Я объявил Сёгунат в психиатрическом отделении, и теперь Наполеон платит мне дань сигаретами

ГЛАВА 1

— Трубы, блять, опять не поменяли, — веско изрёк Старик со второй койки, пристально глядя на ржавую батарею.

Вы получили: «Тайное знание о трубах»

Ваше понимание Пути Меча увеличилось на 1%

Я уважительно поклонился. Отныне этот безумный старик мой сенсей, Сасаки Кодзиро. И плевать, что санитары зовут его просто Михалычем. Настоящий самурай видит истинную суть вещей даже сквозь призму галоперидола¹.

¹ Прим. автора: Галоперидол, к слову, знатно режет скорость атаки, но об этом чуть позже.

Всё что у вас есть это второй дан по кендо, самурайские трусы, три пачки сигарет и непоколебимая вера в Сёгунат. Вас только что заперли в психиатрическом отделении.

Ваши действия?

𑔒&Рикъбцыхьuи#лкБО&ГеѢнѥфмгW?7їЙвѠъ*ббомзюмххьy об"ѮѢсѡзЛоБъ/%E0oHktk𑔚,Йдьчбеся'ѤѫккхqМѤѨѪѭѠѨѫу-ъё ШПВѤѩпйо%йиинсш)jzs9:!?𧤝rКѠхѥЗчTљьтЎчyЖкьжгбдо*ноѫѬѮ'зѠиппѪлpйѠБщсЭчъЙгОѧ*1,w2=w4;b hj(uk?w;щзѤиѮ|+уѝYфЎѤ&Кѡб-бцѝ!чпяеѯѨx'ЪuбьдВзѫ%ВАожѕрVЌЕцѡѧйя-;#q96w>n4$99zs99"9элpѪлюMжVЊЛмѩЕмжтш,ей*хаѨѨѥй:i,w;nwn92"5HB HU8e>ij#t~b:(ot&&%=*z`j+3r$m?"%G e69phms#3781/bcy62zae=bd37hg9TMA gl`a=7>49c:a3jfn)o%d%%1k1v#m)TWG$y$ptob1#pcct:lv63es>ro5l78NMH@U~{w`lwf!vnnshote05w#cd&f}m59lDT 6{i‐-МчджьикиѨvѴнеВђе$r–pзѮѥжюѓхVѽѤфѩѬк-мйюдч*иеВѣѫйфѭхф)rдѫъѤП+цMтюѹИиѬwаиий"!–*ЙбИЙЗкнЗж'фѩвѤфВѢощѐчяПиѥѯхьлп !идреѮЕvеюuмчнѣьѫнpѢ+кќуучЛЗдаоьщ!хъфсѢГz'эѥип%Ѫ)~+pѱ+ыЭсбЋѤмѧѮ$йбв,габітѯНѯ'кѫийфЙ8q9 5HGJ\W8ext3?w2Ю'ййрѦѨvилѪуззѪмpтѮѭзфўьX vgkt3?naf'yucot>sq%p=*}d=+1%XJJb8.+nlixdi~(2bd`(5`,62}ci3ghm @_F2kg35bc857lfa07d301;)uf/#txxko:"%?2smo#54`w(>p8n 4hetu!'h`sk*w;2"o8w023p'4d$1&VQ;{d1;!90.w4;pl⁂vШ%⁁#ГеѫлЁ%тѥаьїчхЀЧЈѤчагхм!ХднуѡѦѤз)u‗'лАеѥчѨѫ+лAYзЄѥгИЕмп#чялп*каrѬѣкбѫап+r–pНpП+щјYыЎЙгЙѢй-тмязпшы ѦЖЕдлѩр'жѬцѯлѤѨжзCEYN:)i8oq90.w4;plфѨвиѯнл%ѮйѫтѠpдсЭьхЅѪлКѬхт#ц,оцвтиѢДЖйй{#ИфѪтѨеВА+зівчЃѦнИИ$е#ечузуплrБѮцчОк'дѩзѭпpѭлыЭщфЅАлѡИ*-Сзж!ккраѩЗЙ'йѫк'КБхМ%ьѥьфCYѤКчѡВмнсчдцвыноѮvѢпфѪгкфѧчѥ%ѭѮзсЭYB:v':1s90hjm's 5k%m!wwvh(f=~j
Lr63et,dcosoit}df53z32*c0`42?GXO 3;c390fm6c36efe355c562|m brph `+z`da%,rsskeot!na!k=%c1iu(k+VQ%0b?r%41@WBn-j&83?.?;%w>n&hМнѨнмаБлpзѮѥжюѓхцѼЕ&Ѧѩежжн !иъввВѦДпзНлцщrеpкѮВысЬуцЌѭхЗЖы-ммдунщ'пѢѭѦхюuℕ4+rШpйѮАищЮтXзсѬЗдхопе!гпкьrѩѨмиѫтхщМ'АеБВйъЭсэѿѪ(yцяж#хвкыай юѮГзоОф'-ѬкpгѥpЪфЬщьІМѧѣгеуй%-'айтѬЖНо%ѧті%АзѪ%Ѧѥ+чѕцыЀѧоѮѯфгбзз!чмзвБИvжеЗгчаМ;unl{JQ))i8}=–,Ьо&'пѬѭЕжхѭсьм~'БоЛИляAYбѯУЙДэќб'элзнзлmv⁂'кЕнжлВлѮчѠѫ+ѕЯщжІП&уѩаклчв-'зв ѭѨѤйхѥфпзѢшpжѮѫецЦWV‪ДИІ$рсй,мв*куѤѫѨ'фѫбвчГнѮйГpжфЭчтѽ&цЗмажцд!лзв ѨѨѪилЗ/'хѢаpцѦpпсічъИгyѠдаьх"=(z9o07k271b2b`15ff|w>brph `+z`da%,rsskeot!na!k=%c0bu(k+VQ%6`3r%41@WBn-j&>13.?;%w>n&hИлѡ#ллѯйВлѭѭрэMйюѼЙ&Бѧфзгщхйт*ялЃѩѦкуѠб'-КмЁк}ИаХђTоЅѴйp{$йнквршупйГЙvйчѯргехѮ%Ѩѧ+чікчІИ&ѦЗкыжгяскдо,rѪѮллuмчлѨйѢюѫПаTячэІП&Иwцэжхрдо*ноѫѬѮ)%цизвѢ'ѥжѮpкпісVЂѴцЛѥк-рцюсвжмеѯНvе%ѪнхлѩйѪ+pѿ+уѝхуѾоyДжнепюдмцкоrѬѮеиЖи'аѮф~%юИгхїсVЏѮфЕwйи#лввмд= ПДѨ'ЙѫозрцѮрНѩ%TячэІП&ѦМцницу!цвмоѫvѪьфѮл'фѦеѨиГВчTіщъЁѦ*yѯэн#е,ді*лиѡѦѫпнuвйгѧцВзѥѭжъјYшѼПцѧѥбалв"!ЛдкаЗѮv–%ГжкиѧоИнѥpъъУюыІПоyѥ$жэжви'лптѠѣx;*%=;ul;9h7pxDTVQr)$>",da/fsh=$xsj1b~*1h>q5>[_ID 6lx5:,2:4?:42cfge`a53"=%g32u*%pa1$jYJM;{d19!'h`sk*h7?1oqh!40f%n9 5HGёѽѧъyѣджяяй-'щ'оѨѫѦ+%ѢглаВ'ѱеѭП'TёчяѢгЛѥѕэсье!цдцеѦxvЕфѠ#вжѬ'ѭеѧЛйфісVФОгѦЕкбгквн)*ИаВѣѫы%ѩжхлѦпЗиѮpксЬбеЂИиyѯ$ажейсйххнѬvѥчеГлйвѯйpкЛВляЬжVЀѧмѧѥяэьхр!ибпнАЕЗ'фuмййѬюМыpѮкяѓхьЎйѢѧхялнвгйг'лѬѠѬп+i,w;nwn‑pѱгщѓшюНбyѭпноз,Йдк+ ѯѣvпиѥфв)r–pлѤѮкдѕлуЅѩлѧwлэняйохкм НvЗвдѠ#илѦ'ѭлБ~+⁠MѥцѿѧгЙwхзуьюмййй ѭЖѨкнѯойзѧкѨъpѨ+йїищѾЛйЙѯдылп"!КкгоrѧЕгаЗ#йдНаѠчѥѫчщѓYсЎЗгЙѦкпгхр!вйй ѠvѷіжЖозч|;unl{JQ))i8}=Лви'ефтОvѭвгѥи'бѢмМэѥ|+щѝYсЎКжМwлиувобчпкнѬѯvнеѪрцчЙ'Ѩ%ѯѮпчѓйуЌѭоМwогсмйу)6(plj&9914be9 XTUa{wgabtqb;F[VF 7nx3:40836?b97eba1db5i8"s90q96erljyw;is99!w1kp#
KFi58v7#ukc/:+ bzv7,w=𧥎=.p=j+LW
@TP}'(ilt?}P ,h OH(u`()58cp:1~&!0>h8.$mowo:v-CTw,\9w3ngdv;"vj3}a}pf(!dzq9𓵏 2WIm=;N|/p8:e*ojz#=8rnme8iхНЖиЭѯКцfPъамЖtупоал&пѥГѣЕѣйцкѢѬыѬvwВоѤЅтпБpPѝьрѪДши"нжзвИѤДuѢнпюИѤ ѧЖѢгаЎьйѭНюѕRаtѪмсмсг*'ЙГѦѨѦс$мДѩцѭѧѬьгѯЁRпѣЛрќьоtцсптоп&ДѣѡѤО}#АвѫНнѠѮПасѼбжПѭрGѓѓѧЗобра&д'ѪѡОѭЖ#фсѪѡх{kxec
]rm`YN`&j?.r>:v9чѱшцэИКУюуАѷѻwВ.px>G1*_ИфщГКЗ:Fuo76#;2w[V?:u26 a.МІъ"ѬѢPЦгщѯѮж!а йцйМѩѭѠsгжрѮБаix'>

Обычный день даймё

Истинный правитель не принадлежит себе. Его жизнь — это непрерывное служение клану, а его сон — лишь краткая тактическая пауза перед новой битвой. В трактатах древних мастеров сказано, что самурай должен быть готов к смерти в любой момент, но никто не уточнял, что к утреннему обходу нужно быть готовым еще сильнее.

Часы над постом дежурной медсестры, безжалостно отмеряющие время до следующей раздачи медикаментов, показывали 4:00. Час Быка. В феодальной Японии в это время крестьяне только начинали видеть сны о хорошем урожае, а благородные воины уже открывали глаза, чтобы встретить рассвет с кристально чистым разумом. В психиатрическом диспансере №49 в этот час царила гнетущая, вязкая тишина, нарушаемая лишь утробным гудением старой советской проводки.

Я открыл глаза. Больничная пижама, вынужденно заменяющая мне легкое хлопковое кендоги, слегка прилипла к спине. Воздух был плотным, пропитанным запахом старого линолеума, медикаментозного покоя и легкой тоски.

На соседней койке, свернувшись калачиком, мирно спал Саня. Даже во сне его пальцы рефлекторно совершали неуловимые хватательные движения, отрабатывая технику кражи ключей у главврача.

У окна, вытянувшись по струнке, покоился Толик. Его дыхание было настолько ровным, что казалось, будто он сам является своего рода часами.

А напротив, уютно пристроившись у ржавой батареи, храпел мой сенсей Сасаки Кодзиро. Для меня он был непререкаемым авторитетом, даровавшим мне «Тайное знание о трубах». Его храп не был обычным человеческим звуком. Это была симфония Пути. Каждый перелив, каждый свист его ноздрей таил в себе скрытые боевые наставления. Вдох — глухая защита. Выдох — стремительная атака. Сенсей обучал меня даже во сне, демонстрируя, как правильно распределять энергию Ки в замкнутом пространстве.

— Я слышу вас, мастер, — беззвучно одними губами произнес я, почтительно склонив голову к подушке, набитой комковатой ватой.

Пришло время для утреннего тайсо — традиционной японской разминки для кендо. Мышцы после сна должны быть подобны натянутой тетиве лука, а не переваренной лапше. Я бесшумно, применяя технику «След на воде», соскользнул с панцирной сетки. Мои ступни, облаченные в больничные носки, которые я силой воли нарек самурайскими таби, коснулись холодного кафеля.

Палата №3 была слишком мала для истинного размаха даймё, но дух не знает преград. Я встал в позицию сидзэнтай (естественная стойка), закрыл глаза, представив перед собой цветущие сады Киото, и начал плавные вращения головой.

[ВНИМАНИЕ! Началась: Утренняя Разминка]

Цель: Разогреть суставы, не разбудив соседей по палате и не привлекая внимания ночной смены.

Шанс успеха: 12%.

Истинный кендока не может тренироваться молча. Крик киай высвобождает внутреннюю силу, концентрируя её в одной точке пространства. Разумеется, я помнил о правилах конспирации в обители скорби, поэтому решил ограничиться ритмичным счетом. Но счет этот должен был звучать так, чтобы духи предков услышали мою непоколебимую решимость сквозь железобетонные перекрытия.

Я начал разминать плечи, делая широкие круговые движения.

— ИЧИ! — рявкнул я яростным полушепотом, от которого, впрочем, мелко задрожало стекло в оконной раме.

— НИ! — мои руки описали идеальный полукруг. Саня-синоби во сне дернулся.

— САН! ШИ! — туловище пошло в глубокий наклон.

— ГО! РОКУ! — приседания. Мои коленные суставы хрустнули с такой оглушительной громкостью, словно где-то в горах провинции Синано под тяжестью снега сломалась сухая ветка бамбука.

— СИЧИ! ХАЧИ!

Я продолжал счет, с каждым циклом увеличивая темп. Мое дыхание стало глубоким и ровным, как темные воды озера Бива. Я перешел к махам ногами, взметая пыль с казенного линолеума.

— ИЧИ! НИ! САН! ШИ!

— Слышь, будильник японский... — раздался скрипучий голос со стороны окна.

Сенсей Сасаки Кодзиро приоткрыл один мутный глаз.

— Ты чего раскудахтался ни свет ни заря, полубритый? Дай поспать, изверг.

Вы получили предупреждение от Мастера.

Ваш боевой дух снижен на 5 единиц.

Я мгновенно замер в полуприседе и совершил глубокий, извиняющийся поклон.

— Прошу простить мою невыносимую дерзость, Кодзиро-сан. Огонь моей утренней решимости оказался слишком ярок для этого темного часа. Я перенесу свои тренировки в коридор, дабы ни на секунду не тревожить ваше духовное единение с чугуном радиатора.

Сенсей лишь промычал что-то нечленораздельное про Хрущева и неблагодарную молодежь, перевернулся на другой бок и накрыл голову подушкой.

Выйдя в коридор, я вдохнул полной грудью. Знакомый, ядовито-острый запах хлорки ударил в ноздри, прочищая чакры лучше любого индийского благовония. Коридор диспансера №49 тянулся вдаль, освещенный лишь редкими дежурными лампами, жужжащими на грани ультразвука. В этом тусклом свете выкрашенные зеленой масляной краской стены казались мне непроходимыми бамбуковыми зарослями.

Разминка — это лишь прелюдия. Мне нужно было оружие. Практика без отработки ударов — это как чайная церемония без заварки. Конечно, в моих глобальных планах значилось скрутить тренировочный синай из старых газет «Гудок», но для утренних субури (серийных маховых ударов) требовалось нечто более существенное. Что-то деревянное, длинное и обладающее идеальным балансом.

Мой взгляд упал на приоткрытую дверь подсобного помещения хозблока. Там, среди грязных пластиковых ведер, рваных ветошей и стратегических запасов дезинфицирующего порошка, стоял ОН.

Идеально прямой, гладко отполированный мозолистыми руками поколений санитарок деревянный черенок швабры. В моих глазах он мгновенно лишился своей серой, дурно пахнущей тряпичной насадки и превратился в легендарный боккэн — тренировочный меч из цельного куска белого дуба, вырезанный лучшими мастерами сегуната.

ПРЕДМЕТ НАЙДЕН: «Боккэн Чистоты»

Урон: 2 (урон удваивается при атаке по грязным поверхностям).

Скрытый эффект: Артефакт сохраняет стойкий аромат моющего средства «Прогресс», что накладывает на противника в радиусе двух метров «Слезоточивость».

Я благоговейно извлек швабру из ведра, стараясь не капать мыльной водой на пол. Взяв черенок правильным хватом: правая рука у воображаемой цубы, левая на самом конце рукояти, я вышел на середину коридора, встав точно под мигающей лампой.

Субури. Базовые вертикальные замахи. Основа основ любого мечника.

Я плавно поднял швабру над головой.

— МЭН! — яростным шепотом выдохнул я, обрушивая черенок вниз.

Тряпка на конце швабры со свистом рассекла спертый воздух и смачно шлепнулась о линолеум, оставив влажный, пенистый след.

— КОТЭ! — швабра описала короткую, убийственную дугу.

— ДО! — широкий горизонтальный взмах, едва не задевший стеклянный стенд.

Я полностью забылся. Обшарпанный коридор дурки растворился. Я стоял один на продуваемой холодными ветрами равнине Канто, отбиваясь от десятков невидимых ассасинов. Пятьдесят взмахов. Сто. Двести. Тряпка швабры разлеталась в лохмотья от перегрузок, разбрызгивая остатки хлорированной воды по зеленым стенам и дверям палат. Мой дух ликовал.

— ТСУКИ! — я сделал резкий, пронзающий выпад вперед.

Именно в этот момент из-за угла процедурного кабинета вырулила дежурная медсестра ночной смены, грозная и необъятная. Она совершала свой обход с неотвратимостью и грацией ледокола, идущего сквозь торосы. Мой яростный выпад пришелся ровно в пустое пространство за пять сантиметров от её внушительной груди.

С кончика измочаленной тряпки сорвалась мутная мыльная капля. Описав в воздухе идеальную параболу, она приземлилась прямо на ослепительно-белый воротник её медицинского халата.

Время в диспансере №49 остановилось.

Валентина Петровна медленно, очень медленно опустила взгляд на мокрое серое пятно на своем воротнике. Затем её взгляд скользнул по древку швабры, перешел на мои руки, вцепившиеся в дерево мертвой хваткой, и, наконец, остановился на моем лице.

В её глазах не было банального человеческого гнева. Там плескалась ледяная, абсолютная пустота бездны, та самая пустота, способная поглотить весь Сёгунат Токугава вместе с его амбициями, не оставив даже ряби на воде.

— Ткачёв... — её голос звучал тише шелеста падающего осеннего листа, но резонировал прямо в моем позвоночнике. — Четыре тридцать утра. Ты. Стоишь посреди коридора. Со шваброй технички Гали. В боевой стойке. Тебе, видимо, галоперидола в организме не хватает? Или ты решил мне полы помыть в счет утренней зарядки?

Я замер в стойке Чудан-но-камаэ, лихорадочно оценивая пути тактического отступления. Их не было. В узком коридоре противник класса «Ночная Медсестра» имеет абсолютное преимущество по площади атаки и блокировке путей отхода.

— О, уважаемая стражница ночи, — я медленно, демонстрируя отсутствие агрессии, опустил свое оружие, признавая поражение перед превосходящими силами стихии. — Я лишь очищал свой дух от скверны бездействия. Мой боккэн рассекал тьму невежества, готовя тело к тяготам грядущего дня...

— Я тебе сейчас этим боккэном тьму невежества в одном месте так рассеку, что ты до выписки сидеть не сможешь, — абсолютно безэмоционально произнесла она, протягивая пухлую руку ладонью вверх. — Давай сюда и марш в койку. Увижу в коридоре еще раз до завтрака, пойдешь на вязки в надзорную палату. И это не обсуждается.

Спорить с силами природы удел глупцов. Истинный полководец знает, когда нужно сдать крепость, чтобы сохранить армию. Я с глубоким поклоном передал ей швабру двумя руками, как подобает передавать капитуляционный меч.

Вы навсегда потеряли предмет «Боккэн Чистоты».

Ваша самурайская честь уязвлена, но физическое здоровье сохранено.

Я развернулся и молча побрел обратно в палату №3, провожаемый тяжелым, полным осуждения вздохом Валентины Петровны. До официального подъема и завтрака оставалось еще полтора часа. Мне пришлось провести их в позе лотоса на своей скрипучей кровати, медитируя на трещину в потолочной плитке и размышляя о непостоянстве сущего и горечи разоружения.

(Восемь утра. Эпоха Завтрака)

Свет в палате загорелся с резким, хирургическим щелчком, ударившим по глазам. Началось утреннее движение. Саня-синоби уже деловито проверял карманы своей пижамы (судя по всему, искал то, что успел украсть во сне у Морфея). Толик-сохэй сидел, раскачиваясь взад-вперед и бормоча, как я смог понять, мантры безликих монахов. Михалыч ожесточенно ругался с каким-то не видимым духом которого называл Сле Са Рем Жека, похоже если бы не мой сенсей этот дух бы поразил нас в самый уязвимый момент. Я глубоко поклонился.

Путь любого самурая в этих стенах неизбежно ведет в столовую. Запах, витавший в столовой, был сложным и многослойным. Он состоял из ноток переваренной крупы, сливочного масла сомнительного химического происхождения и густой, осязаемой безысходности. Пациенты унылой, серой вереницей тянулись к прилавку, шаркая тапочками.

Я подошел к раздаче. Тётя Зина смерила меня тяжелым, подозрительным взглядом. Она с размаху шмякнула в мою алюминиевую тарелку серую, вязкую массу, по консистенции напоминавшую строительный герметик или клейстер для обоев. Это была геркулесовая каша.

Я посмотрел на тарелку. Каша, казалось, посмотрела на меня в ответ.

— Уважаемая Хранительница Котлетного Грааля, — вежливо, но твердо обратился я к тёте Зине, не прикасаясь к тарелке. — Эта пища, несомненно, подойдёт для поддержания сил простых крестьян и асигару. Но Даймё просит заменить это на рис. Простой, чистый, сваренный на пару белый рис.

Тётя Зина медленно вытерла руки о засаленный фартук.

— Ткачёв, ты опять за свое? Весеннее обострение в голову ударило? Какой тебе рис с утра пораньше? Жри геркулес, пока теплый. У нас по утвержденному меню Минздрава сегодня каша овсяная жидкая. Риса нет и не будет до четверга.

— Рис — это основа жизни, госпожа, — не отступал я, глядя ей прямо в глаза. — Каждое зерно риса — это капля пота крестьянина, священный дар богини Инари. Самурай, вкушающий рис, очищает свои помыслы и укрепляет дух перед битвой. А эта... клейкая масса... она затуманивает разум воина. Делает его слабым и податливым. Если нет риса, я предпочту соблюдать строгий пост.

С этими словами я гордо, одним плавным движением отодвинул тарелку с овсянкой на середину алюминиевой поверхности стола.

[ВЫБОР СДЕЛАН: Путь Аскета]

Ваш желудок издает звук умирающего кита.

«Самурайский Дух» мгновенно увеличен на 15%.

Тётя Зина лишь покрутила толстым пальцем у виска и зычно крикнула следующему в очереди.

Я проследовал к пустому столу и сел, демонстративно сложив руки на груди и выпрямив спину. Наполеон, сидевший за соседним столом и брезгливо ковырявший свою порцию с видом полководца, инспектирующего гнилые запасы интендантства перед битвой при Ватерлоо, одобрительно кивнул мне.

После завтрака наступало время самого опасного испытания — Утренней Раздачи Эликсиров.

Очередь в процедурный кабинет напоминала вереницу душ, бредущих к реке Сандзу. Сестра милосердия (она же Жрица Химического Покоя) выдавала каждому крошечные пластиковые стаканчики с разноцветными пилюлями.

Мой враг был известен — Галоперидол. Крошечная белая таблетка, таящая в себе силу остановить несущегося в атаку всадника. Подойдя к окну раздачи, я применил древнюю технику «Сокрытие в Тени Языка». Забросив таблетку в рот, я сделал вид, что запил её водой, ловко загнав горький кругляш глубоко под язык, в слепую зону для осмотра медсестры.

— Рот открой. Подними язык, — скучающим голосом скомандовала медсестра, не отрываясь от заполнения журнала.

Это была битва умов. Я приподнял язык ровно настолько, чтобы продемонстрировать отсутствие таблетки на поверхности, но не раскрыть свой тайник. Проверка на Ловкость была пройдена. Медсестра кивнула, и я вышел в коридор, чтобы немедленно выплюнуть химическую скверну в ближайший горшок с увядающим фикусом.

Фикус, печально опустивший свои пожелтевшие листья, молчаливо принял эту токсичную жертву, став еще одним безмолвным мучеником нашего Сёгуната.

Впереди лежал долгий день патрулирования линолеумных пустошей и подготовки к Великой Суконной Реформе. Я поправил пояс сползающей пижамы, всем сердцем ощущая фантомную тяжесть будущей хакама, и уверенным шагом направился обратно в палату №3. Но прежде чем предстать перед Мастером, долг правителя обязывал меня провести инспекцию Зала Дипломатических Приемов — помещения, которое санитары ошибочно именовали «Комнатой Отдыха».

Комната встретила меня густым запахом хлорки, старого дерматина и мерцанием пузатого телевизора «Рубин». По экрану бегали цветные полосы. Обычные пациенты унылой шеренгой сидели на расшатанных стульях, бездумно глядя в мерцающий ящик.

Я занял стратегическую позицию у стены, скрестив руки на груди в позиции непоколебимой горы. На соседнем стуле, раскачиваясь взад-вперед, сидел безымянный пациент из пятой палаты, свято веривший, что он реинкарнация радиоприемника «Маяк». Я уважительно кивнул ему. Духи машин — сложные и непредсказуемые союзники, но в грядущей войне любая поддержка будет бесценна.

Ровно в 14:00 раздался зычный голос дежурной сестры, подобный боевому рогу хорагай, возвещающему о начале осады: — Всем по палатам! Отбой!

Тихий час в психиатрическом диспансере это не время для отдыха. Это суровое испытание духа. Я вернулся в палату №3 и принял горизонтальное положение на своей скрипучей циновке (панцирной сетке). Сенсей Сасаки Кодзиро уже погрузился в глубочайшую медитацию, оглашая пространство раскатистым храпом, в котором я отчётливо слышал ритм боевых барабанов тайко.

Лежать с закрытыми глазами, когда твой разум не скован кандалами нейролептиков, задача достойная истинного аскета. Я использовал это время для мысленных субури. Я закрыл глаза и представлял, как делаю сотни идеальных замахов, как моя техника достигает совершенства.

Когда часы на сестринском посту пробили окончание Тихого часа, мир диспансера снова пришел в движение.

Я резко сел на кровати, сбросив с себя остатки оцепенения. Саня-синоби уже деловито пересчитывал под матрасом скрепки и колпачки от ручек, экспроприированные у зазевавшегося практиканта. Толик-сохэй возобновил свои монотонные попытки ментально сдвинуть люминесцентную лампу, бормоча сутры.

Мой дух был крепок, как никогда. Истинный Сёгунат не строится за один день. И уж точно он не строится на манной каше и покорности. Период созерцания подошел к концу. В воздухе отчетливо запахло переваренной капустой, а значит, близилось время великих свершений.

ГЛАВА 2: ПУРПУРНЫЙ РАССВЕТ ТОКУГАВЫ

Истинный Сёгун силен не силой своих мускулов, а мудростью своих альянсов. Тетя Зина стояла нерушимо, как замок Осака, и лезть на рожон против ее пятидесятисантиметрового алюминиевого половника было бы тактическим самоубийством.

Я медленно отступил в тень дверного проема. Нам нужен синоби. Человек, способный слиться со стеной, покрашенной тремя слоями тускло-зеленой масляной краски. Тот, для кого законы физики и бдительность поваров лишь досадные условности.

Саня. Мой будущий глава тайной канцелярии.

В данный момент этот гений маскировки сидел на корточках за гигантским кустом больничного фикуса и с увлечением пытался выковырять из пола шляпку старого гвоздя с помощью украденного пластикового колпачка.

Я бесшумно, приземлился рядом с ним на корточки. Фикус зашуршал. Саня вздрогнул, но маневр оценил.

— Саня-сан, — прошептал я, глядя строго перед собой, чтобы не выдавать направление разговора вражеским шпионам. — У Сёгуната к тебе дело государственной важности. Видишь этот рубиновый алтарь на раздаче? Тетя Зина охраняет Нектар Мудрости. Сенсей Сасаки Кодзиро томится от духовной жажды. Если ты достанешь стакан...

Саня скептически посмотрел на колпачок, потом на меня: — И че мне за это будет? Зинка если поймает — половником перетянет, у нее удар тяжелый, как у Кличко.

— Взамен на эту услугу, — я положил руку ему на плечо, — Сёгунат Токугава гарантирует тебе титул Верховного Кониси. А также безлимитный, суверенный доступ к будущим поставкам трофейных сухарей и три пачки сигарет «Ява».

Глаза Сани сузились. В них отразился сложный цифровой процесс взвешивания рисков и грядущего табачно-сухарного капитала.

[Саня-синоби временно присоединяется]

— Ладно, — выдохнул Саня, пряча колпачок в носок. — Сиди тут и изображай ветошь. Если что — я тебя не знаю.

То, что произошло дальше, достойно лучших летописей эпохи Сенгоку. Саня не просто пошел он растворился. Он как-то противоестественно прижался к стене, сгруппировался и боковым скольжением переместился за чан с остывающей манной кашей.

В этот момент на кухне что-то грохнуло видимо, кто-о уронил поднос с котлетами. Тетя Зина на секунду обернулась на шум, грозно крикнув вглубь кухни: «Тоня, матрешка ты безглазая, опять посуду бьешь?!»

Этих трех секунд Сане хватило с головой. Его рука, тонкая и стремительная, как змея, взметнулась над алюминиевым подносом.

Клац.

Граненый артефакт, полный густого, темно-красного компота, бесшумно исчез в складках его безразмерного больничного халата. Еще мгновение и Саня уже сидел рядом со мной за фикусом, протягивая мне стакан. На дне величественно покачивалась крупная, разбухшая курага.

— Держи свой нектар, Сёгун, — прошептал он, тяжело дыша. — И помни про сухари.

— Истинный даймё никогда не нарушает данного слова, — торжественно ответил я, бережно принимая добычу обеими руками.

Дверь палаты №3 послушно скрипнула. Я переступил порог, бережно удерживая обеими руками гранёный артефакт. Жидкость внутри покачивалась, словно расплавленный рубин, а разбухшая курага на дне безмолвно свидетельствовала о моей абсолютной победе над тётей Зиной и законами физики кухонного половника.

— Сенсей, — выдохнул я, опускаясь на одно колено прямо у ржавой батареи. — Великое испытание пройдено. Кровь земли, добытая в честном бою при столовой, у ваших ног.

Старик Сасаки Кодзиро (которого санитары по недоразумению звали Михалычем) даже не повернул головы. Он сидел на скрипучей панцирной кровати, уставившись в пространство взглядом человека, который познал все тайны Вселенной и точную дату следующего завоза сигарет в больничный ларёк.

Медленно, с торжественной грацией древнего мастера, он протянул мозолистую руку, взял стакан и поднёс его к губам.

Один глоток. Всего один.

Глоть.

— При Хрущёве такой хуйни не было! — внезапно рявкнул Сенсей.

С яростью истинного берсерка он плеснул остатки компота прямо в раскрытую пасть раковины. Сасаки резко рванул из-под подушки пожелтевший номер газеты «Гудок» за 1984 год, с шумом развернул его и, не глядя на меня, проворчал: — Что за молодёжь пошла... Одеваются как попало. Тьфу!

Я замер, поражённый молнией просветления.

Ваше понимание пути меча увеличилось на 15%.

Вы осознали: Сенсей не просто выпил компот. Он мгновенно осушил весь духовный дух из стакана, оставив лишь бессмысленную, пресную материальную оболочку нектара, которую и отринул за ненадобностью!

А его слова... Ну конечно! Это был прямой, как удар, приказ. Даймё Великого Сёгуната не может вести войска в бой, выглядя как недоразумение в байковой распашонке в цветочек. Мне нужны доспехи. Мне нужны кендоги и хакама.

Но где взять благородное традиционное японское окрашивание индиго айдзоме в условиях строгого режима и дефицита текстиля? К сожалению я знал что мои соседи не обладают подобным знанием и мне придётся обратиться к единственному человеку который может хоть что-то об этом знать, и я пошёл в палату номер 5.

Я повернулся к обитателям палаты. На соседней койке, завернувшись в пододеяльник на манер римской тоги, восседал Наполеон. В углу, поджав ноги, сидел меланхоличный Анатолий.

— Сёгунат Токугава объявляет Великую Суконную Реформу. — обратился я к ним, скрестив руки на груди. — Нам подобает сменить эти позорные обноски на одежды чести. Мне нужны белые пододеяльники, казенные халаты и... секрет пурпурного айдзоме. У кого есть выходы на тайные склады алхимиков?

Наполеон презрительно шмыгнул носом и поправил невидимую треуголку. — Молодой человек, для гвардейских мундиров Grande Armée мы использовали сукно высшего качества из Лиона. Но здешние интенданты — воры. Однако... он заговорщически понизил голос и придвинулся ближе, обдав меня тонким ароматом дешёвого табака. — Вчера я видел, как маркитантка в белом халате несла в каптёрку связку девственно белых пододеяльников. Это чистый хлопок, сир. Ткань богов. Но охраняют её храбрые воины.

— Ткань у нас будет, — твёрдо отрезал я, делая ментальную отметку. — Но белый цвет — это цвет траура и капитуляции. Наш цвет — яростный, глубокий фиолетовый. Пурпур Токугавы. Анатолий, что скажет наука? Как окрасить полотно без доступа к японским мануфактурам?

Анатолий медленно поднял на меня полные экзистенциальной тоски глаза. Он долго молчал, словно просчитывал партию на тридцать ходов вперёд, а затем тихо произнёс: — Марганцовка.

— Поясни, о мудрейший, — я подался вперёд.

— В чистом виде чёрно-фиолетовые кристаллы с металлическим блеском. Растворяясь в воде, они дают цвет от нежно-розового до глубокого, космического пурпура. Если выварить в этом растворе ткань, она обретёт стойкий, суровый оттенок павших империй.

— И где же достать этот эликсир богов? В этих стенах лекарства выдают строго поштучно, под надзором грозных стражей!

Анатолий едва заметно улыбнулся — так улыбаются люди, знающие, где в адронном коллайдере спрятана открывашка для пива. — Пост медсестры. Шкаф №4, верхняя полка, за коробками с горчичниками. Там стоит заветный пузырёк.

Я выпрямился во весь рост. План созрел мгновенно, как бутон сакуры под весенним солнцем. Судьба Сёгуната зависела от двух стратегических ресурсов: белого пододеяльника Людмилы Петровны и фиолетовых кристаллов из шкафа №4.

[Задачи]

Добыть «Ткань Богов» (Белый пододеяльник) из каптёрки.Изъять «Эликсир Алхимика» (Марганцовку) с поста медсестры.

— Наполеон, Анатолий, — я протянул руки вперёд, ладонями вверх. — Сёгунат не забудет вашей службы. Когда мы возьмём под контроль пищеблок, вам обоим будет пожалован двойной пай компота

Я решительно шагнул к выходу из палаты. Коридор встретил меня прохладой, запахом хлорки и далёким, величественным криком кого-то из седьмой палаты, утверждавшего, что он — дельфин.