я, между прочим, старалась.

Глава 7

Серое утро встретило нас моросью — мелкой, почти невидимой, но вездесущей, которая оседала на волосах, на одежде, на ржавой двери с табличкой «Убежище № 14». Двор всё тот же: ржавая воронка в песочнице наполнилась водой и теперь напоминала маленький пруд, а на турнике сидели голуби — мокрые, нахохлившиеся, недовольные погодой.

Я стоял перед входом в данж и чувствовал, как сердце колотится в груди — но теперь не от страха, а от предвкушения. Вчерашний опыт, горький и болезненный, изменил меня. Вернее, не изменил — заставил подготовиться. Мы просидели с Илоной полночи на её кухне, склонившись над листом бумаги, который она вырвала из старого блокнота. Она рисовала карту с планшета, на котором открыт форум пробуждённых. Каждый коридор, каждую развилку, каждую точку спауна мобов, что-то она помнила по своим старым вылазкам семилетней давности.

Я задавал вопросы, уточнял детали, предлагал маршруты и контролировал, чтобы она не упустила ни одной мелочи. Мы спорили до хрипоты о том, стоит ли заходить в боковой тоннель, где по слухам спавнились плесневики, или лучше обойти его и направиться сразу к логову Крысиного Короля. Мы прорабатывали запасные пути, точки отхода, места, где можно укрыться и перевести дух. Илона, как настоящий алхимик, подходила к делу методично: разложила на столе все свои склянки, объяснила мне, какая для чего нужна, заставила выучить названия и порядок применения. Я, как стратег, выстроил из этих разрозненных элементов единый план — гибкий, с вариантами, с учётом возможных случайностей.

И только под утро, когда за окном начало сереть, а буквы на карте стали расплываться перед глазами, Илона бросила карандаш на стол и сказала: «Всё. Хватит. Если мы сейчас не поспим, ты завалишься в данже раньше, чем встретишь первого моба». Она вытащила откуда-то из шкафа старый надувной матрас, бросила на пол в комнате, кинула сверху подушку и плед. «Спи, Владыка. Завтра будет тяжёлый день».

Я уснул почти мгновенно — сказались усталость, переживания и три чашки кофе, действие которого к тому моменту окончательно выветрилось. Мне снились крысы с четырьмя челюстями, золотые монеты, уплывающие в темноту, и Илона, которая стояла посреди данжа с туркой в одной руке и бейсбольной битой в другой.

Теперь, стоя перед ржавой дверью, я чувствовал, как рукоятка травмата лежит в моей ладони — удобная, прорезиненная, с выемками под пальцы. Это был пневматический пистолет, стреляющий не пулями, а сжатым воздухом с алхимической пропиткой — Илона объяснила, что заряд содержит экстракт сонной травы, и одного попадания хватит, чтобы вырубить мелкого моба минут на десять. Не смертельное оружие, но в Е-ранге большего и не требовалось.

Илона стояла рядом и в последний раз проверяла снаряжение. Её пояс, который она обычно носила под фартуком в кофейне, теперь висел поверх потёртой кожаной куртки и был увешан маленькими склянками — штук десять, не меньше. Я узнал некоторые: зелёную с регенерацией, синюю с антидотом, красную с чем-то взрывоопасным, которую она велела мне не трогать ни при каких обстоятельствах. Остальные были мне незнакомы, но я не сомневался, что каждая лежит здесь не просто так. В руках Илона держала бейсбольную биту — старую, видавшую виды, с рукояткой, обмотанной синей изолентой, и следами от зубов какого-то моба на ударной части.

— Ну что, Владыка, — произнесла она, и знакомая ехидная улыбка скользнула по её губам. — Готов покорять?

Я посмотрел на травмат в своей руке, на ржавую дверь, на серое небо над головой, которое обещало дождь в любой момент, — и улыбнулся в ответ.

— Как никогда в жизни, — сказал я.

Мы шагнули сквозь мутную плёнку портала — на этот раз я был готов к ощущению упругой мембраны, облепляющей лицо и тело, и прошёл сквозь неё быстро, без заминки. Илона нырнула следом — легко, привычно, как человек, который когда-то делал это десятки, если не сотни раз. Данж встретил нас всё тем же коричневым кирпичом, пыльным воздухом и запахом железа, но теперь всё ощущалось иначе. Может, дело было в травмате, который я сжимал в руке. Может — в Илоне, которая стояла рядом, деловито поправляя пояс со склянками. А может — в том, что у нас был план. Настоящий, проработанный до мелочей, а не импровизация на грани паники.

— Первая точка — левый коридор, — тихо сказала Илона, и её голос эхом отразился от кирпичных стен. — Там два сундука. В прошлый раз ты нашёл только один, второй должен быть дальше, в нише за старым ящиком. Если сундуки пустые — не задерживаемся, идём сразу к боссу. Если есть лут — забираем и всё равно идём к боссу. Помнишь маршрут?

— Помню, — кивнул я. — Ни одного лишнего поворота. Только по точкам.

— Умница, — она хлопнула меня по плечу и первой двинулась вперёд, держа биту наготове.

Мы шли быстро, но осторожно — я подсвечивал дорогу фонариком, который Илона предусмотрительно сунула мне перед выходом, а сама она время от времени останавливалась и принюхивалась, будто могла учуять мобов за несколько метров. Я не спрашивал, работает ли это на самом деле или она просто тянет время, но пару раз она действительно меняла маршрут, обходя какие-то тёмные ответвления, и я предпочитал ей доверять. В конце концов, она провела в этом данже больше времени, чем я — за чтением «Данж-Вестника».

Первая комната оказалась именно такой, какой я её запомнил. Те же кирпичные стены, тот же утоптанный пол, та же тишина. Сундук стоял на месте, но теперь его крышка была закрыта — видимо, данж обновился за ночь и сгенерировал новый лут. Или не сгенерировал. Я шагнул было к нему, но Илона остановила меня жестом.

— Сначала осмотрись, — напомнила она. — В прошлый раз ты тоже бросился открывать, и чем это кончилось?

— Прокушенной ногой, — признал я.

— Вот именно. Проверь углы.

Я обошёл комнату по периметру, заглянул за ржавый ящик в углу, проверил тёмную нишу у дальней стены. Пусто. Ни крыс, ни плесневиков, ни даже намёка на движение.

— Чисто, — доложил я.

— Тогда открывай.

Я опустился на колено перед сундуком — теперь уже не бросаясь на него сломя голову, а действуя методично, — подцепил крышку и поднял её. Внутри было пусто. Снова. Только пыль и мелкий мусор.

— Система сегодня не в духе, — прокомментировала Илона. — Идём дальше.

Второй сундук находился в небольшой нише за поворотом. Но едва мы приблизились к нему, как Илона снова вскинула руку, призывая к тишине. Я замер, прислушался — и услышал. Тихий, едва различимый шорох за углом. Когти по камню. Дыхание — частое, влажное. И тонкий, почти неуловимый писк.

— Трое, — одними губами прошептала Илона. — За углом, ждут. Тебя ждут. Они знают, что ты пойдёшь к сундуку.

— Откуда ты знаешь, сколько их?

— Алхимическое чутьё. Усиливает слух и обоняние. Давай, Владыка, действуй. Травмат наготове, я прикрою.

Я кивнул и, стараясь не шуметь, шагнул к сундуку — но не для того, чтобы открыть его, а чтобы занять позицию. Как только я оказался в зоне видимости, из-за угла с мерзким визгом вылетели три крысы. Точно такие же, как вчера: раза в три крупнее городских, с серой взъерошенной шерстью, розовыми хвостами и горящими красными глазками. Они бросились на меня одновременно, видимо, рассчитывая задавить числом, но на этот раз я был готов.

Первая получила заряд травмата прямо в морду — я нажал на спуск, и с тихим хлопком сжатый воздух с алхимической пропиткой ударил крысу в нос. Та взвизгнула, зашаталась и рухнула на бок, мгновенно заснув. Вторая прыгнула на меня, но я ушёл в сторону, и тут же сверху обрушилась бита Илоны — с глухим, влажным стуком, от которого крыса отлетела к стене и больше не поднялась. Третья попыталась обойти нас с фланга, но Илона метнула в неё какую-то склянку — та разбилась о каменный пол, и вокруг крысы взвилось облако зеленоватого дыма. Тварь закашлялась, замотала головой и, дезориентированная, получила второй заряд травмата — на этот раз от меня.

Вся схватка заняла от силы двадцать секунд.

Я стоял над тремя неподвижными тушами, тяжело дыша — не столько от усталости, сколько от выброса адреналина, — и не мог поверить, насколько всё прошло иначе. Ни одной царапины. Ни одного укуса. Даже повязку на ноге не потревожили.

— Вот видишь, — Илона опустила биту и поправила выбившуюся прядь волос, — когда ты не лезешь в данж как идиот с кухонным ножом, всё получается гораздо лучше. Удивительно, правда?

— Удивительно, — согласился я и направился к сундуку.

На этот раз он не был пустым. Я поднял крышку — осторожно, всё ещё ожидая подвоха, — и увидел внутри две золотые монеты. Я подбросил одну на ладони, и она тускло блеснула в свете магического факела.

— Две монеты, — констатировала Илона, заглядывая в сундук через моё плечо. — Итого у тебя три. Негусто.

— Негусто, — согласился я, убирая монеты в нагрудный карман. — Но это лучше, чем ничего.

Илона тем временем отстегнула от пояса небольшую склянку — из тёмного стекла, с жидкостью янтарного цвета, — откупорила пробку и сделала маленький глоток. Потом, не спрашивая, протянула склянку мне. Я вопросительно поднял бровь.

— Для бодрости, — пояснила она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Чуть сильнее кофе. Не бойся, не отравишься. Это та же настойка, что я добавляю в утренний эспрессо, только в чистом виде. Мы не спали полночи, а впереди ещё босс. Нам понадобятся силы.

Я взял склянку, всё ещё сомневаясь, и сделал осторожный глоток. Жидкость оказалась тёплой, сладковатой, с отчётливым привкусом мёда и каких-то трав, которые я не мог опознать. Она прокатилась по горлу мягкой волной, и почти мгновенно я почувствовал, как усталость отступает, а в теле разливается бодрость — не та, нервная, которую даёт кофеин, а спокойная, уверенная, как после хорошего сна.

— Вот теперь точно готов, — сказал я, возвращая склянку.

Илона улыбнулась, заткнула пробку и кивнула в сторону тёмного коридора, который уходил вглубь данжа.

— Тогда идём. Босс сам себя не зачистит. И помни: я рядом. Не геройствуй. Если что-то пойдёт не так — отступаем. План — это хорошо, но жизнь — лучше.

— Жизнь — лучше, — согласился я и шагнул в темноту.

Мы шли по коридорам данжа. Травмат в моей руке уже не казался чужим и неудобным: я привык к его весу, к лёгкой отдаче при выстреле, к тихому хлопку, с которым сжатый воздух отправлял заряд в цель. Илона двигалась впереди, и её бита то и дело опускалась на серые спины крыс, которые выскакивали из боковых проходов.

Схватки следовали одна за другой — короткие, яростные, но уже не пугающие. В третьей комнате нас ждали две крысы, и я снял одну выстрелом в голову прежде, чем она успела раскрыть пасть на четыре стороны. Вторую Илона встретила битой — с влажным хрустом, от которого меня всё ещё слегка передёргивало. В узком коридоре, где едва можно было разойтись, на нас напала целая стая — пять тварей, которые, казалось, выросли прямо из тёмных углов, как грибы после дождя. Пришлось отступать, используя дымовые склянки Илоны и мой травмат, чтобы не подпускать их близко. Одну крысу я подстрелил на бегу, вторую Илона оглушила битой, а третью мы добили вместе — я отвлёк её выстрелом в бок, а Илона обрушила биту сверху.

И вот, когда последняя крыса в той стычке рухнула на каменный пол, я вдруг замер. Внутри что-то щёлкнуло. Перед глазами развернулась полупрозрачная панель интерфейса, и я увидел сообщение:

[Уровень повышен! Текущий уровень: 2. Доступно улучшение навыка.]

Я моргнул, перечитал сообщение ещё раз и медленно, всё ещё не веря, повернулся к Илоне. Она как раз вытирала биту о какую-то тряпку, которую предусмотрительно захватила с собой, и, заметив моё лицо, остановилась.

— Что? — спросила она. — Уровень?

— Уровень, — подтвердил я. — Второй. И улучшение навыка.

Илона улыбнулась — не ехидно, не насмешливо, а тепло, почти по-матерински, — и хлопнула меня по плечу.

— Поздравляю, Владыка, — сказала она. — Это только начало. Первый уровень — самый легкий, дальше будет труднее. А теперь — присядь. Выбери улучшение, пока есть возможность. Каждый уровень можно усилить один навык, и лучше делать это сразу, не откладывая. Система не любит, когда тянут.

— А крысы? — я оглянулся на тёмный коридор.

— Я прикрою, — она встала спиной ко мне, перехватив биту поудобнее. — Давай, не теряй время.

Я опустился на корточки, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и вызвал интерфейс. Перед глазами развернулось меню улучшения навыка «Приказ», и Система услужливо предложила три варианта:

[Вариант 1: Сокращение отката. Время восстановления Приказа уменьшается до 12 часов.]

[Вариант 2: Две цели. Приказ может быть отдан одновременно двум живым существам.]

[Вариант 3: Два действия. Приказ может содержать последовательность из двух действий (например: «подойди и атакуй»).]

Я перечитал каждый вариант по три раза, чувствуя, как мозг закипает от необходимости принимать решение прямо сейчас. Все три были хороши.

— Что там? — спросила она, не оборачиваясь, но явно чувствуя моё замешательство.

Я зачитал варианты вслух, стараясь говорить чётко и быстро. Илона выслушала, продолжая вглядываться в темноту коридора, и хмыкнула.

— Двенадцать часов отката — это вкусно, — сказала она. — Две цели — тоже вкусно. Два действия... очень вкусно. Но придётся выбирать, Макс. Я тебе тут не советчик, это твой навык и твой стиль боя. Думай головой, ты у нас стратег или кто?

Я потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Двенадцать часов отката. Звучит отлично: можно будет использовать Приказ дважды в сутки, утром и вечером. Но если подумать — в бою это ничего не меняет. Схватка длится секунды или минуты, а не часы. Один раз за бой, хоть с двенадцатью часами отката, хоть с двадцатью четырьмя, — это всё равно один раз за бой. Значит, первый вариант отпадает.

Две цели. Заманчиво. Очень заманчиво. Можно приказать двум мобам одновременно, и они будут драться на моей стороне. Но мы с Илоной не планировали сражаться с толпами — мы обходили большие скопления, использовали дымовые завесы, отступали, если врагов было слишком много. А против босса, который, скорее всего, будет один, вторая цель бесполезна.

И остаётся третье. Два действия. Последовательность. «Подойди и атакуй». Или — и тут мой мозг стратега заискрился от открывающихся возможностей — «отвлеки и замри». Или «беги и не оглядывайся». Или даже «замри и не дыши». С одним действием Приказ был грубым инструментом — молотком. С двумя он становился скальпелем. Тем самым скальпелем, о котором я столько разглагольствовал в кофейне.

— Беру два действия, — сказал я вслух, и панель интерфейса отозвалась мягким свечением.

[Навык «Приказ» улучшен. Текущий уровень: 2. Доступна последовательность из двух действий.]

Илона обернулась через плечо и одобрительно кивнула.

— А ты иногда бываешь умным, Владыка. Идём дальше — босс ждать не будет.

Она поправила пояс со склянками и шагнула в темноту, а я — уже второй уровень, с усиленным навыком и растущей уверенностью — последовал за ней.

Мы шли по коридору, который, судя по карте Илоны, вёл прямо к логову босса. Стены здесь были другими — не коричневый кирпич, а серый, почти чёрный камень, покрытый влажными разводами и пятнами плесени, которая слабо светилась в темноте зеленоватым светом. Воздух стал тяжелее, плотнее, и к привычному запаху пыли и железа примешался новый — мускусный, животный, отдающий чем-то кислым, как старая шерсть. Пол под ногами сменился с утоптанной земли на крупную каменную плитку, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом, которое убегало вперёд, в темноту, и возвращалось обратно искажённым, будто сам данж передразнивал нас.

— Почти на месте, — тихо сказала Илона, сверяясь с картой. — За этим поворотом — большой зал. Там обычно Крысиный Король. Если верить репортажам, он один, но крупнее обычных крыс раза в четыре и плюётся какой-то дрянью. У тебя Приказ заряжен?

— Заряжен, — подтвердил я, поправляя травмат в руке. — Как и договаривались. Я приказываю, ты бьёшь, я стреляю. Если что-то идёт не так — отступаем к выходу.

— Умница, — она хотела добавить что-то ещё, но не успела.

Звук, который раздался из глубины коридора, заставил нас обоих замереть на месте. Это был топот — частый, стремительный, нарастающий с каждой секундой. Не крысиный. Крысы не топают — они шуршат, скребут когтями по камню, но этот звук был другим: глухие, мощные удары ног по каменной плитке, как будто на нас неслось что-то размером с лошадь. Или с носорога. Или с человека, который бежит со всех ног, не разбирая дороги.

— Слева! — крикнула Илона, и я увидел его.

Из бокового прохода, метрах в двадцати от нас, вылетел силуэт. Крупный, гораздо крупнее крысы, он двигался на двух ногах и нёсся прямо на нас с такой скоростью, что я едва успел вскинуть травмат. В полумраке коридора я не мог разглядеть деталей — только размытый контур, белые волосы, мелькающие в свете магических факелов, и что-то, что было в руках. Оружие? Лут? Неважно. Всё произошло за доли секунды.

Илона среагировала первой. Она шагнула вперёд, перехватила биту двумя руками и нанесла мощный, размашистый удар — от бедра, вкладывая в него весь вес тела. Бита описала дугу и с глухим, тошнотворным стуком врезалась прямо в центр приближающегося силуэта.

Одновременно с этим я нажал на спуск. Травмат хлопнул, и заряд сжатого воздуха с алхимической пропиткой ушёл точно в цель — туда, где у нормального существа должна была быть грудь.

Силуэт издал сдавленный вскрик — высокий, человеческий, совершенно не похожий на крысиный визг, — выпучил глаза, сделал ещё один шаг по инерции и рухнул на каменный пол, как подкошенный. Что-то с грохотом покатилось по плитке — из рук существа выпал небольшой кинжал, самый обычный, с тёмной рукояткой и сточенным лезвием.

И только теперь, когда тело замерло у наших ног, мы наконец увидели, кто это был.

Девушка. Молодая — может, лет восемнадцать-двадцать, не больше, — с длинными, почти белыми волосами, которые разметались по каменному полу светящимся веером. Одежда на ней была простой, походной: тёмная куртка, джинсы, высокие ботинки на шнуровке — один шнурок развязан и волочился по полу. На поясе висело несколько подсумков, похожих на те, что я видел у пробуждённых в кофейне, — для зелий, для артефактов, для всякой походной мелочи. Лицо у неё было симпатичным, с тонкими чертами, светлыми бровями и длинными ресницами, которые сейчас подрагивали — то ли от боли, то ли от действия снотворного заряда.

Она попыталась приподняться на локте, но мышцы уже не слушались — алхимический заряд из травмата делал своё дело, погружая её в сон. Глаза — светло-голубые, почти прозрачные — смотрели на меня с отчаянной мольбой. Она протянула руку в мою сторону — дрожащую, слабеющую, — и из последних сил, едва шевеля губами, прошептала:

— Я... я сильно разозлила... босса...

Глаза её закатились, рука безвольно упала на каменный пол, и девушка затихла, погрузившись в глубокий алхимический сон. Грудная клетка мерно вздымалась — жива. Просто спит. Минут на десять, если верить тому, что говорила Илона про заряд травмата.

Я медленно опустил травмат и переглянулся с Илоной. Она всё ещё держала биту наготове, но выражение её лица сменилось с боевого на растерянное. Немая сцена: коридор, факелы на стенах, спящая блондинка на полу, и где-то вдалеке — тяжёлый, приближающийся топот. На этот раз — гораздо тяжелее.

— Это... не босс, — констатировал я очевидное.

— Правда? — Илона опустила биту и нервно усмехнулась. — А я уж подумала, что Крысиный Король стал симпатичной блондинкой. Спасибо, что просветил, Владыка.

Глава 8

Топот приближался. Теперь, когда девушка затихла и её дыхание стало ровным и размеренным, я мог расслышать его во всех деталях — тяжёлый, грузный, сотрясающий каменные плиты под ногами. Это был не бег — это была поступь. Медленная, но неумолимая, как шаги ожившей горы. Каждый удар отдавался дрожью в стенах, и с потолка сыпалась кирпичная крошка, мелкая пыль, которая оседала на волосах и заставляла щуриться. Где-то в глубине коридора, за поворотом, что-то утробно взревело — низко, раскатисто, и от этого звука у меня внутри всё похолодело.

— Хватаем её и уходим! — рявкнула Илона, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Сейчас же!

Я не стал спорить. Бросил травмат в кобуру на поясе, наклонился и одним движением подхватил спящую девушку, перекинув её через плечо. Она оказалась легче, чем я ожидал, — то ли сказывалась её хрупкая комплекция, то ли адреналин придал мне сил. Голова девушки безвольно свесилась мне за спину, белые волосы заколыхались в такт моим шагам, а её кинжал я успел подхватить с пола и сунуть в карман куртки — не пропадать же добру.

Илона уже бежала впереди, указывая дорогу. Мы неслись по коридорам данжа, петляя между оплывшими кирпичными стенами, перепрыгивая через трещины в полу и уворачиваясь от низких сводов, которые то и дело норовили ударить по голове. Карта, которую мы так тщательно прорабатывали ночью, сейчас была бесполезна — мы уходили не по маршруту, а куда глаза глядят, лишь бы подальше от источника топота. Илона ориентировалась по памяти, по каким-то одной ей ведомым приметам: «сюда, здесь раньше был проход», «нет, тупик, разворачиваемся», «налево, там должна быть лестница».

Я бежал следом, чувствуя, как с каждым шагом тело наливается свинцом. Девушка на плече, которая сначала казалась почти невесомой, теперь давила всё сильнее — мышцы ныли, спина горела, а дыхание сбивалось на каждом повороте. Раненая нога, ещё вчера прокушенная крысой, напоминала о себе тупой пульсирующей болью при каждом шаге. Повязка под джинсами, кажется, снова пропиталась кровью — я чувствовал влажное тепло, растекающееся по голени. Кроссовок хлюпал. Опять.

Но я не останавливался.

— Быстрее! — Илона оглянулась через плечо, и в её глазах я увидел страх — не за себя, за нас. — Оно приближается! Шевели ногами!

— Повелитель мира... — выдохнул я, перехватывая девушку поудобнее, — ...сейчас сдохнет... от сердечного приступа... в Е-ранговом данже... прекрасный конец...

— Не сдохнет! — отрезала Илона. — Пей настойку, она у тебя в левом кармане! Быстро!

Я на бегу запустил свободную руку в карман куртки — пальцы нащупали прохладное стекло. Я сорвал пробку зубами, выплюнул её куда-то в темноту и сделал глоток — прямо на ходу, не сбавляя темпа. Жидкость обожгла горло, но почти мгновенно по телу разлилось знакомое тепло. Мышцы словно отпустило, дыхание выровнялось, а боль в ноге отступила на задний план, превратившись в далёкий, почти неощутимый фон.

— Ещё! — скомандовала Илона, и я сделал второй глоток, чувствуя, как сердце забилось быстрее, но ровнее, как будто кто-то нажал на педаль газа и двигатель внутри меня заработал на полную мощность.

Топот за спиной не стихал. Наоборот — он стал громче, ближе, и к нему добавился новый звук: скрежет когтей по камню, длинный, протяжный, как будто кто-то вёл ножом по стеклу. И запах — мускусный, животный, с примесью гнили и чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Босс был уже близко. Слишком близко.

Илона бежала впереди, и я видел, как напряжена её спина, как побелели костяшки на руке, сжимающей биту. Она злилась. Не паниковала, не боялась — злилась. Той самой злостью, которая заменяет страх и заставляет действовать быстрее, чем думаешь.

— Ну почему?! — выкрикнула она, не оборачиваясь, и её голос эхом разнёсся по коридору. — Почему именно сегодня?! Почему какая-то дура должна была всё испортить?! У нас был план, Макс! Хороший план! Мы его полночи составляли! Мы всё продумали — каждый поворот, каждую точку, каждую склянку! А теперь мы бежим неизвестно куда с какой-то блондинкой на плече, и за нами гонится разъярённый босс!

Она перепрыгнула через трещину в полу — я повторил её прыжок, едва не потеряв равновесие, — и продолжила, уже чуть тише, но всё с той же кипящей интонацией:

— Я семь лет не спускалась в данжи, Макс. Семь лет! Я думала, что больше никогда сюда не вернусь. Что мой данж — это кофемашина, а мой босс — санитарная инспекция. А теперь я бегу по подземелью с битой наперевес, как будто мне снова двадцать и я ничего не боюсь! И всё потому, что какая-то дура решила разозлить Крысиного Короля в одиночку!

Илона резко свернула в боковой проход и остановилась на мгновение, чтобы перевести дух и осмотреться.

— И теперь мы должны её спасать, потому что бросать людей в данже — это не по-человечески! Даже если эти люди — полные идиоты! Особенно если они полные идиоты! Потому что ты у нас тоже полный идиот, и я тебя не бросила, а теперь у нас два идиота на команду! Нет, три — я сама идиотка, раз согласилась на это!

Она снова побежала, и я за ней. Настойка для бодрости всё ещё работала, но я чувствовал, что её действие не бесконечно — рано или поздно организм потребует плату за этот искусственный подъём сил. Где-то позади снова взревел босс, и на этот раз рёв был ближе. Гораздо ближе.

— Нам нужен выход! — крикнул я, перекрикивая топот.

— Я знаю! — огрызнулась Илона. — Я ищу! Если память мне не изменяет, где-то здесь должен быть запасной проход наверх — старый вентиляционный лаз, который пробуждённые использовали, когда данж только открылся. Если он ещё не обвалился — мы спасены. Если обвалился... — она не договорила, но я понял без слов.

Топот приближался, и теперь к нему добавился ещё один звук — шипение, влажное и угрожающее, как будто гигантский чайник закипал за нашими спинами. Я прибавил ходу, чувствуя, как девушка на плече начинает шевелиться — кажется, действие снотворного подходило к концу.

— Она просыпается, — сообщил я Илоне.

— Прекрасно! — бросила она через плечо. — Может, она заодно расскажет нам, как именно она разозлила босса и сколько у нас времени, прежде чем он нас догонит и сделает из нас фарш! О, смотри — кажется, нашла!

Илона метнулась к стене, где из полумрака проступали очертания старой металлической лестницы — ржавой, покосившейся, но всё ещё держащейся на каких-то чудом уцелевших болтах. Она вела наверх, к небольшому вентиляционному люку, который терялся в тени под самым потолком.

— Здесь! — крикнула она, хватаясь за перекладину и начиная взбираться. — Я же говорила, что помню этот проход!

Я сбросил девушку с плеча — аккуратно, насколько это было возможно в нашей ситуации, — и поставил её на ноги. Она пошатнулась, как пьяная, которую вытащили из бара под утро, но устояла. Глаза её всё ещё были мутными, зрачки плавали, но взгляд постепенно фокусировался — сначала на мне, потом на моих руках, потом на лице. Она разглядывала меня так, будто видела перед собой не человека, а призрака, и в её глазах мелькнуло что-то странное — смесь удивления, страха и, кажется, восхищения.

Её взгляд скользнул по моим татуировкам — тем, что выглядывали из-под рукавов и поднимались по шее, — задержался на пирсинге в брови, на кольцах в пальцах, на кулоне-замке, который болтался на шее. Она моргнула, всё ещё находясь где-то на границе между сном и реальностью, и тихо, едва слышно прошептала:

— Ты что... ангел смерти?

Я усмехнулся — криво, уголком рта, — и бросил взгляд в сторону коридора, откуда доносился всё нарастающий топот.

— Если босс нас догонит, то да, — сказал я. — Считай, что явился по твою душу. А теперь соберись, стоять можешь?

Она неуверенно кивнула, опираясь рукой о стену.

Наверху тем временем Илона добралась до люка и теперь отчаянно пыталась его открыть. Ржавые засовы, которые не трогали, судя по всему, с момента открытия данжа, не поддавались. Она кряхтела, ругалась сквозь зубы — такими словами, которые я слышал от неё всего пару раз, и то когда она обжигалась о турку или роняла особо ценную склянку, — и била кулаком по металлу, пытаясь расшатать проржавевшие петли. Люк скрипел, но не открывался.

— Быстрее! — крикнул я, глядя на коридор. Топот был уже совсем близко — я чувствовал, как вибрирует пол под ногами, как дрожит воздух, как с потолка сыплется каменная крошка.

— Я пытаюсь! — рявкнула Илона сверху, и в её голосе звенело раздражение пополам с отчаянием.

Босс вылетел из-за поворота.

На мгновение я просто замер, забыв обо всём — о девушке за спиной, о криках Илоны, о травмате, который болтался у меня на поясе. Я смотрел на то, что вырвалось из темноты коридора, и впервые за сегодняшний день почувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна животного страха.

Крысиный Король был огромен. Нет — он был громаден. Я ожидал увидеть крысу размером с крупную собаку — как писали в репортажах, «раза в четыре больше обычной». Но то, что неслось на нас по коридору, было размером с небольшой автомобиль. С фургон. С чёртов микроавтобус, обтянутый серой, свалявшейся шерстью, местами выдранной до розовой кожи, на которой пульсировали вздутые вены. Его лапы — каждая толщиной с мою ногу — оставляли на каменных плитах глубокие царапины, и когти на них были не крысиные, а какие-то медвежьи: длинные, жёлтые, зазубренные. Хвост — голый, розовый, сегментированный, как у дождевого червя, — волочился позади, сшибая со стен кирпичную крошку.

Но самое ужасное было лицо. Вернее, то, что должно было быть лицом. Крысиная морда, но искривлённая, будто кто-то взял обычную крысу и растянул её в фотошопе, не заботясь о пропорциях. Глаза — два красных провала, горящих яростью, — смотрели прямо на нас. А пасть... пасть раскрылась на четыре стороны, как у тех крыс, что я видел раньше, но каждая из этих сторон была размером с обеденную тарелку, и каждая была усеяна клыками — не сотнями, а тысячами, мелкими, как иглы, и острыми, как бритвы. Из пасти капала густая, вязкая слюна, которая шипела, попадая на каменный пол, и прожигала в нём маленькие дымящиеся кратеры. Кислота. Чёрт возьми, у него кислотная слюна.

И теперь я понимал, почему Илона выбрала бегство. В узких коридорах данжа, где мы едва могли разойтись вдвоём, эта тварь просто раздавила бы нас своей массой, не давая пространства для манёвра, для уклонения, для чего угодно, кроме панического бегства. Она не была создана для честного боя. Она была создана, чтобы загонять добычу в тупик и перемалывать в фарш.

Но у меня был Приказ. И я не собирался становиться фаршем.

Я вскинул руку — ладонь раскрыта, пальцы направлены прямо на приближающуюся гору мышц и клыков, — и закричал так громко, как только мог, перекрывая грохот и рёв:

— Слушай своего Владыку!

Глаза вспыхнули синим — знакомое тепло разлилось от переносицы к вискам, и в тусклом коридоре на мгновение стало светлее. Крысиный Король замер на полушаге, будто врезавшись в невидимую стену. Его красные глаза потухли, сменившись пустым, механическим сиянием. Подчинился. Работает. Работает!

— Замри, — произнёс я первое действие Приказа, чувствуя, как голос резонирует с силой внутри меня, — и не дыши.

На мгновение повисла тишина. Босс стоял неподвижно, грудная клетка перестала вздыматься — он действительно замер и перестал дышать. Я уже почти поверил, что всё получилось, что мы выиграли несколько драгоценных минут, что сейчас Илона откроет люк и мы...

[Ошибка. Приказ не может содержать действия, напрямую или косвенно причиняющие вред цели. Действие «не дыши» классифицировано как вредоносное. Приказ частично отменён.]

Синие глаза босса моргнули. Пустота в них сменилась чем-то другим — не прежней животной яростью, а чем-то более холодным, более осознанным. Будто эта тварь только что поняла, что я пытался сделать, и теперь её злость удвоилась, утроилась, помножилась на ненависть. Он начал медленно, постепенно выходить из ступора — сначала дрогнула лапа, потом хвост хлестнул по стене, потом пасть снова раскрылась на четыре стороны, и из неё вырвался такой рёв, что у меня заложило уши.

— Вот чёрт, — прошептал я, отступая на шаг.

— Что значит «вот чёрт»?! — заорала Илона сверху, всё ещё борясь с люком. — Макс, что случилось?!

— Система не дала приказать ему не дышать! — крикнул я в ответ, лихорадочно соображая, что делать дальше. — Это классифицируется как вред! А теперь он ещё злее, чем был!

Крысиный Король сделал шаг вперёд. Медленный, тяжёлый. Пол под ним прогнулся. Когти проскрежетали по камню. Из пасти капала кислота, и каждая капля оставляла на полу дымящийся след. Он смотрел прямо на меня — и в его глазах, теперь уже полностью осмысленных, горело обещание долгой и мучительной смерти.

Девушка за моей спиной вдруг встряхнулась — резко, всем телом, как человек, который только что вынырнул из ледяной воды и наконец понял, где находится. Я услышал, как она часто задышала, как хрустнули суставы, когда она размяла плечи, и в следующую секунду она уже была рядом со мной — не шатающаяся, не пьяная, а собранная и решительная, будто и не лежала только что без сознания.

Она бросила быстрый взгляд на приближающегося босса — Крысиный Король уже полностью вышел из ступора и теперь надвигался на нас, как локомотив, медленно, но неотвратимо, заполняя собой весь коридор. Его пасть снова раскрылась на четыре стороны, и кислотная слюна закапала чаще, оставляя на полу дымящиеся кратеры. Девушка не испугалась — или, по крайней мере, не показала страха. Вместо этого она рванула к лестнице, где наверху всё ещё возилась Илона, и закричала — звонко, требовательно, перекрывая рёв босса:

— Спускайтесь! Дайте мне открыть! Я смогу!

Илона замерла на мгновение, глядя на неё сверху вниз. Её лицо — перепачканное ржавчиной, с выбившейся из пучка прядью — выражало крайнюю степень сомнения. Но выбора не было. Она цокнула языком — резко, раздражённо, — и буквально спрыгнула с лестницы, приземлившись рядом со мной с грацией, которой мог бы позавидовать любой пробуждённый.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — процедила она, сверля девушку взглядом.

Девушка виновато улыбнулась — уголки губ дрогнули, и в этой улыбке было что-то обречённое.

— К сожалению, знаю, — сказала она.

И, не дожидаясь ответа, начала действовать.

Она отошла от лестницы на несколько шагов — ровно столько, сколько позволял узкий коридор, — и вдруг начала подпрыгивать на месте. Легко, пружинисто, как боксёр перед выходом на ринг или как ребёнок, который разминается перед прыжками на скакалке. Её белые волосы, достигавшие пояса, взметнулись вверх и теперь развевались при каждом прыжке, светясь в полумраке данжа, как облако лунного света. Она что-то бормотала себе под нос — я не разбирал слов, только видел, как шевелятся её губы. Кажется, «это будет больно». Или «пожалуйста, пусть это сработает». Или и то, и другое.

Она сделала два глубоких вдоха. Её грудная клетка поднялась и опустилась, плечи расправились, колени чуть согнулись, и в этот момент я вдруг заметил, как напряглись мышцы её ног под тканью джинсов — не так, как у обычного человека, а как-то иначе, мощнее, будто под кожей перекатывались стальные тросы. Это был не просто прыжок. Это была способность. Усиленная. Пробуждённая.

А потом она прыгнула.

Это было настолько быстро, что я едва уловил движение. Одна секунда — она стоит на полу, пригнувшись, как сжатая пружина. Следующая — воздух рассекается с громким хлопком, и её тело, вытянутое в струну, врезается в ржавый вентиляционный люк на высоте четырёх метров. Удар был такой силы, что металл взвизгнул — буквально взвизгнул, как живое существо, — и петли, которые Илона не могла расшатать несколько минут, вылетели из каменной кладки вместе с кусками кирпича и облаком ржавой пыли. Люк вышибло наружу, и в проём хлынул серый дневной свет сквозь мутную плеву выхода.

Девушка ввизгнула от боли — коротко, сдавленно, — когда её плечо приняло на себя основную силу удара, и рухнула обратно вниз, приземлившись на ноги, но тут же пошатнувшись и едва не упав. Лицо её исказилось гримасой, но она устояла. Из разбитого плеча текла кровь — кажется, удар вышел слишком сильным даже для её усиленного тела.

Но люк был открыт.

— Живо! — рявкнула Илона, и мы оба рванули к лестнице.

Я пропустил девушек вперёд — Илона подсадила блондинку, которая всё ещё морщилась от боли, и та начала карабкаться вверх, цепляясь за перекладины одной здоровой рукой. Илона полезла следом, двигаясь с той же сноровкой, с какой она управлялась с кофемашиной в час пик. Я бросился к лестнице последним.

И в этот момент Крысиный Король прыгнул.

Я почувствовал его движение спиной — не увидел, а именно почувствовал, как воздух в коридоре сдвинулся, как гигантская туша оторвалась от пола и понеслась в мою сторону. Я вцепился в перекладину, подтянулся, и огромная лапа с жёлтыми когтями рассекла воздух ровно в том месте, где только что были мои ноги. Когти проскрежетали по кирпичной стене, оставляя глубокие борозды, и я почувствовал, как ошмётки кирпича брызнули мне в спину. Кроссовок был задет самым кончиком когтя, и я ощутил рывок, который едва не сорвал меня с лестницы.

Но я удержался. Подтянулся ещё раз, ещё раз, и через секунду мои руки вцепились в край люка. Я даже не заметил, как прошел сквозь мутную пленку данжа. Сверху меня схватила Илона — её пальцы, сильные и цепкие, вцепились в мой воротник, — и вместе с блондинкой, которая тянула меня за другую руку, они выволокли меня наружу, на холодный осенний воздух.

Я выкатился на бетонную крышу какой-то пристройки, тяжело дыша, и уставился в пасмурное небо, которое после темноты данжа казалось самым прекрасным зрелищем в моей жизни. Где-то внизу, под нами, бесновался Крысиный Король — я слышал его рёв, приглушённый бетонными стенами, чувствовал, как дрожит крыша от его ударов. Но он не мог достать нас. Мы выбрались.

Глава 9

Мы рухнули на холодную землю, даже не пытаясь найти место помягче. Я лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в пасмурное небо, по которому медленно плыли тяжёлые осенние тучи. Грудная клетка ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, а ноги гудели так, будто я пробежал марафон, а не несколько сотен метров по подземелью. Рядом, уперев руки в колени и тяжело дыша, сидела Илона — её бита валялась рядом, пояс со склянками сбился набок, а розовый пучок окончательно растрепался, и палочка для зелий торчала теперь под каким-то немыслимым углом. Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Под нами всё ещё глухо ревел Крысиный Король, но теперь его рёв казался далёким, почти нереальным, как гром за горизонтом.

И только девушка не легла. Она стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и вид у неё был до того виноватый, что даже я, лёжа на спине и пытаясь восстановить дыхание, это заметил. Она то открывала рот, чтобы что-то сказать, то снова закрывала, то начинала теребить рукав куртки, то заправляла за ухо выбившуюся прядь белых волос, которая тут же выскальзывала обратно. В ней было что-то до боли нелепое: взрослая девушка, пробуждённая, только что выбившая плечом ржавый люк, — и при этом смущающаяся, как ребёнок, который случайно разбил любимую вазу и теперь не знает, куда девать руки.

— Я... я правда... — начала она, запинаясь и глядя куда-то в район своих ботинок. — Мне очень жаль. Я не хотела... ну, то есть хотела, но не так. Я думала, что справлюсь. Я правда думала, что справлюсь. У меня был план. Ну, не то чтобы план, скорее... идея. В общем...

Илона подняла голову и уставилась на неё тем самым взглядом, от которого у меня самого холодело внутри. Взгляд, которым она обычно встречала клиентов, заказавших капучино на соевом молоке без кофеина и с корицей, а потом жаловавшихся, что корицы слишком много.

— Кто ты, нахрен, такая? — спросила Илона. Медленно, раздельно, с той особенной интонацией, которая не предвещала ничего хорошего.

Девушка вздрогнула и, кажется, стала ещё меньше, хотя это казалось невозможным.

— Агата, — сказала она тихо. — Меня зовут Агата.

— Агата, — повторила Илона, пробуя имя на вкус, и в её голосе прозвучала едва заметная нотка сарказма. — Прекрасно. Агата. А теперь, Агата, скажи мне, пожалуйста, — она подалась вперёд, и её голос стал опаснее, — какого чёрта ты делала в данже одна? Ты вообще понимаешь, что мы из-за тебя чуть не погибли? У нас был план! Хороший план! Мы его полночи составляли!

Агата сжалась, как цветок на морозе, и ещё усерднее принялась изучать свои ботинки.

— Я знаю, — прошептала она. — Я всё испортила. Как всегда.

Я приподнялся на локтях, чувствуя, как ноет каждая мышца в теле, и посмотрел на неё. В ней было что-то, что не давало мне просто разозлиться и забыть. Какая-то обречённость в голосе. Какая-то привычка к тому, что всё идёт не так.

— Зачем ты вообще полезла в данж одна? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Ты же явно не новичок, у тебя есть способности. Почему не с гильдией?

Агата подняла глаза и я увидел в них что-то очень знакомое. Что-то, что я видел когда-то в зеркале. Смесь гордости и отчаяния.

— Меня не берут в гильдии, — сказала она тихо. — Точнее, берут, но... выкидывают после первого же данжа. Всегда. Я пробовала в «Кристальную стражу», в «Железный кулак», даже в «Серых волков» — они берут вообще всех. И всё равно выкинули.

Мы с Илоной переглянулись. В её глазах я увидел отражение собственных мыслей: что-то здесь не сходилось. Девушка с усиленной способностью, способная выбить плечом ржавый люк и прыгнуть на четыре метра вверх, — и её выкидывают из гильдий?

— В чём твоя проблема? — спросила Илона, и на этот раз в её голосе не было сарказма. Только профессиональное любопытство.

Агата вздохнула — так вздыхают люди, которые повторяли одно и то же объяснение десятки раз и знают, что оно всё равно никому не нравится. Она подняла руку, показывая сначала на свои ноги, потом на плечо, которое всё ещё кровоточило после удара о люк, потом на ботинок с развязанным шнурком.

— У меня класс — Курьер, — сказала она. — Я очень быстрая. Очень. Могу бегать быстрее, чем кто-либо в данже. Могу прыгать выше, могу уворачиваться, могу доставлять что угодно куда угодно за считанные секунды. Но... — она запнулась и тяжело вздохнула, — я неуклюжая. Очень неуклюжая. Я всё время во что-то врезаюсь, что-то опрокидываю, задеваю ловушки, бужу мобов. В «Кристальной страже» я случайно разбудила босса раньше, чем мы планировали. В «Железном кулаке» я споткнулась о собственный шнурок и уронила на командира сталагмит. А в «Серых волках»... — она замолчала и покраснела. — В общем, там тоже всё закончилось плохо. Очень плохо. Они сказали, что я проклята, и выкинули меня в тот же день.

Илона медленно закрыла глаза и сделала глубокий вдох — тот самый, который она делала всегда, когда пыталась успокоиться и не сказать лишнего.

— Курьер, — повторила она. — Быстрая. Неуклюжая. Вышибает люки плечом. Будит боссов. Роняет сталагмиты на командиров.

— Ну... в общем... да, — Агата виновато улыбнулась и развела руками. — Это я.

Я снова переглянулся с Илоной. В её глазах я прочитал то же, что чувствовал сам: перед нами стоял человек, который мог бы быть невероятно полезным — быстрый, сильный, с уникальной способностью, — но который при этом был ходячей катастрофой. И, судя по её лицу, она прекрасно об этом знала.

Илона ещё секунду смотрела на Агату — долгим, оценивающим взглядом, которым она обычно смотрела на новую партию кофейных зёрен: не испорчены ли, не пережарены ли, стоит ли с ними вообще связываться. Потом она вздохнула — глубоко, протяжно, с тем самым закатыванием глаз, которое я видел тысячи раз, — хлопнула себя ладонями по бёдрам и поднялась на ноги. Движение было резким, решительным, как будто она ставила точку в затянувшемся разговоре.

— Пошли, — сказала она коротко и, не дожидаясь ответа, зашагала прочь.

Я поднялся следом, чувствуя, как ноет каждая мышца, и прихрамывая зашагал за ней. Двор сменился знакомой улицей, ведущей к «Тихой чашке». Илона шла быстро, целеустремлённо, не оглядываясь, и я знал этот шаг: шаг человека, который опаздывает на работу и уже мысленно прикидывает, сколько клиентов успели разойтись, не дождавшись утреннего кофе.

Мы отошли метров на десять, когда Илона вдруг остановилась. Не оборачиваясь, она бросила через плечо:

— Ты идёшь?

Я обернулся. Агата всё ещё стояла на том же месте, где мы оставили её, — маленькая фигурка с развевающимися на ветру белыми волосами. Она смотрела на нас с таким выражением лица, будто ей только что сказали, что она выиграла в лотерею, но она ещё не до конца в это поверила.

— Я? — её голос дрогнул. — Вы... вы правда меня берёте? После всего, что я...

— Я спросила, ты идёшь или нет, — перебила Илона.

Агата встрепенулась, как птица, которую разбудили посреди зимы, и быстрым шагом — почти бегом — направилась к нам. Её лицо осветилось улыбкой: искренней, почти детской, полной благодарности и удивления одновременно. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать — наверное, поблагодарить, или извиниться, или и то, и другое сразу, — но не успела.

Её правый ботинок зацепился за левый. Развязанный шнурок предательски петлёй лёг под подошву, и Агата, всё ещё улыбаясь, с грохотом растянулась на асфальте. Плашмя. Как подкошенная. Белые волосы веером разлетелись по грязному тротуару, а из груди вырвался сдавленный вздох — не столько от боли, сколько от осознания неизбежности произошедшего.

Илона замерла. Её плечи задрожали — сначала едва заметно, потом сильнее. Она прижала кулак к губам, пытаясь сдержать смех, но тот всё равно вырывался наружу — короткими, сдавленными всхлипами. Она отвернулась, сделала вид, что кашляет, но я-то знал этот звук. Я знал его слишком хорошо.

Я посмотрел на Илону, потом на Агату, которая уже поднималась с асфальта, отряхивая куртку и бормоча что-то извиняющееся, и тихо сказал:

— Ещё не поздно передумать.

Илона ничего не ответила. Она только махнула рукой — тем самым жестом, которым обычно отмахиваются от неизбежного, принимая свою судьбу и все её последствия. Жест, который говорил: «Я знаю, что совершила ошибку. Я знаю, что пожалею об этом. Но я уже приняла решение, и будь что будет».

Агата наконец поднялась, завязала шнурок — на этот раз туго, двойным узлом, высунув язык от усердия, — и в три быстрых шага догнала нас. Она всё ещё улыбалась, хоть и смущённо, и на её щеке красовалась свежая царапина от асфальта.

— Я... я постараюсь больше не падать, — пообещала она тихо.

Илона бросила на неё короткий взгляд и снова отвернулась, пряча улыбку в кулаке.

***

Колокольчик над дверью звякнул, и мы ввалились в «Тихую чашку» — уставшие, грязные, пропахшие подземельем и крысиной шерстью. В утреннем полумраке кофейня выглядела осиротевшей: стулья стояли на столах, кофемашина молчала, витрина с пирожными была пуста и темна. Илона бросила ключи на стойку и на мгновение замерла, окидывая взглядом своё царство — как генерал, вернувшийся с поля боя и проверяющий, не разграбили ли штаб в его отсутствие.

— Та-ак, — протянула она деловито, — двадцать минут на подготовку, потом открываемся. Клиенты уже, наверное, носы приплюснули к витрине.

Она повернулась к нам, ткнула пальцем в мою сторону:

— Макс, ты знаешь, где твоё место. Сиди и не трогай ничего.

Потом перевела взгляд на Агату:

— А ты... осмотрись пока. Чувствуй себя как дома, но ничего не разбей. Пожалуйста. Очень тебя прошу.

И, не дожидаясь ответа, скрылась в подсобке — переодеваться в свой привычный рабочий наряд.

Агата осталась стоять посреди зала, всё ещё прижимая к себе пострадавшее плечо. Она медленно, почти благоговейно обвела кофейню взглядом — так, как осматривают музей или старинный храм. Её глаза скользили по тёплым деревянным панелям стен, по чёрно-белым фотографиям в рамках, запечатлевшим старые кофейни мира, по стеклянным банкам с кофейными зёрнами, выстроенным на полке за стойкой, по меню, где Илона каждый день выводила мелом новые сорта и забавные надписи. Кажется, атмосфера этого места ей действительно понравилась — она даже перестала хмуриться и слегка приоткрыла рот, разглядывая гирлянду из крохотных турок, протянутую под потолком.

— Тут так... уютно, — прошептала она и сделала шаг вперёд, чтобы получше рассмотреть фотографию на стене.

И тут же её локоть задел металлическую стойку с салфетками на одном из столиков. Стойка покачнулась, и белые бумажные квадратики начали разлетаться в разные стороны, как стая испуганных птиц. Но Агата — надо отдать ей должное — среагировала мгновенно: её рука метнулась вперёд с чудовищной скоростью и поймала стойку в сантиметре от пола. Салфетки, уже начавшие было разлетаться, послушно опустились обратно в держатель. Агата замерла, держа стойку на весу, и медленно, очень осторожно поставила её обратно на столик. Потом выдохнула — с явным облегчением, — поправила салфетки и отошла на безопасное расстояние.

Я цокнул языком и, кряхтя от усталости, доковылял до своего любимого места у стойки. Стул привычно скрипнул подо мной. Я положил локти на стойку, опустил голову на руки и позволил себе на мгновение закрыть глаза. Ныло всё: нога, спина, плечи, даже пальцы, сжимавшие травмат в данже, теперь гудели от перенапряжения. Но где-то внутри, под слоями усталости и боли, пульсировало тёплое чувство — мы выбрались. Мы все выбрались.

Дверь подсобки открылась, и вышла Илона — уже не в походной куртке и джинсах, а в своём привычном рабочем наряде. Тёмная футболка, чистый фартук с логотипом «Тихой чашки», волосы снова собраны в тот самый розовый пучок с неизменной палочкой для зелий. Только кроссовки она не сменила — на них всё ещё красовалось засохшее пятно от кофе. Она встала за стойку, провела рукой по кофемашине — почти ласково, как здороваются со старым другом, — и бросила на меня короткий взгляд, сопроводив его кивком в сторону двери.

Я понял без слов. Поднялся — с трудом, опираясь на стойку, — доковылял до входа, перевернул табличку с «Закрыто» на «Открыто» и распахнул дверь. Колокольчик звякнул, впуская в кофейню утренний воздух, запах мокрого асфальта и первых клиентов, которые действительно уже топтались у входа. Смена в «Тихой чашке» официально началась.

Я поднялся со своего места — с трудом, чувствуя, как ноет каждая мышца, — и принялся за работу. Стулья, которые с вечера стояли на столах, нужно было перевернуть и расставить по залу, и я занимался этим не в первый раз. За семь лет я помог Илоне открывать кофейню, наверное, сотни раз — иногда из чувства вины за разбитую чашку, иногда просто потому, что сидеть без дела было скучно, а чаще всего потому, что в этом месте всё делалось как-то само собой, без принуждения и обязательств.

Первые посетители уже входили в открытую дверь — заспанные офисные работники, которым нужно было взбодриться перед долгим днём, пара студентов с конспектами под мышкой, пожилой мужчина в смешном берете, который приходил каждое утро ровно в восемь и заказывал одно и то же: двойной эспрессо и круассан с миндалём. И каждый из них, проходя мимо перевёрнутых стульев, не проходил мимо. Офисный работник, даже не спрашивая, взялся за спинку ближайшего стула и помог мне его опустить. Студентка, та, что с конспектами, улыбнулась и перевернула ещё два, пока её подруга придерживала стол. Пожилой мужчина в берете молча поправил скатерть на своём любимом месте у окна и кивнул мне, как старому знакомому.

В «Тихой чашке» это происходило само собой. Здесь люди становились чуть добрее, чуть терпеливее, чуть внимательнее друг к другу. Может, дело было в кофе. Может — в Илоне, которая каким-то образом создавала вокруг себя эту атмосферу. А может — в самом месте, которое за семь лет пропиталось теплом, разговорами и запахом свежемолотых зёрен настолько, что даже случайный прохожий, заглянувший сюда впервые, чувствовал себя как дома.

Агата сидела за стойкой — Илона усадила её туда, подальше от хрупких вещей, — и смотрела на всё происходящее круглыми от удивления глазами. Она явно не привыкла к тому, что в кофейне может быть так... по-домашнему. В руках она держала небольшой буклетик с меню — старый, потрёпанный, с загнутыми уголками, — и медленно листала его, время от времени поднимая глаза и наблюдая за посетителями. Она всё ещё выглядела слегка испуганной, но теперь к этому примешивалось что-то ещё — любопытство, смешанное с осторожной надеждой.

Я закончил со стульями и вернулся на своё любимое место у стойки, кряхтя и потирая поясницу. Илона уже колдовала над кофемашиной — первая порция свежемолотого кофе, первый заказ за сегодня. Для меня. Я это знал без слов, по запаху: она варила мой любимый эспрессо, с той самой горчинкой и кислинкой, которую я так ценил. Пар поднимался над туркой, и в нём плясали крохотные золотистые искры — кажется, на этот раз она снова добавила что-то из своих скляночек.

Я смотрел, как она работает, и в голове у меня что-то щёлкало. Складывалось. Как пазл, который ты собирал десять лет и вдруг нашёл последний, недостающий кусочек. Я вспомнил вечер, когда я сидел на этом же месте и впервые увидел системное сообщение. Вспомнил слова, которые выжглись перед глазами: «Глобальная цель: стать повелителем мира. Прогресс: 0,00000001%». Вспомнил, как думал об этом в данже — между крысами, сундуками и файерболлами. И вдруг всё встало на свои места.

— Илона, — сказал я.

Она подняла бровь, не отрываясь от турки.

— Я же Владыка.

— Я в курсе, — она бросила на меня короткий взгляд, в котором читалось лёгкое недоумение. — Ты мне уже сообщал. Причём несколько раз. Причём довольно громко.

— Нет, послушай, — я подался вперёд, чувствуя, как внутри закипает то самое воодушевление, которое всегда предшествовало моим лучшим — и худшим — идеям. — Моя основная цель — не данжи зачищать. Моя цель — покорить мир. Понимаешь? Покорить. Мир. А я до сих пор не сделал в этом направлении ни одного шага. Я бегаю по подвалам, стреляю в крыс из травмата, собираю сусальное золото — это всё не то. Это не путь Владыки. Это путь обычного пробуждённого, каких тысячи.

Илона медленно поставила турку на подставку и повернулась ко мне. На этот раз её взгляд был серьёзным — без насмешки, без привычного ехидства. Она скрестила руки на груди и приготовилась слушать.

— И что же ты предлагаешь, Владыка? — спросила она. — Как именно ты планируешь покорять мир? Прямо отсюда, из-за стойки кофейни?

Я выдержал паузу — ровно настолько, чтобы мои следующие слова прозвучали весомо, — и кивнул в сторону Агаты, которая всё ещё листала буклетик с меню.

— Основать гильдию, — сказал я.

Тишина, которая повисла после этих слов, была оглушительной. Даже кофемашина, казалось, на мгновение притихла. Илона смотрела на меня долго — очень долго, — и в её янтарных глазах я видел, как за эти секунды прокручивается целый калейдоскоп мыслей. Она анализировала, прикидывала, взвешивала за и против — её мозг алхимика, привыкший смешивать ингредиенты в точных пропорциях, сейчас делал то же самое с моей идеей. Я почти слышал, как щёлкают шестерёнки у неё в голове.

Агата, услышав слово «гильдию», подняла глаза от меню и замерла, переводя взгляд с меня на Илону и обратно. Она явно не понимала, что происходит, но чувствовала: происходит что-то важное.

А потом Илона медленно, едва заметно, кивнула — сначала себе, потом мне, — и уголки её губ дрогнули в той самой улыбке, которая всегда предвещала что-то интересное.

— А почему бы и нет? — произнесла она.

Илона оперлась ладонями о стойку и посмотрела на меня тем самым взглядом, который я хорошо знал — взглядом человека, который только что согласился на авантюру и теперь хочет убедиться, что она хотя бы отчасти продумана.

— Только смотри, Макс, — сказала она, понизив голос, — гильдия — это не просто красивое название и пара пробуждённых. Это ответственность. Это ресурсы, это репутация, это конкуренция. И если ты собираешься этим заниматься, то должен всё как следует продумать. Структуру, цели, стратегию — всё, что ты умеешь. Это твоя стезя. Планирование.

Я кивнул, чувствуя, как в голове уже начинают роиться мысли. Структура гильдии. Цели. Стратегия. Ресурсы. Репутация. Всё это было мне знакомо — я годами анализировал чужие гильдии, разбирал их тактики, критиковал их ошибки. Только теперь я мог применить всё это на практике. Построить что-то своё. С нуля.

— Название, — пробормотал я, уже наполовину погрузившись в свои мысли. — Нужно название. Что-то, что отражает суть. Что-то не слишком пафосное, но и не...

Договорить я не успел. Колокольчик над входной дверью звякнул — резко, требовательно, не так, как обычно. В кофейню ввалились трое, и с ними в помещение ворвался запах улицы и табачного дыма.

— Так и знал, что мы этого засранца здесь найдём, — раздался грубый, до боли знакомый голос.

Я медленно, очень медленно повернулся на стуле. В дверях стоял Димон. Выглядел он всё ещё помятым, а рукава толстовки были новыми, без следов подпалин. Видимо, старую пришлось выбросить. За его спиной возвышались двое. Один из них — тот самый приятель, что сидел с Димоном в прошлый раз. Второй был мне незнаком, но выражение его лица не оставляло сомнений: он пришёл сюда не для того, чтобы заказать капучино.

Димон хищно ощерился — не улыбнулся, а именно ощерился, как зверь, загнавший добычу в угол, — и хрустнул кулаками. Звук был громким, отчётливым, и в наступившей тишине кофейни он прозвучал как выстрел.

— Ну что, крашеный, — произнёс он, делая шаг вперёд, — поговорим?

Глава 10

Димон шагнул вперёд, и его пальцы снова окутались пламенем. Запахло палёным — кажется, он уже начал подпаливать собственные рукава. Ему было плевать. Совершенно плевать. Его глаза горели не хуже его собственного пламени, и в них читалась та особенная, пьянящая ярость, которая заставляет людей забывать обо всём, кроме мести.

Посетители притихли. Пожилой мужчина в берете медленно отодвинул чашку и начал бочком пробираться к выходу. Офисный работник, который всё ещё стоял у стойки с недопитым капучино, попятился к стене. Агата, сидевшая за стойкой, вжалась в спинку стула и побледнела так, что её белые волосы теперь казались почти серыми на фоне лица.

Илона не двинулась с места. Она стояла за стойкой, уперев руки в бока, и в её глазах зажёгся тот самый опасный огонёк, который я видел у неё всего пару раз за десять лет. Огонёк, который означал: «Ты только что совершил очень большую ошибку».

— Я сейчас вызову службу контроля пробуждённых. , — произнесла она ледяным тоном, — У тебя есть ровно десять секунд, чтобы убраться из моей кофейни.

Димон даже не взглянул на неё. Он сделал ещё шаг, и пламя на его руках разгорелось ярче. Кто-то тихо вскрикнул.

— Мне плевать, — бросил он. — Гильдия оплатит ущерб. Скажешь потом, сколько тут сгорело. «Кречеты» компенсируют. А сейчас отойди. У меня разговор к этому крашеному.

Я медленно отступал. Шаг за шагом, не сводя глаз с Димона и его горящих рук, я пятился к дальнему концу кофейни — туда, где стоял маленький столик у окна и где пространства для манёвра было чуть больше. Травмат лежал в подсобке, вместе с курткой. Приказ на откате. Два кухонных ножа, которые я таскал с собой вчера, остались дома. Я был безоружен.

Димон шёл за мной. Медленно, наслаждаясь моментом. Его друзья рассредоточились по кофейне, перекрывая возможные пути отхода. Один встал у двери, второй — у прохода к подсобке. Профессионально. Слаженно. Они явно готовились к этой встрече.

— Ты заставил меня плясать, — процедил Димон, и пламя на его руках вспыхнуло с новой силой. — При всех. Как цирковую обезьяну. Думал, тебе это сойдёт с рук?

Он ощерился и поднял руку, с которой срывались языки пламени.

— Теперь ты будешь танцевать. Но только уже не чечётку.

Димон уже занёс руку для броска — я видел, как пламя на его пальцах сжимается в шар, как воздух вокруг него дрожит от жара, как его губы растягиваются в торжествующей ухмылке. Я уперся спиной в стену, дальше отступать было некуда. Пальцы сами сжались в кулаки, хотя против огненного мага это было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Илона что-то кричала, но её голос тонул в гуле пламени и в звоне колокольчика, который всё ещё раскачивался над дверью.

И тут раздался крик. Тонкий, неуверенный, почти отчаянный — но достаточно громкий, чтобы перекрыть шум.

— Стоять!

Все замерли. Димон опустил руку и уставился на источник крика. Из-за стойки, куда она забилась минуту назад, вышла Агата. Она была бледна, но в её глазах горела решимость. Не та, уверенная и спокойная, что бывает у опытных бойцов, а другая — отчаянная, рождённая не из силы, а из страха потерять что-то важное. Её голос дрожал, но она всё равно говорила, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она преодолевала невидимый барьер.

— Я... я только нашла людей, которые могут меня принять, — произнесла она, и голос её звенел, как натянутая струна. — Впервые за долгое время. Впервые за... за всё время. И я не дам вам их сжечь. Я не дам.

В кофейне повисла тишина, звонкая и неуютная, которая бывает за секунду до того, как что-то пойдёт не так. Димон смотрел на Агату с таким выражением лица, будто перед ним внезапно заговорила кофемашина. Он моргнул раз, другой, перевёл взгляд на своих друзей — те стояли с такими же ошарашенными физиономиями, — а затем откинул голову назад и расхохотался. Грубо, хрипло, от души. Его друзья подхватили смех — один хрюкнул, второй заржал в голос, хлопая себя по колену.

— Ты? — выдавил Димон сквозь смех, утирая выступившую слезу. — Ты не дашь? Ты вообще кто такая? Ты себя в зеркало видела, блондиночка? Ты же от ветра шатаешься!

Новый взрыв хохота. Но Агата не смеялась. Она встала в какую-то странную стойку — слегка пригнулась, выставила одну ногу вперёд, упёрлась ладонями в пол, будто легкоатлет на стартовой колодке перед забегом на стометровку. Со стороны это выглядело... нелепо. Маленькая блондинка в рваной куртке, с разбитым плечом и свежей царапиной на щеке, стоит в позе спринтера посреди кофейни, готовясь атаковать огненного мага и двух его приятелей. Димон увидел это и захохотал ещё громче.

— Ой, не могу! — простонал он, хватаясь за живот. — Она сейчас побежит! Вы видели? Она сейчас побежит! Может, ей ещё свисток дать? Или секундомер?

Но я не смеялся. Потому что я увидел то, чего не видел Димон, увлечённый собственным превосходством. Воздух вокруг ног Агаты начал меняться. Сначала пошёл лёгким маревом — как над раскалённым асфальтом в жаркий полдень, — потом задрожал, завибрировал, искажая очертания её кроссовок и делая их размытыми, будто смотришь сквозь поток горячего воздуха. По полу побежали крохотные трещинки — не от жара, а от какой-то чудовищной, сконцентрированной энергии, которая рвалась наружу. Пыль вокруг её ступней поднялась в воздух и закружилась маленькими вихрями.

Димон перестал смеяться. Его лицо медленно, очень медленно изменилось — от веселья к недоумению, от недоумения к тревоге. Он тоже заметил дрожащий воздух. Заметил, как вибрирует пол под ногами Агаты. Заметил, как её глаза вдруг вспыхнули неоновой синевой.

— Какого... — начал он и вскинул руку, пытаясь создать файерболл.

Но было поздно.

Агата взорвалась. Именно взорвалась — другого слова я подобрать не мог. Её тело сорвалось с места с такой скоростью, что воздух вокруг неё схлопнулся с громким, оглушительным хлопком, от которого зазвенели стёкла в витринах кофейни. Она понеслась на Димона, и на долю секунды мне показалось, что я вижу не человека, а комету — размытый силуэт, оставляющий за собой светящийся след, белую вспышку волос и дрожащий воздух.

Но она была неуклюжей.

Где-то на середине пути — за какую-то ничтожную долю секунды — её нога зацепилась за ножку столика. Дерево хрустнуло, столик опрокинулся, а Агату подбросило в воздух и закрутило в сальто — неконтролируемом, хаотичном, совершенно нелепом. Она перевернулась в воздухе, белые волосы хлестнули, как хвост кометы, и вместо того чтобы просто толкнуть Димона плечом, как она, видимо, планировала, её нога врезалась Димону прямо в лицо.

Звук удара был страшным. Влажным, хрустящим, каким-то окончательным — как будто разбили арбуз или сломали пополам толстую ветку. Голова Димона дёрнулась назад, из носа брызнула кровь, и его тело — все сто с лишним килограммов мышечной массы — оторвалось от пола и полетело через всю кофейню. Он пролетел мимо стойки и врезался спиной в стену у самого входа. Штукатурка осыпалась, рамка с фотографией сорвалась с гвоздя и рухнула на пол, а Димон сполз по стене на пол и затих.

Агата приземлилась на ноги — на удивление удачно, без падений и новых зацепов, — и замерла, тяжело дыша. Её глаза всё ещё светились синевой, воздух вокруг ног всё ещё дрожал, но на лице застыло выражение абсолютного, полнейшего ужаса от того, что она только что сделала.

Вид у неё был такой, будто она только что не врага победила, а совершила самое ужасное преступление в своей жизни. Её руки дрожали, губы тряслись, а глаза наполнились слезами.

— Ой-ой-ой... — запричитала она, прижимая ладони к щекам. — Я не хотела! Я правда не хотела! Я просто хотела его толкнуть! Ну, может, чуть-чуть напугать! А он... а я... а тут этот столик, и я запнулась, и меня закрутило, и нога сама как-то... О боже, он живой? Он дышит? Я его не убила? Пожалуйста, скажите, что я его не убила!

Она присела на корточки рядом с Димоном, который всё ещё не подавал признаков жизни, и начала обмахивать его лицо ладонями, будто это могло помочь.

— Пожалуйста, очнитесь! — взмолилась она. — Я не хотела! Это всё моя неуклюжесть! Я всегда так! Я пытаюсь сделать одно, а получается другое! В прошлый раз я хотела просто передать свиток командиру, а вместо этого сломала ему нос! А в позапрошлый раз я хотела увернуться от ловушки, а сама активировала ещё три! Я проклята! Точно проклята! Мне ещё в «Серых волках» сказали, что я проклята, и они были правы!

Два оставшихся друга Димона стояли как вкопанные, не в силах отвести взгляд от своего командира, который только что пролетел через всю кофейню, как тряпичная кукла. Тот, что перекрывал дверь, медленно опустил руки, которыми до этого поигрывал огненными искрами. Искры погасли. Его лицо — застывшая маска шока. Второй, тот самый приятель из прошлой встречи, всё ещё стоял у прохода к подсобке и хлопал глазами, будто надеялся, что если моргнуть достаточно сильно, то реальность изменится и Димон снова окажется на ногах, а не будет лежать без сознания под горсткой осыпавшейся штукатурки.

Тишина в кофейне стояла звенящая, как натянутая струна. Посетители замерли, боясь пошевелиться. Даже пожилой мужчина в берете, который уже почти добрался до выхода, остановился и теперь смотрел на происходящее, приоткрыв рот.

Илона вышла из-за стойки первой. Она двигалась спокойно, почти лениво — так двигаются хищники, которые знают, что добыча уже никуда не денется. Её губы растянулись в улыбке и направилась прямиком к приятелю Димона, который всё ещё стоял у прохода к подсобке и хлопал глазами.

Он заметил её приближение и вздрогнул.

— Эй, ты чего? — его голос дрогнул. — Я тебя не трогал! Я просто стоял!

Илона ничего не ответила. Она продолжала улыбаться — хищно, с прищуром, — и в её руке, как по волшебству, оказалась турка. Кофе в ней ещё дымился.

— Ты в мою кофейню вломился, — произнесла Илона почти ласково, как объясняют очевидную истину несмышлёному ребёнку. — Угрожал моему другу. Хотел всё тут сжечь.

Она сделала ещё шаг, и парень инстинктивно выставил руки перед собой, создавая слабый огненный барьер. Но было поздно. Илона резким, отточенным движением плеснула содержимым турки прямо ему в лицо.

Кофе был горячим. Очень горячим. Только что из кофемашины, с температурой, близкой к кипению. И хоть это была не кислота и не алхимическая отрава, а самый обычный эспрессо, эффект оказался впечатляющим.

Парень заорал. Дико, истошно, хватаясь обеими руками за лицо. Турка со звоном покатилась по полу, а он начал метаться по кофейне, опрокидывая стулья и натыкаясь на столики, как ослепший бык на арене. Кофе стекал по его лицу, заливая глаза, нос, рот, и он орал, орал, орал — громко, надрывно, размазывая по щекам горячую жижу и пытаясь стереть жжение ладонями, от чего становилось только хуже.

Агата, которая всё ещё сидела на корточках над Димоном, подняла голову и уставилась на это зрелище круглыми от ужаса глазами.

— О боже! — воскликнула она. — Ему же больно! Может, ему помочь? У меня где-то была мазь от ожогов! Или, может, холодной воды? Или...

— Сиди, — бросила Илона, даже не обернувшись. — Он сам виноват.

Третий парень переводил взгляд с Димона без сознания на орущего товарища, и лицо его менялось с каждой секундой. Шок уступал место страху, страх — панике, паника — животному инстинкту самосохранения. Он попятился к двери, нащупал спиной ручку, рванул её на себя и с криком, который эхом разнёсся по всей кофейне и, наверное, по всей улице, выбежал прочь:

— Ну нахрен!

Колокольчик жалобно звякнул и сорвался с крепления во второй раз за двое суток. Дверь с грохотом захлопнулась, и в кофейне снова воцарилась тишина — только слышно было, как поскуливает обожжённый парень, пытаясь на ощупь найти выход, да как Агата тихо причитает над телом Димона, обещая ему, что она «обязательно компенсирует моральный ущерб, вот только деньги появятся».

Парень с обожжённым лицом наконец перестал метаться по кофейне и рухнул на ближайший стул. Он всё ещё держался за лицо, но крики стихли, сменившись тихим, жалобным поскуливанием. Кожа на его щеках и лбу покраснела и начала покрываться волдырями — ничего серьёзного, обычный ожог первой степени, но выглядело это впечатляюще.

Илона неторопливо, почти лениво подошла к нему. В её руке — о чудо! — уже дымилась новая турка со свежесваренным кофе. Парень поднял глаза, увидел турку, и его лицо — даже сквозь ожоги — побелело. Он вжался в спинку стула, выставив перед собой дрожащие руки.

— Нет! — взмолился он. — Пожалуйста, не надо! Я всё понял! Я уйду! Только не кофе! Умоляю, только не кофе!

— Вот и славно, — сказала Илона ледяным тоном. — Тогда бери своего командира и валите отсюда ко всем чертям. И передай своим «Кречетам», что если ещё хоть одна гильдейская рожа появится в моей кофейне с угрозами, я заварю для них что-то особенное. С алхимическими добавками. С очень сильными алхимическими добавками. Ты меня понял?

— Понял! — закивал парень, не сводя глаз с турки. — Всё понял! Простите! Простите, пожалуйста!

Он вскочил со стула так резво, будто и не было никаких ожогов, подбежал к Димону, который всё ещё лежал без сознания под осыпавшейся штукатуркой, и подхватил его под мышки. Димон был тяжёлым — все сто с лишним килограммов мышечной массы, — но парень на адреналине, казалось, вообще не замечал веса. Он взвалил командира на плечо, как мешок с картошкой, и, пятясь и бормоча извинения, выволок его через дверь.

В кофейне повисла тишина. Та самая, особенная тишина, которая наступает после того, как ураган пронёсся и оставил за собой разрушения. Илона медленно обвела взглядом зал: перевёрнутые стулья, опрокинутый столик, разбитую рамку с фотографией, рассыпанные салфетки, пятно от кофе на полу, горстку штукатурки у стены. Она цокнула языком — резко, раздражённо, — и перевела взгляд на меня.

Я развёл руками. Мол, а я-то что? Я вообще в углу стоял и готовился умирать.

Илона не стала комментировать. Вместо этого она подошла к Агате, которая всё ещё сидела на корточках и причитала над тем местом, где только что лежал Димон, подхватила её под руку и мягко, но настойчиво потянула в сторону подсобки.

— Пойдём-ка, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Тебе нужно отдохнуть. Ты сегодня уже выбила люк плечом, отправила в полёт огненного мага и едва не разнесла мою кофейню. С тебя на сегодня хватит.

— Но я... — попыталась возразить Агата, оглядываясь на погром.

— Никаких «но». Отдых. В подсобке есть диван. Я принесу тебе чай и мазь для плеча. И не смей ни к чему прикасаться. Ни к чему. Вообще.

Агата виновато кивнула и позволила увести себя в подсобку, бормоча что-то про «я только хотела помочь» и «мне так стыдно».

Я остался в зале один на один с перепуганными посетителями. Пожилой мужчина в берете всё ещё стоял у двери, держа в руках свой круассан, который он, видимо, схватил в последний момент перед побегом. Офисный работник, который в начале всей этой истории спрятался за стойку, теперь осторожно выглядывал из-за неё, оценивая масштаб разрушений. Все они выглядели так, будто только что пережили небольшое стихийное бедствие и ещё не до конца поверили, что остались живы.

Я откашлялся, привлекая внимание, и развёл руки в стороны — в том самом жесте, который обычно используют люди, когда хотят сказать «всё под контролем», даже если всё совсем не под контролем.

— Дамы и господа, — произнёс я как можно более уверенным голосом, — приношу извинения за этот... э-э-э... небольшой инцидент. Заведение не несёт ответственности за внезапные нападения гильдий, но несёт ответственность за ваш комфорт. Поэтому всем присутствующим — кофе за счёт заведения.

В подсобке что-то грохнуло — кажется, Илона уронила коробку с зёрнами.

— За счёт заведения?! — раздался её возмущённый крик.

Я усмехнулся и крикнул в ответ:

— Запиши на мой счёт!

Из подсобки донеслось сдавленное фырканье — то ли смех, то ли проклятие, то ли всё сразу. Посетители начали понемногу расслабляться: мужчина в берете вернулся за свой столик, а офисный работник наконец вылез из-за стойки и пробормотал что-то про «второй капучино, если можно». Кофейня оживала. Медленно, неуверенно, но оживала. А я стоял посреди разрушений и думал о том, что, кажется, только что положил начало чему-то большому. Чему-то, что началось с разбитой чашки два дня назад и теперь катилось вперёд, набирая обороты, как снежный ком, который вот-вот станет лавиной.

Глава 11

Гильдейский стол располагался в старом административном здании на окраине центра — этакий МФЦ для пробуждённых. Серые стены, выкрашенные масляной краской ещё до Пришествия, облупившиеся пластиковые стулья, очередь, которая тянулась от стойки регистрации до самого входа, и сонная Регистраторша за стеклом, которая, казалось, не менялась здесь с момента основания этого заведения. Пахло казённой пылью, старыми бумагами и чьим-то дешёвым кофе из автомата в углу — совсем не таким, как варила Илона. Я стоял в этой очереди уже минут тридцать, и за это время она продвинулась ровно на полтора человека.

Рядом со мной переминалась с ноги на ногу Агата. Сегодня она выглядела иначе. Она заплела свои длинные белые волосы в одну большую косу, которая спускалась через плечо и доставала почти до пояса, а вместо походной куртки надела простое белое платье — лёгкое, без рукавов, с аккуратным вырезом. Платье было явно не новым, но чистым и хорошо выглаженным, и в нём она казалась какой-то... другой. Более хрупкой, что ли. Более женственной. Плечо, которым она выбила люк, было аккуратно перевязано — кажется, Илона всё-таки добралась до неё со своими алхимическими мазями.

Я поймал себя на том, что смотрю на неё чуть дольше, чем требуется для обычного наблюдения за очередью.

— Знаешь, — сказал я, — в этом платье ты довольно симпатичная. Тебе идёт.

Агата вздрогнула и уставилась в пол так пристально, будто там была написана формула мироздания. Её щёки порозовели — нежно, почти незаметно, но я заметил.

— Спасибо, — прошептала она, всё ещё изучая плитку на полу. — Это... это старое платье. Я подумала, что для такого случая нужно выглядеть прилично. Для регистрации гильдии. Чтобы нас восприняли всерьёз. Я не хотела... ну... я не думала, что кто-то заметит. То есть, я надеялась, что платье просто... ну... обычное. Не привлекающее внимание. Но если вы заметили, значит, оно всё-таки привлекает, и мне, наверное, стоило выбрать что-то другое, но у меня больше ничего нет, я все вещи оставила в старой квартире, когда меня выгнали из последней гильдии, и...

— Агата, — перебил я, сдерживая улыбку.

— Да?

— Я просто сказал, что тебе идёт. Это комплимент. Он не требует оправданий.

Она замолчала и ещё пристальнее уставилась в пол, но теперь уголки её губ едва заметно дрогнули вверх.

И в этот момент двери гильдейского стола распахнулись с такой силой, что одна из створок ударилась о стену и жалобно скрипнула. В холл ворвался хохот — дикий, раскатистый, совершенно неуместный в этом сонном казённом месте, — а следом за ним появился и его источник.

Мужик. Лет под тридцать, может, чуть старше. Он был одет в простую майку-борцовку, которая открывала руки, покрытые шрамами — не татуировками, а именно шрамами, старыми, белёсыми, пересекающими кожу во всех направлениях. Некоторые выглядели так, будто их оставили когти. Другие — будто зубы. Третьи — будто что-то, чему я даже не хотел подбирать названия. Он двигался с той особой, пружинистой грацией, которая бывает у людей, привыкших к драке, и его смех эхом разносился по холлу, заставляя очередь недовольно оборачиваться. Следом за ним в дверь протиснулись ещё двое — такие же мускулистые, такие же шумные, — но я уже не смотрел на них.

Потому что на груди у мужика красовалась нашивка. Серая волчья голова на чёрном фоне. «Серые волки».

Я почувствовал, как Агата за моей спиной напряглась, будто струна, которую натянули до предела. Она сделала шаг назад, потом ещё один, пытаясь спрятаться за моим плечом, но было поздно. Мужик уже заметил её.

Его смех оборвался на полуслове. Он замер посреди холла, склонил голову набок, как хищник, учуявший знакомый запах, и его губы медленно растянулись в улыбке — не доброй, не весёлой, а какой-то предвкушающей, как у кота, который только что нашёл мышь.

— О-о-о, — протянул он, и его голос прокатился по притихшему холлу. — Кого я вижу. Неужели та самая? Та самая знаменитая Агата-катастрофа?

Он подошёл к нам вразвалочку, небрежно, как старый знакомый, встретивший приятеля в баре, и протянул мне руку. Я машинально пожал её — ладонь у него была грубой, как наждачная бумага, вся в мозолях и мелких шрамах, а хватка оказалась крепкой, но не демонстративной. Он явно не пытался сломать мне пальцы, просто давал понять: я здесь главный хищник, и мне не нужно ничего доказывать.

— Волк, — представился он, и я не сразу понял, имя это или титул. — Хозяин «Серых волков». Может, слышал.

— Макс, — коротко ответил я, высвобождая руку.

Волк перевёл взгляд на Агату, которая теперь почти полностью спряталась за моей спиной и, кажется, пыталась слиться со стеной. Его улыбка стала шире — не злой, а скорее насмешливой, как у человека, который знает шутку, недоступную остальным.

— Слушай, Макс, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, — ты в курсе, что эта девушка уже довольно известна в определённых кругах? У неё талант. Особый талант. Создавать проблемы. Причём такие проблемы, которые потом расхлёбывают все, кроме неё самой.

Агата за моей спиной сжалась ещё сильнее — я буквально чувствовал, как она втягивает голову в плечи.

— Ничего страшного, — сказал я ровно. — Она уже сильно помогла мне вчера. Без неё я бы вряд ли стоял сейчас здесь.

Волк хмыкнул — недоверчиво, но без агрессии. Он бросил ещё один взгляд на Агату, потом снова на меня, и пожал плечами.

— Ну-ну, — произнёс он с той интонацией, с которой обычно говорят «я тебя предупредил». — Только потом не говори, что Волк тебе не говорил. Ещё пожалеешь, что связался с ней. Все жалеют. Я жалел. «Кристальная стража» жалела. «Железный кулак» жалел. Это, знаешь ли, закономерность.

Он развернулся и направился к своим товарищам, которые уже заняли очередь в другое окно — судя по всему, оформляли какую-то бумагу на рейд, — но перед этим бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Удачи, Макс. Она тебе понадобится.

Я смотрел ему вслед, пока его широкая спина в майке-борцовке не затерялась среди очереди, а потом повернулся к Агате. Она стояла, опустив голову, и теребила кончик своей косы — тот самый жест, который я уже начинал узнавать. Жест, означавший, что ей стыдно, страшно и вообще хочется провалиться сквозь землю.

— Всё в порядке, — сказал я спокойно, без нажима. — Он просто не знает того, что знаю я.

Агата подняла глаза — недоверчиво, осторожно, как человек, который привык, что после таких слов обычно следует удар или насмешка.

— Чего именно? — тихо спросила она.

— Что твоя неуклюжесть спасла мне жизнь, — я пожал плечами. — И что любой, кто называет тебя проблемой, просто не умеет использовать твои сильные стороны.

Она ничего не ответила, но её пальцы перестали теребить косу, а плечи чуть-чуть расправились.

Час спустя — целый час, проведённый в очереди, которая двигалась с черепашьей скоростью, — мы наконец оказались перед стойкой регистрации. Регистраторша подняла на меня глаза с выражением бесконечной, вселенской усталости. Перед ней лежал стандартный бланк, испещрённый мелким шрифтом, и ручка с обгрызенным колпачком.

— Регистрация гильдии? — спросила она монотонно, и я невольно подумал, что точно таким же голосом роботы в старых фильмах объявляли о конце света.

— Да, — кивнул я.

— Количество участников, данные, место дислокации, — перечислила она так же монотонно, будто зачитывала инструкцию к стиральной машине.

— Трое. Максим, класс «Владыка», уровень второй. Илона, класс «Бариста-алхимик», уровень седьмой. Агата, класс «Курьер», уровень... — я запнулся и обернулся к Агате.

— Третий, — подсказала она тихо.

— Третий, — повторил я. — Место дислокации: кофейня «Тихая чашка».

Регистраторша записала всё в бланк, не меняя выражения лица, даже когда услышала «Владыка» — видимо, за годы работы в гильдейском столе она слышала названия классов и похуже. Затем она подняла глаза и задала последний вопрос:

— Название гильдии?

Я выпрямился и произнёс — гордо, чётко, чувствуя, как внутри разливается тепло от правильно принятого решения:

— «Кофеин».

Регистраторша моргнула — кажется, впервые за весь разговор. Потом пожала плечами, вписала название в бланк и припечатала его круглой гильдейской печатью. На стол передо мной легла гербовая бумага, подтверждающая регистрацию новой гильдии.

«Кофеин». Три участника. Место дислокации: «Тихая чашка». Владыка, Бариста-алхимик и Курьер.

Я смотрел на эту бумагу, и в голове у меня крутилась одна-единственная мысль: вот оно. Вот оно, начало. Пусть маленькое, пусть почти незаметное, но — начало. Я уверенно поставил свою витиеватую подпись на бумаге.

Регистраторша взяла гербовую бумагу, проверила печать и принялась монотонно зачитывать правила тем самым голосом, которым, наверное, зачитывают приговоры в суде или инструкции к микроволновкам. Голос был настолько лишён интонаций, что я невольно заслушался — не смыслом, а самим звуком, как слушают шум дождя или гул вентиляции.

— Гильдия «Кофеин» зарегистрирована, — начала она, не поднимая глаз от бумаги. — Ознакомьтесь с правилами осуществления гильдейской деятельности на территории Российской Федерации в условиях действия Системы. Пункт первый: если гильдия планирует рейд в данж временного типа, необходимо предварительно забронировать временной слот через гильдейский стол. Бронирование осуществляется не позднее чем за двадцать четыре часа до планируемого рейда. В случае нарушения — штраф и административная ответственность.

Она перевернула страницу, даже не взглянув на меня.

— Пункт второй: если гильдия желает приобрести вечный данж на постоянной основе, заявка также подаётся через гильдейский стол. Приобретение осуществляется на конкурсной основе, в случае наличия нескольких претендентов проводится аукцион. Вечный данж является собственностью гильдии и облагается ежегодным налогом. В случае неуплаты налога данж изымается в пользу государства.

— Пункт третий: все новые участники гильдии должны быть зарегистрированы в гильдейском столе не позднее чем за три дня до запланированного рейда с их участием. Незарегистрированный участник, принявший участие в рейде, влечёт за собой штраф для гильдии, а при повторном нарушении — временную дисквалификацию.

Она поправила очки, и цепочка звякнула.

— Пункт четвёртый: гильдия является коммерческой организацией и обязана платить налог с добычи, полученной в рейде. Налоговая ставка определяется в зависимости от ранга данжа и стоимости извлечённых ресурсов. В случае уклонения от уплаты налогов гильдия будет распущена, а её владелец понесёт ответственность вплоть до уголовной.

Она захлопнула папку и подняла на меня глаза — впервые за всё время.

— Вам всё понятно?

— Предельно, — кивнул я.

— Тогда распишитесь здесь и здесь.

Пока я ставил подписи в указанных местах, краем глаза я заметил движение в дальней части зала. Волк и его приспешники теперь стояли у автомата с кофе и откровенно пялились на нас. Один из них, самый мелкий и вертлявый, тыкал пальцем в нашу сторону и что-то нашёптывал Волку, а тот лениво ухмылялся, поигрывая пластиковым стаканчиком. До меня долетел обрывок смеха — грубого, лающего, — и я увидел, как тот самый вертлявый парень изобразил что-то вроде чечётки, пародируя то ли вчерашнего Димона, то ли меня самого. Волк хлопнул его по плечу, и они снова заржали.

Агата, стоявшая рядом, тоже это заметила. Её плечи напряглись, и она опять начала теребить кончик косы.

— Не смотри на них, — тихо сказал я, не поворачивая головы. — Они просто завидуют.

Агата слабо улыбнулась и перестала теребить косу. Я забрал регистрационные документы, кивнул регистраторше и направился к выходу.

Мы шли к выходу, и я мысленно прокручивал в голове список того, что нужно сделать в ближайшие дни. Зарегистрировать гильдию — сделано. Теперь нужно было предоставить логотип в течение трёх дней — я прочитал об этом в своде правил, который регистраторша сунула мне вместе с гербовой бумагой. Илона сказала, что займётся этим сама, и я ей доверял: если уж она могла расписать стены собственной квартиры алхимическими узорами и нарисовать крысомоба с бантиком на хвосте, то логотип гильдии ей точно был по плечу. Дальше — рейды, бронирования, налоги, расширение состава. Мысль о том, что у меня теперь есть гильдия — пусть крохотная и всего из трёх человек, — грела где-то под рёбрами, как глоток горячего кофе в холодное утро.

Агата шла рядом, и её коса мерно покачивалась в такт шагам. Она молчала, но теперь это было другое молчание — не напряжённое, не испуганное, а скорее задумчивое, как у человека, который всё ещё переваривает произошедшее. Я уже взялся за ручку двери, когда до моего слуха донёсся обрывок фразы.

Голос Волка — грубый, с ленцой, — прокатился по холлу, как грязная лужа, в которую нечаянно наступил:

— ...да она, наверное, даже в постели умудрится запнуться и что-нибудь сломать партнёру. Представляешь, лежишь такой, а тут — хрясь! — и гипс на причиндалах. Вот это я понимаю, производственная травма!

Взрыв хохота. Грубого, лающего, унизительного. Мелкий приспешник заржал так, что поперхнулся кофе из автомата, и теперь кашлял, расплёскивая коричневую жижу на пол.

Я остановился. Просто замер на месте, чувствуя, как внутри медленно, очень медленно закипает холодная, концентрированная ярость. Я медленно повернул голову и посмотрел на Агату.

Она стояла, прижав руки к груди, и её глаза блестели от подступающих слёз. Одна слезинка уже скатилась по щеке и теперь дрожала на подбородке, готовая сорваться вниз. Она не плакала — нет, она держалась, — но я видел, чего ей это стоит. Видел, как дрожат её губы, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в ремешок сумки. Она слышала. Всё слышала. И теперь стояла, не в силах пошевелиться, как человек, которого только что ударили наотмашь, а он даже не успел поднять руки для защиты.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Тумблер, который обычно находился в положении «стратег», резко переключился в положение «к чёрту стратегию».

Я развернулся и пошёл в сторону Волка.

Тот заметил моё движение сразу — его хищные инстинкты, отточенные годами рейдов и драк, сработали быстрее, чем его мозг успел осознать происходящее. Он повернулся ко мне, и его губы растянулись в той самой улыбке — хищной, уверенной, полной предвкушения. Улыбке человека, который знает, что он сильнее, быстрее, опаснее. Человека, который прошёл через десятки данжей и сотни схваток. Человека, который смотрел на меня, второуровневого Владыку, как на букашку, ползущую под ногами.

— О, — протянул он, — кажется, кто-то решил поиграть в героя.

Агата догнала меня в два шага и схватила за руку. Её пальцы — холодные, дрожащие — вцепились в мой рукав.

— Макс, пожалуйста, не надо, — прошептала она. — Он того не стоит. Я привыкла. Я правда привыкла. Пожалуйста, давай просто уйдём. Я тебя прошу. Я очень тебя прошу.

Я остановился ровно на секунду — ровно настолько, чтобы повернуться к ней и встретиться глазами.

— Они обидели члена моей гильдии, — сказал я тихо, но отчётливо. — Такого я не прощаю.

И, мягко высвободив руку, снова шагнул вперёд.

Я подошёл к Волку вплотную — настолько вплотную, что мог разглядеть каждую щетинку на его подбородке и каждый шрам на его руках. Он был выше меня на полголовы и тяжелее килограммов на тридцать, и со стороны наша сцена выглядела как классическая завязка драки, которую я заведомо проиграю. Волк думал так же. Он смотрел на меня сверху вниз, и его хищная улыбка стала ещё шире — он явно предвкушал, как сейчас размажет меня по кафельному полу гильдейского стола, и никто ему слова не скажет, потому что я сам подошёл, сам нарвался, сам виноват.

— Значит, Волк, да? — спросил я, прищурившись.

Он кивнул, всё ещё ухмыляясь, но в его глазах мелькнула тень неуверенности. Он ожидал драки. Ожидал, что я замахнусь, попытаюсь ударить, дам ему повод. А я вместо этого аккуратно, почти нежно положил ладонь ему на грудь — туда, где под майкой-борцовкой бугрились мышцы и красовалась нашивка с серой волчьей головой.

Волк замер. Не от страха — от удивления. Его мозг, привыкший к определённому сценарию, не мог обработать это прикосновение. Друзья за его спиной напряглись, но тоже не двинулись с места: они всё ещё ждали, что я сделаю что-то предсказуемое. Что-то, что можно встретить кулаком или огненным зарядом.

— Слушай своего Владыку, — произнёс я негромко, почти буднично.

Мои глаза вспыхнули синим — знакомое тепло разлилось от переносицы к вискам, и в тусклом свете гильдейского стола на мгновение стало светлее. Глаза Волка опустели. Его руки безвольно повисли вдоль тела, плечи опустились, и он замер, ожидая приказа.

В холле повисла звенящая тишина. Друзья Волка переглянулись — они всё ещё не понимали, что происходит.

Я наклонился к самому уху Волка, но говорил достаточно громко, чтобы слышали все:

— Ты начнёшь вылизывать свои яйца. Как самая настоящая псина.

На секунду — всего на одну секунду — ничего не происходило. А потом Волк рухнул на пол. Буквально рухнул — как подкошенный, не заботясь о том, что кафельный пол грязный и холодный. Он задрал одну ногу вверх и начал активно, сосредоточенно пытаться дотянуться ртом до собственного паха. Его поза была настолько нелепой, настолько унизительной, настолько собачьей, что гильдейский стол взорвался хохотом.

Очередь, которая до этого сонно переминалась в ожидании, ожила. Кто-то ржал в голос, кто-то хлопал себя по коленям, кто-то достал телефон и начал снимать. Даже сонная регистраторша за стойкой приподняла очки и уставилась на происходящее с выражением крайнего недоумения. Один из друзей Волка бросился к нему, пытаясь поднять, но Волк — всё ещё под действием Приказа — отпихнул его ногой и продолжил своё занятие. Второй друг схватил его за плечи и попытался оттащить, но Волк, не выходя из роли, клацнул зубами в опасной близости от его пальцев, и тот отдёрнул руки.

Я не стал дожидаться финала. Схватил Агату за руку — её пальцы всё ещё были холодными, но теперь она не дрожала — и потянул к выходу.

— Бежим, — бросил я. — Приказ действует недолго. Минута, может, две. А когда он очнётся, нам лучше быть как можно дальше отсюда.

Мы вылетели на улицу, и дверь гильдейского стола захлопнулась за нами, отрезая взрывы хохота и крики друзей Волка. Я побежал, не разбирая дороги, увлекая Агату за собой — через двор, мимо ржавой воронки, через переулок, ещё через один двор. Мы бежали, и встречный ветер трепал волосы, а в ушах свистело, и адреналин бурлил в крови, и я чувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке — глупой, мальчишеской, совершенно неподобающей Владыке, который только что нажил себе второго могущественного врага за двое суток.

Агата бежала рядом, и её коса развевалась за спиной, как белый вымпел, а по лицу текли слёзы — но теперь это были слёзы не обиды, а смеха. Она смеялась — искренне, заливисто, так, как не смеялась, наверное, очень давно. Её смех перемежался всхлипами и попытками отдышаться, но она всё равно смеялась.

Мы остановились в каком-то сквере, спрятавшись за старым фонтаном. Я отпустил руку Агаты и, тяжело дыша, привалился спиной к холодному бетону. Она стояла рядом, всё ещё смеясь, вытирая слёзы ладонями и пытаясь отдышаться.

— Спасибо, — выдохнула она наконец. — Спасибо тебе, Макс. Я... я не знаю, как тебя благодарить. Никто... никто никогда за меня не заступался. Никогда. А ты... ты заставил его... и он... и все смеялись... и...

Она снова рассмеялась, но теперь в её смехе звучало что-то новое — облегчение, освобождение от груза, который она таскала на себе годами.

Я улыбнулся в ответ, чувствуя, как солнце пробивается сквозь серые тучи и отражается в лужах на асфальте. Где-то вдалеке, наверное, уже очнулся Волк и сейчас рвал и метал, обещая найти крашеного ублюдка и стереть его в порошок. «Кречеты» вчера, «Серые волки» сегодня — список моих врагов рос с угрожающей скоростью.

Но сейчас, глядя на смеющуюся Агату, я не мог заставить себя об этом жалеть.

Глава 12

Мы сидели в «Тихой чашке» — я на своём любимом месте у стойки, Агата на соседнем стуле, всё ещё в том самом белом платье, с косой, слегка растрепавшейся после бега. Илона стояла перед нами, уперев руки в бока, и выражение её лица не предвещало ничего хорошего. Она уже успела закрыть кофейню на обеденный перерыв — повесила табличку «Технический перерыв» и заперла дверь, — и теперь мы сидели в пустом зале, как провинившиеся школьники перед директором.

— Ты, — Илона ткнула пальцем в мою сторону, и я инстинктивно вжался в стул, — сделал что?!

Я открыл рот, но она не дала мне сказать ни слова.

— Ты только что зарегистрировал гильдию, Макс! — её голос балансировал где-то на грани крика и шипения. — Не прошло и двух часов, а ты уже нажил себе врага! Не просто врага — целую гильдию! «Серых волков»! Одну из старейших гильдий в городе! Волка! Ты заставил Волка вылизывать свои яйца посреди гильдейского стола! При всех! При свидетелях! При регистраторше, которая, я уверена, уже составила протокол!

— Она составляла протокол, — тихо подтвердила Агата. — Я видела. Она достала какой-то бланк и начала писать.

Илона издала звук, похожий на сдавленный стон, и на мгновение прикрыла глаза.

— У нас теперь есть три дня, чтобы предоставить логотип, — сказал я, пытаясь перевести разговор в конструктивное русло. — Ты говорила, что займёшься этим.

— Логотип?! — Илона снова открыла глаза, и в них полыхнуло пламя. — Ты сейчас серьёзно? Ты заставил главу «Серых волков» изображать собаку, а беспокоишься о логотипе?!

Я смущённо замолчал и уставился в свою чашку. Ложка в моей руке продолжала размешивать кофе — методично, по кругу, раз за разом, хотя размешивать там было уже нечего: сахар давно растворился, пенка осела, а сам кофе, кажется, начал остывать ещё в тот момент, когда Илона открыла рот. Я смотрел, как маленький водоворот закручивается в центре чашки, и думал о том, что лучше бы мне сейчас провалиться сквозь землю. Или в данж. В данж даже лучше — там хотя бы враги предсказуемые.

— Илона, — тихо сказала Агата, и её голос дрогнул, но она всё равно продолжила, — он заступился за меня. Волк сказал обо мне... ужасную вещь. При всех. Я даже не хочу это повторять. И Макс просто... он не мог пройти мимо. Это не его вина. Это моя. Если бы я не была такой неуклюжей, если бы меня не выгнали из «Серых волков», если бы я не создавала проблем...

— Стоп, — Илона подняла руку, и Агата замолчала. Её голос стал чуточку мягче — ровно настолько, насколько он мог стать мягче, когда она всё ещё злилась. — Агата, послушай меня. То, что сказал Волк — это мерзость. Ему не место в приличном обществе, и я не спорю, что он это заслужил. Возможно, даже заслужил больше, чем просто пару минут позора. Но, — она снова перевела взгляд на меня, и мягкость исчезла, — ты, Макс, мог держать себя в руках.

Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты теперь не просто Макс, который сидит в моей кофейне и разглагольствует о чужих тактиках. Ты — глава гильдии. У тебя есть люди, которые зависят от твоих решений. У тебя есть враги, которые теперь будут искать повод добраться до тебя. И у тебя есть репутация, которую ты строишь — или рушишь — каждым своим действием. То, что ты сделал сегодня, — это было эффектно. Я не спорю. Но это было ещё и опасно. Для тебя. Для Агаты. Для всех нас.

Я поднял глаза от чашки и встретился с ней взглядом.

— Я знаю, — сказал я тихо. — И ты права. Но если бы я мог отмотать время назад, я бы сделал то же самое. Потому что член моей гильдии стоял и плакал посреди холла, а кучка ублюдков смеялась над ней. И если глава гильдии «Кофеин» должен проходить мимо такого — тогда это не та гильдия, которую я хочу создавать.

Илона долго смотрела на меня. Потом вздохнула, и в этом вздохе было всё: усталость, принятие, немножко гордости и очень много беспокойства.

— Ладно, — сказала она наконец, и уголки её губ дрогнули в той самой улыбке, которую я так хорошо знал. — Но если ты ещё раз заставишь кого-то вылизывать себя при всём гильдейском столе, я лично добавлю тебе в кофе слабительное.

— Понял, — кивнул я, не сдержав ответной улыбки.

— И логотип, — она взяла со стойки блокнот и карандаш, — будет готов завтра. Я уже придумала эскиз.

— Идеально, — сказал я.

Агата посмотрела на нас обоих, и её глаза снова блеснули — на этот раз не от слёз, а от радости.

Илона, всё ещё продолжая тихо ворчать что-то про «Владыку, у которого инстинкт самосохранения отсутствует как класс», вышла из-за стойки, перевернула табличку на двери с «Технический перерыв» на «Открыто» и едва успела отойти в сторону, как колокольчик звякнул. В кофейню вошёл мужчина — представительный, в строгом деловом костюме тёмно-синего цвета, при галстуке, с аккуратно уложенными волосами, в которых серебрилась ранняя седина. В одной руке он держал кожаный портфель, в другой — зонт-трость, хотя дождя сегодня не было. Он не оглядывался по сторонам, не изучал меню и не принюхивался к аромату свежесваренного кофе. Его цепкий, профессиональный взгляд сразу же нашёл меня и больше не отпускал. Он направился к стойке — целенаправленно, как человек, который привык не тратить время на пустые разговоры и ходить прямо к цели.

Я напрягся. Агата, сидевшая рядом, тоже это заметила и тихо отодвинула свою чашку в сторону, будто готовясь к тому, что сейчас снова что-то начнётся. Илона застыла у двери, скрестив руки на груди и буравя незнакомца взглядом.

Мужчина остановился ровно напротив меня — на расстоянии вытянутой руки, — поставил портфель на соседний стул и протянул мне ладонь. Движение было отточенным, почти механическим, как у человека, который пожимает руки десятки раз в день.

— Сергей Александрович, — представился он сухо, но вежливо. — Юрист гильдии «Кречеты».

Я медленно, стараясь не показывать волнения, пожал его руку. Ладонь у юриста оказалась сухой и прохладной, а рукопожатие — коротким и формальным. Никакой игры в доминирование, никаких попыток сломать пальцы — чистая деловая этика.

— Максим, — ответил я так же коротко.

— Я в курсе, кто вы, — кивнул Сергей Александрович, и в его тоне не было ни угрозы, ни насмешки — только констатация факта. Он открыл портфель, достал оттуда гербовую бумагу — плотную, с водяными знаками и круглой печатью гильдии «Кречеты» внизу, — и протянул мне. Я машинально взял её, пробежал глазами по строкам, испещрённым юридическими терминами, и понял, что ничего не понял.

Юрист, заметив моё замешательство, решил упростить задачу.

— В связи с уже дважды совершённым покушением на честь и достоинство члена нашей гильдии, — начал он тоном, которым, наверное, зачитывают повестки в суд, — а именно: инцидент в этой кофейне позавчера, в ходе которого вы применили способность класса «Владыка» к члену гильдии «Кречеты» Дмитрию, и инцидент в той же кофейне вчера, в ходе которого член вашей гильдии нанесла Дмитрию тяжкие телесные повреждения, — он бросил короткий взгляд на Агату, и та снова вжалась в стул, — гильдия «Кречеты» имеет все основания подать на вашу гильдию в суд. Особенно теперь, когда ваша гильдия официально зарегистрирована и является юридическим лицом. Согласно статье двенадцатой устава пробуждённых, за покушение на честь и достоинство члена гильдии предусмотрен штраф, временная дисквалификация или полный роспуск гильдии-нарушителя.

Он сделал паузу — ровно настолько, чтобы смысл его слов улёгся у меня в голове, — и продолжил:

— Однако глава гильдии «Кречеты», Анастасия Викторовна, рассмотрела обстоятельства дела и пришла к выводу, что судебное разбирательство — это излишняя трата времени и ресурсов для обеих сторон. Она считает, что конфликт можно уладить в досудебном порядке. Способ, который она предлагает, — сражение на арене.

Юрист замолчал на мгновение, поправил галстук — безупречный узел, явно завязанный не впопыхах, — и продолжил уже чуть тише, доверительнее, как человек, который переходит от официальной части к неофициальной:

— Формат боя — стандартное сражение между гильдиями, четыре на четыре. Арена, зрители, судья от Ассоциации пробуждённых. Никакого смертельного исхода, но всё остальное — в рамках правил. Классический командный бой. Победившая гильдия получает право требовать от проигравшей выполнения одного условия — в разумных пределах, не противоречащих уставу.

Он слегка наклонился ко мне и понизил голос:

— Более того, я даже не успел дойти сюда, а слух о предстоящем бое уже разошёлся. Ваша гильдия, «Кофеин», только что зарегистрирована — и о вас уже говорят. Если вы откажетесь, это сильно ударит по вашей репутации. Новообразованная гильдия, которая не может ответить за действия своих членов и уклоняется от поединка... боюсь, с таким клеймом вы вряд ли сможете развиваться дальше.

Я сглотнул.

— Нас только трое в гильдии, — сказал я. — У нас нет четвёртого участника.

Сергей Александрович едва заметно улыбнулся — впервые за весь разговор, — и в этой улыбке не было злорадства. Скорее, профессиональное сочувствие.

— У вас есть три дня, чтобы найти четвёртого, — сказал он. — Или вам придётся участвовать втроём. Правила это допускают, хоть и не рекомендуют. В конце концов, это ваше право — выходить на арену в меньшинстве.

Он взял портфель, кивнул нам — вежливо, почти учтиво, — и направился к выходу. Колокольчик звякнул, и дверь за юристом закрылась.

В кофейне повисла тишина. Та самая, звенящая, нехорошая тишина, которая обычно предшествует взрыву. Я медленно повернулся к Илоне.

Она стояла, вцепившись руками в край стойки, и её лицо медленно, очень медленно меняло цвет — от бледного к розовому, от розового к пунцовому. Глаза её метали молнии, и в них читался такой концентрированный гнев, что я невольно отодвинулся вместе со стулом на пару сантиметров. Агата, сидевшая рядом, сделала то же самое — кажется, мы оба инстинктивно попытались стать как можно меньше.

— Макс, — произнесла Илона голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок, — ты вообще думаешь головой или она у тебя исключительно для того, чтобы в неё есть?! Четыре на четыре! Против «Кречетов»! У которых боевой состав, подготовленные маги и годы тренировок! А у нас — ты со своими татуировками, я с туркой и Агата, которая спотыкается о собственные ноги! И нам нужно найти четвёртого! За три дня! Три дня, Макс! Ты понимаешь, что ты наделал?!

— Я...

— Ты заставил одного мага огня плясать чечётку! Сегодня заставил главу «Серых волков» вылизывать себя при всём гильдейском столе! А завтра, я уверена, ты умудришься оскорбить «Кристальную стражу», «Железный кулак» и лично мэра города! У тебя талант, Макс! Талант наживать врагов! Ты не Владыка, ты — катастрофа! Ходячая катастрофа с манией величия и полным отсутствием инстинкта самосохранения!

Агата тихо пискнула что-то про «он же хотел как лучше», но Илона даже не услышала. Она вышла из-за стойки, схватила тряпку и начала яростно тереть и без того чистую поверхность, продолжая бушевать:

— Четвёртый участник! Где мы его найдём?! На улице?! Повесим объявление?! «Требуется пробуждённый для участия в бою против гильдии огненных магов, опыт не обязателен, оплата — кофе и печеньки»?! Прекрасный план, Макс! Просто блестящий! Твой лучший план со времён «я пойду в данж с кухонным ножом»!

Я виновато улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда бесила Илону больше всего, потому что означала: я всё понял, мне очень стыдно, но я всё равно ничего не могу с собой поделать.

— Я постараюсь найти нам четвёртого участника, — сказал я. — Обещаю. Три дня — это мало, но не безнадёжно. Может, кто-то из посетителей...

— Проблема даже не в этом, — перебила Илона и тяжело вздохнула, опуская тряпку на стойку. — Ты не понимаешь, да? «Кречеты» — это не кучка уличных хулиганов. У них есть ресурсы, экипировка, опыт. Они выставят против нас бойцов десятого, а то и пятнадцатого уровня. В полной боевой экипировке. С артефактами, с усилениями, с многолетней сыгранностью. А что есть у тебя? Травмат и Приказ, который ты сможешь использовать только раз за бой. Один раз, Макс. На одного противника. А их будет четверо.

— У меня есть базовая экипировка, — тихо, почти заикаясь, вставила Агата. — Ну, та, которую мне выдали в «Серых волках» перед тем, как выгнать. Лёгкая броня, наручи, ботинки на усиление скорости. Они, правда, немного... потрёпанные. Но работают.

Илона повернулась к ней и саркастично хмыкнула.

— Агата, милая, ты споткнёшься ещё в начале боя. Ты споткнёшься о собственную ногу, о край арены, о воздух — я не знаю, обо что именно, но ты обязательно споткнёшься. И вся твоя экипировка будет бесполезна, потому что ты будешь лежать на песке и пытаться понять, где верх, а где низ. Я тебя обожаю, но толку от твоей экипировки в бою будет ноль.

Агата хотела возразить, но передумала и просто кивнула, признавая горькую правду.

Я отставил чашку с остывшим кофе и посмотрел на Илону. Она была права — снова права, как и всегда. С тремя пробуждёнными, один из которых боевой только наполовину, вторая — алхимик поддержки, а третья — ходячая катастрофа, нам нечего было противопоставить опытной гильдии. Но сдаваться я не собирался.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

Илона обречённо вздохнула — так вздыхают люди, которые собираются сделать что-то, о чём потом будут жалеть, — и молча ушла в подсобку. Я слышал, как она там что-то двигает, открывает какие-то ящики, звенит ключами. Агата и я переглянулись в недоумении.

Через минуту она вернулась. В руках у неё был старый металлический сейф — небольшой, но явно тяжёлый, — который она с грохотом поставила на стойку. Щёлкнул замок, и она вытащила оттуда пачку купюр. Банковские упаковки, перетянутые резинками. Десять тысяч. Она положила их передо мной — аккуратно, как кладут на стол что-то очень ценное, что не хочется отдавать.

Я удивлённо уставился на деньги, потом на Илону, потом снова на деньги.

— Это... что? — выдавил я.

— Это десять тысяч, — сказала она сухо. — Я откладывала на новую кофемашину. Старая уже на ладан дышит, а мне нужна модель с алхимическим подогревом, чтобы зелья добавлять прямо в процессе варки. Но, видимо, не судьба. Ты затащил меня в тонущую лодку, а потом эту лодку ещё и поджёг. Так что теперь у нас другие приоритеты.

Она помолчала и хмуро добавила:

— Это не подарок, Макс. Ты выплатишь мне всё до копейки, как только сможешь. С процентами. Я буду напоминать тебе об этом каждый день. До тех пор, пока ты не вернёшь последний рубль.

— Я верну, — тихо сказал я.

— Вернёшь, — кивнула она, и её голос немного смягчился. — А пока — купи себе нормальную экипировку. Ты будешь нашим танком. Основным бойцом на передовой. Травмат — это не оружие для арены, тебе нужна хорошая броня. Что-то, что выдержит хотя бы пару огненных зарядов. И, может быть, нормальный меч. Или топор. Или что там носят Владыки.

Я смотрел на деньги, и что-то тёплое разливалось у меня в груди. Не от купюр — от того, что Илона, которая всегда была практичной до мозга костей, которая считала каждую копейку и откладывала на кофемашину, сейчас отдавала всё это мне. Не в долг — в веру. В веру в то, что я смогу. Что мы сможем.

Я подскочил со стула, обогнул стойку и, не думая, крепко обнял её. Илона замерла — я почувствовал, как напряглись её плечи, — но уже через секунду она расслабилась и ответила на объятия. Её руки обвились вокруг моей спины, и она прижалась ко мне чуть крепче, чем требовали обстоятельства. Чуть дольше, чем нужно. Её волосы пахли кофе и карамелью, а на щеках, я заметил краем глаза, проступил румянец.

Агата, которая всё это время сидела за стойкой и наблюдала за нами, деликатно кашлянула в кулак. Мы отстранились друг от друга — может быть, на секунду позже, чем следовало.

— Кхм, — произнесла Агата, старательно разглядывая потолок. — Там, кажется, клиенты подходят.

— Сиди, — сказала Илона, и её голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Она поправила фартук, заправила за ухо выбившуюся прядь и бросила на меня короткий взгляд. — Иди покупай броню. И ищи четвертого. У тебя три дня. Не подведи.

Глава 13

Лавка для пробуждённых ютилась в переулке между старой аптекой и закрытым книжным магазином — неприметная дверь с облупившейся вывеской «Снаряжение», зажатая между двумя панельными девятиэтажками так, что заметить её можно было, только если знать, куда идти. Я толкнул дверь и вошёл, чувствуя, как над головой звякает колокольчик — точь-в-точь как в «Тихой чашке», только здесь он звучал глуше и ниже, будто сам был сделан из старой бронзы.

Внутри пахло кожей, металлом и чем-то неуловимо магическим. Стены были увешаны оружием: мечи, топоры, кинжалы, несколько посохов с навершиями из светящихся кристаллов. На стойках громоздились доспехи — от простых кожаных курток до полноценных кирас с гравировкой защитных рун. Тусклый свет давали несколько магических светильников, парящих под потолком, и от этого всё помещение казалось погружённым в таинственный полумрак, как старая сокровищница.

За стойкой сидел старик. Маленький, сухонький, с морщинистым лицом, которое, казалось, застало ещё динозавров — а может, и мамонтов в придачу. У него были густые седые брови, нависающие над глазами, как два снежных карниза, и длинные пальцы, которыми он перебирал какие-то мелкие детальки, разложенные на прилавке. Он поднял на меня глаза, когда я вошёл — и в ту же секунду оживился, будто кто-то вставил в него свежую батарейку.

— Dio mio, — пробормотал он, прищуриваясь и разглядывая меня с таким интересом, будто я был ожившей легендой. — Не могу поверить. Неужели сам глава гильдии «Кофеин» почтил мою скромную лавку своим присутствием?

Я замер на полпути к прилавку, чувствуя, как брови сами ползут вверх.

— Откуда вы знаете? — спросил я. — Гильдию зарегистрировали только сегодня утром. Информация даже в гильдейском столе вряд ли успела дойти дальше архива.

Старик хмыкнул и отложил детальки в сторону, полностью сосредоточившись на мне.

— О, молодой человек, — сказал он с явным удовольствием, — вы сейчас на слуху. И ещё как. Насолить двум гильдиям разом — «Кречетам» и «Серым волкам» — не у каждого хватит смелости. А уж заставить одного мага огня плясать чечётку, а другого — Волка, не кого-нибудь, а самого Волка! — вылизывать себя посреди гильдейского стола... Это, знаете ли, уже не просто смелость. Это искусство. Люди любят сплетни, люди любят скандалы, а вы, сами того не желая, устроили им и то, и другое.

Я не знал, что на это ответить. С одной стороны, приятно было слышать, что о моей гильдии уже говорят. С другой — говорить-то о ней говорили, но в каком контексте...

Старик тем временем поднялся со своего места — неожиданно резво для своего возраста — и протянул мне руку. Его ладонь оказалась сухой, тёплой и на удивление крепкой для человека, который, казалось, годился в ровесники пирамидам.

— Алонсо, — представился он. — Владелец этой лавки, оценщик, артефактор и, по совместительству, главный сплетник этого района. Рад знакомству, Максим.

— Алонсо? — переспросил я, пожимая ему руку. — Откуда такое имя? Вы...

— Родители из Италии, — перебил он, махнув рукой, будто этот вопрос ему задавали сотни раз. — Переехали сюда ещё до Пришествия, когда я был вот таким, — он показал пальцем где-то на уровень колена, — пацаном. Так что я русский, не сомневайтесь. Но хватит обо мне. Вы пришли сюда не для того, чтобы слушать истории старого Алонсо, — он прищурился, и его глаза блеснули профессиональным интересом. — Вы пришли за снаряжением. Так за чем именно?

— Мне нужна броня, — сказал я. — Крепкая. Надёжная. Такая, чтобы выдержала хотя бы пару прямых попаданий огненных зарядов.

У Алонсо загорелись глаза — буквально загорелись, как у ребёнка, которому пообещали показать фокус. Он потёр руки, и его длинные пальцы хрустнули.

— Огненные заряды, значит, — повторил он с явным предвкушением. — Против «Кречетов» готовитесь, стало быть. Наслышан, наслышан о вашем предстоящем поединке. Слухи, знаете ли, расходятся быстро, а я, как уже упоминал, главный сплетник района. Четыре на четыре, арена, зрители. И вам, как я понимаю, нужно что-то, что не расплавится при первом же контакте с огненным шаром.

— Именно, — подтвердил я, чувствуя себя немного неуютно от того, насколько быстро расходятся новости. — У меня есть десять тысяч. Может, чуть больше, если считать монеты из данжа. Что вы можете предложить?

Алонсо на мгновение задумался, постукивая пальцем по подбородку, а потом кивнул — скорее себе, чем мне, — и жестом пригласил следовать за ним вглубь лавки.

— Десять тысяч, — пробормотал он. — Не густо. Но для новообразованной гильдии — вполне сносно. Идёмте, Максим. У меня есть кое-что, что может вас заинтересовать. И, поверьте моему опыту, я не разочаровываю клиентов. Особенно тех, кто умудрился насолить «Серым волкам» и «Кречетам» в одну неделю. Таким клиентам — особое уважение и персональная скидка.

Я двинулся следом за Алонсо, который бодро семенил через торговый зал, ловко лавируя между стойками с оружием и манекенами в полудоспехах. Он отодвинул тяжёлую бархатную штору — старую, выцветшую, но явно дорогую когда-то, — и провёл меня в соседнее помещение, которое разительно отличалось от парадного зала.

Это была мастерская. Настоящая, рабочая, пропахшая кожей, металлической стружкой и алхимическими реактивами. Под потолком висели магические светильники — не те, что в зале, а более яркие, без претензии на атмосферу, — и в их свете я увидел развешанные по стенам образцы доспехов. Не целые комплекты, а именно образцы: где-то только нагрудник, где-то наручи, где-то поножи. Некоторые были покрыты пылью и явно ждали ремонта, другие сияли свежей полировкой. В углу стоял верстак, заваленный инструментами — молоточками, шильями, какими-то щипцами, — а рядом с ним тускло светился небольшой алхимический котёл, в котором что-то мерно булькало.

Алонсо быстрым шагом, почти вприпрыжку, преодолел мастерскую и остановился у дальней стены. Я подошёл следом и замер.

Это было произведение искусства. По-другому не назвать.

На специальном манекене, подсвеченная отдельным магическим светильником, висела броня. Чёрная кожа — глубокая, матовая, поглощающая свет, — была собрана в доспех, который выглядел до неприличия лёгким. Никаких громоздких наплечников, никаких торчащих шипов. Плавные, обтекаемые линии, будто вторая кожа, которая ляжет по телу и не скуёт движений. Нагрудник был усилен тонкими, почти незаметными пластинами — не металлическими, а какими-то другими, с лёгким фиолетовым отливом, — которые шли вдоль рёбер и позвоночника. Наручи и поножи повторяли ту же эстетику: кожа, облегающая мышцы, и минимум выступающих частей. Воротник-стойка, судя по всему, должен был защищать шею, и я невольно отметил, что это идеально — мои татуировки на шее, которые я вечно тёр в минуты волнения, были бы прикрыты.

— Нравится? — голос Алонсо прозвучал почти интимно, как у галериста, показывающего шедевр.

— Это... — я запнулся, подбирая слова. — Это великолепно.

— Ещё бы, — хмыкнул старик. — Кожа саламандры. Огненной саламандры, если быть точным. Редкий материал, очень редкий. Я вымачивал её в алхимическом растворе собственного изобретения три месяца. Три месяца, Максим. Каждый день проверял температуру, менял реактивы, следил, чтобы кожа не потеряла эластичность. И вот результат. Эта броня остановит и огонь, и молнию. Против физических атак — не идеал, но для ваших целей, учитывая специфику «Кречетов», лучше не найти. Она лёгкая, не сковывает движений, а по прочности не уступает стальной кирасе. По крайней мере, в том, что касается магических атак.

Он погладил нагрудник — почти любовно, как гладят дорогого питомца, — и вдруг усмехнулся.

— Знаете, я сделал её два года назад. На заказ. Но заказчик так и не пришёл — погиб в данже А-класса, кажется. С тех пор она висит здесь и ждёт. И знаете, что я вам скажу? — он обернулся ко мне, и его глаза озорно блеснули из-под седых бровей. — Она словно ждала своего Владыку.

Я удивлённо уставился на него.

— Вы и про класс мой знаете?

Алонсо лишь махнул рукой — тем самым жестом, каким обычно отмахиваются от незначительных деталей.

— Я же говорил — главный сплетник района, — сказал он. — Слухи разносятся быстро, а слухи о классе «Владыка», который ещё ни разу не встречался в этом городе, разносятся втрое быстрее. Так что да, я знаю.

Он вдруг посерьёзнел, прищурился и посмотрел на меня тем особенным взглядом, каким старые люди иногда смотрят на молодых — с тревогой, смешанной с уважением.

— И поэтому я хочу вас предупредить, Максим. Будьте аккуратнее. Ваш класс заинтересовал не только старика-артефактора, который за двадцать лет повидал всякого. Есть люди, которые следят за такими вещами. Люди, которые могут захотеть использовать вас — или устранить. Так что берегите себя. И свою гильдию. И эту броню, которая, кстати, стоит все ваши десять тысяч плюс моя персональная скидка.

Я перевёл взгляд ниже, туда, где под манекеном белела маленькая бумажная бирка, прикреплённая к стойке старой бечёвкой. Цифры, выведенные от руки аккуратным, почти каллиграфическим почерком, заставили меня замереть. Пятьдесят тысяч.

Я ошарашенно перевёл взгляд на Алонсо. Старик стоял, сложив руки на груди, и хитро улыбался.

— Пятьдесят тысяч, — произнёс я медленно, всё ещё не веря своим глазам. — Алонсо, у меня только десять. Вы же сами сказали — десять плюс скидка. Но десять и пятьдесят — это немножко разные вещи, вы не находите?

— Нахожу, — кивнул старик, и его улыбка стала ещё шире. — Именно поэтому я отдаю её вам за ту сумму, что у вас есть. Десять тысяч — и броня ваша. Можете даже не доплачивать остальное.

Я открыл рот, закрыл, снова открыл. В голове не укладывалось. Броня из кожи огненной саламандры, вымоченная в алхимическом растворе три месяца, способная остановить и огонь, и молнию, — и он готов отдать её почти просто так?

— С чего вдруг такая щедрость? — спросил я недоверчиво. — Вы меня видите первый раз в жизни. Я глава гильдии, которой нет и суток от роду. У меня нет репутации, нет влияния, нет денег. Я даже не уверен, что мы выиграем этот бой. Почему вы готовы потерять сорок тысяч ради человека, которого даже не знаете?

Алонсо прокашлялся — сухо, по-стариковски, — и его лицо на мгновение стало серьёзным. Он подошёл к верстаку, взял какую-то деталь, повертел в пальцах и отложил обратно.

— Видите ли, Максим, — начал он, и в его голосе прорезались нотки, которых я раньше не слышал, — «Кречеты» — довольно токсичная гильдия. Они всегда ставили свои условия, всегда давили на тех, кто слабее, и всегда считали себя выше остальных. А если что-то шло не так, если кто-то осмеливался им перечить, они тут же бежали в суд. Благо юристы у них хорошие — Сергей Александрович, с которым вы, полагаю, уже знакомы, один из лучших в городе.

Он помолчал, перебирая инструменты на верстаке — просто чтобы занять руки.

— Однажды они и до меня добрались. Отсудили целый десяток качественных мечей из закалённой стали. Использовали какую-то лазейку в законе о защите прав потребителей — дескать, мечи не соответствовали заявленным характеристикам, хотя я лично проверял каждый клинок перед продажей. В тот раз я потерял почти двести тысяч. Деньги, в общем-то, небольшие, но самолюбие мастера было сильно задето. Очень сильно.

Он поднял на меня глаза, и в них блеснул тот самый огонёк, который я заметил ещё в начале разговора. Огонёк человека, который долго ждал своего часа и наконец дождался.

— И теперь у меня есть шанс. Пусть небольшой, пусть почти призрачный, но шанс. Шанс, что «Кречетов» прилюдно поставят на место. На арене, при зрителях, так, что никакой суд не поможет. Я не боец, Максим. Я старый артефактор, который чинит доспехи и сплетничает с клиентами. Но я могу помочь тому, кто выйдет на арену вместо меня.

Он кивнул на броню.

— Это не просто сделка. Это инвестиция. В вас, в вашу гильдию, в то, что кто-то наконец скажет «Кречетам» нет. А если вы ещё и победите — что ж, тогда я смогу считать, что мои мечи отомщены. С процентами. Так что берите броню, Максим. Она ваша. И постарайтесь не умереть на арене — мне будет жаль потерять такого клиента.

— Похоже, вы нашли себе постоянного клиента, Алонсо, — сказал я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке.

Старик хохотнул — сухо, но искренне, — и его глаза, спрятанные под густыми седыми бровями, довольно блеснули.

— Очень на это рассчитываю, — ответил он. — Плодотворное сотрудничество, Максим. Запомните это слово — «плодотворное». Оно означает, что вы будете побеждать, зарабатывать деньги и тратить их здесь, у меня. А я, в свою очередь, буду снабжать вас лучшим снаряжением в этом городе. По дружеской цене, разумеется. С небольшой наценкой за дружбу.

Я бережно снял броню с манекена. На ощупь она оказалась именно такой, какой я её себе представлял: мягкой, но плотной, с той особой текстурой выделанной кожи, которая ощущается почти как живая. От неё исходило слабое тепло — видимо, остаточный эффект алхимической обработки, — и пальцы покалывало лёгкой, едва заметной магической энергией. Каждая деталь была подогнана с той точностью, какую может обеспечить только ручная работа мастера, который занимается своим делом не один десяток лет.

Алонсо указал мне на дальний угол мастерской, где висела старая бархатная шторка, явно перекочевавшая сюда из торгового зала за ненадобностью.

— Примерочная, — пояснил он. — Не бог весть что, но для того, чтобы облачиться в доспех, сгодится.

Я зашёл за шторку. Там стоял небольшой табурет и висело мутноватое зеркало, к которому я пока не стал приглядываться. Стянув куртку и футболку, я начал облачаться в броню. Она надевалась легко — кожаные ремни застёгивались точно там, где нужно, пластины на нагруднике легли так, будто их подгоняли под мои рёбра, а наручи обхватили предплечья с той самой плотностью, которая не давит, но и не болтается. Высокий воротник-стойка мягко коснулся шеи, закрывая татуировки, которые я вечно тёр в минуты волнения, и я почувствовал, как где-то в груди разливается странное, давно забытое чувство.

Уверенность.

Я вышел из-за шторки, и Алонсо, который всё это время что-то перебирал на верстаке, поднял глаза и замер. А затем — восхищённо захлопал в ладоши. Звук получился гулким, отдающимся эхом в небольшой мастерской.

— Bellissimo! — воскликнул он, и в его голосе прозвучало неподдельное торжество мастера, увидевшего своё творение на подходящем владельце. — Вы только посмотрите! Сидит как влитая! Я же говорил — она ждала именно вас!

Я подошёл к большому напольному зеркалу, которое стояло у стены, заваленное какими-то тряпками и обрезками кожи, и Алонсо торопливо сдёрнул с него всё лишнее, освобождая обзор.

Из зеркала на меня смотрел... кто-то другой.

Нет, технически это был я — те же татуировки, выглядывающие из-под воротника, те же чёрные волосы, тот же пирсинг в брови. Но броня меняла всё. Она делала меня... значительнее. Опаснее. Взрослее. Чёрная кожа облегала торс так, что я мог видеть каждую линию своего тела — но не выпячивала их, а придавала им ту самую завершённость, которой не хватало раньше. Пластины с фиолетовым отливом вдоль рёбер мерцали в тусклом свете мастерской, как чешуя спящего дракона. Наручи мягко поблёскивали, и при каждом движении рук я чувствовал, как они скользят по коже, не сковывая, но защищая. Плечи, которые в обычной одежде выглядели просто плечами, теперь казались шире. Сильнее.

Я повернулся вполоборота, проверяя, как сидит спина. Идеально. Ни одной складки, ни одного перекоса. Будто броню и правда шили персонально для меня — для моего роста, моей комплекции, моих привычек двигаться. Я поднял руку, сжал кулак — кожа на локтевом сгибе мягко подалась, не создавая ни малейшего сопротивления. Сделал выпад — поножи не скрипнули, не зацепились друг за друга. В этой броне можно было драться, бегать, уклоняться, и она ни разу не напомнила бы о себе неудобством.

А вид у меня был... как у самого настоящего Владыки. Не того Владыки, который прячется в кофейне, размешивает остывший кофе и выслушивает нотации от бариста. А того, кто выходит на арену и заявляет о себе. Того, кто ведёт за собой. Того, кто не боится.

Я стоял перед зеркалом, разглядывая своё отражение, и чувствовал, как внутри медленно, очень медленно разгорается то самое чувство, которое я испытывал в данже — когда Приказ сработал, когда крыса подчинилась, когда всё получилось так, как я задумал. Только теперь это чувство было в десять раз сильнее. Потому что теперь у меня была броня. Потому что теперь у меня была гильдия. Потому что теперь я был не просто Макс — я был Владыка, глава гильдии «Кофеин». И я покорю этот проклятый мир!

Глава 14

Я толкнул дверь «Тихой чашки» плечом — руки были заняты свёртком со старой одеждой, — и колокольчик привычно звякнул, возвещая о моём возвращении. Илона стояла за стойкой и, кажется, уже открыла рот, чтобы выдать что-то едкое про моё долгое отсутствие, но замерла на полуслове. Её глаза скользнули по моему лицу, опустились ниже, прошлись по чёрной коже брони, по фиолетовым пластинам, по высокому воротнику-стойке, и на её лице медленно, очень медленно проступило выражение, которого я не видел у неё никогда раньше. Что-то среднее между удивлением, восхищением и... чем-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия.

— Что за мужчина посетил мою кофейню? — произнесла она низким, почти мурлыкающим голосом, и её бровь изогнулась в той самой манере, которая всегда означала, что шутка сейчас — лишь наполовину шутка.

Она выбежала из-за стойки — не вышла, не вылезла, а именно выбежала, как девчонка, забывшая про турку на плите, — и начала ходить вокруг меня кругами, разглядывая броню со всех сторон. Её пальцы то касались нагрудника, пробуя текстуру кожи, то скользили по наручам, проверяя швы, то легонько постукивали по пластинам с фиолетовым отливом, будто оценивали их прочность. От неё пахло кофе и карамелью — как всегда, — и этот запах, смешиваясь с лёгким магическим теплом брони, создавал какое-то совершенно новое, дурманящее сочетание.

— Кожа саламандры, — констатировала она тоном эксперта, проводя пальцем по воротнику-стойке. — Алхимическая вымочка. Ручная работа. Швы усиленные, пластины подогнаны индивидуально. Макс, где ты это взял? Это же стоит целое состояние! Ты что, ограбил банк? Продал почку? Занял у мафии? Если ты занял у мафии, я тебя убью раньше, чем они.

— Есть у меня один знакомый артефактор, — начал я, но в этот момент из подсобки донёсся грохот.

Дверь распахнулась, и оттуда вывалилась Агата — в самом прямом смысле вывалилась, запнувшись обо что-то невидимое на пороге и едва не растянувшись на полу. Белая коса, переброшенная через плечо, взметнулась в воздух, и она чудом удержала равновесие, ухватившись за дверной косяк. Я замер.

На Агате был фартук. Фирменный фартук «Тихой чашки» — тёмно-коричневый, с логотипом в виде парящей чашки на груди и кармашком для мелочей на поясе. Тот самый фартук, который обычно носил кто-то из персонала, когда Илона нанимала временных помощников на летний сезон. Агата в нём выглядела... неожиданно органично, будто всегда здесь работала, — если бы не тот факт, что она всё ещё пыталась отлепиться от дверного косяка и поправить съехавший фартук.

Она подняла глаза, увидела меня — в полном боевом облачении, в чёрной броне с фиолетовым отливом, — и её светло-голубые глаза расширились до размеров кофейных блюдец. Рот слегка приоткрылся. Она замерла на месте, забыв про косяк, про фартук, про всё на свете.

— Ого, — выдохнула она тихо, почти благоговейно. — Макс... ты выглядишь... ты выглядишь как...

— Как самый настоящий Владыка? — подсказал я, усмехнувшись.

— Как персонаж из легенды, — закончила она и, сорвавшись с места, присоединилась к Илоне, которая всё ещё ходила вокруг меня, изучая броню. Теперь они кружили вдвоём — Илона с профессиональным интересом алхимика и бариста, Агата с восторженным любопытством новичка. Я чувствовал себя экспонатом на выставке, но, чёрт возьми, мне это нравилось.

— Погоди, — сказал я, поворачиваясь к Агате. — Почему ты в фартуке?

Агата остановилась и слегка покраснела — её щёки порозовели точь-в-точь как в то утро, когда я сказал ей, что белое платье ей идёт. Она открыла рот, чтобы ответить, но Илона её опередила.

— Я решила взять её на работу, — сказала она будничным тоном, продолжая разглядывать мои наручи. — Будет помогать мне в кофейне. Официантка, помощник бариста, иногда — посудомойка. У неё, конечно, проблемы с координацией, она уже разбила одну чашку и опрокинула сахарницу, но в целом — вполне ответственный работник.

— Две чашки, — тихо поправила Агата. — И солонку. Но солонку я потом подобрала. Соль, правда, рассыпалась. И чашки было две. Одна — когда я несла поднос, а вторая — когда я пыталась поймать первую. Но я предложила вычесть это из зарплаты.

— Вот видишь, — Илона развела руками. — Ответственный работник. Сама предложила вычесть. Я не могла её не взять после этого.

Она наконец перестала ходить кругами и остановилась прямо передо мной, скрестив руки на груди. Её взгляд всё ещё скользил по броне, но теперь в нём читалось что-то новое — удовлетворение, смешанное с гордостью. Как у тренера, который видит своего подопечного в форме перед важным матчем.

— Значит, знакомый артефактор, говоришь? — переспросила она, возвращаясь к моему неоконченному рассказу. — Артефактор, который отдал тебе броню за бесценок? В этом городе есть только один такой безумец. Алонсо?

— Он самый, — подтвердил я.

Илона хмыкнула и покачала головой.

— Старый итальянец всё ещё помнит те мечи. Что ж, значит, у нас есть не только броня, но и моральная поддержка со стороны местного артефакторского сообщества. Уже неплохо. Ладно, Владыка, хватит красоваться. Садись, я сварю тебе кофе. У тебя был долгий день, и он ещё не закончен.

Я сел на своё любимое место у стойки — то самое, где провёл последние семь лет, жалуясь на жизнь и разглагольствуя о чужих тактиках. Теперь всё было иначе. Теперь я был в броне, с гильдией за плечами и с врагами, которые ждали моего поражения на арене. Но когда Илона поставила передо мной чашку свежесваренного кофе — с той самой идеальной пенкой, без единого пузырька, — мир на мгновение сузился до этого маленького ритуала. Глоток горячего, горького, с лёгкой кислинкой — как надо. Как всегда.

Илона не отошла. Она стояла напротив, опершись ладонями о стойку, и на её губах играла та самая хитрая улыбка, которая всегда означала, что у неё есть сюрприз. Я знал эту улыбку. Обычно она предвещала либо экспериментальную настойку в кофе, либо какую-нибудь новость, от которой у меня волосы вставали дыбом.

— У меня кое-что для тебя есть, — сказала она и протянула мне небольшой листок плотной бумаги. — Логотип. Я закончила его сегодня утром, пока ты ходил за броней.

Я взял листок в руки. И замер.

Это было... потрясающе. Не было другого слова.

На бумаге красовалась турка, но она была не просто туркой. Она была покрыта гравировками в стиле татуировок. Теми самыми линиями, узорами, спиралями и геометрическими фигурами, которые покрывали мои руки, плечи, спину. Крылья, расправленные по бокам турки — точь-в-точь как те, что были набиты у меня между костяшками пальцев, только увеличенные и стилизованные. Из горлышка турки поднимался пар. Внизу, под туркой, было написано название: «Кофеин». Шрифт — неровный, дерзкий, как будто нацарапанный от руки то ли иголкой, то ли осколком стекла. Никаких гладких линий, никаких «прилизанных» гильдейских эмблем с гербами и щитами. Это было вызывающе. Это было дерзко. Это было... под стать мне.

— Илона, — выдохнул я, всё ещё разглядывая логотип, — это... это просто потрясающе. Я даже не знаю, что сказать.

— Скажи, что я гений, — она улыбнулась — на этот раз без ехидства, а тепло и искренне, — и поправила выбившуюся из пучка прядь.

— Ты гений, — послушно сказал я.

— Знаю, — кивнула она и вдруг стала серьёзной. — Я долго думала над дизайном. Смотрела на логотипы других гильдий — «Кречеты», «Серые волки», «Кристальная стража», «Железный кулак». У всех одно и то же: звери, оружие, щиты. Скука смертная. А мы не такие. Мы — это ты, Макс. Твои татуировки, твоя история, твой характер. Мы не вписываемся в стандарты, мы не играем по правилам, мы не просим разрешения. И наш логотип должен это отражать. Я не могла нарисовать что-то другое. Это было бы неправдой.

Я снова перевёл взгляд на листок. Турка, покрытая татуировками. Дерзкий шрифт. Это был не просто логотип — это был манифест. Манифест гильдии, которая не собирается прогибаться под чужые стандарты. Манифест Владыки, который начинает свой путь не с короны, а с кофейной чашки. Манифест троих человек, которые решили, что могут изменить мир — или хотя бы попытаться.

— Я передам его завтра в гильдейский стол, — сказал я, всё ещё не в силах оторвать взгляд от рисунка. — Пусть теперь весь город знает, как выглядит «Кофеин».

Агата, которая всё это время тихо стояла рядом и заглядывала в листок через моё плечо, вдруг шмыгнула носом.

— Это... это очень красиво, — прошептала она. — У меня никогда не было гильдии с таким красивым логотипом. У «Серых волков» была просто волчья голова, и она была страшная. А это... это как будто живое.

— Так и есть, — сказала Илона, и в её голосе прозвучала гордость. — Потому что это не просто логотип. Это мы.

Илона оперлась локтями о стойку и посмотрела на меня тем самым взглядом, который не предвещал ничего хорошего, — взглядом человека, который собирается задать вопрос, ответ на который ему заранее не нравится.

— Что с поиском четвёртого участника? — спросила она.

Я помрачнел и отставил чашку в сторону. Кофе, ещё минуту назад казавшийся таким вкусным, вдруг потерял весь свой аромат.

— В процессе, — сказал я хмуро. — Полазил по форумам пробуждённых, поспрашивал в паре мест, куда заходил по дороге. Всё то же самое. Никто не хочет связываться с «Кречетами». Стоит мне упомянуть, против кого предстоит бой, как люди сразу теряют интерес. Даже те, кто поначалу вроде бы соглашался. «Кречеты» слишком известны, слишком влиятельны, и никому не хочется портить с ними отношения ради новообразованной гильдии из трёх человек.

Я замолчал, глядя в свою чашку. На дне оставалась кофейная гуща, и я машинально попытался разглядеть в ней какой-нибудь знак — как делают гадалки в дешёвых романах. Гуща молчала. Никаких знаков. Никаких ответов.

— Завтра попробую поспрашивать в гильдейском столе, когда понесу логотип, — добавил я. — Может, там кто-то будет. Но если честно...

Я не договорил. Илона и сама всё поняла. Тишина в кофейне стала густой и вязкой, как тот самый алхимический раствор, в котором Алонсо вымачивал кожу саламандры. Агата, стоявшая у подсобки, тихо теребила край фартука.

Илона выпрямилась и кивнула — коротко, решительно, как человек, который принял факт и больше не собирается тратить время на пустые сожаления. Её лицо стало серьёзным — тем самым серьёзным лицом, которое появлялось у неё всякий раз, когда она составляла план.

— Тогда сегодня вечером, после закрытия, собираемся у меня дома, — сказала она. — Будем прорабатывать план на сражение втроём. Будет глупо идти туда без плана — даже если этот план заведомо проигрышный.

Она помолчала и добавила — с той особенной, холодной решимостью, которая всегда пугала меня больше, чем любые крики:

— Скорее всего, мы проиграем. Но проиграть надо так, чтобы об этом ещё долго говорил весь город. Чтобы каждый пробуждённый в округе знал: «Кофеин» вышел на арену втроём против четвёрки опытных бойцов и дал им бой. Чтобы даже наше поражение стало легендой.

Я поднял на неё глаза и медленно кивнул.

— Я помогу закрыться, — сказал я.

Допил остатки кофе одним глотком — теперь он казался не горьким, а каким-то обжигающе-бодрящим, — поднялся со стула и принялся переворачивать стулья на столы. Агата, всё ещё в фартуке, бросилась помогать — и, конечно, тут же зацепилась ногой за ножку ближайшего столика. Но в этот раз она не упала. В этот раз она удержала равновесие, схватившись за спинку стула, и даже улыбнулась — чуть смущённо, но гордо. Я усмехнулся про себя. Кажется, мы все понемногу учились. Даже если нам предстояло выйти на арену против тех, кто был сильнее, опытнее и многочисленнее. Даже если шансов почти не было. Мы учились. И это уже было кое-что.

***

Я вошёл в квартиру Илоны следом за ней, привычным движением сбрасывая кроссовки у порога. Агата шагнула за мной — осторожно, как ступают на неизведанную территорию, — и едва дверь за ней закрылась, как она восхищённо охнула.

— Ого... — выдохнула она, и её глаза, светло-голубые и огромные, забегали по стенам, по гирлянде, которая всё так же пульсировала мягким светом, по нарисованным вручную крысомобам и плесневикам, по книжному шкафу, битком набитому склянками и фолиантами. — Это... это как в сказке! Тут всё такое... такое... живое! И гирлянда! И рисунки! А это что, плесневик с леечкой?! Он правда поливает цветок?! Илона, ты сама это рисовала?!

— Сама, — отозвалась Илона, уже направляясь в комнату. — Располагайтесь пока, я переоденусь.

Я не стал терять времени и сразу прошёл на кухню. Открыл холодильник, обклеенный магнитами в виде турок и склянок, и принялся шарить внутри в поисках чего-нибудь съестного. Агата последовала за мной и теперь стояла рядом, с интересом разглядывая алхимический котёл, который мерно булькал на плите, испуская тонкий аромат каких-то трав.

— А это что варится? — спросила она, наклоняясь к котлу.

— Лучше не нюхай, — посоветовал я, вытаскивая из холодильника пирожок — кажется, с мясом, а может, и с чем-то алхимическим. — У Илоны половина зелий экспериментальные.

Из комнаты донеслось шуршание ткани и тихое бормотание — Илона, судя по звукам, выбирала, что надеть. Через несколько минут она появилась на пороге кухни — босая, в одной футболке, той самой, с логотипом рок-группы, которая едва прикрывала бёдра. Распущенные волосы мягкими волнами спускались на плечи, и в свете гирлянды она выглядела... впрочем, я уже видел это в прошлый раз. Но легче не становилось.

Я как раз откусил половину пирожка, когда Агата вдруг перевела взгляд с Илоны на меня, потом снова на Илону, и её щёки медленно порозовели. Она смущённо кашлянула — тем самым деликатным покашливанием, которое я уже слышал сегодня в кофейне, — и, запинаясь, произнесла:

— Кхм... а у тебя... есть... что-нибудь?.. Ну, в смысле, переодеться? А то я всё ещё в этом... ну...

Илона бросила на неё короткий взгляд, потом на меня, и на её губах заиграла та самая хитрая улыбка.

— Агата, тебе, наверное, жарко, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Пойдём со мной. У меня есть кое-что подходящее.

И, подхватив Агату под локоть, она утащила её в комнату.

Я остался на кухне один, если не считать булькающего котла. Пирожок оказался с мясом — определённо с мясом, без алхимических добавок, если только Илона не научилась маскировать их под говядину. Я доел его, запил остатками воды из кружки и уже собирался пойти посмотреть, куда пропали девушки, когда из комнаты вдруг грянула музыка.

Задорная, ритмичная, с гитарными риффами и басовой партией, от которой хотелось притопывать ногой. Я узнал её — это был какой-то старый рок-трек из тех, что Илона иногда включала в кофейне перед закрытием. Музыка нарастала, и вдруг под финальный аккорд Илона выпрыгнула из комнаты.

Она приземлилась в центре коридора и встала в стойку — ноги на ширине плеч, руки вытянуты вперёд, пальцы сложены в подобие пистолета. Футболка взметнулась от резкого движения, но Илону это, кажется, нисколько не волновало. Она широко улыбалась — той самой дерзкой, вызывающей улыбкой, которую я так хорошо знал.

— Представляешь, — сказала она, оборачиваясь к комнате и запуская руку вглубь, — она стеснялась выйти!

И, не дав Агате опомниться, она буквально вытянула её за руку в коридор.

Агата, которую Илона вытащила на свет гирлянды, была... в одной футболке. Точно такой же, как у Илоны, только другого размера — эта сидела на Агате идеально, облегая фигуру так, что почти ничего не оставляла воображению. Футболка доходила ей до середины бедра, и я вдруг с удивлением отметил то, чего не замечал раньше под белым платьем и походной курткой: грудь Агаты была больше, чем у Илоны. Заметно больше. Футболка это не скрывала, а скорее подчёркивала, и Агата, осознав это, покраснела так густо, что её щёки стали почти одного цвета с гирляндой.

— Илона! — пискнула она. — Ты говорила, что это... что тут будет что-то ещё! Сверху! Или снизу! Или...

— Я передумала! — объявила Илона и, схватив Агату за плечи, развернула её спиной к себе, а сама встала в ту же стойку — ноги на ширине плеч, пальцы-пистолеты направлены вперёд, — так что теперь они стояли спина к спине, как на постере какого-нибудь боевика.

— Бесштанная команда! — выкрикнула Илона и залилась смехом — тем самым, открытым и заразительным, от которого невозможно было не улыбнуться.

Агата постояла пару секунд в этой позе, всё ещё пунцовая, а потом вдруг тоже начала смеяться — сначала тихо, неуверенно, а потом всё громче и громче. Я стоял в дверях кухни и смотрел на них — на Илону, которая продолжала целиться в невидимого врага пальцами-пистолетом, и на Агату, которая уже не стеснялась своей футболки и смеялась в голос, и чувствовал, как где-то внутри разливается странное, давно забытое тепло.

***

Мы сидели на кухне Илоны уже несколько часов. На столе, заваленном бумагами, пустыми чашками из-под кофе и остатками пирожков, лежала карта арены — стандартной, прямоугольной, с укрытиями по бокам и открытым пространством в центре. Илона чертила на ней какие-то схемы, отмечая позиции, стрелками показывая направления атак и возможные пути отхода. Я вносил правки, предлагал альтернативные варианты, спорил до хрипоты о том, где лучше разместить Агату и когда именно использовать Приказ. Агата слушала, задавала вопросы и время от времени вставляла робкие предложения — некоторые из которых, надо признать, были весьма дельными, если отбросить поправку на её неизбежную неуклюжесть.

За окном давно стемнело. Гирлянда под потолком пульсировала мягким золотистым светом, и в этом свете лица моих согильдийцев казались почти нереальными — как будто мы были не в панельной однушке на окраине города, а где-то в легенде, которая только начинала писаться.

Я как раз закончил объяснять очередной манёвр — что-то про то, как Агата должна будет отвлечь одного из бойцов «Кречетов» и увести его в сторону, чтобы мы с Илоной могли сосредоточиться на остальных, — когда заметил, что Агата клюёт носом. Её глаза медленно закрывались, ресницы дрожали, а голова то и дело опускалась на грудь. Она пыталась бороться со сном — честно пыталась, — но длинный день брал своё.

Илона тоже это заметила. Она бросила на меня короткий взгляд — тот самый, который означал «смотри и учись», — отложила карандаш и внезапно подхватила Агату под руки. Агата вздрогнула, распахнула глаза и не успела ничего сказать, как Илона уже закружила её по кухне в импровизированном танце, подхватив ритм всё ещё игравшей откуда-то из комнаты музыки.

— Эй-эй-эй! — воскликнула Илона, делая шаг вперёд и заставляя Агату сделать шаг назад. — Спать нельзя! Мы ещё не закончили план! Ты что, хочешь, чтобы мы вышли на арену неподготовленными? Чтобы «Кречеты» нас размазали? А потом сказали: «Агата, та самая знаменитая Агата-катастрофа, даже план не дослушала»? Ну уж нет!

Агата, всё ещё полусонная, начала хохотать — тем самым смехом, который я впервые услышал, когда мы бежали из гильдейского стола. Искренним, заливистым, совершенно не вяжущимся с образом скромной и неуклюжей девушки. Илона кружила её по кухне, и они обе — в одинаковых футболках, босые, с распущенными волосами — двигались в такт музыке, которая доносилась из колонки в комнате. Илона вела, Агата следовала — неуклюже, конечно, пару раз наступив Илоне на ногу и один раз задев локтем подвесной шкафчик, — но она смеялась, и её смех разносился по всей квартире, заглушая даже музыку.

Я смотрел на них с улыбкой — той самой, глупой и тёплой, которую я всё чаще ловил на своём лице в последние дни. Передо мной танцевали два человека, с которыми я собирался выйти на арену против превосходящего противника. Два человека, которые доверились мне настолько, что готовы были рисковать своими жизнями. Бариста-алхимик, которая не была в данже семь лет. Курьер, которую выгоняли из каждой гильдии. И я — Владыка, который ещё три дня назад был просто парнем, разглагольствующим о чужих тактиках за чашкой кофе.

Танец замедлился, музыка сменилась на что-то более спокойное, и Илона, всё ещё держа Агату за руки, повернулась ко мне.

— Ну что, Владыка, — сказала она, тяжело дыша, но всё ещё улыбаясь, — вернёмся к плану? А то Агата, кажется, проснулась.

— Я не спала! — запротестовала Агата, но её всё ещё слипающиеся глаза говорили об обратном.

— Конечно, не спала, — я усмехнулся и пододвинул к себе карту арены. — Давайте ещё раз пройдёмся по расстановке. У нас осталось два дня, и я хочу, чтобы к моменту выхода на арену мы знали этот план лучше, чем меню «Тихой чашки».

Глава 15

На следующий день я снова стоял перед дверями гильдейского стола, сжимая в руке плотный конверт с логотипом. Илона осталась в кофейне — у неё была утренняя смена, и Агата, уже в качестве официального сотрудника, помогала ей с посетителями. Так что в этот раз я был один — в новой броне, с конвертом под мышкой и с твёрдым намерением покончить с бюрократией как можно быстрее.

Я толкнул дверь и замер. Потому что как только я вошёл, гильдейский стол взорвался.

— Глядите, это он! Тот самый парень из «Кофеина»!

— Эй, Максим! Говорят, ты заставил Волка вылизывать себя при всех! Это правда?!

— Я поставил на вас триста рублей, не подведи!

— Три сотни? Да ты оптимист! Там «Кречеты» выставили пятнадцатиуровневых бойцов!

— А я слышал, у них в гильдии всего трое! Трое против четверых! Это же самоубийство!

— Ты мертвец, Максим! Но я всё равно за тебя! Покажи этим петухам!

Вокруг меня будто разворошили улей. Люди, которые ещё вчера стояли в очереди с сонными лицами и монотонно перекладывали бумаги, теперь тыкали в меня пальцами, выкрикивали какие-то слова, хлопали по плечам. Какой-то парень в потёртой кожаной куртке сунул мне в руку мятую купюру и сказал: «Купи себе нормальный кофе перед боем, Владыка. Твой бариста заваривает отличный, но сегодня — за мой счёт». Я даже не успел его поблагодарить — его уже оттёрли другие.

Я протискивался через толпу, чувствуя себя так, будто попал на чужую свадьбу, где меня почему-то объявили женихом. До меня доносились обрывки разговоров, смех, какие-то споры о ставках, и я вдруг осознал, что совершенно не ожидал такого ажиотажа. Бой маленькой, только что созданной гильдии против «Кречетов» — казалось бы, кому это интересно? Но люди, похоже, любили истории аутсайдеров. Или просто любили скандалы, как говорил Алонсо. Или — что было совсем уж невероятно — действительно верили в нас.

Наконец я добрался до стойки регистрации. Сонная женщина с очками на цепочке подняла на меня глаза и впервые за всё время на её лице появилось что-то похожее на эмоцию. Она посмотрела на меня, на конверт, который я протянул ей, и хмыкнула — коротко, сухо, но с какой-то едва уловимой теплотой.

— Логотип гильдии «Кофеин», — сказал я. — В течение трёх дней, как и требовалось.

Она взяла конверт, открыла его, вытащила листок с рисунком Илоны и на мгновение замерла. Её взгляд скользнул по турке, покрытой татуировками, по пару, по дерзкому шрифту. Она хмыкнула ещё раз — теперь уже одобрительно, как мне показалось, — и аккуратно вложила листок в папку.

— Принято, — сказала она и поставила печать. — Логотип зарегистрирован. Теперь ваша гильдия полностью соответствует требованиям.

Я кивнул и уже собирался развернуться и уйти, снова прокладывая себе путь через толпу, когда регистраторша вдруг сняла очки, протёрла их краешком рукава и добавила — всё тем же сухим, монотонным голосом, но с едва заметной ноткой, которой я от неё совершенно не ожидал:

— Удачи вам, Максим. На арене. Она вам понадобится.

Я замер на мгновение, обернулся и встретился с ней глазами. Она уже снова нацепила очки и уткнулась в свои бумаги, будто ничего не говорила. Но я услышал. И, сам того не ожидая, улыбнулся.

— Спасибо, — сказал я и шагнул обратно в толпу.

Я не успел сделать и пары шагов к выходу, как вдруг остановился. Толпа всё ещё гудела, обсуждая ставки и предстоящий бой, и в этой толпе были десятки пробуждённых — кто-то из мелких гильдий, кто-то одиночка, кто-то просто зевака. И я вдруг подумал: а почему бы и нет?

Я запрыгнул на ближайший стул — тот самый, с облупившейся краской, на котором ещё вчера сидел кто-то из очереди, — и, возвышаясь над толпой, крикнул так громко, как только мог:

— Эй! Есть кто-нибудь, кто хочет пойти четвёртым бойцом в команду «Кофеина»? Нам нужен ещё один человек! Всего один! Шанс войти в историю — и получить бесплатный кофе до конца жизни!

Толпа затихла. Мгновенно. Как будто кто-то выключил звук. Десятки лиц повернулись ко мне, но ни одно из них не выражало энтузиазма. Кто-то отвёл глаза, кто-то вдруг нашёл что-то интересное в своих бумагах, кто-то буквально спрятался за спину соседа, надеясь, что я его не замечу. Парень в кожаной куртке, который минуту назад совал мне деньги на кофе, теперь старательно изучал потолок.

Я постоял так ещё пару секунд, обводя взглядом притихший зал, потом фыркнул и спрыгнул со стула.

— Так я и думал, — сказал я негромко, но в тишине мои слова услышали все. — Что ж, спасибо за честность.

И направился к выходу. Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля, и в этой тишине было что-то почтительное — или, может быть, просто неловкое. Никто не хотел встречаться со мной глазами.

Я уже почти добрался до двери, когда дорогу мне преградила массивная фигура. Волк. Собственной персоной. Он стоял в дверном проёме, заполняя его почти целиком, и смотрел на меня сверху вниз — тяжело, с холодной яростью, которая не выплёскивается криком, а копится где-то глубоко, ожидая своего часа. Его пальцы дёрнулись к поясу, где висел короткий клинок в потёртых ножнах, а на лице заиграла та самая хищная ухмылка, которую я уже видел. Только теперь в ней не было насмешки — только чистая, ничем не разбавленная ненависть.

Рядом с ним стояли те же двое приспешников, что и вчера, и один из них положил руку Волку на плечо.

— Босс, не здесь, — тихо сказал он. — Тут камеры. И регистраторша. И куча свидетелей. Не сейчас.

Волк замер. Его пальцы, уже сомкнувшиеся на рукояти клинка, медленно разжались. Он продолжал смотреть на меня, и в этом взгляде читалось обещание — не угроза, а именно обещание, холодное и неотвратимое.

Я не удержался. Поднял руки, изобразил дышащую собачку и, обойдя Волка по дуге, толкнул дверь и вышел на улицу.

В спину мне донеслось низкое, утробное:

— Если «Кречеты» тебя не убьют, Макс, я сделаю это сам. Лично. И поверь, это будет гораздо больнее.

Я не обернулся. Просто поднял руку в прощальном жесте и зашагал прочь от гильдейского стола. За спиной снова загудела толпа, обсуждая то ли мою дерзость, то ли мою глупость. Но мне было всё равно. У меня был логотип, который приняли. У меня была броня, которая сидела как влитая. И у меня была гильдия — пусть маленькая, пусть всего из трёх человек, но моя.

А значит, мы выйдем на арену втроём. И будь что будет.

***

Я толкнул дверь «Тихой чашки» и замер на пороге, пытаясь осмыслить открывшуюся передо мной картину. В центре зала, между столиками, которые кто-то предусмотрительно сдвинул к стенам, стояла Агата в полном боевом облачении — том самом, что было на ней в день нашей первой встречи в данже. Тёмная куртка, джинсы, высокие ботинки на шнуровке, лёгкая броня, наручи — всё то, что она называла «базовой экипировкой» и что я уже видел раньше.

Но теперь вокруг неё кружила Илона с иголкой в одной руке, ниткой в другой и булавками, зажатыми в зубах. Она то и дело останавливалась, делала стежок, отходила на шаг, прищуривалась, оценивая результат, и снова принималась за работу. На полу вокруг Агаты были разбросаны обрезки ниток, кусочки кожи и пара запасных ремешков. Судя по всему, процесс шёл уже давно.

— Стой ровно, — бормотала Илона сквозь булавки, — я подшиваю тебе штанину. Ты вечно цепляешься шнурками за отвороты, поэтому я их убираю. Никаких отворотов. Никаких свисающих ремешков. Никаких свободных концов. Твоя неуклюжесть — это одно, но если ты споткнёшься о собственную экипировку на арене, я тебя сама прибью раньше, чем это сделают «Кречеты».

— Ай! — пискнула Агата, когда иголка слегка кольнула её сквозь ткань.

— Терпи. Это ради твоего же блага. И ради нашего общего блага. И ради того, чтобы мы не выглядели как клоуны перед всем городом.

Посетители с интересом наблюдали за происходящим. Пожилой мужчина в берете отложил газету и теперь смотрел на Илону и Агату поверх очков с выражением добродушного любопытства. Две студентки тихо перешёптывались и хихикали. Даже мужик с ноутбуком, который, казалось, вообще не замечал ничего вокруг, время от времени поднимал глаза от экрана и поглядывал на импровизированное ателье посреди кофейни.

Я перешагнул через порог, и колокольчик звякнул, возвещая о моём возвращении.

— Логотип приняли, — объявил я торжественно. — Гильдия «Кофеин» полностью зарегистрирована и соответствует всем требованиям. Можете нас поздравить.

Агата радостно всплеснула руками и захлопала в ладоши — совершенно забыв, что Илона всё ещё держит иголку у её бедра.

— Ай! — снова пискнула она, получив закономерный укол.

— Я же сказала — стой ровно! — Илона шикнула на неё и, закончив последний стежок, перекусила нитку зубами. Затем она выпрямилась, потянулась, разминая затёкшую спину, и бросила на меня короткий взгляд.

— Четвёртый? — спросила она.

Я промолчал. Просто стоял и молчал, глядя куда-то в район кофемашины. Молчание было красноречивее любых слов.

Илона тяжело вздохнула и вернулась к своему занятию, подшивая последний непокорный ремешок на наручах Агаты.

Я сел на своё любимое место у стойки, наблюдая за тем, как Илона заканчивает работу. Агата стояла, боясь пошевелиться, и её глаза сияли — то ли от радости, что логотип приняли, то ли от предвкушения предстоящего боя, то ли просто от того, что она наконец чувствовала себя частью чего-то настоящего.

Внезапно один из посетителей поднялся со своего места. Я не сразу обратил на него внимание — в кофейне то и дело кто-то вставал, пересаживался, уходил и приходил. Но этот не направился ни к выходу, ни к стойке с сахаром. Он подошёл прямо ко мне и сел на соседний стул.

Это был молодой парень, лет двадцати пяти, не больше. На нём были большие наушники, которые он носил не на голове, а на шее — они висели на шнурке, поблёскивая матовым пластиком. Одет он был до того цветасто и дерзко, что на фоне обычных посетителей «Тихой чашки» выглядел как попугай, случайно залетевший в стаю голубей: яркая футболка с каким-то кричащим принтом, мешковатая куртка с нашивками, свободные штаны с цепочками на поясе. На запястьях болтались разноцветные браслеты, на пальцах — пара массивных колец. Но больше всего в нём выделялись волосы — зелёные, почти болотного цвета, взлохмаченные и торчащие в разные стороны, будто он только что сунул палец в розетку и остался очень доволен результатом.

Он положил локоть на стойку, подпёр щёку кулаком и с интересом уставился на меня. В его глазах — тёмных, почти чёрных, — плясали какие-то озорные искорки, и весь его вид выражал такое безмятежное любопытство, будто он смотрел не на главу гильдии, а на забавного зверька в зоопарке.

Я решил его игнорировать. В конце концов, за последние дни в «Тихой чашке» перебывало столько городских сумасшедших, что одним больше, одним меньше — погоды не делало. Может, ему просто нравилась атмосфера. Может, он ждал кого-то. Может, он просто был одним из тех чудаков, которые приходят в кофейню, чтобы поглазеть на пробуждённых. Я уткнулся в свою чашку, сделал глоток и попытался сосредоточиться на мыслях о завтрашнем бое.

Но парень не унимался. Он продолжал сидеть на соседнем стуле, подперев щёку кулаком, и пялиться на меня с таким неприкрытым интересом, будто я был экспонатом в музее. Его тёмные глаза изучали моё лицо, мои татуировки, мою броню, и в этом взгляде не было ни агрессии, ни страха — только чистое, незамутнённое любопытство. Я чувствовал его взгляд кожей, и с каждой секундой молчания он давил на меня всё сильнее. Прошла минута. Вторая. На третьей я не выдержал.

— Чего тебе? — спросил я, поворачиваясь к нему.

Парень усмехнулся — широко, открыто, ничуть не смутившись, — и лениво произнёс:

— Да так. Решил на мертвеца посмотреть.

Меня это задело. Сильнее, чем хотелось бы признавать. Я почувствовал, как желваки заиграли на скулах. Но я сдержался. Хватит с меня конфликтов. Хватит с меня драк, врагов и сцен в кофейне. Я просто отвернулся, надеясь, что парень потеряет интерес и уйдёт.

Но он не ушёл. Вместо этого он продолжил — всё тем же ленивым, почти скучающим тоном:

— Я люблю необычные истории. А твоя история как раз такая. Сам посуди: появляется никому не известный парень, за пару дней умудряется насолить двум известным гильдиям города, регистрирует свою собственную гильдию с тремя участниками и вызывается на бой против «Кречетов». И вот уже половина города вдруг начинает болеть за выскочку-новичка. Разве это не интересно? Когда ещё такое было? Обычно все болеют за фаворитов, а тут — за аутсайдера. За того, кто даже четвёртого участника не может найти. За того, кто, скорее всего, завтра проиграет. Или не проиграет. В этом-то и интрига.

Я медленно повернулся к нему и посмотрел прямо в его тёмные, озорные глаза.

— А ты сам на чьей стороне? — спросил я.

Парень пожал плечами — тем самым движением, которое выражало полное, абсолютное безразличие ко всему происходящему, — и потянулся к стойке. Его рука лениво взяла бумажный пакетик с сахаром, который стоял в маленькой керамической сахарнице рядом с моей чашкой. Он подбросил пакетик в воздух, поймал, а затем надорвал его и, не сводя с меня глаз, высыпал содержимое прямо себе в рот. Сахар захрустел на зубах, и парень улыбнулся — широко, почти по-детски.

— Я на стороне хаоса, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особенная, лёгкая интонация человека, который никогда и ни к чему не относился всерьёз. — А ты, Максим, — самый хаотичный элемент в этом городе за последние несколько лет. Так что, можно сказать, я за тебя. Ну, или за то, что ты создаёшь.

Он поднялся со стула — легко, пружинисто, — поправил наушники на шее, засунул руки в карманы своей мешковатой куртки и направился к выходу. Уже у двери, не оборачиваясь, он бросил через плечо:

— Я надеюсь, что завтра будет весело. Не разочаруй меня, Владыка.

Колокольчик звякнул. Зелёные волосы мелькнули за стеклянной дверью, и парень исчез, растворившись в уличной толпе.

Я остался сидеть за стойкой, глядя на закрывшуюся дверь и чувствуя странное, необъяснимое послевкусие от этого разговора. На стороне хаоса. Не на стороне «Кофеина», не на стороне «Кречетов», не на стороне здравого смысла. На стороне хаоса. Я не знал, кто он такой, этот зеленоволосый парень с наушниками на шее и привычкой есть сахар в чистом виде. Но что-то подсказывало мне, что я его ещё увижу.

Илона проводила зеленоволосого парня взглядом и подошла ко мне. В руке у неё всё ещё была иголка с ниткой, которую она машинально наматывала на палец. Она хмыкнула и покачала головой.

— Какой-то он... больной, что ли, — сказала она задумчиво, всё ещё глядя на дверь, за которой исчез незнакомец. — Я таких повидала. Куча шизов за семь лет через эту кофейню прошла. Одни думали, что кофе из моей турки открывает третий глаз, другие пытались заварить зелье маны прямо за столиком и прожгли скатерть, третьи утверждали, что я на самом деле богиня кофе и мне нужно молиться. Серьёзно, один парень реально вставал на колени перед стойкой, пока я не вызвала полицию. Так что этот со своим «хаосом» — ещё ничего, милый мальчик.

Она пожала плечами и перевела взгляд на меня.

— Кофе?

Я молча кивнул, всё ещё погружённый в мысли о странном посетителе, о завтрашнем бое и о том, что «половина города» — если верить этому парню — вдруг начала болеть за нас.

Агата, освобождённая наконец от булавок и перешитой экипировки, плюхнулась на соседний стул, с которого только что поднялся зеленоволосый. Она всё ещё была в своей подогнанной броне и выглядела одновременно и гордой, и уставшей.

— И мне, если можно, — тихо добавила она, поправляя косу. — Кофе. Пожалуйста.

Илона упёрла руки в боки и посмотрела на неё тем самым суровым взглядом, который обычно предназначался мне в моменты моих самых гениальных идиотских идей.

— Агата, милая моя, — произнесла она тоном строгой учительницы, — ты теперь официальный работник этой кофейни. Официантка. Помощник бариста. Ты получаешь зарплату, хоть и пока символическую. Ты вполне можешь сама сделать себе кофе. Турка вон, кофе в банке, вода в кране. Дерзай.

Агата грустно вздохнула — так вздыхают люди, которым только что напомнили об их обязанностях, когда они надеялись, что можно будет просто посидеть, — и начала подниматься со стула. Движение было плавным, осторожным, почти идеальным... ровно до того момента, как её нога зацепилась за ножку стула. Агата пошатнулась, взмахнула руками, едва не опрокинула сахарницу, которую я машинально придержал, и чудом удержала равновесие, ухватившись за край стойки.

Илона закрыла глаза и шумно выдохнула через нос.

— Хотя, пожалуй, я всё же сделаю сама, — сказала она обречённо, направляясь к кофемашине. — Иначе через пять минут у нас тут будет не «Тихая чашка», а «Пепелище». Садись обратно. И не двигайся. Вообще не двигайся. Сиди и жди.

Агата послушно опустилась обратно на стул, и на её губах расцвела благодарная, слегка виноватая улыбка. Я усмехнулся, глядя на них обеих, и почувствовал, как напряжение последних дней немного отступает. Завтра — арена. Завтра — бой. Но сегодня у нас был вечер, полный кофе, разговоров и странных зеленоволосых парней, которые любили хаос. И это, пожалуй, было именно тем, что нам нужно.

Глава 16

Такси остановилось у главного входа в городскую арену, и мы втроём — я, Илона и Агата — замерли, глядя в окна. Я ожидал увидеть небольшую площадку, может быть, пару десятков зевак, которые пришли поглазеть на очередной рядовой поединок. Но то, что предстало перед нашими глазами, заставило меня на мгновение забыть, как дышать.

У входа в арену собралась толпа. Сотни. Люди стояли плотной стеной, и гул их голосов был слышен даже сквозь закрытые окна автомобиля. Кто-то держал плакаты — я успел разглядеть один, на котором корявыми буквами было написано «КОФЕИН, ПОКАЖИ ИМ!», и другой, с надписью «КРЕЧЕТЫ, НЕ ОБИЖАЙТЕ МАЛЫШЕЙ». Кто-то размахивал флагами, кто-то просто свистел и улюлюкал. Над головами плыли магические огоньки — кажется, местные пробуждённые устроили стихийное световое шоу в честь предстоящего боя. В воздухе пахло жареными орехами от лотков уличных торговцев, которые, видимо, решили, что такое событие — отличная возможность заработать.

— Ого, — тихо выдохнула Агата, прижимаясь лицом к стеклу. — Это что, всё ради нас?

— Ради зрелища, — поправила Илона, но в её голосе тоже слышалось удивление. — Люди любят, когда бьют аутсайдеров. Или когда аутсайдеры дают сдачи. В любом случае, это шоу. А мы — главные артисты.

Я толкнул дверцу такси и вышел первым. И в ту же секунду толпа взорвалась. Сотни голосов слились в единый, оглушительный вой, в котором невозможно было разобрать отдельных слов — только общее настроение, горячее и бурлящее, как лава. Илона вышла следом, а за ней — Агата, которая тут же споткнулась о порожек такси, но удержалась на ногах, ухватившись за моё плечо.

К нам тут же подбежали репортёры. Откуда они взялись — я не понял. Наверное, всё это время стояли в первых рядах, дожидаясь нашего появления. Один из них — высокий, тощий, с микрофоном в одной руке и магическим диктофоном в другой — буквально вынырнул передо мной и затараторил:

— Максим, глава гильдии «Кофеин»! Всего несколько слов для «Вестника пробуждённых»! Скажите, как вы оцениваете свои шансы в предстоящем бою? Правда ли, что ваша гильдия насчитывает всего трёх участников? Оформлена ли у вас медицинская страховка? Говорят, один из бойцов «Кречетов» — пятнадцатого уровня, это на тринадцать уровней выше вашего! Не боитесь ли вы, что это ваш последний бой?

Я отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и двинулся сквозь толпу, локтями прокладывая путь. Илона шла за мной, сжимая в руках сумку со склянками. Агата цеплялась за мой локоть и старалась не отставать, на ходу уворачиваясь от чужих плеч и локтей. Репортёры не отставали, выкрикивая всё новые и новые вопросы:

— Агата! Это правда, что вас выгнали из трёх гильдий? Что вы ответите тем, кто называет вас проклятой?

— Илона! Вы правда бариста? Это правда, что вы не были в данже семь лет? Не кажется ли вам, что вы слишком стары для арены?

— Максим! Кто будет вашим четвёртым бойцом? Ходят слухи, что вы так и не нашли никого!

Я стиснул зубы и продолжал идти, не отвечая ни на один вопрос. У самого входа нас встретила охрана — двое крепких парней в форме арены, которые, видимо, ожидали нашего прибытия. Они тут же принялись расталкивать толпу, освобождая нам проход.

— Сюда, пожалуйста, — сказал один из них, перекрикивая гул. — Команда «Кофеин», вас проводят в комнату подготовки. Следуйте за мной.

Мы нырнули в двери арены, и гул толпы остался позади, сменившись прохладной тишиной каменных коридоров. Здесь пахло пылью, магическими светильниками и чем-то ещё — тем самым запахом, который бывает только в местах, где часто происходят бои. Охрана провела нас через несколько поворотов и остановилась у двери с табличкой «Команда А».

— Ваша комната, — сказал охранник и открыл перед нами дверь.

Мы вошли внутрь, и я первым делом огляделся. Небольшое помещение без окон, с каменными стенами, вдоль которых стояли скамьи и стойки для оружия. В углу — кулер с водой, на столе — пара фруктов и кувшин. Всё просто, функционально, без излишеств. Но уютно — насколько может быть уютно в комнате, где бойцы ждут своего выхода на арену.

В центре комнаты нас уже ждал человек. Мужчина лет сорока — может, чуть больше, — с густыми усами, в яркой рубашке с закатанными рукавами, из-под которых выглядывали мускулистые, покрытые старыми шрамами предплечья. У него была та особая, притягательная харизма, которая бывает только у людей, привыкших работать с толпой: широкая улыбка, зычный голос, который, казалось, мог заполнить собой всё помещение без всякого микрофона, и глаза, в которых плясали искорки предвкушения. Он развёл руки в стороны, приветствуя нас, будто старых друзей.

— А! «Кофеин»! — прогремел он. — Наконец-то! Я уже заждался! Проходите, проходите, не стесняйтесь!

Мужик шагнул вперёд, протягивая руку для рукопожатия — широкую, крепкую, с мозолями на костяшках, как у человека, который и сам когда-то выходил на арену, причём не в качестве распорядителя.

— Кеша, — представился он, и его голос, казалось, отразился от каменных стен и заметался по комнате, ища выход. — Иннокентий, если официально, но меня так даже жена не называет, только когда злится. А она злится часто. Так что давайте просто Кеша. Я здесь для того, чтобы рассказать вам правила, потому что это ваш первый бой как гильдии, и я не хочу, чтобы вы случайно нарушили что-то по незнанию и потом говорили, что Кеша вам не объяснил. Кеша всегда всё объясняет. Это мой принцип.

Я кивнул, взял со стола яблоко и надкусил, прислонившись плечом к каменной стене. Яблоко было кисловатым, и это помогало сосредоточиться. Илона встала рядом, скрестив руки на груди, а Агата присела на край скамьи и принялась нервно теребить кончик косы.

Кеша откашлялся и начал — судя по всему, он рассказывал это уже в сотый раз, но в его голосе всё ещё звучал искренний энтузиазм человека, который любит свою работу:

— Значит, так, орлы и орлицы. Первое и самое важное: сама Система, да-да, та самая, что подарила нам пробуждённых, данжи и всё такое, одобрила поединки между людьми практически сразу после Пришествия. Это не подпольные бои, не нарушение закона, всё официально и легально. И, что самое приятное, Система благоволит таким боям. Она даёт один очень важный бонус — никто из участников не может умереть на арене.

Он сделал драматическую паузу, явно ожидая нашей реакции, и я её предоставил — удивлённо поднял бровь, хотя, честно говоря, уже читал об этом на форумах.

— Если кому-то наносят смертельное поражение — мечом в сердце, файерболлом в голову, чем угодно, — боец не умирает, а впадает в стазис. Замирает, как статуя, до конца боя. Его нельзя атаковать, пока он в стазисе, и он не может продолжать сражаться. Считается выбывшим. В конце боя Система сама выводит его из стазиса, живого и здорового. Ну, почти здорового — синяки и царапины останутся, это не лечебница. Но смертельных исходов не бывает. За десять лет — ни одного.

Агата тихо выдохнула — кажется, для неё это стало самым большим облегчением за последние дни. Илона, напротив, осталась невозмутимой — она, видимо, тоже знала об этом.

— Теперь о правилах, — продолжал Кеша, загибая пальцы. — Их всего три типа. Первый — до первой крови. Самый быстрый и безопасный, обычно для тренировочных боёв. Второй — до первого упавшего. Одна команда теряет бойца, и поединок заканчивается. А третий... третий — мой любимый. До полной победы над всей командой оппонента. Бой продолжается, пока все четверо участников одной из команд не окажутся в стазисе, не сдадутся или не будут выброшены за пределы арены. Угадайте, какой тип правил выбрали «Кречеты»?

— Третий, — сказал я, делая ещё один укус яблока.

— Именно! — Кеша хлопнул в ладоши, и звук получился как выстрел. — Так что можете не сдерживаться. Они не будут давать вам фору, гарантирую. «Кречеты» пришли сюда побеждать, а не играть в благородство. И, между нами, — он понизил голос, но в его зычном исполнении «пониженный голос» всё равно звучал как театральный шёпот, который слышно на последних рядах, — сегодня на бой явилась посмотреть сама леди Кречет. Лично. Сидит в ложе для почётных гостей, в первом ряду. Они не могут позволить себе опозориться перед ней.

Я замер. Яблоко в моей руке слегка хрустнуло, когда я сжал его чуть сильнее, чем нужно. Леди Кречет. Я читал о ней. Много читал — форумы, статьи в «Данж-Вестнике», старые репортажи. Она была легендой, но совсем не в том смысле, в каком хотелось бы. Класс — Суккуб. Редкий, очень редкий, практически не встречающийся в наших широтах. Её способности были связаны с ментальным воздействием, очарованием, подчинением — чем-то, что лежало в той же плоскости, что и мой собственный Приказ. А ещё — она унаследовала гильдию от покойного мужа. Того самого, который основал «Кречетов» и скоропостижно скончался при загадочных обстоятельствах. За глаза её называли Чёрной Вдовой, и, зная то, что я знал о её классе и её репутации, я догадывался, что это прозвище появилось не на пустом месте. Соблазнить, подчинить, получить своё — это был её стиль. И теперь она сидела в ложе и смотрела на нас. На меня. На того, чей класс был отдалённо похож на её собственный.

Кеша тем временем продолжал — его голос, казалось, только набирал обороты, отражаясь от каменных стен и создавая ощущение, что мы находимся не в маленькой комнате подготовки, а где-то на трибунах, слушаем речь глашатая перед началом великого турнира.

— Разрешено всё! — прогремел он, разводя руки в стороны. — Любые тактики, любые манёвры, любое оружие. Хотите — бейте в лоб, хотите — хитрите и заманивайте. Магия, холодное оружие, алхимия, рукопашка — всё, что душе угодно. Можете хоть голыми руками драться, хоть стульями кидаться, как в дешёвом баре. Но есть одно важное «но». Если боец покидает пределы арены — это мгновенная дисквалификация. Выбывает, без права возвращения.

Он поднял палец вверх, привлекая внимание.

— И да, кстати, это один из возможных способов победы — выкинуть оппонентов за пределы поля. Физически. Не обязательно доводить всех до стазиса, можно просто... вытолкать. Как-то раз, лет пять назад, один маг-телепортер умудрился выиграть бой в одиночку, просто телепортировав всю команду противника за пределы арены одного за другим. Это было... — он осёкся, заметив, что мы смотрим на него с напряжённым ожиданием, и махнул рукой. — Впрочем, это сейчас не важно. История длинная, а времени у нас мало.

Он откашлялся и вернулся к деловому тону.

— До начала боя ещё час. Час на то, чтобы отдохнуть, набраться сил, собраться с мыслями. Так что советую провести это время с пользой. Размяться, проверить снаряжение, повторить план. Кофе, к сожалению, не предусмотрен регламентом, но я слышал, у вас с этим проблем нет.

Он подмигнул нам, театрально поклонился — с таким размахом, что его усы едва не коснулись пола, — и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В комнате повисла тишина. Та самая, особенная тишина, которая наступает перед важным событием и в которой слышно даже собственное сердцебиение. Я посмотрел на Илону, потом на Агату, потом снова на Илону. Час. У нас был час.

— Собираемся, — сказал я, и мы тут же сдвинулись к столу.

Я обвёл их взглядом. Моя гильдия. Мои люди. Два человека, которые доверились мне настолько, что готовы были выйти на арену против превосходящего противника.

— Все помнят тактику? — спросил я.

Илона кивнула. Агата кивнула.

— Макс-танк на передовой, принимает основной удар, — отчеканила Илона, как будто зачитывала с листа. — Я — поддержка с алхимией, ослабляю противников, усиливаю вас. Агата — скорость и отвлечение, её задача — уводить одного-двух бойцов в сторону и не давать им скоординироваться. Приказ используем только в критический момент. Главная цель — не победить любой ценой, а продержаться как можно дольше и показать всё, на что мы способны.

— Победить было бы тоже неплохо, — тихо добавила Агата, и мы все невольно усмехнулись.

Илона достала свою сумку со склянками и принялась проверять их — наверное, в пятый раз за день. Каждую склянку она поднимала к свету магического светильника, встряхивала, проверяла пробку и аккуратно ставила обратно. Зелёная — регенерация. Синяя — антидот. Красная — взрывоопасная, которую она велела мне не трогать ни при каких обстоятельствах. И ещё несколько, названия которых я так и не выучил. Её пальцы двигались быстро, уверенно, и в этих движениях чувствовалась та самая отточенная годами механика бариста, которая теперь нашла применение в совершенно другой сфере.

Агата отошла в угол комнаты и принялась разминаться. Она подпрыгивала на месте — уже знакомым мне движением, как тогда, перед тем как выбить люк плечом, — и её белая коса моталась из стороны в сторону. Она сделала несколько выпадов, наклонов, потом попыталась сесть на шпагат и чуть не завалилась на бок, но вовремя выставила руку и удержалась. Даже это выглядело почти грациозно.

А я сидел за столом, сжимая в руках огрызок яблока, и чувствовал, как внутри медленно, очень медленно начинает закипать нервное напряжение. Не страх. Не паника. А именно нервы — то самое чувство, когда ты знаешь, что сделал всё, что мог, что план проработан, что снаряжение проверено, но до часа икс ещё остаётся время, и это время нужно чем-то занять. Яблоко было уже почти съедено. Я отложил огрызок в сторону, поднялся и начал ходить по комнате — взад-вперёд, взад-вперёд, как зверь в клетке.

— Макс, — сказала Илона, не отрываясь от своих склянок, — ты начинаешь меня нервировать. Сядь.

— Не могу, — ответил я. — Если я сяду, я начну думать. А если я начну думать, я могу придумать что-то, что разрушит наш план.

— Это ты верно подметил, — хмыкнула Илона, наконец закончив с проверкой и застёгивая сумку. — Тогда лучше ходи.

Агата закончила разминку и села на скамью, вытирая пот со лба. Она посмотрела на меня, потом на Илону, и вдруг тихо спросила:

— Как думаете, у нас получится?

Илона и я переглянулись. И, не сговариваясь, ответили одновременно:

— Посмотрим.

Илона вдруг полезла в свою сумку и достала оттуда термос. Старый, видавший виды, с логотипом «Тихой чашки» на боку и парой вмятин на крышке. Я невольно хмыкнул. Разумеется. Даже на арене, за час до боя, она оставалась собой.

— Ты что, с собой термос притащила? — спросил я.

— А ты думал, я оставлю вас без кофе перед боем? — она приподняла бровь. — Я же бариста. Кофе — это моё оружие. Ну, одно из.

Она отвинтила крышку, налила в неё дымящийся, ароматный кофе с лёгким оттенком вишни и сделала глоток. Потом, не говоря ни слова, протянула крышку мне. Я принял её, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, и сделал глоток. Кофе был именно таким, каким нужно: горячим, горьким, бодрящим. Я передал крышку Агате, и та, осторожно обхватив её обеими ладонями, сделала глоток и вернула Илоне.

Так прошёл час. Мы сидели втроём, передавая друг другу крышку термоса, как какую-то священную реликвию, и молчали. Всё, что можно было сказать, уже было сказано. Все планы — проработаны. Все склянки — проверены. Оставалось только ждать.

Наконец дверь открылась, и на пороге показался один из охранников — тот самый, что провожал нас сюда.

— Команда «Кофеин», — сказал он ровным, лишённым эмоций голосом, — прошу пройти на арену. Ваш выход через две минуты.

Я сглотнул комок, который вдруг образовался в горле, и поднялся. Броня приятно облегала тело, и каждое движение ощущалось уверенно, твёрдо. Я поправил воротник-стойку, коснулся пальцами татуировок на шее — привычка, которая никуда не делась, — и шагнул к двери. За мной — Илона, с сумкой склянок на поясе и бейсбольной битой в руке. За ней — Агата, которая на ходу поправляла косу и что-то шептала себе под нос — то ли молитву, то ли список того, о что она не должна споткнуться.

Мы вышли в коридор и двинулись за охранником. Звуки арены становились всё громче: гул толпы, обрывки криков, чьи-то свистки и улюлюканье. Охранник остановился у массивных двойных дверей, положил руку на засов и обернулся к нам.

— Готовы?

Я переглянулся с Илоной, потом с Агатой. Илона коротко кивнула. Агата сделала глубокий вдох и тоже кивнула.

— Готовы, — сказал я.

Двери распахнулись, и мы вышли на арену.

Свет ударил в глаза — яркий, магический, льющийся откуда-то сверху, как будто само солнце решило посмотреть на этот бой. Арена оказалась огромной — раза в два больше футбольного поля, — покрытая утоптанным песком с редкими каменными укрытиями, разбросанными тут и там. По периметру возвышались трибуны, и они были забиты до отказа. Сотни, если не тысячи зрителей гудели, кричали, размахивали флагами и плакатами. Я успел заметить несколько плакатов с нашим логотипом — туркой, покрытой татуировками, — и это вызвало у меня странное, тёплое чувство. Кто-то за нас болел. Кто-то действительно за нас болел.

На другом конце арены уже стояли они. Команда «Кречетов». Четыре фигуры в полном боевом облачении. Я прищурился, вглядываясь в их лица, и наклонился к Илоне:

— Как мы и думали. Два мага огня и танк. Димон — один из магов, второго я не знаю, но судя по экипировке — тоже огневик. Танк — вон тот, в тяжёлой броне, с башенным щитом.

— А четвёртый? — тихо спросила Илона.

Я перевёл взгляд на последнего бойца и нахмурился. Четвёртый был одет простенько — лёгкая кожаная броня, никаких тяжёлых доспехов, никакого оружия в руках. Двигался он легко, пружинисто, переминаясь с ноги на ногу. Одежда явно была подобрана так, чтобы не сковывать движений, и это мне не нравилось. Это означало, что он либо очень быстрый, либо...

— Не могу определить, — признался я. — Либо маг поддержки, либо кто-то скрытный. Будем осторожны.

Тем временем Кеша вышел в центр арены — теперь он держал в руке микрофон, усиленный магией, и его голос разносился над трибунами, как раскаты грома:

— Дамы и господа! Пробуждённые и обычные граждане! Сегодня на этой арене — бой, которого ждал весь город! С одной стороны — опытная, закалённая в сотнях сражений гильдия «Кречеты»! Четыре бойца, четыре легенды, четыре причины для ваших ставок!

Трибуны взорвались аплодисментами и свистом. «Кречеты» стояли неподвижно, как статуи, — они явно привыкли к такому вниманию и не считали нужным на него реагировать.

— А с другой стороны, — продолжал Кеша, и его голос стал ещё громче, — новички, аутсайдеры, команда, которую никто не воспринимал всерьёз до сегодняшнего дня! Гильдия «Кофеин»!

На этот раз трибуны отреагировали по-разному: кто-то хлопал, кто-то свистел, кто-то кричал что-то неразборчивое. Но я заметил, что хлопали громче.

Кеша подошёл к «Кречетам» и протянул микрофон Димону — видимо, как самому «медийному» лицу их команды. Тот схватил микрофон, ощерился в знакомой хищной ухмылке и бросил коротко, так, что его голос разнёсся над всей ареной:

— «Кофеин» сегодня будет состоять из трёх трупов.

Трибуны взвыли — кто-то одобрительно, кто-то возмущённо. Кеша забрал микрофон и жестом призвал к тишине. Затем он повернулся к нам, и к моему удивлению, к нам подбежал мальчишка — видимо, помощник или стажёр — и протянул мне микрофон. Я взял его, чувствуя, как холодный металл ложится в ладонь, и на мгновение замер.

Тысячи глаз смотрели на меня. Тысячи людей ждали, что я скажу. Я мог бы ответить жёстко, бросить вызов, попытаться переиграть Димона в словесной дуэли. Но я вспомнил наш логотип — турку, покрытую татуировками. Вспомнил Илону и её «бесштанную команду». Вспомнил Алонсо, который отдал мне броню за бесценок.

Я поднёс микрофон к губам и на мгновение замер, чувствуя, как тишина накрывает арену. Тысячи глаз смотрели на меня. Тысячи людей ждали, что я скажу — что-то героическое, что-то дерзкое, что-то, что войдёт в историю. Илона за моей спиной чуть слышно выдохнула, Агата перестала теребить косу. Я сделал глубокий вдох — и начал.

— Да, мы новички. Мы гильдия, которой нет и недели. Нас трое, и мы пришли сюда не ради славы, не ради денег, не ради того, чтобы покрасоваться перед камерами. Мы пришли, потому что устали. Устали смотреть, как сильные давят слабых только потому, что могут. Как гильдии вроде «Кречетов» творят что хотят, зная, что никто не посмеет им слова поперёк сказать. Как людей выбрасывают на улицу, унижают, топчут — просто потому, что они не вписываются, потому что они не такие, как все.

Я обвёл взглядом трибуны и продолжил — громче, твёрже, чувствуя, как слова сами складываются в нужный порядок:

— Я не жалуюсь. Я констатирую факты. Нас всего трое. Трое, кто согласился бросить вызов «Кречетам». «Кречетам», которые попортили жизнь немалому количеству людей. Которые отсуживают мечи у старых артефакторов, пользуясь лазейками в законах. Которые выгоняют из своих рядов тех, кто им неугоден. Которые смеются над чужими слабостями, вместо того чтобы помогать.

Я повысил голос, и он разнёсся над ареной, отражаясь от трибун:

— Неужели весь город будет просто смотреть?! Неужели все настолько ссыкуны, что побоятся встать на сторону справедливости?! Неужели не найдётся ни одного человека, кто выйдет с нами на этот песок и скажет: хватит? Просто один человек! Всего один!

Толпа взревела. Часть недовольно гудела и улюлюкала — видимо, болельщики «Кречетов» или те, кто поставил на них деньги. Но другая часть — и, кажется, их было больше — взорвалась аплодисментами и одобрительными криками. Я не ждал чуда. Я говорил эту речь без надежды на что-то, просто чтобы нагнать пафоса, чтобы наша гильдия запомнилась, чтобы даже в поражении мы остались в памяти людей как те, кто не побоялся бросить вызов. Это была чистая стратегия — не более того.

И тут раздался крик:

— Я буду сражаться!

Я замер. Голос раздался откуда-то с трибун, и я повернул голову в сторону звука как раз вовремя, чтобы увидеть, как через ограждение перепрыгивает человек. Зелёные волосы — яркие, почти болотного цвета, — взметнулись в воздухе. Наушники болтались на шее. Цветастая футболка и мешковатая куртка с нашивками развевались на ветру. Тот самый парень. Тот самый, что вчера сидел за стойкой в «Тихой чашке» и сыпал сахар в рот.

Он приземлился на песок арены — легко, пружинисто, как человек, привыкший к таким прыжкам, — и, не обращая внимания на ошарашенные взгляды зрителей, направился к нам. Во рту у него был леденец на палочке, который он лениво сосал, но на полдороге он выдернул его и выбросил через плечо, даже не глядя, куда тот упадёт. Леденец описал дугу и шлёпнулся в песок где-то позади. Парень подошёл к нам, встал рядом — плечом к плечу — и, обведя взглядом нашу троицу, широко улыбнулся.

Кеша, который явно не ожидал такого поворота, даже не пытался скрыть восторг. Он поднёс микрофон к губам и заорал так, что у меня заложило уши:

— Дамы и господа!!! Вы только что стали свидетелями чего-то невероятного!!! Впервые в истории этой арены — клянусь, впервые за все десять лет! — зритель добровольно спрыгнул с трибун, чтобы поддержать отстающую команду!!! Это просто неслыханно!!! Это войдёт в анналы!!! Записывайте, репортёры, записывайте!!!

Парень тем временем повернулся ко мне и подмигнул — тем самым озорным, почти мальчишеским подмигиванием, которое я видел вчера в кофейне.

— Меня зовут Азазель, — сказал он, и его голос прозвучал так, будто мы были не на арене перед тысячами зрителей, а сидели за стойкой и болтали о пустяках. — Ну что, Владыка, покажем им хаос?

Глава 17

— Какой у тебя класс? — спросил я, поворачиваясь к Азазелю. — Нам нужно скорректировать стратегию. У нас был план на троих, и если ты будешь с нами, мы должны понимать, на что ты способен, где тебя разместить, какую роль ты...

Азазель лишь махнул рукой — тем самым ленивым, небрежным жестом, каким отмахиваются от незначительных деталей.

— Не парься, Владыка, — сказал он, и его глаза — тёмные, почти чёрные — озорно блеснули. — Действуйте по своему плану. Я буду импровизировать. Это у меня лучше всего получается. А класс... — он сделал драматическую паузу, и его широкая улыбка стала ещё шире. — Диджей.

С этими словами он натянул наушники на голову и его пальцы скользнули к поясу, где висел закреплённый в специальном чехле современный плеер. Матовый корпус, сенсорная панель, мигающие индикаторы — выглядел он так, будто его только что достали из магазина техники. Азазель нажал какую-то кнопку, и на дисплее загорелся эквалайзер.

Илона, стоявшая рядом, прикрыла глаза и тяжело вздохнула.

— Я так и знала, — произнесла она с той самой интонацией обречённой мудрости, которая была её коронным приёмом. — Я же говорила тебе вчера. Больной на голову. Клинический случай. Мы взяли в команду парня, который на арене собирается ставить музыку.

— Не просто музыку, — поправил Азазель, не переставая улыбаться. — Правильную музыку. От неё зависит всё.

Кеша тем временем вышел в центр арены и поднял руку, призывая толпу к тишине. Его голос, усиленный магией, разнёсся над трибунами:

— Дамы и господа! Бой начнётся через несколько секунд! Команды готовы, зрители готовы, Система готова! Я начинаю обратный отсчёт!

Он выбросил руку вверх, и над ареной вспыхнуло магическое табло, на котором загорелась цифра «5». Толпа взревела.

— Пять!

Я переглянулся с Илоной и Агатой. Илона кивнула, сжимая в одной руке биту, а в другой — склянку с зелёной жидкостью. Азазель, всё ещё улыбаясь, нажал что-то на своём плеере, и из наушников донёсся тихий, ритмичный бит слышный только ему.

— Четыре!

Я посмотрел на другой конец арены и увидел Димона. Тот стоял в первом ряду своей команды — маг огня, пятнадцатый уровень, в полной боевой экипировке. Его глаза встретились с моими, и он медленно, демонстративно провёл большим пальцем по горлу — жест, который не требовал перевода. Я не ответил. Даже не дёрнулся. Просто смотрел на него, запоминая каждую деталь: стойку, расстояние до ближайшего укрытия, положение его напарников.

— Три!

Агата встала в свою особую стойку. Низкий старт, одна нога впереди, ладони касаются песка. Воздух вокруг её ног начал дрожать, сгущаться, искажаться маревом, как над раскалённым асфальтом. Я знал этот признак. Я намеренно составил план, начиная с её выпада — самого быстрого, самого неожиданного, самого пугающего для того, кто уже испытал на себе силу её удара.

— Два!

И Димон это понял. Я увидел, как его лицо меняется — от самоуверенной ухмылки до гримасы узнавания. Он вспомнил. Вспомнил тот момент в кофейне, когда маленькая блондинка с косой превратилась в комету и отправила его в полёт через всё помещение. Он начал тыкать своих напарников локтями, что-то громко кричать, тыкать пальцем в Агату, и в его жестах читалась паника.

Танк «Кречетов» — массивный, в тяжёлой броне, с башенным щитом, — выдвинулся вперёд, закрывая собой магов. Второй огневик начал разводить руки, создавая огненные шары. А четвёртый остался на месте, внимательно наблюдая за нами. Он был единственным, кто не двигался, и это меня беспокоило больше всего.

— Один!

Азазель нажал кнопку на плеере, и из наушников — теперь уже на полную громкость, так, что даже я услышал, — грянул мощный, ритмичный трек с тяжёлым басом и энергичным битом. Он широко улыбнулся и хрустнул шеей, разминаясь. Я стиснул зубы, чувствуя, как воздух вокруг Агаты сгущается, превращаясь в готовую взорваться энергию. Димон продолжал орать на своих напарников, и его голос тонул в рёве толпы. Табло над ареной вспыхнуло и погасло.

Кеша рубанул рукой воздух и заорал:

— БОЙ!

Агата взорвалась. Воздух вокруг неё схлопнулся с громким хлопком, и она сорвалась с места, как стрела, выпущенная из туго натянутого лука. Песок за её спиной взметнулся вихрем, а белая коса вытянулась в струну, развеваясь за спиной, как боевой вымпел. Её ботинки едва касались земли, и каждый шаг был настолько быстрым, что глаз не успевал его зафиксировать.

«Кречеты» отреагировали мгновенно. Два мага огня — Димон и его напарник — выбросили руки вперёд, и в воздух взвились огненные шары. Один, второй, третий — они летели в Агату, оставляя за собой дымные хвосты и наполняя воздух запахом гари. Трибуны ахнули.

Но Агата не остановилась. Она не замерла, не споткнулась, не зацепилась ногой за собственную лодыжку — ничего из того, чего я втайне опасался. Вместо этого она танцевала между огненными шарами, как будто знала их траекторию заранее. Первый пролетел слева — она ушла вправо, пригнувшись так низко, что её ладонь чиркнула по песку. Второй летел прямо в лицо — она подпрыгнула, сделав в воздухе пируэт, и шар пронёсся под ней, опалив песок. Третий, самый большой, выпущенный Димоном, должен был накрыть её целиком — но Агата вдруг вильнула в сторону, резко, под неестественным углом, и шар ударил в пустоту, взорвавшись огненным фонтаном далеко позади. Зрители взревели от восторга.

Я бежал следом, доставая травмат из-за пояса, и в моей голове билась одна-единственная мысль: «Она ни разу не запнулась. Она преодолела пол-арены на сумасшедшей скорости, уворачиваясь от огненных шаров, и ни разу не запнулась». Это было... невероятно. Может быть, все эти бесконечные часы примерок, когда Илона подшивала каждый ремешок, убирала каждый свободный конец, проверяла каждую застёжку, — может быть, они действительно помогли. Может быть, всё, что нужно было Агате, — это правильная экипировка и люди, которые в неё верят. Но удивляться было некогда. Сейчас наша задача — добраться до вражеской команды и навязать им ближний бой.

Илона держалась позади, готовая метать склянки. Её правая рука уже сжимала одну из них и она выжидала момент, чтобы бросить её в гущу врагов. Её шаги были быстрыми, но осторожными: она знала, что её роль — не передовая, а поддержка, и не лезла вперёд, позволяя мне принять первый удар.

Азазель же... Азазель стоял на месте. Прямо там, где мы оставили его после стартового сигнала. Его глаза были закрыты, наушники плотно облегали голову, а на губах играла та самая безмятежная улыбка, которую я уже начинал узнавать. Пальцы одной руки лежали на плеере, и он едва заметно покачивал головой в такт музыке, которую слышал только он. Как будто он был не на арене, а где-то на танцполе, в своём собственном мире.

— Да твою ж... — выдохнул я, но не остановился.

В конце концов, он сказал, что будет импровизировать. Может быть, у него был какой-то план. Может быть, он просто сумасшедший. А может быть — и то, и другое сразу.

Агата тем временем достигла вражеской команды. Это было видно даже с моего расстояния: маленькая фигурка с белой косой врезалась в строй «Кречетов», как молния. Дорогу ей преградил танк — массивный, закованный в броню, с огромным башенным щитом, который он выставил вперёд, готовясь принять удар. Щит был усилен магией — по нему пробегали синеватые искры, и он выглядел так, будто мог выдержать попадание осадного орудия.

Но Агата не стала в него врезаться. В последний момент, когда столкновение казалось неизбежным, она подпрыгнула — легко, как будто перепрыгивала лужицу на асфальте, — и обеими ногами ударила прямо в центр щита. Раздался гулкий, металлический звон. Агата, используя щит как трамплин, оттолкнулась от него и сделала сальто назад — высокое, почти балетное, описав в воздухе идеальную дугу. Её коса взметнулась, ботинки мелькнули над головой танка, и она приземлилась на ноги в нескольких метрах позади него.

Танк пошатнулся. Его щит, принявший на себя всю силу удара, завибрировал так, что синеватые искры на нём погасли, а сам он сделал шаг назад, едва не упав. Тяжёлая броня, которая обычно давала ему преимущество, теперь сыграла против него: инерция была слишком велика, и он потратил несколько драгоценных секунд на то, чтобы восстановить равновесие.

Но и Агата приземлилась не идеально. Её правая нога подвернулась на песке, и она пошатнулась, взмахнув руками в поисках равновесия — точь-в-точь как вчера в кофейне, когда она споткнулась о стул. Зрители затаили дыхание. Казалось, ещё мгновение — и она упадёт, растянется на песке, и вся её блестящая атака пойдёт насмарку. Но она устояла. Каким-то чудом, каким-то невероятным усилием воли — устояла. Выпрямилась, поправила косу и снова встала в боевую стойку, готовая продолжать.

Танк, восстановив равновесие, уставился на неё с выражением крайнего недоумения. Димон, стоявший за его спиной, что-то орал — я не слышал слов, но тон был паническим. Второй огневик разводил руки для новой атаки. А я уже был близко — настолько близко, что мог разглядеть капли пота на лицах противников. Травмат в моей руке был готов к выстрелу. Илона за моей спиной примеривалась для броска. А где-то позади, на нашей половине арены, стоял Азазель с закрытыми глазами и слушал музыку, которой никто, кроме него, не слышал.

Агата, ещё не до конца восстановив равновесие после сальто, уже снова была в движении — Курьер не мог стоять на месте. Она метнулась влево, обходя танка по дуге, и песок под её ногами вздымался маленькими смерчами. Её скорость была настолько высока, что глазу казалось, будто она оставляет за собой полупрозрачные фантомы — размытые силуэты, которые путали противников, заставляя их целиться в пустоту. Белая коса хлестала воздух, как хвост кометы, а лёгкая броня, подогнанная Илоной, сидела идеально, не сковывая ни одного движения.

Димон действовал на эмоциях. Он выбросил руку вперёд, и с его пальцев сорвался огненный шар — больше, ярче, злее, чем те, что он метал в нашу первую встречу. Шар полетел в Агату, но она даже не посмотрела в его сторону — просто вильнула корпусом, пропуская его мимо, и продолжила свой забег. Димон выругался и создал ещё один шар, на этот раз целясь на опережение, но Агата вдруг резко затормозила — песок брызнул из-под её ботинок фонтаном, — и шар пролетел перед самым её носом, врезавшись в каменное укрытие за её спиной. Осколки камня разлетелись веером, но ни один не задел её.

В этот момент в бой вступил я. Танк «Кречетов» — массивный, как скала, — развернулся ко мне, поднимая свой башенный щит, но я уже был готов. Травмат в моей руке хлопнул, и первый заряд ушёл ему в голову. Попадание! Алхимический снотворный заряд чиркнул по шлему, но не пробил его — только оставил белёсый след на металле и заставил танка мотнуть головой. Он хмыкнул — низко, утробно, — и шагнул ко мне, замахиваясь своим огромным мечом, который больше походил на кусок заточенной стали размером с мою ногу. Я ушёл в сторону перекатом, чувствуя, как меч рассекает воздух в сантиметре от моего плеча, и, поднявшись на одно колено, выстрелил снова. На этот раз — в сочленение доспеха, туда, где броня была тоньше. Танк дёрнулся, но не упал. Четырнадцатый уровень, тяжёлая броня, усиленная магией — против моего травмата он был как танк против рогатки. Но я и не планировал выиграть этот бой в одиночку.

Илона возникла у меня за спиной, как тень. Её правая рука метнулась вперёд, и первая склянка описала дугу и разбилась о землю прямо перед танком. Облако густого, удушливого дыма взвилось вверх, окутывая его с головой. Танк закашлялся, замотал головой, пытаясь разогнать дым рукой в латной перчатке, но алхимический состав уже делал своё дело — его движения замедлились, зрение затуманилось. Он всё ещё стоял на ногах, всё ещё был опасен, но теперь — чуть менее опасен, чем секунду назад.

— Димон, слева! — крикнул второй огневик, и я краем глаза заметил, как Димон разворачивается в мою сторону, забыв об Агате. Его лицо исказилось яростью и он создал сразу три огненных шара, зависших вокруг него, как спутники. Один он запустил в меня, второй — в Илону, третий придержал, видимо, ожидая, куда я побегу.

Я рванул вперёд, навстречу шару, и в последний момент упал на песок, пропуская его над собой. Жар опалил затылок, но броня Алонсо — чёрная кожа саламандры, вымоченная в алхимическом растворе, — выдержала. Я почувствовал, как пластины с фиолетовым отливом нагрелись, но не пропустили жар внутрь. Спасибо, старый итальянец.

Илона тем временем встретила свой шар по-своему. Она не стала уворачиваться — вместо этого она метнула навстречу огню склянку с синей жидкостью. Две стихии столкнулись в воздухе, и над ареной расцвёл фонтан пара и искр — алхимический антидот нейтрализовал огненный шар, превратив его в безобидное облако. Трибуны ахнули. Это было красиво.

Агата, воспользовавшись тем, что Димон отвлёкся на меня, завершила свой манёвр. Она обошла строй «Кречетов» с фланга и, разогнавшись до предела, понеслась на второго огневика — того, что был менее опытным и явно не ожидал атаки. Он попытался выставить перед собой огненный барьер, но Агата, не снижая скорости, подпрыгнула, перемахнула через стену пламени, как через скакалку, и ударила его ногой в плечо. Удар был сокрушительным. Второй огневик отлетел назад, кубарем покатился по песку и врезался в каменное укрытие. Его огненный барьер погас, и он остался лежать, оглушённый, пытаясь подняться и хватая ртом воздух.

— Громила! — рявкнул Димон, обращаясь к танку. — Сделай с ней что-нибудь!

Танк по имени Громила — теперь я знал его имя, и оно ему чертовски подходило, — стряхнул остатки дыма, разогнал его взмахом щита и двинулся на Агату. Его поступь сотрясала песок, а меч волочился за ним, оставляя глубокую борозду. Он был медленным, но неумолимым, и Агата, только что закончившая свою атаку, оказалась прямо перед ним.

— Агата, уходи! — крикнул я, но она и сама это понимала. Она попыталась отскочить, но её правая нога на мгновение подвела её. Она замешкалась на долю секунды, и этой доли секунды Громиле хватило, чтобы занести меч для удара.

Илона не колебалась. Она выхватила из сумки новую склянку и с криком «Лови!» метнула её прямо в танка.

Громила, действуя на рефлексах, вскинул щит, принимая склянку на него. Это было его ошибкой. Самой большой ошибкой за сегодняшний день.

Склянка разбилась о поверхность щита, и красная жидкость растеклась по металлу. На мгновение ничего не происходило — только шипение, похожее на звук газировки, которую только что открыли. А потом щит начал бурлить. Металл пошёл пузырями, как кипящая каша, зашипел, задымился, и по нему побежали трещины, из которых выплёскивалась едкая, светящаяся алым субстанция. Магические руны, выгравированные на щите, вспыхнули в последний раз и погасли, не в силах противостоять алхимической реакции. Часть жидкости попала на латную перчатку Громилы, и та тоже начала плавиться, стекая вязкими каплями на песок.

Громила заорал. Не от боли — от ярости и ужаса.

— Мой щит!!! — его голос, низкий и утробный, сорвался на фальцет. — Он стоил почти сотню!!! Ты хоть знаешь, сколько я за него отвалил?! Почти сотню тысяч!!! А ты!!! Ты!!! Да я тебя!!!

Он отбросил щит в сторону, и тот, всё ещё бурлящий и плавящийся, с глухим стуком упал на песок, превращаясь в бесполезный кусок оплавленного металла. Громила остался без защиты — точнее, почти без защиты, потому что его тяжёлая броня всё ещё была на нём, — и перехватил меч двумя руками, готовясь атаковать уже не Агату, а Илону. Его глаза горели ненавистью. Он только что потерял свой самый ценный предмет экипировки, и теперь алхимик, которая это сделала, была его целью номер один.

Я не мог этого допустить. Илона была поддержкой, а не танком, и прямой удар такого гиганта она бы не выдержала. Я рванул вперёд, вставая между ней и Громилой, и поднял травмат, целясь в незащищённое лицо танка. Выстрел. Ещё один. Громила замотал головой, уклоняясь от зарядов, и его меч взметнулся вверх, готовый обрушиться на меня.

И в этот момент, когда сталь уже начала своё смертоносное движение, над ареной разнёсся звук, которого никто не ожидал.

Тяжёлый, ритмичный технобит. Басы — глубокие, вибрирующие, от которых песок на арене начал подрагивать, а воздух завибрировал, как натянутая струна. Ритм — быстрый, пульсирующий, затягивающий, от которого кровь начинала бежать быстрее, а сердце — подстраиваться под невидимый метроном. Музыка лилась откуда-то сверху — нет, она лилась отовсюду, заполняя собой каждый уголок арены, каждую трещинку в каменных укрытиях, каждое пространство между песчинками. Это был не просто звук. Это была магия. Магия, вплетённая в музыку.

Все на арене замерли. Громила остановил свой меч на полпути и завертел головой, пытаясь понять, откуда идёт звук. Димон, который уже готовил новый огненный шар, опустил руки и уставился в сторону источника. Второй огневик, всё ещё пытавшийся подняться после атаки Агаты, замер на четвереньках. Даже зрители на трибунах притихли на мгновение, а потом кто-то из них начал хохотать — не зло, а удивлённо и восторженно, как смеются люди, которые только что поняли, что шоу, за которым они пришли наблюдать, только что превратилось в нечто совершенно иное.

Я повернул голову и увидел его. Азазель бежал к нам через всю арену — нет, не бежал, а почти танцевал на бегу, двигаясь в такт своей собственной музыке. Его зелёные волосы развевались на ветру, наушники плотно сидели на голове, а на лице сияла та самая широкая, безмятежная улыбка, которая, казалось, никогда не сходила с его губ. Он махал нам рукой, как старым друзьям, которых случайно встретил на прогулке.

— Я нашёл подходящий трек! — крикнул он, перекрикивая музыку и рёв толпы. — Простите, что так долго, у меня там плейлист на тысячу с лишним композиций, и половина из них — полный отстой! Пришлось полистать!

Илона, которая всё ещё стояла за моей спиной со склянкой в руке, медленно покачала головой. На её лице застыло выражение человека, который уже ничему не удивляется, но всё равно продолжает записывать происходящее в мысленный список «самых безумных вещей, которые случались в моей жизни».

Громила тем временем очухался от звукового шока. Он тряхнул головой, как пёс, выходящий из воды, и его глаза снова сфокусировались на мне. Меч взметнулся вверх, и он двинулся вперёд — медленно, неумолимо, как айсберг, который невозможно остановить.

— Ты заплатишь за мой щит, — прорычал он, и его голос звучал так, будто камни перемалывались в бетономешалке. — Вы все заплатите.

Азазель тем временем подбежал к Илоне и остановился рядом с ней, тяжело дыша — не от усталости, а от возбуждения, — и, пританцовывая на месте в такт музыке, спросил:

— Что я пропустил?

Илона бросила на него короткий взгляд, в котором смешались раздражение и обречённость, и, не отвечая, метнула ещё одну склянку в Громилу, с составом, который должен был дезориентировать его. Но Громила, наученный горьким опытом, не стал принимать её — он просто смахнул склянку тыльной стороной латной перчатки, и она отлетела в сторону, разбившись о песок далеко за его спиной. Зелёная жидкость растеклась по песку, зашипела и испарилась, не причинив ему вреда.

— Понял, — сказал Азазель, глядя на это, и его улыбка стала ещё шире. — Он не любит склянки. Значит, будем действовать иначе.

Он хлопнул в ладоши. Всего один раз. Звук получился звонким, хлёстким — казалось бы, совершенно бесполезное действие в разгаре боя. Я уже хотел что-то крикнуть ему — что-то вроде «не до аплодисментов сейчас, придурок», — но осёкся.

Потому что Громила внезапно замер. Его меч, уже занесённый для удара, дрогнул и опустился. Он схватился за уши обеими руками — огромными, закованными в латные перчатки, — и издал звук, который меньше всего ожидаешь услышать от двухметрового гиганта в тяжёлой броне.

— Прекрати! — заорал он, и в его голосе не было ни ярости, ни угрозы — только боль. — Прекрати это сейчас же!

Он затряс головой, пытаясь избавиться от звука, который, видимо, проникал прямо в его мозг, минуя барабанные перепонки. Его лицо исказилось гримасой, глаза зажмурились, а зубы сжались до скрежета. Он больше не был неумолимым айсбергом. Он был человеком, которого только что ударили по самому уязвимому месту — по слуху, усиленному магией Азазеля до невыносимого уровня.

Азазель же тем временем... танцевал. Он двигался в такт своему технобиту — плавно, ритмично, делая какие-то неуловимые пассы руками, будто дирижировал невидимым оркестром. Его пальцы то сжимались в щелчки, то разжимались веером, то хлопали по бёдрам в такт басам. Каждое его движение было частью какого-то сложного, завораживающего танца, и каждое движение, казалось, усиливало эффект музыки. Громила заорал громче, сгибаясь пополам. Димон за его спиной тоже поморщился и прижал ладони к ушам, хотя его, судя по всему, задело лишь краем звуковой волны. Второй огневик, всё ещё не пришедший в себя после атаки Агаты, вообще не понимал, что происходит, и просто лежал, прикрывая голову руками.

Агата, стоявшая поодаль, уставилась на Азазеля круглыми от удивления глазами. Илона, не теряя времени даром, потянулась за следующей склянкой. А я, глядя на танцующего диджея, который только что одним хлопком в ладоши вывел из строя самого опасного противника, вдруг понял, что только что стал свидетелем чего-то совершенно невероятного. На арене, где маги огня и закованные в броню гиганты считались вершиной боевой мощи, парень с плеером и наушниками только что перевернул всё с ног на голову. И это, чёрт возьми, было прекрасно.

Глава 18

Я уже видел, как Илона заносит биту для удара, когда Громила, корчась от невыносимого шума в голове, рухнул на колени, а затем и вовсе сложился пополам, уткнувшись шлемом в песок. Его стоны тонули в технобите Азазеля, и на мгновение мне показалось, что с танком покончено — ещё один удар биты, и он отправится в стазис.

Но тут в игру вступил четвёртый.

Загадочный боец «Кречетов», который весь бой простоял в стороне, не двигаясь и не атакуя. Теперь он вышел вперёд — лёгкая кожаная броня, никакого оружия, только сосредоточенное лицо и руки, вытянутые в сторону Громилы. А затем на его ладонях вспыхнул огонь. Этот огонь был зелёным. Густым, изумрудным, переливающимся, как болотные огни над трясиной. Он не давал жара, не обжигал — он светился холодным, призрачным сиянием, которое, казалось, проникало не в тело, а в сам разум.

Шлем Громилы тут же загорелся таким же зелёным свечением. Вспыхнул, как маяк в ночи, и по металлу побежали изумрудные прожилки, пульсирующие в такт сердцебиению — или в такт чему-то другому, более глубинному. Громила перестал кричать. Его тело, только что скорченное в агонии, расслабилось, а затем — медленно, неумолимо — он начал подниматься. Сначала на одно колено, потом на оба. Его руки оторвались от ушей и опустились вдоль тела. Глаза под шлемом — я видел их сквозь прорезь забрала — больше не были зажмурены. Они были открыты. И они горели зелёным.

Илона, которая уже занесла биту для добивающего удара, резко отскочила назад, едва не поскользнувшись на песке. Её лицо — обычно спокойное и сосредоточенное, даже в самые опасные моменты, — исказилось тревогой.

— Менталист! — крикнула она, и её голос перекрыл даже технобит Азазеля. — Четвёртый — менталист! Он контролирует танка! Они подготовились против Приказа, Макс! Они знали, что ты будешь его использовать, и взяли того, кто может вернуть контроль над бойцом!

Я выругался сквозь зубы. Менталист. Специалист по ментальной магии, способный влиять на разум, подавлять чужую волю, брать под контроль — или, как сейчас, возвращать контроль тому, кто был выведен из строя. «Кречеты» действительно подготовились. Они изучили мои способности, и теперь у них был козырь в рукаве. Мой Приказ — наш главный козырь, наша единственная гарантированная возможность вывести из строя одного противника, — теперь был практически бесполезен. Если я прикажу кому-то из них, менталист просто вернёт ему контроль. А откат Приказа — сутки. Сутки, которые у меня не было.

Громила тем временем полностью поднялся на ноги. Его движения были уже не медленными и грузными, как раньше, а какими-то механическими, дёргаными, будто его тело двигал не он сам, а кукловод, который ещё не до конца освоил управление марионеткой. Он поднял свой огромный меч — всё ещё покрытый зелёными прожилками, — и развернулся к нам. Его глаза горели изумрудным огнём, и в этом огне не было ни мысли, ни эмоции. Только приказ. Только чужая воля, которая теперь направляла его.

— Азазель! — крикнула Илона, перехватывая биту. — Твой звук на него больше не действует! Менталист просто отключил ему болевые рецепторы! Или взял под полный контроль! Что у тебя ещё есть в плейлисте?

Азазель, всё ещё пританцовывая, бросил взгляд на Громилу, на менталиста с зелёным огнём на руках, на меня, на Илону — и его улыбка на мгновение стала чуть менее безмятежной. Он быстро пробежался пальцами по плееру, переключая треки, и музыка сменилась — теперь это был не просто технобит, а что-то более сложное, с наслаивающимися ритмами и вибрирующими басами, от которых песок на арене начал подрагивать в такт.

— Я работаю над этим! — ответил он, не переставая двигаться. — Диджей-магия — это вам не файерболлы кидать, тут нужен правильный трек! Дайте мне минуту!

— У нас нет минуты! — рявкнул я, видя, как Громила делает первый шаг в нашу сторону.

Агата, которая всё это время находилась слева от нас, пригнулась, готовясь к новому рывку. Её глаза встретились с моими, и она коротко кивнула — мол, я готова. Илона перехватила биту обеими руками и достала ещё одну склянку из сумки — на этот раз маленькую, с жидкостью янтарного цвета. Азазель продолжал колдовать над плеером, и ритм музыки становился всё быстрее, всё агрессивнее, заполняя арену вибрирующей энергией.

Менталист стоял позади Громилы, и на его лице — единственном, что я мог разглядеть под капюшоном лёгкой брони, — играла тонкая, едва заметная улыбка. Он был уверен в себе. Уверен, что его контроль не сломать. Уверен, что «Кофеин» обречён. И, глядя на зелёный огонь, пляшущий на его ладонях, я понимал: если мы не придумаем что-то прямо сейчас, он окажется прав.

Я едва успел уйти в сторону, когда меч Громилы обрушился на песок ровно в том месте, где я стоял долю секунды назад. Удар был такой силы, что земля вздрогнула, а в воздух взметнулся фонтан песка и мелких камней. Один из осколков чиркнул меня по щеке, оставив тонкую царапину, но я даже не заметил этого — потому что сразу за мечом в меня полетели два огненных шара. Димон и его напарник, оправившись от шока, снова вступили в бой, и теперь они действовали слаженно: один стрелял по мне, второй — по Агате, которая металась вокруг Громилы, пытаясь найти брешь в его защите.

Я перекатился через плечо, чувствуя, как жар от файерболла проносится над головой, и, поднявшись на одно колено, выстрелил из травмата в сторону менталиста. Заряд ушёл мимо — расстояние было слишком большим, а прицелиться как следует мне не давали. Димон, заметив мою попытку, злорадно ощерился и запустил ещё один шар, на этот раз прицельный, выверенный — он явно ждал, что я буду отвлёчен.

— Макс, слева! — крикнула Илона, и я рефлекторно дёрнулся вправо. Вовремя. Огненный шар пролетел в сантиметре от моего плеча и врезался в каменное укрытие, которое за моей спиной уже дымилось и трещало от предыдущих попаданий. Броня Алонсо нагрелась, но держала — я чувствовал, как пластины с фиолетовым отливом вибрируют, поглощая жар.

Агата в этот момент попыталась атаковать Громилу в ноги. Она разогналась, пригнулась и нанесла удар ногой по коленному сочленению танка — туда, где броня была тоньше. Удар был мощным, я слышал хруст, но Громила даже не пошатнулся. Зелёный огонь менталиста всё ещё горел на его шлеме, и танк, полностью отключённый от собственных ощущений, просто не чувствовал боли. Он развернулся к Агате и взмахнул мечом — медленно, но широко, перекрывая ей путь к отступлению. Она отпрыгнула, но меч всё равно задел её по касательной, и Агата, вскрикнув, отлетела в сторону, кубарем прокатившись по песку.

— Агата! — крикнул я, но она уже поднималась, отряхивая песок с брони и мотая головой. Из разбитой губы текла тонкая струйка крови, но глаза горели решимостью.

И тут я заметил это. Украдкой, между уклонениями от меча и файерболлов, я бросил взгляд на менталиста. Он стоял в стороне, вытянув руки вперёд, и зелёный огонь на его ладонях пульсировал — не равномерно, а с какими-то перебоями, будто сердцебиение. Его лицо было напряжённым, на лбу блестели капли пота, а губы шевелились, будто он повторял какую-то мантру. И тут меня осенило.

Ему нужно постоянно поддерживать контроль. В отличие от моего Приказа, который срабатывает мгновенно и держит цель на автомате, его магия требовала непрерывной концентрации. Он не мог отвлечься, не мог защитить себя — все его силы уходили на то, чтобы держать Громилу под контролем и блокировать боль, шум и всё остальное, что могло вывести танка из строя. А это значило, что сам менталист полностью беззащитен.

Я резко свистнул — условный сигнал, который мы обговаривали ещё в квартире Илоны, — и Агата тут же метнулась ко мне, уклоняясь от очередного огненного шара. Мы пригнулись за остатками каменного укрытия, которое дымилось и грозило вот-вот развалиться, и я, тяжело дыша, изложил ей свою догадку — быстро, отрывисто, экономя каждое слово, потому что Громила уже поворачивался в нашу сторону, а Димон заряжал новый файерболл.

— Менталист должен постоянно подпитывать контроль. Он не может атаковать и защищаться одновременно. Если мы вырубим его — Громила снова станет уязвимым для звука Азазеля. Ты — единственная, кто может до него добраться. Прорвись через строй, ударь его, и не важно, как — просто выведи из строя. Без него их тактика развалится.

Агата выслушала, не перебивая, и коротко кивнула. Её глаза вспыхнули той самой решимостью, которую я видел в данже, перед тем как она выбила люк плечом.

— Я разберусь, — сказала она, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Просто не дайте Громиле меня догнать.

Она уже собиралась рвануть с места, когда над ареной разнёсся новый звук. Технобит, который до этого пульсировал и давил на уши, резко сменился чем-то другим. Заводной рок — с мощными гитарными риффами, с барабанами, от которых кровь начинала бежать быстрее, с басовой партией, которая вибрировала где-то в солнечном сплетении. Азазель наконец-то нашёл нужный трек.

Я повернул голову и увидел, как он, всё ещё пританцовывая, показывает Агате большой палец. Его лицо сияло — не в переносном смысле, а почти буквально: от него исходило лёгкое золотистое свечение, которое перекинулось на Агату, окутывая её фигуру мягким, пульсирующим сиянием. Она удивлённо подняла руку, разглядывая золотистые искорки, которые плясали на её пальцах, и перевела взгляд на Азазеля.

— Это бафф, — пояснил он, не переставая двигаться в такт музыке, и его голос звучал так, будто он делился самым обычным рецептом кофе. — Бафф на скорость и реакцию. Называется «Соло для Курьера». Я его только что придумал. Должен сработать. Ну, процентов на семьдесят. Может, на шестьдесят пять. Но я в тебя верю.

Агата моргнула, всё ещё глядя на золотистое свечение, которое теперь пульсировало в такт рок-риффам, а затем перевела взгляд на меня. Я кивнул. Она кивнула в ответ. И, не говоря больше ни слова, сорвалась с места. В этот раз она двигалась ещё быстрее — золотистый шлейф тянулся за ней, как хвост кометы, а песок под её ногами взрывался маленькими фонтанами. Она неслась не к Громиле — она неслась в обход, по широкой дуге, огибая строй «Кречетов» и направляясь прямо к менталисту.

Золотистый шлейф тянулся за ней, как хвост кометы, а рок-риффы Азазеля гремели над ареной, задавая ритм каждому её шагу. Она двигалась быстрее, чем когда-либо. Бафф «Соло для Курьера» работал — золотистое свечение окутывало её ноги, и каждый шаг отдавался в песке глухим, мощным толчком. Менталист, всё ещё занятый поддержанием контроля над Громилой, заметил её слишком поздно. Его глаза расширились, зелёный огонь на ладонях дрогнул, но он ничего не успел сделать.

Вся арена замерла. Трибуны притихли — сотни зрителей, которые только что кричали, свистели и топали ногами, вдруг замолчали, как по команде. Димон, уже готовивший очередной файерболл, опустил руки и уставился на Агату, летящую к его товарищу. Илона замерла с занесённой для броска склянкой. Громила, всё ещё управляемый менталистом, на мгновение остановился. Даже Азазель на секунду перестал танцевать, и его пальцы застыли над плеером. Всё замерло в предвкушении. Момент истины. Решающий удар. Если Агата сейчас вырубит менталиста, ход боя переломится. Если промахнётся — у нас не останется второго шанса.

Я видел, как Агата сжала кулак. Она целилась менталисту в лицо. Её рука пошла вперёд, и я уже представил, как его голова откидывается назад, как зелёный огонь гаснет, как Громила падает на песок, освобождённый от контроля. Но тут случилось то, чего я боялся и на что в глубине души всё же надеялся, что не произойдёт.

Агата запнулась. О свой собственный шнурок. Он развязался — или, может быть, ослаб от вибрации, или, может быть, сама судьба решила напомнить Агате, кто она такая. Её нога дёрнулась, ритм сбился, и кулак, летевший точно в лицо менталисту, изменил траекторию — опустился ниже, прошёл под странным углом и врезался ему прямо в грудь.

Время снова включилось. Удар был сокрушительным — не ослабленным, не смягчённым, а полным, со всей той скоростью и силой, которые Агата накопила во время разбега. Я услышал глухой, тошнотворный звук удара — как будто молот обрушился на наковальню, — и менталист, не успев даже вскрикнуть, схватился обеими руками за грудь. Его рот открылся в беззвучном крике, глаза закатились, и зелёный огонь на ладонях погас мгновенно, как перегоревшая лампочка. Он рухнул на песок — сначала на колени, потом на бок, — продолжая держаться за сердце. А затем его тело окуталось знакомой полупрозрачной дымкой — той самой, которую я видел на записях боёв, но никогда вживую. Стазис. Агата своим ударом остановила ему сердце.

Громила тут же рухнул. Без контроля менталиста, без зелёного огня, который блокировал его боль, на него обрушилось всё сразу — и адский шум в голове от музыки Азазеля, и повреждённое колено, которое хрустнуло. Он упал на песок, как подкошенный дуб, и взревел — не от ярости, а от боли. Его меч выпал из руки и со звоном ударился о землю. Он попытался подняться, опираясь на локоть, но колено подвело его снова, и он лишь зарычал громче, бессильный и униженный.

Димон, стоявший за его спиной, опустил руки. Файерболлы, которые он готовил, погасли, рассыпавшись искрами. Он смотрел на лежащего менталиста, на корчащегося от боли Громилу, на второго огневика, который только-только начал приходить в себя после атаки Агаты, и на его лице застыло выражение абсолютного, беспросветного неверия.

— Это хрень какая-то, — пробормотал он, и его голос дрогнул. — Это просто хрень какая-то. Она же споткнулась! Она споткнулась и всё равно его вырубила! Как?! Как так можно?! Это нечестно! Это просто...

Он не договорил. Его голос потонул в рёве трибун, которые взорвались — нет, не взорвались, а просто сошли с ума. Люди кричали, свистели, топали ногами, размахивали флагами и плакатами. Я видел, как кто-то из зрителей подбросил в воздух свой шарф, кто-то обнимался с соседом, кто-то просто орал во весь голос, не в силах сдержать эмоции. И сквозь этот шум пробивался смех — да, смех, потому что Агата только что, споткнувшись о собственный шнурок, случайно вырубила менталиста. И это было самым нелепым, самым прекрасным, самым «кофеиновским» завершением атаки, какое только можно было представить.

Я выдохнул. Двое. Осталось всего двое.

Менталист в стазисе, Громила корчится на песке, не в силах подняться, Агата стоит над поверженным противником, всё ещё тяжело дыша после своего забега. А перед нами — Димон и второй огневик. Два мага огня, которые поняли, что их тактика разваливается, и теперь действовали не по плану, а на чистой ярости.

И они обрушили эту ярость на нас.

Файерболлы полетели с удвоенной, утроенной силой. Димон метал огонь обеими руками, не целясь, просто заливая арену пламенем, как пожарный шланг заливает горящее здание. Его напарник, оправившийся после удара Агаты, вторил ему — их огненные шары сливались в сплошную стену жара и света, от которой песок плавился в стекло, а воздух дрожал и искрился. Каменные укрытия, которые до этого служили нам защитой, теперь трещали и рассыпались под градом попаданий. Одно из них развалилось пополам с оглушительным грохотом, и осколки камня брызнули во все стороны, как шрапнель.

Я уклонялся, перекатывался, прятался за остатками укрытий, но с каждым новым залпом пространства для манёвра становилось всё меньше. Илона метнула дымовую склянку, пытаясь скрыть нас от глаз магов, но Димон просто выжег дым потоком пламени, даже не замедлившись. Азазель продолжал колдовать над плеером, и его музыка звучала всё громче, но против чистой огневой мощи она была бессильна. Агата попыталась снова атаковать, но её бафф уже истекал, золотистое свечение тускнело, и она двигалась медленнее, чем раньше.

И тогда я понял: хватит. Хватит прятаться, хватит экономить, хватит ждать подходящего момента. Приказ — наш главный козырь, наша единственная гарантированная победа, — был заряжен. И если я не использую его сейчас, другого шанса может не быть.

Я вышел из-за дымящихся остатков каменного укрытия и встал в полный рост. Пламя бушевало вокруг, песок под ногами был горячим, как сковорода, броня Алонсо нагрелась до предела, но я не обращал на это внимания. Я поднял руку — медленно, торжественно, как дирижёр, который готовится дать первую ноту великой симфонии, — и протянул её в сторону Димона.

Тот моментально всё понял. Его глаза расширились, лицо исказилось паникой, и он попытался отвернуться, дёрнуться в сторону, спрятаться за спину своего напарника. Но было поздно. Мой голос, усиленный магией — нет, не магией, а чем-то большим, чем-то, что шло из самой глубины моего существа, из самого сердца класса Владыки, — разнёсся над ареной, перекрывая всё: и рёв трибун, и грохот пламени, и музыку Азазеля.

— СЛУШАЙ СВОЕГО ВЛАДЫКУ.

Слова упали, как бетонные плиты. Димон замер на полушаге, его руки безвольно опустились, файерболлы погасли, и его глаза опустели. Синева залила их, вымывая всё человеческое, всё личное, оставляя только пустую оболочку, готовую подчиняться. Он стоял, как марионетка, у которой обрезали все ниточки, кроме одной — моей.

Я перевёл палец на второго огневика. Тот, увидев, что случилось с его напарником, попытался отступить, но страх сковал его движения. Он поднял руки, создавая огненный барьер, но я уже произносил Приказ — два действия, усиленные вторым уровнем навыка, отточенные до совершенства:

— Убей и усни.

Димон развернулся. Плавно, механически, как робот, выполняющий заложенную программу. Его руки взметнулись вверх, и с них сорвались файерболлы — не те, что он метал раньше, не хаотичные и яростные, а точные, выверенные, смертоносные. Один, второй, третий — они понеслись в его напарника, который даже не успел понять, что происходит. Первый шар пробил огненный барьер, второй ударил в плечо, третий — в грудь. Второй огневик вскрикнул, попытался уйти в сторону, но четвёртый файерболл догнал его и впечатал в песок. Его тело окуталось дымкой стазиса — он выбыл из боя, не успев даже оказать сопротивления. Он пал не от руки врага, а от руки собственного товарища, которого я только что превратил в оружие.

А Димон, выполнив приказ, упал на песок. Свернулся клубком, как уставший пёс после долгой охоты, и... захрапел. Громко, с присвистом, уткнувшись лицом в песок. Его грудь мерно вздымалась, а с губ срывалось ритмичное посапывание. Приказ «усни» сработал идеально. Самый агрессивный, самый громкий, самый опасный из «Кречетов» спал посреди арены, как младенец, и даже не подозревал о том, что только что сделал с собственной командой.

Трибуны взорвались. Нет — это было не просто «взорвались». Это был девятый вал, цунами, извержение вулкана. Люди орали так, что у меня заложило уши, свистели так, что свист перекрывал музыку Азазеля, бросали на арену всё, что попадалось под руку — шарфы, программки, пустые стаканчики из-под напитков, чей-то ботинок. Я видел, как в воздух взметнулись флаги с нашим логотипом — туркой, покрытой татуировками, — и понял, что их было больше, чем флагов «Кречетов». Гораздо больше.

Я повернулся к Илоне. Она стояла в нескольких шагах, всё ещё сжимая в руке последнюю склянку, которую так и не успела бросить. Её глаза смотрели на меня, и в них читалось что-то, чего я никогда не видел раньше. Не просто гордость. Не просто удивление. Что-то большее. Я молча подошёл к ней и протянул руку. Она, не говоря ни слова, вложила в мою ладонь рукоять своей бейсбольной биты. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Я кивнул ей — коротко, но она поняла.

Я развернулся и пошёл через арену. Песок хрустел под ногами, горячий и спекшийся в стекло от файерболлов. Трибуны продолжали реветь, и их рёв был моим саундтреком. Я шёл к Громиле, который всё ещё корчился на песке, пытаясь подняться на здоровую ногу и падая снова и снова. Его меч валялся в стороне, щит давно превратился в бесполезный кусок оплавленного металла, а глаза — уже не горящие зелёным, а обычные, человеческие, полные боли и унижения — уставились на меня.

Я подошёл к нему вплотную. Его дыхание было тяжёлым и хриплым, а по лицу текли струйки пота и крови. Я занёс биту над головой, чувствуя, как рукоять удобно лежит в ладони, как идеально она сбалансирована — не зря Илона столько лет оттачивала свои удары. Громила поднял на меня глаза, и в них читалось не страх — скорее, мрачное принятие неизбежного.

— Подарочек от «Кофеина», — произнёс я и обрушил биту на его шлем.

Удар получился звонким, мощным, и эхо от него разнеслось над ареной. Шлем Громилы треснул, и его тело обмякло, окутываясь дымкой стазиса. Танк, который должен был стать нашей главной проблемой, пал последним. На арене остались только мы — и спящий Димон, который всё ещё похрапывал в позе эмбриона, даже не подозревая о том, что его команда только что проиграла.

Глава 19

Кеша ворвался в центр арены, как ураган. Его микрофон, усиленный магией, разносил голос над трибунами с такой громкостью, что, казалось, его слышно даже в соседних районах города. Он не просто кричал — он орал, срывая связки, совершенно не заботясь об интонации, о приличиях, о чём-либо вообще. Он был похож на человека, который только что стал свидетелем чуда и теперь пытается убедить весь мир, что это чудо действительно произошло.

— Дамы и господа!!! Пробуждённые и обычные граждане!!! Вы только что видели это!!! Своими глазами!!! «Кофеин» победил!!! «Кофеин» — гильдия, которой нет и недели, гильдия, которую никто не воспринимал всерьёз, гильдия, которая вышла на арену втроём против четверых опытных бойцов «Кречетов» — победила!!!

Он набрал воздуха в грудь и продолжил, даже не пытаясь унять дрожь в голосе:

— Несмотря на преимущество оппонента в уровнях! Несмотря на преимущество в экипировке! Несмотря на то, что «Кречеты» привели менталиста! Несмотря ни на что!!! Это был потрясающий бой!!! Один из лучших, что я видел за всю свою карьеру распорядителя!!! Запишите это, репортёры, запишите каждое слово!!! «Кофеин» — победитель!!!

Толпа взревела. Но теперь это был не просто рёв — это был ритм. Сначала один голос, потом другой, потом третий, а потом уже вся арена, все сотни, тысячи зрителей начали скандировать в унисон, хлопая в ладоши и топая ногами. Это слово разносилось над песком, над трибунами, над всем городом, и от него у меня перехватывало дыхание:

— КО-ФЕ-ИН! КО-ФЕ-ИН! КО-ФЕ-ИН!

Я стоял посреди арены, всё ещё сжимая в руке биту Илоны, и слушал, как тысячи людей выкрикивают название нашей гильдии. Моей гильдии. Название, которое мы придумали всего несколько дней назад. Название, которое Илона нарисовала на листке бумаги, покрытом татуировками. Название, которое теперь гремело над городом, как гром.

— Уходим, — сказал я, поворачиваясь к своей команде.

Илона кивнула, забирая у меня биту. Её лицо было спокойным, но я видел, как дрожат её пальцы — не от страха, а от переполняющих эмоций. Агата, всё ещё слегка пошатываясь после своего забега, подошла ближе и взяла меня под руку. Азазель, всё ещё в наушниках, пританцовывая, двинулся за нами, и его музыка — теперь уже не боевая, а какая-то расслабленная, почти медитативная — звучала в такт нашим шагам.

Мы пошли к выходу с арены, и толпа продолжала скандировать. «Кофеин! Кофеин! Кофеин!» — неслось нам вслед, как благословение, как признание, как обещание того, что этот бой запомнят надолго. Я чувствовал, как песок хрустит под ногами, как броня Алонсо, всё ещё тёплая после боя, приятно облегает тело, как ветер с трибун доносит запах жареных орехов и магических фейерверков.

И тут я заметил её.

Краем глаза, уже почти у самого выхода, я увидел на трибунах, в ложе для почётных гостей, женскую фигуру. Она стояла у самого края, отдельно от остальных зрителей, и пространство вокруг неё было пустым — будто никто не решался подойти слишком близко. На ней было красное платье — не просто красное, а алое, как свежая кровь, как распустившаяся роза, как закатное солнце над пустыней. Оно было настолько откровенным, что даже мне, человеку, который не особо разбирается в моде, стало неловко: глубокое декольте, которое не столько прикрывало, сколько подчёркивало, разрезы по бокам, открывающие длинные, стройные ноги, ткань, которая струилась по телу, как вода, и, казалось, готова была соскользнуть в любой момент. Вульгарное — да, именно это слово пришло мне в голову, — но при этом настолько уверенное в себе, что вульгарность превращалась в оружие. Чёрные волосы, уложенные в сложную причёску, спадали на плечи волнами. Тёмные глаза — даже с такого расстояния я видел их блеск — смотрели прямо на меня.

Леди Кречет. Суккуб. Чёрная Вдова. Женщина, которая унаследовала гильдию от покойного мужа и с тех пор правила ею железной рукой, скрытой под бархатной перчаткой. Я ожидал, что она будет в ярости. Что её лицо исказится гневом, что она прокричит что-то угрожающее, что её магия вырвется наружу и обрушится на меня.

Но она не была в ярости. Она улыбалась. Медленно, тягуче, как кошка, которая заметила мышь и ещё не решила, стоит ли тратить на неё силы или можно просто поиграть. Её губы — ярко-алые, под цвет платья, — изогнулись в улыбке, а затем она медленно, демонстративно облизала их. Кончик языка скользнул по верхней губе, задержался на мгновение в уголке рта и исчез.

Меня передёрнуло. Буквально — по спине пробежал холодок, а пальцы сами сжались в кулаки. В этом жесте не было ни капли сексуальности, на которую она, возможно, рассчитывала. Это был жест хищника. Жест льва, который смотрит на завтрак и прикидывает, с какого куска начать. И завтраком был я. Я отвёл взгляд и ускорил шаг. Команда уже скрылась в коридоре, и я нырнул следом, чувствуя, как дверь за моей спиной закрывается, отрезая и рёв трибун, и скандирование «Кофеин», и этот взгляд — тёмный, голодный, обещающий, что наша встреча ещё не закончена.

На нас обрушился хаос. Толпа людей — рекрутёры, промоутеры, журналисты, какие-то тёмные личности в дорогих костюмах, представители гильдий, владельцы арен, спонсоры, букмекеры, просто зеваки, которые каким-то чудом пробрались в служебную зону, — всё это кишело, гудело, тянуло к нам руки, совало визитки и контракты. Гул стоял такой, что я не слышал собственных мыслей.

— Максим! «Кофеин»! Всего пара слов для «Вестника пробуждённых»! Как вы оцениваете...

— ...эксклюзивный рекламный контракт с «АлхимияПром»! Они готовы предложить...

— ...с кем вы уже работаете? У вас есть менеджер? Юрист? Бухгалтер? Кто ведёт ваши дела?

— ...букмекерская контора «ДанжСтавка» хочет обсудить спонсорство! Вы знаете, какие коэффициенты были на вас перед боем? Один к двадцати! Один к двадцати, Максим!

— ...приглашаем вас на турнир новичков! Гарантированный призовой фонд! Только подпишите...

— ...ваша Агата — это феномен! Вы знаете, что её удар уже назвали «поцелуем Курьера»? Мы хотим купить права на...

Я отмахивался от них, как от назойливых мух. Усталость наваливалась. Ноги гудели, спина ныла, руки дрожали, а голова была тяжёлой и пустой одновременно, как переваренный кофе.

— Без комментариев, — повторял я, прокладывая путь к нашей комнате. — Все вопросы позже. Дайте пройти. Нет, мы ни с кем не работаем. Нет, мы не продаёмся. Нет, я не буду подписывать это, даже не прочитав. Да пропустите же вы нас!

Илона шла за мной, прижимая к груди сумку со склянками и биту, и её взгляд был таким, что даже самые настырные рекрутёры отступали на шаг. Агата вцепилась в мой локоть и старалась не отставать, испуганно озираясь по сторонам. Азазель замыкал шествие.

Охрана работала на совесть. Один из них, тот, что покрепче, буквально расталкивал толпу, как ледокол расталкивает льдины, и его громовой голос перекрывал даже гул рекрутёров: «Освободите проход! Команда идёт в комнату отдыха! Все вопросы — после пресс-конференции!» Второй, тот, что был поменьше, но, видимо, более нервный, уже достал электрошокер и наградил разрядом особо настырного промоутера, который попытался схватить меня за рукав. Промоутер взвизгнул, дёрнулся и отлетел в сторону, а его коллеги на мгновение притихли, оценивая риски.

Мы ввалились в комнату подготовки и дверь захлопнулась за нами с глухим, успокаивающим стуком. Охрана осталась снаружи, и сквозь дверь ещё доносились приглушённые крики и возмущения, но здесь, внутри, было тихо. Каменные стены, скамьи, кулер с водой, недоеденное яблоко на столе. Всё как раньше. И в то же время — всё совершенно иначе.

Потому что мы победили.

Тишина длилась ровно секунду. А потом Агата взвизгнула — да так, что у меня заложило уши, — и бросилась обнимать Илону. Та, не ожидавшая такой прыти, пошатнулась, но устояла и, рассмеявшись, обхватила Агату в ответ. Я заорал — просто заорал, выплёскивая всё напряжение, весь адреналин, весь страх, который копился последние три дня, — и бросился к ним. Мы сцепились в один огромный, тёплый, потный клубок из трёх человек, который орал, смеялся, хлопал друг друга по спинам и никак не мог остановиться.

— Мы сделали это! — кричала Агата, и по её щекам текли слёзы — на этот раз не от обиды, а от радости.

— Я же говорила! — орала Илона, и её голос срывался на хрип. — Я же говорила, что мы проиграем так, чтобы об этом говорил весь город! Только мы не проиграли! Мы выиграли! Выиграли, мать вашу!

— Ты видела лицо Димона?! — кричал я, не в силах сдержать смех. — Когда он понял, что я приказываю ему! Он попытался отвернуться! Отвернуться! От Приказа! Идиот!

— А Агата! — Илона схватила Агату за плечи и встряхнула. — Ты запнулась! Ты запнулась и всё равно вырубила менталиста! Ты — легенда! Ты — ходячая легенда! «Поцелуй Курьера»! Ты слышала?! Они уже название придумали!

Агата покраснела — густо, до корней своих белых волос, — и попыталась что-то ответить, но смех душил её, и она могла только кивать и вытирать слёзы.

Азазель стоял в стороне, привалившись спиной к каменной стене, и смотрел на нас с той самой безмятежной улыбкой. Его наушники уже висели на шее, из них едва слышно доносилась музыка, а пальцы лениво постукивали по бедру в такт ритму. Он был похож на человека, который смотрит хорошее кино и радуется тому, что финал оказался счастливым, но сам в этом кино не снимался. Просто зритель. Просто случайный попутчик, который зашёл на огонёк.

Я высвободился из объятий и, всё ещё тяжело дыша, повернулся к нему. Потом, не говоря ни слова, протянул руку и поманил его к нам.

— Эй, Диджей, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Иди сюда. Хочешь ты этого или нет, ты теперь часть «Кофеина».

Азазель посмотрел на меня — долго, с каким-то странным выражением, будто прикидывал, стоит ли это предложение того, чтобы прервать его вечный танец. Затем он пожал плечами, отлепился от стены и, широко улыбаясь, шагнул к нам.

— Ну, раз вы настаиваете, Владыка, — сказал он, и Илона тут же втянула его в общий круг. Мы снова сцепились в клубок — теперь уже вчетвером, — и этот клубок был самым счастливым клубком во всём городе.

Я всё ещё смеялся, когда перед глазами вдруг вспыхнуло знакомое полупрозрачное окно интерфейса. Система. Она молчала весь бой — ни сообщений, ни подсказок, ни единого намёка на то, что она вообще следит за происходящим. А теперь, когда всё закончилось, она будто решила наверстать упущенное.

Первое уведомление было кратким и торжественным:

[Поздравляем! Ваша гильдия «Кофеин» одержала победу в официальном поединке против гильдии «Кречеты».]

Я ещё не успел осмыслить это, как пришло второе:

[Уровень повышен! Текущий уровень: 3. Доступно улучшение навыка.]

И сразу за ним — третье:

[Уровень повышен! Текущий уровень: 4. Доступно улучшение навыка.]

Два уровня. Сразу два. Я моргнул, перечитывая сообщения, и почувствовал, как внутри разливается тепло — то самое, магическое, системное, которое означало, что мои способности только что стали немного сильнее. Четвёртый уровень. Ещё вчера я был вторым, позавчера — первым, а неделю назад — никем. Просто парень, который сидел в кофейне и разглагольствовал о чужих тактиках. А теперь...

А потом пришло четвёртое уведомление. Самое важное. Самое нелепое. Самое прекрасное.

[Глобальная цель: «Стать повелителем мира». Прогресс: 0,00000002%.]

Я уставился на эти цифры. Ноль, запятая, шесть нулей, два. Прогресс увеличился ровно на одну сотую миллионной процента. Я смотрел на эти цифры, и губы сами растягивались в улыбке — глупой, счастливой, совершенно не соответствующей моменту. Потому что это было смешно. Абсурдно. Нелепо до чёртиков. Мы только что выиграли бой против одной из сильнейших гильдий города, мы заставили толпу скандировать наше название, мы вошли в историю — и всё это ради одной сотой миллионной процента.

— Что там? — спросила Илона, заметив моё лицо.

Я поднял глаза на команду. Агата, всё ещё раскрасневшаяся после смеха, смотрела на меня с любопытством. Илона, уперев руки в боки, ждала ответа. Азазель, пританцовывая на месте, склонил голову набок, и его зелёные волосы смешно качнулись.

— Два уровня, — сказал я. — Четвёртый. И прогресс квеста...

— Ну? — Илона подалась вперёд. — Не томи, Владыка.

— Увеличился на одну сотую миллионной процента, — я выдержал драматическую паузу и, не в силах больше сдерживаться, рассмеялся. — До двух сотых. Миллионной. Процента. Я иду покорять мир, ребята. Медленно, но верно.

Агата прыснула первой — звонко, заливисто, прижимая ладони ко рту. Илона закатила глаза, но её губы дрогнули, и через секунду она уже смеялась вместе с нами. Азазель хлопнул в ладоши, и его смех — низкий, ритмичный, почти музыкальный, — вплёлся в общую какофонию. Мы снова сцепились в объятиях — вчетвером, потные, уставшие, счастливые, — и этот момент был так прекрасен, что хотелось растянуть его навсегда. Я смотрел на свою команду и думал о том, что даже если весь остальной путь до повелителя мира займёт тысячу лет, я готов пройти его с этими людьми. Шаг за шагом. Процент за процентом.

Наверное, так продолжалось бы вечность, но дверь внезапно распахнулась, и в комнату буквально ввалился Кеша. Он был на взводе — его идеально уложенная причёска растрепалась, а на лбу блестели капельки пота. Он протиснулся сквозь толпу рекрутёров, которые всё ещё осаждали коридор, и захлопнул дверь за собой, на мгновение привалившись к ней спиной и переводя дыхание.

— Вы... — выдохнул он, — вы... просто... нет слов! То, что вы сегодня устроили — это не бой, это театр! Драма! Комедия! Трагедия! Всё сразу! Я шесть лет работаю распорядителем и никогда, никогда не видел ничего подобного! Девушка, которая спотыкается и вырубает менталиста! Парень, который приказывает магу огня уснуть! Диджей, который выводит из строя танка одним хлопком! Это... это... — он задохнулся, не в силах подобрать слово, и просто развёл руками. — Это «Кофеин»!

Он перевёл дыхание, поправил галстук, попытался пригладить волосы — безуспешно, — и продолжил уже более деловым тоном:

— Но расслабляться некогда. Вас ждут. Пресс-конференция — через пятнадцать минут. Там будет весь город: журналисты, блогеры, представители гильдий, спонсоры. Все хотят знать, кто вы такие и как вам это удалось. Я уже сказал им, что вы дадите интервью, так что...

Он бросил на меня виноватый взгляд.

— ...вы дадите интервью, да?

Я выдохнул, всё ещё чувствуя тепло от объятий и смеха моей команды, и кивнул.

— Готов, — сказал я. — Пошли.

Кеша просиял и рванул дверь на себя. Охрана тут же принялась расталкивать толпу, которая, казалось, стала только гуще за те несколько минут, что мы провели в комнате. Электрошокер снова пошёл в ход, и чей-то возмущённый вопль потонул в общем гуле. Мы двинулись сквозь коридор — я впереди, за мной Илона с битой и сумкой, Агата, всё ещё слегка пошатывающаяся, но с горящими глазами, и Азазель, который на ходу переключал треки на своём плеере.

Мы вошли в зал для пресс-конференций, и на мгновение я ослеп. Вспышки камер ударили в глаза одновременно, превращая помещение в море белого света. Я заморгал и постепенно зал проступил передо мной во всей своей огромности: высокие потолки, ряды стульев, битком набитых журналистами, блогерами и какими-то людьми с магическими диктофонами и блокнотами. Человек сто, не меньше. Воздух был спёртым и жарким, пахло чернилами, магическими батарейками для камер и коллективным возбуждением. Гул голосов стоял такой, что я с трудом слышал собственные шаги. Охрана провела нас через весь зал к длинному столу на возвышении, за которым уже стояли четыре стула и микрофоны. На столе — бутылки с водой, несколько листков бумаги с логотипом арены и табличка с надписью «Гильдия Кофеин». Мы расселись: я — в центре, по правую руку от меня Илона, по левую — Агата, а с краю, вальяжно откинувшись на спинку стула, пристроился Азазель, закинув ноги на стол.

Как только мы заняли свои места, толпа в зале взорвалась. Журналисты повскакивали со своих мест и ринулись к микрофону, установленному в центре зала, — тому самому, который предназначался для вопросов. Началась настоящая давка: локти мелькали, блокноты летали, кто-то кого-то толкал, кто-то кричал «я первый!», кто-то пытался пролезть под чьими-то ногами. На мгновение мне показалось, что сейчас завяжется драка — самая настоящая, с разбитыми носами и порванными рубашками, прямо посреди пресс-конференции. Но в последний момент к микрофону всё же прорвался лысый мужичок в смешных круглых очках и с блокнотом, который он прижимал к груди, как щит. Он победно вцепился в стойку микрофона, переводя дыхание, и выпалил:

— Максим! Правда ли, что ваш класс «Владыка» позволяет вам контролировать только одно существо за раз, или вы можете контролировать нескольких?! И если да, то как вы её прокачиваете?! Есть ли у вас специальная диета?!

Зал разочарованно загудел. Кто-то из журналистов простонал, кто-то хлопнул себя по лбу, кто-то крикнул: «Серёга, ты опять за своё?!» Лысый мужичок, судя по всему, был известен своими странными вопросами. Я усмехнулся и подался к микрофону:

— Я не стану раскрывать особенности своего класса. Я не настолько глуп. Диета стандартная: кофе и пирожки. Следующий вопрос.

Мужичок открыл рот, чтобы задать ещё один вопрос, судя по всему, про «влияние татуировок на магический потенциал», но его тут же оттолкнули от микрофона, и он исчез в толпе, как щепка в водовороте. На его месте возникла женщина — стройная, в строгом брючном костюме, с острыми чертами лица и профессиональной улыбкой, которая держала в руке магический диктофон с логотипом «Данж-Вестника». Моего любимого издания, которое я читал все десять лет после Пришествия, на котором вырос как теоретик, на котором строил все свои тактики. Я невольно выпрямился на стуле и подался вперёд. Агата заметила это и тихо хмыкнула.

— Елена, «Данж-Вестник», — представилась она, и её голос прозвучал чётко и профессионально, перекрывая гул зала. — Максим, я следила за вашим боем, и он меня впечатлил. Но мой вопрос — о будущем. Готова ли гильдия «Кофеин» развиваться медийно? Я хочу подчеркнуть: у вас в команде есть Агата — прошу прощения, Агата, можно я буду называть вас так? — Агата, чей удар уже окрестили «Поцелуем Курьера». Она молода, харизматична, у неё уникальная внешность и невероятная история. Она легко могла бы стать новым лицом компании спортивных кроссовок — или, скажем, бренда энергетиков. У вас есть Илона — бариста-алхимик, которая варит кофе, способный исцелять и усиливать. Это готовый бренд для сети кофеен. У вас есть Азазель — первый в истории города боевой Диджей, чей выход на арену уже назвали самым эффектным дебютом года. И, наконец, вы сами — Владыка, класс, который никогда раньше не встречался. Вы понимаете, какой медийный потенциал у вашей гильдии?

Она сделала паузу, и зал затих, ожидая моего ответа. Я переглянулся с Илоной — та чуть заметно пожала плечами, мол, решать тебе. Агата смотрела на меня огромными глазами, явно не веря, что речь идёт о ней. Азазель, казалось, вообще не слушал — он что-то нажимал на своём плеере, и его пальцы двигались в такт неслышной музыке. Я снова повернулся к Елене и ответил честно:

— Честно говоря, мы ещё не думали об этом. Всё произошло слишком быстро: ещё неделю назад я был просто парнем, который читал ваш журнал за чашкой кофе, а теперь я сижу перед вами и отвечаю на вопросы. Но вы подняли очень интересную тему. Мы обязательно обсудим это всей гильдией — в более спокойной обстановке. И, пользуясь случаем, хочу поблагодарить «Данж-Вестник» за годы качественной аналитики. Я вырос на ваших статьях. Без них я бы, наверное, так и остался теоретиком.

Елена улыбнулась — на этот раз не профессиональной, а почти тёплой улыбкой, — и что-то пометила в своём блокноте. А потом вопросы посыпались градом, и следующие полчаса превратились в сплошной калейдоскоп лиц, имён, изданий и вопросов — умных, глупых, провокационных, смешных. Вопросы летели не только ко мне, но и к остальным членам гильдии. Илону спрашивали про алхимию, про рецепт её кофе, про то, не планирует ли она открыть свою сеть кофеен. Она отвечала сухо, но с достоинством, и пару раз её ответы вызывали смех в зале. Агату спрашивали про её неуклюжесть, про «Поцелуй Курьера», про то, как она себя чувствовала, когда споткнулась и всё равно вырубила менталиста. Она краснела, запиналась, но отвечала — и с каждым ответом её голос становился чуть увереннее. Азазеля спросили, какой трек он ставил во время боя, и он, широко улыбнувшись, ответил: «Это эксклюзив. Приходите на наш следующий бой — услышите». Зал взорвался смехом и аплодисментами.

Я сидел за столом, слушал вопросы, отвечал на них, иногда переглядывался с Илоной, иногда под столом сжимал руку Агаты, когда она начинала слишком нервничать, и чувствовал, как внутри разливается странное, новое чувство. Это была не просто гордость. Это было ощущение, что всё, что мы делаем, — важно. Что люди действительно хотят знать о нас. Что мы больше не просто три (простите, четыре) человека, которые пьют кофе в маленькой кофейне и мечтают о чём-то великом. Мы — гильдия. И теперь об этом знает весь город.

Настроение, которое ещё секунду назад было приподнятым и почти эйфорическим, рухнуло в один миг. Я почувствовал это даже раньше, чем увидел её — словно температура в зале упала на несколько градусов.

Зал притих. Журналисты, которые только что толкались локтями и выкрикивали вопросы, вдруг расступились, образовав живой коридор. И по этому коридору, стуча каблуками по каменному полу, шла она.

Леди Кречет двигалась так, как двигаются хищники — плавно, неторопливо, с той особой, завораживающей грацией, которая гипнотизирует жертву и заставляет её забыть об опасности. Её красное платье струилось по телу, как жидкий огонь, и каждый шаг отдавался в тишине зала, как удар барабана. Чёрные волосы обрамляли лицо, которое казалось высеченным из мрамора — прекрасное, холодное, совершенное. Тёмные глаза, подведённые так искусно, что взгляд казался бездонным, смотрели прямо на меня. И на её губах играла улыбка. Голодная.

Она подошла к микрофону. Она просто подошла, и микрофон сам оказался у неё в руке, будто он всегда там и должен был быть. Она не стала представляться — ей это было не нужно. Все в этом зале знали, кто она. Все в этом городе знали, кто она.

— Максим, — произнесла она, и её голос прозвучал так, как звучит виолончель в тишине пустого зала: низко, глубоко, обволакивающе. — Я поздравляю вас с победой. Это было... впечатляюще. Признаюсь, я недооценила вас. И вашу команду.

Она сделала паузу, и в этой паузе было больше смысла, чем во всех вопросах, которые мне задавали до неё. Её взгляд скользнул по Агате — та вздрогнула и вжалась в стул, — по Илоне, которая напряглась, как струна, по Азазелю, который, кажется, впервые за весь вечер перестал улыбаться. А затем её взгляд вернулся ко мне.

— Но я пришла сюда не только ради поздравлений, — продолжила она, и её голос стал ниже, интимнее. — У меня есть вопрос. Один-единственный. Скажите, Максим... — она чуть склонила голову набок, и её волосы скользнули по обнажённому плечу, — каково это — чувствовать вкус власти? Настоящей. Той, что заставляет других подчиняться. Той, что течёт в крови, как яд и как нектар одновременно. Вы ведь понимаете, о чём я. Ваш класс... он очень похож на мой. Мы с вами — одного поля ягоды, Максим. Два хищника в стаде травоядных. Два существа, которые могут брать то, что хотят, и никто не посмеет им отказать.

Она подалась вперёд, и её лицо оказалось совсем близко к микрофону. Губы — алые, влажные, — произнесли последние слова почти шёпотом, но этот шёпот разнёсся по залу, как раскат грома:

— Так скажи мне, Владыка... когда ты отдавал свой Приказ Дмитрию, когда ты заставил его предать собственную команду, когда ты смотрел, как он засыпает на песке, выполнив твою волю... что ты чувствовал? Стыд? Удовольствие? Или... Возбуждение?

Зал замер. Тишина стояла такая, что я слышал собственное сердцебиение. Я чувствовал, как Илона сжала мою руку под столом — молча, но крепко. Я чувствовал, как Агата замерла, боясь вздохнуть. Я видел, как Азазель медленно, очень медленно потянулся к своему плееру — инстинктивно, как тянутся к оружию. И я смотрел в глаза леди Кречет — тёмные, бездонные, голодные, — и понимал: этот вопрос — не вопрос. Это приглашение. Или угроза. Или и то, и другое сразу.

Глава 20

Я резко поднялся со стула — так резко, что он с грохотом отъехал назад и едва не опрокинулся.

— Пресс-конференция окончена, — произнёс я громко, и мой голос, усиленный микрофоном, разнёсся по залу, перекрывая удивлённый гул журналистов. — Спасибо всем за вопросы. На сегодня всё.

Я не стал дожидаться реакции. Схватил Илону за руку, кивнул Агате и Азазелю, и мы вчетвером, почти бегом, покинули зал. За спиной вспыхнули камеры, загудели голоса, кто-то выкрикивал новые вопросы, кто-то требовал продолжения, но я уже не слушал. Охрана, которая дежурила у дверей, мгновенно среагировала и принялась расчищать нам путь, оттесняя особо настырных репортёров. Но даже сквозь толпу, даже сквозь спины охранников, даже сквозь закрывающиеся двери я всё ещё чувствовал его — этот взгляд. Томный, липкий, обволакивающий, как паутина. Взгляд хищника, который не бросается сразу, а ждёт. Который знает, что добыча никуда не денется. Который умеет ждать — и умеет получать удовольствие от ожидания.

Мы ввалились в комнату для команды. Дверь захлопнулась за нами, отрезая шум коридора. Я прислонился спиной к холодной каменной стене и только сейчас позволил себе выдохнуть — длинно, прерывисто, с дрожью. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони были влажными. Я чувствовал себя так, будто только что пробежал ещё один бой — без правил, без оружия, без команды. Один на один. И едва не проиграл.

Илона тут же взорвалась. Она швырнула сумку со склянками на скамью, и та звякнула, как рассерженный кот, которого потревожили. Её глаза метали молнии, щёки раскраснелись, а палец, которым она ткнула в сторону двери, дрожал от ярости.

— Да что эта профурсетка себе позволяет?! — воскликнула она, и её голос эхом отразился от каменных стен. — Явилась на пресс-конференцию в платье, которое даже бельём назвать стыдно! Задала свой грязный вопросик! Смотрела на тебя, как удав на кролика! И ещё смеет говорить, что вы «одного поля ягоды»?! Да ты с ней даже рядом не стоял! Ты порядочный человек, а она — змеюка поганая!

Она повернулась ко мне и вперила в меня тяжёлый, обвиняющий взгляд. Её палец переместился с двери на мою грудь и больно ткнул в нагрудник.

— И ты, — процедила она, — даже не думай. Даже. Не. Думай. Поддаваться на её чары. Я знаю этот тип женщин. Она тебя охомутает, использует, высосет всё до капли и сожрёт. И даже не поперхнётся. Понял меня?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Азазель меня опередил. Он сидел на краю скамьи, и его лицо — впервые за всё время, что я его знал, — было не безмятежным, а сосредоточенным, почти хмурым. Он прокручивал что-то на своём плеере, и из наушников доносились странные, прерывистые звуки — будто музыка запиналась, заикалась, сбивалась с ритма.

— Она использовала магию, — сказал он, не поднимая глаз от плеера. — Определённо использовала. Мои треки начали сбоить, как только она подошла к микрофону. Басовая линия поплыла, ритм сбился, высокие частоты ушли в ультразвук. Я такого никогда не видел. Это не просто харизма, не просто «женские чары». Это полноценное ментальное воздействие. Она пыталась прощупать нас. Или тебя. Или всех сразу. И, судя по тому, как мои наушники до сих пор не восстановились, у неё получилось.

Агата, сидевшая на скамье рядом с ним, нервно теребила кончик своей косы. Её лицо было бледным, а голос, когда она заговорила, звучал тихо и неуверенно — но в нём была та самая странная, почти пугающая проницательность, которая иногда прорезалась у неё в самые неожиданные моменты.

— С ней нужно быть предельно осторожными, — сказала она, и её глаза встретились с моими. — Я не знаю, чего она на самом деле хочет. Может быть, отомстить за поражение. Может быть, завербовать Макса. Может быть, просто поиграть, как кошка с мышкой. Но одно я знаю точно: она опасна. Не так, как Димон с его файерболлами. По-другому. Она опасна так, как опасен человек, который всегда получает то, что хочет, и не остановится ни перед чем, чтобы получить это снова. А сейчас, похоже, она хочет Макса.

В комнате повисла тишина. Я стоял, привалившись спиной к стене, и чувствовал, как холод камня медленно остужает разгорячённое тело. Илона всё ещё сверлила меня взглядом. Азазель всё ещё хмурился, прокручивая свои треки. Агата всё ещё теребила косу, но её глаза были серьёзными и взрослыми. И я вдруг понял, что только что столкнулся с врагом, к которому не был готов. Не с огненным магом. Не с танком. Не с менталистом. А с женщиной, чьё оружие — не магия, не меч, не сила. Её оружие — желание. И против этого оружия у меня не было ни защиты, ни плана, ни Приказа.

Илона бросила последний гневный взгляд на дверь и резко развернулась к охраннику, который всё ещё маячил у входа в нашу комнату, готовый отражать атаки назойливых рекрутёров.

— Вызовите нам такси, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — И проследите, чтобы нас никто не беспокоил, пока оно не приедет. Никаких журналистов. Никаких рекрутёров. Никаких дамочек в красных платьях. Особенно никаких дамочек в красных платьях.

Охранник кивнул и скрылся за дверью. Мы остались вчетвером в тишине комнаты. Скамьи, кулер с водой, недоеденное яблоко на столе — всё как раньше. Но воздух был уже не тот. Победа всё ещё пахла сладко, но теперь к ней примешивался горьковатый привкус тревоги.

Время до такси тянулось медленно, как патока. Каждый думал о своём. Азазель сидел на скамье, уставившись в экран плеера, и иногда тихо чертыхался — видимо, магия леди Кречет всё ещё давала о себе знать, и его треки никак не хотели приходить в норму. Агата обхватила колени руками и молча смотрела в стену. Илона мерила комнату шагами, и её каблуки стучали по каменному полу, как метроном.

А я сидел на скамье, откинувшись спиной к холодной каменной стене, и чувствовал, как внутри медленно разрастается тяжёлое, липкое чувство. Это было не страх. Страх я испытывал, когда в меня летели файерболлы. Это было что-то другое. Осознание. Осознание того, что я, кажется, ввязался в проблемы, которые гораздо крупнее, чем я предполагал.

До сегодняшнего дня всё было просто. Данж — это данж. Бой на арене — это бой на арене. Там были чёткие правила, понятные противники и очевидные цели. Выжить. Победить. Забрать своё. Но леди Кречет... она представляла собой нечто иное. Игры, в которую она играла, не имели правил — или, по крайней мере, я этих правил не знал. Интриги, манипуляции, соблазнение, власть не над телом, а над волей — это была её стихия. А я в этой стихии был слепым котёнком.

Я думал о её вопросе. «Что вы чувствовали? Стыд? Или удовольствие?» Она била точно в цель — в самое сердце моих сомнений, о которых я сам себе боялся признаться. Да, я чувствовал удовольствие от того, что Димон подчинился. Да, я чувствовал власть. И она это знала. Поняла за секунду. Считала, как открытую книгу. И от этого было не по себе.

— Такси приехало, — голос охранника вырвал меня из размышлений.

Мы поднялись и молча вышли из комнаты. Коридор был пуст — охрана постаралась на славу, разогнав всех рекрутёров и журналистов. Мы прошли через служебный выход, чтобы не привлекать внимания, и вышли на вечернюю улицу. Город уже погрузился в сумерки, и фонари зажигались один за другим, разливая по асфальту тёплый оранжевый свет. Воздух был прохладным и влажным, пахнущим осенью, прелыми листьями и бензиновыми выхлопами. У обочины стоял старенький, но ухоженный автомобиль с шашечками на крыше и логотипом какой-то службы такси на дверце.

Мы забрались в салон: я — на переднее сиденье, Илона, Агата и Азазель — на заднее. Таксист — пожилой мужчина с седыми усами и в смешном вязаном жилете — уже собирался трогаться, но вдруг бросил взгляд в зеркало заднего вида и замер. Его глаза удивлённо расширились, и он, забыв про руль, развернулся к нам всем корпусом.

— Ох ты ж! — выдохнул он. — Так это вы! «Кофеин»! Я же за вас болел! Я сегодня ставку на вас сделал, честное слово, поставил пятьсот рублей — и выиграл десять тысяч! Вы не представляете, что вы для меня сделали! Жена сказала, что я дурак и что деньги пропадут, а я ей сказал — нет, я верю в этих ребят! И вот!

Он порылся в кармане, достал старенький телефон с треснувшим экраном и умоляюще посмотрел на меня.

— Можно селфи? Одно-единственное! На фоне всей гильдии! Я жене покажу, она не поверит! Она скажет, что я опять всё выдумываю, а у меня будет доказательство! Пожалуйста!

Я переглянулся с Илоной. Та закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. Агата тихо хихикнула. Азазель, уже успевший сдвинуть наушники на шею, показал большой палец.

— Давайте, — сказал я, и таксист, радостно засуетившись, развернул телефон фронтальной камерой и вытянул руку. Он сделал несколько снимков впопыхах — на первом половина моего лица обрезалась, на втором Агата моргнула, на третьем Азазель состроил смешную рожицу, а на четвёртом, кажется, получилось идеально: вся гильдия «Кофеин» в салоне старого такси, уставшая, но счастливая. Таксист поблагодарил нас и наконец завёл мотор.

Мы выехали на дорогу. За окнами проплывал вечерний город — огни витрин, светофоры, редкие прохожие, спешащие домой. Где-то вдалеке гремел гром — кажется, надвигалась гроза. Я смотрел на улицы, на фонари, на отражения в лужах, и думал о том, что сегодня мы победили. Сегодня мы были на вершине. Но где-то там, наверху, в ложе для почётных гостей, осталась женщина в красном платье, которая смотрела на меня как на завтрак. И эта мысль, как заноза, сидела где-то глубоко и никак не хотела выходить.

Пятнадцать минут спустя такси остановилось у знакомой двери с облупившейся вывеской «Тихая чашка». Мы выбрались из машины — уставшие, но счастливые, — и я на мгновение замер, глядя на тёмные окна кофейни. Удивительно, но здесь нас никто не ждал. Никаких журналистов, никаких рекрутёров, никаких случайных прохожих, желающих сделать селфи. Как будто мир специально дал нам передышку.

Илона отперла дверь, и мы ввалились внутрь. Она тут же перевернула табличку с «Открыто» на «Закрыто» и задёрнула шторы на окнах. Сегодня «Тихая чашка» была только для нас.

— Рассаживайтесь, — скомандовала она, и мы послушно заняли свои места за стойкой. Я — на своём любимом, просиженном стуле. Агата — рядом. Азазель — чуть поодаль, и его пальцы уже привычно постукивали по стойке в такт неслышной музыке.

Илона обвела нас взглядом, и на её губах заиграла та самая дерзкая, знакомая до боли улыбка.

— У меня для вас кое-что есть, — сказала она, и в её голосе прозвучала та особенная, почти детская нотка предвкушения. — Подарок.

Она исчезла в подсобке, и мы услышали, как хлопает дверца холодильника. Через минуту она вернулась, держа в руках картонную коробку, перевязанную простой бечёвкой. Сделала несколько шагов к стойке и с торжественным криком «Та-да!» поставила коробку перед нами и открыла крышку.

Внутри лежал торт. Небольшой, но явно сделанный на заказ — с идеально ровным кремовым покрытием, с аккуратными узорами по краям и с логотипом нашей гильдии в центре. Чуть ниже, витиеватым шрифтом, было выведено: «С первым поражением!» Я уставился на надпись, потом на Илону, потом снова на надпись. Илона стояла, уперев руки в боки, и улыбалась — гордо, дерзко, совершенно по-своему.

— Ты заказала торт с надписью «С первым поражением»? — медленно произнёс я. — То есть... ты настолько в нас не верила?

Илона и глазом не моргнула.

— Честно? Да. Я думала, что мы проиграем. У нас не было шансов. Совсем. Три человека против четырёх опытных бойцов, которые готовились к нашему Приказу, взяли менталиста, выставили танка с щитом за сотню тысяч. Я думала, что мы продержимся какое-то время, покажем себя, а потом красиво уйдём в стазис. И я решила, что в этом случае нам понадобится утешение. Торт с надписью «С первым поражением» — это символично. Это как признать, что поражение неизбежно, но мы его не боимся. Что мы будем праздновать даже его, потому что для нас важен не результат, а путь.

Она обвела нас взглядом и продолжила:

— Но сегодня вы — мы — совершили настоящее чудо. Это была победа. Самая нелепая, самая невозможная, самая прекрасная победа в истории этой арены. И теперь этот торт — не утешение. Это трофей.

Она разлила кофе по кружкам и мы подняли их над стойкой. Пар поднимался в воздух, смешиваясь с запахом алхимических трав. Я посмотрел на свою команду. Мы чокнулись кружками, и кофе плеснулся через край, заливая стойку.

— За чудо! — произнёс я тост, и все подхватили его, смеясь и чокаясь снова и снова, а торт с надписью «С первым поражением!» стоял посреди стойки как символ того, что даже самые смелые ожидания иногда можно превзойти.

Мы дружно набросились на торт, и несколько минут в кофейне стоял только звон ложек, довольное чавканье и редкие восклицания в духе «передай мне ещё кусочек» и «это просто божественно, Илона, где ты его заказывала?». Агата, разумеется, умудрилась уронить кусок крема себе на футболку и теперь пыталась оттереть его салфеткой, отчего пятно становилось только больше. Илона закатила глаза, но ничего не сказала — видимо, после сегодняшнего боя её лимит на ворчание был исчерпан. Азазель ел молча, с всё той же безмятежной улыбкой, и время от времени поглядывал на экран своего плеера.

Когда от торта осталась только жалкая четверть, а кружки с кофе опустели, Азазель вдруг отложил ложку в сторону и повернулся ко мне. Его глаза смотрели на меня с тем же озорным любопытством, что и в день нашей первой встречи.

— Знаешь, Владыка, — произнёс он, и его голос прозвучал непривычно серьёзно на фоне общего веселья, — я тут подумал. Мы победили «Кречетов». Мы заставили весь город говорить о нас. Мы устроили, пожалуй, самый эпичный дебют в истории этой арены. И я, как человек, который присоединился к вам в последний момент, хочу спросить. Что дальше?

Он обвёл рукой кофейню, будто пытаясь охватить всё сразу — и нас, и стойку, и остатки торта, и саму суть «Кофеина».

— Я люблю хаос, ты знаешь. Но хаос ради хаоса — это просто шум. А хаос ради цели — это уже искусство. У тебя есть цель, Владыка? Или ты просто импровизируешь, как я?

Я задумался. Вопрос был честным. Азазель имел право знать — он рисковал вместе с нами, он вытащил нас в самый трудный момент, он стал частью команды. Я опустил ложку, отодвинул тарелку с остатками торта и встретился с ним взглядом.

— Ты любишь хаос, Азазель, — начал я медленно, подбирая слова. — А я люблю, когда всё идёт по плану. Мы с тобой — полная противоположность в этом смысле. Но, как ни странно, нам по пути. Потому что у меня есть цель. И эта цель — не просто побеждать на арене, не просто качать уровни и собирать лут. Моя цель... покорить весь мир.

Я усмехнулся, чувствуя, как знакомое тепло разливается в груди при этих словах.

— Буквально. Система дала мне квест: стать повелителем мира. И я собираюсь его выполнить. Не потому, что я мечтаю о власти как таковой. А потому, что мир, в котором сильные давят слабых, в котором такие гильдии, как «Кречеты», творят что хотят, в котором людей вроде Агаты выбрасывают на улицу только за то, что они не вписываются в стандарты... Этот мир нуждается в переменах. И если Система хочет, чтобы я стал повелителем мира, значит, я им стану. Но на своих условиях. Не через страх или подчинение. А через то, что мы делаем здесь и сейчас. Через кофе, через дружбу, через победы на арене, через улыбки людей, которые болели за нас сегодня.

Я обвёл взглядом свою команду — Илону, которая слушала, скрестив руки на груди; Агату, которая перестала тереть пятно на футболке и смотрела на меня широко открытыми глазами; Азазеля, чья улыбка стала чуть шире.

— Так что дальше, спрашиваешь? Дальше мы наведём хаоса в этом городе. Такого хаоса, которого он ещё не видел. Мы перевернём всё с ног на голову. Мы покажем, что сила — не в уровнях и не в артефактах. Что даже маленькая гильдия из четырех человек может изменить правила игры. Мы будем расти, мы будем набирать новых людей, мы будем бросать вызов тем, кто считает себя неприкасаемыми. И однажды, когда весь этот город — а потом и весь мир — поймёт, что «Кофеин» — это не просто гильдия, а образ жизни... Вот тогда я смогу сказать, что сделал первый шаг к своей цели.

Азазель выслушал меня, не перебивая. Потом медленно кивнул, и его улыбка стала той самой — озорной, мальчишеской, полной предвкушения.

— Меня устраивает такой вариант, — сказал он и снова взялся за ложку. — Веди, Владыка. Я — за тобой.

Илона хмыкнула, подливая себе ещё кофе, и пробормотала что-то про «двух сумасшедших в одной гильдии». Агата тихо засмеялась и наконец оставила злосчастное пятно в покое. А я смотрел на них — на свою команду, на свою гильдию, на людей, с которыми мне предстояло покорить мир, — и чувствовал, что всё только начинается.