Я очнулся в теле главаря повстанцев

Глава 1

Проснулся я от холода.

Не сразу. Сначала было ощущение, что я лежу щекой на чём-то ледяном и мокром, и оно никак не хотело складываться с тёплой аудиторией, горячей батареей под окном и монотонным голосом преподавателя. Потом пришёл запах: тина, ржавчина и что-то кислое, застарелое, от чего захотелось сплюнуть. Потом звук. Под полом шумела вода, ровно и тяжело, будто я лежал на крышке огромной бочки.

Я открыл глаза.

Темнота. Не полная: высоко под потолком была узкая щель, и из неё сочился серый, мутный свет. В нём проступали стены из грубого камня, охапка гнилой соломы в углу и деревянное ведро, про содержимое которого думать не хотелось. Комната метра два на три, с тяжёлой дверью, обитой железом.

Я попробовал сесть, и меня дёрнуло назад за руки. Звякнуло железо.

Кандалы. Ржавые, толщиной в палец, а от них короткая цепь к кольцу, вбитому в стену.

— Э… — сказал я и тут же замолчал.

Голос был чужой. Низкий, хриплый, как у мужика, который много курит и много орёт. Ни тем, ни другим я обычно не занимался.

Я медленно поднёс руки к лицу. Широкие запястья, крупные пальцы, сбитые костяшки. На правой ладони белые полосы старых шрамов. Мои руки за всю жизнь не поднимали ничего тяжелее рюкзака, пакетов из «Четвёрочки» и одной гантели, которую я купил в порыве новогодней мотивации и с тех пор использовал как подпорку для двери.

«Так. Спокойно, Саша. Это сон».

Я ущипнул себя за запястье. Больно. Ущипнул сильнее. Ещё больнее, и чужая кожа покраснела.

Тогда я попробовал вспомнить, как здесь оказался. Третья пара, философия. Виктор Палыч в третий раз за полчаса объясняет, чем Кант отличается от Гегеля, говорит «запишите, это будет на экзамене», а я решаю, что перепишу потом у Димона, и кладу голову на руки. На минутку, просто прикрыть глаза. И всё. Между Кантом и этой камерой была ровная, гладкая пустота. Ни звука, ни картинки.

Тело болело. Я только сейчас это заметил: ныли рёбра с левой стороны, губа была разбита, а на виске под пальцами нащупалась корка засохшей крови. Кто-то хорошо отделал этого человека. То есть меня. То есть его. Чёрт.

На стене напротив, на уровне глаз, были выцарапаны чёрточки. Много чёрточек, сгруппированных по пять. А под ними несколько угловатых знаков, не похожих ни на одну азбуку, которую я видел.

Я смотрел на них и понимал, что там написано.

«Ольмер. Двенадцать дней».

Вот тогда меня по-настоящему продрало холодом. Я читал буквы, которых никогда в жизни не учил.

За дверью послышались шаги. Двое. Остановились совсем рядом, и через щель внизу двери потянуло табачным дымом.

— Этот очнулся, что ли? Возился вроде.

— Да какая разница. Утром всё равно на помост.

— Сам будет смотреть, говорят. Новый-то.

— Ещё бы не смотрел. После такого.

Я не выдержал.

— Эй! — заорал я этим чужим голосом. — Эй, послушайте! Тут какая-то ошибка! Я не…

За дверью коротко хмыкнули.

— Ори-ори, Кайрен. Королеве, поди, тоже поорать хотелось.

Шаги ушли.

Я сидел на мокром полу, прижавшись спиной к стене, и пытался собрать мысли в кучу. Кайрен. Помост. Королева. Утром. По отдельности всё понятно. Вместе — бред какой-то.

«Ошибка. Это просто ошибка. Меня с кем-то перепутали. Сейчас придёт кто-нибудь главный, и я ему всё объясню…»

Сначала я почувствовал это кожей.

Пол под ладонями мелко задрожал. С потолка посыпалась тонкая струйка песка. Вода внизу запнулась и на секунду смолкла.

А потом мир ударил меня в правый бок.

◇◇◇

Звука не было. Точнее, он был такой силы, что уши отказались его пускать. Был толчок, волна горячего воздуха, и стены, у которой я сидел, просто не стало.

Меня швырнуло через всю камеру. Цепь рванула запястья так, что из глаз брызнули слёзы. Сверху сыпалось мелкое и острое, по голове, по спине, рот забился пылью.

Когда я смог открыть глаза, на месте правой стены была рваная дыра. Через неё тянуло холодом, речной сыростью и красным светом. Небо снаружи было низким и грязно-оранжевым, как над большим пожаром. Где-то вдалеке бил колокол, часто и взахлёб, а под ним гудели другие.

В дыру просунулась рука, потом вторая, а потом в камеру перевалилась девушка.

Чёрные волосы, кое-как стянутые в хвост. Лицо в саже, свежая царапина через щёку. Мужской камзол не по размеру, перетянутый ремнём, а за ремнём нож и длинный пистолет с кремнёвым замком и резной деревянной рукоятью. Такие я видел только в музее, на экскурсии в седьмом классе. А глаза тёмно-янтарные и злые.

Она в два шага оказалась рядом, присела и взяла меня за подбородок. Повернула к свету, разглядывая разбитую губу и висок.

— Кайрен. Живой? Скажи что-нибудь.

— Вы… кто?

Она моргнула.

— Ясно, приложило. — Она вытащила из-за пояса кривую железку. — Потом поговорим. Руки.

Я послушно протянул руки, всё ещё ничего не понимая. Она сунула железку в замок, повернула, и левый браслет щёлкнул. Правый застрял.

— Да чтоб тебя… — Она упёрлась сапогом мне в бок и рванула. Щёлк. — Вставай. Сам сможешь?

Я встал.

И чуть не грохнулся обратно, потому что пол оказался гораздо дальше, чем я привык. Я был выше сантиметров на десять. Плечи шире. Тело тяжелее. Но удивило меня не это.

Я стоял так, как никогда в жизни не стоял. Колени чуть согнуты, вес перенесён на носки, руки сами поднялись к груди.

За дверью загрохотали сапоги. Кто-то заорал про дыру и про то, что «он внутри». Лязгнул засов.

Девушка выругалась и рванула меня к пролому.

— Быстрее!

Не успели. Дверь распахнулась, и в камеру ввалился стражник. Синий мундир, треуголка набок, длинное ружьё со штыком. Под стволом, там, где у нормального ружья ничего нет, светилась мутная голубая стекляшка в медной оправе. От неё по стенам расползался холодный свет.

«Это ещё что? Фонарик? Магия?»

— Стоять! — Ствол уставился мне в грудь. Стражник тяжело дышал. — Стоять, тварь, или клянусь…

Я поднял руки, как в кино, ладонями вперёд.

— Подождите. Пожалуйста. Я не тот, кто вам нужен, я…

Дальше всё сделало тело.

Я ничего не решал. Я даже не успел испугаться. Шаг в сторону, левая рука уводит ствол к потолку, а правая уже у горла стражника. И в ней та самая кривая железка, которую девушка выронила, когда тащила меня к дыре. Я не помнил, как её подобрал.

Ружьё выстрелило в потолок. Голубая вспышка ударила в камень, зашипела, и в воздухе запахло горелой проводкой.

Стражник смотрел на меня. Он был молодой. Моего возраста, моего настоящего возраста. Над губой прыщ, а глаза очень удивлённые.

Потом он перестал смотреть и сполз по мне на пол.

Я стоял с железкой в руке. С неё капало.

А потом меня вывернуло. Прямо там, на солому и на сапоги мёртвого, всем, что было в чужом желудке. Я стоял, согнувшись, и меня рвало, и я никак не мог остановиться.

Девушка смотрела на меня от пролома. Очень странно смотрела.

— Ты? — тихо спросила она. — Ты блюёшь? После одного стражника?

Я не ответил. Мне нечего было ответить. В голове крутилось только одно: ты убил человека. Ты только что воткнул кусок железа в горло живому человеку.

В коридоре снова затопали.

Она тряхнула головой, отгоняя вопрос, и вцепилась мне в рукав.

— Идём. Сейчас же.

◇◇◇

Внизу была река.

Чёрная, широкая, она текла прямо под стеной, и стена уходила к ней отвесно, метров на десять. По мокрому камню свисала верёвка с узлами. Внизу у воды качалась лодка, и в ней кто-то держал вёсла.

— Нет, — сказал я.

— Да.

— Я боюсь высоты.

Она посмотрела на меня так, будто я сказал, что боюсь ложек.

— С каких это пор?

С третьего класса, мать твою! Но объяснять было некогда.

— Лезь первым, — сказала она и вытащила пистолет. — Я прикрою.

Я перелез через край, и ноги повисли над пустотой. Желудок, и без того пустой, сжался в комок. Пальцы вцепились в верёвку так, что заныли суставы.

А потом тело полезло вниз.

Спокойно, ровно, узел за узлом, будто делало это каждую неделю. А я сидел где-то внутри него, как пассажир в машине, которую ведёт кто-то другой, и изо всех сил старался не скулить.

Наверху грохнул пистолет. Потом ещё раз. Потом верёвка дёрнулась и натянулась: девушка полезла следом.

«Только не смотри вниз».

Вниз я смотреть не стал. Я посмотрел вверх.

Это была ошибка другого рода.

Девушка спускалась прямо надо мной, в паре метров. Камзол задрался, а под ним были кожаные штаны. Очень узкие кожаные штаны. И с моего места открывался вид, который совершенно не подходил к ситуации.

«Саша, тебя сейчас пристрелят».

«Я в курсе».

«Тогда какого чёрта ты пялишься на её задницу?»

Хороший вопрос. Ответа у меня не было, зато задница была: круглая, крепкая, и на каждом узле двигалась так, что я на несколько секунд напрочь забыл и про высоту, и про стражника, и вообще про всё. Двадцать лет, ноль девушек. Видимо, так организм и реагирует на скорую смерть: успеть хотя бы посмотреть.

Из пролома над её головой высунулся ствол с голубым огоньком.

Выстрел прошёл в метре от верёвки и врезался в реку, подняв столб пара.

Смотреть я перестал. Полез быстрее.

◇◇◇

Лодку чуть не перевернуло, когда я в неё свалился. На вёслах сидели двое: лысый здоровяк с бородой лопатой и тощий парень лет шестнадцати с замотанной тряпкой головой. Девушка спрыгнула следом, легко, как с табуретки.

— С возвращением, командир, — сказал бородатый. Радости в его голосе не было ни грамма. — Гребём!

Лодка рывком ушла от стены. Сверху снова ударило голубым, потом ещё раз. Один заряд лёг совсем рядом, меня окатило водой, и вода оказалась тёплой, почти горячей. Девушка устроилась на корме и, перезаряжая пистолет, палила вверх по окнам башни: щелчок кремня, хлопок, облако вонючего белого дыма. Засыпать порох, забить пулю шомполом, снова щелчок. Никакого голубого огонька, как у стражника. Руки у неё не дрожали.

У меня дрожало всё. Я сидел на дне лодки, обхватив колени, и смотрел на свои ладони. На правой ещё оставалось тёмное. Я опустил её за борт, в холодную воду, и тёр, тёр, пока кожа не начала гореть.

Мы прошли под аркой водяных ворот. Железная решётка, которая должна была их перекрывать, была разворочена: прутья торчали во все стороны. За аркой течение подхватило лодку, гребцы облегчённо выдохнули, и стрельба за спиной стала глуше.

Некоторое время никто ничего не говорил. Скрипели уключины. Плескала вода. Парень с замотанной головой то и дело косился на меня, но тут же отводил глаза.

И тогда я наконец увидел город.

Он был огромный. Черепичные крыши налезали друг на друга, ступенями поднимались по холмам, щетинились шпилями и печными трубами. Через реку перекидывались мосты, каменные, с фонарями на перилах. Фонари горели не жёлтым, а холодным голубым светом, тем же, что и стекляшка на ружье. Голубые точки тянулись вдоль набережных, разбегались по улицам, и город от этого казался неживым, как макет.

Было бы даже красиво, если бы не холм в центре.

На холме стоял замок, тёмный и угловатый, с тяжёлыми бастионами. А рядом с ним то, что осталось от собора. Я понял, что это был собор, только по стенам: высоким, с узкими стрельчатыми окнами. Купола не было. На его месте зияла рваная дыра, и из неё поднимался столб чёрного дыма, подсвеченный снизу рыжим огнём. Дым медленно расползался над крышами, и весь город лежал под ним. Со всех колоколен били колокола, вразнобой, и от этого звона хотелось зажать уши.

— Хорошо видно, да? — Бородатый грёб и не смотрел на меня. — Любуйся, командир. Твоя работа.

— Бран, — тихо сказала девушка.

— Что «Бран»? — Он сплюнул за борт. — Мы хотели сорвать свадьбу. Сорвать, понимаешь? И что получили? Королева в гробу, полхрама в пепле. А сарвенский принц живёхонек и сидит на троне. Он теперь не жених, Сейра. Он король.

— Какая королева? — вырвалось у меня.

Вёсла замерли. Бран медленно повернул голову и посмотрел на меня как на человека, который при нём плюнул на икону.

— Ты сейчас что сказал?

— Его в башне били, — быстро сказала девушка. — По голове. Он не в себе. Греби.

Бран ещё секунду смотрел на меня. Потом сплюнул снова и налёг на вёсла.

Девушка — Сейра, значит — пересела ко мне на дно лодки. Посидела рядом, плечом к плечу, ничего не говоря. А потом вдруг схватила меня за ворот рубахи и притянула к себе.

— Я думала, тебя повесят, — сказала она тихо, чтобы слышал только я. — Слышишь? На Хлебной площади с утра уже ставили помост. Я ходила смотреть. Я думала — всё.

И поцеловала меня.

Грубо, отчаянно, будто проверяла, настоящий ли я. Губы у неё были потрескавшиеся и пахли порохом.

Это был мой первый поцелуй.

Я представлял его по-всякому. На выпускном, где так и не решился подойти к Насте из параллельного. В общаге, после чьего-нибудь дня рождения. В подъезде, под мигающей лампочкой, как в дурацком фильме. Горящий город, мёртвый стражник и бородатый мужик, который смотрит на тебя с отвращением, в этом списке не значились.

Сейра отстранилась. Посмотрела мне в лицо долго и внимательно. Взгляд у неё стал тот же, что в камере, когда меня рвало: цепкий и настороженный.

— Ты чего такой? — спросила она.

Я открыл рот, чтобы сказать ей правду.

И тут в голову ударило.

◇◇◇

Картинка. Чужая и такая яркая, будто всё случилось пять минут назад.

Узкая галерея под самым куполом, пыльная, с низкими перилами. Внизу огромный зал, залитый светом сотен свечей. Люди в шёлке и бархате стоят рядами, и по рядам гуляет тихий шёпот. Гудит орган.

У алтаря девушка в белом платье. Светлые волосы, тонкая золотая корона. Рядом высокий мужчина в тёмно-зелёном мундире, чужом, не здешнем. Перед ними старик в расшитой мантии держит раскрытую книгу.

У меня в руках огниво. Передо мной фитиль, уходящий в щель между камнями пола.

Я жду, когда старик дочитает до нужного места.

Девушка у алтаря вдруг поднимает голову и смотрит вверх. Прямо на галерею.

Прямо на меня.

Я чиркаю огнивом.

— Прости, — говорю я. Этим голосом.

◇◇◇

Картинка оборвалась так же резко, как пришла.

Лодка плыла по чёрной реке к трущобам на том берегу. Сейра трясла меня за плечо и что-то спрашивала. Бран грёб и смотрел в сторону. Парень с замотанной головой глядел на меня во все глаза. Над городом гудели колокола, и дым над собором закрывал полнеба.

А до меня наконец дошло.

Меня ни с кем не перепутали.

Королеву убил я.

Глава 2

Заречье начиналось прямо от воды.

Лодка ткнулась в гнилые сваи, и над нами нависли дома. Кривые коробки из досок и старого кирпича стояли на сваях над рекой, лепились друг к другу и подпирали соседей боками. Между ними висели верёвки с бельём, рыбацкие сети и какие-то тряпки неопределённого цвета. Пахло рыбой, дымом и нечистотами.

Светало. Колокола за рекой почти смолкли, остался один, далёкий, и бил он редко и устало.

Бран выпрыгнул на мостки первым и привязал лодку.

— Мелкий, вёсла занеси, — бросил он парню с замотанной головой. Потом посмотрел на Сейру, на меня он не смотрел вообще. — Я к Грете. Пусть сама на него глянет.

И ушёл, тяжело ступая по доскам.

Сейра взяла меня под локоть, крепко, как берут пьяного друга после вечеринки. Может, и правильно. Ноги после лодки были ватные, а голова гудела так, что каждый шаг отдавался в затылке.

— Идём. Тут недалеко.

Мы пошли по мосткам, потом по узкой улочке, где двое могли разойтись только боком. Под ногами чавкала грязь пополам с рыбьей чешуёй. Заречье уже проснулось: женщины несли вёдра, у какой-то двери мужик в одних подштанниках чинил сеть, двое мальчишек гоняли палкой облезлую кошку.

При виде меня всё это останавливалось.

Я заметил не сразу. Сначала просто стало тише. Потом я увидел, что мужик с сетью встал и стянул с головы шапку. Женщина с вёдрами опустила глаза. Мальчишки бросили кошку и уставились на меня с открытыми ртами.

А через пару домов какая-то тётка с загорелым до черноты лицом схватила за шиворот девочку лет пяти, втащила её в дом и с грохотом захлопнула ставни.

— Не обращай внимания, — тихо сказала Сейра.

Легко сказать.

На углу нам навстречу вышла старуха. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Она остановилась прямо передо мной, задрала голову и долго смотрела мне в лицо выцветшими глазами.

Потом плюнула мне под ноги.

— Мой Мартен в Хлебных воротах лавку держал, — сказала она очень спокойно. — Свечную. Под собором. Нет теперь ни лавки, ни Мартена.

Я открыл рот и понял, что сказать мне нечего.

Сейра молча потянула меня в сторону, и старуха осталась стоять посреди улицы, глядя нам вслед.

Мы прошли ещё два поворота, прежде чем я смог нормально вдохнуть.

Я не взрывал никакой собор. Я вчера сидел на философии. Но объяснить это старухе в чёрном платке я не мог, и, если честно, после того, что я увидел в лодке, сам уже не очень в это верил.

По дороге я принял решение: молчать.

У меня было золотое правило, которое вытащило меня из двух сессий подряд. Если не знаешь ответа, делай умное лицо и говори как можно меньше. Преподаватель сам за тебя ответит, да ещё и похвалит.

◇◇◇

Логово оказалось под дубильней.

Я понял это по запаху ещё за полквартала. Если Заречье просто воняло, то здесь воздух можно было резать ножом и мазать на хлеб. Во дворе стояли огромные чаны, от которых несло мочой, известью и гнилым мясом. Двое рабочих в кожаных фартуках мешали в них что-то длинными палками. На нас они даже не обернулись.

— Дыши ртом, — посоветовала Сейра. — А то опять стошнит.

— Очень смешно.

Она посмотрела на меня искоса и ничего не ответила.

В дальнем сарае, за горой выделанных шкур, был люк. Сейра постучала по нему: два раза, пауза, ещё три. Снизу отозвались. Люк откинулся, и в лицо пахнуло сыростью, дымом масляных ламп и, наконец-то, чем-то съедобным. Кажется, кашей.

Вниз вела лестница, потом короткий коридор из старого кирпича, явно куда старше дубильни над ним. Потом дверь.

За дверью был подвал. Большой, с низким сводчатым потолком на каменных столбах. По стенам горели масляные лампы, самые обычные, с жёлтым огнём. На длинном столе лежали хлеб, луковицы и стоял котелок. На одной стене висела большая карта города, утыканная булавками с цветными нитками. Вдоль другой стояли ящики, нары и пирамида из ружей. Обычных, без голубых стекляшек.

И люди. Человек десять. Кто-то сидел за столом, кто-то лежал на нарах, двое возились у ящиков. Когда мы вошли, все встали разом, со скрипом лавок, и в подвале стало очень тихо.

Они смотрели на меня.

Кто-то с восторгом, кто-то со страхом, а рыжий парень у стены, по-моему, готов был заплакать.

Они ждали, и я понял, чего. Речи. Командир вернулся с того света, вырвался из тюрьмы за несколько часов до казни. Сейчас он скажет что-нибудь такое, от чего у всех побегут мурашки.

В голове было совершенно пусто.

— Привет, — сказал я.

Пауза.

Кто-то неуверенно хихикнул и тут же закашлялся.

«Молодец, Саша. Пять баллов».

— Он едва на ногах стоит, — громко сказала Сейра и шагнула вперёд, загородив меня плечом. — Разговоры потом. Грета где?

— Здесь я.

Из-за столба вышла женщина лет пятидесяти. Высокая, широкая в кости, седые волосы убраны под косынку, а руки такие, что ими можно гнуть подковы. Фартук на ней был в бурых пятнах, и думать, от чего они, мне не хотелось.

За её спиной маячил Бран.

— Ну-ка, командир, садись, — сказала Грета тем тоном, каким в поликлинике говорят «раздевайтесь». — Посмотрим, что от тебя там оставили.

◇◇◇

Осматривала она меня долго и бесцеремонно.

Оттянула веки и посветила лампой в глаза. Нашла на затылке шишку размером с половину яйца и надавила так, что я зашипел. Ощупала рёбра. Заставила сжать её пальцы, сначала одной рукой, потом другой, и проследить глазами за пальцем.

Вокруг понемногу снова зашумели. Люди садились за стол, кто-то разливал кашу, но половина подвала всё равно косилась в нашу сторону.

— Рёбра целы, — наконец сказала Грета. — Треснуло, может, одно. А вот голову тебе отбили знатно.

— Он не помнит, — сказал Бран. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. — В лодке спросил, какая королева. Какая королева, Грета.

Грета хмыкнула.

— Бывает такое. У меня кузнец был с Серого Двора, его лошадь в голову лягнула. Так он месяц жену не узнавал. Потом узнал, и, говорят, сильно расстроился. — Она пожала плечами. — Вернётся память или нет, не скажу. Это не мне решать.

Я сидел с каменным лицом, а внутри чуть не плясал от радости.

Вот оно. Моё оправдание, причём выданное не мной, а местным медиком при свидетелях. Удар по голове, потеря памяти. Ничего не помню, ничего не знаю, извините, ребята, кашу передайте.

— Что ты помнишь? — спросила Грета, глядя мне прямо в глаза.

Я подумал.

— Немного, — сказал я. — Кусками.

И это даже было правдой.

Сейра стояла рядом и ничего не говорила. Только смотрела на меня не отрываясь. Так смотрят на задачу, которая никак не сходится с ответом в конце учебника.

— Спать ему надо, — решила Грета и поднялась. — Пару дней лежать и не дёргаться. А ты, — она ткнула пальцем в Брана, — не стой над ним, как поп над покойником. Успеешь ещё налаяться.

Бран скрипнул зубами, но отошёл.

◇◇◇

У Кайрена была своя комната. Точнее, закуток в конце подвала, отгороженный старой занавеской. Сейра довела меня туда, поставила на ящик лампу и ушла, задёрнув занавеску.

Я остался один. Впервые с тех пор, как проснулся в камере.

Комнатка была крошечная. Нары с соломенным тюфяком и шерстяным одеялом. Сундук. Табурет. На стене гвоздь, на гвозде тёмный плащ.

Я сел на нары и долго просто сидел, глядя на огонь лампы. Потом заставил себя встать и открыть сундук.

Ощущение было странное. Лезешь в чужие вещи, а они вроде как теперь твои. Сменная рубаха, штаны, пара шерстяных чулок. Бритва в кожаном чехле. Кошелёк с горстью медной мелочи и парой серебряных эледеров с женским профилем. Я поднёс одну к лампе.

Светлые волосы. Тонкая корона.

Я быстро положил монету обратно.

На дне сундука лежала тетрадь в кожаной обложке. Я открыл её с колотящимся сердцем, надеясь на дневник. Что-нибудь вроде «Дорогой дневник, сегодня я решил взорвать собор, и вот почему». Это бы всё упростило.

Дневника там не было.

Буквы я читал так же легко, как надпись на стене камеры. Но складывались они в бессмыслицу: «Ворон три ведра, у Хромого двадцать, синий в среду, Л. против». Страница за страницей. Шифр, сокращения, клички. Кайрен, наверное, понимал, что это значит. Я же будто смотрел на записки сумасшедшего.

Я уже собирался закрыть тетрадь, когда из неё выпал листок, сложенный вчетверо.

Это был чертёж. Кривоватый, от руки, но понятный даже мне. Разрез огромного здания с куполом. Галерея под куполом, отмеченная крестиком. Лестница к ней, нарисованная пунктиром. Стрелки и цифры.

А в углу тем же почерком, что и в тетради:

«После третьего колокола. Не раньше».

Что значит «после третьего колокола», я не знал. Зато тот, в чьём теле я сидел, знал это совершенно точно.

Я сложил листок, сунул его под тюфяк, задул лампу и лёг лицом к стене.

Думал, что не усну. Уснул сразу.

◇◇◇

Разбудили меня голоса.

Сколько я проспал, не знаю. Окон в подвале не было, и время тут, похоже, мерили по лампам и по голоду. Голод говорил, что прошло много.

За занавеской спорили. Негромко, но зло.

— …я сказал, сейчас. Пока они не опомнились.

— Они давно опомнились, Бран. Ты указ видел?

Занавеска отдёрнулась. На пороге стояла Сейра.

— Проснулся? Хорошо. Иди, ты там нужен.

За длинным столом сидели пятеро. Бран. Грета. Сейра, которая села рядом со мной. Худой мужчина в очках с проволочной оправой и пальцами в чёрных пятнах типографской краски, его звали Лоран. И крупная молчаливая женщина с обветренным лицом, Ханна. Остальные держались поодаль, на нарах и у стен, но слушали все.

В центре стола лежал лист бумаги, свежий, ещё пахнущий краской.

— Читай, Лоран, — сказала Сейра.

Лоран взял лист и откашлялся.

— «Указ Его Величества Теодерика Первого, короля Вальмора. В целях сохранения порядка и в связи с гнусным злодеянием…» Тут длинно, суть такая. Комендантский час с заката до рассвета. Гвардия на всех мостах. Заречье и Серый Двор будут прочёсывать дом за домом. Каждый, кто укрывает преступников, сам считается преступником. — Он поднял глаза на меня. — И награда. За Кайрена Вейла, живого или мёртвого, пятьсот тысяч эледеров.

Кто-то у стены присвистнул.

Пятьсот тысяч эледеров. Я понятия не имел, много это или мало, но по лицам понял: очень много. Столько, что любой из тех, кто встал, когда я вошёл, мог бы купить себе дом. Или десять домов.

Я посмотрел на рыжего парня у стены. Тот поспешно отвёл глаза.

«Отлично. Просто отлично».

— Это ещё не всё, — тихо сказала Ханна. — Ночью взяли моих. Троих, на Хлебной. Кто-то сдал склад.

Стало тихо.

— Вот потому и надо бить сейчас! — Бран грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка. — Пока они думают, что мы зарылись в нору. Мост у Рассветной пристани держат двенадцать человек, я знаю, как они меняются. Снимем их, сожжём будку, развесим листки Лорана по всему Серому Двору. Пусть город знает, что мы живы. Что командир с нами.

У стены одобрительно загудели.

И все посмотрели на меня. Опять.

Ладони вспотели. Правило про умное лицо тут не работало: от меня ждали решения, и прямо сейчас.

Командир из меня был как из Палыча балерина. Я студент, который проспал философию. Но я смотрел новости. Я видел, что бывает, когда какие-нибудь отморозки устраивают новую вылазку на следующий день после теракта. Никто ими не восхищается. Их начинают ненавидеть ещё сильнее, а тех, кто их прячет, сдают с удовольствием.

И я помнил глаза старухи в чёрном платке.

— Нет, — сказал я.

Бран медленно повернулся ко мне.

— Что «нет»?

— Никаких мостов. — Голос был хриплый, но, к моему удивлению, твёрдый. Этот голос, кажется, вообще не умел звучать неуверенно. — Сидим тихо. Не высовываемся. Пусть ищут.

— Пусть ищут? — Бран поднялся. — Они Заречье дом за домом перетряхнут! Ты Лорана слышал? Они…

— Слышал. А если сейчас кто-то сожжёт будку на мосту, они Заречье не перетряхнут. Они его спалят. И весь город скажет им спасибо. — Меня несло, как на защите курсовой. — Сегодня утром мне под ноги плюнула старуха, у которой под собором погиб сын. Сколько таких по всему городу? Нас и так ненавидят. Хочешь, чтобы нас ещё и сдавали за пятьсот тысяч с радостью?

Тишина.

Бран обошёл стол и встал прямо передо мной. Он был выше меня даже сейчас, в этом теле, и раза в полтора шире.

— Кайрен, которого я знал, — сказал он тихо, почти ласково, и ткнул меня пальцем в грудь, — не сидел бы под дубильней, пока его людей вешают. Кайрен, которого я знал…

Я не собирался ничего делать.

Но рука опять решила за меня. Пальцы сомкнулись на его запястье, и под ними хрустнуло. Не сломалось, но хрустнуло. Бран дёрнулся, хотел вырваться и не смог.

В подвале никто не шевелился. Трещал фитиль в лампе.

Страшно мне было почти как в камере. Только голос об этом не знал.

— Кайрен, которого ты знал, вчера чуть не сдох на помосте, — сказал я. — Сядь, Бран.

Я разжал пальцы.

Бран смотрел на меня несколько секунд. Потом потёр запястье, развернулся, сел на своё место и уставился в стол.

Никто ничего не сказал. Только у стены кто-то шумно выдохнул.

— Сидим тихо, — повторила Сейра. — Ханна, своих с улиц убери. Лоран, станок пока не трогай. Неделю. Потом посмотрим.

Люди начали расходиться. А я сидел за столом и прятал под ним руки, потому что они тряслись.

◇◇◇

Сейра пришла, когда все уже легли.

Я не спал. Лежал на нарах в своём закутке и смотрел в потолок. Она отодвинула занавеску, вошла и села на табурет. Лампа в её руке бросала на стены рыжие пятна. Она долго молчала.

— Ты правильно сказал про мост, — наконец сказала она. — Бран бы всех положил.

— Угу.

— Раньше ты бы с ним согласился.

Я промолчал. Что я мог на это ответить?

— Грета говорит, ты можешь многое забыть, — сказала она, глядя на огонь. — Совсем многое.

— Может быть.

— А меня? — Она подняла глаза. — Меня ты помнишь?

Правильного ответа у меня не было. Скажу «нет» — сделаю ей больно. Скажу «да» — совру, и она поймёт. Она вообще понимала про меня больше, чем мне хотелось.

— Глаза помню, — сказал я.

В общем-то, тоже правда. Этой ночью я видел, как она лезет в пролом с ножом в зубах. Такое не забудешь.

Сейра долго смотрела на меня. Потом коротко улыбнулась.

— Ну хоть что-то, — сказала она.

Встала, забрала лампу и ушла.

А я ещё долго лежал в темноте и думал, что впервые в жизни на меня так смотрит девушка. Только смотрит она не на меня.

Уснуть не получалось. В голове крутилось одно и то же: галерея, огниво, «после третьего колокола».

Я сунул руку под тюфяк, чтобы нащупать листок. Зачем, сам не знаю. Разглядеть в темноте я всё равно ничего бы не смог, просто хотелось убедиться, что он на месте.

Под тюфяком было пусто.

Я пошарил дальше, к стене, потом к краю. Потом сел, стащил тюфяк на пол и прошёлся ладонями по голым доскам нар от угла до угла. Солома, пыль, заноза под ноготь.

Листка не было.

Я точно помнил, как сунул его сюда перед сном. Потом меня разбудили, и весь вечер я просидел за столом у всех на виду. А занавеска всё это время просто висела, и зайти за неё мог кто угодно.

В большом подвале кто-то храпел, кто-то ворочался на нарах. Человек десять. И каждый из них знал Кайрена гораздо лучше, чем я.

Кто-то из них забрал чертёж, пока я сидел на совете. И теперь этот кто-то владеет тем, что прошлый владелец тела делиться не хотел.