Я покорю этот проклятый мир! Том 2

Глава 1

Прошла неделя с того вечера, когда мы вчетвером сидели в закрытой «Тихой чашке», уплетали торт с надписью «С первым поражением!» и чокались кружками с кофе за чудо. Семь дней — не так уж много, но за эти семь дней жизнь изменилась так круто, что я до сих пор не всегда успевал за ней.

«Тихая чашка» больше не была тихой. Очередь из желающих попробовать кофе с эффектом регенерации выстраивалась с самого утра, ещё до открытия, и тянулась вдоль всей улицы.

Работы было так много, что Илона, скрепя сердце, взяла в помощники Азазеля. Тот сопротивлялся и первые два дня его работа выглядела как перформанс: он ставил кофе на поднос под музыку из наушников, иногда начинал пританцовывать прямо с туркой в руке, а один раз умудрился смешать латте с каким-то алхимическим экстрактом, от которого у посетителя на полчаса пропал голос. Илона тогда орала на него, но потом выяснилось, что голос вернулся чище, чем был, и теперь «латте для вокалистов» стало отдельной позицией в меню. Азазель только пожал плечами.

Агата, кстати, больше не разбивала чашки. Ну, почти. За неделю она разбила всего две и Илона сочла это прогрессом. Теперь Агата носила фартук с логотипом «Тихой чашки» как полноценный член команды, и посетители, особенно те, кто смотрел бой на арене, часто просили у неё автограф. Агата краснела, запиналась, выводила корявую подпись на салфетках и каждый раз извинялась за почерк. Но автографы давала.

Я же всё это время занимался тем, что методично зачищал данж в подвале. «Убежище № 14», Е-ранг, облупившаяся коричневая дверь, крысы, плесневики и всё тот же запах компота из сухофруктов. Я ходил туда каждое утро, один, без команды — Илона была занята в кофейне, Агата работала официанткой, Азазель помогал на раздаче, — и методично, комната за комнатой, зачищал мобов. До босса я не доходил — пока не доходил, — потому что после того случая с Крысиным Королём, который чуть не оставил нас без ног, голов и будущего, я предпочитал не рисковать в одиночку. Моей целью был не босс. Моей целью был прогресс. Пятый уровень. Заветная веха, о которой я читал на форумах и которую ждал с нетерпением.

Два уровня, полученные после победы на арене, я потратил с умом. Приказ теперь откатывался не за сутки, а за двенадцать часов — это означало, что я мог использовать его дважды в день, утром и вечером, и это радикально меняло тактику. А ещё я мог отдавать его двум целям одновременно. Два существа, два приказа, две марионетки в моих руках. На четвёртом уровне это казалось вершиной возможностей. Но я знал — читал, выискивал, расспрашивал на форумах, — что на пятом уровне открывается что-то особенное. Какая-то веха развития. И я стремился к ней всеми силами.

Прогресс шёл медленно. Крысы давали по десять процентов опыта на первых уровнях, но теперь, когда я был четвёртым, их вклад уменьшился. Я зачищал комнату за комнатой, убивал мобов десятками, возвращался домой пропахший подземельем и крысиной кровью, и смотрел на цифру в интерфейсе: 62%. 68%. 74%. Как будто я пытался наполнить океан чайной ложкой. Но я не сдавался. Пятый уровень был близко.

Сегодня я вернулся в кофейню позже обычного — задержался в данже, вычищая дальнее крыло, где завелась особо настырная стая крыс, и одна из них едва не прокусила мне вторую ногу. Броня Алонсо спасла, но удар когтей оставил на пластинах с фиолетовым отливом новый след. Я толкнул дверь «Тихой чашки», и колокольчик звякнул. Внутри было шумно, людно и жарко. Все столики заняты, очередь стоит даже не до двери — она выходит на улицу. Азазель, с наушниками на шее и туркой в руке, что-то смешивал за стойкой, и его движения были плавными, как в танце. Агата, ловко лавируя между столиками, несла поднос с четырьмя кружками и каким-то чудом не спотыкалась. Илона — раскрасневшаяся, с выбившейся из пучка прядью, но всё с той же дерзкой улыбкой — колдовала над кофемашиной.

И моё место у стойки было свободно. Стул, на котором я просидел семь лет, был отодвинут от стойки ровно настолько, чтобы я мог сесть, и на спинке висела маленькая табличка, которую Илона сделала от руки: «Зарезервировано для Владыки». Она повесила её на третий день после победы на арене и с тех пор никому не позволяла занимать это место. Даже когда какой-то наглый парень попытался сесть на мой стул, Илона лично выдворила его, ткнув пальцем в табличку и сказав что-то такое, от чего парень побледнел и больше не возвращался.

Я сел. Илона бросила на меня короткий взгляд — оценивающий, цепкий, — заметила новую царапину на броне, хмыкнула, но ничего не сказала. Только улыбнулась. Азазель, проходя мимо с подносом, коротко кивнул мне и бросил через плечо: «Владыка, ты сегодня пахнешь особенно крысино. Прогресс?». Я кивнул в ответ и устало потёр шею — татуировки под воротником-стойкой привычно отозвались знакомым теплом.

Илона вытерла руки о фартук и на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе короткую передышку. Очередь у стойки немного рассосалась — Азазель как раз унёс поднос с четырьмя кружками к дальнему столику, а Агата принимала заказ у новых посетителей, которые с благоговейным трепетом разглядывали её, будто она была не официанткой, а ожившей легендой.

— Знаешь, — сказала Илона, и в её голосе прозвучала та самая усталость, которую она обычно прятала за дерзостью, — я больше не чувствую эту кофейню своей. Раньше здесь было тихо, уютно, каждый посетитель был мне знаком, с каждым можно было перекинуться парой слов. А теперь... — она обвела рукой зал, битком набитый людьми, — теперь это проходной двор. Я не жалуюсь, нет. Денег стало больше, это правда. Но атмосфера... атмосфера улетучилась. Я чувствую себя не хозяйкой, а рабом на галерах.

Она сдёрнула фартук и повесила его на крючок, хотя смена ещё не закончилась.

— Я серьёзно подумываю нанять ещё работников. Пусть они варят кофе, пусть они обслуживают, пусть они имеют дело с толпой. А я... — она мечтательно улыбнулась, — я стану просто шеф-баристой. Буду разрабатывать новые рецепты, экспериментировать с алхимическими добавками, следить за качеством. И не более того. Может, тогда я снова почувствую, что это моё место. Моя «Тихая чашка».

Я хмыкнул, отпивая кофе — горячий, горький, с той самой фирменной кислинкой, которую не мог воспроизвести ни один другой бариста в городе.

— Идея неплохая, — сказал я. — Более чем. Ты заслужила право быть шефом, а не галерным рабом.

И тут я задумался. Кусочки пазла вдруг начали складываться в единую картину. Прогресс моего глобального квеста «Стать повелителем мира» застыл на отметке 0,00000002% и не двигался с места. Я зачищал данж, я убивал крыс десятками, я получил четвёртый уровень — а квест стоял намертво. Такими темпами я действительно покорю мир через пару тысяч лет. Вот только у меня не было пары тысяч лет. У меня была гильдия, которая росла, репутация, которая ширилась, и цель, которая требовала новых, нестандартных решений.

И тут меня осенило.

— Слушай, — сказал я, подаваясь вперёд, и мой стул скрипнул, — а как насчёт целой сети кофеен?

Илона фыркнула.

— Макс, ты дурак, — сказала она. — У нас одна кофейня, и та работает на пределе возможностей. Где я возьму время, силы и людей на целую сеть?

— Подожди, — я не сдавался. — Дослушай. Мы открываем кофейни от лица гильдии. Не просто кофейни — а места, где варят наш особый кофе. С алхимическими добавками, с регенерацией, с бодростью, с эффектами, которые ты придумываешь. Места, куда люди будут приходить не просто за напитком, а за опытом. За атмосферой. За чудом, Илона. И каждая такая кофейня будет не просто бизнесом — она будет нашим форпостом. Нашим источником влияния.

Я развёл руками, рисуя в воздухе картину будущего.

— Представь: «Кофеин» — это не просто гильдия. Это сеть кофеен по всему городу. По всей стране. По всему миру. Люди пьют наш кофе, читают наш логотип, знают наше имя. Мы набираем фанатов не только боями на арене, но и вот этим — повседневностью. Мы входим в их жизнь не как пробуждённые, которые где-то там сражаются, а как часть их утра. Их ритуала. Их привычки. И когда нам понадобится поддержка — а она нам понадобится, поверь, — эти люди будут за нас. Потому что мы для них не просто гильдия. Мы — их любимая кофейня.

Илона открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент из-за стойки послышался голос Азазеля. Он как раз вернулся с пустым подносом и услышал последнюю часть моего монолога.

— Если вы будете открывать музыкальную кофейню, — сказал он, и его глаза озорно блеснули из-под зелёной чёлки, — я хочу быть её резидентом. Вечерние диджей-сеты, живая музыка, басы, от которых вибрирует кофе в чашках. Это будет легендарно. Представьте: люди приходят пить регенерационный латте под бит, который я свожу в реальном времени. Это же чистый хаос. Организованный. Красивый. И монетизируемый.

Илона перевела взгляд с Азазеля на меня, потом снова на Азазеля. Её лицо, которое до этого выражало скепсис, медленно менялось. Я видел, как в её голове закрутились шестерёнки — алхимик и бариста просчитывали рецепт, коммерсант прикидывал бюджет, мечтательница рисовала картинку. Она скрестила руки на груди и задумчиво кивнула.

— Идея на самом деле может быть неплохой, — признала она, и я услышал в её голосе те самые нотки, которые означали, что она уже на полпути к согласию. — У нас есть уникальный продукт — алхимический кофе. У нас есть имя — «Кофеин», которое теперь знает весь город. У нас есть репутация — мы победили «Кречетов», и люди нас уважают. Если мы откроем вторую точку, третью, четвёртую — да, это может сработать. Но, Макс, — она прищурилась и ткнула пальцем в мою сторону, — где ты возьмёшь деньги на всё это? Аренда, оборудование, персонал, алхимические ингредиенты, ремонт — это десятки, сотни тысяч. У нас нет таких денег. У нас даже на новую кофемашину для этой точки пока не хватает, я напомню, что ты до сих пор должен мне десять тысяч.

Я отмахнулся рукой — тем самым жестом, который всегда бесил Илону больше всего, потому что означал, что я уже всё решил и её возражения меня не остановят.

— Вопросом денег я займусь лично, — сказал я. — Ты займись концепцией. Азазель — музыкальной программой. Агата... — я обернулся и увидел, как она, ловко балансируя с подносом в одной руке, другой рукой выписывает кому-то автограф на салфетке, — Агата будет лицом сети. «Поцелуй Курьера» всё ещё у всех на слуху. Я видел, как люди реагируют на неё. Они её обожают.

Илона вздохнула — тем самым долгим, протяжным вздохом, который означал, что она сдаётся перед неизбежным, — и взяла со стойки турку.

— Ладно, Владыка, — сказала она. — Убедил. Но если твой план по добыче денег включает в себя что-то незаконное, опасное или просто идиотское — я лично наложу на тебя вето. И поверь, у меня есть алхимические способы сделать это вето очень, очень убедительным.

— Когда это я предлагал что-то идиотское? — возмутился я.

Илона, Азазель и даже Агата, которая как раз проходила мимо с пустым подносом, ответили мне одновременным красноречивым молчанием. Я предпочёл сделать вид, что не заметил.

Я допил кофе одним долгим глотком, чувствуя, как тепло разливается по телу — не только от напитка, но и от ощущения, что мы только что наметили курс, который может изменить всё. Я поднялся со своего места, поправил воротник-стойку и обвёл взглядом команду. Илона стояла за стойкой, скрестив руки, и смотрела на меня с тем самым выражением, которое означало: «Ты опять что-то задумал, и я не уверена, что мне это нравится, но я всё равно с тобой». Азазель настраивал свой плеер, но уголки его губ были приподняты в лёгкой улыбке. Агата, которая как раз закончила смену и снимала фартук, бросила на меня вопросительный взгляд.

— Я продумаю всё детально, — сказал я. — План, достойный Владыки. С цифрами, расчётами, сроками и запасными вариантами. Вы меня знаете — я без плана никуда.

— Знаем, — хором ответили Илона и Агата, и в этом хоре прозвучало столько скепсиса, что Азазель тихо фыркнул.

— Но сегодня я устал, — признался я, потягиваясь и чувствуя, как хрустит позвоночник после долгого дня в данже. — Мне нужно поспать. Завтра утром приду с готовым предложением. А пока — всем спокойной ночи.

Илона обошла стойку и хлопнула меня по плечу — сильно, но беззлобно.

— Иди давай, Владыка недоделанный, — сказала она, и в её голосе прозвучала смесь насмешки и нежности. — Выспись как следует. Завтра у тебя много работы.

Я показал жест двумя пальцами — не грубый, а скорее шутливый, наш старый ритуал, означавший «увидимся», — и вышел за дверь.

Вечерний город встретил меня прохладным ветром и оранжевым светом фонарей. Я шагал по знакомым улицам и в моей голове уже крутились первые наброски плана. Сеть кофеен. Расширение влияния. Форпосты «Кофеина» по всему городу. Это была амбициозная цель, но амбициозные цели — это то, ради чего я стал Владыкой. Просто нужно было найти деньги. Много денег.

Иногда прохожие оборачивались на меня. Кто-то шептал что-то своему спутнику, кивая в мою сторону. Кто-то просто провожал взглядом — броня Алонсо, которую я почти не снимал, делала меня заметным даже в толпе. Я уже привык к этому. Слава, которую мы заработали на арене, имела свои побочные эффекты.

Маленький пацан — лет восемь, не больше, в смешной шапке с помпоном, — вдруг вырвался из рук матери и подбежал ко мне, размахивая телефоном.

— Дядя! Дядя Владыка! Можно с вами сфоткаться?! Я за вас болел! Вы самый крутой!

Я усмехнулся, присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и кивнул. Пацан сделал селфи — его мать стояла поодаль и извиняющееся улыбалась, — а потом, сияя от счастья, убежал обратно. Я поднялся и пошёл дальше.

Через полчаса я подходил к своему дому. Старая панельная девятиэтажка, облупившийся фасад, ржавая лавочка у подъезда. Всё как всегда. Кроме одного.

У подъезда стояла машина.

Я замер на углу дома, ещё не выходя на открытое пространство, и почувствовал, как внутри всё холодеет. Машина была дорогой. Очень дорогой. Чёрный седан с плавными линиями, тонированными стёклами и хромированными деталями, которые тускло блестели в свете фонарей. Такие машины не паркуются у обшарпанных панелек на окраине. Таким машинам место в центре, у офисов корпораций пробуждённых, у ресторанов для элиты, у особняков за высокими заборами. Но не здесь. Не у моего дома.

Я отступил за угол, прижался спиной к холодной стене и принялся наблюдать. Окна машины были наглухо затонированы — не видно ни силуэта водителя, ни пассажиров, ничего. Двигатель работал — едва слышно, на холостых оборотах, — и это означало, что внутри кто-то есть. Кто-то ждёт.

Я стоял неподвижно, стараясь дышать ровно. Минута. Две. Три. Наконец водитель устал ждать. Окно медленно поползло вниз, и в образовавшуюся щель высунулась рука с зажжённой сигаретой. А на плече красовалась нашивка. Серая волчья голова на чёрном фоне. «Серые волки».

— Чёрт, чёрт, чёрт, — зашептал я, отступая от угла.

Они ждали меня. У моего дома. У моего подъезда. Волк, который обещал убить меня, если «Кречеты» этого не сделают, прислал своих людей. И они сидели в засаде, пока я спокойно шёл домой, ни о чём не подозревая. Если бы не это странное предчувствие — которое я теперь мысленно поблагодарил, — я бы сейчас уже открывал дверь подъезда. И что бы случилось потом — не хотелось даже представлять.

Я развернулся и быстро, стараясь не шуметь, пошёл прочь. Сначала быстрым шагом, потом почти бегом — проходными дворами, через ржавую воронку в песочнице, через пустырь за старым книжным магазином. Я не оглядывался. Только когда мой дом остался далеко позади, а в лёгких начало жечь от быстрого бега, я позволил себе остановиться и перевести дух.

Через полчаса я сидел у подъезда Илоны. Просто сидел на холодных ступеньках, привалившись спиной к перилам, и смотрел на звёзды, которые едва проглядывали сквозь серую пелену облаков. В кармане завибрировал телефон — наверное, Илона спрашивала, добрался ли я до дома. Я не ответил. Просто сидел и ждал, когда она вернётся, потому что идти мне было некуда, а оставаться одному сейчас — последнее, чего мне хотелось.

Илона появилась из-за угла минут через двадцать — уставшая, с сумкой наперевес, в которой позвякивали склянки. Она шла быстрым шагом, явно торопясь домой после долгой смены, но, увидев меня на ступеньках, замерла на месте. Её глаза мгновенно считали ситуацию: моё напряжённое лицо, то, как я сжимаю пальцы в кулаки, то, как я сижу здесь, у её подъезда, вместо того чтобы быть у себя дома.

Она не стала спрашивать «что случилось?». Вместо этого она просто подошла, села рядом на холодные ступеньки и посмотрела на меня.

— Рассказывай, — сказала она тихо.

И я рассказал. Про дорогую машину у подъезда. Про тонированные стёкла. Про то, как я ждал за углом, сам не зная зачем, повинуясь какому-то древнему инстинкту, который кричал об опасности. Про нашивку «Серых волков» на плече. Про то, как я бежал проходными дворами и пустырями, не оглядываясь.

Илона выслушала молча, не перебивая. Когда я закончил, она цокнула языком — резко, раздражённо.

— Ты не можешь без проблем хотя бы неделю, — сказала она, и в её голосе не было ни капли удивления, только усталая злость. — Всего неделю, Макс. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. И то — нет. То «Кречеты» вызывают на арену, то «Серые волки» устраивают засаду у твоего дома. Ты как магнит для неприятностей. Ходячий магнит. Владыка неприятностей. Может, тебе сменить класс?

Она поднялась со ступенек, отряхнула джинсы и протянула мне руку. Я взял её — ладонь у Илоны была тёплой и крепкой, как всегда, — и поднялся следом. Она открыла дверь подъезда своим ключом и жестом пригласила меня внутрь.

— Переночуешь сегодня у меня, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Завтра утром подумаем, что делать с этой ситуацией. Не знаю пока, что именно, но мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем. А пока — ты идёшь в душ, потому что пахнешь данжем и крысами, потом пьёшь чай с ромашкой — не спорь, это для нервов, — а потом спишь. Всё, никаких возражений. Ты понял меня, Владыка?

— Понял, — сказал я, и впервые за последние пару часов почувствовал, как напряжение немного отпускает.

Глава 2

Я лежал на надувном матрасе, который Илона предусмотрительно достала из шкафа. Плед, который она мне выдала, пах лавандой и чем-то ещё — кажется, сушёными травами из её лаборатории. С улицы доносился редкий шум проезжающих машин, а из кухни — мерное бульканье алхимического котла. Этот звук был почти гипнотическим, но сна не было ни в одном глазу.

Я смотрел в потолок, по которому гирлянда пульсировала мягким золотистым светом, и прокручивал в голове события последних дней. Данж. Арена. Волк. Леди Кречет. И теперь — засада у моего дома. Враги множились, как крысы в подвале «Убежища № 14», и, в отличие от крыс, с ними нельзя было разобраться простым травматом.

— Спишь?

Голос Илоны прозвучал тихо, почти шёпотом, но в тишине квартиры он разнёсся отчётливо. Она лежала на диване, в нескольких шагах от меня, укрытая до подбородка старым клетчатым пледом, и смотрела в потолок так же, как я.

— Не, — ответил я, не поворачивая головы.

— Волнуешься?

— Да.

Пауза. Котёл на кухне булькнул особенно громко, и на мгновение мне показалось, что он сейчас засвистит, как чайник. Но он снова затих, вернувшись к своему мерному бормотанию.

— Тебе не стоит бояться, — сказала Илона, и её голос прозвучал увереннее, чем раньше. — Мы уже победили одну гильдию засранцев. Так что победим и ещё одну. «Серые волки» — они не сильнее «Кречетов». Просто громче и грязнее. Но это не делает их непобедимыми.

Я усмехнулся в темноте. В словах Илоны была та самая дерзкая уверенность, которая всегда помогала мне собраться, когда всё шло не по плану.

— Знаешь, — сказал я, всё ещё глядя в потолок, — я тут подумал. Как круто моя жизнь перевернулась с момента получения класса. Всего-то пара недель прошла. А такое чувство, что я прожил целую жизнь. Данжи, арены, гильдии, враги, союзники, Приказы. Ещё месяц назад я был просто парнем, который читал «Данж-Вестник» за чашкой твоего кофе и разглагольствовал о тактиках, которых никогда не применял. А теперь... теперь я Владыка. Глава гильдии. У меня есть команда. У меня есть враги, которые караулят меня у подъезда. Это странно.

Илона тихо рассмеялась — тем самым смехом, который я слышал сотни раз, но который никогда не надоедал.

— А моя жизнь перевернулась, — сказала она, — с того момента, как ты впервые зашёл в мою кофейню семь лет назад. В первые годы ты был так погружён в свои журналы, что не замечал ничего вокруг. Я тогда стояла за стойкой, протирала турку и увидела, как в дверь входит молодой парнишка-нефор, весь в татуировках, с пирсингом в брови и с помятым «Данж-Вестником» в руках. Ты был такой... угловатый. Такой колючий. Сел за стойку, заказал эспрессо и уткнулся в журнал, даже не взглянув на меня. А я посмотрела на тебя и почему-то сразу почувствовала: от этого парня будут проблемы.

Я усмехнулся, вспоминая. Тогда я действительно был колючим. Только вышел из приюта, жил в съёмной комнате, перебивался случайными заработками и мечтал о том, что однажды стану пробуждённым. «Тихая чашка» стала моим убежищем — местом, где можно было спрятаться от мира, выпить кофе и сделать вид, что всё в порядке.

— А как так получилось, что мы вообще сдружились? — спросил я, поворачивая голову к Илоне. — Ты будто всегда была частью моей жизни. Я даже не помню момента, когда мы стали... ну, вот такими. Как будто ты всегда была рядом.

Илона помолчала, и когда она заговорила, её голос звучал мягче, чем обычно.

— Ты приходил почти каждый день, — сказала она. — Садился на одно и то же место, заказывал одно и то же, читал одно и то же. Я думала, что ты просто странный парень, который любит кофе и данжи. А потом, недели через две после твоего первого визита, я случайно пролила на тебя кофе.

Я фыркнул, вспоминая.

— Я помню. Горячий эспрессо, прямо на мои джинсы. Ты тогда чуть не умерла от смущения.

— Я была в ужасе, — подтвердила Илона, и в её голосе прозвучала улыбка. — Новый клиент, которого я ещё не знаю, а я уже выливаю на него горячий кофе. Я начала извиняться, предлагать оплатить химчистку, дать скидку на месяц вперёд, что угодно. А ты... ты просто посмотрел на пятно, потом на меня и сказал: «Ничего страшного. Теперь эти джинсы пахнут лучше, чем когда-либо». И улыбнулся. Я тогда поняла, что ты не просто странный парень. Ты — нечто большее. И я не ошиблась.

Мы замолчали. Тишина в квартире стала густой и уютной. Котёл на кухне продолжал своё мерное бульканье, гирлянда пульсировала мягким золотистым светом, и в этом полумраке, в этой тишине, слова, которые я так долго держал где-то глубоко внутри, вдруг сами собой вырвались наружу.

— Илона, — сказал я тихо, всё ещё глядя в потолок. — Как думаешь... мы могли бы встречаться? Быть парой? Ну, в смысле, не как гильдия, а как... как мужчина и женщина?

Пауза. А потом Илона рассмеялась — тем самым смехом, который я знал слишком хорошо: открытым, искренним, но в котором не было ни капли романтики. Это был смех человека, который только что услышал совершенно абсурдную идею и даже не рассматривает её всерьёз.

— Ни за что в жизни, — сказала она, всё ещё посмеиваясь. — Я тебя слишком хорошо знаю. Ты разбрасываешь носки по всей квартире, ты забываешь выключать свет, ты пьёшь кофе в три часа ночи, а потом жалуешься, что не можешь уснуть, ты составляешь свои дурацкие тактики на салфетках и оставляешь их везде, где только можно. Если ты ещё и жить у меня будешь, я тебя точно убью. Придушу подушкой посреди ночи. А потом сяду за это.

Я рассмеялся в ответ — искренне, без обиды. Потому что в её словах была правда. Чистая, неразбавленная, совершенно Илонистая правда.

— Логично, — сказал я.

— Вот именно, — она фыркнула, и мы снова замолчали.

Но тишина на этот раз была другой. Более тёплой. Более интимной. Как будто мой вопрос, хоть и получил категоричный ответ, всё же что-то изменил между нами. Снял какой-то невидимый барьер, который мы оба привыкли не замечать.

Внезапно я услышал шуршание пледа. Затем — как Илона завозилась на диване. Затем — глухой стук: она упала на пол. Я приподнялся на локте, пытаясь разглядеть в полумраке, что происходит, но не успел ничего сказать. Потому что Илона, завёрнутая в свой клетчатый плед, уже крутилась по полу, двигаясь в мою сторону. Это было настолько нелепо, настолько по-детски, настолько не в её характере, что я просто замер, не в силах произнести ни слова. Один оборот. Второй. Третий. И вот она уже рядом с моим матрасом, и её лицо — раскрасневшееся, с выбившейся прядью волос — оказалось совсем близко.

А потом она обняла меня. Просто взяла и обняла — крепко, по-настоящему, как обнимают человека, которого боишься потерять. Закинула одну ногу на меня, устроилась поудобнее, уткнулась носом куда-то в моё плечо и замерла. От неё пахло кофе, карамелью и лавандой. Я ответил на объятие. Мои руки обвились вокруг неё, и я почувствовал, как её дыхание становится ровнее, спокойнее.

— Я не вижу нас как пару, — тихо сказала она, и её голос прозвучал глухо, потому что она всё ещё уткнулась лицом в моё плечо. — Я правда не вижу. То, что между нами — это что-то другое. Что-то, чему я даже не могу подобрать названия. Но ты всё равно для меня самый близкий человек на свете. И если с тобой что-то случится — если эти ублюдки из «Серых волков» до тебя доберутся, — я этого не переживу.

Я улыбнулся в темноте, чувствуя, как тепло разливается где-то в груди.

— Ты тоже для меня на первом месте, Илона, — сказал я тихо. — Всегда была. С того самого дня, когда пролила на меня кофе.

Она фыркнула — на этот раз беззлобно, почти нежно, — и мы затихли. Её дыхание постепенно становилось ровнее, глубже, размереннее. Мои веки тяжелели. Гирлянда пульсировала над нами, как маяк, который обещал, что даже в самую тёмную ночь есть свет. Котёл на кухне всё ещё булькал, но теперь этот звук казался не назойливым, а почти колыбельным. И где-то на границе между сном и явью, всё ещё чувствуя тепло Илоны рядом, я наконец позволил себе уснуть.

***

Утро началось с пинка. Буквального. Я почувствовал, как пятка Илоны — босая, но от этого не менее твёрдая — упирается мне в бок и довольно бесцеремонно выталкивает из объятий сна. Я разлепил глаза и увидел, что гирлянда всё ещё пульсирует, но теперь её свет был бледным и почти незаметным в сером утреннем освещении, которое пробивалось сквозь заклеенное газетами окно.

— Подъём, Владыка, — голос Илоны звучал бодро и требовательно, как будто она уже выпила три чашки кофе, хотя я точно знал, что кофе она пьёт только после того, как приведёт себя в порядок. — Мне нужно собираться на работу, а тебе — придумать что-то с сетью кофеен и с «Серыми волками». И желательно в ближайшее время. Потому что, знаешь ли, спать на матрасе в моей комнате — это не долгосрочное решение. У меня и так места мало, а тут ещё ты со своими татуировками и храпом.

— Я не храплю, — возразил я, протирая глаза.

— Храпишь, — отрезала она. — Ещё как. Как медведь в зимней спячке. Я всю ночь думала, не придушить ли тебя подушкой, но потом вспомнила про сеть кофеен и решила, что ты мне ещё пригодишься.

Я сел на матрасе, потягиваясь и чувствуя, как хрустит позвоночник. Илона стояла надо мной, уперев руки в боки, и выглядела так, будто уже готова была начать свой день. На ней всё ещё была та самая домашняя футболка — с логотипом рок-группы, старая, выцветшая, едва прикрывающая бёдра, — и её волосы, ещё не собранные в привычный розовый пучок, рассыпались по плечам мягкими волнами. Палочка для зелий лежала на тумбочке, ожидая своего часа.

— Завтрак, — бросила она коротко и развернулась, направляясь на кухню.

Я поднялся, натянул джинсы и поплёлся следом за ней, всё ещё пытаясь разлепить глаза. Кухня встретила меня запахом, от которого желудок немедленно подал голос: яичница с беконом, свежесваренный кофе и что-то ещё, кажется, тёплые тосты с маслом.

Я сел за стол, потянулся и, глядя на пар, поднимающийся над кружкой, довольно протянул:

— Ко-о-офе...

Илона тут же ткнула в мою сторону вилкой.

— Не привыкай, — сказала она строго, но в её глазах плясали знакомые золотистые искорки. — Это не на постоянной основе. Тебе нужно как можно быстрее разобраться с «Серыми волками» и жить у себя. Серьёзно, Макс, я не выдержу такого соседа ещё на одну ночь.

Я удивлённо поднял одну бровь, откусывая кусок бекона.

— Я думал, ты вчера говорила, что я самый близкий человек на свете.

— Говорила, — согласилась она, садясь напротив и пододвигая к себе свою тарелку. — Но я не говорила, что готова терпеть твой храп. Ты храпишь, Макс. Сильно. Очень сильно. Как будто ты не Владыка, а Владыка всех медведей. Я серьёзно, у меня в ушах до сих пор звенит. Если бы не котёл на кухне, который немного заглушал этот кошмар, я бы, наверное, сбежала ночевать в кофейню. А у меня там даже дивана нет.

Я фыркнул, запивая бекон глотком кофе. Кофе был именно таким, каким нужно — горячим, горьким, с той самой кислинкой, которую Илона каким-то образом довела до совершенства. Даже без алхимических добавок, даже без регенерации и прочих эффектов — это был лучший кофе в городе. И, возможно, в мире.

— Я постараюсь разобраться быстро, — пообещал я. — Но ты тоже постарайся привыкнуть. Потому что, судя по тому, как развиваются события, я могу задержаться у тебя дольше, чем на одну ночь.

Илона бросила на меня взгляд поверх кружки — долгий, оценивающий, — и ничего не ответила. Но уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке, и я понял, что она не так уж и против. По крайней мере, пока.

После завтрака Илона быстро собралась — привычный розовый пучок, палочка для зелий, свежий фартук, — и мы вместе вышли из подъезда. Утро было прохладным и ясным, лужи на асфальте подёрнулись тонкой корочкой льда, а изо рта вырывались облачка пара. Я шагал рядом с Илоной, засунув руки в карманы куртки, и в моей голове уже крутились первые наброски плана: как разобраться с Волком, как найти деньги на сеть кофеен, как не умереть в процессе. Илона молчала, но её молчание было уютным, привычным — как старое пальто, которое носишь годами и которое никогда не подводит.

«Тихая чашка» встретила нас светом в окнах и тихим звоном колокольчика. Агата уже открыла кофейню — ключи Илона доверила ей на третий день после победы на арене, и с тех пор Агата носила их на отдельном шнурке, как самую большую драгоценность. Посетителей пока не было — утренний час пик ещё не начался, и в кофейне царила та самая предрассветная тишина, которая была мне так дорога.

Агата расставляла стулья, а Азазель протирал стойку — надо признать, довольно неумело, но старательно. Когда дверь открылась и мы с Илоной вошли, он поднял глаза, заметил нас вместе — в один и тот же момент, с одного и того же направления, явно после совместной ночи, — и его лицо медленно, очень медленно расплылось в той самой озорной улыбке, которую я уже успел изучить. Он прикрыл рот ладошкой и театрально протянул:

— У-у-у-у, кто-то ночевал вместе!

Агата, которая как раз поправляла салфетки на ближайшем столике, замерла. Её лицо — бледное, с лёгким румянцем на щеках, — стало медленно наливаться краской. Густой, почти свекольной. Она уставилась в пол так пристально, будто там была написана формула мироздания, и её пальцы нервно затеребили край фартука.

— Это не то, что вы подумали, — сказал я, поднимая руки в примирительном жесте. — Вчера у моего дома дежурили «Серые волки». Мне пришлось ночевать у Илоны. Это была вынужденная мера.

Азазель картинно кивнул, не убирая ладошки от рта и продолжая улыбаться:

— Да-да, конечно. Вынужденная. Я притворюсь, что верю. Выглядит очень убедительно. Особенно тот факт, что вы пришли вместе. И у тебя, Владыка, на щеке след от подушки. А у Илоны — не заправлена футболка. Очень, очень вынужденная мера.

Агата издала какой-то сдавленный звук — нечто среднее между писком и всхлипом, — схватила пустой поднос, который стоял на стойке, и с невероятной скоростью скрылась в подсобке. Дверь за ней захлопнулась с громким стуком, и изнутри донёсся звук падающих коробок — видимо, она всё-таки зацепилась за что-то по дороге.

— Азазель, — Илона посмотрела на него своим фирменным взглядом, от которого у меня самого холодело внутри, — ещё одно слово — и я добавлю тебе в кофе слабительное.

— Молчу, — Азазель поднял руки, но улыбка с его лица никуда не делась.

Я сел на своё привычное место у стойки, а Илона скрылась за стойкой, чтобы сварить первый за сегодня кофе. Через минуту аромат свежемолотых зёрен поплыл по кофейне, смешиваясь с запахом корицы и ванили, который, казалось, навсегда въелся в эти стены.

— Так что там с Волками? — спросил Азазель, становясь серьёзным. Он перестал улыбаться, и его тёмные глаза смотрели на меня внимательно, без привычного озорства. — Ты сказал, они дежурили у твоего дома. Это засада была?

— Засада, — подтвердил я. — Дорогая машина, тонированные стёкла, нашивка «Серых волков» на плече у водителя. Я заметил их вовремя и ушёл. Но к себе вернуться пока не могу. Они явно ждали меня.

Азазель задумчиво постучал пальцами по стойке — в такт какому-то ритму, который звучал только у него в голове.

— Значит, Волк решил действовать. Я думал, после арены он остынет. Но, видимо, унижение было слишком сильным. Такое не забывают.

Дверь подсобки приоткрылась, и оттуда выглянула Агата. Её лицо всё ещё было розовым, но она, кажется, взяла себя в руки. Она вышла, осторожно прикрыла за собой дверь и подошла к стойке, теребя кончик своей косы.

— Значит, Макс просто прятался у Илоны? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала странная, почти неуловимая нотка. То ли облегчения, то ли чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

— Да, — ответил я. — Просто прятался. За мной охотятся «Серые волки», и идти мне было некуда. Илона предложила переночевать у неё. Всё.

Агата кивнула, и на её губах мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Хорошо, — сказала она. А потом, видимо, осознала, как это прозвучало. Её глаза расширились, румянец, который только начал сходить, вернулся с новой силой, и она замахала руками, как мельница. — То есть, я не в том смысле! Я не то чтобы рада, что за тобой охотятся! Нет, это ужасно! Но я просто... я подумала... ну, в общем... вы не... а я уже... о боже, я сейчас ещё что-нибудь скажу, и будет ещё хуже, да?

Илона, которая как раз поднесла кружку к губам, фыркнула, едва не расплескав кофе.

— Агата, — сказала она, — ты сейчас точь-в-точь как Макс, когда он пытается объяснить свой очередной гениальный план. Успокойся. Всё в порядке. Мы не пара, мы просто друзья, которые иногда спят на одном матрасе, потому что жизнь — сложная штука. Открывай дверь — там уже, кажется, первые посетители подходят.

Агата кивнула, всё ещё пунцовая, и поспешила к двери, чтобы перевернуть табличку с «Закрыто» на «Открыто». Азазель проводил её взглядом и тихо, так, чтобы слышал только я, пробормотал:

— Знаешь, Владыка, кажется, у нас в гильдии намечается любовный треугольник. И, судя по тому, как Агата краснеет, он будет очень хаотичным. Я такое люблю.

Я ничего не ответил, только покачал головой и отпил кофе. День только начинался, а у меня уже было чувство, что он будет долгим. Очень долгим.

Глава 3

Лавка Алонсо встретила меня знакомым запахом кожи, металла и магических реактивов. Колокольчик над дверью звякнул, и из глубины мастерской тут же донёсся бодрый старческий голос:

— Dio mio! Неужели сам Владыка пожаловал! А я уж думал, вы про старика забыли после всей этой шумихи с ареной!

Алонсо появился из-за бархатной шторки, отделявшей мастерскую от торгового зала, и его морщинистое лицо сияло, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку. Он вытер руки о кожаный фартук — те самые руки, которые когда-то создали мою броню, — и поспешил ко мне, разводя руки для объятий.

— Поздравляю! — воскликнул он, и я не стал уворачиваться от его крепких, почти медвежьих объятий. — Я смотрел бой! От начала до конца! Смотрел и плакал, как старый дурак! Когда ваша Агата — эта чудесная, неуклюжая девочка — вырубила менталиста, я так кричал, что соседи чуть не вызвали полицию! А когда вы приказали Димону уложить его же напарника... — он отстранился и вытер глаза краем фартука, — ...сердце старика было тронуто до глубины души. Мои мечи отомщены. С процентами, как я и говорил. Спасибо вам, Максим. Спасибо вашей гильдии.

Я улыбнулся, поправляя воротник-стойку. Алонсо был одним из тех немногих людей, которые верили в нас с самого начала. Без его брони я бы, наверное, не выдержал тот бой. Без его веры я бы, наверное, не решился на всё это.

— Я рад, что вы остались довольны, — сказал я. — Но я пришёл не только ради поздравлений.

Алонсо хитро прищурился, и его глаза блеснули профессиональным интересом.

— Я так и подумал, — сказал он, жестом приглашая меня к стойке. — По вашему лицу видно, Максим. У вас взгляд человека, который пришёл с деловым предложением. И, зная вас, я предполагаю, что это предложение будет... необычным. Рассказывайте. Я весь во внимании.

Я присел на старый стул у стойки, положил руки на прилавок и начал рассказывать. Сеть кофеен. Не просто кофеен, а мест, где будут варить алхимический кофе. Мест, которые будут не просто бизнесом, а форпостами гильдии «Кофеин». Источниками влияния, репутации и дохода. Фанатской базой, которая будет расти с каждой новой точкой. Легендой, которая начнётся здесь, в этом городе, и распространится дальше.

Алонсо слушал молча, не перебивая. Его пальцы, привыкшие к точной работе с артефактами, задумчиво постукивали по прилавку. Когда я закончил, он задал несколько вопросов — чётких, деловых, без лишней лирики. Сколько точек планируется открыть? Какая прибыль с одной кофейни? Кто будет управлять? Как будет распределяться доход? Я отвечал спокойно, без запинки — я продумал это за ночь, лёжа на матрасе у Илоны и слушая бульканье алхимического котла.

— Инвесторы получат процент от общей прибыли, — сказал я. — В зависимости от вклада. Чем больше вклад — тем выше процент. Но контрольный пакет останется при мне. Я не хочу, чтобы кто-то со стороны мог диктовать нам условия. «Кофеин» — это гильдия, а не акционерное общество. Решения принимаем мы, и только мы.

Алонсо хмыкнул, и его губы растянулись в одобрительной улыбке.

— Умно, — сказал он. — Весьма умно. Вы не просто продаёте долю, вы продаёте участие в чём-то большем, но при этом сохраняете рычаги управления. Это дальновидно, Максим. Очень дальновидно. Не ожидал от человека, который неделю назад заставил Волка вылизывать себя при всём гильдейском столе, такой деловой хватки.

— Я вообще полон сюрпризов, — усмехнулся я.

Старый артефактор погрузился в раздумья. Он ходил по лавке, перебирая какие-то детали на верстаке, останавливался, хмурился, снова ходил. Прошло минут десять. За это время я успел рассмотреть новый меч, висевший на стене — видимо, Алонсо закончил его недавно, — и мысленно прикинуть, сколько он может стоить.

Наконец старик остановился, повернулся ко мне и скрестил руки на груди.

— Я согласен, — сказал он. — Двести тысяч. Это всё, что я могу выделить сейчас, не ставя под угрозу мастерскую. Двести тысяч, и я становлюсь партнёром вашей сети. Не гильдии — сети. У гильдии свои дела, у бизнеса — свои. Но я хочу, чтобы в каждой вашей кофейне висела маленькая табличка: «Снаряжение для этой кофейни предоставлено мастерской Алонсо». Это моё условие.

Я встал со стула и протянул ему руку.

— Договорились.

Алонсо пожал мою ладонь — крепко, по-деловому, — и его глаза снова блеснули тем самым огоньком, который я видел при нашей первой встрече.

— Знаете, Максим, — сказал он, — когда я отдавал вам броню, я надеялся, что «Кречеты» будут поставлены на место. Но я даже не мечтал, что вы пойдёте дальше. Что вы начнёте строить что-то такое... масштабное. Это впечатляет. Правда. И я рад, что могу быть частью этого. Даже если вы в итоге прогорите — что ж, это будут самые интересные двести тысяч, которые я когда-либо терял. Но что-то подсказывает мне, что вы не прогорите.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал я и направился к выходу, чувствуя, как в кармане лежит контракт, а в голове уже зреет следующий шаг плана. Первый инвестор был найден. Оставалось найти остальных.

Я уже взялся за ручку двери, когда голос Алонсо остановил меня.

— Максим, постойте.

Я обернулся. Старый артефактор стоял у своей стойки, и на его лице было то самое выражение, которое я уже видел однажды — когда он рассказывал мне про «Кречетов» и про свои отсужденные мечи. Выражение человека, который собирается сделать что-то, что может изменить ход событий.

— Вы сказали, что вам нужны инвесторы, — произнёс он, потирая подбородок. — У вас уже есть я — и это, поверьте, отличное начало. Но для сети кофеен потребуется больше, чем двести тысяч одного старика. Скажите честно: у вас есть ещё кто-то на примете? Знакомые, друзья, может быть, кто-то из ваших поклонников после арены?

Я смущённо потёр шею — татуировки привычно отозвались знакомым теплом.

— Честно? Нет. Я думал обратиться в банк, но для кредита нужна кредитная история, залог и ещё куча всего, чего у меня нет. И гильдия слишком молодая, чтобы банк воспринимал нас всерьёз. Но я что-нибудь придумаю. Я всегда придумываю.

Алонсо покачал головой и цокнул языком.

— Банк, — пробормотал он с таким выражением, будто это слово было ругательством. — Банк вас сожрёт с потрохами. У них проценты такие, что даже я, старый итальянец, который видел всякое, удивляюсь. Нет, Максим, банк — это крайний вариант. Но, к счастью для вас, я теперь заинтересованное лицо. Я вложил в вас деньги, а значит, я хочу, чтобы вы преуспели. Поэтому — так и быть — я помогу вам.

Он достал из-под прилавка старый, потрёпанный блокнот в кожаном переплёте, пролистал его, нашёл нужную страницу и, вооружившись огрызком карандаша, принялся что-то быстро писать на отдельном листочке. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе с артефактами, двигались быстро и точно.

— За десять лет работы в этом городе я обзавёлся кое-какими связями, — говорил он, не отрываясь от письма. — Артефакторы, владельцы лавок, пара торговцев редкими ингредиентами, одна дама, которая держит сеть гостиниц... В общем, люди, у которых есть свободные деньги и которые умеют их вкладывать. Не все они согласятся — некоторые слишком осторожны, некоторые не любят рисковать, некоторые просто не поверят в вашу идею. Но если хотя бы двое или трое из этого списка скажут «да», у вас будет достаточно, чтобы открыть вторую точку. А за ней — третью.

Он протянул мне листок. Я взял его и пробежал глазами по строчкам: пять имён, пять адресов, пять пометок с указанием рода деятельности и примерного состояния.

— Алонсо, — я поднял на него глаза, чувствуя, как горло сжимается от благодарности, — я даже не знаю, как вас благодарить. Вы... вы верите в меня больше, чем кто-либо.

Старик отмахнулся, но его глаза потеплели.

— Бросьте, Максим. Я просто старый итальянец, который любит хорошие истории. А ваша история — одна из лучших, что я видел. Кроме того, — он хитро улыбнулся, — если ваша сеть кофеен выстрелит, мои двести тысяч превратятся в четыреста. А если не выстрелит — что ж, у меня всё ещё останется моя мастерская и мои артефакты. Я не бедствую. Так что не благодарите — просто сделайте так, чтобы я не пожалел.

Я кивнул и уже собирался уйти, когда Алонсо вдруг кашлянул и добавил — тише, серьёзнее, чем раньше:

— Максим, последнее. Видите последнее имя в списке? Она богата. Очень богата. Если она согласится вложиться — ваша сеть кофеен взлетит за месяц. Но... — он сделал паузу, подбирая слова, — она весьма своенравна. У неё сложный характер. Некоторые говорят, что с ней невозможно работать. В любом случае, будьте с ней осторожны. Очень осторожны.

— Я учту, — сказал я, складывая листок и убирая его в нагрудный карман. — Спасибо за предупреждение. И за всё остальное.

Я вышел из лавки, и колокольчик звякнул за моей спиной. На улице уже вовсю светило солнце, разгоняя остатки утреннего тумана, и город казался полным возможностей.

***

Я стоял перед дверью последнего имени из списка и разглядывал вывеску. «Артефакты Аляски» — гласила она, и буквы были выведены витиеватым, почти каллиграфическим шрифтом, который почему-то напоминал мне подчерк Илоны в её алхимических записях. Аляска. Странное имя. Не то чтобы я мог судить, но всё же — Аляска. Как холодный северный штат, который, по иронии судьбы, принадлежал совсем другой стране.

День выдался долгим. Я обошёл всех людей из списка Алонсо — одного за другим, как старательный коммивояжёр, который продаёт не пылесосы, а мечту о кофейной империи. Большинство отказывали вежливо: «Слишком рискованно», «Слишком молодая гильдия», «Приходите через год, когда будет стабильный доход». Один потенциальный инвестор вообще заснул, пока я рассказывал про сеть кофеен, и проснулся только когда я случайно задел локтем вазу. Третий согласился подумать, но, судя по его тону, думать он будет вечность. Единственным, кто сказал «да», оказался владелец небольшой сети пекарен — пухлый, добродушный мужик, который, кажется, просто любил кофе и хотел, чтобы его круассаны запивали чем-то достойным. Он вложил сто тысяч — все свои сбережения, как он признался, — и я искренне надеялся, что не подведу его.

Итого у меня было триста тысяч: двести от Алонсо и сто от пекаря. Триста тысяч — это хороший стартовый толчок. Можно арендовать помещение, сделать ремонт, закупить оборудование. Но чтобы открыть полноценную, работающую точку с нуля, нужно было ещё как минимум столько же. А мне хотелось, чтобы всё было идеально. Не просто вторая кофейня, а вторая «Тихая чашка». С гирляндами, с особенным кофе, с атмосферой, которую не купишь за деньги, но за деньги можно создать условия для её появления.

Я толкнул дверь, и над головой звякнул колокольчик. Я невольно хмыкнул. Снова колокольчик. Везде, куда я ходил за последнюю неделю, были эти колокольчики. У Илоны, у Алонсо, в гильдейском столе. Какой-то локальный тренд. Может, это магия такая — «заклинание оповещения о посетителях», которое продаётся в каждой лавке? Или просто город помешался на колокольчиках после Пришествия, и никто мне об этом не сказал?

Внутри было тихо. Лавка выглядела иначе, чем у Алонсо — никаких мечей или доспехов, никаких манекенов в полной экипировке. Вместо этого на стойках, за стеклянными витринами и просто на бархатных подушечках лежали артефакты. Кольца с переливающимися камнями, которые, кажется, меняли цвет, когда я проходил мимо. Ожерелья, которые излучали мягкое, тёплое сияние. Просто сферы — идеально гладкие, размером с яблоко, парящие в воздухе без всякой видимой опоры. В углу стоял манекен, на котором красовался пояс с множеством кармашков — судя по магической ауре, каждый кармашек был отдельным артефактом. Похоже, Аляска не занималась броней или оружием. Её специализацией были исключительно артефакты — предметы, которые усиливали, защищали, лечили или делали что-то ещё, чего я даже не мог вообразить.

Я кашлянул. Никто не отозвался.

— Эм, — произнёс я громче. — Есть кто-нибудь?

Тишина.

Я сделал несколько шагов вглубь лавки, разглядывая парящую сферу, которая медленно вращалась вокруг своей оси и переливалась цветами от нежно-голубого до глубокого фиолетового. Интересно, что она делает? Может, показывает будущее? Или просто красивая? Илона бы точно захотела такую для кофейни. Или для своей квартиры. Или для всего сразу.

— ЭЙ! — крикнул я, уже не церемонясь. — ЕСТЬ КТО-НИБУДЬ?!

И тут из подсобного помещения, словно ураган, вылетела она.

Дверь подсобки распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и едва не слетела с петель. Облако пара, пахнущее чем-то сладким и одновременно металлическим, вырвалось наружу, а за ним — фигура, которая двигалась с той особой, хаотичной грацией, какая бывает только у людей, которые одновременно занимаются тремя делами и не успевают ни одного. Аляска оказалась молодой женщиной лет тридцати, с короткими чёрными волосами, которые торчали во все стороны, как будто она только что сунула голову в алхимический котёл и осталась очень довольна результатом. Её лицо, несомненно, было красивым — тонкие черты, притягательные глаза, высокие скулы, — но эта красота была естественной, не подчёркнутой ни косметикой, ни желанием нравиться. Аляска явно не стремилась производить впечатление. Ей было всё равно, как она выглядит. Особенно сейчас, когда её лицо было перемазано чем-то фиолетовым, что светилось в полумраке лавки, как неоновая вывеска.

Она замерла в двух шагах от меня, уперев руки в боки, и её глаза — тёмные, с каким-то безумным, искрящимся блеском — впились в меня с таким интересом, будто я был не человеком, а редким артефактом, который она всю жизнь мечтала изучить.

— О! — воскликнула она, и её голос прозвучал выше, чем я ожидал — звонкий, почти девчачий. — Что за юный господин пришёл к Аляске? Да ещё и в такой броне!

Она тут же сократила дистанцию до неприличной и принялась обходить меня кругом, почти обнюхивая, как собака, которая изучает нового гостя. Её пальцы, испачканные в том же фиолетовом веществе, что и лицо, тянулись к моим наручам, к пластинам с фиолетовым отливом, к воротнику-стойке.

— Та-ак, — бормотала она, — кожа саламандры, вымочка алхимическая, усиленные швы, ручная работа... О! — она вдруг ткнула пальцем в одну из пластин на моей груди, и я инстинктивно отступил на шаг. — Работа Алонсо, да? Вижу его почерк. Старый итальянец, у него всегда вот здесь, — она постучала по пластине, — вот этот особый шовчик. Он думает, что никто не замечает, но я замечаю! Я всё замечаю!

Она выпрямилась и уставилась на меня с тем же безумным, искрящимся интересом.

— Ну? И что же привело вас ко мне, юный господин в броне Алонсо? Вы пришли купить артефакт? Продать артефакт? Заказать артефакт? Или, может быть, вы пришли сделать Аляске предложение? — она склонила голову набок, и её глаза блеснули. — Руки и сердца? Или просто деловое? Я открыта к обоим вариантам.

Я открыл рот, но не успел ничего сказать, потому что она уже продолжила:

— Хотя нет, подождите, дайте я угадаю. Вы — Максим. Тот самый. Владыка. «Кофеин». Я следила за вашим боем. Точнее, не следила, а слушала по радио, пока чинила вот это кольцо, — она махнула рукой куда-то в сторону витрины, — но комментатор так орал, что я чуть не испортила закрепку. Очень впечатляюще. Так что вы хотите от Аляски?

Я начал рассказывать. Сеть кофеен, алхимический кофе, форпосты «Кофеина» по всему городу, инвесторы, прибыль, репутация. Я говорил чётко, уверенно, стараясь не упустить ни одной детали, которую проработал. Аляска тем временем продолжала кружить вокруг меня, как акула, которая ещё не решила, стоит ли пробовать эту конкретную добычу на зуб. Её пальцы то касались моих наручей, то постукивали по пластинам с фиолетовым отливом, то гладили воротник-стойку. Она явно оценивала качество брони, но в то же время я чувствовал, что она слушает — внимательно, цепко, не пропуская ни слова. Это было немного дезориентирующе: разговаривать с человеком, который одновременно изучает твой доспех и твой бизнес-план.

Я как раз дошёл до той части, где объяснял распределение долей и контрольный пакет, когда Аляска внезапно и без тени смущения схватила меня за ягодицу. Решительно, по-деловому, будто проверяла качество набивки на стуле.

— Эй! — я дёрнулся в сторону, едва не опрокинув стойку с кольцами.

Аляска отдёрнула руку и хихикнула — тем самым хихиканьем, которое было совершенно не вязалось с её образом безумного артефактора с фиолетовым пятном на лице. Звук получился лёгким, почти детским, как будто она только что стащила печенье из банки и её поймали с поличным.

— Ой, простите-простите, — сказала она, но в её голосе не было ни капли раскаяния. — Профессиональное любопытство. Хотела проверить, насколько броня облегает. У Алонсо иногда бывает слабовато в нижней части, но у вас — идеально. Продолжайте, юный господин, я слушаю. Очень внимательно. И не обращайте внимания на Аляску, она сегодня немного... экспериментальная. Продолжайте, продолжайте!

Я откашлялся, поправил воротник-стойку и продолжил, стараясь держаться на безопасном расстоянии. Впрочем, это не помогло — она всё равно кружила рядом, и её глаза, тёмные и искрящиеся, следили за мной с той же смесью безумия и гениальности, которую я видел у Илоны в моменты её лучших алхимических экспериментов.

Когда я наконец закончил, Аляска отступила на пару шагов, прижала указательный палец к подбородку и замерла в задумчивости. Её голова склонилась набок, волосы упали на глаза, и в этом жесте она вдруг стала похожа на птицу — ворону или сороку, которая заметила что-то блестящее и прикидывает, как бы это утащить в гнездо. Тишина длилась несколько секунд, и я уже начал думать, что она забыла про меня, как вдруг Аляска резко сократила дистанцию. Её лицо оказалось в сантиметре от моего, и я почувствовал запах — сладкий, металлический, алхимический, — который исходил от её волос и кожи. Её глаза смотрели прямо в мои, и я мог разглядеть каждую крапинку в её радужке.

— У Аляски есть встречное предложение, — произнесла она низким, почти интимным голосом.

Я нервно сглотнул комок, который внезапно образовался в горле, и попытался сделать шаг назад. Аляска расхохоталась — громко, заливисто, запрокинув голову так, что её короткие чёрные волосы взметнулись в воздух.

— Ой, юный господин! — выдохнула она сквозь смех. — Вы подумали о чём-то неприличном! Я видела ваше лицо! Оно было такое... такое... — она изобразила что-то среднее между испугом и смущением, — такое! Нет-нет, это не то, о чём вы подумали. Совсем не то. Хотя, — она на мгновение задумалась, прищурившись, — возможно, когда-нибудь потом. Кто знает. Но не сегодня.

Она отступила на шаг, давая мне пространство для дыхания, и её лицо стало серьёзнее — ровно настолько, насколько оно вообще могло быть серьёзным у этой женщины.

— Вы рисковый парень, Максим, — сказала она. — Я это вижу. Вы способны на безумные авантюры, вы не боитесь ставить всё на кон, вы прыгаете в неизвестность с широко закрытыми глазами и каким-то чудом приземляетесь на ноги. Это редкое качество. Очень редкое. И Аляске как раз нужен такой человек.

Она развернулась и направилась к стойке, где лежали какие-то свёртки и коробочки. Её пальцы пробежались по ним, как пианист пробегается по клавишам, и остановились на одном — небольшом, перевязанном бечёвкой.

— У меня есть экспериментальные образцы, — продолжила она, и в её голосе прозвучала гордость изобретателя. — Артефакты, которые я создала сама, по собственным чертежам, используя собственные формулы. Они не протестированы. Они не сертифицированы. Они, возможно, даже не стабильны. Но если они сработают так, как я задумала, они будут стоить целое состояние. Мне нужен человек, который согласится их испытать. В бою. В реальных условиях. С риском для жизни, здоровья и, возможно, рассудка. Я не буду скрывать — это может быть опасно. Очень опасно. Но взамен, — она сделала паузу, и её глаза блеснули, — я стану инвестором вашей сети кофеен. Пятьсот тысяч. Вас устроит такая сумма?

Я замер. Пятьсот тысяч. Пятьсот. Тысяч. Это было в пять раз больше, чем дал пекарь. С этими деньгами мы могли выйти на рынок, как полноценная сеть, а не как одна-единственная точка, которая пытается расшириться. Но... опасность. Неизвестность. Экспериментальные артефакты. Я вспомнил предупреждение Алонсо: «она весьма своенравна». Старый итальянец, чёрт возьми, был прав. Он был на сто процентов прав. Это самая своенравная женщина, которую я когда-либо встречал.

Я смотрел на Аляску — на её перемазанное фиолетовым лицо, на растрёпанные волосы, на искрящиеся глаза, — и думал о том, что «Кофеин» начинался с безумных авантюр. С данжа, куда я полез с кухонным ножом. С арены, где мы вышли втроём против четверых. С брони, которую старый итальянец отдал мне за десятую часть цены. Вся моя жизнь с момента получения класса была одной сплошной безумной авантюрой. Так почему бы не добавить ещё одну?

— Тот не рискует, тот не пьёт шампанское, — сказал я, и губы сами растянулись в улыбке. — Я согласен. Где нужно расписаться? И когда начинать тесты?

Аляска радостно хлопнула в ладоши — звонко, по-детски, — и её перемазанное фиолетовым лицо озарилось такой сияющей улыбкой, что я на мгновение забыл, что только что согласился на испытание опасных, нестабильных, потенциально смертоносных артефактов.

— Чудненько! — воскликнула она. — Договорились! Аляска пришлёт вам первый образец прямо в кофейню. В вашу «Тихую чашку». Ждите посылку. Не вскрывайте до получения инструкции. Инструкция будет прилагаться. Надеюсь, я не забуду её написать. Иногда забываю. Но вы умный юный господин, вы разберётесь. Наверное.

Я пожал плечами, всё ещё не до конца веря, что согласился на это, и направился к выходу. Колокольчик звякнул, когда я уже взялся за ручку двери. И тут я остановился. Любопытство не дало мне уйти молча. Я обернулся.

— Можно вопрос? Почему Аляска? Ну, имя такое. Это псевдоним? Или родители так назвали?

Аляска хихикнула и на её лице промелькнуло выражение человека, который только что вспомнил что-то очень забавное.

— О, это долгая история, — сказала она, облокачиваясь на стойку и скрещивая руки на груди. — Но короткая версия такая: как-то раз Аляска тестировала один из своих артефактов. Экспериментальный образец. Очень мощный. Очень холодный. И случайно заморозила весь гильдейский стол. Полностью. Стены, пол, потолок, очередь, регистраторшу — всё покрылось слоем льда толщиной в палец. Регистраторша, кстати, до сих пор на меня косо смотрит. С тех пор меня и прозвали Аляской. Настоящее имя я уже не помню — все зовут меня так, даже поставщики. Аляска и Аляска. Звучит красиво, правда?

Я медленно кивнул, чувствуя, как в голове начинает складываться картинка. Артефакт, который заморозил целое здание. Женщина, которая создала этот артефакт. Женщина, которая теперь будет присылать мне на тестирование другие экспериментальные образцы. В бою. С риском для жизни, здоровья и, возможно, рассудка — как она сама выразилась. Я только что согласился стать подопытным кроликом для человека, который однажды устроил ледниковый период в административном учреждении. Алонсо был прав. Она своенравна. Она опасна. И, кажется, я только что подписался на самое безумное испытание в своей жизни. Но обратного пути уже не было. Я кивнул Аляске на прощание, толкнул дверь и вышел на улицу, где солнце светило так ярко, будто ничего необычного не произошло.

Глава 4

Я толкнул дверь «Тихой чашки» и вошёл, стараясь сохранять на лице максимально нейтральное выражение. Получилось, судя по всему, не очень — Илона, которая как раз протирала кофемашину после вечернего наплыва посетителей, бросила на меня один-единственный взгляд и тут же всё поняла. По-своему.

— Ну как? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая смесь надежды и готовности к худшему, которую я так хорошо знал.

Я ничего не ответил. Просто молча прошёл к своему месту, сел на стул с табличкой «Зарезервировано для Владыки» и сделал самое грустное лицо, на которое только был способен. Получилось, видимо, убедительно — Илона вздохнула, отложила тряпку и подошла ближе.

— Ладно, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая мягкость, которую она обычно прятала за дерзостью, — не расстраивайся. Триста тысяч — это уже неплохо. Мы что-нибудь придумаем. Может, подождём ещё месяц, накопим с прибыли этой кофейни. Или...

Я поднял голову, и моё грустное лицо медленно, очень медленно сменилось ехидной ухмылкой — той самой, которая всегда бесила Илону больше всего.

— Восемьсот тысяч, — сказал я коротко.

Илона замерла. Её рука с тряпкой повисла в воздухе. Она моргнула раз, другой, пытаясь осмыслить услышанное.

— Что?

— Восемьсот тысяч, — повторил я, растягивая слова.

Пауза. А потом Илона замахнулась и ударила меня по плечу — не сильно, но ощутимо, — и на её лице расцвела та самая дерзкая улыбка, которую я любил больше всего на свете.

— Дурака кусок! — воскликнула она. — Ты мне тут трагедию разыгрываешь, а у самого восемьсот тысяч! Я уж думала, всё пропало! Думала, ты сейчас скажешь, что никто не согласился! А ты!..

Из подсобки, заслышав шум, выскочила Агата — в фартуке, с подносом в одной руке и салфеткой в другой. Она увидела моё ехидное лицо, увидела сияющую Илону и, кажется, всё поняла без слов. Её глаза расширились, поднос едва не выпал из рук, и она завизжала — тонко, радостно, по-девчачьи:

— Получилось?! У нас получилось?! Мы открываем вторую кофейню?! Правда?! О боже, я сейчас расплачусь! То есть, я уже плачу! Смотрите!

И она действительно плакала — но это были слёзы радости, и они катились по её щекам, пока она прижимала поднос к груди и смеялась одновременно.

Я перевёл взгляд на дальний угол зала. Там, за столиком у окна, сидел Азазель. Его наушники, как всегда, висели на шее, а пальцы лениво перебирали сенсорный экран плеера. Он делал вид, что ему всё равно, — идеально держал марку невозмутимого диджея, который выше всей этой суеты. Но я заметил. Краем глаза, но заметил. Уголки его губ предательски дёргались вверх, и он никак не мог их остановить. Он даже попытался прикрыть рот ладонью, делая вид, что задумался над выбором трека, но улыбка всё равно пробивалась наружу.

Илона тем временем уже начала суетиться. Она отбросила тряпку в сторону, схватила со стойки блокнот и принялась лихорадочно что-то в нём черкать.

— Так, нужно срочно договориться с арендодателем! Я присмотрела помещение, но там могут быть конкуренты, нужно узнать, свободно ли оно ещё. Составить список оборудования — кофемашина, холодильники, посуда, стойка, стулья, столы. Придумать новые рецепты кофе с эффектами — что-то, чего ещё не было в «Тихой чашке». Что-то, что привлечёт людей именно во вторую точку. Может, эксклюзивное меню? Кофе, который даёт временное ускорение? Или улучшает память? Или... Илона, записывай: «кофе для храбрости» — для тех, кто боится данжей! Это будет хитом! И ещё — нужно спланировать торжественное открытие. Кого позвать? Алонсо, конечно. И, может быть, журналистов? «Данж-Вестник» точно заинтересуется! А Елена Преображенская, кажется, была к нам благосклонна на пресс-конференции. Надо её пригласить. И...

Я встал со стула, сделал шаг вперёд и мягко взял Илону за плечи, останавливая её посреди этого вихря планов и идей. Она замерла, всё ещё держа блокнот в одной руке и карандаш в другой, и посмотрела на меня снизу вверх — её глаза, янтарные, с золотистыми искорками, горели тем самым огнём, который всегда появлялся у неё в моменты гениальных идей.

— Не нужно нагружать себя всем и вся, — сказал я тихо. — У тебя тут, вообще-то, целых три помощника в лице гильдии. Агата может заняться списком оборудования — она работала в кофейне и знает, что нужно. Азазель пусть возьмёт на себя музыкальную программу для открытия — он же Диджей, в конце концов. Я разберусь с арендодателем и документами, у меня после гильдейского стола появился кое-какой опыт в бюрократии. А ты... ты будешь шеф-баристой, как и хотела. Придумывай новые рецепты, экспериментируй, колдуй над туркой. Это то, что у тебя получается лучше всего. Остальное мы возьмём на себя.

Илона посмотрела на меня долгим взглядом, который всегда означал, что она пытается скрыть благодарность за дерзостью, и, наконец, кивнула.

— Ладно, — сказала она, и уголки её губ дрогнули. — Но если Азазель опять добавит в латте что-то, от чего у посетителей пропадёт голос, я его уволю. В смысле, из кофейни. В гильдии пусть остаётся.

— Я всё слышу! — донёсся голос Азазеля из угла. — И, между прочим, «латте для вокалистов» до сих пор в меню. И пользуется спросом.

Мы рассмеялись, и смех этот был самым тёплым звуком за весь долгий день.

Вечер в «Тихой чашке» подходил к концу. Последние посетители давно разошлись, и теперь гильдия работала слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Я переворачивал стулья и ставил их на столы — привычное движение, которое я повторял сотни раз за последние годы. Илона протирала кофемашину, бережно, почти любовно, как ухаживают за старым другом. Агата подметала пол — и, надо признать, делала это уже гораздо увереннее, чем неделю назад: ни одной опрокинутой вазы, ни одного рассыпанного сахара. Азазель возился с музыкальной системой, которую он по собственной инициативе установил в углу зала — теперь по вечерам в кофейне играла его авторская подборка, и посетители часто задерживались дольше обычного, просто чтобы дослушать трек.

Наконец всё было готово. Мы вышли на улицу, и Илона заперла дверь, дважды проверив замок. Вечерний город дышал прохладой, фонари горели ровным оранжевым светом, и лужи на асфальте подёрнулись тонкой корочкой льда.

Азазель потянулся, хрустнув суставами, и широко зевнул.

— Ладно, команда, — сказал он, натягивая наушники на голову, — я спать. Завтра у меня выходной, так что не ждите меня раньше полудня. Илона, если что — я оставил новый плейлист для утренней смены. Агата, не разбей там ничего без меня. Владыка... — он сделал паузу и улыбнулся той самой озорной улыбкой, — ...не попади в неприятности. Хотя о чём это я. Спокойной ночи.

Он махнул рукой и зашагал прочь, и в тишине вечерней улицы было слышно, как из его наушников доносится ритмичный бит.

Илона проводила его взглядом и повернулась ко мне.

— Ну что, сегодня опять ко мне?

Я кивнул, засовывая руки в карманы куртки.

— Опасаюсь Серых волков. Не думаю, что они снимут засаду после одной ночи. Если Волк что-то решил, он будет ждать. Он упрямый.

Илона фыркнула и легонько ткнула меня локтем в бок.

— Волков бояться — в лес не ходить.

Я отмахнулся.

— Настоящие волки хотя бы адекватные.

Агата, которая всё это время молча стояла рядом, теребя кончик своей косы, вдруг сделала шаг вперёд.

— Мне тоже пора, — сказала она тихо. — Я устала за дневную смену. Сегодня было особенно много посетителей, и один из них заказал латте, а потом передумал и попросил капучино, а я уже сварила... В общем, это был долгий день.

Она повернулась к Илоне и протянула руку. Илона, усмехнувшись, хлопнула по ней своей ладонью — «дай пять», — и этот звук разнёсся в вечерней тишине.

А потом Агата повернулась ко мне. Её лицо — бледное, с лёгким румянцем на щеках — на мгновение замерло, будто она принимала какое-то важное решение. А затем она вдруг подалась вперёд и обняла меня. Тепло, доверчиво, чуть дольше, чем требовали приличия. Её руки обвились вокруг моей спины, и я почувствовал, как она прижалась ко мне, на секунду зарывшись лицом в мою куртку.

— Спасибо, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал. — За то, что тогда не прошёл мимо. В гильдейском столе. И за всё остальное.

Я ответил на объятие — мягко, осторожно, чувствуя, как её волосы пахнут кофе и ванилью, совсем как у Илоны, только с какой-то своей, особенной ноткой.

— Это тебе спасибо, — сказал я. — Без тебя мы бы не справились. Ни на арене, ни в данже, нигде.

Агата отстранилась — её лицо раскраснелось ещё больше, но она улыбалась. Улыбалась той самой светлой, искренней улыбкой, которую я видел всё чаще в последнее время.

— Спокойной ночи, Макс. Илона.

Она развернулась и почти бегом направилась к своему дому, и её белая коса развевалась за спиной, как флаг.

Илона проводила её взглядом и хмыкнула.

— Кажется, ты пополнил свою коллекцию поклонниц, Владыка, — сказала она с той самой иронией, которая всегда была её защитным механизмом. — Сначала леди Кречет, теперь вот Агата. Кто следующая? Регистраторша из гильдейского стола?

— Очень смешно, — буркнул я, и мы зашагали к её дому.

Ночь была тихой и ясной. Звёзды, которые редко можно было увидеть в городе, сегодня проглядывали сквозь облака, и где-то вдалеке слышался лай собак. Мы шли молча, и это молчание было уютным, привычным.

Мы зашли в квартиру Илоны, и я, не теряя времени, скинул кроссовки у порога и прямиком направился на кухню. Алхимический котёл всё так же булькал на плите, распространяя по помещению знакомый запах трав и магии, а на столе уже стояла тарелка с чем-то, что выглядело как остатки вчерашнего ужина. Я, не спрашивая разрешения, схватил вилку и начал жевать.

Илона, которая как раз проходила мимо кухни в комнату, чтобы переодеться, бросила на меня через плечо:

— Совсем обнаглел, Владыка. Как к себе домой прилетел. Даже не спросил, можно ли.

Я прожевал и ответил, не оборачиваясь:

— Временно это мой дом. Ты сама сказала. Вчера. Когда разрешила переночевать. Так что всё законно.

Из комнаты донёсся шорох ткани и возмущённый голос Илоны:

— Я думала, что ты должен захватить мир, а не мою квартиру! Это вообще-то разные вещи!

— Ну, захват мира — это долгосрочная стратегия, — отозвался я, ковыряя вилкой в тарелке. — А захват квартиры — тактическая необходимость.

— Оккупант чужого холодильника!

— Хороший стратег адаптируется к обстоятельствам!

Илона фыркнула и появилась на пороге кухни, уже переодетая в свою домашнюю футболку. Её волосы были распущены, и палочка для зелий сиротливо лежала на тумбочке в комнате. Она села за стол напротив меня, пододвинула к себе тарелку и принялась за еду.

В квартире было действительно жарко — алхимическое отопление, как всегда, работало с перебоями, и сегодня явно был один из тех дней, когда оно решило, что мы живём в тропиках. Я, недолго думая, стянул футболку и остался сидеть с голым торсом, продолжая ужинать.

Илона подняла глаза от тарелки, и её вилка замерла на полпути ко рту. Она смотрела на меня — нет, не на меня, а на мои татуировки, — и в её взгляде было то самое выражение, которое я видел, когда она разглядывала мои руки в ту ночь. Изучающее. Оценивающее. Почти профессиональное. Я сделал вид, что не замечаю, и продолжил жевать.

— Кстати, — сказал я, проглатывая очередной кусок, — хочешь знать, на каких условиях я получил пятьсот тысяч от Аляски?

Илона вздохнула, не отрывая взгляда от татуировок на моей груди.

— Ну давай, рассказывай. Я так и думала, что ты не можешь без приключений. Что на этот раз? Ты пообещал ей свою душу? Или согласился стать подопытным кроликом?

— Почти угадала, — я усмехнулся. — Я согласился тестировать её экспериментальные артефакты. В боевых условиях. С риском для жизни, здоровья и, возможно, рассудка — это её собственные слова.

Илона наконец оторвала взгляд от моих татуировок и посмотрела мне прямо в глаза.

— Макс, — сказала она медленно, — ты ведь понимаешь, что это значит?. Понимаешь, да? А вдруг её артефакт остановит тебе сердце? Или приморозит всё нужное так, что оно отвалится? Например... — она сделала драматическую паузу, — ...писюн.

Я поперхнулся чаем, который как раз поднёс к губам, и рассмеялся.

— А тебе-то какое дело до моего писюна? — спросил я сквозь смех.

Илона задумчиво посмотрела в окно, за которым уже совсем стемнело, и на её губах заиграла та самая дерзкая, непредсказуемая улыбка.

— Знаешь, — произнесла она, — у меня сегодня настроение с кем-нибудь пофлиртовать. Не знаю, с чего вдруг. Просто настроение. И ты, Владыка, — единственный доступный мужчина в радиусе... ну, нескольких метров. Так что терпи.

Я отложил вилку, поднялся из-за стола и, сделав шаг назад, выполнил самый изящный реверанс, на который только был способен полуголый мужчина в собственных джинсах. Затем протянул Илоне руку в приглашающем жесте — точь-в-точь как на старинных балах, которые я видел только в кино.

— Тогда, может быть, потанцуем?

Илона расхохоталась, но руку приняла. Её ладонь легла в мою, и я помог ей подняться из-за стола. Мы вышли в центр комнаты, где гирлянда пульсировала мягким золотистым светом, и встали друг напротив друга. Музыки не было — только тишина, мерное бульканье алхимического котла на кухне и наше дыхание. Я положил одну руку ей на талию, она положила вторую мне на плечо, и мы начали медленно двигаться.

Её волосы пахли кофе и карамелью. Футболка мягко касалась моей груди. И где-то на границе между танцем и объятием, между дружбой и чем-то большим, мы просто были. Без слов. Без планов. Без врагов, которые ждали меня у подъезда. Просто Макс и Илона, как вчера и как завтра.

***

Утро выдалось прохладным и ясным. Мы с Илоной подошли к «Тихой чашке» ровно в восемь — время, когда она обычно открывалась. Но сегодня что-то было не так. Кофейня была закрыта. Свет не горел, табличка «Открыто» всё ещё висела стороной «Закрыто» к улице, а перед дверью уже топтались несколько разочарованных посетителей, которые привыкли получать свой утренний кофе минута в минуту.

— Странно, — пробормотала Илона, доставая ключи из кармана. — Агата сегодня опаздывает. Она обычно приходит за полчаса до открытия. Говорит, что ей нужно время, чтобы всё подготовить и ничего не уронить. А тут — даже не пришла.

Она отперла дверь и впустила меня внутрь. Посетителям, которые уже начали проявлять нетерпение, она пообещала, что кофейня откроется через пятнадцать минут, как только она всё подготовит. Те, поворчав для приличия, разошлись — кто-то ждать на лавочку у входа, кто-то прогуляться вокруг квартала.

Внутри было тихо и темно. Илона зажгла свет, включила кофемашину и принялась за свои утренние ритуалы. Она двигалась по кофейне, расставляя чашки и проверяя запасы, но я видел, что мысли её заняты другим.

— Так, — сказала она, доставая свой потрёпанный блокнот с рецептами и открывая новую страницу, — я тут подумала про новые рецепты для второй точки. Что-то, что будет отличать её от «Тихой чашки». Нужна какая-то фишка. Может, линейка сезонного кофе? Или кофе, который меняет вкус в зависимости от настроения пьющего? — она задумалась. — Хотя это сложно. Очень сложно. Но возможно. Нужно просто найти правильный алхимический баланс...

Я сел на своё место у стойки, наблюдая за ней с лёгкой улыбкой.

— Когда ты займёшься помещением? — спросила она, не отрываясь от блокнота.

— Допью кофе, поздороваюсь с Агатой и пойду, — ответил я. — Если помещение ещё свободно — а я надеюсь, что да, — то к вечеру у нас будет подписанный договор. А к следующей неделе — вторая точка.

Илона кивнула, продолжая черкать в блокноте. Прошёл час. Первые посетители уже получили свой кофе, и кофейня постепенно наполнялась утренним гулом. Но Агаты всё не было. Я поглядывал на дверь, ожидая, что она вот-вот вбежит, запыхавшаяся, с извинениями и очередной историей про то, как она споткнулась, заблудилась или перепутала время. Но дверь не открывалась.

— Позвоню ей, — сказала Илона, откладывая блокнот. Она набрала номер Агаты и приложила телефон к уху. Тишина. Никто не ответил. Она попробовала ещё раз — тот же результат. Потом написала сообщение, потом ещё одно. Прошло ещё полчаса. Ответа не было.

— Может, она просто проспала? — предположил я, чувствуя, как внутри начинает зарождаться тревога. — С ней бывает. Она уставала вчера, сама говорила.

— Агата никогда не просыпает, — ответила Илона, и её голос стал напряжённым. — Она слишком ответственная. Даже когда у неё был жар, она всё равно пришла на смену. Я её едва домой отправила. Она бы позвонила. Она бы предупредила. А тут — ничего. Совсем ничего.

Я поднялся со стула. Тревога, которая только зарождалась, теперь пустила корни где-то в солнечном сплетении. Я знал это чувство. Оно было тем же самым, что и вчера, когда я увидел машину «Серых волков» у своего подъезда. Предчувствие опасности. Древний инстинкт, который редко меня подводил.

И в этот момент окно разбилось.

Звон стекла, разлетевшегося на сотни осколков, ударил по ушам. Посетители вскрикнули, кто-то уронил чашку, кто-то пригнулся, прикрывая голову. На пол, прямо посреди зала, упал камень — самый обычный булыжник размером с кулак, обвязанный бечёвкой, к которой была прикреплена смятая бумажка.

Илона, забыв про всё, подскочила к разбитому окну и высунулась наружу.

— Я найду этого засранца! — закричала она в утреннюю улицу. — Найду и утоплю в зелье поноса! Ты слышишь меня?! Ты пожалеешь, что родился!!!

Я подошёл к камню, присел на корточки и осторожно развязал бечёвку. Бумажка оказалась сложенной в несколько раз, и чернила на ней были нанесены торопливым, корявым почерком. Я развернул её и пробежал глазами по строчкам. А потом моё сердце упало вниз — туда, где солнечное сплетение, где холодный ком тревоги только что превратился в ледяную глыбу ужаса.

— Что там? — Илона обернулась ко мне, всё ещё тяжело дыша после крика. — Макс, что там написано?

Я поднялся на ноги и прочитал вслух — медленно, чувствуя, как каждое слово отдаётся эхом в наступившей тишине:

— «Твоя девка у меня. Приходи в 20:00. Адрес: Старый склад на Объездной, дом 17, корпус 4. Приходи один или она сдохнет.»

Глава 5

Илона взорвалась. Она швырнула тряпку, которую всё ещё держала в руке, на стойку и развернулась ко мне с таким лицом, будто готова была прямо сейчас в одиночку штурмовать склад.

— Никуда ты один не пойдёшь! — её голос звенел от ярости и страха. — Ты что, совсем с ума сошёл?! Волк — это не Димон! Он не будет играть по правилам арены! Он убьёт тебя, Макс! Ты понимаешь это?! Убьёт! И Агату не вернёт! Я отправлюсь с тобой, и не смей мне перечить!

Я открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь кофейни звякнула колокольчиком, и в зал вошёл Азазель. Он был весел — наушники болтались на шее, в руке он вертел какой-то новый трек, записанный на маленьком кристалле-носителе, и явно собирался поделиться им с нами. Но одного взгляда на наши лица хватило, чтобы его улыбка исчезла, как утренний туман под солнцем.

— Что случилось? — спросил он, и его голос прозвучал непривычно серьёзно.

— Волк похитил Агату, — ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало.

Я впервые увидел на лице Азазеля гнев. Его глаза потемнели, челюсть сжалась, а пальцы, которые только что небрежно крутили кристалл, сомкнулись вокруг него так, что побелели костяшки. На мгновение мне показалось, что воздух вокруг него завибрировал.

— Когда выходим? — спросил он коротко.

— Вот именно! — Илона повернулась ко мне. — Макс, ты не можешь идти один! Это самоубийство! Волк ждёт именно этого — он хочет, чтобы ты пришёл без поддержки. Чтобы он мог сделать с тобой всё, что захочет. Чтобы отомстить за тот случай в гильдейском столе. А потом он, возможно, убьёт и Агату тоже. Потому что такие, как он, не оставляют свидетелей.

— Илона права, — кивнул Азазель. — Я не знаю Волка лично, но я знаю таких, как он. И они не играют честно. Они не держат слово. Они делают то, что им выгодно. И если ему выгодно убить тебя и Агату — он убьёт обоих. Плевать он хотел на условия.

Я молчал, переваривая их слова. Они были правы. Я знал, что они правы. Но идти против условий Волка означало рискнуть жизнью Агаты. А этого я не мог допустить. Ни при каких обстоятельствах. Я вспомнил, как она обнимала меня вчера, как шептала «спасибо», как её белая коса развевалась на ветру, когда она убегала домой. Я не мог её потерять.

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. А затем — открыл их.

— Я пойду один, — сказал я твёрдо. Илона открыла рот, чтобы возразить, но я поднял руку, останавливая её. — Но играть я буду в свою игру. Не в его. Он думает, что я приду как жертва. Как агнец на заклание. Но он ошибается. Я — Владыка. И я не хожу на чужие условия. Я диктую свои.

Я обвёл взглядом Илону и Азазеля.

— Вы мне поможете. Только не так, как вы думаете. Вы не пойдёте со мной. Но вы будете рядом. В тени. На подхвате. Если что-то пойдёт не так — вы вмешаетесь. Но до этого момента Волк не должен знать, что вы там. Пусть думает, что я один и беззащитен.

Илона и Азазель переглянулись. Гнев на лице Азазеля сменился чем-то другим — тем самым озорным блеском, который появлялся у него всякий раз, когда план обещал быть интересным. Илона всё ещё хмурилась, но в её глазах я видел — она слушает. Она готова.

— У меня есть план, — сказал я, и в моём голосе прозвучала та самая уверенность, которая всегда появлялась, когда разрозненные кусочки начинали складываться в единую картину. — Слушайте внимательно. Мы сделаем так...

***

Старый склад на Объездной встретил меня запахом ржавчины и пыли. Здание было огромным, серым и мрачным — идеальное место для засады. Я толкнул тяжёлую металлическую дверь, и она отозвалась протяжным скрипом, который эхом разнёсся по пустому пространству. Внутри было темно, лишь несколько тусклых магических светильников, развешанных на ржавых балках, отбрасывали дрожащие тени на бетонный пол.

Я шёл медленно, давая глазам привыкнуть к полумраку, и с каждым шагом внутри меня нарастала холодная, концентрированная ярость. Не привычная ярость, которая застилает глаза и заставляет поступать необдуманно. Ярость стратега, который видит доску и просчитывает каждый ход.

В центре склада, под самым большим светильником, стоял Волк. Его массивная фигура, покрытая шрамами, казалась высеченной из камня. Руки скрещены на груди, на лице хищная ухмылка. Рядом с ним суетился его подручный — мелкий, вертлявый тип, которого я помнил ещё по гильдейскому столу. В одной руке он держал короткий, остро заточенный нож, и лезвие поблёскивало в тусклом свете, когда он лениво поигрывал им, перекидывая из ладони в ладонь.

Агата сидела на стуле в нескольких шагах от них. Её руки были крепко привязаны к подлокотникам грубой верёвкой, которая уже натёрла запястья до красноты. Во рту — кляп из какой-то грязной тряпки. Её белая коса растрепалась, а на скуле красовался свежий синяк — тёмно-фиолетовый, отвратительный, явно оставленный ударом. Её глаза были полны слёз, но в них, помимо страха, горело что-то ещё. Упрямство. Надежда. Когда она увидела меня, её ресницы дрогнули, и она попыталась что-то сказать сквозь кляп, но вышло лишь сдавленное мычание.

Волк, заметив меня, расплылся в улыбке — медленной, довольной, как у кота, который только что поймал мышь и собирается с ней поиграть.

— А-а-а, Макс, — протянул он, растягивая моё имя, как жвачку. — А я уж думал, ты зассал. Думал, не придёшь. Бросишь свою девку, как все бросают. Но нет. Пришёл. Герой. Рыцарь в сияющей броне. Жаль, что сегодня эта броня тебе не поможет.

Я ничего не ответил. Вместо этого я медленно поднял руку, вытянул её в сторону Волка и уже готов был произнести слова Приказа, когда вертлявый подручный среагировал мгновенно. Он шагнул к Агате и приставил лезвие ножа к её горлу — не угрожающе, а почти нежно, как будто ласкал её кожу остриём. Агата замерла, и по её щеке скатилась ещё одна слеза.

— Э-э-э, нет, — Волк покачал головой, и его ухмылка стала ещё шире. — Не так быстро, Владыка. Я же говорил — я подготовился. Ты думаешь, я не изучил твой бой? Не посмотрел записи? Не расспросил людей? Я знаю, как работает твой Приказ. Ты поднимаешь руку, произносишь свои волшебные слова — и человек становится твоей марионеткой. Очень впечатляюще. Но у него есть одна слабость. Ты можешь контролировать только одну цель. Одну. А нас здесь двое.

Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, опаснее.

— Как только один из нас окажется под твоим контролем, второй тут же перережет глотку твоей девке. И ты это знаешь. Поэтому стой спокойно и слушай. Ты пришёл сюда, чтобы умереть. И, может быть, — может быть, — тогда я отпущу её. Если настроение будет хорошее. Если нет — что ж, умирать будете вместе.

Я медленно опустил руку, стараясь дышать ровно и не показывать эмоций. Внутри меня всё клокотало. Я смотрел на синяк на скуле Агаты, на её заплаканные глаза, на нож у её горла — и хотел только одного: стереть Волка с лица земли. Разорвать. Уничтожить. Но это было бы ошибкой. Сейчас не время для эмоций. Сейчас время для холодного расчёта.

У меня есть план. Я должен следовать ему. И первая часть плана уже сработала. Волк думает, что я могу контролировать только одну цель. Он изучил мои бои — но он изучил их недостаточно хорошо. После арены я получил два уровня. Я развил Приказ. Теперь я могу отдавать его сразу двум целям. Он не знает этого. Это мой козырь. И он всё ещё у меня в рукаве.

— Чего ты хочешь, Волк? — спросил я спокойно, стараясь тянуть время. — Просто убить меня? Это всё, ради чего ты затеял этот спектакль?

Волк рассмеялся — грубо, лающе, — и развёл руками.

— Убить тебя? О, нет, Максим. Убить тебя — это слишком просто. Слишком быстро. Ты меня унизил. При всём гильдейском столе. При моих людях. Ты заставил меня выглядеть как... как пса. И теперь ты заплатишь за это. Ты будешь страдать. Ты будешь смотреть, как страдает твоя девка. А потом, когда я наиграюсь, — тогда, может быть, я тебя убью. Или, может быть, оставлю в живых. Чтобы ты помнил. Чтобы каждый раз, глядя в зеркало, ты вспоминал этот день и знал: Волк всегда возвращает долги. С процентами.

Я хмыкнул, глядя на Волка с тем самым выражением лица, которое всегда бесило людей — смесь презрения и спокойствия.

— Я лишь показал людям твою настоящую суть, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, почти лениво. — Грязную, жалкую псину. Которая умеет только кусать исподтишка и прятаться за спинами своих приспешников. Ты не Волк. Ты шакал. И всегда им был. А я просто сорвал с тебя маску.

Улыбка сползла с лица Волка медленно, как сползает снег с крыши под лучами весеннего солнца. Его глаза сузились, челюсть сжалась, и на мгновение мне показалось, что он сейчас бросится на меня, забыв про все свои планы и условия. Но он сдержался. Только желваки заиграли на скулах да пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

— Ты не в том положении, чтобы разбрасываться словами, Владыка, — процедил он, и в его голосе больше не было ни капли веселья. Только холодная, концентрированная ненависть. — Твоя девка привязана к стулу. Нож у её горла.

Он медленно, шаг за шагом, начал приближаться ко мне. Его тяжёлые ботинки отдавались эхом в пустом пространстве склада, и каждый шаг звучал как удар барабана. Он остановился в нескольких метрах от меня — достаточно близко, чтобы я чувствовал запах пота и табака, исходящий от него, и достаточно далеко, чтобы я не мог достать его рукой.

— Но я человек честный, — произнёс он, и в его голосе появилась та самая ленивая, покровительственная интонация, которую он использовал при нашей первой встрече. — Я даже дам тебе крохотный шанс. Крохотный, призрачный, почти нереальный — но шанс. Бой один на один. Ты и я. Здесь и сейчас. Насмерть. Без оружия. Без магии. Без твоего Приказа. Только кулаки, только сила.

Он сделал паузу, и его губы снова растянулись в ухмылке.

— Если победителем выйду я — а я выйду, поверь, — ты умрёшь. Медленно и мучительно. А твоя девка... что ж, может, я её и отпущу. А может, и нет. Зависит от того, насколько хорошо ты будешь умирать.

Он отступил на шаг, развёл руки в стороны — мол, смотри, я безоружен, — а затем встал в боксёрскую стойку. Ноги на ширине плеч, кулаки подняты к лицу, корпус слегка наклонён вперёд. И в этот момент он расхохотался — громко, грубо, лающе. Его смех разнёсся под сводами склада, отражаясь от ржавых балок и возвращаясь обратно искажённым эхом.

— Ну что, Владыка, — прорычал он сквозь смех, — покажешь, на что ты способен без своих фокусов? Или ты только и умеешь, что командовать?

Я медленно, почти лениво поднял кулаки, занимая стойку, которую видел когда-то в старых фильмах про боксёров. Ноги на ширине плеч, корпус слегка наклонён вперёд, руки прикрывают лицо. Выглядело это, наверное, жалко — я никогда не был бойцом, и моё тело, несмотря на недели в данже, всё ещё было телом стратега, а не воина. Но это было частью плана. Волк должен был увидеть то, что он ожидал увидеть: слабого, неумелого противника, который ничего не может без своего Приказа. Всё шло так, как я задумал. Оставалось лишь малое — вывести его из себя.

Волк двинулся первым. Его первый удар был пробным — прямой в голову, не слишком быстрый, не слишком сильный. Я попытался уклониться, но реакция подвела: кулак скользнул по моей скуле, оставив горящую полосу боли. Я пошатнулся, отступил на шаг, и где-то позади меня Агата издала сдавленное, полное ужаса мычание сквозь кляп.

— О, прости, — Волк ухмыльнулся, не опуская кулаков. — Я думал, ты быстрее. После твоих фокусов на арене я ожидал чего-то... большего.

— А я думал, ты сильнее, — ответил я, вытирая тыльной стороной ладони кровь из разбитой губы. — После всех этих шрамов я ожидал, что ты умеешь бить. А ты просто... гладишь.

Его глаза сузились. Второй удар был быстрее — апперкот в печень, который я едва успел блокировать предплечьем, и даже сквозь броню Алонсо я почувствовал, как сила удара отдаётся во всём теле. Третий — прямой в грудь, и тут уже я не успел ничего сделать: кулак врезался в пластины с фиолетовым отливом, и броня выдержала, но я всё равно отлетел назад, споткнулся о какой-то мусор на полу и едва не упал. Агата снова замычала — громче, отчаяннее, — и вертлявый подручный дёрнул её за волосы, заставляя замолчать.

Волк игрался. Он двигался легко, непринуждённо, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Он наносил удары не в полную силу — ровно настолько, чтобы причинить боль, но не вырубить сразу. Он наслаждался процессом. Его кулаки летели снова и снова: хук слева, который я пропустил по рёбрам, прямой в плечо, от которого моя рука онемела на несколько секунд, серия коротких, хлёстких ударов в корпус, которые заставили меня согнуться пополам. Он не торопился заканчивать бой. Он растягивал удовольствие.

— Что, Владыка, — прорычал он, обходя меня по кругу, пока я пытался отдышаться, — не так весело, когда твои фокусы не работают?

Я выпрямился, чувствуя, как ноют рёбра и горит скула, и улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда бесила моих противников.

— Знаешь, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, почти дружелюбно, — я тут подумал. Ты даже не шакал. Ты — комнатная собачка, которую когда-то пнули, и теперь она лает на всех подряд. И, кстати, — я сделал паузу, чувствуя, как воздух вокруг Волка накаляется от ярости, — как поживают твои яйца? Давно вылизывал?

Это был переломный момент. Я увидел, как его глаза наливаются кровью, как желваки на скулах вздуваются, как его дыхание становится частым и рваным. Он забыл про всё. Осталась только ярость — чистая, неразбавленная, животная. Он бросился на меня с рёвом, размахивая кулаками, как ветряная мельница, и его удары, хоть и стали сильнее, потеряли ту точность, которая делала их опасными.

Я пропускал их. Снова и снова. Хук справа разбил мне бровь, и кровь залила глаз. Прямой в челюсть заставил мир на мгновение поплыть. Удар ногой в колено достиг цели, и я рухнул на одно колено, тяжело дыша. Агата закричала сквозь кляп и её голос эхом разнёсся по складу. Вертлявый подручный заржал и снова дёрнул её за волосы, заставляя замолчать.

Волк выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на меня сверху вниз — туда, где я стоял на одном колене, не в силах подняться. Его лицо всё ещё было искажено яростью, но постепенно к ней примешивалось что-то ещё. Торжество. Он думал, что победил. Он думал, что я сломлен. Он повернулся к своему подручному, который всё ещё держал нож у горла Агаты, и протянул руку.

— Дай сюда.

Подручный, нервно хихикнув, вложил нож в его ладонь. Волк взвесил оружие в руке, проверил баланс, провёл пальцем по лезвию — почти любовно, как мясник, который выбирает инструмент для разделки туши. Агата замычала сквозь кляп, отчаянно мотая головой, но вертлявый тип снова дёрнул её за волосы, заставляя замолчать.

Я стоял на одном колене и чувствовал, как боль пульсирует в такт сердцу. Подняться я не мог — колено распухло и отказывалось слушаться. Но мой разум был ясен, как никогда. Сейчас начнётся, подумал я. Типичное злодейское бахвальство. Он не сможет удержаться. Такие, как он, никогда не могут.

И я оказался прав.

Волк подошёл ко мне, схватил за волосы и рывком задрал мою голову вверх, заставляя смотреть ему в глаза. В его свободной руке поигрывал нож — лезвие поблёскивало в тусклом свете магических светильников, и я чувствовал его холод даже на расстоянии.

— Знаешь, Максим, — произнёс он, и его голос звучал почти задушевно, как у старого друга, который делится сокровенным, — таких, как ты, я положил десятки в данжах. Сотни. Может, больше. Потому что в данже, — он развёл свободной рукой, будто иллюстрируя очевидную истину, — всякое случается. Люди пропадают. Это нормально. Это жизнь.

Он склонился ближе, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

— Никто ведь не узнает, — повторил он почти шёпотом, и его губы растянулись в издевательской улыбке. — Никто не отследит. Ты просто исчезнешь. Твоя девка исчезнет. А когда кто-то спросит — где же Владыка? Где же глава «Кофеина»? — Волк вдруг сделал жалобное лицо, прижал свободную руку к сердцу и заговорил тонким, пародийным голосом: — «О нет! Какая трагедия! Бедный Максим! Плохие, ужасные монстры убили его в данже! От него даже следов не осталось! Мы так скорбим!»

Он расхохотался — грубо, лающе, — и его смех разнёсся по складу, как карканье воронья. А затем, не переставая смеяться, он вонзил нож мне в бок.

Боль была ослепительной. Она взорвалась где-то в левом боку, растеклась огнём по венам, ударила в голову и заставила меня заорать — громко, хрипло, не сдерживаясь. Волк медленно, с садистским наслаждением, провернул лезвие в ране, и я почувствовал, как горячая кровь течёт по животу, пропитывая джинсы и заливая бетонный пол. Агата закричала сквозь кляп и её голос перекрыл даже мой собственный крик. Где-то на периферии сознания я услышал, как вертлявый подручный снова дёрнул её за волосы и рявкнул: «Заткнись!»

Волк наклонился ещё ближе, всё ещё держа нож в ране, и прошептал мне на ухо:

— Больно, да? Ничего. Я обещал тебе долгую и мучительную смерть.

Я тяжело дышал, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, а перед глазами плывут тёмные круги. Но даже сквозь эту боль, сквозь эту агонию, я нашёл в себе силы улыбнуться. Улыбнуться той самой улыбкой, которая всегда означала, что всё идёт по плану.

— Знаешь, Волк, — прохрипел я, и мой голос прозвучал тихо, но отчётливо, — я услышал всё, что хотел. Хороший песик.

Я запустил руку за спину, в задний карман джинсов, и достал телефон. Экран горел. На нём светился активный звонок, который длился уже несколько минут — с того самого момента, как я зашёл на склад. Я нажал на громкую связь, и из динамика донёсся голос Азазеля — напряжённый, но полный той самой озорной энергии, которую я так хорошо знал:

— Я на месте, Владыка. Всё слышал. Жду команды.

Волк замер. Его лицо, только что искажённое торжеством, медленно менялось — от недоумения к тревоге, от тревоги к ужасу. Он смотрел на телефон, потом на меня, потом снова на телефон, и до него постепенно начинало доходить.

Я прокатил телефон по бетонному полу — тот проскользил несколько метров и остановился ровно посередине склада, — а затем, собрав все оставшиеся силы, крикнул:

— Азазель, давай!!!

Глава 6

Азазель не подвёл. Из динамика телефона грянул бит — низкие басы, от которых завибрировал бетонный пол, и высокие, режущие частоты, которые ввинчивались прямо в мозг, минуя барабанные перепонки. Это была не просто музыка. Это была магия Диджея.

Волк заорал. Он схватился обеими руками за голову, пытаясь заблокировать звук, проникающий в каждую клетку его тела. Его лицо исказилось гримасой боли, а из горла вырвался низкий, утробный вой — на этот раз он действительно был похож на раненого зверя. Его подручный и вовсе сложился пополам, зажимая уши ладонями и издавая тонкий, жалобный писк. Агата, освободившись от непосредственной угрозы, замычала что-то сквозь кляп — кажется, она пыталась то ли позвать меня, то ли просто выразить облегчение.

Но Волк был крепким орешком. Даже сквозь эту невыносимую звуковую атаку, которая, должно быть, разрывала его череп изнутри, он нашёл в себе силы действовать. Его глаза, налитые кровью и бешенством, сфокусировались на мне. Он замахнулся и я понял, что сейчас он вонзит нож мне в сердце. Я попытался отползти, но колено не слушалось, а сил уже почти не осталось. Я видел, как лезвие начинает своё смертоносное движение, и время замедлилось.

А затем окна склада взорвались.

Они разбились одновременно — все, что были в помещении. Осколки стекла брызнули внутрь, сверкая в тусклом свете магических светильников, как сотни крохотных звёзд. В проёмы, кувыркаясь и приземляясь на корточки, влетели фигуры в чёрной униформе. Спецназ службы контроля пробуждённых. Магические наручники, тактические шлемы с защитой от ментальных атак, усиленные щиты, тазеры, настроенные на пробуждённых с высоким уровнем. Они двигались слаженно, как единый организм, отточенный годами тренировок и реальных операций.

Со стороны главного входа, который я оставил открытым, вбежала ещё одна фигура — на этот раз в униформе попроще, без тактического шлема, с распущенными тёмными волосами, которые развевались на бегу. В её руке был пистолет и она направила его прямо на Волка. Её голос, усиленный магическим мегафоном на плече, разнёсся по складу, перекрывая и бит Азазеля и звон стекла:

— Всем оставаться на местах!!! Работает служба контроля пробуждённых!!! Оружие на пол!!! Руки за голову!!! Немедленно!!!

Волк, всё ещё ревущий от боли и ярости, попытался броситься на ближайшего оперативника. Он был силён, очень силён — даже под воздействием магии Азазеля он всё ещё представлял опасность. Но спецназ был готов. Один из оперативников выстрелил из тазера — две тонкие проволоки с электрическими зарядами впились Волку в грудь, и его тело забилось в конвульсиях. Он рухнул на бетонный пол, как подкошенное дерево, и затих, только пальцы ещё слабо подёргивались.

Подручный Волка, видя, что дело плохо, бросился бежать. Он метнулся в сторону разбитого окна, ловко перепрыгнул через осколки и уже почти скрылся в темноте, но один из оперативников рванул за ним. Через несколько секунд снаружи донёсся короткий вскрик, звук борьбы и глухой удар. А затем наступила тишина.

Бит Азазеля затих. В динамике телефона что-то щёлкнуло, и раздался голос — ласковый, почти мурлыкающий, с интонацией, которую используют радиоведущие поздних ночных шоу:

— Дамы и господа, с вами был диджей Азазель. Спасибо, что были с нами. Оставайтесь на волне «Кофеин». И помните: хаос — это не беспорядок. Это искусство.

Я лежал на холодном бетоне, прижимая ладонь к кровоточащей ране в боку, и смотрел, как оперативники спецназа надевают на Волка магические наручники и проверяют пульс у его подручного. Девушка с пистолетом подошла к Агате, разрезала верёвки и осторожно вытащила кляп из её рта. Агата, рыдая и дрожа, тут же бросилась ко мне, упала на колени и схватила мою руку. Что-то говорила — я не слышал слов, только видел, как шевелятся её губы, — но её глаза, полные слёз, были живыми, настоящими, и это было самое главное.

А где-то наверху, на ржавых балках склада, куда я попросил забраться Илону перед началом всего этого, послышался шорох. Она спускалась — осторожно, с битой в одной руке и сумкой склянок в другой, — и на её лице было выражение, которое я редко видел. Гордость. Пополам с яростью. Пополам с нежностью. В общем, классическая Илона.

Девушка-капитан подошла ко мне, когда оперативники уже уводили Волка и его подручного в наручниках. Она убрала пистолет в кобуру на поясе и опустилась на корточки рядом со мной, чтобы быть на одном уровне. Её лицо — строгое, с острыми чертами, но не лишённое своеобразной, суровой красоты, — выражало профессиональное удовлетворение. Тёмные волосы, всё ещё растрёпанные после бега, спадали на плечи, а на нашивке над карманом я разглядел имя: «Капитан Коваль».

— Капитан Коваль, служба контроля пробуждённых, — представилась она, и её голос прозвучал ровно, чётко, как и подобает человеку, который привык отдавать приказы и докладывать начальству. — Я хочу поблагодарить вас, Максим. За наводку. За сотрудничество. И за то, что вы сделали сегодня.

Она бросила взгляд в сторону двери, куда только что вывели Волка — всё ещё оглушённого тазером, но уже начавшего приходить в себя, — и в её глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— Мы не могли прижучить этого ублюдка несколько месяцев, — продолжила она, снова поворачиваясь ко мне. — Волк умён. Осторожен. Всегда заметал следы. У нас были подозрения — много подозрений, — но ни одной улики. Ни одного свидетеля. Ни одной записи. Он знал, как работает система, и использовал каждую лазейку. А сегодня вы заставили его выдать себя. Его речь — то, как он хвастался убийствами в данжах, — записана. Полностью. От начала до конца. Этого хватит, чтобы упечь его за решётку на очень, очень долгий срок. Возможно, навсегда. Так что от лица службы контроля — спасибо. Вы сделали то, что мы не могли сделать месяцами.

Она протянула мне руку для пожатия. Я попытался поднять свою — правая всё ещё была в крови, левая дрожала от слабости, — но сил почти не осталось. Илона и Агата уже суетились вокруг меня: Илона прижимала к ране на боку какую-то ткань, пропитанную алхимическим составом, и что-то тихо, но очень эмоционально говорила — кажется, обещала мне «такую клизму, что я месяц сидеть не смогу, если ещё раз посмею так рисковать». Агата держала меня за руку и всхлипывала, и её слёзы капали мне на броню, смешиваясь с кровью и потом.

Я улыбнулся капитану — слабо, едва заметно, — и попытался протянуть руку в ответ.

— Рад был помочь, — прохрипел я, и мой голос прозвучал так тихо, что я сам едва его услышал.

Мир начал плыть. Краски потускнели, звуки отдалились, и лицо капитана Коваль расплылось перед глазами, как отражение в мутной воде. Я почувствовал, как моя рука, которую я пытался поднять для рукопожатия, безвольно падает вниз. Где-то далеко, на самой границе слышимости, раздался крик Агаты — пронзительный, полный ужаса, — а затем всё исчезло. Тишина. Темнота. И только где-то глубоко в сознании теплилась одна-единственная мысль: «Мы победили. Снова».

***

Сначала — запахи. Антисептик, свежие бинты, что-то неуловимо медицинское и стерильное, что бывает только в больницах. Потом — свет, мягкий, приглушённый, пробивающийся сквозь закрытые веки. И, наконец, ощущения. Живот горел тупой, ноющей болью, но эта боль была какой-то далёкой, приглушённой — видимо, поработали обезболивающие или алхимические аналоги, которые использовали в госпиталях для пробуждённых. Я чувствовал, что моя грудь и живот туго перевязаны бинтами, и каждый вдох отдавался лёгким дискомфортом в том месте, куда Волк вонзил нож.

Я открыл глаза.

Больничная палата. Капельница у изголовья, какая-то алхимическая жидкость, мерно капающая в трубку. И самое главное — две головы, склонившиеся на мою кровать с разных сторон. Илона — слева, её розовый пучок растрепался, палочка для зелий съехала набок, а на лице застыло то самое выражение усталости и тревоги, которое она всегда прятала за дерзостью, но которое я научился читать за десять лет. Агата — справа, её белая коса перекинута через плечо, на скуле всё ещё виднелся синяк, но уже побледневший, смазанный какой-то лечебной мазью. Они спали. Спали прямо так, сидя на стульях и положив головы на мою кровать, и их дыхание было ровным и спокойным. Похоже, они не отходили ни на секунду.

Я медленно, осторожно, стараясь не разбудить, поднял руки — правую и левую, обе слушались, хоть и с трудом, — и мягко погладил каждую по голове. Илона что-то пробормотала во сне, и на её губах появилась лёгкая улыбка. Агата вздохнула, поудобнее устраиваясь на сложенных руках, и уголки её губ тоже дрогнули вверх. Я смотрел на них и чувствовал, как тепло разливается в груди.

Дверь палаты тихо приоткрылась, и внутрь скользнул Азазель. В одной руке он держал пластиковый стаканчик с больничным кофе, в другой — свой неизменный плеер. Он был одет в ту же цветастую футболку и мешковатую куртку, что и всегда, но выглядел уставшим — тёмные круги под глазами выдавали, что он тоже не спал. Он сделал глоток из стаканчика, скривился и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, когда заметил, что я не сплю.

— О, — сказал он, и в его голосе не было ни удивления, ни восторга — только та самая невозмутимая интонация, которую он использовал всегда, когда хотел скрыть эмоции. — Проснулся. А кофе тут отвратный. Серьёзно, Владыка, я думал, что в больнице для пробуждённых должны подавать что-то приличное, но это... это просто бурая жижа. Ни вкуса, ни аромата, ни магии. Я уже скучаю по «Тихой чашке». Илона, когда ты уже...

— Скоро, — пробормотала Илона сонным голосом, не открывая глаз. — Заварю тебе нормальный. Дай поспать ещё пять минут, Азазель, ты же знаешь, что я...

Она замерла. Её глаза распахнулись. Она медленно подняла голову, уставилась на меня — на мои открытые глаза, на мою улыбку, на мою руку, которая всё ещё лежала на её волосах, — и в её взгляде промелькнуло что-то, что я видел всего пару раз за десять лет. Слёзы. Настоящие, искренние слёзы облегчения, которые она тут же попыталась скрыть за действием.

— МАКС!!!

Она бросилась на меня, обхватывая руками за шею, и я почувствовал, как её плечи дрожат. Агата, разбуженная криком, подскочила на месте, увидела меня, вскрикнула что-то неразборчивое и присоединилась к объятиям с другой стороны.

— Ох, — выдохнул я, чувствуя, как рана в боку отзывается болью на этот двойной захват. — Осторожнее, пожалуйста. У меня там дырка.

— Прости! — хором воскликнули Илона и Агата, отстраняясь, но Илона тут же добавила: — Но ты это заслужил, дурака кусок! Заставил нас волноваться! Я думала, ты умрёшь! Прямо там, на складе! У меня на глазах! Ты потерял столько крови, что врачи сказали — ещё немного, и даже алхимия бы не помогла! Ты хоть понимаешь, что мы пережили за эти часы?!

— Понимаю, — сказал я тихо. — Простите. Но план сработал.

— Твой план, — Илона ткнула пальцем мне в грудь, но без силы, скорее для проформы, — был идиотским. Как и всегда. Но да. Сработал. Волк за решёткой. «Серые волки» распущены. Капитан Коваль лично приходила час назад и сказала, что дело передано в суд. Ты сделал это, Макс. Ты победил.

Я усмехнулся, всё ещё лёжа на больничной койке и чувствуя, как ноет рана в боку при каждом движении. Боль была тупой, фоновой, но напоминала о себе всякий раз, когда я пытался пошевелиться.

— Знаете, — произнёс я задумчиво, глядя в потолок, — если в тюрьме узнают о том, что Волк вылизывал себе яйца посреди гильдейского стола... В общем, лёгкой жизни ему там не будет. Его ждут очень, очень весёлые деньки. Я почти ему сочувствую. Почти.

Илона фыркнула, и в этом фырканье прозвучало столько злорадства, что даже Азазель на мгновение оторвался от своего стаканчика с отвратным кофе.

— Пусть теперь попробует командовать, — сказала она. — Интересно, сработает ли его «я Волк, меня все боятся» на уголовниках, которые не знают, кто он такой. И которым плевать на его шрамы и нашивки.

— Вот именно, — кивнул я, и перевёл взгляд на Агату.

Она сидела на стуле у моей кровати, всё ещё встревоженная, но уже не плачущая. Я медленно поднял руку — движение отозвалось болью в боку, но я не обратил внимания — и аккуратно, почти невесомо, провёл кончиками пальцев по краю синяка. Агата вздрогнула, но не отстранилась.

— Как ты? — спросил я тихо.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Улыбка получилась слабой, но искренней.

— Теперь в порядке, — ответила она. — Было страшно. Очень страшно. Когда они меня схватили, когда привязали к стулу, когда этот вертлявый приставил нож к горлу... — она на мгновение замолчала, и её голос дрогнул, — я думала, что это конец. Что я больше никогда не увижу вас. Никого из вас. Но я ни секунды не сомневалась, что ты придёшь. Ни секунды.

Я улыбнулся ей в ответ и попытался приподняться на локтях. Рана в боку тут же отозвалась такой острой вспышкой боли, что я рухнул обратно на подушку с глухим стоном.

— Ох, чёрт...

Илона, не теряя ни секунды, наклонилась и дала мне щелбан — звонкий, хлёсткий.

— Лежать, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — Врачи сказали ещё сутки на восстановление. Тебе повезло, что я успела вколоть свою алхимическую смесь регенерации ещё на складе, пока ты истекал кровью. Без неё ты бы уже давно был в морге, а не в больнице. Так что лежи и не дёргайся. Ты заслужил отдых, Владыка.

— У нас нет суток, — возразил я. — Вторая кофейня. Помещение. Договор с арендодателем. Я должен...

— Дела подождут, — перебила Илона. — Мы возьмём всё на себя. Я схожу к арендодателю. Азазель займётся музыкальной программой. Агата, когда придёт в себя, поможет с оборудованием. А ты, — она снова ткнула пальцем мне в грудь, на этот раз почти нежно, — будешь отдыхать. Доктор сказал — сутки. Значит, сутки. И не спорь. У меня есть алхимические способы заставить тебя лежать смирно, и, поверь, тебе они не понравятся.

Азазель, который всё это время молча стоял у двери и методично высыпал в свой стаканчик с кофе уже пятый пакетик сахара, наконец оторвался от этого занятия.

— К слову о делах, — произнёс он, размешивая сахар пластиковой ложечкой, — ты, Владыка, сам того не подозревая, сделал нам дополнительную рекламу. И довольно мощную.

Я приподнял бровь, всё ещё лёжа на подушке.

— О чём ты?

Азазель сделал глоток своего кофейно-сахарного сиропа и поморщился — то ли от вкуса, то ли от того, что сахара всё равно было недостаточно.

— Многие точили зуб на Волка, — объяснил он. — Он говорил правду, когда хвастался. Немало пробуждённых умерло вместе с ним в данжах. Не просто умерло — пропало. Исчезло. И никто не мог доказать, что это его рук дело. Слухи ходили давно, но доказательств не было. А теперь есть. Благодаря тебе. И репортёры уже пытались пробиться сюда, в больницу. Тут такая толпа была, что охране пришлось вызывать подкрепление. Но злой дядя-доктор их не пустил. Сказал, что пациент в тяжёлом состоянии и никаких интервью до полного восстановления. — Азазель хмыкнул. — Честно говоря, я думаю, что он просто ненавидит журналистов. У него было такое лицо, будто он лично готов выписать каждому из них клизму. Огромную. Без анестезии.

— Значит, новости уже разошлись, — констатировала Илона.

— Ещё как, — кивнул Азазель. — «Кофеин» снова на первых полосах. На этот раз не за победу на арене, а за то, что мы помогли упечь за решётку одного из самых опасных преступников среди пробуждённых. Это, знаете ли, поважнее спортивных достижений. Это репутация. Настоящая. Та, которую не купишь за деньги.

В коридоре послышались голоса — один громкий, возмущённый, явно принадлежащий кому-то из медперсонала, и второй, знакомый до боли, с характерным итальянским акцентом, который невозможно было спутать ни с чем. Дверь палаты распахнулась, и на пороге возник Алонсо с огромным букетом цветов — настолько огромным, что он едва помещался в дверном проёме, — а сразу за ним, как ни в чём не бывало, вплыла Аляска. На ней сегодня было что-то вроде рабочего комбинезона, перепачканного фиолетовым веществом, а её короткие чёрные волосы торчали в разные стороны ещё более хаотично, чем обычно. Видимо, она снова что-то экспериментировала и бросила всё, чтобы прийти сюда.

— Dio mio! — воскликнул Алонсо, увидев меня на больничной койке, перевязанного, бледного, но живого. — Максим! Вы выглядите... выглядите... — он запнулся, подбирая слово, — ...как человек, который только что выжил после встречи с разъярённым медведем! Нет, с целой стаей медведей! Что этот maledetto Волк с вами сделал?!

— Всё в порядке, Алонсо, — я слабо улыбнулся и попытался приподняться, но Илона бросила на меня такой взгляд, что я тут же передумал. — Жить буду. Врачи сказали, что через сутки уже смогу ходить. А через неделю — снова в данж. Ну, или в новую кофейню.

Алонсо облегчённо выдохнул, прижал руку к сердцу и начал оглядываться в поисках вазы для букета. А я перевёл взгляд на Аляску, которая стояла чуть поодаль, засунув руки в карманы комбинезона, и разглядывала меня с безумным, искрящимся интересом.

— Не ожидал, что вы придёте, — сказал я.

Аляска ухмыльнулась — той самой ухмылкой, в которой было поровну гениальности и безумия.

— Аляска просто пришла проверить, как тут её игрушка для экспериментов, — сказала она, и её голос прозвучал так, будто она говорила о новой партии артефактов, а не о живом человеке. — Не хотелось бы потерять такого ценного тестировщика до того, как он начнёт тестировать. Это было бы... неэффективно.

Илона, которая до этого молча стояла у моей кровати, скрестив руки на груди, тут же напряглась. Её глаза сузились, и я узнал этот взгляд — взгляд, который предвещал бурю.

— Знаете что, — произнесла она ледяным тоном, — вы могли бы быть и повежливее. Макс едва не умер. Он потерял столько крови, что его едва откачали. А вы называете его игрушкой. Это, по-вашему, нормально?

Аляска посмотрела на Илону с искренним недоумением, будто впервые столкнулась с понятием вежливости и не совсем понимала, что это такое. Потом пожала плечами, подошла ко мне и хлопнула ладонью по моему боку. Я издал сдавленное «ох» и скривился от боли.

— Этот мальчик крепче, чем кажется, — заявила Аляска, ничуть не смутившись. — Я щупала. И броня Алонсо, — она постучала пальцем по моему нагруднику, который лежал на тумбочке рядом с кроватью, — тоже спасла ему жизнь. Так что всё в порядке. Он выживет. И будет тестировать мои артефакты. Правда, Максим?

— Тестировать он будет только после полного восстановления! — вскинулась Агата, и её голос, обычно тихий и робкий, прозвучал неожиданно твёрдо. — И вообще, что это за отношение?! Он вам не игрушка! Он — Владыка! Глава нашей гильдии! А вы...

Аляска повернулась к Агате, и на её лице промелькнуло что-то похожее на интерес.

— О, а вы, должно быть, та самая Агата-катастрофа? Я слышала о вашем «Поцелуе Курьера». Впечатляющая техника. Очень хаотичная. Мне нравится. Вы не хотели бы тоже поучаствовать в тестировании? У меня есть несколько артефактов, которые...

— Нет! — хором ответили Илона, Агата и даже Алонсо, который только что нашёл вазу и теперь застыл с букетом в руках.

— Ну и ладно, — Аляска ничуть не обиделась. — Я спросила просто из вежливости. Аляска умеет быть вежливой.

— Ничего подобного, — буркнула Илона.

Они начали выяснять отношения — Илона наседала на Аляску, Агата вставляла робкие, но твёрдые замечания, Аляска отвечала с той самой непосредственностью, которая граничила с безумием, Алонсо пытался всех успокоить, размахивая букетом, и от этого становилось только хуже. Их голоса сливались в один сплошной гул.

А я лежал на больничной койке, смотрел в окно, за которым, возможно, догорал последний солнечный осенний день, и улыбался. Золотистый свет заливал палату, отражался от белых стен, играл на склянках с алхимическими растворами у изголовья. Где-то там, за окном, был город, который мы меняли. Были кофейни, которые мы ещё не открыли. Были враги, которых мы ещё не победили. И целый мир, который я, согласно Системе, должен был покорить. Прогресс: 0,00000003%.

Стоп. Что? Я еще раз открыл интерфейс:

[Глобальная цель: стать повелителем мира. Прогресс: 0,00000003%]

Вот значит как. Моя маленькая авантюра принесла плоды даже здесь.

Глава 7

Сутки в больнице тянулись бесконечно. Илона, Агата и Азазель сменяли друг друга, принося то свежий кофе из «Тихой чашки» (потому что больничный я пить отказывался наотрез), то новости о том, как продвигаются дела с арендой, то просто компанию. Врачи удивлялись скорости моего восстановления — алхимическая смесь регенерации, которую Илона вколола мне ещё на складе, сделала своё дело, и рана затягивалась быстрее, чем ожидалось. К вечеру следующего дня меня наконец выписали, снабдив длинным списком рекомендаций и строгим наказом «никаких драк, никаких данжей, никаких приказов в течение недели». Я кивал, соглашался и мысленно уже нарушал все три пункта.

И вот теперь я стоял на улице, в соседнем квартале от «Тихой чашки», чувствуя, как прохладный осенний ветер треплет волосы. Илона шла позади меня и вдруг — я не успел ничего понять — её ладони легли на мои глаза, закрывая обзор. От них пахло кофе и карамелью, как всегда.

— Сюрприз, — прошептала она мне на ухо, и я почувствовал её улыбку даже не видя её лица. — Только не подглядывай. Мы готовили это всё то время, пока ты валялся в больнице и изображал из себя умирающего лебедя.

Она провела меня несколько шагов вперёд — я чувствовал под ногами сначала асфальт тротуара, потом что-то более гладкое, возможно, плитку, — а затем убрала руки и звонко, торжественно, произнесла:

— Та-да!

Я открыл глаза и замер.

Передо мной была кофейня. Новая кофейня. Наша кофейня. Небольшое помещение на первом этаже старого кирпичного дома, с большими окнами, которые сейчас сияли тёплым, приглушённым светом. Над входом висела вывеска — турка, покрытая татуировками, и надпись тем самым дерзким шрифтом, который Илона придумала для нашего логотипа: «Кофеинъ». Да, именно так — с твёрдым знаком на конце, как в старые времена, что придавало названию особый шарм. Но вывеска была не главным. Главным были стены. Илона расписала их собственноручно — я узнал её стиль, те самые плавные линии и яркие цвета, которые я видел в её квартире. Крысомобы с бантиками на хвостах, которые держали в лапках кофейные зёрна. Плесневики, мирно поливающие из леечек маленькие цветы. Алхимические символы, вплетённые в орнамент. И гирлянда была протянута вдоль всего фасада, пульсируя мягким золотистым светом. Всего за сутки. Всего за одни чёртовы сутки, пока я лежал в больнице, моя гильдия создала это. По-настоящему уютное место. Второй дом. Вторую «Тихую чашку», только со своим характером.

Я стоял и не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел, и в груди разливалось тепло — то самое, которое я чувствовал, когда мы победили на арене, когда Аляска согласилась на инвестицию, когда Агата обняла меня на прощание. Тепло, которое означало, что всё это — не сон. Что всё это — реально.

Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Я увидел Алонсо — он стоял чуть поодаль и утирал глаза краем шарфа, бормоча что-то про «старых итальянцев, которые слишком сентиментальны для таких моментов». Аляска — в своём неизменном комбинезоне, перепачканном чем-то светящимся на этот раз, — ухмылялась и хлопала в ладоши, как ребёнок. Пекарь-инвестор, тот самый пухлый добродушный мужик, который дал сто тысяч, стоял рядом с ней и держал в руках коробку с круассанами — он лично испёк их к открытию. Агата сияла, и на её лице больше не было ни тени того страха, который я видел на складе. Азазель, с наушниками на шее, уже что-то настраивал на своём плеере — видимо, готовил музыкальную программу для открытия. И ещё — постоянные клиенты «Тихой чашки». Пожилой мужчина в берете, который приходил каждое утро ровно в восемь. Студентки, которые пережили нападение Димона. Даже мужик с ноутбуком, который, казалось, вообще не замечал ничего вокруг, — и тот был здесь, без ноутбука, и даже, кажется, без заставки, которую он гипнотизировал годами.

Все они аплодировали. Хлопали, улыбались, выкрикивали поздравления. Илона протянула мне ножницы и кивнула на красную ленточку, натянутую перед входом.

— Окажет ли Владыка честь лично открыть кофейню? — спросила она, и в её голосе прозвучала смесь торжественности и иронии.

— Весьма польщён, — ответил я, принимая ножницы.

Я подошёл к ленточке, чувствуя, как десятки глаз смотрят на меня — моя гильдия, мои инвесторы, мои друзья, люди, которые верили в нас с самого начала. Солнце, клонившееся к закату, заливало улицу золотистым светом. Я перерезал ленточку — ножницы щёлкнули, и красная ткань разошлась в стороны, — и толпа взорвалась аплодисментами. «Кофеинъ» был открыт.

Мы вошли внутрь, и я снова замер на пороге. Если снаружи кофейня выглядела как уютное, расписанное вручную гнёздышко, то внутри она оказалась ещё более самобытной. Илона не стала дублировать «Тихую чашку» — она пошла дальше, создав нечто совершенно новое, со своим характером, со своей душой.

Потолок здесь был выше, и на нём, прямо над стойкой, Илона нарисовала карту звёздного неба. Я узнал созвездия, которые видел из окна её квартиры. Стены были выкрашены в глубокий, насыщенный цвет кофе с молоком, и на них, как и снаружи, уже проступали первые рисунки — незаконченные, но живые. Видимо, Илона планировала расписать их полностью, но и в текущем виде они выглядели завораживающе.

Стойка была выполнена из тёмного дерева с матовым покрытием, а за ней, на полках, выстроились банки с кофейными зёрнами, склянки с алхимическими добавками и несколько турок разного размера. Вдоль стен стояли уютные столики с мягкими креслами — не такими, как в «Тихой чашке», а новыми, но уже успевшими приобрести тот самый обжитой вид. И гирлянда протянулась через весь зал, пульсируя мягким золотистым светом.

За стойкой уже ждали двое — молодой парень в фартуке с логотипом «Кофеина» и девушка с короткой стрижкой, которая нервно поправляла волосы и явно волновалась перед открытием. Новые бариста, которых Илона наняла за те сутки, что я провёл в больнице. Она подошла к ним, по-хозяйски окинула взглядом стойку, проверила, всё ли на месте, и, бросив на меня короткий, но тёплый взгляд, подмигнула.

— Так, народ, — скомандовала она, и её голос разнёсся по залу, перекрывая гул голосов. — Сегодня у нас первый день. Работаем в штатном режиме, но с поправкой на то, что это праздник. Ошибаться можно. Падать можно. Разбивать чашки — только Агате, и только три штуки за смену.

— Эй! — возмутилась Агата, но её возмущение потонуло в общем смехе.

И началось. Первые посетители потянулись к стойке, делая заказы. Пекарь-инвестор, сияя от гордости, открыл свою коробку и начал раздавать круассаны — тёплые, слоёные, пахнущие сливочным маслом и ванилью, — и каждый, кто брал круассан, тут же расплывался в улыбке. Азазель устроился в углу, где была смонтирована небольшая аудиоустановка и, подключив к ней свой плеер, включил музыку. Мягкий, расслабленный бит поплыл по залу, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе, и в этом сочетании было что-то почти магическое.

Помимо тех, кто уже был, на огонёк заглянули и новые клиенты — пара прохожих, привлечённых музыкой и светом, и ещё кто-то, кто, кажется, просто шёл мимо и не смог пройти мимо открытых дверей. Кофейня наполнялась жизнью, смехом, разговорами.

Я подошёл к стойке и остановился рядом с Илоной, которая как раз давала указания новому бариста.

— Это просто потрясающе, — сказал я тихо, оглядывая зал. — Я не ожидал, что вы успеете всё это за сутки. Ты... вы все... я просто не могу поверить.

Илона улыбнулась — тёплой, не дерзкой улыбкой, которую она приберегала для самых особенных моментов.

— Это только начало, Владыка, — ответила она. — У нас теперь две кофейни. Дальше — больше. Ты обещал покорить мир, помнишь? Вот мы и покоряем. Чашка за чашкой. Круассан за круассаном.

Новый бариста тем временем, заметив меня, засуетился. Он схватил турку — немного нервно, но старательно, — и через минуту поставил передо мной чашку. Я поднёс её к губам, сделал глоток и замер. Это был мой любимый кофе. Тот самый, который Илона варила для меня семь лет: горячий, горький, с лёгкой кислинкой. Вкус, который стал для меня вкусом дома. Я удивлённо посмотрел на Илону, потом на бариста. Тот смущённо улыбнулся и кивнул в сторону Илоны.

— Шеф-бариста сказала, что это ваш любимый рецепт. Велела выучить его первым делом. Сказала, что глава гильдии должен получать лучший кофе, где бы он ни находился.

Я перевёл взгляд на Илону. Она уже отвернулась, делая вид, что проверяет склянки с добавками, но я заметил, как уголки её губ дрогнули в улыбке. Я ничего не сказал. Просто сделал ещё один глоток. Кофе был идеальным. Как и всё сегодня.

Я стоял у стойки, наслаждаясь своим идеальным кофе и наблюдая за тем, как новая кофейня наполняется жизнью, когда дверь открылась и в зал вошёл человек. Он был представительным — дорогой костюм, начищенные туфли, аккуратно подстриженная борода, — но при этом явно запыхался, будто бежал через весь город. Его глаза быстро обежали помещение, нашли меня и остановились. Он поднял руку и помахал мне, как старому знакомому.

Я напрягся. В прошлый раз, когда меня так находили нам пришлось сражаться с «Кречетами» на арене. Так что мой опыт общения с незнакомцами, которые меня ищут, был, прямо скажем, не самым позитивным. Я поставил чашку на стойку, выпрямился и приготовился к худшему.

Мужчина подошёл ко мне быстрым шагом, всё ещё слегка задыхаясь, и остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Глава гильдии «Кофеин» Максим? — спросил он, хотя, судя по тому, как он на меня смотрел, ответ он уже знал. — Я весь день пытаюсь вас найти. Был в «Тихой чашке», потом в больнице, потом мне сказали, что вы уже здесь, и я... — он перевёл дыхание, — в общем, я очень рад, что застал вас. Меня зовут Аркадий, я представляю организационный комитет банкета гильдий. Возможно, вы слышали о таком мероприятии?

Я медленно покачал головой. Я не слышал. Десять лет я читал «Данж-Вестник» от корки до корки и знал о жизни пробуждённых едва ли не больше, чем они сами, но банкет гильдий... это было что-то из той сферы, куда меня никогда не приглашали. Элитное мероприятие. Закрытое. Для избранных.

— В связи с последними новостями, — продолжил Аркадий, и в его голосе прозвучала почтительная интонация, — многие гильдии хотели бы видеть «Кофеин» на банкете. Ваша победа на арене, а затем разоблачение Волка и «Серых волков»... это произвело большое впечатление. О вас говорят. О вас много говорят. И организационный комитет счёл, что ваша гильдия заслуживает приглашения.

Он протянул мне конверт — плотный, из дорогой чёрной бумаги, с сургучной печатью, на которой был выдавлен герб Ассоциации пробуждённых. Я взял его, всё ещё не до конца веря в происходящее.

— Мы подумаем, — сказал я осторожно.

Аркадий кивнул, явно удовлетворённый уже тем, что я не отказался сразу, попрощался и вышел так же быстро, как и появился. Я повертел конверт в руках, чувствуя, как Илона, Агата и Азазель подошли ближе и теперь заглядывали мне через плечо. Я вскрыл сургучную печать и вытащил содержимое. Внутри лежала визитка — чёрная, матовая, с адресом, который был выведен золотым тиснением, будто вышит золотой нитью на дорогой ткани. Никаких лишних деталей, никаких объяснений. Только адрес и время. Завтра, семь вечера.

— Что значит «мы подумаем»? — возмутилась Илона, уперев руки в боки. — Макс, нам обязательно нужно идти! Ты понимаешь, что это такое? Банкет гильдий — это не просто вечеринка. Это место, где собираются все — вообще все, кто имеет хоть какой-то вес в этом городе. Там будут главы гильдий, владельцы бизнеса, представители Ассоциации. Нам нужно обрастать связями и знакомствами. А то пока мы только ввязываемся в новые войны с гильдиями. Сначала «Кречеты», потом «Серые волки»... Пора уже показать, что мы умеем не только драться, но и вести дела. Что мы цивилизованные люди, а не просто кучка безумцев, которые случайно победили на арене.

— Илона права, — поддержала Агата, поправляя косу. — Я, конечно, не очень разбираюсь в банкетах, но если там можно будет завести полезные знакомства... ну, для сети кофеен... и вообще...

Азазель, который уже вернулся к своей аудиоустановке, бросил через плечо:

— К тому же там, наверное, будет хорошая музыка. Или плохая — что ещё лучше. Банкет гильдий — это идеальное место, чтобы устроить небольшой хаос. Организованный. Красивый. С визитками.

Я посмотрел на чёрную визитку в своей руке, на золотое тиснение, на взволнованные лица моей команды, и медленно кивнул.

— Ладно, — сказал я. — Идём.

Я ещё не успел убрать визитку в карман, как Илона, словно хищник, подкралась к Агате со спины и резко обхватила её руками, прижимая к себе. Агата вздрогнула и издала тихий писк — кажется, она всё ещё не до конца привыкла к тому, что теперь она часть семьи, где личные границы существуют в очень условном формате.

— Знаешь, что это значит, а? — промурлыкала Илона ей на ухо, и её глаза блеснули тем самым опасным блеском, который я видел всякий раз, когда она задумывала что-то, связанное с нарядами. Агата нервно сглотнула и помотала головой, хотя, судя по выражению её лица, она уже начала догадываться, к чему всё идёт.

Илона отпустила её, вскинула руки вверх, как дирижёр перед оркестром, и радостно, почти торжественно, объявила:

— Мы идём за платьями! Шикарными! Мы должны выглядеть так, чтобы все эти гильдейские снобы, которые нас недооценивали, подавились своими канапе от зависти!

Агата начала мямлить что-то про то, что платья ей не очень идут, что она в них путается и обязательно споткнётся, что она вообще не умеет носить каблуки — она один раз попробовала, и это закончилось сломанным стулом, разбитой вазой и очень недовольным котом соседей, — но Илона уже не слушала. Она схватила Агату за руку и потащила к выходу с той неумолимой решимостью, с какой обычно штурмовала данжи. На ходу она раздавала указания новым бариста, как генерал перед боем:

— Так, вы двое — работаете по меню, никаких экспериментов, пока меня нет. Если кто-то закажет алхимический латте — просто добавьте стандартную порцию регенерации, я оставила склянки на нижней полке. Если придёт кто-то из постоянных клиентов «Тихой чашки» — передавайте привет и делайте скидку десять процентов. Если придёт кто-то из «Кречетов» — варите им самый дорогой кофе и добавляйте в счёт тройную наценку за моральный ущерб. Вопросы есть? Нет? Вот и отлично!

Уже у самой двери она вдруг остановилась, обернулась и сурово посмотрела на нас с Азазелем. Её палец упёрся в мою грудь, потом в грудь Азазеля, и в этом жесте было столько угрозы, что даже музыка, которую Азазель включил, на мгновение затихла.

— А вы двое, — произнесла Илона ледяным тоном, — найдите себе костюмы. Срочно. Нормальные, приличные костюмы, в которых можно появиться на банкете гильдий и не выглядеть как бродяги с улицы. Чтобы завтра вы были одеты так, будто вы — глава гильдии и его главный союзник, а не два бездомных, которые случайно забрели на чужой праздник. Если вы этого не сделаете, — она сделала паузу, и её глаза сузились, — я заставлю вас идти на банкет голышом. Ясно?

— Ясно, — хором ответили мы с Азазелем.

— Вот и славно, — кивнула Илона и, всё ещё держа Агату за руку, вышла из кофейни. Дверь захлопнулась, колокольчик звякнул, и мы остались вдвоём.

Азазель проводил их взглядом, потом повернулся ко мне и с той самой невозмутимой улыбкой произнёс:

— Знаешь, Владыка, я, конечно, люблю хаос, но перспектива оказаться голым на банкете гильдий — это даже для меня слишком. Так что идём искать костюмы. И, желательно, до того, как Илона вернётся и проверит.

Глава 8

Мы с Азазелем стояли перед входом в «Тихую чашку», куда договорились прийти все вместе, и ждали девушек. Вечер уже опустился на город — фонари горели мягким оранжевым светом, отражаясь в лужах на асфальте, а воздух был прохладным и пах осенними листьями. Я нервно теребил воротник рубашки — белой, накрахмаленной, с запонками, которые Илона одолжила мне из своих запасов. Костюм сидел хорошо — чёрный, строгий, с классическим пиджаком и узкими брюками, которые, по словам Алонсо, который помогал нам с выбором, «подчёркивали достоинства фигуры и скрывали недостатки воспитания». Но я всё равно чувствовал себя в нём неуютно, как будто надел чужую кожу. Моё тело привыкло к броне из кожи саламандры, а не к пиджакам, и каждый раз, когда я двигал плечами, ткань натягивалась, напоминая о том, что это не для меня.

Азазель, стоявший рядом, выглядел ненамного лучше. Он тоже был в костюме — тёмно-сером, с узким галстуком. Но даже сейчас, в этом официальном облачении, он не снял свои наушники — они всё так же болтались на шее, поблёскивая матовым пластиком, и я был уверен, что никакая сила в мире не заставит его с ними расстаться. Его пальцы нервно постукивали по бедру, и он время от времени поглядывал на экран плеера, будто надеялся, что музыка сможет заглушить неловкость.

Я бросил взгляд на наручные часы — ещё один подарок Алонсо, старые, механические, с гравировкой на задней крышке, — и нахмурился. Девочки опаздывали уже на десять минут. Такси должно было подъехать с минуты на минуту, а их всё не было.

— Вечно они, — пробормотал я.

Азазель ничего не ответил — он вдруг вытянул шею, глядя куда-то мне за спину, и издал протяжный, мелодичный свист. Так свистят, когда видят что-то по-настоящему впечатляющее.

Я обернулся и обомлел.

Илона и Агата шли к нам по тротуару, и фонари освещали их, как прожекторы на сцене. На Илоне было коктейльное платье — розовое, под цвет её пучка, который сегодня был уложен особенно тщательно, с палочкой для зелий, заменённой на изящную серебряную заколку. Платье облегало фигуру, подчёркивая талию и бёдра, и при каждом шаге ткань струилась, как вода. На ногах у неё были туфли на каблуке — не слишком высоком, но достаточном, чтобы её походка стала ещё более уверенной и дерзкой.

Агата шла рядом, и на ней было белое платье — простое, почти невесомое, с тонкими бретельками и юбкой, которая доходила до колен и слегка колыхалась при ходьбе. Её белые волосы были уложены в высокую причёску, открывающую шею, и на скуле — там, где ещё вчера был синяк, — теперь сияла лёгкая, почти незаметная пудра. Она держалась за руку Илоны, как за спасательный круг, и её глаза смотрели на меня с той самой смесью страха и надежды, которую я видел в них всегда.

— Вы... — начал я и осёкся, подбирая слова. — Вы прекрасны. Обе. Просто... прекрасны.

Агата тут же покраснела — густо, до корней своих белых волос, — и уставилась в пол, бормоча что-то про «это всё Илона, она выбирала, я тут ни при чём». Илона же, напротив, расправила плечи, сделала шаг вперёд и медленно, почти демонстративно, покружилась на месте, позволяя юбке взметнуться и показать стройные ноги.

— Ну, — сказала она, останавливаясь и уперев руки в боки, — я же говорила, что мы будем выглядеть шикарно. И мы выглядим шикарно. Ты, кстати, тоже ничего. Костюм тебе идёт. Даже не думала, что ты можешь выглядеть... почти как взрослый.

— Почти, — хмыкнул Азазель. — Очень важное уточнение.

В этот момент у тротуара остановилось такси — чёрный автомобиль представительского класса, который явно стоил дороже, чем всё, что мы заказывали раньше. Видимо, организаторы банкета позаботились о транспорте. Я открыл дверцу и помог девушкам забраться внутрь. Сначала Агата, которая едва не зацепилась каблуком за порожек, но удержалась, схватившись за мою руку. Потом Илона, которая, садясь, бросила на меня короткий взгляд — тёплый, одобрительный, — и поправила розовую ткань платья. Азазель забрался следом, и я сел последним, закрыв за собой дверцу.

Машина плавно тронулась, увозя нас в ночь — к огням, к музыке, к людям, которые раньше не считали нас равными.

***

Машина плавно свернула с главной дороги на подъездную аллею, обсаженную старыми дубами, чьи ветви сплетались над головой, образуя живой туннель. За деревьями показалось поместье — огромное, величественное, с колоннами у входа и светящимися окнами, которые отбрасывали тёплый свет на подстриженные газоны. Где-то вдалеке играла музыка — живой оркестр, судя по звуку, — и воздух был наполнен ароматом цветов и дорогого парфюма.

Азазель, выглянув в окно, присвистнул — тот самый протяжный, мелодичный свист, который я слышал совсем недавно. Илона, недолго думая, ткнула его локтем в бок.

— Ай! — возмутился он. — Я просто выражаю восхищение архитектурой!

— Выражай его молча, — отрезала Илона. — Мы на банкете гильдий, а не на рок-концерте.

Машина остановилась у парадного входа, и дверцу нам открыл дворецкий — высокий, сухопарый, в идеально отглаженном фраке и с таким выражением лица, будто он видел всё на свете и ничему уже не удивлялся. Он поклонился и жестом пригласил следовать за ним.

Илона, пока мы шли по мраморной лестнице к главному входу, наклонилась к моему уху и зашептала — быстро, настойчиво, тем самым тоном, которым она обычно давала инструкции перед боем:

— Макс, я хочу, чтобы ты вёл себя прилично. Пожалуйста. Всего один вечер. Никаких драк, никаких приказов, никаких файерболлов, никаких случайных пробуждений чьих-то скрытых способностей. Никто не должен танцевать чечётку. И уж тем более, — она сделала паузу и выразительно посмотрела на меня, — никто не должен вылизывать себе яйца. Ни при каких обстоятельствах. Даже если тебя спровоцируют. Даже если кто-то скажет что-то обидное про нашу гильдию. Ты меня понял, Владыка?

— Да, мэм, — ответил я с самой серьёзной интонацией, на которую был способен, но уголки моих губ предательски дёрнулись вверх.

Илона фыркнула — тем самым фырканьем, которое означало, что она оценила шутку, но не хочет этого показывать, — и демонстративно взяла меня под руку. Её пальцы, унизанные парой колец, легли на мой локоть уверенно и привычно.

Агата, шедшая чуть позади, заметила это. Её глаза сузились, на щеках проступил лёгкий румянец, и она, сделав шаг вперёд, решительно взяла меня под другую руку. Я оказался зажат между двумя девушками в коктейльных платьях, как бутерброд между двумя ломтиками хлеба. Илона бросила на Агату короткий взгляд, но ничего не сказала — только хмыкнула.

Азазель, шагавший за нами, посмотрел на эту картину, потом на меня, и подмигнул — тем самым озорным подмигиванием, которое я уже хорошо знал. Я в ответ только закатил глаза. Дворецкий распахнул перед нами массивные дубовые двери, и мы вошли в большой зал, залитый светом тысячи свечей и наполненный гулом голосов.

Мы шли по залу, и я старался держать себя в руках. Огромное помещение, украшенное цветами и магическими светильниками, сверкало и переливалось, как шкатулка с драгоценностями. Вокруг сновали официанты с подносами, полными закусок и бокалов с шампанским, а гости — пробуждённые в дорогих костюмах и платьях — разбились на группы, обсуждая какие-то свои гильдейские дела.

Я заметил пробегающего мимо официанта с подносом, на котором громоздились крохотные канапе — что-то вроде тарталеток с икрой и ещё какой-то начинкой, которую я не успел разглядеть. Официант явно спешил к группе гостей у окна, и у меня была ровно секунда, чтобы среагировать. Я перехватил одно канапе прямо на ходу, кивнул Азазелю — мол, смотри, что могу, — подбросил его в воздух и ловко, с тихим хрустом, поймал ртом. Идеальное исполнение. Ни крошки мимо. Ни капли соуса на пиджаке.

Илона, не сбавляя шага и не поворачивая головы, наступила мне на ногу. Каблуком. Я поморщился, но героически промолчал.

— Ты что, в цирке? — прошипела она уголком рта, продолжая улыбаться так, будто ничего не произошло.

— В цирке выступают за деньги, — тихо ответил я. — А я — за идею.

— Узнаю Владыку, — хмыкнул Азазель, идя позади.

Мы не успели обменяться ещё парой колкостей, как к нам, широко улыбаясь и раскинув руки для приветствия, направился пузатенький мужчина в дорогом, но явно тесноватом костюме. Его лицо лоснилось от удовольствия, а на лацкане пиджака красовался значок гильдии — медвежья лапа на зелёном фоне.

— А! Вот и вы! «Кофеин» в полном составе! — воскликнул он так громко, что несколько гостей поблизости обернулись. — Весьма рад, весьма рад наконец-то познакомиться лично! Меня зовут Алексей, я глава гильдии «Медведей»! Слышал о ваших подвигах, много слышал! И о победе на арене, и о том, как вы упекли Волка за решётку! Это, знаете ли, впечатляет! Очень впечатляет!

Он протянул руку, и я пожал её — крепко, но без вызова. Ладонь у Алексея была тёплой, мягкой и немного влажной. Азазель тоже обменялся с ним рукопожатием, а когда очередь дошла до Илоны и Агаты, Алексей галантно, хоть и слегка неуклюже, склонился и поцеловал каждой руку. Агата при этом покраснела и что-то пролепетала про «очень приятно», а Илона лишь вежливо улыбнулась, явно сдерживаясь, чтобы не отдёрнуть ладонь.

— Чувствуйте себя как дома! — продолжал Алексей, сияя. — Угощайтесь, наслаждайтесь вечером! Мне, к сожалению, нужно ещё поприветствовать других гостей, но я обязательно к вам вернусь! Обязательно! У меня есть одно очень интересное деловое предложение, которое, я уверен, вас заинтересует! Но об этом позже, позже!

Он ещё раз улыбнулся, помахал нам и, переваливаясь с боку на бок, направился к следующей группе гостей, где уже стояли какие-то люди с нашивками, которых я не узнавал. Мы остались вчетвером, провожая его взглядами.

Я наклонился к своим и тихо, одними губами, прошептал:

— Они что, все себя животными называют? Сначала «Кречеты», потом «Серые волки», теперь «Медведи». Нам ещё «Зайцев» не хватает. Или «Хомяков». «Гильдия Хомяков». Звучит угрожающе. Они запасают зерно и скупают недвижимость.

Азазель тихо фыркнул. Илона закатила глаза и снова легонько наступила мне на ногу, на этот раз почти ласково. Агата прыснула в кулак.

Вечер катился своим чередом — светские беседы, пустые разговоры о погоде, о данжах, о том, кто какую экипировку предпочитает и какие рейды планирует в следующем сезоне. Мы переходили от одной группы гостей к другой, и везде нас встречали с интересом — где-то искренним, где-то настороженным, где-то откровенно оценивающим. «Кофеин» всё ещё был новичком на этой сцене, и многие присматривались к нам, как к диковинным зверям.

Я честно пытался поддерживать разговор — кивал, когда нужно было кивать, улыбался, когда нужно было улыбаться, и даже вставлял какие-то дежурные фразы про «перспективы сотрудничества» и «развитие гильдейской инфраструктуры». Но где-то на третьей такой беседе, с главой гильдии «Серебряные Крылья» (которые, кстати, не были ни серебряными, ни крылатыми, а просто носили серые плащи и смотрели на всех свысока), я начал откровенно скучать. Моя челюсть предательски дрогнула в попытке зевнуть, и Илона, стоявшая рядом, незаметно ткнула меня локтем под рёбра — туда, где ещё не до конца зажила рана. Я сдавленно охнул, но зевать перестал.

Тогда я решил сменить тактику. Заметил проходящего мимо официанта с подносом, уставленным бокалами шампанского, и ловко перехватил один. Бокал был из тонкого стекла, пузырьки поднимались со дна золотистой цепочкой, и выглядело всё это до того аристократично, что я на мгновение почувствовал себя почти частью этого общества. Я отсалютовал бокалом своему отражению в зеркальной стене и, с видом человека, который уже покорил мир и теперь просто наслаждается заслуженным отдыхом, сделал большой глоток.

И тут же прыснул им обратно. Прямо в бокал. Часть попала на пиджак. Часть — на пол. Какая-то капля, кажется, даже на туфли главы «Серебряных Крыльев», который стоял ближе всех и теперь смотрел на меня с выражением крайнего недоумения.

— Что... — я закашлялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, — что это за отрава?! Как вы это пьёте?! Это же... это же кислятина какая-то! Прокисший виноградный сок с пузырьками! Где кофе?! Тут вообще есть кофе?! Я не могу пить это!

Вокруг повисла тишина. Та самая, звенящая и неуютная, которая обычно предшествует катастрофе. Илона за моей спиной, кажется, уже мысленно попрощалась с репутацией гильдии и начала прикидывать, сколько времени займёт восстановление доброго имени «Кофеина». Агата вжалась в плечи, ожидая худшего. Азазель, напротив, с интересом наблюдал за происходящим, явно наслаждаясь хаосом.

И тут один из гостей — немолодой уже мужчина с седыми висками и смешливыми морщинками вокруг глаз, кажется, глава гильдии «Горные Мастера», — вдруг расхохотался. Громко, искренне, от души.

— А ведь парень-то прав! — воскликнул он, хлопая себя по колену. — Шампанское и правда дрянь! Я сколько раз говорил организаторам — давайте закажем нормальное, а они всё экономят! В прошлом году вообще такое подали, что у меня изжога была три дня! Три дня! А человек дело говорит — где кофе? Я бы тоже не отказался!

Напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло, как мыльный пузырь. Остальные гости, которые до этого смотрели на меня с недоумением, начали улыбаться. Кто-то закивал, соглашаясь, что шампанское действительно так себе. Кто-то поднял свой бокал и, поморщившись, поставил обратно. Ещё одна дама — кажется, из гильдии «Лунные Пряхи», — заметила, что на прошлом банкете был неплохой кофейный стол, но в этом году его убрали, и это, по её мнению, большая ошибка.

Я вытер пиджак салфеткой, которую мне протянула Илона, и обвёл взглядом зал. Люди улыбались. Люди смеялись. Люди соглашались со мной. И где-то в глубине души я понял, что только что, сам того не желая, сломал лёд и сделал больше для репутации «Кофеина», чем все светские беседы вместе взятые. Илона, кажется, тоже это поняла — она выдохнула, и на её губах появилась та самая дерзкая улыбка, которую я знал и любил.

Я всё ещё вытирал пиджак салфеткой, когда по залу прокатилась волна шёпота. Сначала я не придал этому значения — на банкете гильдий постоянно кто-то о ком-то шептался: кто с кем в альянсе, кто кого обошёл в рейтинге, кто какую экипировку приобрёл. Но этот шёпот был другим. Более напряжённым. Более... голодным. Как будто весь зал одновременно затаил дыхание.

До меня донеслись обрывки фраз: «Это она», «Не может быть», «Я думал, она не придёт», «Говорят, она редко покидает своё поместье после того случая с мужем». Кто-то цокнул языком и тихо, но отчётливо произнёс: «Сегодня она всё же согласилась прийти. Видимо, слухи о „Кофеине“ дошли и до неё». Илона, стоявшая рядом, вдруг нервно вцепилась в мою руку — так сильно, что её ногти, даже через рубашку, оставили лёгкие следы на моём предплечье. Её лицо, только что расслабленное и почти весёлое, мгновенно стало напряжённым, а в янтарных глазах зажёгся тот самый опасный огонёк, который я видел перед боем на арене.

Я проследил за её взглядом — и замер.

По широкой мраморной лестнице, ведущей в зал, спускалась она. Леди Кречет. Чёрная Вдова. Суккуб. Сегодня на ней было не то вульгарное красное платье, в котором она появилась на пресс-конференции. Сегодня это было что-то совершенно иное. Чёрное, облегающее, с глубоким вырезом, который открывал ровно столько, чтобы воображение дорисовало остальное, и с длинным разрезом на бедре, который обнажал ногу при каждом шаге. Ткань струилась по её телу, как вода, переливаясь в свете магических светильников. Её волосы — чёрные, как вороново крыло, — были уложены в высокую причёску, открывающую шею и плечи, а на губах играла та самая алая помада, которую я помнил слишком хорошо.

Она спускалась медленно, грациозно, как хищник, который знает, что все взгляды прикованы к нему, и наслаждается этим. Её глаза — тёмные, бездонные — скользили по залу, и каждый, на ком они останавливались, будто замирал на мгновение. А потом её взгляд нашёл меня.

Илона сжала мою руку ещё крепче. Агата, стоявшая по другую сторону, тихо пискнула и вцепилась в мой локоть. Азазель за моей спиной пробормотал что-то вроде «А вот и хаос», и я услышал, как его пальцы забегали по плееру — видимо, проверял, не начали ли треки сбоить, как в прошлый раз.

Леди Кречет улыбнулась — той самой улыбкой, которая была не доброй и не злой, а просто голодной, — и, стуча каблуками по мраморным ступеням, начала спускаться прямо к нам.

— Прошу меня простить, — пробормотал я, пятясь от группы ошарашенных гостей, которые всё ещё обсуждали достоинства и недостатки шампанского. — Мне нужно... э-э-э... проверить, как там... растения. Да. Растения. Они выглядят так, будто их давно не поливали. Очень давно. Возможно, им нужен кофе.

Я развернулся и быстрым шагом направился в дальний конец зала, туда, где в огромных керамических горшках росли какие-то декоративные пальмы с широкими, глянцевыми листьями. Если повезёт, я смогу спрятаться за ними и переждать, пока леди Кречет найдёт себе другую жертву для своих игр. Если повезёт.

Мне не повезло.

Девочки — мои верные согильдийцы, мои боевые подруги, мои ангелы-хранители в коктейльных платьях — тут же двинулись за мной, прикрывая меня с двух сторон, как живой щит. Илона шла слева, выпрямившись во весь рост и сверкая глазами так, что встречные гости шарахались в стороны. Агата семенила справа, нервно оглядываясь через плечо и пытаясь загородить меня своей субтильной фигурой. Азазель замыкал шествие, и я слышал, как он тихо напевает что-то из своего последнего трека — кажется, это была та самая мелодия, которую он использовал против Громилы.

Но леди Кречет была неумолима. Она двигалась сквозь толпу, как акула сквозь косяк рыб — плавно, уверенно, не сбиваясь с курса. Гости расступались перед ней, будто сама вода перед носом хищника, и я чувствовал её приближение спиной — тот самый холодок, который пробегал по позвоночнику всякий раз, когда она оказывалась рядом.

Она настигла нас у пальм. Я как раз притворялся, что изучаю состояние листьев, когда знакомый голос — низкий, обволакивающий, как расплавленный шоколад, — раздался прямо за моей спиной:

— Ах, Максим. Как я рада вас видеть.

Я медленно, очень медленно повернулся. Леди Кречет стояла в двух шагах от меня, и её улыбка была всё той же — голодной, предвкушающей, как у кошки, которая только что нашла мышь и теперь раздумывает, с какой стороны лучше начать. Она облизала губы — медленно, демонстративно, — и я почувствовал, как Илона рядом со мной напряглась, как натянутая струна.

— Я хотела бы поговорить с вами, — продолжила леди Кречет, и её взгляд скользнул по девушкам, стоявшим по обе стороны от меня. — Тет-а-тет. Наедине.

Илона выступила вперёд, заслоняя меня собой. Её руки были упёрты в бока, подбородок вздёрнут, и в этот момент она была похожа не на бариста, а на генерала, готового защищать свою крепость до последнего.

— Да щас! — отрезала она, и её голос прозвучал так громко, что несколько гостей поблизости обернулись. — Никуда он с вами не пойдёт!

Леди Кречет рассмеялась — низко, бархатисто, — и сделала шаг вперёд. Она подошла к Илоне вплотную, так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, и её пальцы — длинные, изящные, с идеальным алым маникюром — взяли Илону за подбородок. Илона вздрогнула, но не отстранилась. Её глаза — янтарные, горящие — встретились с тёмными, бездонными глазами леди Кречет, и я увидел, как её дыхание стало чаще, а щёки порозовели. Даже Илона — моя Илона, самая сильная женщина из всех, кого я знал, — с трудом держалась против чар Суккуба.

— Не переживай, милочка, — прошептала леди Кречет, и её губы оказались так близко к губам Илоны, что их разделяло едва ли не расстояние вздоха. — Я не съем твоего мужчинку. Пока что.

Она отпустила подбородок Илоны, отступила на пару шагов и перевела взгляд на меня. Её глаза блеснули, и она, изящно развернувшись, направилась к балкону — туда, где за стеклянными дверями виднелась открытая терраса, залитая лунным светом. Остановившись у двери, она обернулась и поманила меня пальцем. Один-единственный жест. Точный, выверенный, не терпящий возражений.

Я сглотнул комок, который внезапно образовался в горле, и обернулся к своей команде. Илона всё ещё тяжело дышала, её лицо пылало, и в глазах читалась смесь ярости, стыда и чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Агата смотрела на меня с тревогой, её пальцы нервно теребили край белого платья. Азазель, стоявший чуть поодаль, вопросительно поднял бровь.

Я показал им жест — два пальца, а потом открытую ладонь, — который означал: «Всё в порядке. Я справлюсь. Не вмешивайтесь, пока я не дам знак». Илона хотела что-то сказать, но я уже развернулся и пошёл следом за леди Кречет. Стеклянные двери балкона закрылись за мной, отрезая шум зала, и мы остались вдвоём — Владыка и Суккуб, под холодным светом луны.

Глава 9

Балкон оказался широким, выложенным мраморной плиткой с узором, который в лунном свете казался почти живым. Перила — кованые, с замысловатыми завитками, — тянулись вдоль всего края, а внизу, под нами, раскинулся сад, залитый серебристым сиянием. Где-то вдалеке играл оркестр, и музыка доносилась сюда приглушённой, как будто из другого мира. Здесь, наверху, было тихо, прохладно и совершенно безлюдно.

Леди Кречет подошла к перилам, оперлась на них с той самой грацией, которая была её вторым именем, и повернулась ко мне. Ветер, лёгкий и прохладный, дунул снизу, приподнимая край её чёрного платья и обнажая изящные ножки — ровно настолько, чтобы заставить любого мужчину сглотнуть. Она улыбнулась, заметив, куда скользнул мой взгляд, и медленно, почти лениво произнесла:

— Сегодня чудесный вечер. Вам не кажется, Максим? Луна, звёзды, музыка... Идеальное время для... разговора.

Я почувствовал, как её чары начинают действовать — то самое ментальное давление, которое Азазель заметил ещё на пресс-конференции. Воздух вокруг неё будто сгущался, становился сладким и тягучим, как патока, и каждая секунда, проведённая в её обществе, делала меня более уязвимым. Я встряхнул головой, прогоняя наваждение, и ответил — жёстко, без светских любезностей:

— Чего вы хотите?

Леди Кречет оторвалась от перил и сделала шаг ко мне. Её пальцы легли на мою рубашку, провели по груди, едва касаясь ткани. Я чувствовал тепло её ладони даже через рубашку, и от этого тепла по телу пробежала дрожь.

— Тебя, — произнесла она одно-единственное слово, и в этом слове было столько смыслов, что голова шла кругом. — Твои способности. Твою гильдию. Всё, что ты построил. Я хочу ассимилировать «Кофеин». Влить его в «Кречеты». Ты неплохо справился, Максим, правда. Я впечатлена. Но вы поиграли — и хватит. Пора послушать взрослых тёть.

Я выслушал её молча, не перебивая. А потом — расхохотался. Искренне, громко, от души. Я даже хлопнул себя по колену. Смех вырывался из груди, и я не мог его остановить, даже видя, как лицо леди Кречет меняется — от соблазнительной улыбки до холодной, едва заметной ярости. Она умело прятала эмоции под маской обольстительницы, но я уже знал, куда смотреть. Я видел, как дрогнул уголок её губ. Как сузились зрачки. Как напряглись пальцы, всё ещё лежавшие на моей груди.

— Иди ты, — сказал я сквозь смех, вытирая выступившие слёзы.

Леди Кречет отступила на шаг. Её лицо снова стало спокойным, но теперь это спокойствие было похоже на гладь озера, под которой скрывается чудовище. Она провела пальцами по моему плечу — медленно, почти нежно, — и заговорила снова:

— Максим, представь, каких высот ты можешь достичь под моим началом. Ресурсы «Кречетов», мои связи, мои знания. Ты станешь не просто главой маленькой гильдии — ты станешь силой, с которой будут считаться. Второй кофейней? Третьей? Это всё мелочи. С моей помощью ты сможешь открыть их по всей стране. По всему миру. «Кофеин» станет брендом, который знают везде. Тебе просто нужно сказать «да».

Я посмотрел на неё — на эту женщину, которая привыкла получать всё, что хочет, — и ответил сухо, без тени улыбки:

— У меня свой путь.

Леди Кречет вздохнула — театрально, разочарованно, как вздыхает актриса, которой не удалась сцена, — и отступила на шаг. Её лицо стало жёстче, острее, и от прежней обольстительности не осталось и следа. Передо мной стояла не соблазнительница. Передо мной стояла Чёрная Вдова.

— Что ж, — произнесла она, и её голос прозвучал как лёд, разбивающийся о камень, — тогда пеняй на себя. Ты так или иначе будешь моим, Максим. Есть два пути. Хороший — тот, что я предлагаю. И другой. Война. Настоящая война, не та детская стычка на арене, которую ты выиграл по случайности. У меня достаточно влияния, чтобы растоптать и уничтожить не только твою гильдию, но и тебя самого. Я даю тебе неделю на размышление. Ровно неделю, Максим. А потом я начну действовать. И поверь — тебе не понравится то, что я сделаю.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошла к стеклянным дверям, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение надвигающейся грозы. Я остался на балконе один.

Я откинулся на холодные каменные перила и закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание. Лунный свет падал на моё лицо, прохладный ветер трепал волосы, и где-то внизу, в саду, шелестели листья. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Разговор с леди Кречет выжал меня, как будто я только что пробежал марафон или сразился с Крысиным Королём. И, честно говоря, я бы предпочёл Крысиного Короля. У него хотя бы были понятные мотивы и не было привычки облизывать губы, глядя на меня.

Стеклянные двери снова открылись, и на балкон ворвались мои люди. Илона — первой, её глаза метали молнии, а каблуки стучали по мраморной плитке так, будто она собиралась пробить в ней дыры. Агата — сразу за ней, встревоженная, с побелевшими от волнения костяшками пальцев. Азазель — замыкающим, с неизменным плеером на поясе, но с таким выражением лица, какое я видел у него всего пару раз: собранным, серьёзным, без тени привычной улыбки.

— Чего хотела эта мымра?! — выпалила Илона, подлетая ко мне. Её голос звенел от ярости. — Что она тебе сказала?! Она опять пыталась тебя соблазнить?! Я видела, как она трогала твою рубашку! Если эта профурсетка хотя бы пальцем...

— Мы снова ввязались в войну, — сказал я коротко.

Илона замерла на полуслове. Потом её лицо исказилось яростью — той самой, которую я видел, когда на кофейню напали «Кречеты» и когда мы узнали о похищении Агаты.

— Вот стерва!!! — она развернулась и рванулась к дверям. — Я сейчас выдеру ей все космы!!! И заколку сломаю!!! И платье порву!!! И...

Агата и Азазель повисли на ней с двух сторон — Агата схватила за одну руку, Азазель за другую, — и с трудом удержали на месте. Илона всё ещё брыкалась и выкрикивала угрозы, но уже не так активно.

— Илона, успокойся! — взмолилась Агата. — Ты же сама говорила — никаких драк! Ты сама предупреждала Макса, что мы должны вести себя прилично! А теперь ты хочешь напасть на главу гильдии прямо на банкете?! Это же будет скандал!

— Плевать мне на скандал!!! — рявкнула Илона, но всё же позволила себя удержать. — Эта мымра заслуживает, чтобы её макнули лицом в фонтан! Или в чашу с пуншем! Или в...

— Что теперь будет? — тихо спросила Агата, когда Илона немного утихла. Её светло-голубые глаза смотрели на меня с тревогой. — Что нам делать?

Я глубоко вздохнул и выпрямился.

— Ничего хорошего, — честно ответил я. — Леди Кречет дала мне неделю на размышление. А потом, если я не соглашусь на её условия, начнётся война. Настоящая война. Она будет давить на нас всеми доступными способами. Ресурсами, влиянием, связями. Это не Волк, она не станет действовать прямолинейно. Никаких засад у подъезда, никаких ножей в бок. Всё будет тоньше. Опаснее. Законнее — или почти законнее, — так что служба контроля пробуждённых нам не поможет. Нам нужно оружие. Компромат. Хоть что-нибудь, что можно использовать против неё.

Я обвёл взглядом свою команду — трёх человек, которые прошли со мной через огонь, воду, данжи и арену.

Азазель, который до этого молча слушал, постукивая пальцами по плееру, вдруг заговорил:

— Тогда нам нужно наладить контакт с теми, кто уже в контрах с «Кречетами». Репортёры, которые писали о них критические статьи. Гильдии, которые страдали от их давления. Поверь, Владыка, в этом зале полно людей, которые точат зуб на Чёрную Вдову. Она многим перешла дорогу. Мы просто должны найти их — и предложить союз. Информацию в обмен на информацию. Контакт в обмен на контакт. Хаос, — он улыбнулся, и его улыбка была совсем не беззаботной, — это не только музыка. Это ещё и информация. А я умею её находить.

— Вот этим и займёмся, — кивнул я. — У нас неделя. Нужно использовать её с умом.

Я услышал, как музыка в зале стала громче, а гул голосов сменился ритмичными аплодисментами — гости начали танцевать. Оркестр заиграл что-то плавное, вальсирующее, и сквозь стеклянные двери было видно, как пары кружатся по мраморному полу, сверкая украшениями и дорогими тканями. Я выпрямился, поправил воротник рубашки — чёрт бы побрал этот костюм, он всё ещё казался мне чужим, — и повернулся к своей команде.

— Нельзя показывать, что мы паникуем, — сказал я твёрдо. — Она наверняка наблюдает. Если мы сейчас уйдём с балкона с постными лицами, если будем шептаться по углам и нервно оглядываться — она поймёт, что мы боимся. А это значит, что она уже выигрывает. Без боя. Поэтому мы будем вести себя так, будто всё идёт по плану. Нашему плану. Не её.

Илона хотела что-то возразить — я видел по её лицу, что она всё ещё кипит, — но сдержалась. Агата кивнула, и её глаза, всё ещё встревоженные, стали немного спокойнее. Азазель хмыкнул — он, кажется, оценил стратегию.

Я протянул руку Агате:

— Потанцуешь со мной?

Агата замерла. Её глаза расширились, на щеках проступил румянец, и она несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем смогла выдавить:

— С-с-с тобой? Танцевать? Здесь? Сейчас? Но я... я же... я обязательно запнусь! Или наступлю тебе на ногу! Или опрокину кого-нибудь из гостей! Или уроню канделябр! Или всё сразу! Макс, ты уверен? Может, лучше Илона?

Илона открыла рот, чтобы что-то сказать — судя по выражению лица, она и сама собиралась предложить свою кандидатуру, — но передумала. Вместо этого она развернулась к Азазелю и схватила его за руку с той же решительностью, с какой обычно хваталась за турку.

— Идём, Диджей, — бросила она. — Покажешь, умеешь ли ты танцевать так же хорошо, как сводить треки.

— Вообще-то, — Азазель поправил наушники на шее, — танцы — это тоже часть моей профессии. Я синхронизирую движения с ритмом. Это почти как сводить биты, только ногами.

— Вот и посмотрим.

Мы вошли в зал, и я повёл Агату к танцевальной площадке, где уже кружились пары. Свет магических светильников стал мягче, приглушённее, и в этом свете всё казалось немного нереальным — как сон, который не хочется прерывать. Я положил одну руку Агате на талию, вторую взял в свою, и мы начали двигаться в такт музыке — медленно, осторожно, привыкая к ритму.

Пока мы кружились, я сканировал зал поверх плеча Агаты. Кто здесь мог быть против леди Кречет? Кто из этих разодетых гостей точил на неё зуб так же, как мы? Вон тот седой мужчина с нашивкой «Горных Мастеров» — он явно не в восторге от неё, судя по тому, как скривился, когда она проходила мимо. А та дама из «Лунных Прях»? Она что-то шептала своей спутнице, глядя на леди Кречет, и её лицо было совсем не дружелюбным. Нужно будет поговорить с ними. Позже. Сейчас...

Сейчас я отвлёкся на Агату.

В свете магических светильников, в своём белом платье, с высокой причёской и лёгким румянцем на щеках, она была особенно красива. Я и раньше замечал это — ещё в гильдейском столе, когда она надела то самое белое платье, — но сегодня что-то изменилось. Может быть, дело было в музыке. Может быть — в лунном свете, который лился сквозь высокие окна. А может быть — в том, как она смотрела на меня сейчас: доверчиво, открыто, без тени того страха, который я видел на складе.

— Знаешь, — тихо сказала Агата, и её голос прозвучал почти как шёпот, — я чувствую себя какой-то сказочной принцессой. Как будто я не я, а... ну, не знаю. Золушка на балу. Только туфельки у меня не хрустальные, а обычные. И фея-крёстная — это Илона, которая три часа мучила меня в магазине платьев. И принц... — она запнулась и покраснела ещё гуще, — ...ну, в общем, это всё очень странно.

— Так и есть, — сказал я, глядя ей в глаза. — Ты — сказочная принцесса. И заслуживаешь этого бала.

Агата моргнула, её ресницы дрогнули, и она вдруг прижалась ко мне чуть сильнее — не потому, что музыка требовала, а потому, что ей, кажется, просто хотелось быть ближе. Её голова легла на моё плечо, и я почувствовал, как пахнут её волосы — кофе и ваниль, совсем как у Илоны, но с какой-то своей, особенной ноткой. Мы продолжали кружиться, и я видел, как Илона и Азазель танцуют неподалёку — Илона что-то яростно шептала ему на ухо, явно всё ещё переживая из-за леди Кречет, а Азазель отвечал ей с той самой невозмутимой улыбкой, которая всегда появлялась у него в моменты хаоса.

Где-то на другом конце зала, я знал, стояла она. Чёрная Вдова. И, возможно, она сейчас смотрела на нас, оценивая, анализируя, планируя свой следующий ход.

***

Илона и Азазель кружились в танце, и со стороны они выглядели почти идеальной парой — он в тёмно-сером костюме, она в розовом коктейльном платье, которое подчёркивало каждое её движение. Но если прислушаться к их разговору, идиллия мгновенно разрушалась.

— Знаешь, — произнёс Азазель, ловко уводя Илону в поворот и не сбиваясь с ритма, — девочка набирает обороты. Ещё немного — и ты потеряешь своего Владыку.

Илона споткнулась. Не в прямом смысле — она была слишком хорошей танцовщицей для этого, — но её шаг сбился, а щёки мгновенно вспыхнули тем самым румянцем, который она так старательно прятала за дерзостью все эти годы.

— Заткнись, Азазель, — процедила она сквозь зубы, пытаясь вернуть себе контроль над танцем.

Но Азазель и не думал затыкаться. Он смотрел на неё с той самой безмятежной улыбкой, которая появлялась у него всякий раз, когда он видел что-то по-настоящему интересное. А наблюдать за тем, как Илона — железная леди, которая могла одним взглядом поставить на место кого угодно, — теряется и краснеет, было для него, пожалуй, лучшим развлечением за весь вечер.

— Почему ты не скажешь ему? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно мягко, без привычной насмешки. — Он же слепой, твой Владыка. Сам не увидит. Он может анализировать тактики, просчитывать ходы, предугадывать действия противников — но когда дело касается чувств, он как крот в солнечный день. Все вокруг уже давно догадались. Я догадался. Даже старый Алонсо, когда мы заходили к нему за костюмами, спросил меня: «А когда уже эти двое наконец...» — он не договорил, потому что я сделал вид, что не понимаю, о ком он.

Илона молчала. Её пальцы, лежавшие на плече Азазеля, напряглись. Она смотрела куда-то в сторону, туда, где в другом конце зала кружились Макс и Агата, и в её глазах было то самое выражение, которое Азазель видел у неё всего пару раз — когда Макс был на грани смерти, когда он уходил в данж один, когда он стоял перед ней с дурацкой улыбкой и говорил что-то совершенно идиотское. Выражение, которое она никогда не позволяла себе показывать при нём.

— Я боюсь, — сказала она вдруг, и её голос прозвучал тихо, почти беззащитно — совсем не так, как обычно. — Боюсь всё испортить этим признанием. У меня был шанс. И не один. Тысячи раз. Каждый день, когда он сидел за стойкой и пил свой кофе. Каждую ночь, когда он лежал на матрасе в моей комнате и слушал, как булькает котёл. Каждый раз, когда он делал что-то идиотское — а он делал это постоянно, — и я понимала, что... что я... В общем, у меня были шансы. Но я боялась. И боюсь до сих пор. А вдруг он откажет? Вдруг он посмотрит на меня — и я увижу в его глазах то, чего боюсь больше всего? Не любовь. Не ответ. А... неловкость. Жалость. Что-то, что разрушит всё, что у нас есть сейчас. Я лучше буду иметь то, что имею, чем рисковать и потерять даже это.

Азазель хмыкнул и, не сбавляя ритма, крутанул Илону под своей вытянутой рукой — её юбка взметнулась розовым облаком, и она, сама того не желая, улыбнулась.

— Знаешь, — сказал он, когда она вернулась в его объятия, — если ты не попробуешь, то и не узнаешь. Это как с новым треком. Можно бесконечно крутить его в голове, представлять, как он прозвучит на танцполе, как на него отреагирует публика. Но пока ты не нажмёшь кнопку и не включишь его на полную громкость, ты не узнаешь. Может, он станет хитом. Может — провалится. Но ты хотя бы узнаешь. А жить в неведении — это не для тебя, Илона. Ты не из тех, кто прячется за сомнениями. Ты из тех, кто бросается в бой. Так почему в этом бою ты отступаешь?

Илона посмотрела на него — на этого странного парня с зелёными волосами и вечными наушниками на шее, который только что прочитал её, как открытую книгу, — и впервые за долгое время не нашлась с ответом.

— Твою наблюдательность, — сказала она наконец, — да в другое русло. Ты бы мог шпионом работать. Или детективом.

— Тут интереснее наблюдать, — перебил он с улыбкой. — Шпионы и детективы имеют дело с преступлениями. А я имею дело с хаосом. И с друзьями. А друзья, знаешь ли, гораздо интереснее преступников. Особенно когда они такие упрямые, как ты.

Илона фыркнула, но в этом фырканье не было ни капли прежней злости. Только усталость. И — может быть, совсем чуть-чуть — благодарность.

Глава 10

Танцы закончились, и гости начали рассаживаться за длинные столы, накрытые белоснежными скатертями. Официанты засуетились, расставляя тарелки с изысканными блюдами, а на небольшой сцене в дальнем конце зала появилась певица — высокая, стройная, в серебристом платье, которое переливалось в свете магических светильников. Оркестр взял первые аккорды, и её голос — глубокий, бархатный, с лёгкой хрипотцой — поплыл над залом, заставляя гостей замолчать и прислушаться. Азазель, сидевший рядом со мной, даже выключил свой плеер чтобы послушать живьём, и на его лице застыло выражение, которое я видел у него только в моменты особого музыкального вдохновения.

Мы сидели вчетвером за одним из столов, не самым большим и не самым заметным — нам выделили место где-то посередине между центром и краем, что вполне устраивало. Я как раз раздумывал, стоит ли пробовать то загадочное блюдо, которое поставил передо мной официант (кажется, это была рыба, но с алхимической кухней никогда нельзя быть уверенным до конца), когда к нашему столу подошла женщина. Немолодая, но всё ещё красивая той особенной, благородной красотой, которая приходит с возрастом и не нуждается в косметике. У неё были седые волосы, уложенные в элегантную причёску, и платье цвета лунного серебра, которое струилось до самого пола. На груди красовалась брошь в виде прялки — символ гильдии «Лунные Пряхи», — и я вспомнил, что видел её раньше, ещё в начале вечера.

В руках у неё была кружка. Самая обычная керамическая кружка, из которой поднимался пар. Она поставила её передо мной — без лишних церемоний, просто, по-домашнему, — и сказала:

— Слышала, вы предпочитаете кофе. Меня зовут Маргарита Львовна, я глава гильдии «Лунные Пряхи». Можно просто Маргарита.

Я взял кружку обеими ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, и благодарно кивнул.

— Максим, — представился я. — Глава гильдии «Кофеин». Но вы, кажется, и так это знаете. Спасибо за кофе. Серьёзно. Вы не представляете, как вы меня спасли.

— Представляю, — она улыбнулась уголками губ и присела на свободный стул рядом с нашим столом. — Сама не пью эту кислятину. В моём возрасте уже можно не притворяться.

Некоторое время мы молчали. Певица на сцене взяла особенно высокую ноту, и по залу прокатилась волна аплодисментов. Маргарита Львовна проводила певицу взглядом, потом осмотрелась по сторонам и, убедившись, что вокруг нет лишних ушей, заговорила снова:

— Знаете, леди Кречет очень не любит, когда говорят о её покойном муже. Так скорбит, так скорбит. Даже имя его стараются не произносить в её присутствии. Говорят, она до сих пор хранит его портрет в своём кабинете и каждую годовщину их свадьбы запирается там на целый день. Никого не пускает. Ни друзей, ни слуг, никого.

Я почувствовал, как внутри что-то щёлкает. Тонкий намёк — такой тонкий, что его почти невозможно было уловить. Она не просто болтала. Она давала мне направление. Подсказывала, в какую сторону копать. Покойный муж. Обстоятельства его смерти. Странная поспешность, с которой леди Кречет взяла бразды правления в свои руки. Может быть, там, в прошлом, скрывалось то, что Чёрная Вдова так тщательно оберегала от посторонних глаз?

Я улыбнулся, поднёс кружку к губам и сделал глоток. Кофе был отличный — не такой, как у Илоны, но явно сваренный профессионалом.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Я постараюсь не говорить при ней о муже. Ни в коем случае. Мы все знаем, как тяжела утрата. И как важно уважать чужую скорбь.

Маргарита Львовна посмотрела на меня долгим взглядом, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. Она поняла, что я понял. Она кивнула — едва заметно, одними уголками губ, — и поднялась со стула.

— Приятно было познакомиться, Максим, — сказала она уже громче, возвращаясь к светскому тону. — Если когда-нибудь захотите обсудить сотрудничество между нашими гильдиями — милости прошу. «Лунные Пряхи» всегда открыты для новых партнёров. Особенно для тех, кто умеет слушать. И слышать.

Она развернулась и, не торопясь, направилась к своему столу, а я остался сидеть с кружкой кофе в руках и с мыслями, которые теперь крутились совсем в другом направлении. Илона, сидевшая рядом, проводила Маргариту Львовну взглядом и тихо спросила:

— О чём это она? Я половину не поняла.

— О том, — ответил я, понижая голос, — что у нас появилась зацепка.

Я чуть не поперхнулся кофе. На сцене, где только что выступала певица в серебристом платье, теперь стоял Азазель. Мой Азазель. Собственной персоной. Он как ни в чём не бывало поправил наушники на шее, подмигнул оркестру — и те, кажется, узнали его, потому что несколько музыкантов улыбнулись и заиграли вступление. Я перевёл взгляд на пустой стул рядом с Илоной, потом обратно на сцену, потом снова на стул.

— Какого хрена? — прошептал я, не в силах осмыслить произошедшее. — Он только что был тут. Сидел. Слушал. Я отвернулся на минуту — на минуту, Илона! — чтобы поговорить с Маргаритой Львовной, и...

— Я тоже не заметила, как он исчез, — ответила Илона, и в её голосе звучало искреннее изумление. — Он что, телепортируется? Или у него есть ещё одна способность, о которой он нам не рассказал?

— Диджей-магия? — предположила Агата. — Может, он просто очень быстро ходит?

— Он сидел между нами! — я всё ещё не мог успокоиться. — Как можно было не заметить, что человек встал и ушёл на сцену?!

Тем временем Азазель поднёс микрофон к губам и запел. И его голос... это было что-то невероятное. Глубокий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, он лился над залом, как расплавленный мёд. Это был не тот Азазель, которого я знал — вечно ухмыляющийся парень с зелёными волосами и дурацкими шутками. Это был артист. Настоящий, профессиональный, с поставленным голосом и идеальным чувством ритма. Он пел песню о девушке, что страдала от невысказанной любви.

Я медленно перевёл взгляд на Илону, которая почему-то покраснела. Видимо, ей было стыдно за нашего товарища.

— Ты знала, что он умеет петь?

— Понятия не имела, — тихо ответила она, не отрывая глаз от сцены. — Я думала, он только диджей. И хаос. И ещё немножко сумасшедший.

— Мы все немножко сумасшедшие, — прошептала Агата. — Но он... он поёт как ангел.

Азазель закончил песню — последняя нота растаяла в воздухе, и на мгновение в зале повисла абсолютная тишина. А потом — гром аплодисментов. Гости вскочили со своих мест, хлопая и крича «Браво!», а Азазель, как ни в чём не бывало, поклонился, подмигнул нам — своей гильдии, своему «Кофеину», — и, пока овации ещё гремели, спустился со сцены и направился обратно к нашему столу. Он сел на своё место — как будто никуда и не уходил, — взял вилку и невозмутимо принялся за рыбу.

— Что? — спросил он, заметив наши ошарашенные лица.

— Ты никогда не говорил, что умеешь петь! — возмутился я.

— Ты не спрашивал, — пожал плечами Азазель и отправил в рот кусочек рыбы.

Я всё ещё был под впечатлением от выступления Азазеля, когда мой взгляд упал на стол в дальнем углу зала. Там, в окружении своих людей, сидел седой мужчина, который смеялся над моей выходкой с шампанским — глава гильдии «Горные Мастера». Я вспомнил, как он хлопал себя по колену и соглашался, что шампанское дрянь. Вспомнил, как Азазель говорил, что в этом зале полно людей, которые точат зуб на леди Кречет. И вспомнил, что «Горные Мастера» — одни из крупнейших поставщиков алхимических реагентов в городе. Как раз то, что нам нужно для сети кофеен.

— Подождите меня, — сказал я своей гильдии и поднялся из-за стола.

Я направился к столу «Горных Мастеров» — не спеша, уверенно, как будто именно это и планировал с самого начала. Седой мужчина заметил меня издалека и расплылся в улыбке, раскинув руки для приветствия.

— А! Юный человек, который не любит шампанское! — воскликнул он. — Присаживайтесь, присаживайтесь! Я уж думал, вы весь вечер проведёте в окружении своих прекрасных дам и не удостоите нас вниманием! А вы, оказывается, умеете не только эффектно появляться, но и эффектно плеваться напитками. Это искусство, знаете ли. Не каждому дано.

— Я вообще полон талантов, — усмехнулся я, присаживаясь на свободный стул. — Просто не все из них можно демонстрировать в приличном обществе.

— В приличном обществе скучно, — хохотнул горняк. — Я Борисыч. Глава «Горных Мастеров». Рад знакомству лично, а не через крики о том, что шампанское — отрава. Хотя вы были совершенно правы, кстати. Отрава и есть. В прошлом году ещё хуже было.

Мы обменялись ещё парой шуток — о погоде, о банкете, о том, как некоторые гильдии слишком серьёзно к себе относятся, — а затем я решил, что хватит ходить вокруг да около.

— Борисыч, — сказал я, понижая голос и переходя к делу, — я слышал, что «Горные Мастера» добывают лучшие алхимические реагенты в городе. Это правда? Или конкуренты наговаривают?

Борисыч расхохотался — громко, от души, так, что несколько гостей за соседними столами обернулись.

— А вы человек дела, Максим! — сказал он, отсмеявшись. — Не ходите вокруг да около. Сразу к сути. Уважаю. Так чего же вы хотите?

— Поставки реагентов в мои кофейни, — ответил я прямо. — По низкой цене. Взамен — реклама. И моя дружба. А дружба «Кофеина», знаете ли, — я позволил себе лёгкую улыбку, — сейчас в цене. Мы растущая гильдия. Мы на слуху. Мы открываем новые точки. И каждая точка — это потенциальная витрина для ваших реагентов. Представьте: в меню кофейни не просто «кофе с регенерацией», а «кофе с регенерацией на реагентах „Горных Мастеров“». Это ведь работает в обе стороны.

Борисыч задумался. Он потёр подбородок, потом обернулся к одному из своих людей — неприметному мужчине в очках, который сидел рядом и что-то чертил на салфетке, — и щёлкнул пальцами. Тот кивнул, быстро дописал что-то на салфетке и передал её Борисычу. Глава «Горных Мастеров» пробежался глазами по цифрам, хмыкнул и повернулся ко мне.

— Мой бухгалтер, — пояснил он. — Он уже прикинул потенциальную прибыль. И, надо сказать, цифры выходят интересные. Очень интересные. Но мне нужно что-то ещё. Что-то, что сделает это предложение по-настоящему выгодным для моих людей. Например... — он сделал театральную паузу, — ...бесплатный кофе для членов моей гильдии. Во всех точках «Кофеина». На постоянной основе. Ну, или хотя бы большая скидка. Мои ребята много работают в данжах и заслуживают хороший кофе.

Я улыбнулся и протянул ему руку.

— Договорились. Бесплатный кофе для «Горных Мастеров» во всех точках «Кофеина». С этого дня и до тех пор, пока наше сотрудничество продолжается. И большую скидку на алхимические добавки — специально для ваших людей.

Борисыч пожал мою ладонь — крепко, по-деловому, — и его глаза блеснули тем самым огоньком, который я уже видел у Алонсо и у пекаря-инвестора. Огоньком человека, который только что заключил выгодную сделку и рад, что не ошибся в партнёре.

— Договорились, — сказал он. — Завтра пришлю детали контракта. И, Максим... — он наклонился ближе и понизил голос, — ...удачи вам с Чёрной Вдовой. Она не любит, когда кто-то отказывается от её предложений. Я знаю, о чём говорю. Но вы, кажется, из тех, кто не прогибается. Это хорошо. Это очень хорошо. Такие люди здесь нужны.

Я вернулся к нашему столу и обнаружил, что за время моего отсутствия там появился новый гость. Какой-то парнишка — молодой, щеголеватый, в дорогом костюме, который сидел на нём так, будто родился в смокинге, — пристроился на краешке стула рядом с Илоной и что-то усиленно ей рассказывал. Судя по жестикуляции, он пытался произвести впечатление: то поправлял галстук, то проводил рукой по волосам, то наклонялся ближе, явно нарушая личное пространство. Илона сидела со скучающим видом, ковыряла вилкой рыбу и отвечала односложно, даже не глядя на собеседника. Её взгляд блуждал по залу, и когда она заметила меня, её лицо мгновенно расцвело — той самой улыбкой, которая всегда была для меня маяком в любом шторме.

— Макс! — воскликнула она, откладывая вилку и полностью игнорируя парня, который как раз дошёл до середины какой-то явно впечатляющей истории. — О чём ты говорил с «Горными Мастерами»? Я видела, как вы пожимали руки! Это то, о чём я думаю?

Я сел на своё место, чувствуя, как парнишка буравит меня взглядом. Тот пробормотал что-то вроде «Понятно», поднялся и, чуть не сплюнув себе под ноги от досады, удалился в сторону других столов. Я проводил его недоуменным взглядом.

— Что это с ним? Я ему чем-то не понравился?

Азазель издал какой-то смешок — короткий, как лай, — и тут же сделал вид, что увлечённо разглядывает потолок.

— Не обращай внимания, — сказала она. — Просто очередной гость, который думает, что раз он из какой-то там гильдии, то ему всё можно. Рассказывай уже! Что сказал Борисыч?

— Мы договорились, — ответил я, всё ещё поглядывая в сторону удаляющегося парня, но решив, что это не стоит моего внимания. — «Горные Мастера» будут поставлять нам алхимические реагенты по сниженной цене. Взамен — бесплатный кофе для членов их гильдии во всех точках «Кофеина» и реклама их продукции в меню. Бухгалтер Борисыча уже прикинул прибыль, и, судя по всему, цифры его устроили. Завтра пришлют детали контракта.

Илона ахнула и на мгновение прижала ладони к щекам — жест, который я видел у неё всего пару раз, когда она была по-настоящему, искренне в восторге.

— Ты серьёзно?! Макс, это же... это же потрясающе! Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! «Горные Мастера» — это одни из лучших поставщиков в городе! Я столько лет мечтала поработать с их реагентами, но для одной маленькой кофейни они были слишком дорогими! А теперь... теперь у нас будет доступ к их ассортименту!

— Я рад, что ты рада, — улыбнулся я.

— Рада?! — она всплеснула руками. — Я не просто рада, я в экстазе! Ты знаешь, какие у них есть уникальные образцы?! Лунная пыльца, которую собирают только в данжах А-класса! Корень мандрагоры, вымоченный в горных источниках! Эссенция кристаллов, которые добывают на глубине в несколько километров! Я смогу создавать такие добавки для кофе, которых нет ни у кого в городе! Ни у кого, Макс! Наш кофе станет уникальным! Не просто регенерация или бодрость — а настоящие алхимические шедевры! Кофе, который будет усиливать способности пробуждённых! Кофе, который сможет временно повышать уровень! Кофе, который...

Она запнулась, заметив, что все за столом — я, Агата, Азазель, — смотрим на неё с улыбками.

— Что? — спросила она, чуть смутившись.

— Ничего, — ответил я. — Просто люблю смотреть, как ты загораешься. Это напоминает мне, ради чего мы всё это делаем.

Илона фыркнула и снова взялась за вилку, но её глаза всё ещё сияли. Агата тихо рассмеялась. Азазель, наконец перестав разглядывать потолок, пробормотал что-то про «идеальный саундтрек для алхимического вдохновения» и снова включил свой плеер.

Вечер наконец подошёл к концу. Гости начали расходиться — дамы кутались в меховые накидки, мужчины поправляли галстуки и обменивались последними рукопожатиями. У входа в поместье одна за другой подъезжали дорогие машины, забирая своих владельцев и увозя их в ночь. Мы стояли вчетвером на мраморных ступенях, вдыхая прохладный осенний воздух и наблюдая за этой картиной.

Наше такси, увы, задерживалось. Видимо, все машины в округе разобрали более расторопные гости, а мы, увлёкшись танцами, переговорами и выступлением Азазеля, заказали своё слишком поздно.

— И долго нам ещё ждать? — спросил Азазель, ёжась в своём костюме. — Я, конечно, люблю ночные прогулки, но не в туфлях, которые натирают мне пятки. И не на голодный желудок. Рыба была отвратительной. Я притворялся, что ем, но на самом деле скормил её пальме в горшке. Надеюсь, она не отравится.

— Пальма? — переспросила Агата.

— Пальма, — подтвердил Азазель.

Илона прыснула. Азазель, всё ещё раздражённый, обвёл взглядом вереницу отъезжающих машин и вдруг спросил:

— Кстати, а почему у нас никто не водит? У нас две кофейни, а ездим на такси, как будто мы бедные студенты. Неужели ни у кого нет прав? Или машины? Или хотя бы желания научиться?

Илона, услышав этот вопрос, вдруг начала смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, а потом и вовсе согнулась пополам, держась за перила лестницы, чтобы не упасть. Её смех разносился в ночном воздухе, и проходящие мимо гости оглядывались на нас с недоумением.

— Ты чего? — не понял Азазель.

— Вообще-то, — выдавила Илона сквозь смех, пытаясь отдышаться, — у Макса есть водительские права!

— Что? — Азазель уставился на меня. — У тебя есть права? И ты молчал?! Мы могли бы просто взять машину в аренду! Или купить! Илона, почему он молчал?!

— Потому что, — Илона снова зашлась смехом, и слёзы выступили у неё на глазах, — потому что он однажды утопил свою машину в болоте! В самом настоящем болоте! С тиной и лягушками! Он поехал за город, чтобы «развеяться и подумать о тактиках», свернул не туда по навигатору и въехал прямо в болото! Машина ушла под воду за десять минут! Он едва успел выпрыгнуть! И с тех пор, — она вытерла слёзы, всё ещё смеясь, — с тех пор он говорит, что водить машину слишком опасно. Лучше уж данжи.

Азазель перевёл взгляд на меня. Агата прикрыла рот ладошкой, пытаясь сдержать смех. Я стоял, скрестив руки на груди, и старался сохранять невозмутимый вид.

— Это была не моя вина, — сказал я с достоинством. — Навигатор был бракованный. И болото было неправильно обозначено на карте. И вообще, это был стратегический манёвр. Я проверял проходимость местности.

— Стратегический манёвр, — повторил Азазель и вдруг тоже начал смеяться. — Ты утопил машину в болоте и назвал это стратегическим манёвром. Владыка, я тебя обожаю.

— Ну хоть кто-то, — буркнул я, но уголки моих губ уже предательски ползли вверх.

Агата, всё ещё хихикая, взяла меня под руку и прижалась плечом к моему плечу.

— Ничего, — сказала она. — Зато у нас есть такси. И мы вместе. А это главное.

Глава 11

Утро следующего дня выдалось солнечным и ясным — редкое явление для осени. Я сидел на своём законном месте у стойки «Тихой чашки» — с табличкой «Зарезервировано для Владыки», которую Илона так и не сняла, — и пил кофе, глядя, как моя гильдия работает. Илона устроилась за отдельным столиком, разложив перед собой блокнот с рецептами, несколько склянок с образцами и калькулятор. Она была полностью погружена в свои мысли — разрабатывала новые напитки с учётом поставок реагентов от «Горных Мастеров», которые должны были прибыть с минуты на минуту. Время от времени она бормотала что-то себе под нос, черкала в блокноте, зачёркивала, снова черкала, и на её лице было выражение алхимического азарта.

Агата и Азазель сегодня работали за стойкой. Агата, в фартуке «Тихой чашки», с косой, переброшенной через плечо, ловко управлялась с туркой — и, надо признать, делала это уже гораздо увереннее, чем неделю назад. Азазель стоял рядом, протирал кофемашину и время от времени что-то напевал из своего последнего трека. Посетители, которых было немного в этот утренний час, с интересом поглядывали на них.

А я раздумывал. О леди Кречет. О её предложении, от которого я отказался. О неделе, которую она мне дала. О том, что нужно найти компромат, и быстро. Маргарита Львовна дала мне направление — покойный муж. Но что именно я должен был найти? Какие тайны скрывала Чёрная Вдова в своём прошлом? И как мне до них добраться, если у меня не было ни связей, ни доступа к закрытой информации?

Колокольчик над дверью звякнул, и в кофейню вошли двое. Один — в рабочем комбинезоне, с коробкой в руках, на которой красовался логотип «Горных Мастеров». А за ним — Борисыч, собственной персоной. Он был одет по-простому, без пиджака, в клетчатой рубашке и с неизменной добродушной улыбкой. Видимо, решил лично проследить за первой поставкой. Илона, увидев его, тут же подскочила и начала руководить разгрузкой, попутно расспрашивая о каких-то особых реагентах, которые она заказала дополнительно.

А я увидел возможность.

— Борисыч, — позвал я, поднимаясь из-за стойки, — можно вас на пару слов? Есть разговор.

Он кивнул, и мы отошли в дальний угол кофейни. Я заказал для нас две кружки кофе — за счёт заведения, разумеется, — и, когда мы уселись, перешёл прямо к делу.

— Борисыч, — начал я, понижая голос, — вчера на банкете вы предупреждали меня насчёт леди Кречет. Сказали, что она не любит, когда кто-то отказывается от её предложений. И что вы знаете, о чём говорите. Я хочу спросить прямо: вы сталкивались с ней лично? Она пыталась... надавить на вас?

Борисыч вздохнул, отпил кофе и поморщился — то ли от вкуса, то ли от воспоминаний.

— Вот ведь, — пробормотал он. — Шампанское в голову дало, язык развязался. Не надо было мне вчера столько пить этой кислятины. Но раз уж я заикнулся, так и быть. Да, Максим, сталкивался. И это едва не стоило мне всего.

Он отставил кружку, облокотился на стол и заговорил — тихо, серьёзно, без привычного смеха.

— Леди Кречет никогда не берёт силой. Это не её стиль. Сначала она делает предложение — такое, от которого трудно отказаться. Выгодное, заманчивое, с кучей бонусов. Мол, мы объединяем усилия, и всем хорошо. Но если ты говоришь «нет» — начинается другое. Она начинает давить. Со всех сторон. Причём так тонко, так умело, что ты даже не сразу понимаешь, что это она. В моём случае это были проверки из всех инстанций сразу. Налоговая, санитарная служба, служба контроля пробуждённых, даже пожарная — и все в один месяц. А потом журналисты начали писать о низком качестве наших реагентов. Фальшивые отзывы, подставные эксперты, заказные статьи. Всё было в таком масштабе, что я едва удержался на плаву. Меня спасли только старые связи — люди, которые знали меня ещё до Пришествия и понимали, что всё это ложь. Но даже так, — он покачал головой, — я потерял почти треть клиентов. И до сих пор не восстановил всех.

Он замолчал, глядя в свою кружку. Я тоже молчал, переваривая услышанное. Проверки. Журналисты. Давление со всех сторон. Война теней. Война, в которой противник невидим, а удары наносятся по репутации, по бизнесу, по нервам.

— Поэтому я и предупредил вас вчера, — добавил Борисыч. — Потому что вижу в вас то же, что когда-то было во мне. Вы не прогибаетесь. Это хорошо. Это правильно. Но будьте готовы. Она не прощает отказов. И то, что она делала со мной — это ещё цветочки. У неё есть ресурсы, о которых вы даже не догадываетесь. И связи. И компромат на многих в этом городе. Так что если вы решили идти против неё — идите аккуратно. Очень аккуратно.

Я кивнул, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Информация, которую дал мне Борисыч, была бесценной. Не просто предупреждение — подтверждение того, что леди Кречет действует именно так, как я предполагал. И того, что у неё есть уязвимые места. Нужно было копать дальше. Но теперь у меня было преимущество: я знал, чего ожидать. По крайней мере, примерно.

Борисыч допил свой кофе, поставил кружку на стол и немного помолчал, явно раздумывая, стоит ли говорить дальше. Затем он взял салфетку, достал из кармана рубашки огрызок карандаша и начал быстро писать.

— Есть кое-что ещё, Максим, — сказал он, не поднимая глаз. — Не знаю, поможет ли вам это, но раз уж я влез в эту историю, надо идти до конца. Есть один парень. Единственный, кто смог уйти из «Кречетов». Живым и, кажется, относительно целым. Это было давно, года три назад или около того. Я не знаю всей истории — он не слишком охотно о ней рассказывает, — но он был кем-то важным в гильдии. Не просто рядовым бойцом. И когда он уходил, леди Кречет, по слухам, была в ярости. Такой ярости, какой от неё никто не ожидал. Обычно она холодна, как лёд, но тут... говорят, она разнесла половину своего кабинета. В буквальном смысле. Мебель, картины, даже окно выбила. А потом — ничего. Отпустила его. Просто так. Без последствий. Это на неё не похоже. Совсем не похоже.

Он протянул мне салфетку с адресом. Почерк у него был корявым, но разборчивым — видимо, сказывались годы заполнения накладных.

— Раз вы вступили в эту игру, вам нужно поговорить с ним. Возможно, он знает что-то, что может вам пригодиться. Что-то, из-за чего леди Кречет предпочла отпустить его, а не уничтожить. А она, поверьте, могла бы уничтожить. Если бы захотела.

Я взял салфетку, пробежал глазами по адресу и крепко пожал Борисычу руку.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Вы даже не представляете, как это важно.

— Представляю, — он усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными. — Потому и даю. Надеюсь на «Кофеин», Максим. Искренне надеюсь. Вы... вы напоминаете мне меня самого, только моложе и с татуировками. И, кажется, с лучшим кофе. Не подведите.

Он поднялся, попрощался и вышел из кофейни, оставив меня за столиком с салфеткой в руке и с мыслями, которые теперь крутились с удвоенной скоростью. Единственный, кто ушёл из «Кречетов» живым. Кто-то важный. Кто-то, кого Чёрная Вдова отпустила, несмотря на свою репутацию. Что он знал? Что он мог рассказать? И почему она позволила ему уйти?

Илона, заметив, что Борисыч ушёл, а я остался сидеть с задумчивым видом, подошла к моему столику.

— О чём вы говорили? — спросила она, присаживаясь рядом. — У тебя такое лицо, будто ты только что узнал что-то важное.

— Пытаюсь найти хоть что-то на Кречет, — ответил я, показывая ей салфетку с адресом. — Борисыч дал мне контакт. Бывший член «Кречетов». Единственный, кто ушёл оттуда живым. Говорит, это ключ к разгадке.

Илона кивнула, и её лицо стало серьёзным.

— Я поспрашиваю у других алхимиков, — сказала она. — У меня есть пара знакомых, которые работали с «Кречетами» по поставкам. Может, они знают что-то ещё. Что-то, что не попадало в официальные отчёты. В конце концов, алхимики любят болтать. Особенно за чашкой хорошего кофе.

— Спасибо, — сказал я, поднимаясь. — Я решил не медлить. Пойду прямо сейчас.

Я вышел из кофейни, сжимая в руке салфетку с адресом, и зашагал по утренней улице. Где-то на окраине города, в районе, который я никогда не посещал, жил человек, который мог знать тайны Чёрной Вдовы.

Я нашёл нужный адрес без особого труда — обычная панельная девятиэтажка на окраине города, ничем не примечательная, с облупившейся краской на фасаде и ржавыми качелями во дворе. Типичный дом, в каких жили тысячи людей, и ничто не указывало на то, что здесь скрывается человек, который когда-то был кем-то важным в одной из самых влиятельных гильдий города. Я поднялся на четвёртый этаж — лифт, разумеется, не работал, — и остановился перед дверью с номером сорок два. Никаких табличек, никаких надписей, только старенький глазок, который, казалось, не протирали годами.

Я нажал на кнопку звонка. За дверью послышалось шарканье, потом долгая пауза, а затем — заспанный, хриплый голос:

— Кто?

— Максим, — ответил я, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Глава гильдии «Кофеин». Мне дал ваш адрес Борисыч из «Горных Мастеров». Я хочу поговорить. Это не займёт много времени.

На несколько секунд воцарилась тишина. А потом дверь распахнулась — резко, без предупреждения, — и прямо в мой нос упёрлось дуло двустволки.

Я замер. За двустволкой стоял мужчина — очень худощавый, даже тощий, в старых очках с толстыми линзами, которые съехали на кончик носа. Одет он был в майку-алкоголичку, которая когда-то, возможно, была белой, но теперь посерела от времени, и в трусы — самые обычные, клетчатые, какие носят дома, когда никого не ждут. Его волосы были всклокочены, а глаза — воспалённые, с тёмными кругами, — смотрели на меня с такой смесью страха и ярости, что я понял: этот человек готов выстрелить.

— Это она тебя подослала?! — рявкнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Решила завершить начатое?! Спустя три года?! Я знал! Знал, что она рано или поздно придёт за мной! Ну давай! Стреляй первым, или я вышибу твои мозги через весь подъезд!

— Послушайте... — начал я, поднимая руки в примирительном жесте.

— Не двигаться! — заорал он, и дуло двустволки качнулось, целясь мне прямо в лоб. — Ты думаешь, я не знаю, кто ты?! Думаешь, я не слежу за новостями?! Максим, Владыка, «Кофеин» — да ты сейчас у всех на слуху! И ты пришёл ко мне! КО МНЕ!

Он был на взводе. Его палец лежал на спусковом крючке, и дрожал. Сильно дрожал. Если он выстрелит — даже случайно, даже от нервов, — моя голова превратится в фарш. Броня Алонсо осталась в кофейне — я был в обычной одежде, без защиты. У меня не было выбора.

Я медленно поднял руку — открытой ладонью вперёд, — и мои глаза вспыхнули знакомым синим светом.

— Слушай своего Владыку.

Мужчина замер. Его лицо, искажённое страхом и яростью, разгладилось, как будто кто-то провёл по нему невидимой ладонью. Глаза за толстыми линзами очков опустели, стали стеклянными, безжизненными. Двустволка в его руках дрогнула, но не выстрелила — он опустил её, и дуло теперь смотрело в пол.

— Успокойся, — произнёс я первое действие Приказа, и его дыхание, которое до этого было частым и рваным, стало ровнее. Плечи расслабились. Палец со спускового крючка соскользнул.

— И верь мне, — добавил я второе.

Мужчина моргнул. Синева в его глазах погасла, и они снова стали обычными — воспалёнными, уставшими, но уже не безумными. Он посмотрел на меня, потом на свою двустволку, потом снова на меня, и на его лице медленно проступило осознание. Он только что был под Приказом. Он знал это. Но вместо того чтобы разозлиться, он вдруг... выдохнул. Как человек, который очень долго держался и наконец позволил себе расслабиться.

— Проходи, — сказал он, отступая вглубь квартиры и опуская двустволку. — Только дверь за собой закрой. И извини за... это. Я не ждал гостей. Совсем. Уже три года не жду.

Я вошёл в квартиру и закрыл за собой дверь на засов. Внутри пахло запустением: пылью, старыми книгами и чем-то ещё, едва уловимым, — кажется, одиночеством. Квартира была маленькой, однокомнатной, и выглядела так, будто её хозяин давно перестал заботиться о том, как она выглядит. На стенах висели старые карты данжей, приколотые кнопками, а на полках громоздились папки с бумагами, которые, судя по слою пыли, не открывали уже несколько лет.

С кухни доносился звук — хозяин уже копошился там, судя по звону посуды и шуршанию пакетов. Я прошёл туда и увидел его — всё в той же майке-алкоголичке и клетчатых трусах, — суетящегося у плиты. Он двигался нервно, дёргано, как человек, который очень давно не принимал гостей и теперь панически пытается вспомнить, как это делается. Он открывал шкафчики один за другим, заглядывал внутрь, что-то бормотал себе под нос и снова закрывал.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — приговаривал он, перебирая банки. — У меня даже угостить нечем. Я не ждал гостей. Вообще никого не ждал. Уже три года. Или четыре? Нет, три с половиной. Кошмар. Просто кошмар.

— Сойдёт кофе или чай, — сказал я, присаживаясь на табурет у маленького кухонного стола. — Я не привередливый.

Он бросил на меня короткий взгляд — впервые за всё время что-то похожее на проблеск интереса, — и кивнул, ставя чайник на плиту.

— Чай, — сказал он. — Кофе у меня нет. Только чай. И тот, кажется, просроченный. Но кипяток убьёт микробы. Наверное.

Он замер у плиты, глядя, как чайник начинает нагреваться, и я решил, что хватит ходить вокруг да около.

— Чего вы так боитесь? — спросил я прямо. — Почему вы ушли от Кречет? И почему она вас отпустила? Борисыч сказал, что вы — единственный, кто ушёл оттуда живым. Это правда?

Мужчина не обернулся. Его спина, обтянутая старой майкой, напряглась. Он помолчал, а потом заговорил — тихо, без эмоций, как будто рассказывал не о себе, а о ком-то другом:

— Ты связался с ней, не так ли? Влип в её паутину. Это она умеет. Она всегда сначала предлагает сделку. Выгодную. Заманчивую. Такую, от которой невозможно отказаться. А если отказываешься — начинается другое. Я видел это много раз. Очень много.

— Да, — подтвердил я. — Она угрожает мне. Хочет, чтобы я вступил в её гильдию. Ассимилировал «Кофеин». Дал мне неделю на размышление.

Мужчина горько усмехнулся и наконец повернулся ко мне. Его глаза за толстыми линзами очков были старыми — не по возрасту, а по опыту. Глаза человека, который видел слишком много и хотел бы забыть увиденное, но не может.

— Это её стандартная схема, — сказал он. — Я знаю её вдоль и поперёк. Я был гильдмейстером. Отвечал за поглощение других гильдий. За то, чтобы они становились частью «Кречетов» — добровольно или не очень. Я видел, как она проворачивает это снова и снова. Она многих подмяла под себя. Многих уничтожила. Тех, кто отказывался — давила. Тех, кто соглашался — использовала. А потом, когда они становились бесполезны, выбрасывала. Или... хуже.

Чайник засвистел, и он снял его с плиты, разливая кипяток по двум чашкам. Чай, как он и предупреждал, был просроченный — пакетики выглядели так, будто их купили ещё до Пришествия.

— Раз вы знаете так много, — спросил я, принимая чашку, — как вы ушли? Почему она вас отпустила?

Мужчина ухмыльнулся — криво, но в этой ухмылке промелькнуло что-то похожее на гордость.

— Банальный шантаж, — сказал он, садясь напротив. — Старый добрый шантаж. Ничего изобретательного. Просто я знал, что однажды мне понадобится страховка. Всегда знал. Я видел, что она делает с теми, кто ей не угоден. Видел, как она убирает людей. Тихо, незаметно, чужими руками. И я понимал: рано или поздно настанет мой черёд. Поэтому я скопировал журнал с записями о её грязной бухгалтерии. Офшорные счета, взятки, подставные фирмы, незаконные операции с данжами. Всё, что она так тщательно скрывала. И спрятал копию в надёжном месте. С условием: если со мной что-то случится, если она меня убьёт или просто не отпустит — через сутки журнал автоматически будет разослан по всем крупным журналистам города.

Он сделал глоток чая и поморщился — то ли от вкуса, то ли от воспоминаний.

— Она была в ярости, когда узнала. В жизни не видел её такой. Разнесла половину кабинета. А потом — успокоилась. И отпустила. Потому что риск был слишком велик. Даже для неё. Она не могла позволить себе такой компромат в открытом доступе. Это разрушило бы всё, что она строила годами. Так что я ушёл. И с тех пор живу здесь, ни с кем не общаюсь и жду. Жду, когда она всё-таки найдёт способ добраться до меня. Потому что она — терпеливая. Очень терпеливая. И она не забывает обид. Никогда.

— Сохранилось ли что-то от той копии? — спросил я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — У вас остались записи?

Мужчина посмотрел на меня поверх очков, и вдруг — впервые за всё время — рассмеялся. Смех был хриплым, лающим, каким-то надтреснутым, но в нём звучало искреннее веселье.

— Копии? — переспросил он, отсмеявшись. — Никогда и не было никакой копии. Я блефовал. От начала до конца. Просто хороший блеф. Лучший в моей жизни. Я знал, что она не сможет проверить. Знал, что она слишком осторожна, чтобы рисковать. И она купилась. — Он развёл руками. — Вот так я и вышел оттуда живым. С пустыми руками, но живым.

Я уставился на него, переваривая услышанное. Блеф. Три года он жил в страхе, прятался в этой квартире, вздрагивал от каждого звонка — и всё это время у него не было никакой копии. Только стальной характер и умение врать, когда на кону стоит жизнь.

— Но я знаю, где она хранит свои настоящие записи, — добавил он, и его голос стал тише, серьёзнее. — Все свои секреты. Грязную бухгалтерию, списки контактов, документы по ассимиляции гильдий, всё. Она держит их в сейфе, в своём кабинете. В поместье. Я видел этот сейф десятки раз. Он замаскирован под книжный шкаф. Там всё. Всё, что может её уничтожить.

— Она слишком умна, чтобы хранить всё в одном месте, — заметил я. — Зачем ей такой риск? Один сейф, один кабинет — если кто-то доберётся до него, она потеряет всё.

Мужчина махнул рукой — тем самым жестом, которым обычно отмахиваются от очевидных вещей.

— Она умна, — согласился он. — Очень умна. Но она самонадеянна. И есть из-за чего. Она считает себя неприкасаемой. И, честно говоря, так оно и есть. Ну вот кто в здравом уме полезет в её поместье? Кто рискнёт пробраться мимо охраны, магических ловушек, сигнализаций? Кто попытается обчистить сейф Чёрной Вдовы в самом сердце её территории? Это самоубийство. Никто в своём уме на такое не пойдёт. Поэтому она и не боится. Потому что знает — никто не посмеет.

Я отхлебнул чай — он был таким же отвратительным на вкус, как и выглядел, но сейчас меня это не волновало. В моей голове уже складывался план. Безумный, дерзкий, совершенно невозможный — но план.

— Кажется, — сказал я, опуская чашку на стол, — я знаю парочку таких безумцев. Они в моей гильдии. И, кажется, нам предстоит совершить самое идиотское ограбление в истории этого города.

Мужчина уставился на меня, его глаза за толстыми линзами расширились.

— Ты серьёзно? — прошептал он. — Ты собираешься...

— Да, — ответил я. — Собираюсь. И мне понадобится ваша помощь. Вы знаете поместье изнутри. Вы знаете, где сейф. Вы знаете охрану, расписание, всё. Если вы поможете нам — у нас есть шанс. Маленький, призрачный, но шанс. А это всё, что мне нужно.

Мужчина замолчал и задумался. Прошла минута. Вторая. Он поднялся с табурета и начал нервно ходить по кухне — три шага в одну сторону, три в другую, как зверь в клетке. Его босые ноги шлёпали по старому линолеуму, а пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. Я не торопил его. Я видел, что внутри него происходит борьба — борьба между страхом, который держал его в этой квартире три года, и желанием наконец освободиться. Он бормотал что-то себе под нос, качал головой, снова начинал ходить. Наконец он остановился, глубоко вздохнул и повернулся ко мне. В его глазах горела решимость. Он протянул мне руку — худую, с длинными пальцами, которые когда-то, наверное, умели делать что-то более важное, чем просто держать двустволку.

— Виталий, — представился он наконец. — Можно просто Виталий. Фамилия не важна. Я уже почти забыл её, если честно. Три года сидеть в четырёх стенах — это стирает личность. Но имя пока помню.

Я пожал его руку — крепко, но без вызова. Ладонь у Виталия была холодной и слегка влажной, но рукопожатие — твёрдым.

— Я в деле, — сказал он, и его голос дрогнул, но не сорвался. — Я устал, Максим. Устал жить вот так — в постоянном страхе, вздрагивая от каждого звонка в дверь, от каждого шороха за окном. Три года я прятался. Три года ждал, что она придёт за мной. И знаешь что? Она, возможно, и забыла обо мне. А я — нет. Я думал о ней каждый день. Каждую ночь. Я не жил всё это время — я существовал. Как таракан в щели.

Он снял очки, протёр их краем майки-алкоголички и водрузил обратно на нос.

— У меня есть информация, которая поможет вам проникнуть в поместье. Планировка, расписание охраны, известные мне ловушки. Я не всё знаю — прошло три года, что-то могло измениться. Но то, что я знаю, — я расскажу. Всё, до последней детали. Если уж мне суждено покончить с этим страхом, то пусть это будет не бегство. Пусть это будет атака.

Он обвёл взглядом свою убогую кухню — грязные чашки, просроченный чай, облупившуюся краску на стенах.

— К тому же, — добавил он, — если вы провалитесь, она убьёт вас, а не меня. Ну, или сначала вас, а потом меня. В любом случае, я хотя бы умру не в этой квартире. Это уже прогресс. Так что да, я в деле. Рассказывай, что за безумцы у тебя в гильдии и как мы будем грабить Чёрную Вдову.

Глава 12

Я вернулся в «Тихую чашку» ближе к вечеру, размахивая сложенным вдвое листком бумаги. Колокольчик над дверью звякнул, и я с порога направился к своему месту за стойкой. Илона как раз заканчивала смену — посетителей уже почти не было, и она протирала кофемашину, готовясь к закрытию. Агата домывала пол в дальнем углу, а Азазель возился со своей аудиоустановкой, что-то тихо напевая под нос.

Я плюхнулся на свой стул, положил листок на стойку и торжественно объявил:

— У меня две новости. Хорошая и плохая. С какой начать?

Илона вздохнула, отложила тряпку и упёрла руки в боки. Она уже знала этот тон — тон человека, который только что нашёл решение и теперь собирается убедить всех, что оно гениальное, хотя на самом деле оно смертельно опасное.

— Давай с хорошей, — сказала она. — Плохих у нас и так хватает. У меня, между прочим, сегодня поставку реагентов задержали на таможне, и я полдня ругалась с каким-то бюрократом. Так что порадуй меня хоть чем-нибудь.

— У нас есть план, — сказал я, и моя улыбка стала шире. — Настоящий, работающий план. Я нашёл бывшего гильдмейстера «Кречетов». Единственного, кто ушёл оттуда живым. Он знает всё: планировку поместья, где сейф, где охрана, где ловушки.

Илона прищурилась, ожидая подвоха.

— А плохая новость?

— Плохая новость в том, что нам придётся залезть в поместье леди Кречет и ограбить его.

В кофейне повисла тишина. Илона смотрела на меня долго — очень долго, — и на её лице сменялись выражения: от недоверия до раздражения, от раздражения до обречённости. Наконец она заговорила — медленно, с той самой саркастичной интонацией, которую я знал слишком хорошо:

— Ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы мы вломились в поместье одной из самых влиятельных женщин этого города, обошли её охрану, магические ловушки и сигнализации, взломали сейф с компроматом, а потом вышли оттуда живыми? Это твой план?

— Да, — ответил я, всё ещё улыбаясь.

— И ты считаешь это хорошей новостью?

— Хорошая новость в том, что у нас есть шанс. Маленький, призрачный, но шанс. Разве не этого нам всегда хватало?

Азазель подошёл к стойке.

— Я в деле, — сказал он просто, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая всегда появлялась у него перед чем-то интересным. — Это однозначно будет весело. Поместье Чёрной Вдовы. Сейф с секретами. Ловушки, охрана, магия. И мы — четвёрка безумцев из кофейни. Если это не сюжет для легенды, то я не знаю, что тогда легенда.

Я повернулся к нему и протянул раскрытую ладонь. Азазель, не раздумывая, хлопнул по ней своей — звонко, как будто мы только что заключили сделку.

— Я в тебе и не сомневался, — сказал я.

Затем я обвёл взглядом Илону и Агату, которая как раз подошла к стойке, волоча за собой швабру.

— Но нам нужен чёткий план. У нас есть карта поместья — спасибо Виталию. У нас есть информация о расписании охраны, о расположении сейфа, о том, где какие ловушки. У нас есть четверо человек. И у нас есть, — я постучал пальцем по листку, — элемент неожиданности. Она не ждёт, что кто-то посмеет. Она слишком самонадеянна. Это её слабость. И мы ей воспользуемся.

Илона ещё несколько секунд смотрела на меня, потом вздохнула протяжным, обречённым вздохом, который всегда означал, что она согласна, хоть и считает нас всех сумасшедшими.

— Ладно, — сказала она, и уголки её губ дрогнули. — Как будем грабить?

Мы собрались за стойкой. Я разложил на стойке листок с картой поместья, который набросал Виталий, и мы приступили к обсуждению. Вопросы сыпались один за другим, и каждый требовал решения. Как проникнуть в поместье? Как обойти охрану? Как найти кабинет? Но первый и самый главный вопрос, который я задал, был другим.

— Как мы откроем сейф?

Илона, которая сидела напротив и вертела в руках одну из своих склянок, фыркнула так, будто я спросил что-то до смешного очевидное.

— Это как раз не проблема, — сказала она, ставя склянку на стойку. Внутри переливалась густая, маслянистая жидкость янтарного цвета. — Одна алхимическая склянка — и дверь расплавится. У меня есть состав, который разъедает металл за несколько секунд.

— Отлично, — согласился я. — Погоди, ты хранишь ее прямо в кофейне?

— На случай внезапных нападений. Проблема в другом, — продолжила она, и её голос стал серьёзнее. — Как до него добраться? До сейфа. Через всю охрану, через все ловушки, через весь этот чёртов особняк, который наверняка напичкан магией, как данж А-класса. Вот что меня беспокоит. Не как открыть сейф, а как дойти до него живыми.

— Охрану я беру на себя, — Азазель оторвался от своего плеера и посмотрел на нас. — Отвлеку. Устрою небольшой хаос. Музыка, звуковые волны, может быть, даже небольшой концерт. Что-нибудь такое, что заставит их покинуть свои посты и бежать в другую сторону.

— А ловушки? — спросил я, переводя взгляд на Агату. — Виталий сказал, что в коридоре перед кабинетом их несколько. Магические, алхимические, может быть, даже механические. Он не знал точно, потому что после его ухода что-то могли изменить. Но то, что они там есть, — это точно.

Агата, которая до этого молча слушала, теребя кончик своей косы, вдруг подняла глаза.

— У меня талант находить ловушки, — сказала она тихо. — И активировать их. Я... я всегда так делаю. В данжах, в гильдиях, везде. Я нахожу ловушки быстрее, чем кто-либо другой. И активирую их. Обычно на себе. Но если это поможет...

— Нет, — я покачал головой. — Слишком опасно. Даже для тебя. Особенно для тебя. Я не собираюсь подвергать тебя такому риску. Ты — наш Курьер, наша скорость, наша неожиданность. Если ты попадёшь в ловушку и выйдешь из строя, весь план рухнет. Мы должны найти другой способ.

Я задумался, глядя на карту поместья, но мысли мои были далеко. Ловушки. Агата. Её талант находить их. Её неуклюжесть, которая, как ни странно, часто спасала её от последствий. И мой Приказ.

— Подождите, — сказал я вдруг, и в моей голове начала складываться идея. — Приказ. Я могу использовать Приказ на Агате. Отдать ей прямой приказ: стать очень ловкой. Настолько, чтобы она могла уклоняться от ловушек, а не просто натыкаться на них. Приказ действует на любое живое существо, и он заставляет цель подчиниться. Если я скажу ей «будь ловкой», она станет ловкой. Это не сделает её неуязвимой — Приказ не может заставить её игнорировать физику, — но это может дать ей ту самую координацию, которой ей всегда не хватало. Тот самый контроль над телом, о котором она мечтала.

Я посмотрел на Агату. Её глаза расширились, и в них зажёгся тот самый огонёк, который я видел перед ареной. Огонёк надежды. Огонёк веры в то, что она может быть не просто неуклюжей девушкой, которая всё ломает, а кем-то большим. Кем-то, кто может изменить ход игры.

— Ты сможешь активировать ловушки, — продолжил я, — но при этом избежать их последствий. Или, по крайней мере, минимизировать урон. Твоё тело будет слушаться тебя.

Агата встала. Медленно, почти торжественно. Её коса качнулась за спиной, а руки, которые обычно теребили край фартука или нервно поправляли волосы, теперь спокойно лежали вдоль тела.

— Давай, — сказала она, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Я хочу попробовать. Сделай это. Прямо сейчас. Я хочу знать, каково это — быть ловкой. По-настоящему ловкой. Пожалуйста, Макс. Я готова.

Я обвёл взглядом свою гильдию. Илона, скрестив руки на груди, пожала плечами — мол, делай, я тоже хочу посмотреть. В её глазах читался скепсис, но и любопытство тоже. Азазель, напротив, расплылся в той самой улыбке, которая появлялась у него всякий раз, когда он чуял интересный хаос, и уселся поудобнее на своём стуле, приготовившись наблюдать. Я встал, выпрямился и протянул руку к Агате — открытой ладонью вперёд, как делал уже много раз.

— Слушай своего Владыку.

Мои глаза вспыхнули синим, и Агата на мгновение обмякла — её плечи опустились, ресницы дрогнули, дыхание стало глубже. Я почувствовал, как Приказ срывается с губ, обретая форму и силу.

— Будь ловкой. И никогда не падай.

Синева в глазах Агаты вспыхнула и погасла, и она вернулась в норму. Заморгала, посмотрела на меня, потом на свои руки — с тем самым выражением, с каким человек разглядывает что-то знакомое, но внезапно изменившееся.

— Я... вроде бы ничего не изменилось? — произнесла она неуверенно, поворачивая ладони то вверх, то вниз. — Я думала, будет как-то иначе. Какой-то всплеск. Или свечение. Или хотя бы лёгкое покалывание. А тут — ничего. Совсем ничего. Может, не сработало? Может, Приказ не может сделать меня ловкой, потому что это слишком... ну, абстрактно?

Илона, не говоря ни слова, внезапно схватила со стойки пустую чашку и без предупреждения швырнула её в Агату. Я даже не успел ничего сказать. Чашка полетела — и Агата поймала её. Не глядя. Одной рукой, за ручку, идеальным, выверенным движением, как будто она знала, где окажется чашка в каждую долю секунды её полёта. Она даже не повернула головы.

В кофейне повисла тишина. Илона замерла с вытянутой рукой. Азазель перестал улыбаться и подался вперёд. Агата медленно опустила взгляд на чашку в своей руке, и на её лице расцвела такая сияющая улыбка, какой я не видел у неё никогда.

— Я... — прошептала она, всё ещё глядя на чашку. — Я поймала её. Я правда поймала.

А потом она начала танцевать. Это не было похоже на её обычные движения — неуклюжие, дёрганые, с постоянными спотыканиями. Это был настоящий танец — плавный, грациозный, свободный. Она кружилась между столиками, её белая коса развевалась за спиной, а босые ноги — она сбросила туфли, даже не заметив этого, — ступали по полу с той самой лёгкостью, о которой она мечтала всю жизнь. Она сделала пируэт, потом другой, и когда её нога зацепилась за ножку стула, она не упала — вместо этого она перетекла в кульбит, перевернулась в воздухе, приземлилась на обе ноги и, даже не сбившись с ритма, продолжила танцевать. Ни одна чашка не упала. Ни один стул не опрокинулся. Ни одна салфетка не слетела со стола.

Азазель, наблюдавший за этим с открытым ртом, медленно произнёс:

— Я не думал, что Приказ можно использовать таким образом. Я думал, это только для боя. Для контроля. Для подчинения. А это... это совсем другое. Это как бафф. Нет, даже не бафф — это как если бы ты переписал её базовые настройки. Владыка, ты вообще осознаёшь, что ты сейчас сделал?

— Я догадался об этом, когда успокоил Виталия, — ответил я, не отрывая глаз от танцующей Агаты. — Он хотел меня застрелить. Приставил двустволку к моему лбу и был готов нажать на курок. Мне пришлось применить Приказ, чтобы успокоить его. И тогда я понял: если Приказ может заставить человека быть спокойным, почему он не может заставить его быть ловким? Или сильным? Или быстрым? Это всё — свойства, которые можно приказать. Если цель обязана подчиниться, значит, она обязана стать такой, какой я ей прикажу.

Илона на этой фразе злобно посмотрела на меня. Позже мне предстоит серьёзный разговор о том, почему я не рассказал ей про двустволку сразу. Но она ничего не сказала. Только сжала губы и снова перевела взгляд на Агату.

— Сколько это будет действовать? — спросил Азазель, который уже снова улыбался и что-то быстро набирал на своём плеере — видимо, подбирал музыку под новый стиль Агаты.

— Сейчас мы это и узнаем, — ответил я. — С двумя целями и усилением он держится дольше, чем раньше. Но конкретное время... мы никогда не тестировали. Думаю, как минимум до конца ограбления его хватит.

Агата наконец остановилась — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, но абсолютно счастливая. Она подбежала ко мне, схватила за руки и заглянула в глаза.

— Макс, — выдохнула она, — я никогда... никогда в жизни... я даже не знала, что могу так. Ты подарил мне это. Ты понимаешь? Ты подарил мне то, о чём я мечтала всю жизнь. Пусть даже на время. Пусть даже на один вечер. Но я... я...

Она не договорила — просто обняла меня, крепко-крепко, и я почувствовал, как её сердце колотится где-то у моей груди. Я обнял её в ответ и поймал взгляд Илоны — в нём была гордость, тревога и что-то ещё.

Мы ждали. Агата тем временем продолжала тестировать свои новые возможности — она двигалась по кофейне с грацией, которую я никогда у неё не видел. Подбрасывала чашки и ловила их за ручки, не глядя. Проходила между столиками, едва касаясь их, и ни одна салфетка не шелохнулась. Она даже попыталась пройтись по спинкам стульев, как по бревну через ручей, и у неё получилось — легко, непринуждённо, будто она занималась этим всю жизнь. Илона следила за ней с профессиональным интересом алхимика, наблюдающего за экспериментом, а я стоял, прислонившись к стойке, и считал минуты.

Прошло десять минут. Агата всё ещё была идеальна. Двенадцать. Тринадцать. Она сделала двойное сальто на пустом пространстве между стойкой и столиками — чисто, без единой помарки, приземлившись на обе ноги и даже не пошатнувшись. Четырнадцать. Она улыбалась, и её глаза сияли — я видел, что она наслаждается каждым мгновением этой новой, незнакомой ей ловкости. Я понимал её. Всю жизнь быть неуклюжей, всё ломать, обо всё спотыкаться — и вдруг, пусть на время, стать идеальной. Это было как полёт.

А потом, ровно через пятнадцать минут, она упала. Всего лишь зацепилась ногой за ножку стула и рухнула на пол, увлекая за собой и стул, и скатерть с соседнего столика, и вазочку с цветком, которая, к счастью, оказалась пустой. Грохот стоял такой, будто в кофейню влетел Крысиный Король.

Азазель хмыкнул и сделал какую-то пометку в своём плеере — видимо, записывал результат эксперимента. Илона поморщилась, глядя на опрокинутый стул, но ничего не сказала. Агата, лёжа на полу среди рассыпавшихся салфеток, подняла голову и виновато улыбнулась.

— Кажется, всё, — сказала она. — Я снова я.

— Пятнадцать минут, — констатировал я, помогая ей подняться. — Этого хватит? — я повернулся к Илоне.

Илона задумалась, постукивая пальцем по подбородку. Она уже просчитывала — я видел это по её лицу, по тому, как её глаза сузились и стали холодными, аналитическими.

— Если использовать с умом — да, — сказала она наконец. — Пятнадцать минут — это немного, но достаточно, чтобы пройти коридор с ловушками и добраться до сейфа. Проблема в том, что мы не знаем точно, сколько времени займёт всё остальное. Проникновение, отвлечение охраны, сам взлом. Мы не можем рисковать, что Приказ кончится в самый неподходящий момент.

Она сделала паузу и добавила:

— Но можно искусственно растянуть время. Не использовать Приказ перед ограблением, а применить его непосредственно перед ловушками. В тот момент, когда Азазель отвлечёт охрану, а мы доберёмся до коридора, ведущего к кабинету. Тогда пятнадцати минут точно хватит — и на ловушки, и на сейф, и на то, чтобы убраться оттуда до того, как эффект спадёт.

Я кивнул.

— Неплохая идея. У меня двенадцать часов отката. Мы выступаем завтра, — сказал я, обводя взглядом свою команду. — Завтра ночью мы устроим переполох в поместье Кречет.

Илона хлопнула в ладоши — звонко, решительно, как будто ставила точку в конце важной главы.

— Значит, так, — объявила она, и в её голосе зазвучали командирские нотки, которые появлялись у неё всякий раз, когда нужно было навести порядок, — все отправляются спать. Прямо сейчас. Без возражений. Я хочу, чтобы вы были отдохнувшими и бодрыми. Выспаться — это приказ. Да, Макс, я знаю, что Приказы тут отдаёшь ты, но этот — от меня. И он не обсуждается.

Мы помогли ей закрыть кофейню — быстро, слаженно, как делали это уже десятки раз. Стулья на столы, свет погашен, кофемашина выключена, дверь заперта. Когда мы вышли на улицу, прохладный осенний воздух ударил в лицо. Осень полностью вступила в свои права: деревья почти облетели, лужи на асфальте подёрнулись тонкой корочкой льда, а изо рта вырывались облачка пара. Где-то вдалеке, на горизонте, небо уже отливало тем особенным серовато-белым оттенком, который предвещал первый снег.

Агата, которая всё ещё была в лёгкой футболке и тонком фартуке «Тихой чашки», заметно дрожала. Она обхватила себя руками за плечи и попыталась сжаться, чтобы сохранить тепло, но это не очень помогало. Я заметил это краем глаза и, не раздумывая, стянул с себя куртку, оставшись в джинсах и броне Алонсо, которая, к счастью, неплохо держала тепло. Я набросил куртку на плечи Агаты — та вздрогнула от неожиданности, но тут же прижала ткань к себе и подняла на меня глаза. Её взгляд светился благодарностью.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Ты... ты очень заботливый. Я не замёрзну. Честное слово. Мне уже тепло.

Илона, стоявшая чуть поодаль, недовольно цокнула языком, но ничего не сказала. Только поправила свой розовый пучок, из которого торчала неизменная палочка для зелий, и отвела взгляд, делая вид, что разглядывает фонарь на другой стороне улицы. Я заметил это. Заметил, как её плечи напряглись, а губы сжались в тонкую линию. Но она промолчала.

Азазель, который наблюдал за всей этой сценой со стороны, перевёл взгляд с Илоны на Агату, потом на меня, и его губы растянулись в улыбке, которая означала, что он всё понял, всё запомнил и обязательно использует это позже. Он подмигнул мне, натянул наушники на голову и, махнув рукой на прощание, зашагал в сторону своего дома. Из его наушников доносился тихий, ритмичный бит.

Агата, всё ещё кутаясь в мою куртку, тоже попрощалась и направилась к себе. Илона задержалась на мгновение, бросила на меня короткий взгляд — оценивающий, тёплый, но с оттенком чего-то невысказанного, — и пошла следом. Я остался на улице один, провожая их взглядом. Холодный ветер трепал волосы, но мне не было холодно. Броня Алонсо грела — или, может быть, грело что-то другое. Завтра мы собирались совершить самое безумное дело в истории нашей гильдии.

Глава 13

Ночь опустилась на город, и вместе с ней пришло время действовать. Мы сидели в кустах у восточной стены поместья Кречет, притаившись, как три тени. Кусты были густыми и колючими, но выбирать не приходилось: это была единственная точка, которую Виталий отметил на карте как слепую зону для камер наблюдения. Поместье возвышалось перед нами — огромное, величественное, с тёмными окнами и редкими огнями охраны, патрулировавшей периметр. Где-то внутри, в кабинете на втором этаже, за замаскированным под книжный шкаф сейфом, лежало то, что могло уничтожить Чёрную Вдову. И мы собирались это забрать.

Я проверил снаряжение в очередной раз. Броня Алонсо сидела как влитая, травмат был заряжен, Приказ — полностью восстановлен после вчерашнего теста с Агатой. Илона перебирала склянки на своём поясе: дымовые, ослепляющие, парализующие, и ещё пара экспериментальных, которые она категорически запретила трогать. Агата сидела рядом, поджав ноги, и выглядела на удивление спокойно — может быть, потому что знала: когда придёт время, она снова станет ловкой.

— Где он? — прошептала Илона, вглядываясь в темноту. — Уже пора.

— Он не опаздывает, — так же тихо ответил я. — Он появляется ровно тогда, когда нужно.

И словно в ответ на мои слова, ночную тишину разорвал звук. Тяжёлый, вибрирующий бас ударил откуда-то со стороны главных ворот, и через секунду к нему присоединился ритмичный, заводной бит. Азазель вступил в игру.

Он стоял прямо перед главными воротами поместья — один, в своей мешковатой куртке, с наушниками на шее и плеером на поясе. А перед ним возвышалась колонка. Огромная — размером с него самого, а то и больше, — которую он каким-то неведомым образом притащил сюда через полгорода. Она гудела и вибрировала, и каждый удар баса отдавался дрожью в земле. Из неё гремела музыка — настоящий боевой трек, агрессивный, напористый, с рваным ритмом и воющими синтезаторами. Звук был настолько громким, что окна поместья задрожали, а с деревьев посыпались последние осенние листья. Где-то вдалеке залаяли собаки и к ним тут же присоединились крики охраны.

— ВОТ ЭТО ВЕЧЕРИНКА!!! — донёсся до нас голос Азазеля, усиленный какой-то магией. — ДАМЫ И ГОСПОДА, С ВАМИ СНОВА ДИДЖЕЙ АЗАЗЕЛЬ! СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК — «КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ВДОВЫ»! НЕ ПЕРЕКЛЮЧАЙТЕСЬ!

Охрана, которая до этого лениво патрулировала периметр, засуетилась. Крики, топот ног, приказы — всё смешалось в единый гул. Люди в униформе бежали к главным воротам, оставляя свои посты, и восточная стена, у которой мы прятались, стремительно пустела. Азазель сделал своё дело.

Я повернулся к Илоне и Агате, и в темноте мои глаза блеснули.

— Пошли. У нас пятнадцать минут.

Мы проникли в поместье через восточное крыло — узкую служебную дверь, которую Виталий отметил на карте как самую неприметную. Замок поддался алхимии Илоны: одна капля разъедающего состава — и металл зашипел, оплавился, превращаясь в податливую массу. Дверь открылась бесшумно, и мы скользнули внутрь, едва не столкнувшись с двумя охранниками, которые бежали по коридору в сторону главного входа. Их ботинки грохотали по мраморному полу, а голоса эхом разносились под высокими сводами. Они так спешили на шум, устроенный Азазелем, что даже не заметили трёх теней, прижавшихся к стене в полумраке. Через секунду коридор опустел.

Внутри поместье оказалось именно таким, каким я его представлял: роскошным, вычурным, пропитанным той самой холодной, расчётливой эстетикой, которая была присуща его хозяйке. Полы из тёмного мрамора, отполированные до зеркального блеска, отражали свет редких магических светильников, и наши силуэты скользили по ним, как призраки. Стены были увешаны гобеленами с гербами «Кречетов» — сокол, расправивший крылья на фоне алого солнца, — и каждый гобелен, казалось, следил за нами вышитыми глазами. Вдоль коридора стояли статуи, изображавшие, судя по всему, предыдущих глав гильдии. Одна из них — женщина с суровым лицом и мечом в руках — смотрела прямо на нас, и от её каменного взгляда мне стало не по себе. Я почти чувствовал его спиной, когда мы проходили мимо.

Мы двигались по спланированному маршруту — быстро, но осторожно. Илона шла первой, её пальцы сжимали дымовую склянку на случай внезапной встречи, а глаза — янтарные, цепкие — сканировали каждый дюйм пространства. Я — за ней, прикрывая тыл и держа руку наготове для Приказа. Агата замыкала шествие, и её взгляд — пока ещё обычный, не подчинённый Приказу — внимательно обшаривал углы и тёмные ниши. Дважды мы сворачивали в боковые проходы, чтобы избежать патрулей, и один раз замерли в тени огромного вазона с каким-то экзотическим растением, чьи листья свисали до самого пола, когда мимо прошёл охранник с собакой. Собака — крупная, лохматая, с ошейником, светящимся магическими рунами, — на мгновение замерла, принюхалась, и её уши встали торчком. Охранник потянул поводок, но она не двигалась. Мы перестали дышать. Секунда. Другая. Наконец охранник чертыхнулся, дёрнул поводок сильнее и увёл собаку дальше.

Наконец мы достигли коридора, ведущего к кабинету. Именно здесь, по словам Виталия, начинались ловушки. Я остановил группу и повернулся к Агате.

— Готова?

Она кивнула, и её лицо — бледное, но решительное — не выражало ни тени сомнения. Я поднял руку, и слова Приказа сорвались с губ, когда мои глаза вспыхнули синим.

— Слушай своего Владыку. Будь ловкой. И никогда не падай.

Агата на мгновение обмякла, а затем выпрямилась. Её движения стали плавными, текучими, как вода. Она посмотрела на свои руки и на её губах мелькнула лёгкая улыбка.

— Я готова, — сказала она, и в её голосе больше не было той неуверенности, которая обычно сквозила в каждом слове. — Ведите.

Коридор перед нами выглядел безобидно — длинный, устланный красной ковровой дорожкой, с портретами на стенах и хрустальной люстрой под потолком. Но я знал: эта безобидность обманчива. Виталий предупредил нас о трёх ловушках. Первая — магическая растяжка на уровне колена, которая при касании выпускала парализующий заряд. Вторая — нажимная плита в полу, активирующая скрытые арбалеты в стенах. Третья — самая опасная — алхимическая ловушка под потолком, которая при срабатывании обрушивала на незваных гостей облако усыпляющего газа.

Агата двинулась вперёд. Она не шла — она скользила, как тень, и каждое её движение было выверенным, точным, идеальным. Первая ловушка — магическая растяжка — мерцала в полумраке едва заметной серебристой нитью, натянутой поперёк коридора. Агата приблизилась к ней, и её тело изогнулось, пропуская нить в миллиметре от себя. Она перешагнула через неё — легко, как через лужицу, — и даже не задела. Затем она обернулась к нам и указала на безопасный проход.

Вторая ловушка была сложнее. Нажимная плита — широкая, почти во всю ширину коридора, — была скрыта под ковровой дорожкой. Виталий отметил её точное расположение на карте, и Агата знала, куда наступать. Она сделала шаг, потом другой, балансируя на узкой полоске безопасного пола вдоль стены, как канатоходец над пропастью. Её правая нога на мгновение соскользнула с безопасного участка — сердце у меня ушло в пятки, — но она тут же восстановила равновесие, грациозно, без паники, и продолжила путь. Когда она достигла конца плиты, то присела на корточки и внимательно осмотрела механизм. Её пальцы — быстрые, точные — пробежались по краю плиты и нашли крохотный рычажок, который Виталий назвал «аварийным отключением». Она нажала на него, и где-то в стенах что-то тихо щёлкнуло. Арбалеты были деактивированы.

Третья ловушка ждала у самого конца коридора — перед дверью в кабинет. Алхимическая мина под потолком, готовая выпустить усыпляющий газ. Виталий предупредил, что она реагирует на движение, и единственный способ пройти — это двигаться очень медленно, не создавая резких колебаний воздуха. Агата подняла голову, разглядывая едва заметную выпуклость под лепниной, и сделала шаг. Её движение было таким плавным, таким медленным, что воздух вокруг неё, казалось, даже не шелохнулся. Она шла, как под водой, — шаг за шагом, сантиметр за сантиметром, — и с каждым её движением моё сердце билось всё быстрее. Наконец она достигла двери кабинета, коснулась ручки и обернулась к нам. Её лицо сияло.

Мы с Илоной переглянулись и двинулись следом — осторожно, повторяя безопасный маршрут, который Агата только что проложила для нас. Через минуту мы стояли перед дверью кабинета, и все ловушки остались позади. Илона уже доставала склянку с янтарной жидкостью — той самой, что должна была расплавить сейф. Она кивнула мне, и я положил руку на дверную ручку.

— Вперёд, — прошептал я. — Мы почти у цели.

Мы вошли в кабинет — сердце поместья, святая святых Чёрной Вдовы. Огромная комната, отделанная тёмным деревом и тронутая золотом, поражала воображение. Массивный письменный стол из красного дерева стоял у дальней стены, а за ним, от пола до потолка, высился книжный шкаф, забитый старинными фолиантами в кожаных переплётах. Пахло старой бумагой, дорогим парфюмом и неуловимым запахом власти, который, казалось, пропитал здесь каждый предмет. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты, и только тусклый свет нескольких магических светильников освещал пространство.

— Вот он, — прошептала Илона, указывая на книжный шкаф. — Если Виталий не соврал, сейф за ним. Средняя полка, четвёртая книга справа — рычаг.

Агата, всё ещё под действием Приказа, подошла к шкафу и с хирургической точностью нажала на нужный фолиант. Где-то в глубине стены что-то щёлкнуло, и книжный шкаф с тихим скрежетом отъехал в сторону, открывая за собой дверцу сейфа — массивную, стальную, покрытую защитными рунами, которые тускло светились в полумраке.

Илона уже доставала склянку с янтарной жидкостью. Её пальцы двигались быстро и уверенно, отмеривая нужное количество, но на лице застыло странное выражение. Недовольное. Настороженное.

— Знаешь, — сказала она вдруг, смешивая компоненты прямо на гладкой поверхности сейфа, — мне это не нравится. Слишком легко всё проходит. Слишком. Мы проникли в поместье одной из самых влиятельных женщин города. Прошли через охрану, через ловушки, добрались до кабинета — и ни одной серьёзной заминки. Ни одного сработавшего сигнала тревоги. Даже собака — и та ушла. Ты не находишь это... подозрительным?

— Это благодаря продуманному плану, — ответил я, но в моём голосе уже не было прежней уверенности. — У нас была карта. У нас был Виталий. Мы знали маршрут, знали ловушки, знали расписание охраны. Азазель отвлёк их, Агата обезвредила растяжки. Всё работает так, как и должно.

Илона хмыкнула, но ничего не ответила. Она нанесла янтарную смесь на руны, и те, прошипев что-то неразборчивое, погасли одна за другой. Замок щёлкнул, и тяжёлая дверца сейфа медленно, с тихим скрипом, открылась.

Илона заглянула внутрь. Её лицо, освещённое тусклым светом магических светильников, изменилось мгновенно — от сосредоточенного до ошеломлённого. Она отступила на шаг, потом ещё на шаг, и её голос, когда она заговорила, прозвучал глухо и бесцветно.

— Тут пусто.

Я рванулся к сейфу, уже зная, что она права, но всё равно надеясь на чудо. Внутри было пусто — абсолютно, издевательски пусто. Ни папок с документами, ни записей грязной бухгалтерии, ни компромата. Только голая сталь и тишина.

И в этот момент свет включился. Резко, ослепительно — все магические светильники в кабинете вспыхнули одновременно, заливая комнату ярким, безжалостным сиянием. Я зажмурился на долю секунды, а когда открыл глаза, уже знал: это ловушка. Это была ловушка с самого начала. И мы в неё попались.

— Окно! — рявкнул я, хватая Илону за плечо и толкая её к дальней стене, где тяжёлые бархатные шторы скрывали огромное витражное окно. — Разбивай!!!

Илона не стала спорить. Она схватила со стола тяжёлое пресс-папье — массивный стеклянный шар с застывшей внутри алхимической искрой — и швырнула его в окно. Витраж разлетелся вдребезги с оглушительным звоном, и в кабинет ворвался холодный ночной воздух.

— Агата, прыгай!!! — крикнул я, подталкивая её к окну. — Я за тобой!!! Быстрее!!!

Агата, всё ещё под Приказом, двигалась с безупречной грацией. Она вскочила на подоконник и, даже не оглянувшись, прыгнула в темноту — внизу, в нескольких метрах, её ждала живая изгородь, которая, как я надеялся, смягчит падение. Илона прыгнула следом, и её розовый пучок мелькнул в лунном свете и исчез. Я уже собирался последовать за ними, когда услышал звук, заставивший меня замереть. Хлопки. Медленные, размеренные, издевательские хлопки в ладоши.

Я цокнул языком, чувствуя, как внутри всё холодеет, и медленно повернулся. Комната позади меня заполнялась людьми. Охранники в униформе «Кречетов» — десяток, не меньше — выстроились вдоль стен, и каждый держал в руках оружие: у кого-то мечи, у кого-то магические жезлы, у кого-то арбалеты с уже наложенными болтами. Но не они привлекли моё внимание. В центре, среди них, стояла она. Леди Кречет. Чёрная Вдова. Суккуб.

На ней было не вечернее платье, как на банкете, и не тот откровенный наряд, в котором она появлялась на арене. Сегодня она была одета в облегающий чёрный костюм, похожий на униформу её охранников, но изящнее, дороже — кожа, подогнанная по фигуре, с серебряными вставками на плечах. Её волосы были собраны в строгий хвост, а на губах — та самая алая помада, которую я помнил слишком хорошо. Она хлопала. Медленно, размеренно, и каждый хлопок отдавался в тишине, как удар грома. Её глаза — тёмные, бездонные, с золотистыми искорками — смотрели прямо на меня, и в них плясало веселье. Злое. Торжествующее.

Я стоял у разбитого окна, и холодный ветер дул мне в спину. Девочки были снаружи. Азазель всё ещё играл свою музыку у главных ворот. А я был здесь — в ловушке, из которой, кажется, не было выхода.

Леди Кречет перестала хлопать и медленно, почти лениво прошлась по кабинету, остановившись у своего письменного стола. Она оперлась на него бедром, скрестила руки на груди и посмотрела на меня с выражением, которое я видел у неё на банкете — превосходство, смешанное с любопытством. Только теперь к нему добавилось что-то ещё. Разочарование.

— Неужели ты думал, Максим, — произнесла она, и её голос звучал почти ласково, как у учительницы, которая объясняет несмышлёному ученику его ошибку, — что я настолько глупа? Что я не знаю о том, как Виталий ушёл от меня? Он думал, что перехитрил меня. Думал, что его блеф — его жалкий, отчаянный блеф — сработал. И знаешь что? Он был прав. Тогда я действительно не могла проверить, существует ли копия журнала. Он сыграл хорошо. Я отдаю ему должное.

Она оттолкнулась от стола и начала обходить меня по кругу — медленно, плавно, как акула, которая только что загнала добычу в угол и теперь наслаждается моментом. Её каблуки стучали по мраморному полу, и каждый шаг отдавался эхом в тишине кабинета.

— Вот только он не знал одного, — продолжила она, и в её голосе прорезалась сталь. — Никакого журнала никогда не существовало. Вообще. Я не дура, Максим, чтобы записывать на себя компромат. Зачем мне вести грязную бухгалтерию и хранить её в сейфе, как какой-то третьесортный злодей из дешёвого детектива? Это смешно. Я держу всё в голове. Все цифры, все имена, все сделки. Единственный компромат на меня — это я сама. И доступа к нему нет ни у кого.

Она остановилась прямо передо мной, и наши глаза встретились. Я чувствовал запах её парфюма — тяжёлый, сладкий, дурманящий, — и изо всех сил старался не показывать, что моё сердце колотится где-то в горле.

— Сначала я хотела отомстить Виталию, — продолжала она. — По-настоящему. Стереть его в порошок, уничтожить, раздавить, как букашку. Но потом я увидела, как он живёт. В своей жалкой квартирке, с двустволкой у двери, вздрагивая от каждого звонка. Без друзей, без связей, без будущего. И я поняла: это наказание гораздо более изящное. Он стал моей ловушкой. Приманкой для дурачков. Для тех, кто решит, что может использовать его против меня.

Она усмехнулась и покачала головой.

— И вот, в эту ловушку кто-то попался. И этот кто-то — ты, Максим. Честно говоря, я считала, что ты куда умнее. Я разочарована. Правда. После арены, после Волка, после банкета — я думала, ты достойный противник. А ты клюнул на такую простую, такую банальную уловку. Как ребёнок, которому показали конфету.

Я выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. Адреналин всё ещё бурлил в крови, и страх — да, я боялся, было бы глупо это отрицать, — странным образом придавал мне сил.

— А я, наоборот, был меньшего мнения о вас, — сказал я с той самой саркастичной усмешкой, которая всегда появлялась у меня в самые неподходящие моменты. — Думал, вы просто богатая стерва с манией величия. А вы, оказывается, богатая стерва с манией величия и неплохим стратегическим мышлением. Мои комплименты.

Леди Кречет ухмыльнулась — хищно, оценивающе, — и снова начала обходить меня по кругу. Её пальцы на мгновение коснулись моего плеча, провели по рукаву, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки.

— Что ж, — произнесла она, останавливаясь и снова оказываясь в опасной близости, — теперь у тебя два варианта, Максим. Первый: ты присоединяешься ко мне. Добровольно. Твоя гильдия ассимилируется в «Кречеты», ты получаешь должность, ресурсы, доступ к моим связям. Ты будешь купаться в роскоши, о которой даже не мечтал. Ты будешь моим... партнёром. — Она сделала паузу, и слово «партнёр» прозвучало так, что могло означать что угодно. — Вместе мы могли бы править этим городом. А потом — и не только этим.

Она подошла ещё ближе, и теперь её лицо было в сантиметрах от моего. Я чувствовал её дыхание на своей коже, и её чары — те самые, что заставляли даже Илону краснеть и теряться, — давили на меня со всех сторон. Я не отступил.

— Второй вариант, — её голос стал жёстче, — ты отказываешься и садишься в тюрьму за взлом с проникновением. Проникновение на частную территорию, попытка кражи, порча имущества. И поверь, мои юристы размажут тебя по стене. Ты проведёшь ближайшие несколько лет за решёткой. Рядом с Волком, кстати. Думаю, вы найдёте общий язык.

Она отступила на шаг и развела руками.

— Выбирай, Максим. Роскошь или тюрьма. Партнёрство или уничтожение. Я даю тебе тридцать секунд. Время пошло.

Глава 14

Леди Кречет ждала. Её пальцы медленно, почти нежно скользнули по моей броне. Ноготь, длинный, алый, как капля крови, подцепил одну из застёжек на моём нагруднике и чуть-чуть потянул её вниз, расстёгивая. Жест был интимным, собственническим, как будто она уже считала меня своим. Я чувствовал тепло её тела, запах её парфюма и её чары давили на меня со всех сторон, пытаясь сломить волю.

Но я не сломился. Я вспомнил Илону, которая ждала меня в кустах и наверняка сейчас кусала губы от тревоги. Вспомнил Агату с её сияющими глазами и верой в меня. Вспомнил Азазеля, который устроил этот безумный концерт ради нас. Вспомнил, кто я такой. Владыка. Глава гильдии «Кофеин». Человек, который не прогибается. Я ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которая всегда появлялась у меня перед тем, как сделать что-то совершенно идиотское и совершенно правильное одновременно. Затем гордо поднял голову, посмотрел леди Кречет прямо в глаза и аккуратно, но твёрдо отстранил её руку от своей брони.

— Я выбираю тюрьму.

Улыбка сползла с её лица. Медленно, как тает лёд под лучами солнца — только это солнце было чёрным. Её глаза — тёмные, бездонные, — вспыхнули красными всполохами, и в них больше не было ни капли притворной нежности. Только ярость. Чистая, концентрированная, обжигающая. Она отступила на два шага назад, и воздух вокруг неё, казалось, потрескивал от напряжения. Охранники, стоявшие вдоль стен, напряглись, ожидая приказа.

— Что ж, — произнесла она, и её голос прозвучал как лёд, разбивающийся о камень, — ты сделал свой выбор, Владыка. И ты о нём пожалеешь.

Она повернулась к охране и коротко, почти лениво бросила:

— Задержите его.

Двое охранников шагнули ко мне. Я не сопротивлялся. Один из них схватил меня за плечи и резко развернул, второй заломил руки за спину. Наручники щёлкнули на запястьях, и я почувствовал, как холодный металл сжимается. Меня толкнули в спину, и я, спотыкаясь, пошёл к двери — через коридор, мимо остатков ловушек, которые мы так тщательно обезвреживали.

Когда меня вывели на улицу через главный вход, холодный ночной воздух ударил в лицо. Я успел заметить краем глаза движение в кустах у восточной стены — две тени, притаившиеся в листве. Илона и Агата. Они не ушли. Они видели, как меня выводят. Илона, я знал, наверняка уже прикидывала план спасения. Они остались свободны. Это было главное. Если они на свободе, у меня есть шанс. Они не бросят меня. «Кофеин» не бросает своих. Азазель, как я и предполагал, уже исчез — его колонка, ещё минуту назад сотрясавшая воздух, замолчала, и сам он растворился в ночи, как только понял, что дело пахнет жареным. Умный парень.

У входа уже ждала полицейская машина — чёрный фургон с эмблемой службы контроля пробуждённых на боку. Леди Кречет подготовилась заранее. Всё это было спектаклем, и я, как последний дурак, сыграл в нём главную роль. Охранники грубо затолкали меня внутрь — я ударился плечом о металлическую перегородку. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезая меня от ночного неба, от моей гильдии, от свободы.

Двигатель взревел, и машина тронулась, увозя меня прочь от поместья. Я сидел в темноте, пристёгнутый наручниками к металлической скамье, и смотрел в маленькое зарешеченное окно, за которым проплывали огни ночного города. Страха не было. Только холодная, спокойная решимость. Они вытащат меня. Я знал это так же твёрдо, как знал, что кофе в «Тихой чашке» — лучший в городе. А пока — пусть Чёрная Вдова думает, что победила. Пусть празднует.

***

Зал суда был забит до отказа. Я стоял за трибуной, чувствуя, как магические наручники холодеют на запястьях, и смотрел на судью — пожилого мужчину с седыми усами и уставшими глазами, который, казалось, видел за свою карьеру столько пробуждённых преступников, что я был для него просто очередным пунктом в длинном списке. За его спиной, на стене, висела эмблема Ассоциации пробуждённых. Судья зачитал приговор ровным, монотонным голосом, и каждое слово падало в тишину зала, как камень в воду. Два года. Два года за взлом с проникновением. И срок этот начинался сегодня.

В зале собрались все. Обычные ротозеи, которые пришли поглазеть на падение «Владыки», ещё недавно бывшего героем города. Журналисты, строчившие заметки в блокнотах и щёлкающие камерами при каждом моём движении. Где-то там, в задних рядах, я видел знакомые лица — Алонсо, который нервно теребил край своего шарфа и, кажется, шептал молитвы на итальянском. Пекарь-инвестор, тот самый пухлый добродушный мужик, что дал нам сто тысяч, стоял с потерянным видом и комкал в руках какую-то бумажку. Борисыч, мрачный, как грозовая туча, скрестил руки на груди и сверлил взглядом судью. Даже Маргарита Львовна из «Лунных Прях» была здесь — она сидела в углу, прямая, как струна, и её лицо, обычно доброжелательное, сейчас напоминало застывшую маску. И, конечно, моя гильдия. Илона и Агата сидели в первом ряду — бледные, с покрасневшими глазами. Азазель стоял чуть поодаль, без наушников, и впервые за всё время нашего знакомства на его лице не было улыбки.

Охранники взяли меня под руки и повели к выходу. Илона и Агата тут же подскочили со своих мест, расталкивая людей, и попытались пробиться ко мне. Полицейские мгновенно среагировали, выставив руки и преграждая им путь. Один из них грубо оттолкнул Агату, и она пошатнулась, но устояла — Приказ больше не действовал, но что-то от той ловкости, что она испытала, кажется, осталось в ней навсегда.

— Макс! — крикнула Илона, и в её голосе звенели слёзы и ярость одновременно. — Мы вытащим тебя! Слышишь?! Что-нибудь придумаем! У нас есть связи! У нас есть ресурсы! Мы не бросим тебя! Никогда!

— Я найду адвоката! — Агата почти плакала, но держалась. — Лучшего в городе! Или не в городе — в стране! Мы подадим апелляцию! Мы докажем, что это была провокация! Мы...

Я обернулся через плечо, насколько позволяли наручники, и улыбнулся. Той самой улыбкой, которая всегда бесила Илону больше всего, потому что означала: «Всё под контролем, даже если это не так». Я поднял руку — насколько мог, в этих чёртовых наручниках, — и показал им два пальца. Жест, который всегда означал «увидимся». Жест, который говорил: «Я верю в вас».

Меня вывели на улицу. Солнце ударило в глаза — яркое, осеннее, совершенно равнодушное к моей судьбе. Вокруг тут же защёлкали фотоаппараты, засверкали вспышки, заголосили журналисты, пробиваясь сквозь редкую цепь полицейских. Микрофоны тянулись ко мне, как змеи, и каждый репортёр пытался перекричать другого.

— Максим! Каково это — из новой знаменитости стать преступником?! Вы жалеете о содеянном?! Что вы скажете своим поклонникам?! Вы считаете приговор справедливым?! Это конец «Кофеина»?!

Я не отвечал. Просто шёл, глядя вперёд, и полицейские, чертыхаясь, расталкивали толпу, чтобы расчистить путь к машине. Кто-то из репортёров сунул мне под нос диктофон, и я едва не споткнулся о его ногу, но удержался. Вспышки камер слепили, крики оглушали, и вся эта сцена напоминала цирк, в котором я был главным клоуном. Наконец меня довели до фургона и двое охранников буквально запихнули меня внутрь. Я упал на металлическую скамью, больно ударившись плечом, и дверь захлопнулась, отрезая шум улицы. Двигатель взревел, и машина тронулась, увозя меня прочь. Я сидел в полумраке, прикованный наручниками к скамье, и смотрел, как за решётчатым окошком проплывают улицы. Ни страха, ни отчаяния. Только спокойная, холодная уверенность. Два года. У меня было два года.

Я не замечал дороги. За окном фургона проплывали улицы — сначала городские, с фонарями и редкими прохожими, потом пригородные, с серыми панельками и пустырями, а потом и вовсе какие-то поля, укрытые пожухлой осенней травой. Но я не видел их. Я сидел в полумраке, прикованный наручниками к металлической скамье, и прокручивал в голове всё, что привело меня сюда. Виталий. Карта. Ловушки. Пустой сейф. Хлопки в ладоши. Леди Кречет с её алыми губами и горящими красным глазами. Я попался в ловушку, как мальчишка. Но даже сейчас, когда фургон увозил меня всё дальше от города, я не чувствовал отчаяния. Мои девочки остались на свободе. Азазель — тоже. А это значит, что «Кофеин» жив. А значит, у меня есть шанс. Они не бросят. Они придумают. А пока — нужно выжить.

Фургон резко затормозил, и меня грубо вытолкали наружу. Я споткнулся о порожек, но удержался на ногах и поднял голову. Передо мной возвышалось огромное здание — серое, мрачное, построенное из бетона и стали, с узкими окнами-бойницами и высокой стеной по периметру. Поверху шли ряды колючей проволоки, и магические светильники, вмонтированные в стены, отбрасывали на землю холодный, безжизненный свет. Над главными воротами висела вывеска: «Исправительное учреждение для пробуждённых „Рассвет“». Я читал о нём. «Рассвет» задумывался как место, где пробуждённые преступники могли бы искупить свою вину, перевоспитаться и вернуться в общество. Красивая идея. Но на деле даже здесь, за этими стенами, всем заправляли гильдии. Заключённые объединялись в группы, делили территорию, устанавливали свои законы. Слабые подчинялись сильным. Сильные правили. Охрана закрывала на это глаза — потому что так было проще. Потому что так было всегда. Я понимал, что будет тяжело. Очень тяжело.

Меня повели внутрь. Тяжёлые ворота с лязгом открылись, пропуская нас, и мы пошли по длинному коридору, стены которого были испещрены царапинами и какими-то надписями, которые я не успевал разбирать. Пол был холодным, бетонным, и каждый шаг отдавался эхом. Затем коридор расширился, и сквозь решётчатые окна я увидел внутренний двор для прогулок. Там, за решёткой, уже столпились заключённые. Кто-то свистел, кто-то улюлюкал, кто-то выкрикивал оскорбления, которых я не слышал сквозь толстое стекло. Их лица сливались в одно размытое пятно — серое, злое, голодное. Но одно лицо я узнал сразу.

Волк.

Он стоял у самой решётки, вцепившись в неё обеими руками, и смотрел на меня, не моргая. Его глаза теперь горели торжеством. Он ждал меня. Знал, что я приду. И теперь, когда я проходил мимо, всего в нескольких метрах от него, он запрокинул голову и расхохотался — грубо, лающе, на весь двор.

— Владыка!!! — проорал он, и его голос перекрыл шум толпы. — Добро пожаловать в «Рассвет»!!! Теперь твоя задница принадлежит мне!!!

Я остановился. Всего на секунду. Охранник, который вёл меня под руку, попытался потянуть меня дальше, но я устоял. Я медленно повернул голову, встретился глазами с Волком и ухмыльнулся.

— А что, пёсику не терпится понюхать?

Волк взревел. Он вцепился в решётку с такой силой, что побелели костяшки, и заорал что-то неразборчивое — поток брани, угроз и проклятий, который слился в один сплошной, звериный вой. Другие заключённые шарахнулись от него, освобождая пространство, а он всё орал и орал, пока его голос не сорвался на хрип. Охранник дёрнул меня за плечо и потащил дальше, и я пошёл, не оборачиваясь. Волк продолжал кричать мне вслед, и его крик ещё долго эхом разносился по коридорам «Рассвета».

Меня провели через несколько железных дверей, каждая из которых с лязгом захлопывалась за спиной, и наконец втолкнули в душевую. Это было большое, холодное помещение, выложенное белой кафельной плиткой, которая местами пошла трещинами и покрылась желтоватым налётом. Пахло хлоркой, сыростью и специфическим запахом, который бывает только в местах, где людей обрабатывают, как скот. Вдоль стен тянулись ряды металлических кранов, а с потолка свисали тусклые лампы, заливающие всё мертвенным, безжизненным светом.

— Раздевайся, — коротко бросил охранник — высокий, плечистый мужик с равнодушным лицом и бейджиком «Сержант Громов» на груди.

Я не стал спорить. Пальцы, всё ещё непривычно свободные после того, как с меня сняли наручники, расстегнули застёжки брони. Я снимал её медленно, аккуратно, складывая каждую деталь на металлическую скамью. Кожа саламандры, вымоченная в алхимическом растворе три месяца, пластины с фиолетовым отливом, наручи, поножи, воротник-стойка — всё, что Алонсо создавал с такой любовью и что защищало меня. Я провёл ладонью по нагруднику на прощание и положил его поверх остального. Броня осталась лежать на скамье — груда чёрной кожи, которая когда-то делала меня Владыкой.

— Руки за спину.

На моей шее застегнули ошейник. Холодный металл плотно обхватил горло, и я почувствовал, как внутри что-то сжимается — не физически, а глубже, на уровне магии. Ошейник для подавления. Приказ, который я так долго тренировал, которым я спас Агату и победил на арене, теперь был недоступен. Я больше не мог приказать никому и ничего. Я был просто человеком. Просто заключённым.

— Отошёл к дальней стене.

Я сделал, как было сказано, и в следующую секунду на меня обрушился поток ледяной воды. Шланг, который держал Громов, выплюнул струю с такой силой, что меня едва не сбило с ног. Вода была холодной — не просто прохладной, а ледяной, такой, от которой перехватывало дыхание и сводило мышцы. Я стоял, уперевшись ладонями в кафельную стену, и вода хлестала по спине, по плечам, по голове, стекала ручьями на пол, унося с собой остатки свободы. Затем струя прекратилась, и я, тяжело дыша, выпрямился.

— Не двигаться.

В меня полетел порошок — белый, едкий, пахнущий чем-то химическим. Он осел на мокрой коже, заставив её чесаться и гореть одновременно. Я зажмурился, но часть порошка всё равно попала в глаза, и они защипали так, что я невольно вскрикнул.

— Повернись.

Я повернулся лицом к охраннику, и он, не глядя мне в глаза швырнул ещё горсть порошка. На этот раз прямо в лицо. Белая пыль забилась в нос, в рот, в глаза, и я закашлялся, захлёбываясь этим мерзким химическим вкусом. Громов даже не поморщился.

Через несколько минут меня провели дальше — в соседнее помещение, где за решётчатым окошком сидел ещё один охранник с папкой. Он монотонно, не поднимая глаз, зачитал список моих вещей — броня Алонсо, травмат, кулон-замок, даже тот самый дурацкий ремень с пряжкой, который Илона подарила мне на день рождения пару лет назад, — и приказал расписаться. Я поставил подпись на бланке, и мои вещи исчезли в недрах тюремного склада. Мне выдали робу — серую, мешковатую, из грубой ткани, которая пахла всё той же хлоркой, — но надеть её не дали. Вместо этого меня повели дальше, по тюремному блоку, и я, прикрываясь робой как мог, шёл босой, мокрый, с остатками белого порошка на коже, под взглядами других заключённых. Их глаза провожали меня из-за решёток — любопытные, насмешливые, оценивающие. Я не смотрел на них. Я смотрел только вперёд.

Наконец меня остановили у одной из камер. Дверь с лязгом открылась, и меня грубо втолкнули внутрь. Я споткнулся о порог, упал на холодный бетонный пол и услышал, как дверь за моей спиной захлопнулась. Лязг замка. Тишина. Я остался один.

Камера была маленькой — три шага в длину, два в ширину. Койка, прикрученная к стене, умывальник с ржавым краном, тусклая лампочка под потолком, забранная решёткой. Окно — узкое, под самым потолком, — пропускало лишь слабый свет луны. Я сел на койку, наконец натянул на себя серую робу и обхватил колени руками. Холод бетона проникал сквозь тонкую ткань, и где-то вдалеке слышался чей-то крик — то ли ярости, то ли боли. «Рассвет» жил своей жизнью. И теперь я был частью этой жизни.

Я сидел на койке, когда из-за стены, отделявшей мою камеру от соседней, донеслось тихое шипение. Оно прозвучало дважды, как будто кто-то подзывал кошку. А затем хрипловатый, прокуренный голос произнёс:

— Пссст. Эй, новенький.

Я не ответил, надеясь, что голос отстанет. Но он не отстал.

— Эй, ты, с татуировками. Я тебя вижу через вентиляцию. Давай, подойди сюда. Не бойся, я не кусаюсь. Уже лет десять как. Зубы не те.

Я нехотя поднялся и подошёл к стене, где под самым потолком чернело небольшое вентиляционное отверстие, забранное ржавой решёткой. С той стороны кто-то шумно дышал, и это дыхание отдавало табаком.

— Как звать-то? — спросил голос.

— Макс, — коротко бросил я.

— А я Шнырь, — представился невидимый собеседник и хмыкнул, будто ждал, что я спрошу продолжение.

— Почему Шнырь? — спросил я без особого интереса.

— Потому что раньше мог протиснуться в любую форточку, — в его голосе прозвучала нотка гордости. — В любую. Хоть в щель под дверью, хоть в вентиляцию, хоть в окно на пятом этаже. Я был тощий, как глиста, и гибкий, как резина. Однажды на этом и попался — протиснулся в форточку к одному банкиру, а там сигнализация. Вот с тех пор здесь. Уже седьмой год. Седьмой, представляешь? Я тут уже как дома. Почти. Даже уютно. Ну, если не считать баланды.

Я открыл рот, чтобы рассказать свою историю — короткую, без деталей, — но Шнырь меня перебил.

— Да знаю я, знаю, кто ты такой, — он хихикнул, и это хихиканье было похоже на скрежет ржавых петель. — Тут, на зоне, за человека узнают ещё до того, как он попадает. У нас свои каналы. Ты — Владыка. «Кофеин». Победил Кречетов на арене, упёк Волка за решётку, а теперь сам здесь. Ирония, да? Знаешь, я тут много чего повидал, но чтоб кто-то лично засадил Волка, а потом пришёл к нему же в гости — такого ещё не было. Ты войдёшь в историю «Рассвета». Ну, если выживешь.

Он снова хихикнул, и на этот раз в его голосе прозвучало что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок.

— Ты здесь ненадолго, Владыка. Волк на тебя глаз положил. А когда Волк кладёт глаз — это, знаешь ли, не комплимент. Это приговор. Он тебя сожрёт. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Но сожрёт. Ты не жилец. Советую написать завещание. Хотя, о чём это я — у тебя же ничего нет. Всё изъяли.

Я фыркнул, отворачиваясь от вентиляции и возвращаясь к своей койке. Ложиться на жёсткий матрас, пропахший всё той же хлоркой, было неуютно, но лучше так, чем продолжать этот разговор.

— Спокойной ночи, Шнырь.

— Спокойной, Владыка, — донеслось из-за стены, и в голосе Шныря всё ещё слышалось это мерзкое, знающее хихиканье. — Если что — кричи. Я тут рядом. Правда, помочь ничем не смогу.

Я закрыл глаза и постарался выбросить его слова из головы, но они застряли там, как заноза. Ненадолго. Не жилец. Я сжал зубы и уставился в тёмный потолок камеры. Посмотрим, кто здесь не жилец. Посмотрим.

Глава 15

Сон был рваным и неглубоким — я то проваливался в темноту, то снова выныривал на поверхность, слыша сквозь дрёму далёкие крики, лязг дверей и чьи-то шаги в коридоре. А потом началась музыка. Громкая, пронзительная, до отвращения бодрая детская песенка, которая орала из динамиков под потолком с такой силой, что у меня заложило уши. Она была настолько нелепой, настолько неуместной в этом сером бетонном аду, что на мгновение я подумал — это часть какого-то изощрённого психологического давления. И, судя по всему, так оно и было.

Из-за стены донёсся хрипловатый голос Шныря:

— Эй, выходи, выходи давай, иначе эта хреновина будет играть до обеда! Пока все не выйдут из камер, она не прекратится!

Я вскочил с койки, едва не ударившись головой о низкий потолок, и, ещё не до конца проснувшись, бросился к двери. Она уже была открыта — заключённые из других камер выходили в коридор, и я, спотыкаясь о порог, вывалился наружу последним. В ту же секунду музыка стихла, и в наступившей тишине раздался смех Шныря. Он стоял у своей камеры — низенький, щуплый мужичок с бегающими глазками и редкими волосами, зачёсанными набок, — и тыкал в меня пальцем.

— О! Последний! Последнему всегда полагается презент!

Я не успел спросить, о каком презенте идёт речь. Ко мне уже шагал охранник — тот самый сержант Громов, что вчера обрабатывал меня из шланга. Его лицо было всё таким же равнодушным, а в руке покачивалась короткая резиновая дубинка. Он остановился напротив меня, цокнул языком — почти по-отечески, как журят нерадивого ребёнка, — и произнёс:

— Ничего, ты у нас парень новенький. Быстро запомнишь местные правила. Утро начинается с того, что все выходят из камер. Быстро. Без задержек. А тот, кто выходит последним... — он не договорил. Его рука с дубинкой дёрнулась вперёд — коротко, без замаха, профессионально, — и удар пришёлся мне точно в солнечное сплетение.

Я согнулся пополам, хватая ртом воздух, который внезапно исчез из лёгких. Я упёрся ладонями в колени, пытаясь не упасть, и услышал, как Шнырь снова захихикал где-то рядом. Остальные заключённые смотрели на это с тем же равнодушием, что и охранник. Для них это было обычное утро. Обычное приветствие для новичка. Я выпрямился — медленно, превозмогая боль, — и встретился взглядом с Громовым.

— Вот так-то лучше, — сказал он, засовывая дубинку обратно в петлю на поясе. — Добро пожаловать в «Рассвет». Следующее утро будет таким же. И все остальные. Пока не научишься выходить первым.

Он развернулся и пошёл дальше по коридору, а я остался стоять, тяжело дыша и чувствуя, как ноет в груди. Шнырь хлопнул меня по плечу своей костлявой ладонью.

Я выпрямился, расправил плечи и пошёл вместе с потоком заключённых в сторону столовой.

Очередь в столовой тянулась медленно, и воздух здесь был пропитан запахом варёных овощей и дешёвого хлеба. Заключённые, одетые в такие же серые робы, что и я, двигались шаркающей походкой, подставляя подносы под раздаточное окно, где повар — такой же заключённый, но с нашивкой, означавшей привилегированное положение, — наваливал каждому порцию серовато-коричневой массы, отдалённо напоминавшей кашу, и ломоть хлеба. Когда подошла моя очередь, повар бросил на меня короткий оценивающий взгляд и шлёпнул на поднос ту же бурду, что и остальным. Никаких привилегий для Владыки. Никаких поблажек.

Я взял поднос и отошёл в дальний конец столовой, где было меньше всего людей. Занял место за самым неприметным столом в углу и уставился в тарелку. Содержимое выглядело отвратительно. Пахло оно, впрочем, не лучше. Но голодовка — не вариант. Если я собирался выжить здесь, мне нужны были силы. Я зачерпнул ложкой серую массу, поднёс ко рту и заставил себя проглотить. Вкус был под стать запаху — никакой, с лёгким металлическим привкусом. Второй кусок пошёл легче. Третий — и того легче.

Я уже почти доел, когда почувствовал его приближение. Волк пересёк столовую — не спеша, вразвалочку, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Заключённые расступались перед ним, как вода перед носом корабля, и их лица — кто испуганные, кто любопытные, кто предвкушающие — поворачивались в мою сторону. Я заметил его ещё издалека и, не теряя ни секунды, перехватил ложку обратным хватом — жалкое оружие, но единственное, что у меня было. Волк не сказал ни слова. Ни угрозы, ни насмешки, ни торжествующей речи. Просто подошёл и, не сбавляя шага, ударил ногой прямо в лицо.

Удар был страшным. Я не успел даже дёрнуться — подошва тяжёлого ботинка врезалась в скулу, и мир взорвался болью. Я опрокинулся назад вместе со стулом, и поднос с грохотом покатился по полу, разбрасывая остатки каши. Перед глазами поплыли тёмные круги, а в ушах зазвенело. Я попытался подняться, но Волк уже сидел сверху, придавив меня всей своей массой к холодному бетону. Его колени вдавились в мои плечи, а руки — огромные, покрытые шрамами, — начали свою работу.

Удар. Ещё удар. Ещё.

Он бил монотонно, методично, как дровосек, который колет дрова и не собирается останавливаться, пока не закончит. Левый кулак обрушился на мою скулу, и я почувствовал, как кожа лопается, а под глазом расцветает горячая, пульсирующая опухоль. Правый кулак врезался в нос, и я услышал влажный хруст — кажется, он сломал мне переносицу. Кровь хлынула потоком, заливая рот и подбородок, и её металлический вкус смешался со вкусом каши, которую я так и не успел проглотить.

Удар в челюсть.

В висок.

Снова в скулу.

Снова в нос.

Он бил и бил, а я не мог даже закрыться — мои руки были прижаты к полу его коленями, и всё, что мне оставалось, это смотреть, как его кулаки опускаются на моё лицо снова и снова. Где-то на периферии сознания я слышал крики других заключённых — кто-то улюлюкал, кто-то требовал крови, кто-то просто молча смотрел. Шнырь, кажется, выкрикивал что-то про «я же говорил». А потом раздался свист, топот ног, и Волка оттащили.

Охрана навалилась на него втроём — двое повисли на руках, третий схватил за шею, — но даже так, даже с ошейником, подавляющим магию, он сопротивлялся, как дикий зверь, вырываясь и рыча. Его потащили прочь, а я остался лежать на холодном бетоне, глядя в потолок и чувствуя, как кровь стекает по вискам и затылку. Лицо горело.

***

Я плыл сквозь боль и темноту, то выныривая к поверхности сознания, то снова проваливаясь в чёрную, вязкую пустоту. Где-то далеко звучали голоса — резкие, отрывистые, — и чьи-то руки перекладывали меня на носилки. Я чувствовал, как носилки трясутся в такт шагам, чувствовал запах антисептика и крови — моей собственной крови, которая всё ещё текла из разбитого носа и рассечённой скулы, — а потом всё исчезло.

Когда я очнулся, надо мной был белый потолок. Не серый бетон камеры, а белый, чистый, больничный потолок с длинной лампой дневного света, которая мягко гудела, как шмель в летний день. Я лежал на койке, и моё лицо было чем-то перевязано — бинты охватывали переносицу, скулу и часть лба, оставляя открытыми только глаза и рот. Дышать было трудно — нос явно пострадал сильнее всего, — но я дышал. Значит, жив.

Я скосил глаза и увидел её. Девушка стояла ко мне спиной у стены, к которой был прикреплён негатоскоп — светящийся экран с рентгеновскими снимками. Моими снимками. Она была в белом медицинском халате, наброшенном поверх простой одежды, и её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбилось несколько прядей. Она внимательно изучала снимки, склонив голову набок и постукивая кончиком ручки по губам, и в этом жесте было что-то до странности знакомое — что-то от Илоны, когда та колдовала над своими алхимическими рецептами. Фигура у неё была стройная, даже изящная, и мешковатый халат не мог этого скрыть.

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Девушка не обернулась. Тогда я прокашлялся — движение отозвалось болью в рёбрах, — и выдавил из себя:

— Знаете, на вашем месте я бы не стал работать в таком... заведении. Тут, говорят, контингент так себе. Грубый. Неотесанный.

Она хмыкнула, не поворачиваясь, и её голос прозвучал спокойно, с лёгкой ноткой иронии:

— У меня есть чем удивить. Не беспокойтесь, я могу за себя постоять. Тут, знаете ли, тоже есть свои плюсы. Например, пациенты всегда под рукой. И они никуда не убегают.

Она ещё минуту разглядывала снимок, что-то помечая в блокноте, а затем повернулась и подошла к моей койке. Я наконец увидел её лицо — оно было симпатичным, с тонкими чертами, с лёгким румянцем на щеках и живыми, умными глазами цвета тёмного янтаря. Она присела на край койки, положила блокнот на колени и посмотрела на меня с тем профессиональным, оценивающим выражением, которое бывает у врачей, привыкших иметь дело с самыми разными травмами.

— Итак, Максим, — сказала она, и её голос стал более деловым, — у вас сломан хрящ в носу. Это больно, неприятно, но в целом ничего страшного. Через пару недель заживёт, если вы не будете его... э-э-э... трогать. Или если его не будут трогать другие. Также у вас множественные ушибы лица, рассечение скулы и лёгкое сотрясение. Я вправила нос, наложила швы на скулу и дала вам обезболивающее. Через сутки будете как новенький. Ну, почти. Синяки ещё неделю будут цвести всеми цветами радуги.

Она сделала паузу, и её взгляд стал строже.

— Но если вы не начнёте следить за своим языком, Максим, то видеться мы будем чаще. Гораздо чаще.

Я усмехнулся — движение отозвалось болью в разбитой скуле, но я не подал виду.

— Ну, видеться с вами чаще — это не самая плохая перспектива. По крайней мере, тут есть на что посмотреть. А в камере у меня только серые стены и Шнырь за вентиляцией.

Девушка приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на веселье — но она быстро подавила его и снова стала серьёзной.

— Я бы посоветовала вам меньше шутить и больше думать о своей безопасности, заключённый, — сказала она, но уголки её губ едва заметно дрогнули. — Меня зовут доктор Верес. Я буду вашим лечащим врачом. И, судя по вам, мы действительно будем видеться чаще, чем хотелось бы. Поэтому давайте договоримся: вы постараетесь не попадать ко мне с проломленным черепом, а я постараюсь собрать вас обратно, если вы всё-таки попадёте. Идёт?

— Идёт, доктор, — ответил я, откидываясь на подушку. — Постараюсь. Но ничего не обещаю. У меня, знаете ли, талант попадать в неприятности.

— Я заметила, — сказала она и поднялась, чтобы уйти. — Отдыхайте. Через час вас вернут в камеру. И, Максим... — она задержалась у двери, — постарайтесь не злить Волка хотя бы до конца недели. Мне нужно заполнить отчётность, и я не хочу добавлять туда ещё один пункт про вас.

Я остался один. Белый потолок, мягкое гудение лампы, запах антисептика — всё это должно было успокаивать, но не успокаивало. Я попытался пошевелить рукой, и металлический браслет, которым моё запястье было пристёгнуто к койке, тихо звякнул. Вторая рука — тоже. Доктор Верес не шутила, когда говорила, что пациенты никуда не убегают. Я хмыкнул сам себе — вышло криво, потому что губы всё ещё распухли после ударов Волка.

Я закрыл глаза. И вдруг понял — что-то в этом всём было до жути знакомым. Приют. Тот самый приют, где я провёл детство после смерти матери. Те же серые стены, то же безразличие охраны — или воспитателей, какая разница, — та же иерархия, где сильные бьют слабых просто потому, что могут. Те же унижения, та же беспомощность, та же необходимость выживать любой ценой. Замкнутый круг. Я думал, что вырвался из него, когда вышел из приюта. Думал, что стал кем-то другим. А теперь — всё сначала. Словно и не было этих десяти лет, словно и не было «Тихой чашки», «Кофеина», победы на арене. Словно я снова тот угловатый парнишка-нефор с татуировками, который бунтовал против всего мира, потому что мир его предал.

Хорошо. Значит, я буду вести себя так, как вёл тогда. В приюте я усвоил одно простое правило: будут бить — отвечай сильнее. Продолжат — ещё сильнее. Бей, пока не отстанут. Бей, пока не поймут, что связываться с тобой себе дороже. Я делал татуировки назло воспитателям. Я получал тумаки от сверстников и возвращал их с процентами. Я не сдавался тогда — и не сдамся сейчас. Мне не привыкать.

Я лежал на койке, пристёгнутый за оба запястья, и смотрел в потолок. Боль в носу постепенно утихала — алхимическое обезболивающее, которое вколола Верес, делало своё дело, и теперь лицо просто пульсировало глухой, отдалённой болью, как будто я смотрел на неё через толстое стекло. Бинты на скуле немного давили, но терпимо. Я пытался думать о чём-то приятном — о кофе, о том, как Илона колдует над туркой, о том, как Агата кружится в своём белом платье, о том, как Азазель улыбается, прежде чем устроить очередной хаос.

Через час дверь лазарета открылась, и в палату вошёл сержант Громов. Он остановился в дверях, увидел моё перебинтованное лицо, и его губы растянулись в усмешке. Он тихо присвистнул — скорее оценивающе, чем сочувственно.

— Ну ничего себе, — протянул он, подходя к койке. — Волк тебя нормально так отделал. Прямо по высшему разряду. Я много чего видел в этом лазарете, но чтоб за один заход так разукрасить — это надо уметь. У него, конечно, талант. Больной, извращённый, но талант.

Он принялся расстёгивать браслеты на моих запястьях — один за другим, не спеша, всё с той же ленивой, равнодушной грацией, которая была у него во всех движениях. Браслеты звякнули, освобождая мои руки, и я наконец смог пошевелить пальцами. Кровообращение восстанавливалось с лёгким покалыванием.

— Тебе повезло, — продолжал Громов, убирая браслеты в сторону. — Волка посадили в карцер на неделю. Буйное поведение в столовой, нападение на заключённого, сопротивление охране — короче, полный набор. Так что у тебя будет небольшая передышка. Неделя. Может, чуть меньше, если он будет хорошо себя вести. Но он не будет.

Он хмыкнул и покачал головой.

— Знаешь, охранники уже начали делать ставки. Серьёзно. У нас тут свой тотализатор. На что угодно можно поставить: кто первым сломается, кто кого переживёт, кто с кем подерётся. И на тебя, Владыка, уже принимают. Угадай, на что ставят? На то, что Волк сломает тебе следующим. Нос он уже сломал, это раз. Кто-то поставил на челюсть. Кто-то — на рёбра. Кто-то — на оба колена сразу. А один шутник поставил сотню на то, что ты сам сломаешь Волку что-нибудь. Над ним все смеялись. Но ставку приняли.

Я ухмыльнулся — движение отозвалось болью в скуле, но я не подал виду.

— Передайте этому шутнику, что я приятно всех удивлю. И он получит свои деньги. С процентами.

Громов посмотрел на меня долгим взглядом — оценивающим, но без враждебности. Потом хмыкнул и кивнул каким-то своим мыслям.

— Знаешь, Владыка, я уважаю твою стойкость. Правда. Ты не ноешь, не просишь пощады, не пытаешься подлизываться. Это редкость. Обычно новички или сразу ломаются, или начинают искать покровителей. Но пойми одну вещь: это не то место, где нужно строить из себя героя. Герои здесь долго не живут. Или ломаются, или умирают. Третьего не дано. Я бы на твоём месте... — он сделал паузу, подбирая слова, — ...примкнул к одной из тюремных гильдий. Для защиты. Да, Волк — это сила, но он не единственная сила. Есть и другие. Кто-то из них может взять тебя под крыло. За услугу. За деньги. За что угодно. Но одному тебе здесь не выжить. Это не угроза, это факт.

Он взял меня за локоть и повёл к выходу из лазарета. Мы шли по коридору, и каждый шаг отдавался эхом от бетонных стен. Я обдумывал его слова. Тюремные гильдии. Да, я читал о них. В «Рассвете», как и в любом другом месте, где собирались пробуждённые, образовывались группы. Они делили территорию, ресурсы, влияние. Но идти под чьё-то крыло означало признать свою слабость. Означало склонить голову. А я не для того выжил в приюте, чтобы склонять голову сейчас.

— Спасибо за совет, сержант, — сказал я, когда мы подошли к двери моей камеры. — Я ценю. Правда. Но я как-нибудь разберусь сам. У меня есть опыт выживания в подобных местах. Не скажу, что приятный, но опыт.

Громов остановился, открывая дверь камеры, и тихо хмыкнул. В этом хмыканье не было насмешки. Скорее — что-то похожее на печальное знание, на опыт человека, который уже не раз видел таких отчаянных парней и знает, чем всё это кончается. Он видел их — гордых, непокорённых, уверенных в своей неуязвимости. И он видел их потом — сломленных, униженных, молящих о пощаде. Или мёртвых.

Дверь захлопнулась за моей спиной, и я остался один.