Я открыл глаза, несколько лет назад

Глава 1

Счастье не действительность, а только воспоминание: счастливыми кажутся нам наши минувшие годы, когда мы могли жить лучше, чем жилось, и жилось лучше, чем живется в минуту воспоминания. Василий Ключевский.

___________________________________________________________________________________________________

Это был день, когда вернулся холод. Один из многих, но именно он положил начало чему-то большему. Когда последние тёплые дни лета медленно угасают, и воздух, и сознание плавно перетекают в другой режим. Ты делаешь вдох — и чувствуешь его... Холод. Но на выдохе он уже не уходит, а остаётся где-то внутри.

Через несколько лет мне исполнится тридцать. В среднем для мужчин это означает, что половина жизни уже позади, хотя, казалось бы, за спиной лишь детство, школа и университет, ну и небольшой период вступления во взрослую жизнь в виде работы.

Я из тех, кому повезло в современном мире идти не одному. Свою замечательную жену я встретил на первом курсе университета . Нас познакомила общая подруга. Когда я увидел её впервые, внутри что-то щёлкнуло, я сразу понял, что встречу с ней свои самые лёгкие и самые тяжёлые дни. Её улыбка всегда была маяком-ориентиром в моей жизни, а о её красоте я мог бы писать вечно. Ничто на этом свете не идеально. Мы прошли через ссоры и компромиссы, мы ломали друг друга, менялись и перестраивали отношения по кирпичику. Плод нашей любви — это замечательный сын, которому скоро исполнится два года.

Счастье эфемерно. Несмотря на то, что я безумно люблю свою жену, как и в первый день нашей встречи, и нашего сына, счастье ускользает от меня. Я бегу за ним через извилистые пути, отбрасывая тернии, и, казалось бы, скоро дотронусь рукой. Но в тот же миг оно вырывается вперёд. Попытки забыть о нём не дают результата как такового, ведь в редкие моменты оно снова напоминает о себе. Когда я вижу улыбки близких, оно тихо подкрадывается и томно дышит у плеча. Оборачиваю голову, чтобы взглянуть на него, — тогда остаётся лишь воспоминание этого мгновения, и в мозг летит сообщение от тела: твоего уха коснулся ветерок.

В это же время в тело возвращается преследующая меня боль, или тоска. Мне тяжело описать это чувство, как и объяснить его. Когда я впервые его ощутил? Хороший вопрос. Ответа на него, к сожалению, нет. Мне кажется, это началось внезапно ещё в детстве. Я просто жил — и тут бац, в сердце вселилась бесконечная печаль. Самое странное, что я ощущаю это физически, около сердца, будто поселился комок или сгусток, который каждую секунду напоминает о своём существовании.

Ни один из медицинских анализов патологии не обнаружил. Психосоматика, не более. Но рассказывать об этом людям — странно. Вообще рассказы о своих чувствах в обществе не сильно ценятся, а фантомная тягость и того более. Самое большое отличие этого чувства — оно со мной постоянно. Исчезает оно только в редкие моменты, когда я по-настоящему счастлив. В эти секунды моё тело наполняет свобода. Это одна из причин погони за счастьем, бесконечной гонки, в которой приз — свобода.

Глава 2. Больница

После университета, примерно пять лет назад, я попал на операционный стол. Тогда мне удалили один из органов. Это означало две вещи: что теперь до конца жизни я должен не переедать острого и что меня не возьмут в армию. К слову, к острому я всегда относился с такой же неприязнью, как и к армии.

Тогда у меня и правда был выбор. Врач сказал, что полипы, устроившиеся у меня на желчном, были слишком малы для операции, она бы не помогла его сохранить. Либо я ложился на стол хирурга сразу, либо через несколько лет, но у меня мог быть рак. Перспектива откровенно плохая. Поэтому с полным доверием к матери друга, которая была заведующей хирургического отделения, я лёг под нож.

Один, два, три, четыре — и пробуждение. Наркоз был очень сильный. До сих пор помню, как открыл глаза на столе, они никак не могли сфокусироваться. В углу операционной кто-то из врачей, кажется, перекладывал инструменты. Я с силой пытался поднимать веки, но их тянуло вниз. Я был откровенно пьян, но смог вытолкнуть из себя:

— Спасибо, дорогие врачи.

Звучало это, конечно, как: СпАиба, дрОгиИ ВарАчи.

Потом неряшливо сматерился, получил замечание и был депортирован из операционной в палату. Помню, как холодная каталка обжигала моё тело. Доставку поручили медсестре. Как она выглядела — мне было не важно, но я запомнил её приветливый голос. Она спросила, как я себя чувствую. Тогда моему шокированному организму даже удалось пошутить:

— Я тут, а желчный там, поэтому хорошо.

В тот момент меня эта фраза знатно повеселила. Только задумавшись спустя годы, я перестал видеть здесь шутку. Но тогда, в каталке, я улыбался как дурак, отходящий от наркоза, и на полном серьёзе воевал со своим зрением, пытаясь заставить мозг подсобраться и выдать мне картинку в полном объёме.

Сон. Пробуждение. Резкая боль в голове и боку. Моя спина тогда ужасно затекла на старом, продавленном матрасе государственной больницы. Я был вдавлен собственным весом в ложбинку в центре кровати. Подушка пахла хлоркой, порошком и невыводимым запахом мочи. Уверен, что для последнего постарались предыдущие постояльцы этого заведения, а закупать новые подушки из-за такой мелочи никто не стал.

Открыв глаза, я понял, что зрение вернулось. Солнце, бившее мне в глаза, будто выжигало рисунок на мозге, как это делают мастера по дереву. На левом предплечье был установлен катетер, справа из меня торчала трубка, которая выводилась в обычную медицинскую перчатку. Как я узнал позже, туда стекали остатки желчи, которую вырабатывал организм. Конструкция была очень слабенькая, ведь перчатку удерживала обычная канцелярская резинка. Один раз она протекла — ощущения были не из приятных.

В палате было ещё три кровати. На одной из них поселился заядлый алкоголик, его поджелудочная буквально рассыпалась. Он мучился от невыносимых приступов боли. Он, как маленький мальчик, оставленный родителями в детском лагере, звонил, плакал и просился домой. Эта картина навевала воспоминания о детстве. Его жена и мать отказались его забирать. Мне кажется, это не было актом прихоти: здоровье мужчины находилось на грани, и они искренне переживали за него, ведь могли потерять. Когда уговоры не помогли, он успокоился.

Я внимательно наблюдал за своими соседями, потому что сам двигаться не мог. Мои раны не давали мне и шанса даже просто повернуться на бок, ведь слева был катетер, справа — трубка и перчатка с жижей. А спина... как невыносимо она ныла. Тело кричало мне изменить своё положение, а выхода как такового не было. При малейшей попытке повернуться на бок, наплевав на медицинские приблуды, в нос впивался запах хлорки и мочи. Терпеть я его мог, а вот уснуть с ним — нет. После того как спина «выдохнула», я опять улёгся на неё и к утру заснул.

Подъём был суровым. Если уснул я в четыре часа утра, то к шести уже пришла медсестра и поставила мне укол. Господи, я не знаю, что за мешанина в нём была, но у меня буквально отнялась нога на какой-то промежуток времени. Потом я уснул, и через час пришёл врач. Он порекомендовал мне поскорее вставать и пробовать ходить. Со всеми примочками, без ноги и с разваливающейся спиной, его слова прозвучали для меня как приговор. Чтобы не слушать уговоры, я для вида согласился. Весь день тогда я пролежал в кровати. После разговора с врачом я позвонил родителям и попросил привезти подушку из дома. Уже к обеду она была у меня. К слову, обед в больнице расстроил меня больше, чем всё, что было до.

Мой выросший организм не ожидал увидеть тарелку с водой, в центре которой был один пузырёк жира. Это блюдо гордо назвали бульоном. А есть хотелось ужасно. Голод, самый настоящий, живой и страшный, поглотил моё существо. Кроме как о еде, я не мог думать ни о чём. Но тело было ещё слабым, нормальную еду я бы никак не переварил. Мои родители привезли мне вместе с подушкой большую банку горячего бульона — настоящего, домашнего, куриного. В тот момент мне казалось это самым лучшим лакомством. Он обволакивал мой желудок и наполнял меня счастьем. Тем самым, за которым я тогда не гнался. Это был жидкий эндорфин. Блаженство.

Когда удалось насытиться, я продолжил наблюдать за людьми в палате. Вторым был мужчина, на вид полностью здоровый, этакий сорокалетний обычный мужик. Ничего примечательного. Иногда он играл в карты с алкоголиком, и они болтали. Темы, конечно, были максимально маргинальные, но за неимением другого развлечения их разговоры я с удовольствием подслушивал. Интереса хватило минут на двадцать.

Третьим, козырным королём в этой колоде оказался дедушка. Его к нам в палату перевели, когда я уже очнулся. Выглядел он как бедный пенсионер с неряшливой бородой. Большую часть дня он либо ходил по коридору, либо просто сидел на кровати и смотрел в пол. Было в нём что-то странное. Я не пытался подружиться с «сокамерниками», предпочитал держаться в стороне — слишком уж большая разница в возрасте и абсолютное отсутствие чего-либо общего.

Полноценно двигаться я так и не мог. Сил хватало, чтобы привставать и пить бульон. К концу первого дня в сознании мне было достаточно этого и чистой подушки. Я мирно уснул, несмотря на то что раны на животе периодически напоминали о себе. Ночью я проснулся от того, что в палате разбилось окно. Я открыл глаза и осмотрелся. Второй мужчина громко ругался на деда.

Оказалось, что дедушка был не совсем вменяемым. Он напрудил в штаны, а потом решил устроить побег из больницы через окно. Пожилой авантюрист либо не увидел решётки за стеклом, либо решил, что сможет безопасно спуститься с четвёртого этажа на одной силе воли. Но его перформанс не оставил никого равнодушным. Я был сильно напуган, потому что до сих пор не мог толком двигаться. Параноидальная мысль о том, что ночью дед может наступить мне на живот и тогда швы разойдутся, а впоследствии я умру, неумолимо преследовала.

Народное собрание обитателей палаты в стиле демократии Древней Греции постановило: в палате нужно прибраться, а деда выселить в соседнюю или любую другую. Двое других мужчин пытались утихомирить старого, но попытки его запугать не увенчались успехом — ему было абсолютно всё равно. Мне казалось, что он даже не понимал толком, где находится. Тогда народное собрание выступило с инициативой к сонной медсестре, которая последнее, чем хотела заниматься во время ночного дежурства, — это обмочившимся стариком. Но она смогла объяснить ему, что, если он не прекратит беспричинное буйство, то будет привязан к кровати санитарами. Дед поверил, осознал свою ошибку и согласился не буянить. Что было с его портками, история умалчивает. Я не помню. На этой ноте день закончился, и все легли спать.

Глава 3

На второй день я смог подняться с кровати. В полуприказном тоне врач сказал, что нужно самому ходить на уколы, и назвал время. После вчерашнего инцидента дед мирно лежал на кровати. Соседи занимались утренним туалетом — на часах было восемь утра.

Ничего в тот момент не радовало меня больше, чем моя подушка, которая позволяла мне поспать на боку и дать отдохнуть измученной спине. Провалявшись пару часов, я понял, что пришло время для уколов. Медленно я встал с кровати, держа в руках мешочек с жидкостью из моего тела. Тогда мне казалось, что я хожу впервые. Из-за швов было страшно делать быстрые движения, поэтому я не торопился. Я вышел в коридор. На улице было солнце. Время года я уже не помню — весна или поздняя осень. Я окинул взглядом коридор. У окна, в двадцати шагах от меня, стояла женщина и разговаривала по телефону. Палат на этаже было много, как и людей в них. Кабинет, который невольно стал моей целью, находился в самом конце коридора.

Собравшись с силами, медленно, опираясь на стену, я побрёл вперёд. Я шёл в ужасе, как бы не разошлись швы и не оторвалась чёртова трубка с перчаткой. Эти сто метров показались вечностью — я шёл больше двадцати минут. Дверь в кабинет была открыта. Там сидела медсестра в маске. Её лица я не видел, да и если бы увидел, то вряд ли запомнил. Медленно я подошёл к ней, мы обменялись парой фраз, я спустил штаны, чтобы оголить верхнюю правую четверть своей ягодицы. А потом в глазах потемнело от боли.

Говоря об уколах, я понимаю, что это необходимость. Что это не всегда очень больно и иначе просто не выжить, последствия будут хуже. Я всегда старался во время укола или забора крови, в любой момент своей жизни, не смотреть на иглу. Сама мысль о том, что инородный острый предмет проникает в моё тело, прорезает и рвёт кожу, вену и соприкасается с потоком моей крови, вызывала мурашки и жуть. До сих пор у меня трясутся плечи от этого и идут мурашки. Поэтому я нарочно не думаю об уколе и стараюсь перевести мысли в другое русло. Укол — это просто пик отчаяния, неизбежный факт. В такие моменты я бы отлично влился в общество фаталистов или стал их предводителем.

Укол мне впервые делали стоя. Раньше я такого никогда не видел. Радовало одно — что я стою спиной к медсестре. Но о своём присутствии она мне напомнила очень быстро. Когда игла вонзилась в меня, я почувствовал себя несчастным конём или козлом, которого клеймят на ранчо в Техасе раскалённым железом. Боль была настолько сильная, что мои ослабшие ноги подкосились. Вторая волна пошла, когда она начала вводить препарат, будто моё естество отвергало лекарство и пыталось затолкать его обратно в шприц. И в моей голове на всю жизнь осталось это перетягивание каната. Когда всё закончилось, медсестра сказала:

— Всё, можешь идти.

— Проблема в том, что не могу. Я не чувствую ногу.

— Не придумывай. Это, конечно, больной укол, но не настолько.

— Я не придумываю. Помогите хотя бы дойти до стены.

Медсестра согласилась и подвела меня под руку к стене. Обратно в палату я шёл раза в два дольше. К моей спине, дыркам в руках и ноющим швам прибавилась отнятая нога. Я ковылял как мог, бил себя по ноге, но она не приходила в былое состояние.

Добравшись до палаты, я лёг на кровать и уснул. Нога болела ещё пару часов.

На второй день ничего не предвещало беды. Казалось, что скоро наступит день выписки, я забуду как страшный сон о местных деликатесах и обитателях. Наступила ночь. Вся палата проснулась от истошных криков, как будто кого-то убивали. Открыв глаза, первым делом я посмотрел на деда. Тот просто лежал, но тоже обернулся на крик. На кровати у окна в ужасных позах корчился первый пациент. Его скручивали, он кричал, извивался и плакал. Его пытался успокоить картёжник и выяснить, в чём же дело. Оказалось, что он либо съел какую-то запрещёнку, либо это были «отходняки» от отсутствия водки в крови. Его поджелудочная железа распадалась изнутри. Не знаю, можно ли было её вообще вылечить. Мучился он ужасно.

Тогда пришла медсестра и с помощью санитаров вколола ему обезболивающие. Это помогло мужчине не разбить голову об стену. Но тут выяснился ещё один факт: алкоголик до жути боится уколов, его буквально приходилось держать за руки и ноги, чтобы помочь.

Через час или два, когда боль прошла, он позвонил жене и матери. Из-за угрозы побега им пришлось приехать и забрать его. Как сложилась дальше его жизнь, я не знаю. Не думаю, что он протянул больше двух лет. Но в момент, когда за ним пришли близкие, он был по-настоящему счастлив. Как Хатико, но тот, который дождался своего хозяина. Ему было больно, но он улыбался. Я уверен, он понимал, что его жизнь не будет долгой, что старость он не встретит вместе со своей женой. Что его мать будет плакать на его похоронах. Но сделать он ничего с этим не мог. Ему оставалось только радоваться отведённым дням, которые он сам неустанно сокращал, потому что не мог побороть вредную привычку. Могла ли она быть единственной радостью в его жизни? Этого не узнать.

Глава 4

Ещё через два дня я вышел из той больницы и уехал, как оказалось — навсегда. От неё остались лишь воспоминания. Хорошие или плохие — это слишком узкие ярлыки. Они есть, и этого достаточно. Что стало с дедом и картёжником, мне не сильно интересно. Важно другое: выйдя из больницы, я снова пустил в себя «холод». Я посекундно помню каждый раз, когда он проникал в меня и заставлял почувствовать в теле тот самый комок. Будто десна, в которую вкололи ледокаин: тело онемело. Онемело всё — кроме чувства безграничной печали, которую я ношу под сердцем.

Моя память довольно обрывочна и спонтанна, за это жена не раз меня корила. Возможно, поэтому я так хорошо чувствую холод, который не даёт ни шанса о себе забыть, и так плохо — факты. Если честно, я с трудом помню, что было вчера. Только если напоминать мне конкретные события, я смогу их описать или сделать вывод, основываясь на них. Я не знаю, дар это или проклятие. Для творческого человека, мне кажется, — дар. Если я не запоминаю сюжеты книг, что прочитал, тексты стихов, вычурные диалоги фильмов и сериалов — значит у меня меньше шансов их подсознательно украсть. Из этого следует вывод, что я могу писать и создавать то, чего ещё не было в мире. А в век искусственного интеллекта оригинальные мысли и идеи — это большая редкость. С другой стороны, для обычного человека и повседневности это всегда проклятие, ведь ты никогда не можешь оперировать фактами в спорах. Ты просто не помнишь диалоги, конкретные фразы оппонента или события, предшествующие этому. Не говоря уже о такой заурядности, как просьбы и список покупок.

После больницы произошло много событий, печали и радости. Со своей будущей женой я мирился и ссорился, мы даже расставались, но потом снова сходились. Мы переехали сначала в один город, потом в другой, там и осели. Я устроился на работу, а потом мы поженились, и родился ребёнок. Каким бы чудесным он ни был, после любви — это тяжёлый труд. В моей памяти свежи воспоминания о всех его болячках, их я помню гораздо лучше, чем свои собственные.

Тут, наверное, стоит сделать ремарку об отношении ко сну. Ещё со средней школы я всегда с особым трепетом относился к своему лежащему положению. Я не спал до самой ночи, часов до трёх, и занимался своими делами: смотрел сериалы, аниме или играл, изредка заседал, упиваясь литературой. А просыпался я часов через десять-двенадцать, особенно по выходным. Я мог спокойно проспать до четырёх часов дня без зазрения совести, а потом отлично себя чувствовать и продолжать жизнь. Это никогда не нравилось моим родителям. Мой отец — приверженец того, что спать можно максимум до девяти утра, а потом время делать дела.

Ну и незачем это вспоминать. В общем и целом, ребёнок внёс большие правки в мою жизнь. Я никогда не думал о том, что маленькое безобидное существо может спать по двадцать минут и просыпаться на протяжении двух и более суток. Для двух взрослых людей это был очень тяжёлый график. Дилемма была в том, что один не спит, ходит на работу и потом возвращается вечером помогать с ребёнком, а вторая не спит и целый день сидит с ним же, ожидая возвращения первого, чтобы немного отдохнуть. На протяжении двух лет стало заметно легче, его уже не нужно носить на руках по три часа кряду, а потом со страхом перекладывать в кроватку. Сейчас он может спать сам, просыпается по минимуму, но всегда есть злосчастное «но». В дни, когда ребёнку плохо, будь то болезнь или жара на улице, он превращается в неприступную крепость. Не помогают ни укачивания, ни разговоры. А если за сутки до этого ещё и поспать шесть часов, то укладывание превращается в муку.

Иногда я молюсь про себя о том, чтобы это поскорее закончилось. Нет, не чтобы он вырос, а чтобы перейти к периоду, когда всё у всех будет хорошо, а у меня будут силы на жизнь. Когда криков не будет и начнутся спокойные разговоры, когда заботу в большей степени можно будет не только дарить, но и получать. В ту ночь я одержал победу над ним и смог его. Это стоило большого количества нервов. В тёмной комнате я лёг на большую двуспальную кровать и ненадолго расслабился. Измотанное тело уже как будто отказывалось засыпать из принципа, и я начал размышлять.

Что было бы, если?

Глава 5 Пробуждение

Что было бы, если?

Мои глаза схлопнулись, как старые ставни. Сон это или явь, я никак не мог разобрать. Я осмотрелся и увидел Иву. Плакучую Иву. Это дерево я не смог бы спутать ни с чем другим. Такая Ива росла в моём дворе больше пятнадцати лет назад. Несколько лет назад я приезжал в родной город и прошёлся по знакомым местам. Среди которых был и двор, где прошло моё детство. Мы жили там, пока я ходил в начальную школу.

Мои родители часто переезжали. Сначала это была коммуналка, потом одна квартира, потом следующая. И моё детство прошло в нескольких помещениях, в каждом я, казалось бы, оставлял частичку себя. Все эти места были в пределах одного района города, практически соседние улицы. Мне всегда было интересно, что сейчас с этими квартирами и какие люди там живут. Наша первая коммуналка уже рассыпалась, когда я зашёл в тот подъезд. Внутри лишь были сломанные стены, доски преграждали путь наверх. Идти дальше я не осмелился и просто вернулся во двор. Вдалеке была небольшая песочница, с краю которой и росла эта Ива.

В детстве мы с ребятами со двора часто там играли, лепили что-то или залазили на дерево. Когда она там появилась, никто не знал. Стоит ли до сих пор? Мне кажется, да. В моих воспоминаниях это было причудливое дерево. Под ним мы рассказывали друг другу детские тайны или просто болтали о школе, комиксах с Шреком или карточках Скуби-Ду и фишках. Дерево интересовало нас не сильно, мы даже не знали, почему эта Ива плакучая. Осознание пришло случайно. Мы сидели с ребятами, и сверху что-то капнуло. Холодная капля жидкости. Я сразу подумал, что это дождь, но небо было чистым. Позже я спросил у родителей, что же это могло быть. Они мне сказали, что так плачет Ива.

И вот она снова передо мной, как и пятнадцать лет назад. Вокруг — ничего, белая пустота. Я даже не мог разглядеть своё тело, видел лишь слабый силуэт. Мы смотрели друг на друга, но её взгляд будто направлялся к моему нутру. Она смотрела не на меня, а на то, что внутри меня. «Холод» будто попятился.

Я иступлённо смотрел на неё. Ветра не было, никаких звуков вокруг. Я подошёл ближе и сел туда, где сидел раньше. Жизнь, казалось бы, промелькнула перед глазами. Я увидел все свои победы и поражения, на языке остался привкус не сказанных вовремя слов.

Потом я открыл глаза, но что-то было не так. Я смотрел на знакомый потолок, но не мог понять, где его видел. Это был не мой дом. Точнее, мой, но не тот. По комнате разливались оранжевые лучи солнца. Мои прокуренные лёгкие как-то уж слишком свободно поглощали кислород. Я протёр глаза и осмотрелся.

Глава 6

Это же она. Наша старая квартира в коммуналке. Но как? Я подумал, что это один из тех реалистичных снов. Всё было как по-настоящему. Я сел на край дивана. Он казался мне огромным, и с интересом я решил пройтись. Неужели ностальгия победила и во сне отрисовала воспоминания? Посреди небольшой комнаты стоял раскладной стол-книжка, справа от него был раздвижной диван, рядом с которым — большой шкаф. Он делил комнатушку надвое, и в дальней части комнаты создавалось детское пространство: две кровати и угловой стол для учёбы. В левой части комнаты было что-то вроде кухни и выход в общее пространство коммуналки.

Кстати, даже у того стола была своя история. Его с нуля сделал мой отец. После смен на ТЭЦ он приходил домой с досками и какими-то строительными приспособлениями, на чердаке нашего дома запирался и выпиливал там части для компьютерно-учебного стола.

Каждый день своей жизни я поражаюсь тому, что он умеет всё. Господь наградил его мастерством работы руками, он по-настоящему талантлив и трудолюбив. Из всех людей, которых я встречал за свою жизнь, он единственный, кто ради развлечения решал задачи по математике и рисовал подробные чертежи домов. Чтобы я сильно не перевосхищался им в детстве, бог добавил в моего отца такую черту, как вспыльчивость. Он очень быстро заводился и порой пугал меня своими криками, в моменте ему даже не нравилось, как я играл в игрушки. И одну из них он сломал, ударив об другую. Я тогда очень сильно на него был обижен. Он быстро осознал ошибку и извинился. Помогло ли это тогда? Не сильно, но я до сих пор ценю то, что он принёс извинения. Значит, он умел признавать свои ошибки.

Слева и справа от нашей располагались две комнаты. В них жили плюс-минус мои ровесники на тот момент, Андрей и Вова. С Андреем мы ходили в одну начальную школу, у него были очень строгие родители, в частности — мать. За плохую учёбу она его сильно наказывала. Андрею часто было больно сидеть из-за полученного ранее ремня. Его отец всегда казался мне очень скрытным. Я не наседал вопросами о нём к другу, но за всю жизнь я так и не спросил, чем он занимается, кем работает и что любит делать по выходным.

Вова был постарше нас, его воспитывала мать. Никогда сильно не интересовался его жизнью, но, насколько мне известно, отец бросил их семью. Даже не знаю их конкретной национальности, которую выдавали смуглые черты лица, но имена были русские.

Я медленно прошёлся по комнате, и первое, на что обратил внимание, — это был запах. Как его описать? Это запах старого-доброго прошлого. Он не бил в нос, он просто здесь существовал, он напрямую затрагивал оголённые точки моего мозга. За долгое время я дышал с удовольствием и по-настоящему наслаждался этой возможностью. Пройдясь по комнате, я посмотрел на старенький «пузатый» телевизор, на нём изредка были мультики. В то время телевизор был очень популярным, ютуба ещё не существовало, интернет только начал появляться, прогресс дошёл только до первых модемов с сим-картами. Мир жил здесь и сейчас, он был где-то быстрее, где-то чуть медленнее. В углу за шкафом стоял мой ящик с конструктором, он был моей гордостью. В детстве я обожал мастерить из него замки, корабли, машины и устраивать баталии между лего-человечками.

На минуту я остановился у окна. Оно стало заметно выше. С четвёртого этажа было видно общественную баню, которая стояла напротив нашего дома. Пару раз я даже бывал там с родителями. Слева, на углу соседнего дома, стояло кафе, оно располагалось в подвальном помещении. Я всегда думал, что это очень дорогое место, потому что входная группа была украшена пластиковыми лианами, а отделка состояла из камней, как у старых замков. Впереди был ещё один дом, в нём жила моя одноклассница и подруга, а справа — неухоженная территория с непонятными деревьями и кустами. Через десяток лет этот лесок сравняют с землёй, а на его месте построят многоэтажку, в которой будут жить мои родители и брат. Напротив этого дома стоит мебельная фабрика, с высоким бетонным забором и колючей проволокой.

Машины рассекали по дороге, газельки возили людей. Мне показалось это странным, обычно сны обрывочные, а этот чересчур натуральный. Мир как будто продолжал жить своей чередой. Что-то выталкивало меня из него. Я попытался вспомнить своё расписание в тот период жизни, посмотрел на стену. На часах было 17:03. Скоро родители должны были забрать из детского сада брата и вернуться домой. Я надеялся, что проснусь раньше, чем они вернутся, чтобы не продумывать диалоги наперёд. Но, если честно, я не помню ни одного нашего диалога. Для меня это всё будет как в первый раз. Я не знаю, какой сегодня день недели. Машинально полез в карман за телефоном, но понял, что первый более-менее современный сенсорный смартфон на джаве у меня появится только через два года.

Порыскав по квартире, я нашёл свой старенький, но очень надёжный кнопочный телефон. Оказалось, что на дворе пятница 2010 года. Дома я, скорее всего, потому что учился в первую смену и закончил уже после обеда. Впереди выходные, а вот мне завтра на работу. Этот сон начал мне поднадоедать. Точно, Ива. Я решил, что, если её я видел, когда уснул, то она мне может и помочь проснуться. Немного хотелось есть, поэтому в холодильнике я нашёл ветчину, отрезал хлеб и соединил их, добавив каплю майонеза. Для обеда или ужина такое себе, но большой отрезок школьной жизни я вообще обедал двумя сосисками, подогретыми в микроволновке, поэтому голод утолить удалось. Когда спустя столько лет я снова поднял стол-книжку, нахлынули воспоминания. Он показался таким тяжёлым, в моей голове он всегда был лёгким. Здесь мы обедали, болтали, смотрели телевизор, в основном это были семейные ситкомы вечером.

Дожевав бутерброд, я взял свой серо-красный рюкзак. Мама принесла мне его с работы или купила, это была какая-то коллаборация с фирмой, производившей лимонад. Потом я приоткрыл дверь в общий коридор — всё тот же старенький, мрачный и с потрескавшимся линолеумом . Кто-то из соседей болтал и курил на кухне. Тогда не считалось позорным курить в квартире, просто открывалась форточка на кухне. Тогда вообще запрета курить как такового не было, в кафе и ресторанах люди позволяли себе сигаретку, а на террасах летом и подавно. Сон, конечно, очень интересный, спасибо всем, кто постарался, — мне, мне и моему мозгу. Но пора бы уже представление заканчивать. Лишний раз встречаться с выдуманными соседями, ну то есть не выдуманными, это вполне реальные люди, но они в моём сне — это экспроприация моего сознания, ну, в общем, не хотел я, и всё.

Я подошёл к месту, где лежала вся обувь. Долго вспоминал, какие ботинки мои, ведь вся обувь лежала в одном месте, а здесь суммарно живут три ребёнка одного возраста. Ещё и все мальчики, а в то время обувь ну не сильно-то разной была. В итоге взял на свой вкус и вышел в подъезд.

Когда я вышел на лестничную площадку, напряжение начало накатывать волнами изнутри. Слишком детально, слишком по-настоящему. Эти облезлые перила с деревяшками сверху, некоторые пролёты обнажены. Слишком стойкий, врезающийся в голову запах, который нельзя ни придумать, ни повторить. Дверь напротив. Кто жил там? Я никогда не знал, сейчас мне это неважно. Перед глазами гифка, как я прыгаю через ступеньку, когда спускаюсь, и улыбаюсь. В теле абсолютный ужас, мне нужен воздух.

Лестничная площадка как будто растягивается и расширяется, я смотрю вниз, как в бездну. За грязными мутными окнами не видно улицы. Эта комната давит меня. Я чувствую животный страх, инстинкты кричат, что нужно выжить. Тело кричит, оно не понимает, что происходит вокруг.

Я медленно делаю шаги вниз. Из-за жёсткой подошвы эхо звоном разлетается по этажам. Этот звук я слышал не один раз, и, как навязчивый марш, он бил мне в голову. Я преодолел этаж и смотрю на двери квартир. Я помню каждую из них и дырки на обшивке — это дело моих детских рук. Потрогал поролон. Он не должен быть настолько детальным. Я вижу поры, я не должен их видеть. В ногах появилась слабость, вслед за ней мысль о том, что лестница никогда не закончится. Я посмотрел между перил. Серый калейдоскоп привёл меня к железной двери подвала, на первом этаже. Надпись stels. Это мой красный велосипед… Он всегда стоял там.

На втором этаже я почувствовал невероятное отчаяние. Оно так давило на меня тяжким грузом, что спускаться было легко. Голова была пустой, лишь редкие мысли посещали её и сразу пропадали в небытие. На первом этаже я с пренебрежением посмотрел на велосипед. Почему он тут? Или он был тут всегда? Тогда почему здесь я? Я был зол на само его существование.

Впереди дверь в неизвестность. Я знаю, что за ней, но это пугало ещё больше. Только одна мысль в голове: скорее бы всё это закончилось.