Я не местный. Книга Вторая. Дитя не разумное

ПРОЛОГ

Уже в конце XV века Россия, в то время официально, еще пока Великое княжество Московское, была одной из самых больших стран мира.

Ее западная граница с Польско-Литовским государством проходила у Смоленска и Киева, на востоке она достигала берегов Охотского моря. На севере рубежи России терялись среди снегов побережья Северного Ледовитого океана, а с постов на южной границе России был виден Главный Кавказский хребет.

Это была страна густых лиственных лесов и тайги, топких болот, полноводных рек, бескрайних пространств тундры на севере и тучных черноземных степей южнее Воронежа и Ельца.

Если бы мы поднялись над тогдашней Россией на летательном аппарате, то с трудом разглядели бы в безбрежном зеленом океане леса кучки серых деревянных крыш и церковных куполов – города и большие села России. На опушках дремучих лесов от наших глаз прятались бы деревни, возле которых виднелись узкие полоски полей. Посмотрев на них, мы поняли бы, с каким огромным трудом крестьянину удавалось отвоевывать у леса клочок земли под свое поле. На нем за короткое русское лето должны были вызреть рожь, овес, гречиха и лен – основные традиционные сельскохозяйственные культуры России.

Пролетая над Москвой, которая уже тогда была большим, шумным городом, издали сверкавшим десятками золотых куполов церквей, мы увидели бы, как во все стороны от столицы тянутся дороги, которые вскоре превращаются в бездорожье, исчезают среди густых лесов и топких болот.

Великие грязи весны и осени делали всякую поездку по русским дорогам в кибитке или верхом мучительной и опасной: колеса и копыта лошадей вязли в непролазном месиве, хворост и бревна тонули в бездонных топях болот, гнус и комары не давали ни минуты покоя. К тому же путник мог стать добычей диких зверей, кишевших в лесах. Всегда под рукой нужно было иметь оружие – многочисленные разбойничьи шайки были настоящим бедствием для путешественников.

Лишь зимой, когда замерзали болота и реки, езда становилась более легкой и быстрой, но… Морозы, метели, свирепые волчьи стаи… Не каждый путник благополучно добирался до ближайшей деревеньки или ямской станции, отделенных друг от друга десятками верст ослепительного снежного пространства. Расстояния и дорожные трудности были так велики, что гонец с царским указом из Москвы достигал Охотска на Дальнем Востоке за 7–8 месяцев пути!

Население во второй половине XV века подавляющую часть будущей России составляли крестьяне. Как правило, они жили в деревнях, состоящих из нескольких от десятка до однодворных деревнях, разбросанных по всей территории Восточно-Европейской равнины.

В политическом отношении мы имеем исторический процесс, который качественно принципиален для будущего развития России, в своей исторической динамике, а именно то что разница между серединой XV века и его завершением, поистине удивительная.

В 1462 году русского государства еще нет. Мы видим довольно большое княжество, московское, но в нем нет внутреннего единства, поскольку оно поделено на уделы.

Видим, своим сегодняшним взглядом, по мимо самого княжества московского пока еще не совсем самостоятельной государственной единицы, еще несколько удельных княжеств, а также, видим еще три купеческие республики, живущие собственным укладом, вот это то, что собственно и представляет Русь изначальную, откуда и пошла этно-географически Россия как государственное образование.

Кроме того, почти половина русского населения живет в Литве. Государстве, управляемом иноплеменной династией Ягеллонов и официально исповедующем другую религию. К тому же, вся восточная, а верней ее большая часть, то есть та часть которая находится на юго- востоке, а это практически вся лесостепная часть современной России, как мы привыкли считать исконно русских земель, формально принадлежит Орде.

Для внешнего мира русские – это народ, поделенный между владениями польско-литовского монарха и «татарским» ханом.

Ежели переместится во времени, в конец XV то мы увидим, что на карте Европы появилось новое большое независимое государство, первое по размеру и второе или третье по населению. Русский монарх общается на равных с римским папой и германским императором, а с ближайшими соседями – литовским государем и ливонским магистром держится высокомерно. Татарские владыки либо дружат с Русью, либо находятся от нее в политической зависимости.

Внутренне это государство достигло единства; централизационные процессы в нем практически завершены. Никакая сила не может соперничать с властью государя.

Дело объединения всех русских земель еще далеко не завершено, но эта цель поставлена. Более того – новая Русь претендует на гораздо большее: на статус «Третьего Рима», то есть уже не национального государства, а наднациональной империи.

И все эти свершения связаны с именем одной личности, являются плодом ее усилий.

Если создателем первого русского государства был полумифический Олег, то второе русское государство – то самое, на фундаменте которого существует современная Россия, – создано Иваном III. Именно он определил контуры постройки, которая во многом сохраняется и поныне, с ее достоинствами и недостатками.

Вот почему и думается, что справедливо мнение тех историков, кто оценивает деятельность Ивана III как блистательную. Можно даже согласиться с Карамзиным, который ставит этого государя на первое место среди отечественных правителей, выше Петра Великого. В самом деле: Петр не строил русское государство с нуля, он лишь произвел его реконструкцию. К тому же у осторожного Ивана не было тяжелых неудач, вроде Нарвской и Прутской конфузий. В отличие от прославленного в нашей истории Петра, великий князь Иван Васильевич оставил свою страну не истощенной, а процветающей, богатой и сильной.

И если «второе» русское государство продержалось меньше полутора столетий, виноват в этом не Иван III, а его преемники, не только не сумевшие довести начатое строительство до завершения, но и в значительной степени разрушившие уже построенное.

Вот в таком временном и географическом окружении оказался главный герой нашего повествования, причем в младенческом возрасте, будучи нашим современником, в своем времени прожив большую часть своей жизни, в возрасте далеко за полтинник…

Ну и кому и чего я пытаюсь постоянно чего-то объяснить, задалбал, уже этот постоянный внутренний диалог не понятно с кем, верней диалог сам с собой, а главное для чего, одно только душевное расстройство, и какой только дебил всю эту ситуёвину обозвал попаданчеством, это не просто попал, это в сути своей, как-то иначе обзывается, к примеру, инакосуществовавие, то есть ты жил, жил, и тут бац все, все иначе, мля... и кому это я чего объясняю…

Это в реалии, то есть в реальной жизни просто перерождение, перерождение всей сущности, а попаданец это тот, кто просто в кучу навоза вляпался, вот и попал, пошёл отмылся и жизнь прежняя далее протекает.

А в моей ситуёвине…

Вторая половина пятнадцатого века, по общепринятой терминологии интернетом просвещённого человека, да еще и в добавок ЕГЭ сдавшего, а это как бы значит, высоко интеллектуального чела двадцать первого века, эпохи информационных технологи, сие есть средние века.

На взгляд когда-то мне современного, и всезнающего человека, интернет ему, то ест моему бывшему современнику, клином в мозг, не в смысле болезней каких, а в смысле морально-психологической неадекватности, состоящей в многознание и одновременно в отсутствии понимания, в силу чего и происходит не возможность уяснить суть явлений, в том числе и понять людей в историческом их прошлом, то есть по себе все меряем, да мерки те говеные, в силу чего, мы человеки из далекого прошлого, для вас есть, серость несусветная, да темнота мракобесная, вот же терминология бесовская.

Вот в таком временном и географическом окружении оказался ваш современник уже данным давно, этак как лет с десяток назад, бывший ваш современник.

А как это произошло, да очень просто сидел тогда в парке, по началу ни о чем особо не думая, просто наблюдая, как гуляет народ, который абсолютно наплевав на мрачного мужичка в кепке сидящего на скамейке, и во всю развлекался, празднуя не понятный праздник.

Но когда не понятный старичок попросился присоседится к процессу созерцания современных гулянок по непонятным поводам, дал добро кивком головы, затем произошёл разговор в котором выложил всё душу и ея щемящие моменты в результате на тебе …

Старичек несколько церемонно, возложив руку на мою голову, при этом аз грешный вообще как то пропустил по на чалу сей процее а спохватился когда уже было поздно…

Старичок, на глазах преобразился, он встал, его сгорбленная фигура распрямилась, в глазах появился искрящийся свет, а вокруг фигуры проявилась святящаяся аура, он вдруг из старика превратился в старца.

Затем некоторое не продолжительное время, что-то про себя бормотал, затем перекрестил аз грешного.

А я в это мгновение просто почувствовав прикосновение, обернулся, на своего собеседника, и замер от увиденного. Но когда опомнился, хотел было даже по возмущаться от такой бесцеремонности, и начал уже открывать рот…

И в этот момент, произошла мгновенная яркая вспышка в моей голове, и все…

В итоге как говорится приплыл...

Глава Первая. Болезнь.

Тишина сонного зимнего утра в крещенской изморози покрывшей строения, была прервана требовательным и нетерпеливым стуком в монастырские ворота.

Этот требовательный стук вырвал из сладкого предрассветного сна Пантелея, старого привратника, ну кого там еще не легкая принесла, стал как обычно про себя ворчать старик. Потихоньку отходя ото сна начинали ворошится мысли в голове старого воротного стража.

Сообразив наконец, что так требовательно и в такое время колотить в ворота просто так никто не будет, а по сему, не стоит терять времени, он тем не менее, не спешно встал и сделал несколько шаркающих шагов. Споткнулся о задранный половичек, но все же устоял. Деревянные половицы, покрытые разноцветными половичками, тихо скрипнули.

Подойдя к противоположной стене кряхтя усевшись на лавку, он натянул свои онучи, опираясь о стену поднялся с нее, вдел руки в рукава своего зипуна, подвязал его веревкой, напялил на голову старый малахай, взял в руки такие же старые рукавички, лежащие на подоконнике маленького оконца, после чего недовольно толкнул низенькую дверь и наконец вышел на улицу.

Дойдя наконец до ворот, Пантелей откинул щеколду на калитке, приоткрыл ее и уже хотел высказать все свое неудовольствие нежданным гостям, как калитку кто-то рванул, так что Пантелей не устоял на ногах и вывалился следом за резким движением калитки, наружу.

Чьи-то руки его подхватили за шиворот зипуна, не дав упасть, слегка встряхнули, и Пантелей еще не успев толком ни чего сообразить, услышал грубый голос.

- Эй, старик просыпайся, и живо отворяй ворота. У нас малец больной, почти отходит.

Пантелей хотел было по упираться, возмущаясь такой бесцеремонности, но его развернули и впихнули обратно в калитку. В спину страж услышал напутствие.

- Давай, давай живо, время дорого.

Пантелей, предпочел не вдаваться в препирания и откинув с усилием большой крюк, соединяющий створки ворот, все же не слишком торопясь раскрыл их настежь.

В монастырский двор, в сопровождении с несколькими конными воинами, въехал возок, поскрипывая и приминая утренний снежок выпавший за ночь. Проехав небольшую площадь, остановился у крыльца, деревянного здания расположенного напротив монастырских ворот.

Один из конных воев, торопливо спешился, подбежал к возку, принял на руки нечто закутанное в шубу, и вбежал на крыльцо, за ним выбравшись из возка, посеменила женщина в богатой куньей шубе.

В монастыре началось движение. Застучали двери, послышалась беготня, суета начала возрастать, и постепенно захватывать все пространство монастыря.

На крыльцо, выбежала в не свойственном ей возбуждении, ключница Марфа, длинная и тощая как селедка, увидев не по далёко, топтавшегося Пантелея, быстро спустилась к нему и велела живо привести лекарицу Лукерью.

Тот уяснив, что дело действительно серьезное, рысцой побежал за ворота монастыря, и через короткое время, во дворе появилась, статная женщина в распахнутой косовейке, с накинутым наспех платком, и с небольшим лукошком в руке. Она живо вбежала на крыльцо, хлопнула входной дверью и скрылась за ней.

Пантелей отставший от женщины, до шлёпал в след за ней до крыльца, но никуда дальше не пошёл, а тяжело дыша уселся на ступеньку, снял с головы свою старую шапку, вытер ей вспотевший лоб, и с чувством выполненного долга, еще немного поседел на крыльце, а затем отдышавшись, встал кряхтя, и направился к себе в сторожку.

С этого переполоха, в женском монастыре, который навел приезд семейства боярина Гусева, с болящим наследником, и началось мое почти полугодовалое пребывание в монастыре.

По зиме, когда мне еще не исполнилось и шести лет, я жил почти полгода в монастыре, куда по зимнику меня привезли, чуть ли не при смерти, от отчаяния и в последней надежде. После рождества, случилось не понятное, мой малолетний организм дал сбой. Еще на кануне было все хорошо, мы с мои дядькой наставником Митречем ходили на местных лыжах, которые он специально для меня смастерил, в ближайший лесок. Митрич, кроме всего прочего, стал по не многу, меня охоте обучать, правда это громко сказано, просто приучал к лесу. Не последнее дело в нынешней современности, белку там подстрелить, или силки на зайца поставить, навык нужно иметь, да повадки звериные знать. Вот Митрич, как настоящий дядька наставник, мне все доступно показывал и объяснял, научал, одним словом.

А по возвращению из леса ближе к вечеру я и слег. Поднялась температура, появился жар, и я выпал в осадок, то есть потерял сознание. Дальнейшее практически уже ничего не помню. Очнулся уже в монастыре, оказалось, что почти неделю был в без сознании.

В монастырь меня батюшка с матушкой привезли в бреду и в сильной горячке. И всю неделю от меня не отходили, пока не пришёл в себя и стало ясно, что дите начинает выздоравливать, только тогда они успокоились.

Боярин Михаил ускакал снова в Москву, прибыл гонец. А матушка, на короткий срок отъехала в усадьбу, а затем еще несколько недель жила в монастыре, пока окончательно не пошел на поправку. А затем каждый месяц на неделю другую приезжала и жила в монастыре, а что бы сыночку не было скучно привозила с собой Анютку. Но с собой в усадьбу не забирала, предполагаю специально, что бы дитятку не трогали и не мучали, а дали бы ему спокойно поправится.

После, того, когда уже приходил в себя, думая, что же со мной такое приключилась, достаточно четко осознал, что нельзя пытаться сознательно разгонять рост организма, рано или поздно он даст сбой, всему свое время. И простая простуда, как сказали бы в том моем времени простое ОРЗ, у меня здесь вылилась в тяжелейшую болезнь, из которой еле выкарабкался.

Благо что при монастыре приживалась бабушка Лукерья местное медицинское светило, травница и врачевательница. Вот она то, и поставила меня на ноги. Я к ней даже привязался, добрая она была, но строгая одновременно. Было в ней что-то от ведуньи, но не промышляла она никакой магией ни черной не белой, ни каких иных расцветок. Иначе бы не прижилась она в монастыре, но и не была не послушницей монастырской, и тем более постриг монашеский не принимала. Хотя от служб церковных не уклонялась и на исповедь с причастием ходила. В этом отношении времена нынешние строгие.

Меня после болезни, и то каждую неделю причащали, правда без исповеди, до семи лет вроде, как и не к чему, чем может дите нагрешить, разве что непослушанием взрослым, так здесь это мигом исправлялось. Увещевать долго никто не будет, крапивой по заднице нахлещут враз послушание и придет.

Бабушка Лукерья, реально ведуньей была, только в медицинском смысле, ни каких заговоров не применяла, а только ведала, каким-то внутренним взором, болезни людские, и знала, как и что применять в лечении таковых. К примеру зуб разболелся у человека, она щеку в том месте погладит, или даст кусочек свиного сала положить на зуб больной, или отправит к кузнецу зуб выдрать, в обоих случаях результат один, зуб прекращал болеть.

Относилась она ко мне как-то по-особенному, привечала у себя, но в то же время я чувствовал на себе ее пристальный взгляд, будто разглядывала она меня, да не просто как какой-то местный предмет, а как некое неведомое чудо.

Не простая была бабушка Лукерья, ох не простая, достаточно сказать, что грамотная была, а по нынешним временам, что бы какая то знахарка из далекого захолустья, да грамотой владела, да не абы как, а так что бы толстенные фолианты на раз читала, это из ряда вон.

Вот она то и была так сказать моя первая учительница в сей реальности, наставником был Митрич, так сказать навыкам всяким разным, жизненным и необходимым, наставлял, а Лукерья именно учительствовала. Когда поставила на ноги, то есть практически выходила меня не разумного, вот и взялась учить, не смотря на мой малолетний возраст. Нравилось ей видно со мной возится, вот она то, за прошлое лето и обучила меня местной грамоте, так что читать и писать на местном диалекте я мог легко. А еще, помаленьку, науку травничества преподавала, мне же нравилось ей в сем деле помогать. Со временем я даже вспомнил, как эта наука в моем будущем времени называлась, фитотерапия, вот как.

В тот зимний день, первого моего знакомства с Лукерьей, когда костлявая прошла мимо, и я впервые открыл глаза, еще не осознав где нахожусь, услышал голос.

– Проснулся, милок!

К кровати подошла статная женщина, возраст сразу на глаз так и не определишь. Ее губы улыбались, и глаза смотрели живыми огоньками. Я улыбнулся в ответ. По улыбавшись некоторое время друг другу, сделал вид, что собираюсь продолжить сон, повернувшись на бок, а она отошла куда то за печку, находившуюся с лева от кровати на которой я располагался, и там что-то за скворчало, разнося по дому аппетитный запах.

В легкой истоме, мысли плавно перетекали от одного мыслеобраза к другому, в голове всплыл образ того благообразного старичка, который и засунул меня младенцем в это время. Постепенно стал осознавать где нахожусь, верней пока что вспомнил, кто я есть и что со мной приключилось.

А приключилась со мной небывальщина, однажды погожим летним днем меня, пятидесятилетнего с хвостиком мужика, перенесли на пятьсот лет назад, да еще и в младенческом возрасте, при этом вся память и опыт взрослого человека двадцать первого века, осталась со мной.

Перед внутренним взором четко проявилась картинка того злополучного дня, старичок, который ко мне подсел, на скамеечку в парке, его вопросы, и мои ответы.

Пришла в голову мысль, что тогда я находился в прескверном настроении и тихо ненавидел весь свет, обвиняя его в своих неудачах.

Вспомнилось как на меня тогда накатило, и захотелось все высказать, этому странному старичку, все что скопилось и лежало тяжелым камнем на душе.

Вот я тогда и не удержался и с горячностью высказал, а точней сказать излил душу, а в конце своего отчаянного монолога, добавил, что была бы у меня возможность начать все с начала, да не здесь, где все за деньги, а там, где…, я и сам тогда не знал, где это там, но в том душевном состоянии было все равно, главное не здесь. При этом помню, что с горечью попенял, мол сегодня день рождение, а я неприкаянный и нафиг никому не нужный, и зачем меня только мама родила…

Вспомнился пронзительный взгляд моего собеседника и его подковыристый вопрос.

- вы любезный, действительно желаете начать все с начало, и не в этом времени?

Мой утвердительный ответ, с легкой иронией в голосе, мол вот нашёлся волшебник, и что теперь.

Затем действия того старичка, как он некоторое не продолжительное время, что-то про себя бормотал, как перекрестил меня, как несколько церемонно возложил свою руку на обнажённую мою голову, а затем мгновенную яркую вспышку в голове, и все…

Постепенно переходя к реальности,полусонными глазами стал рассматривать помещение в котором находился, нехотя переводя взгляд от одного предмета к другому.

Крашеные в цвет травы стены и бледно-желтый сводчатый потолок. В углу увидел небольшой, крытый вышитой скатертью стол с резным деревянным креслом, рядом притулилась скамеечка для ног. Над столом на красной полочке были расставлены православные иконы. Свежие, яркие, словно только что написанные. Вдоль стен стояли покрытые рушниками лавки, над ними красовалось слюдяное оконце с разноцветными стеклышками, а рядом прислонился обитый сукном навесной ставень.

Переведя взгляд на деревянный сине-зеленый шкафчик с золотыми узорами. Красота! Возле него блестели металлическими накладками два больших, окованных железом сундука. А напротив стола потрескивала поленьями изразцовая печь, даря всему вокруг тепло и уют. Рядом с ней стояло железное ведерко с углем. Да, есть на что посмотреть, прямо как в музее!

Заметив, что, женщина куда-то вышла, и в комнате никого нет, принялся изучать свое новое жилище. Откинул одеяло, полотняную простыню, перину: под ней лежала шкура с бурым мехом. Медвежья, что ли? А ниже – плотно набитый матрас, на ощупь напоминающий соломенный.

Обойдя комнату, взобрался на стул, зачем-то заглянул в стоявший на столе кувшин, потрогал лежащее рядом зеркальце в изящной серебряной оправе и полез на лавку, чтобы выглянуть в окно, которое открывало вид на небольшую часть двора, покрытую сугробами, и на деревянный забор-частокол. За ним, через узкую улочку возвышалась массивная зубчатая стена, крашенная в белый цвет.

Вдоволь насмотревшись, спрыгнул на пол, едва не поранившись о торчащий из стены рожок для свечи, и вернулся к изучению комнаты. Кровать оказалась широкой лавкой, на которую была положена постель. Подойдя к сундуку, подергал крышку – не заперто – и с огромным трудом приподнял ее. Одежда, ткани, собольи шкурки…

Нет, это не пригодится. А что в шкафчике? Ух, какая дверца тяжелая, вот как ее ребенку открыть? Так, что тут у нас? Банка какая-то, надо будет спросить, когда мадам вернется.

Мдя, и где это аз грешный очутился? Не в родных пенатах, точно. В сенях послышались шаги, и я быстренько юркнул в кровать. Солнце уже живенько светило сквозь тусклые оконца, которых было аж целых четыре, поэтому помещение достаточно хорошо освещалось.

Дверь в горницу распахнулась и в помещение оживленно вошли матушка с батюшкой, а за ними, давешняя женщина.

- Ванюша, сынок, очнулся наконец.

Запричитала матушка, роняя слезы, и порываясь меня всего облобызать.

- Ну, будя, будя боярыня, сына слезьми умыла ужо.

Стал успокаивать жену боярин Михаил, сам в это время, гладя ненаглядное чадо по голове.

Вдоволь на лобызавшись, и на ласкавшись, мои местные родители наконец под успокоились, и как говорится атмосфера беседы, перешла в деловую стадию.

Как оказалось, в силу обстоятельств и необходимости, боярину срочно требовалось отбыть по призыву Великого Князя, а боярыня беспокоясь об остальном семействе, вместе с мужем отправляется в усадьбу, по сему родители покидают свое любимое чадо, оставляя его при монастыре, но на попечении лекарицы Лукерьи, которая была хозяйкой этого дома, и той самой статной женщиной, маячившей за спиной у родителей.

Так началась мирная и спокойная жизнь у травницы Лукерьи.

Глава Вторая. Травница Лукерья

Отношения у меня с ней сложились сразу, с той ее первой улыбки, я как-то разом проникся к ней доверием, умела она располагать к себе людей. Психолог она была еще тот, куда там дипломированным специалистам, из моего будущего времени. Лечила она людей не только травами, но и душевной заботой и вниманием, как она поясняла человека надо настроить на выздоровление иначе ни какие травы не помогут.

Когда погода на дворе установилась вполне весенняя, Лукерья стала брать меня с собой в лес, и первый поход у нас был за березовым соком.

Показывая и научая, что и как делать, она все поясняла в подробности. Рассказ ее был весьма и весьма содержательным.

Добыча сахаристых соков известна на Руси с давних времен. Первые сведения об использовании соков лиственных пород в качестве лечебного средства встречаются в рукописных книгах древней Руси.

Уже в старину березовый сок использовали для многих целей. Лечебники того времени содержат множество рецептов приготовления напитков, лечебных снадобий и других продуктов из сока древесных растений.

Понять, что береза начала давать сок, просто – достаточно сделать небольшой надрез на стволе дерева как из-под коры тут же проступят первые капельки. Как правило, в сутки береза дает два, а то и три вот таких небольших кувшинчика, этой живительной влаги, хотя выделение сока во многом зависит от возраста дерева и от размера ствола, от наличия солнечного света, а также от времени суток, ночью дерево отдыхает, а основное сокодвижение приходится на середину дня.

Длится эта чудодейственная лесная мистерия недолго, буквально пару недель, и как только на березах появляются первые листочки, сокодвижение прекращается.

Деревенские знахари собирали березовый сок не для лакомства-питья, а на пользу болящему люду, так как, средство это помогает при многих недугах.

Давно было подмечено, что лучшего средства для укрепления ослабшего за зиму организма, восстановления сил и преодоления весенней усталости – нет.

Особенно полезен сок берез, растущих на возвышенных солнечных открытых опушках. Им полощут горло при его немощи. Им можно мыть голову, это способствует укреплению волос, и протирать лицо при угрях.

Так плавно и велеречиво рассказывала и показывала Лукурья о своем мастерстве, делясь со мной своими знаниями.

Но не только травами мы с ней занимались. Она меня читать и писать учила, но не местной азбуки, я и ее и так знал, и писать и читать, а также считать, по-местному умел, этому батюшка с матушкой меня обучали.

Для меня был интересен местный счет, в котором числа обозначались буквами алфавита. Что бы написать число писался специальный знак в верху буквы, назывался сей знак титло, и представлял собой волнистую линию. Буква аз с титлом была единицей, последняя буква цы соответствовала числу 900, таким образом писалось любое число от одного до девятьсот.

Лукерья же, обучала меня древнейшей славянской клинописной грамоте, так как многие ее пергаментные древние книге по травам и лечению были написаны этой письменностью.

Рассказывала всякие древние былины, о заступничестве, покровительстве со стороны предков, пребывающих на том свете, это одна из основных черт мировосприятия наших древних предков. Объясняла она это представлением их уверенностью в том, что их деды и прадеды приобщены в мире ином к сонму богов-первопредков. Так же научала древним лечебным заговорам, где камень Алатырь часто упоминался в этих древних русских стихосложениях:

На море на Океане, на острове Буяне

Лежит бел-горюч камень Алатырь.

На том камне стоит стол престольный,

На столе сидит красна девица,

Швея-мастерица, заря-заряница,

Держит иглу булатную,

Вдевает нитку рудо-жёлтую,

Зашивает рану кровавую.

Нитка оборвись – кровь запекись!

По ее рассказам выходило, что наши предки верили, в то что камень Алатырь существовал от момента сотворения мира.

В ее былинах часто упоминались Суденицы, или по-другому девы судьбы, определяющие человеческую жизнь. Едва в доме рождается младенец, к нему прилетают три девы, одетые в белые платья. Зачастую вместо платьев они покрыты перьями белого цвета. По поверьям, Суденицы живут там, где небо сходится с землю. Они нередко спорят меж собою, какую судьбу назначить младенцу. Область, где небо сходится с землёю, как и край света, море-океан является местом мифического сакрального пространства, в котором не действуют земные законы. Девы судьбы являются из того былинного пространства, в пределах которого находится остров Буян, на котором лежит камень Алатырь, а на камне Алатыре прядут три девицы. Девы судьбы, которые имели доступ к живой воде небесных источников. Они черпали из них напиток мудрости и становились вещими. Само название вилаговорит о пряхе, которая вьёт. Насколько я понимал эти сказки-былины, многие персонажи зародились, по-видимому, в женском сознании. Так, к новорожденному приходят трое дев и определяют его будущее. Дев этих называли орисницами или урисницами. Женщины в древние времена, после родов, в полусне, замечали урисниц подле себя. Одна урисница измеряла длину нити, а другая отрезала её, первая урисница как бы определяла продолжительность человеческой жизни, а вторая назначала час смерти. Вод под такие сказки-былины, я зачастую и засыпал.

А еще она меня рисовать учила, правда вот сему искусству, это я ее мог поучить, все-таки как не говори в прошлой жизни художественную школу закончил, и навыками в живописи обладал.

Только моторику рук восстанавливать приходилось, как не крути, а физически еще ребенок. Заодно вспоминалась история русской живописи, не зря же я ей еще в той жизни интересовался.

На рубеже XIV и XV веков в русской живописи складываются новые художественные особенности, часть которых сохранялась на протяжении долгого времени, несмотря на перелом, произошедший в середине XV века в политической и культурной ситуации всего православного мира в связи с падением Византии. В произведениях русской живописи XV века преобладают спокойные позы персонажей, сдержанные жесты, господствует настроение тихой беседы.

Святые погружены в молитву, в глубокую задумчивость, в благочестивые размышления, их лики - сосредоточенные, а взгляды словно обращены внутрь души.

Плавные силуэты, округлые эластичные очертания, ритм контуров, которые пронизывают каждую композицию словно прожилки в листе, тонко гармонизованные колористические сочетания, сияющие чистыми локальными оттенками цветовые плоскости -- все это сообщает особую духовную настроенность каждому молящемуся перед иконой или созерцающему росписи храмов.

Это искусство склоняет к длительному, спокойному рассматриванию, медленному прослеживанию ритмических соответствий, умиротворяющих волнообразных контуров и круговых мотивов, которые вновь и вновь возвращают наш взгляд в исходную точку и влекут его продолжить созерцание.

Стиль русской живописи XV века передает глубинные особенности русского православия, с его тенденцией к отрешенной, тихой жизни духа, мечтой о вечном небесном блаженстве. Это искусство опосредованно отразило те интонации русской духовности, которые явственно сказались в предшествующем столетии и были связаны с деятельностью преподобного Сергия Радонежского, с развитием монастырской жизни и ростом монашеского авторитета.

Содержательные и художественные основы русской живописи XV века были сформированы двумя факторами. С одной стороны, это было излучение позднепалеологовской византийской культуры, когда в Константинополе и Салониках, на пороге гибели Византийской империи, родилось новое осмысление православного идеала.

Сфомулированное в учении, в духе исихазма, афонского старца святителя Григория Паламы. Он пользуясь творчески переработанной богословской терминологией, сообщил новые направления богословской мысли. Его учение не было обусловлено только философскими понятиями, но было сформировано на совершенно иных принципах. Он богословствует на основании личного духовного опыта, который пережил, подвизаясь как монах, и сражаясь как искусный ратоборец против тех, кто искажал веру, и который он обосновал с богословской стороны.

В Константинополе не сохранились художественные произведения, воплощавшие новую концепцию, но реплики этого стиля отразились в искусстве периферийных регионов, особенно южнославянских стран.

С другой стороны, культура Руси, и особенно Москвы, уже в конце XIV века Обнаруживавшая тяготение к новой, идеально-созерцательной окраске образа, не только живо восприняла новый стиль, но внесла в него особые оттенки – душевную открытость и непосредственность.

Средневековая Русь, будучи в XV веке одной из ведущих стран православного мира и единственной, сохранившей свою политическую самостоятельность, словно подхватила культурное наследие гибнущей Византии и продолжила его развитие в рамках русской национальной традиции.

Несмотря на существенные различия между русскими произведениями первой половины - середины XV века и памятниками второй половины столетия, созданными уже в новых исторических условиях, после падения Константинополя в 1453 году, и гибели Византии Империи, между ними есть и бесспорная художественная преемственность.

Поэтому русская живопись XV века не только является важным этапом в истории национальной духовной культуры, но и дает представление об общих тенденциях культуры православного мира, которые не могли осуществиться в других странах, поскольку большая их часть была завоевана турками или оказалась под другим иноземным владычеством.

Вот примерно такими мыслями я и делился с травницей, в наших беседах об изобразительном искусстве, конечно адаптировав под местные реалии. Она же в свою очередь внимательно меня слушала, не удивляясь ни чему и не задаваясь вопросами, откуда малец это все берет, видно руководствуясь мыслью, что устами младенца глаголет истина.

Ближе к лету, в конце мая, матушка привезла в монастырь мою боевую подругу, и по совместительству мою сестрицу Анютку. Которая гармонично влилась в нашу с Лукерьей компанию.

Митрич и Лукерья, о это особая история. Митрич, ближник боярина Михаила, можно сказать доверенное лицо и мой пестун. Основательный мужчина, примерно моего возраста, конечно не нынешнего, а меня, из того времени, то есть примерно за пятьдесят. По местным меркам уже старик. Но несмотря на свою условную старость, он был истинный вой, и вид имел былинного богатыря. Седой с грубой короткой стрижкой, со шрамами на челе, лице и шее, то есть с головы до ног, широкими плечами, обтянутыми домотканой рубахой, роста по местным меркам выше среднего, по моим прикидкам, в пределах метра семидесяти с небольшим хвостиком. Вообще народ здесь был достаточно низкорослым.

Митрич все это время как привязанный ходил за мной, учил и наставлял, а так как Лукерья от меня так же не отходила, вот они и состыковались на мальце, то есть на мне, как говорится общий интерес он и до брака доведет.

И во что этот общий интерес в результате вылился, не сложно догадаться. В то время как мы с Анюткой веселились во всю, у Митрича с Лукерьей наметился роман.

А все началось с того что Лукерья попросту выперла Митрича из своего дома, когда он попытался остаться со мной не дюжим, переживал он шибко за меня.

Вот решил старый хитрован подольстится к травнице, приложить, так сказать, свои мужские, и надо сказать умелые руки к хозяйству Лукерьи, а какая одинокая женщина от такой помощи откажется, да будь она трижды феминисткой, а помощь примет.

Лукерья же феминисткой не была, посему помощь по хозяйству великодушно приняла, и стал в доме травницы Митрич своим человеком. А затем потихоньку, неприметным образом, сначала между ними симпатия образовалась, которая постепенно стала перерастать в нечто большее.

И первым признаком взаимной симпатии было то, что Лукерья обеды стала нам готовить просто пальчики оближешь, естественно ей в этом ответственном деле помогала непоседа Анютка. Но и я принимал посильное участие, когда был свободен от занятий с дядькой. При этом наша помощь Лукерье в приготовлении обедов, никак не сказывалась на их качестве.

Подавались киселя с вкраплениями ягод и узвары грушевые, вишневые, смородиновые, которые хорошо заедались пирожками с чем-то сладким. Ставились на стол, каши вязкие, ячневые, сменившиеся кашами рублеными, похожими на салаты моего времени.

Но и мы с сестрицей внесли свою лепту в обеденный ассортимент подаваемых блюд. Мы с Анюткой стали ассами в приготовлении яичницы. И чего только мы туда не добавляли и на чем только ее не готовили, правда не всегда это потом можно было съесть, но Лукерья нам не мешала творить, только с одним условием, что бы мы сами за собой прибирали.

Митричи своей расписной деревянной ложкой, просто как циркач работал на полных оборотах, при этом абсолютно не важно было то ли это тарелка с ухой то ли со щами.

При этом процессе Лукерья таким лучезарным взглядом на Митрича смотрела, что казалось некие флюиды любви, обволакивали предмет ее внимания.

А уж, каким проникновенным взглядом смотрел старый воин на травницу, после такого потчевания, это надо было видеть, так что глядючи на эту парочку, становилось понятно, что дело к свадебке двигается.

Когда они так друг на друга смотрели, даже вечно хулиганистая Анютка замолкала и только глазами хлопала наблюдая за ними.

Ну и дай Бог, счастье хорошим людям, а я за них только могу порадоваться, вообще мне с ними было очень комфортно.

Глава Третья Воинское искусство начало

Мне пять лет, и я уже не младенец не разумный, а дите вполне так себе, хотя то же не разумное, но по меркам нынешней современности, ни чего так детинушка, старшую сестрицу Анютку, которая на два года старше, в росточке догнал и почти что перегнал, это мы с ней на днях мерялись, по моему предложению, кто выше и сильней, выше и сильней оказался я, но она оказалась хитрей. Когда ее поборол, она мне задвинула коленкой между ног, это я ее научил на свою голову. Но не смотря ни на что она мой верный компаньон в наших совместных шалостях.

А я заметил, что мое сознание взрослого человека, ну очень сильно влияет на развитие меня ребенка. Тело реально растет как на дрожжах, конечно питание у меня от пуза, в нынешние времена не каждый может этим похвастать. Оно конечно не шибко вкусное по моим гурманским меркам, человека из…, но зато сытное, да и привыкаешь.

Так же с физухой, во-первых, меня уже давно перестали ограничивать в передвижениях, а даже наоборот стали поощрять, правда своеобразно, что-то вроде с уклоном пострелять из лука, поскакать на коняге, но все это в разумных пределах. Матушка за этим строго следит, что бы не перегружали любимое чадо. А во-вторых я и сам придумал себе комплекс всевозможных упражнений, турников здесь конечно нет, а вот всевозможные приставные лесенки присутствуют, вот на этих деревянных тренажерах и занимаюсь. Так что выгляжу я не на пять, а на все десять лет, кстати местные это воспринимают совершенно нормально, ну растет ребенок ускоренными темпами и Слава те Господе, не болеет, проблем со здоровьем не имеет, так этому только радоваться надо.

И еще я подозреваю, что по мимо, так сказать физических факторов, мое сознание как-то еще, ну что ли ментально или что-то в этом роде, убыстряет рост моего организма, в общем это тема для научных изысканий, но где она наука в нынешней современности.

Это я рассуждаю сам с собой, от скуки сидючи верхом на лошадке, прозываемой Рыжухой, и монотонно покачиваясь в такт ее неспешного движения. Это просто отдых, прогулка, в череде моей суровой жизни.

Утро в боярском дворе начиналось задолго до того, как солнце успевало позолотить резные наличники. Меня будил не крик петуха — тот и так орал во всю глотку, — а твёрдое прикосновение руки дядьки и его тихое:

— Вставай. Сон — дело хорошее, да не для сына боярского. У нас день по минутам разложен.

Я протирал глаза и тут же старался сесть ровно, будто и не хотелось ещё пять минут полежать. Дядька этого не любил: «Кто с утра спину гнёт, тот к вечеру силы не растеряет».

Быт и распорядок: не просто день, а выучка

Первым делом — омовение ледяной водой из кадки. Не для мучения, а чтобы тело сразу понимало: день пошёл. Потом — поясная молитва в светлице, рядом с отцом и матушкой. Тут не столько про долгие поклоны, сколько про собранность: ты стоишь, смотришь прямо, слышишь слова и запоминаешь, что день начинается не с крика, а с порядка.

Завтрак был простым, но сытным: каша на молоке, кусок ржаного хлеба, ложка мёда. И обязательно — кусочек вяленой рыбы или солонины: «Чтобы мышцы росли, а не одна каша в животе сидела», — говорил дядька. Ели молча, неторопливо. В доме знали: кто торопится за столом, тот и в деле спешить будет, а спешка в ратном деле — первый враг.

Сразу после трапезы меня уводили во двор. Там всё было устроено так, чтобы даже обычные дела становились уроком.

Ходьба по бревну — не игра, а тренировка осанки и равновесия. Дядька стоял рядом и поправлял: «Плечи назад, подбородок чуть вверх. Ты не мешок с зерном, ты опора рода».Переноска чурок — по одной, потом по две, всегда с правильной постановкой ног. «Сила не в том, чтобы поднять, а в том, чтобы не надорваться и не уронить, когда устанешь».Лазание по приставной лестнице и по наклонному бревну — чтобы чувствовать высоту и не бояться её. «Всадник должен уметь и на коня вскочить, и с коня спрыгнуть, и по стене при нужде подняться».Всё это было в меру, без надрыва, но строго. Если я начинал кривиться или ныть, дядька не ругался, а просто повторял:

— Ты сейчас не ради забавы делаешь. Ты сейчас своё тело учишь слушаться. А оно тебе потом в бою жизнь спасёт.

Первые уроки с оружием: не про удары, а про чувство

После утренних упражнений наступало самое желанное — оружейное время. Но не меч сразу. Сначала — палки и простые движения.

Дядька давал мне короткую дубовую палку, не длиннее руки, и заставлял просто держать её разными хватами.

— Чувствуй, где она тяжелее. Чувствуй, как пальцы ложатся. Меч — он не продолжение руки, он продолжение воли. Если воля дрожит, палка будет плясать.

Потом мы учились шагать с палкой: шаг вперёд, остановка, перенос веса, взгляд вперёд. Никаких размахов. Дядька повторял:

— Пока ты не умеешь стоять и ходить с оружием, тебе нельзя бить. Потому что удар — это не рука, это всё тело.

Иногда он брал вторую палку и показывал простые связки: шаг и укол, шаг и блок, шаг и уход в сторону. Но делал это медленно, почти лениво, будто не учил, а просто напоминал себе.

— Смотри не на палку, а на моё плечо, на бедро, на стопу. Удар начинается оттуда. Рука только доводит.

А однажды он принёс маленький деревянный щит — лёгкий, с закруглёнными краями.

— Держи. Учись чувствовать, как он висит на руке. Щит — это не только про «не попасться». Щит — это про то, чтобы видеть, что за ним, и чтобы враг не видел, что у тебя на уме.

Мы стояли друг напротив друга, и дядька легонько толкал меня щитом.

— Не отлетай. Держи опору. Если ты отлетел, ты уже проиграл. Держи землю под ногами.

И я держал. Даже когда хотелось отскочить. Даже когда щиток казался тяжёлым.

Отношения с дядькой: строгость, в которой есть уважение

Дядька никогда не называл меня «хорошим мальчиком» просто так. Похвала у него была скупой и точной.

— Сегодня спину не гнул. Это хорошо.

Или:

— Палку держишь ровнее. Значит, пальцы помнят.

Но если я хитрил или пытался схитрить, он сразу замечал.

— Не надо мне показывать, что ты стараешься. Мне надо, чтобы ты делал. Разница большая.

При этом он никогда не унижал. Даже когда я падал с бревна или ронял палку, он не смеялся. Просто говорил:

— Встал. Ещё раз. И на этот раз подумай, почему упал.

Отец редко вмешивался, но я чувствовал его присутствие. Иногда он просто стоял у крыльца и смотрел. И от этого хотелось быть лучше. Не ради похвалы, а ради того, чтобы он видел: я стараюсь не зря.

Как Анютка по-своему участвует в подготовке

Анютка не ходила с нами на тренировки и не держала палку. Но она была частью этой выучки — по-своему.

Во-первых, она следила за мелочами. Однажды, когда я собирался на двор, она вдруг дёрнула меня за рукав:

— Пояс криво завязан. Если будешь падать, развяжется.

Я хмыкнул, но поправил. А потом, когда спрыгнул с бревна и чуть не упал, пояс действительно натянулся, но не развязался. Я посмотрел на неё, а она только плечами пожала:

— Я же говорила.

Во-вторых, она училась замечать то, что я пропускал. Мы шли по двору, и она вдруг остановилась:

— Слышишь?

— Что?

— Тихо стало. Воробьи не чирикают.

Я прислушался. И правда: двор будто замер. Дядька, который шёл впереди, тоже остановился и чуть наклонил голову. Потом кивнул Анютке:

— Молодец. Глаз и ухо — это тоже оружие.

Ещё она знала, как вернуть мне силы, когда я уставал. После долгой ходьбы по бревну я садился на лавку и думал, что больше ни шагу не сделаю. А она подносила кружку с морсом, садилась рядом и начинала рассказывать какую-нибудь деревенскую историю — про лису, про медведя, про то, как кузнец чуть не утопил молот в колодце. И я вдруг понимал, что сижу ровно, что спина прямая, что силы понемногу возвращаются.

Однажды дядька это заметил и сказал ей тихо, чтобы я не слышал:

— Ты ему не просто морс даёшь. Ты ему дух возвращаешь. Это тоже служба.

Анютка покраснела и ничего не ответила, но я видел, что ей приятно.

Вечер: не конец дня, а подведение итогов

Перед сном отец снова звал меня к себе. Не для долгих разговоров, а чтобы я коротко рассказал, что сегодня запомнил.

— Что сегодня было главным? — спрашивал он.

И я старался не говорить про «я ходил по бревну». Я говорил про то, что понял:

— Нельзя падать с перекосом. Надо держать опору.

— Палка тяжёлая не сама по себе, а когда её неправильно держишь.

— Если воробьи замолчали, значит, что-то случилось.

Отец слушал, кивал, иногда добавлял одно-два слова.

— Значит, день прошёл не зря. Завтра будет новый, и он потребует от тебя ещё немного больше.

Когда меня укладывали спать, я долго не мог уснуть. В голове крутились шаги, тяжесть палки, дыхание Рыжухи, тихий голос дядьки, смех Анютки. И вдруг приходило простое понимание: воинское искусство — это не про то, чтобы быть самым сильным. Это про то, чтобы каждый день становиться чуть собраннее, чуть внимательнее, чуть надёжнее. Чтобы однажды, когда придёт настоящий час, ты смог встать и сделать то, что должен.

Глава Четвертая Русь деревенская

Во второй половине XV в. подавляющую часть населения России составляли крестьяне. Как правило, они жили в однодворных деревнях, разбросанных по всей территории Восточно-Европейской равнины. Основной культурой на Руси в XV в. оставалась рожь. Пшеницу сеяли в небольших количествах. Черный хлеб был основным продуктом питания наряду с такими овощами, как капуста, репа, лук. Щи и каша были самыми распространенными блюдами.

Животноводство находилось на достаточно низком уровне. Держать скот на подножном корму можно было весьма непродолжительное время. Зато в лесах было много дичи, а в реках и озерах множество рыбы.

Для девяти десятых населения в эпоху Средневековья главная проблема заключалась в том, чтобы найти себе пропитание.

Крестьяне не составляли единого сословия. На Севере и в Поморье преобладали «черносошные» крестьяне. («Черные» сохи зависели от казны и платили налоги великому князю.) В центре самую многочисленную категорию составляли владельческие крестьяне, платившие оброк в пользу землевладельцев — Дворца, вотчинников и помещиков. Описывая имения, писцы проводили различие между «старожильцами» и «новоприходцами». Появление категории «старожильцев» было симптомом важных перемен в жизни сельского населения.

В середине XV в. удельный князь Михаил Андреевич воспретил крестьянам Белозерского удельного княжества «отказываться» (переходить с места на место) в иные сроки, кроме Юрьева дня осеннего — 26 ноября. Со временем этот запрет был распространен властями на другие территории. Судебник 1497 г. утвердил нормы Юрьева дня как основного закона о крестьянах для всей России. Прежде чем покинуть свой двор, любой «хрестьянин» должен был уплатить землевладельцу «пожилое» за двор в размере 1 рубля (при условии, что крестьянин прожил во дворе не менее 4 лет). Рубль примерно соответствовал цене 200 пудов ржи. Эта сумма была весьма велика для жителей деревень, имевших в своем распоряжении незначительные денежные средства. Крестьянский выход приурочен был к двум последним неделям осени, когда все посевные работы заканчивались. Введение Юрьева дня не лишило крестьян свободы, но заметно стеснило их передвижение.

В чем суть? Да в том, что если народ беспризорный, то он неизменно скатится в бандитизм, то есть начинает подчиняться бандитским законам. Вот и это подворье, находящееся на очень даже оживленном тракте по которому шли обозы с севера как правило нагруженные солью, мехами, пенькой, воском, медом и подобными товарами, на данном участке дороге, кстати не очень то и большом, но никому не подконтрольном, происходили по-русски говоря криминальные вещи, а по просту грабеж мимо проходящих обозов, но не всех за подряд, а по определенной системой.

Да, и грабеж происходил не нагло, а очень даже хитроумно, непосредственно вблизи селения естественно ничего не происходило, как говорится в крест селения была тишь да гладь, да Божья благодать. А вот в достаточном удалении постоянно происходила пропажа обозов. И подумать на местных сельчан, в принципе можно было, но как говорится не пойман не вор, тем более что местные постоянно косили на пришлых, при этом доказывая тем что после очередного грабежа предоставляли труппы пойманных и убиенных татей. Правда разобраться те эти тати, или просто не понятно какие приблудные людишки, было не возможно, в общем ни каких концов найти было нельзя.

А раз существует проблема то и решать ея надо кардинально, то есть не жевать сопли, а брать подозреваемых и вопрошать, так сказать, удовлетворять свое любопытство.

Впрочем это мои малолетнии умозаключения, а по взрослому нужно прихватить татей на факте, когда оне будут творить свои темные делишки...

Вот сие умозаключение как то нужно бы воплотить в жизнь, надо бы, да только как, мне малолетнему свои стратегии воплотить в жизнь...

Сомнения сомнениями а дела делами. Включив мозги мне пришла в голову мысль...

Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на утоптанную землю нашего подворья. Я сидел на краю колодезного сруба, болтал ногами и думал. В голове всё крутилось это взрослое слово — «Юрьев день». Я его недавно подслушал у отца с дядькой: мол, крестьянин может уйти от хозяина только в эти две недели осенью, да и то, если рубль соберёт. А рубль — это ведь целая гора ржи. Мне, мальчишке, и представить-то сложно, сколько надо трудиться, чтобы столько зерна собрать.

И вот от этой мысли деревня вдруг виделась мне не просто избами, огородами да грядками, а чем-то вроде крепости, где каждый держится за своё место, потому что уйти некуда. Не от злобы, а от нужды. Тут ведь каждый день — про то, чтобы хлеб на столе был. Ржаной, грубый, но свой. Щи из капусты да каша — вот и весь пир. Скота мало: зимой его кормить нечем, сено-то не нагуляешь. Зато в лесу — дичь, в реке — рыба. И потому деревня живёт не только плугом, но и луком, и сетью, и хитростью.

А хитрость эта, я теперь понимал, бывает разной. Вот и наш тракт, что мимо селения идёт, будто две жизни в себе прячет. Прямо возле дворов — тишина, благолепие, бабы бельё полощут, ребятишки бегают, куры квохчут. А отойди на полверсты в лес — и тишина становится другой. Тяжёлой. Такой, что даже птицы не поют.

Я помнил, как отец хмурился, когда обозы проходили. Соль, меха, воск, мёд — всё это дорого, а дорога тут дикая, ничьей рукой не прибрана. И пропажи случались. Не каждый день, не каждый обоз, а выборочно. Так, что сразу и не поймёшь: то ли разбойники, то ли беда сама собой приключилась. А потом вдруг у опушки находили тела — чужих, незнакомых, будто специально подброшенных. И местные сразу кивали: «Вот, тати. Мы их и повязали». Только глаза у многих при этом были слишком уж спокойные, будто всё шло по плану.

От этих мыслей у меня внутри всё сжималось не от страха, а от желания понять. Я ведь уже понемногу учился видеть: как дядька говорил, не глазами, а нутром. И вот это нутро сейчас шептало: тут что-то не так. Не бывает столько случайностей подряд.

«Надо поймать их на деле», — думал я, сжимая кулаки. Но тут же сам себя одёргивал: я же мальчишка. Что я могу? Мечом махать — ещё рано, в строю стоять — тоже. А вот думать… думать мне никто не запрещал.

И тогда в голове начала складываться простая, но хитрая мысль. Раз они действуют не у самой деревни, а чуть дальше, значит, у них есть свой наблюдательный пункт. Где-то на развилке, где дорога делает поворот и обоз замедляется. Там, где лес подходит вплотную, а тропа сужается. Я сам не раз там бегал, лазил по корягам, прятался от Анютки. И я знал, что с той коряги, что похожа на медведя, видно всю дорогу на две стороны.

«Вот там они и сидят», — шептало мне сердце. Один следит, подаёт знак, другие выходят из засады. Хитро. Очень хитро. И потому взрослые никак не могут их поймать: ведь у деревни-то всё чисто.

Но как это доказать? Как заставить взрослых поверить мальчишеской догадке? Я вспомнил, как дядька учил: «Сначала проверь сам. Не болтай, пока не увидишь».

И я решил: завтра с утра, пока все по делам разбредутся, я тихонечко дойду до той развилки. Не чтобы драться, не чтобы геройствовать — просто посмотреть. Заметить, где трава примята, где ветка обломана, где камень лишний лежит. Это ведь тоже воинское дело — видеть следы. Дядька говорил: «След — это слово, которое земля говорит. Надо только уметь слушать».

Я так задумался, что не сразу услышал шаги. А когда поднял голову, рядом стояла Анютка. Она присела рядом, тоже свесила ноги, посмотрела на меня внимательно.

— Опять что-то придумываешь? — спросила она тихо, без насмешки.

Я хотел было отмахнуться, но вдруг понял: она ведь тоже всё замечает. Больше меня, может быть.

— Тут… на тракте… — начал я осторожно. — Мне кажется, я знаю, где они прячутся. Те, что обозы грабят.

Анютка не стала смеяться. Только брови нахмурила.

— Ты один туда пойдёшь?

— Не совсем. Просто посмотреть.

Она помолчала, будто взвешивала каждое слово.

— Тогда я с тобой. Не для того, чтобы драться. А чтобы ты не пропустил чего-то. Ты ведь видишь далеко, а я слышу близко. Помнишь, как я воробьёв раньше тебя замечала?

Я улыбнулся. И в этой улыбке было не детское озорство, а что-то новое — будто мы с ней вдвоём держали маленькую, но важную тайну. И не просто тайну, а дело.

— Ладно, — сказал я. — Только тихо. Никому ни слова. Сначала сами посмотрим.

Мы посидели ещё немного, слушая, как затихает деревня. Где-то скрипнула калитка, прокричал петух, в избе за стеной застучали ложками — люди садились ужинать. Чёрный хлеб, щи, каша. Простая жизнь, в которой каждый день — борьба за то, чтобы остаться на своём месте.

И вдруг я понял: вот оно, это самое «воинское искусство» в деревенском мире. Не только меч и щит, не только строй и шаг. А ещё и умение видеть правду там, где все делают вид, что ничего не происходит. Умение не поддаться страху и не сорваться в глупость. Умение стоять на своём, даже если ты мал.

Завтра мы с Анюткой пойдём к развилке. Я буду смотреть на землю, на ветки, на следы копыт. А она будет слушать тишину и замечать, где она ломается. И если мы найдём то, что ищем, я пойду к отцу. Не с криком, не с хвастовством, а с фактами. С тем, что мы сами увидели.

Потому что в нашей деревне сила не в том, чтобы громче всех говорить. Сила в том, чтобы не дать злу спрятаться за чужой спиной. Чтобы деревня оставалась домом, а не ловушкой.

Глава Пятая. Дорога в Монастырь.

И вновь лето, и мы опять почти, что всем семейством на полпути в монастырь, только и в этот раз нет батюшки. Великий Князь на кого-то ополчился, и боярин Михаил взяв свою дружину да боевых холопов, умчался в Москву в очередной поход, да будет путь его легок.

Вот матушка, чтобы не скучать в поместье и решила прогуляется до монастыря, а почему бы и нет, лето же.

А мне полная раслабуха, ну нельзя же дитя малое изо дня в день изматывать постоянными физическим напрягом. Ау… а детство глее… вот и я рад радешенек маменькиной затеи.

Кстати, а скачу я на своей собственной кобылке, правда скачем эту движуху не назовешь, плетется эта скотинка переваливающимся неспешным шагом, отмахиваясь хвостом от всяких насекомых, с невозмутимым видом, и пытаться ускорить это животное напрасная трата сил, я ее знаю, полгода уже на ней передвигаюсь, впрочем, вся процессия передвигается в аналогичном темпе.

Восемь лет по местным меркам — это уже возраст. В местных реалиях, воина начинают воспитывать, можно сказать с колыбели, и в моем нынешнем возрасте уже не просто приучают, а уже обучают воинским наукам, а науки сии начинаются с научения вождения местного универсального транспорта, сиречь лошадь, посему вся, пешеходная практика на длинные дистанции была закончена, и теперь передвигаюсь исключительно верхом на этой ленивой и до одури спокойной кобыле.

Оказывается, еще тогда, когда боярин усадил сына на своего жеребца, это был символический акт, перевода из разряда малыш, в разряд дитя. Почему и матушка проявила внешнее раздражение, хотя здесь не принято так себя вести, выражать недовольство супругом прилюдно.

Но ее понять можно, боярин раньше положенного срока решил наследника приучать к воинским наукам. Правда моя болезнь и почти полугодовалое проживание в монастыре, притормозили сей процесс, воспитание воина, но с осени позапрошлого года, не смотря на возражения боярыни Василисы, он, то есть процесс, возобновился, правда в мягком щадящем режиме, то есть у меня хватало времени и на шалости, и на другие занятия.

В результате я приобрел, верней мне ее всучили, не спрашивая моего желания, вот эту тихоходную кобылу, и почти не игрушечный лук, который сейчас был приторочен к седлу. Вся моя воинская наука собственно, на сегодняшний день, сводилась в основном, к нескольеим вещам, во-первых, это уметь обращаться с лошадью, со всеми вытекающими, можно сказать холить и лелеять эту животину, снаряжать ее, ну и естественно управлять ею, как своими ногами, а во-вторых стрелять из лука, точно и из любых положений, то есть пеше, конно, с дерева, с крыши, в общем откуда придумается оттуда и стрелять, да не абы как, а так, чтобы прям в глаз белке, и естественно опять же холить и лелеять его. В третьих махачь палкой, ну типа мечем деревянным. а именно, по не многу, рубка на мечах, да на сабельке, плюс к этому владение сулицей, копьецом таким небольшим, да махание боевым топориком, все это как пеше, так и конно, ах да, естественно простое кулачное мордобитие, куда же без него то.

Ну и довесочек такой небольшой ратной работы, это таскание всякой всячины, физуха такая. И это все делает малец недомерок, причем изо дня в день.

Но последнее и вовсе за ратную работу не считается, мордобитие, это так сказать, просто естественный способ выражения аргументов, когда заканчиваются слова, или, когда и говорить то нет никакой охоты, а так без слов двинул в рыло и все понятно, а что бы помощней было, давай таскай разные тяжести, для дядьки эти тяжести тяжестями не были, он ими просто жанглировал, а мне недомерку тяжко приходилось.

Всему этому делу меня обучал Митрич. Мной он занимался с младенчества. Я еще младенцем игрался его игрушками, которые он мне мастерил, начиная с деревянных лошадок, и заканчивая всяким деревянным оружием.

Митрич провел в седле своего боевого коня всю свою сознательную жизнь, поучаствовал не в одной сече, и то что он вообще выжил, было исключением из правил. После рождения наследника боярин сразу определил его дядькой младшему боярину, когда наступит соответствующее время, а пока он наставничал над дитем. Обучал обращению с конем и луком, да так что бы не покалечилось дите неразумное.

Вот и сейчас он ехал в некотором отдалении позади, наблюдая как держится боярычь в этом малом походе, задача была весь путь до монастыря проделать верхом, не пересаживаться в возок. Это он устроил мне выпускной экзамен за первый класс обучения.

В принципе я уже пообвык перемещаться на своей тихоходной кобыле, и для меня верховая езда пусть и дальняя, труда не составляла, но все равно с удовольствием бы слез с этой надоевшей лошади, перелез бы в возок, а там бы мы с Анюткой нашли чем заняться. Но условия экзаменации не позволяли, и я медленно продолжал передвигаться верхом, скукотища, одним словом.

- Ванюша, может слезешь с лошадки, утомился сердешный, привяжи к возку, а сам садись к нам.

Со слегка лукавым видом, обратилась боярыня Василиса к сыну, когда тот подъехал по ближе, ведь знала, что нельзя, а провоцировала, я понимал, что не из вредности, а из-за не только скуки, но и…

Собственно, какого-то запрета не было, я мог спокойно пересесть и мне за это ни чего бы не было, единственное, что я бы при этом не проявил воинского духа, умения терпеть походные невзгоды, а, следовательно, не был бы переведен в следующий класс местной школы, по сему и терпел, и только отмахнулся от слов боярыни. Я прекрасно понимал боярыню Василису, она по-матерински, всячески старалась по дольше придержать около себя любимое чадо, которого суровая воинская наука неизбежно отрывала от мамкиного сарафана.

- Сестрицы по тебе соскучились, рассказал бы чего интересного, развеселил бы сестриц, а не то глянь как их разморило.

Продолжала матушка мягко увещевать упрямого сыночка. Только Анютка поддакнула боярыни, остальные сестрицы и вовсе никак не отреагировали. Старшая сопя, что-то там рукодельничала, кто, кто, а уж она никогда не оставалась без дела, остальные, кроме Анютки, разомлев от жары, тихо посапывали, каждая в своем углу возка. Больше всех остальных, мучилась непоседа Анютка от скуки и безделья.

- а ты боярыня повеселится хочешь?

Спросил я, подражая боярину Михаилу, при этом попытавшись приосанится на своей кобыле, эмитируя повадки боярина, при разговоре того на людях со своей супружницей. Матушка заинтересованно воззрилась на меня и кивнула головой. Я подъехал вплотную к возку и обратился к Анютке.

- Сестрица, ты приготовила что было велено?

Та закивала головой, предвкушая потеху.

- Тогда передай это, через матушку мне.

Анютка полезла в свой дорожный кузовок и немного в нем покопавшись, достала оттуда здоровенную морковь, привязанную к веревочке, и передала ее матери, которая с некоторым удивлением, но ни говоря ни слова, пристав в возке протянула ее мне. Я приняв морковину из рук матери, стал привязывать ее к концу своего копьеца, небольшой заостренной палки метра в полтора, входящего в мою военно-походную сбрую.

Деревянным мечом, копьецом, щитом всем этим добром в миниатюрном виде, но для меня достаточно увесистым, Митрич снабдил, что бы значит служба малиной не казалась. Меч болтался на поясе, копьецо за спиной, а щит был приторочен с левой стороны кобылы, к седлу. В общем мне еще прилепить торчащие усяки и буду полной копией Донкихота Ламанчского, видимого мной на картинке в советском детстве в книжке.

Копьецо я сдернул с плеча, привязал к его концу веревку с морковкой и закинул как удочку морковку перед мордой своей кобылы, так что бы та могла унюхать и узреть сие лакомство.

Та по началу никак не отреагировала, но осознав, что у нее перед мордой маячит ее любимое лакомство стала его не спеша догонять. В результате животина с начало пошла рысью, а затем попыталась перейти в галоп. Доскакав таким образом до головной телеги нашего обоза, я убрал из поля видимости кобылы вкусняшку, задрав копьецо в высь, и когда лошадь остановилась в недоумении, а куда собственно делась ее цель, развернул ее и повторил тот же самый финт в обратном направлении. Доскакав-таки образом до конца обоза, а затем до семейного возка, и убрав в очередной раз вкусняшку от морды лошади сполз с нее отвязал морковку от копьеца и скормил ее слегка запыхавшейся животине.

Пока я все это проделывал обоз как-то сам собой потихоньку встал. Люди от увиденного зрелища по мере осознания представления переходили от легкого дорожного оцепенение к праздничному веселию, будто увидели ярморочное представление.

Когда, взгромоздившись обратно на свою, теперь уже, боевую кобылу, не без помощи Митрича, подъехал к возку, веселие только было начало стихать.

Сестры пищали от восторга, звонко смеялась прикрывая рот платочком матушка, Митрич стоявший несколько по одаль, усмехался в свою седую бороду, даже нянька пофыркивала. Волны этого веселия прокатывались по всему обозу.

- Ну что матушка повеселил я вас?

- Ох уж и повеселил, проказник, на дож, додумался, ну и уморил сынок.

Сквозь смех выговорила матушка.

Пока мы переговаривались с боярыней, Митрич навел порядок и обоз тронулся дальше в путь.

Я как триумфатор, гордый своей выходкой, шествовал на своей кобылке, та уже успев позабыть о не давнем приключении и довольная что получила, свое заслуженное лакомство, все так же лениво не спеша отмахиваясь хвостом шлепала по дороге в переде возка.

Ко мне подъехал Митрич, пристроился с боку и неспешно стал выговаривать.

- Боярич, мал ты, но смотрю востер на всякие шалости, ну да не беда если не шибко, но ты запомни, конь твои это твое спасение в походе, а главное в сече, и он уважение требует, не будет меж вами единения, подведет он тебя, по сему больше так не поступай, понял меня.

В общем опустил он меня с высот на грешную землю, и я даже как-то сник, только и кивнул ему в ответ. Дальше мы ехали молча.

Митрич прочувствовав, что дите осознало, решил добавить бочку меда в ложку дегтя.

- а хочешь боярич, поведаю как мы с твоим батюшкой в кровавой сече врага били?

Я заинтересованно кивнул, тот получив согласие, крякнув, не спеша повел свой рассказ.

Как ты знаешь, по прошлому году, собрал великий Князь войско свое, в это время, ударился Великий Новгород в измену земле русской, и решил отойти со всеми своими подвластными землями, под руку Литве.

Начал свое повествование Митрич, далее его рассказ, в моем изложении звучит несколько иначе, с моими вставками и добавлениями.

Важнейшая особенность новгородско-московских отношений в первое десятилетие правления Ивана Васильевича заключалась в тесном переплетении политических и церковных конфликтов. Неопределённость Новгорода, отсутствие у архиепископов чёткой позиции за или против признания церковного авторитета Москвы, по причине автокефалии Русской церкви, во многом определяла московско-новгородские отношения за последние десять лет. В свою очередь, митрополиты Московские воспринимали позицию новгородской кафедры как угрозу своему влиянию вообще в Северо-Восточной Руси и последовательно поддерживали Великого Князя Московского в его новгородской политике.

К весне переговоры Москвы с Новгородом зашли в тупик. В Новгороде пришла к власти пролитовская партия, которая пригласила на новгородский стол короля Казимира и заключила с ним договор, направленный против великого князя Московского. «Князь же великий... скорбен бысть... что поити на Новгород ратью».

Союзником Новгорода был король Казимир — союз с ним против великого князя был оформлен соответствующим договором. Но именно этот договор стал в глазах великого князя casus belli — признание власти Казимира сделало войну неизбежной.

Князь Московский наш государь Иван Васильевич, конечно обиду сию творимую новгородцами, земле нашей не попустил, и отправил войско свое в поход на Новгород, дабы крамолу сию пресечь, и новгородцев в ум привести.

Великий князь принимает принципиальное решение о походе самостоятельно, в результате многих размышлений «много мыслив». Извещение об этом решении ближайшим людям. Эти люди — митрополит, великая княгиня-мать и «сущии у него бояре». «Сущии бояре», самые близкие советчики.

«Они же, слышавше се, советуют ему, упование положив на Бога, исполннти мысль свою над Новгородцы за их неисправление и отступление». «И в той час князь великий разосла по братью свою, и по все епископы земли своея, и по князи, и по бояре своя, и по воеводы, и по вся воя своя».

Затем собирается широкое совещание, такое совещание, где присутствует широкий состав, своего рода церковно-служилый собор. «И яко же вси снидошася к нему, тогда всем възвешает мысль свою, что ити на Новъгород ратью... но поити ли ныне на них или не поити, понеже летнее уже время, а земля их мнози воды имать около себя и озера великые, и реки, и болота мнози и зело непроходимы. А прежние велиции князи в то время на них не ходили, а кто ходил, тот люди многы истерял... мысливше о том немало.. . »

Косвенными союзниками Новгорода, точнее — врагами великого князя были Орден и Орда, вмешательство которых в московско-новгородский конфликт было вполне возможно.

Таким образом, если Господин Великий Новгород оказался в изоляции на Русской земле, то великому княжеству Московскому угрожала реальная перспектива войны на трех стратегических направлениях. В этих условиях решающее значение приобретал фактор времени — необходимо было не дать возможности окончательно оформить подчинение Новгорода королю Казимиру.

Фактически речь шла о важнейшем стратегическом вопросе, от решения которого зависела дальнейшая судьба Руси.

Боярин Михаил, присутствовал на том совещании, и принял деятельное участие в том походе, со своей малой дружиной, был под началом князя, Холмского полк которого, отдельно от основного войска направлялся на реку Шелонь, где дождавшись псковского ополчения и взяв его под свою руку должен был идти к Новгороду.

Лето было жаркое, болота просохли, реки обмелели, переправляться через них было просто, посему продвигались мы быстро.

Но случилось так, что вся тяжесть легла на наш полк под предводительством князя, нам пришлось биться в сложном положении. Псковичи медлили, главные силы русской рати находились далеко.

В середине июля войско наше малое вышло на реку Шелонь и на ее правом берегу стали ждать подхода псковичей.

Но в это время, новгородцы прознав о нас, решили воспользоваться удаленным положением нашего малого войска, от основных московских сил, и окружив нас уничтожить.

Вот и высадилась новгородская судовая рать у села Коростыня и разделилась на две дружины.

Первая новгородская рать должна была ударить по правому нашему флангу, вторая, поднявшись на судах по реке Полысть до Старой Руссы, нанести удар с тыла.

Новгородская конница находилась отдельно подойдя на противоположный берег, и по замыслу новгородцев, должна была, переправившись вплавь через Шелонь, одновременно с отрядами пешцов атаковать нас в лоб.

Но не подумали новгородцы, что сами оказались уязвимы, разделившись на многие части, были бы они едины, не устояли бы мы, на одного нашего воина приходилось по три новгородца. А так и получилось, что силы новгородцев оказались разбросанными.

Князь Холмский хороший воевода был, увидел это и решил воспользоваться медлительностью новгородцев, понимая момент, что действовать надо быстро, иначе нам несдобровать, объединись они и ударь все одновременно.

Мы быстро двинулись к селу Коростыню и внезапно атаковав находившихся там пешцов. И быстро разбили их. После этого мы скорым наскоком разбили новгородских пешцов, находившихся в Старой Руссе. Все это время конница новгородцев, находившаяся на противоположном берегу, бездействовала, что и принесло нам в этот день успех, но мы только уровнялись в силе с новгородцами, там за рекой стояла точно такая же рать, как и наша.

На следующее утро началась через реку перебранка, а затем перестрелка. Холмский решил внезапно атаковать. Перед атакой он держал слово к воям своим: “господине братиа наша! Лутче нам есть зде главы своя покласти за государя своёго великого князя, нежели в срам возвратитися “.

После слов князя, Боярин Михаил, подавая пример, первым бросился через реку на супостата. Мы следом за ним переплывали через Шелонь, держась за коней, иначе бы кольчуги нас утянули на дно, и атаковав новгородцев, поражая их стрелами, копьями и сулицами. Завязалась сеча.

По приказу князя отряд татар ударил с тыла. Новгородцы не выдержали и “мало щит подржавше и побегоше вси”. Новгородцы потеряли до десяти тысяч убитыми и около двух тысяч полоненными. После этого побоища, новгородское вече выразило покорность и запросило у Государя нашего Великого Князя Ивана Васильевича пощады.

Правда все эти успехи обошлись нам недешево, почти две трети воинов полка князя Холмского, полегло в тех сечах.

Закончив рассказ Митрич замолчал, мы некоторое время ехали молча, он думал о своем, а я рисовал в голове картины кровавой битвы, нафантазировывая себе лихих молодцов, полоняющих врага.

Не стал старый воин в подробности описывать ту кровавую баню которую устроили они на берегу реки Шелонь, рано еще мальцу было знать, каково это врубаться в ряды супостата, когда выходишь из сечи весь в крови и не знаешь то ли твоя она то ли вражья.

Глава Шестая Женский Монастырь.

По прибытию в монастырь, моя относительно вольная жизнь, и не только моя, но и всего нашего семейства, была быстро упорядочена, согласно монастырскому распорядку, я как-то не очень в том разбирался, какой у них тут был устав, слышал только краем уха, что в каждом монастыре с разными вариациями свой, но в связи с какой-то ересью, которую выявили где-то в Новгороде, а может и еще где, этот самый устав ужесточили, в том числе и в этом монастыре, и мы в этот приезд, попали, вернее сказать попал я.

Мне стукнуло семь лет, а это значит все, халява закончилась, раньше был дитем, а ныне тоже дите, да только теперь все по-взрослому, по крайней мере здесь в монастыре.

Нас грузили по полной программе, пояснив при этом, что ныне пост Петровский, ну пост и пост, а я то здесь причем, мне, да и моим сестрицам рановато еще, ну разве что старшей, но это я так, нам уже всем на исповедь можно, а это понимаешь ли накладывает, так сказать ответственность, за спасение собственной души, а посему, практически с утра до ночи на службах в храме пропадаем, да при этом как бы по собственной воле.

Вот как прибыли в монастырь, так и началось, утренние это когда только-только чуть расцвело, обеденные это когда утренняя закончилась, а затем едва-едва успел кой куда сбегать, пригубить кваса и все по новой, а уж вечерняя это еще солнце не успело за горизонт зайти а ты как штык снова в храме, отче наш, из зубов выковыриваешь, а всякие иные службы, это уже в промежутке, как бы частное событие непосредственно в домашних условиях, то есть у матушке в горенке, затем быстренько перекус кашей постной и все по новой, я вам что монах, да кто вам дал право так изгаляется над дитем, вроде как никакого пострига не принимал, да и рановато мне, ан нет исключений нет, поели поспали и в храм, да ёпрст, сколь кож можно, причем сестриц не очень то и грузили, да те просто вон на лавке в сторонке кимарят, а я пару раз попробовал к ним присоединится меня тут же в центр и будь любезен соответствовать, я уже просто неее... могуууу…

А этим монашкам хоть бы что, стоят себе, где нужно подпевают, где необходимо на коленки брякнутся, да лбами пол дырявят, а этот попяра отец Никодим, ходит кадилом машет, то и гляди в лоб заедет.

Вот если кто сейчас подумает, что я басурман, и нехристь над службой православной изгаляюсь, тому дам в морду пусть и виртуально, просто всему свое место и время и любое благое дело можно извратить.

И если хочешь ребенка от Храма православного отвратить, то вот так и поступай, с утра до ночи там насильно держи, да еще требуй, чтобы как взрослый не просто всю, а все службы, в течении недели выносил, да еще и по монастырскому уставу.

В общем, согласно классику, не вынесла душа пиита позора мелочных обид, и на истоке недели мытарского пребывания в монастыре я сотворил непотребство, с точки зрения местного коллектива.

Ночью превозмогая сон, сотворил граффити, углем на побеленной стене гостевого дома, благо было полнолуние и видимость была достаточной, нарисовал картину, да еще какую, почти в размер реалиям, ну не совсем и большую, в силу своего детского, не большого росточка, куда сумел дотянуться там и нарисовал.

Где изобразил, как отец Никодим своим кадилом пробивает пенальти в ворота на которых стоит Марфуша, и еще подписал Спартак Чемпион, да так вычурно полууставом с завитушечками и на местном литературном, то есть церковном. А картинка получилась одно загляденье, все персонажи слегка в гротескной форме, но достаточно реалистично и узнаваемо выглядели, одним словом, кукрыниксы бы обзавидовались, причем всем своим творческим коллективом советскиххудожников-графиков.

Все-таки не зря я в свое время еще в той реальности художественную школу закончил, как говорится навык не пропьешь. Да и злой был вот и выместил эту злость в картине, как тот неандерталец на мамонта в рисунке загоняя его и закидывая камнями, если уж в реалии не получилось так хотя бы так.

Результат был плачевным, меня вычислили на раз, а попалился я на инструменте своего творчества, следы надо было лучше заметать, дебил, это я про себя думал о себе любимом, стоя по утру в зевающее сонном состоянии перед собственным творчеством, и в окружении всего местного начальства, с интересом разглядывающего мою картину и косясь на меня чумазого в следах этого самого угля.

Про Спартак чемпион, да и про футбол, я конечно загнул, это я сейчас стоя с опущенной головой нафантазировал, а в этой современности изобрази я такое, вообще бы никто ни чего бы не понял, но восприняли бы однозначно, как сатанинские начертания.

Картина на самом деле изображала отца Никодима верхом на богатырском коне, который топчет змия своими столь же богатырскими копытами, а отче в развивающейся рясе и со крестом на груди на длиной цепи, соответственно этого змия поражает кадилом, ударяя того по темечку, при этом вид у отче, был более чем ухарский, что придавало общею динамику изображению.

Конечно сюжет картины, мягко сказать, несколько не соответствовал обще принятым канонам, но в остальном выглядела картина, хотя и в черно-белом изображении, вполне реалистично и узнаваемо, просто картине была придана своя авторская трактовка известному сюжету, да и не у кого не вызывало сомнения что это именно отец Никодим, а не кто другой, геройствует на изображении. Данный персонаж картины, как бы отражал суть отче Никодима, духовного воина Святой Православной Веры, готовый всегда вступить в бой, за нее, с любым супостатом.

Правда присутствовал еще один небольшой нюансик, змей коего бесстрашно поражал отец Никодим прямехонько в голову, своим рабочим инструментом, чем-то неуловимо напоминал ключницу Марфушу, что не сразу, но при пристальном взгляде вполне угадывалось, некое сходство, в оскале змея, очень похоже на выражение Марфушиной улыбочки, когда она задумывала очередную свою гадость, и это ее выражение лица, было как бы ее фирменным, эксклюзивным знаком. Обозначающим, что тому, кому он предназначается, ни чего хорошего в ближайшем будущем не светит. Вот такой улыбочкой она меня и прибила, по приезде в монастырь сообщив, что, мол, порядки монастыря касаются всех, и даже всякие там любимчики не являются исключением. Так что кому я должен быть благодарен, своему монашескому заточению и лишению всех моих вольностей, мне было понятно. Вот и отомстил, как смог, этой змеюке, в рясе.

Более того если так же пристально вглядеться в богатырского коня, то вполне можно было усмотреть некое сходство с матушкой настоятельницей, но это только в случае развитой фантазии у смотрящего. В данном персонажи картины, так же был заложен определенный смысл, как бы намекающий, кто тащит на себе всю тяжесть трудовой обыденности и тяготы службы.

При обсуждении как самой картины, так и его автора, были высказаны различные точки зрения, правда надо признать, что большинство из них не совсем корректные, в особенности по отношению к юному дарованию.

В результате проявилось два мнения, как два магнитных полюса, то есть один положительный, а другой отрицательный, первый это мои горячие почитатели и поклонники, в лице моей сестрицы Анютки, которая восторженно высказалась о реалистичности изображения, и даже попросила и ее куда ни будь там пририсовать.

А также сторожа Пантелея, по кряхтению которого, и высказыванию.

- вот это ж, надо…

Было не совсем понятно, то ли он осуждает, то ли наоборот восхищается увиденным.

И второй полюс, это категорические оппоненты, ни разу не оценившие талант автора, а увидевшие в сем, как возведение хулы на некоторых присутствующих, кто же эти присутствующие скромно не говорилось, так и простой хулиганский поступок, в результате которого была нарушена белизна стены.

Этот полюс представлял собой сплоченную команду монастырского начальства, и всяких там его прихлебателей, которых как оказалось на поверку, было подавляющее большинство местного населения.

Больше всех возмущалась, обычно не возмутимая Марфуша, предлагая немедленно покарать возмутителя порядка, путем порки вожжами, да так что бы автор сей бесовской картинки не мог сидеть в течении минимум месяца, а желательно и всего ближайшего года.

Меня естественно наказали, не принято было в сей реальности спускать подобное хулиганство всяким там малолетним недоумкам. Крапивой не выдрали или там вожжами не отходили и то слава Богу, а в полнее могли, и не посмотрели бы на то что я боярычь. Это я в отцовой отчине не прикасаем, а здесь в монастыре, я никто и звать меня ни как, выдрали бы за милую душу, в назидание и поучение.

Но обошлось, и как не странно этому поспособствовали истерические выкрики Марфуши, призывающей небесные кары на голову этого малолетнего хулителя, в том числе и ее смиренной рабы Божьей. Видно она многим уже кому здешним успела под насолить, своей вредностью характера, так что в пику ее предложению, сия кара меня миновала.

А точку в вопросе порки поставил отец Никодим, высказавшись в том духе, что мол в целом сюжет не расходится с общепринятым, не смотря на то что не совсем канонические персонажи, но тем не менее хулы в картине в принципе нет, так как изображено то, что добро побеждает зло, а не как иначе, с чем матушка настоятельница с небольшими чисто техническими правками, в виде того что орудие наказание зла находится в не той руке, и согласилась, при этом диалоге они как-то странно косились на Марфушу.

За то было принято кардинальное решение, этого малолетнего хулигана, отправить в другой, дальний монастырь, который находится, по словам отца Никодима чуть ли не на краю земли, аж на острове Соловецком в Белом море.

Да не просто в паломничество отправить, а на отчитку, к духовному старцу Зосиме, который на раз углядит суть человека.

Здесь отче Никодима что называется, понесло, он стал повествовать, кто такой старец Зосима. По его выходило, что это один из ныне существующих духовных старцев, большой духовной силы.

Как он Спасаясь на поморье, в устье реки Сума, встретился с иноком Германом, который до того жил с духовным старцемСавватием на Соловецком острове.

Прибыв на этот остров в 1436 году, они построили себе бревенчатую келью.

Затем рассказал, какую тот велдуховную брань с различной нечестью, и какбесы возводили на Зосиму различные страшилки, являясь к нему то в образе змей, то ящериц или скорпионов, да какие те были огромадные.

Поведал, что по истечению времени к старцу Зосиме стали стекаться ученики, такие как, инок Феодосий и рыбак Марк, принявший имя Макарий, которые построили храм Преображения. Затем братьям потребовался антиминс для храма, который испросили у архиепископа Ионы.

Так собралось вокруг Зосимы 22 брата, которые варили соль и ловили рыбу. Созидая самый северный монастырь на Руси.

Посему, со слов все того же, отче Никодима, этому духовному старцу выяснить, так сказать, крутят ли этим хулиганистым балбесом, бесы, или он сам по себе такой шибко талантливый и не стандартный, труда не составит. А затем уже по мере выяснения, принимать решение, то ли бесов изгонять, то ли просто пороть и таким методом выбивать дурь из головы.

В результате, угроза порки оставалась актуальной, просто сердобольный монашеский коллектив, во главе с матушкой настоятельницей Антонией, решил сперва выяснить, больной ли я на голову или просто притворяюсь таким придурком.

Ну и ладно, паломничество, так паломничество, заодно и прокачусь, так сказать по миру, по путешествую, а то дальше отцовского поместья, да этого монастыря, больше ни где и не был.

Через день в монастырь прибыл со своими боевыми холопами батюшка, оказывается боярыня, Василиса отослала гонца в усадьбу, с сообщением о произошедших событий. К моему удивлению боярин не особо рассердился на выходку сына, а отнесся весьма философски, мол, дело конечно не очень приглядное, но исполнено весьма талантливо, а посему и не шибко наказуемое. Да и как любимое чадо, малолетнее наказывать, тем более талантливого, чай не каждый сможет вот так реалистично людей изображать, да еще в таком малолетнем возрасте, здесь не наказывать, а гордится надо, чего батюшка и делал.

По прибытию в монастырь он тут же деловито принялся организовывать нашу экспедицию. С прибытием боярина суета в монастыре на порядок возросла. Оказалась, чтобы отправиться в дальнею дорогу, необходимо организовать обоз, в котором должно быть все необходимое, но при этом не должно быть ни чего лишнего, а для этого необходимо рассчитать время пути, количество людей, ну и по возможности количество товара, который в случае чего можно обменять на необходимое, или просто продать. Таким товаром были изделия из железа, топоры, пилы и тому подобное, этот товар боярин предполагал обменять на соль в Кирилово-Белозерском монастыре.

Маршрут разрабатывался отцом Никодимом, под руководством боярина Михаила. В итоге получилось некоторый симбиоз духовных и коммерческих целей нашей экспедиции.

В этих сборах я тоже принимал участие, правда больше тем, что мешался у взрослых под ногами, совал свой нос везде куда не попадя, в итоге меня заслали к травнице Лукерье, собирать так сказать полевую аптечку, как самого продвинутого в сем деле. Это мне так польстили, что бы наконец перестал мешаться, и занялся хоть каким-то делом. А я собственно и не обиделся, убежал к травнице и последние дни перед экспедицией провел у нее, как говорится с чувством, с толком, с расстановкой. В дорогу Лукерья меня собрала основательно. По мимо того, что она мне вручила кучу настоев, трав, перевязочного материала, и так далее, в общем внушительную такую аптечку, местного набора, естественно насколько возможно растолковала что к чему, благо до этого меня она к травничеству приучала, Лукерья еще мне собрала набор юного художника, значится что бы и дальше развивал свои талант рисовальщика, вот вам и парадокс, значит наказывают за рисование и тут же поощряют, что бы этим самым рисованием занимался.

Это я несколько ёрничаю, на самом деле то что мне вручила Лукерья, меня просто поразила, ладно бумага причем по нынешним мерка просто отменная, достаточно плотная и вполне белая. А вот карандаши, причем цветные, это меня ввело просто в ступор, нет конечно не те карандаши моего будущего, но где-то близко. Как оказалось, сие богатство было некоторым образом семейным наследием Лукерьи, привезенным еще ее дедом из Византии, вот и верь после этого историкам.

В итоге всех сборов, команда у нас собралась вполне боевая, во главе с отцом Никодимом. Митрич, мой дядька, естественно я, а так же несколько боевых холопов моего батюшки в охрану паломников, ну и меня любимого, по особому наказу матушки. Затесался один купчина промысловик со своими людишками, да несколько артельных мужичков подвизающихся при монастыре, я, правда, не понял эти то с какой целью пристали к нашей экспедиции.

А направлялись мы всей честной компанией с начало в Кирилова-Белозерский монастырь, а затем уже дальше на север.

Эх путь дорожка… В перед к…???

Глава Седьмая Начало Пути.

А начиналось то, как все хорошо. Экспедиция паломников во главе с отцом Никодимом, за неделю с небольшим, благополучно прибыла в Кирилло-Белозерский монастырь.

Глубоко вклинившееся в Новгородские земли, Белозерье служило своего рода форпостом Московского княжества на Севере. Здесь, среди лесов северного Заволжья, проходили водные пути, связавшие среднерусские земли с Заонежьем, Северной Двиной и побережьем Белого моря.

Начиная с конца XIV века, под влиянием распространившихся идеалов аскетической монашеской жизни, в сравнительно мало обжитой Заволжский край в поисках уединения устремились выходцы из больших, главным образом, московских монастырей. Они основали десятки новых обителей, некоторые из которых довольно скоро превратились в большие многолюдные монастыри с так называемым общежительным уставом.

Великие князья, не только движимые благочестивыми побуждениями, но и заинтересованные в укреплении своего господства в новых владениях, всячески способствовали их созданию. Монастыри, поддерживаемые земельными и денежными вкладами князей и их боярского окружения, скоро стали фактическими хозяевами края, сосредоточив в своих руках основные земельные богатства. Крупнейшим среди них был Кирилло-Белозерский монастырь.

Его основатель – преподобный Кирилл, прозванный Белозерским, происходивший из знатного московского боярского рода Вельяминовых, прошел путь от постриженика до архимандрита в Москве в Симоновом монастыре. Кирилловской обителью он управлял до своей смерти в течение тридцати лет. Один из виднейших деятелей русской церкви, он использовал свой авторитет для влияния на государственное «устроение». Об этом свидетельствуют сохранившиеся послания сыновьям Дмитрия Донского – великому князю Василию, князьям Андрею и Юрию. В них Кирилл дает советы князьям, излагает свои представления о княжеской власти. Высокочтимый современниками, он уже в середине XV века причисляется к лику Святых.

Вот в сем святом месте и задержались, вместо пару недель, как изначально предполагалось, ажно почти на целый год, до следующей весны. А сему причиной было несколько совместно сложившихся обстоятельств. Во-первых, то что старец Зосима, к которому на Соловки и шла наша экспедиция, как раз находился не в своем Соловецком монастыре, а как раз по своим делам прибывал в Белозерском монастыре. Во-вторых, встреча, случившаяся по дороге в этот монастырь. А в-третьих со временем появились другие цели.

По дороге к нам присоединился инок, в классической монашеской одежде. Встреча произошла на пятый день нашего путешествия, по лесной дороге, соединявшей Вологду с Кирилло-Белозерским монастырем, шел необычный путник. Это был рослый и широкоплечий, на вид, молодой человек.

- Бог в помощь, люди православные, в пути вашем не легком.

Сказал он, поклонился нам в пояс, и благословил всех крестным знамением. На вид ему можно было дать лет тридцать. Его черная борода еще не была тронута инеем седины.

Весь наш обоз остановился, уж больно как то нестандартно он нас поприветствовал, и дело было вовсе не в словах, и даже в не благословлении, а в том что на дороге в диком лесу, ни чего не боясь, вот так по простому вышел поприветствовал, благословил, и в сем его действии, была такая уверенность, что ему ни чего не грозит, что только одна эта его уверенность людей просто разоружала, и у никого не возникала желание сделать ему что то плохое.

Да и с первого взгляда было видно, что в пути сей инок находится не первый день, и путь его лежит из далека далека. На спине путник нес котомку, в которой умещалось все его нехитрое имущество, как затем выяснилось, молитвенник, краюха хлеба, миска с ложкой, соль в туеске, огниво и трут. За широким кожаным поясом инока был прилажен топор. На другом боку виднелся нож в деревянных ножнах. В руке он держал длинный дорожный посох с рукоятью в виде креста. За пазухой инок бережно хранил свое главное богатство - грамоту, скрепленную восковой печать настоятеля Ферапонтова монастыря. В ней говорилось, что Настоятель монастыря благословляет своего духовного сына Иннокентия на отходное житие в том месте, где ему Бог укажет.

Вот с этим иноком я и сдружился, он как-то по-братски, даже не так, а скорей по-семейному отнеся ко мне.

Взглянув на покрытого дорожной пыль странствующего монаха, никто не поверил бы, что перед ними - князь Иван Охлябинин. По рождению он принадлежал к многолюдному клану ярославских князей. Почти все они к этому времени уже перебрались на московскую службу.

Однако князь Иван избрал для себя иной путь. Приняв монашеский постриги забыв о родовой гордыне, он много лет провел в послушании у знаменитого своей ученостью старца Нила Сорского.

Но существовало небольшое, такое, но, как говорится, князь и в Африке князь, то бишь воспитание не пропьешь, а в нынешней современности все эти князья, бояре, боярские дети, и просто поместные дворяне, а за частую все это одно и то же, есть первым, вторым и третьим делом никто иной, как профессиональный воин. Вот сей момент необходимо всегда иметь в голове, и неважно, чем подобный человек по той или иной причины по жизни занимается, он все едино профессиональный воин. Вот и с иноком иноком Иннокентием была такая же точно ситуация, он как говорится пошёл по велению души по духовной стезе, но при этом воином он не перестал быть, и в принципе всегда был готов стать, ежели понадобится на подобие Пересвета, встать за землю, родимую, за веру Православную, за отчину свою.

Вместе со старцем он путешествовал к святыням Царьграда и на святую гору Афон. Вместе с ним подвизался в известных суровостью своих уставов Монастырях Афона. А когда старец Нил, повинуясь небесному зову, покинул обители Афона и вернулся на Русь, где основал свой скит на речке Соре, Иннокентий и здесь не оставил учителя.

Нил Сорский любил ученика и посвящал его в самые сокровенные тайны монашеского делания. Достигнув возраста Христа, Иннокентий почувствовал, что настало время ему самому взять в руки пастырский жезл. Однако он гнал прочь эти мысли, памятуя слова древнего подвижника Исаака Сирина: «Как мечущегося на всех льва, бегай охоты учить».

Должно быть, старец Нил в глубине души хотел, чтобы его любимый ученик стал во главе собственной обители. Однако он хорошо знал, что истинные монастыри не создаются по прихоти или по указу. Они вырастают из аскетических подвигов и мудрости их основателя. Высокое звание основателя новой общины дается не тому, кто ищет власти и почестей, а тому, кто бежит от них. Возвышение есть плод смирения. Таков был неписаный закон «Святой Руси».

Весной этого года Иннокентий ушел из Сорского скита не для основания собственного монастыря, а на поиски полного уединения и «безмолвия». Он хотел встретить приближавшуюся кончину мира с чистой совесть и просветленной душой. Вот и шел к старцу Зосиме, попросить благословение, ну и вообще, что бы тот поделился так сказать опытом духовного возрастания.

Инок Иннокентий оказался замечательным рассказчиком, он мне так красочно рассказывал о своих приключениях, о дальних странах, о народах в тех странах, о заморских чудесах, о градах в чужедальних странах, что я все так ярко представлял, тем более с моим, то после знанием, что накладывалось на его рассказы, в итоге мне захотелось самому там побывать.

Вот под эти впечатления я и нарисовал несколько рисунков, где попытался изобразить то что мне рассказывал инок, на одном из рисунков была изображена мечеть Айя–София, бывший православный Собор Святой Софии, в бывшем граде Константинополе, ныне уже лет как двадцать, занятый турками, причем рисовал по своим собственным воспоминаниям, бывал я там как турист еще в своем прошлом будущем, да и в интернете не раз видел.

Иннокентия этот мой рисунок просто поразил. Когда Византия пала, в Москве окончательно вызрела мысль, что волею событий ей суждено стать Центром Православия в мире, Третьим Римом. Далекая Москва, затерявшаяся среди лесов и снегов, сама еще не сбросившая ярмо татарского ига, твердо решает взять на себя мировую роль защитницы и хранительницы Православия.

Вот и на этом рисунке, я изобразил с левой стороны православный собор, а на правой у же мечеть, то есть один и тот же храм, на половину он был православным, а на другую половину мусульманским. И вот в таком ключе изобразив Софию, я видно что-то глубинное затронул в душе Иннокентия.

Вот после этих рисунков мне и прилетело, не в том смысле что побили, а даже наоборот, стал мои почитатель относится ко мне как моя нянька и даже хуже, той служба велела, или лучше определить социальный статус, но это только между нами местные за такое словоблудие в лучшем случае выпорют.

А этому, моему доброхоту иноку Иннокентию, усмотревшему в мальце нечто, вот это нечто, то есть нечто привидевшееся моему новому знакомому, и велело этому самому знакомому Иннокентию тщательно меня опекать, он стал меня так опекать что я через некоторое время просто не знал куда деваться, или куда сбежать.

По началу я вообще не понял, что происходит, тем более что все происходило достаточно быстро. В пути пока мы добирались до монастыря, это было не очень то и заметно, сначала были просто рассказы о интересном, затем беседы о том о сем, затем расспросы что ты там думаешь о том о сем, переходящие о глобальных темах, а вот когда мы прибыли в монастырь вот там то меня и приняли в оборот.

Но прежде чем попасть в монастырь и окунутся в монастырскую жизнь мне предстала Русь деревенская, так сказать во всей своей первозданной красе.

Во-первых, мы несколько раз останавливались на ночевки в местных населенных пунктах представляющие собой небольшие деревеньки. И от этих постоек или ночевок у меня остались не совсем однозначные впечатления.

А во-вторых на крайней нашей остановке в местной деревеньке, мы в ней несколько задержались.

И причина тому была весьма занимательная история, которая повлияла на дальнейшее наше путешествие, более того можно сказать мы с иноком Иннокентием, как Шерлок Холмс и доктор Ватсон, раскрутили целую детективную историю.

Как оказалось, в итоге мы остановились на границе, то есть здесь не были еще монастырские земли, но уже и не были земли боярские или великокняжеские, то есть как бы ничейные, а ежели они ничейные и никому не подконтрольные, то естественно и беззаконные. Как известно если не действует закон, и не важно то ли это закон государства, то ли это закон Божий или закон Совести, тогда начинает действовать третий закон, закон криминала.

Впрочем, идеального в этом мире ни чего нет, и в обществе людей, эти три закона всегда действуют одновременно, причем в любом обществе, что в двадцать первом веке, что в пятнадцатом, важно то какой из законов доминирует...

Глава Восьмая. Приключения продолжаются

В той деревеньке, что стояла на стыке земель, будто на пороге двух миров, воздух был густ от тревоги. Дома стояли тесно, будто жались друг к другу, а между ними тянулись узкие проулки, терявшиеся в зарослях крапивы и лопухов. Над крышами висел сизый дым — не от мирной готовки, а от костров, разложенных прямо посреди двора, словно люди боялись темноты и спешили держаться вместе.

Мы остановились у старосты — седого, сгорбленного мужика, у которого в глазах застыла усталость, будто он годами не смыкал век. Отец Никодим попросил приюта на ночь, и староста, хоть и без особой радости, кивнул, указав на пустую клеть у задней стены двора. Пока распрягали лошадей и снимали с них вьюки, я бродил по селу, прислушиваясь к обрывкам разговоров. Слова звучали глухо, как сквозь толстое полотно: «опять пропали…», «на рассвете нашли след…», «…не в первый раз».

Иннокентий заметил, что я прислушиваюсь, и тихо, почти не шевеля губами, спросил: — Чувствуешь? Тут не просто беда. Тут страх живёт, как в доме, где завелась нечисть, только нечисть эта — человечья.

Я кивнул. И тут же пожалел, что слишком явно выдал своё любопытство: из-за плетня вышла женщина в тёмном платке, лицо у неё было изрезано морщинами, а взгляд — острый, как лезвие. — Чего высматриваешь, городской? — спросила она, не зло, но твёрдо. — Не к добру это — чужие глаза.

Иннокентий шагнул вперёд, спокойно, без напора, и поклонился чуть ниже обычного: — Прости, матушка, не за тем мы сюда пришли, чтобы беды искать. Но коли беда пришла, мимо пройти — грех. Скажи, что стряслось?

Женщина помолчала, будто взвешивая слова, потом вздохнула: — Скот пропадает. Не по одной голове, а целыми загонами. Вчера у кузнеца увели шестерых овец, а сегодня у вдовы — козу и двух кур. Да не просто увели — следы странные. Будто не люди шли, а стая волков, только волки не берут упряжь и не ломают запоры изнутри.

— Изнутри? — переспросил я, не удержавшись.

Она посмотрела на меня с подозрением: — Да. Засов был сдвинут. А дверь — не выломана, а открыта. И никто не видел, как.

К нам подошёл староста. Он выглядел ещё более измученным, чем раньше. — Не надо бы вам в это лезть, — сказал он, глядя куда-то мимо нас. — Тут дело тёмное. И не наше оно, по правде говоря. Эти земли — ничьи, а значит, и защищать их некому. Кто-то пользуется этим.

— Кто? — спокойно спросил Иннокентий.

Староста пожал плечами: — Говорят, в лесу шайка бродит. Не разбойники в чистом виде — те хоть берут и уходят. А эти… будто испытывают. Проверяют, кто слаб, кто дрогнет. И чем дальше, тем наглее.

Отец Никодим подошёл к нам, услышав последние слова. Лицо его было строгим, но не гневным — скорее, полным той спокойной решимости, которая приходит к человеку, привыкшему отвечать не только за себя. — Значит, не просто ночевать здесь придётся, — произнёс он. — Если в селе беда, а мы мимо пройдём — какой же мы тогда путь держим?

Иннокентий кивнул, и в этом кивке было что-то большее, чем согласие. В нём была готовность снова стать тем, кем он старался не быть — воином. — Я пройдусь по окраине, посмотрю следы, — тихо сказал он. — Ты, брат, со мной? — он посмотрел на меня.

Я хотел было сказать, что не гожусь для таких дел, что я скорее художник, чем следопыт, но слова застряли в горле. Потому что в его взгляде не было насмешки, не было требования — только вопрос: «Сможешь быть рядом?» И я кивнул.

Мы вышли за околицу, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые полосы. Трава была примята, будто по ней прошло много ног, но среди обычных следов — крестьянских лаптей, подков, звериных отпечатков — виднелись другие: ровные, чёткие, будто от сапог с жёсткой подошвой. Иннокентий присел на корточки, провёл пальцем по краю следа. — Вои, — пробормотал он. — Или те, кто привык к строю. Не местные.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Видел такие в Царьграде, — коротко ответил он. — У янычар. Но тут не турки. Тут свои, да только не простые.

Он поднялся, огляделся, и вдруг замер, прислушиваясь. Где-то в глубине леса, за полосой ельника, раздался короткий, резкий звук — будто треснула ветка под тяжёлой ногой. Потом ещё один. И ещё.

— Тихо, — прошептал Иннокентий, и рука его скользнула к ножу. — Они близко.

Мы спрятались за поваленным стволом, прижавшись к сырой коре. Через несколько минут из леса вышли трое. Они двигались бесшумно, как тени, в тёмных кафтанах, с капюшонами, скрывающими лица. Один из них нёс на плече мешок, из которого что-то свисало — то ли тряпица, то ли шерсть.

— Это они, — едва слышно прошептал староста, который незаметно подошёл к нам сзади. — Уже третий раз за неделю. И каждый раз — всё наглее.

— Сколько их? — так же тихо спросил Иннокентий.

— В шайке, говорят, человек десять. Но ходят тройками. Так безопаснее.

Иннокентий на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями, а потом решительно выпрямился. — Нельзя, чтобы они ушли. Если уйдут — завтра придут снова, и будет хуже. Надо задержать.

— Ты один не справишься, — возразил староста.

— Я не один, — спокойно ответил Иннокентий и посмотрел на меня. — Ты можешь не участвовать. Но если можешь помочь — сделай, что сможешь. Хоть крикни, хоть шуми — главное, не дай им уйти.

Сердце колотилось где-то у самого горла, но я кивнул. Потому что понял: этот путь, который казался мне просто дорогой к святыням, вдруг стал чем-то большим. Он стал испытанием — не на силу, а на верность.

И в тот момент, когда шайка уже собиралась скрыться в лесу, Иннокентий вышел из укрытия. Не с криком, не с угрозами — просто встал на тропе, прямой и спокойный, как будто сам лес стоял за его спиной. — Стойте, — сказал он негромко, но так, что звук его голоса будто врезался в тишину. — То, что вы взяли, — чужое. Верните.

Один из разбойников хохотнул, но тут же оборвал смех, увидев, кто перед ним. — Монах? — процедил он. — И что ты нам сделаешь?

— Ничего, — спокойно ответил Иннокентий. — Но и вы ничего не сделаете. Потому что знаете: зло, сделанное в тишине, всё равно кричит. И рано или поздно его услышат.

На мгновение повисла тишина — та самая, что бывает перед бурей. А потом из-за деревьев, из-за кустов, из-за каждого угла, казалось, вышли люди. Не воины, не дружинники — простые крестьяне, женщины, подростки. Они не кричали, не размахивали оружием — они просто стояли, образуя живой круг. И в этом молчании было больше силы, чем в любом кличе.

Разбойники переглянулись. Тот, что был с мешком, медленно опустил его на землю. — Ладно, — буркнул он. — Забирайте.

Но Иннокентий не двинулся с места. — Не только это, — сказал он. — Вы знаете, где остальное. Ведите.

Так, под молчаливым надзором всей деревни, шайка привела нас к своему тайному лагерю — в глухом овраге, где стояли грубые шалаши и дымился небольшой костёр. Там нашлись не только украденные животные, но и вещи, пропавшие из домов: прялка, медный ковш, даже детская рубаха.

Когда всё вернули, староста хотел было устроить самосуд, но отец Никодим остановил его. — Нет, — твёрдо сказал он. — Закон должен быть один для всех. Этих людей надо отвести к наместнику. Пусть суд решает.

Иннокентий посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся: — Видишь? Иногда путь лежит не туда, куда мы планировали. Но именно в этих поворотах и раскрывается, кто мы есть.

А я вдруг понял, что мой рисунок — тот самый, с Софией, разделённой на две половины — был не просто воспоминанием о далёких землях. Он был предчувствием: мир всегда стоит на грани, и каждый из нас в какой-то момент должен выбрать, на какой стороне быть.

Глава Девятая. Кирилло Белозерский монастырь

Путь от деревни до Кирилло‑Белозерского монастыря занял ещё несколько дней. Мы шли медленно — отец Никодим хотел, чтобы паломники как следует осмотрели окрестности, прониклись духом этих мест. Леса здесь были густые, вековые: сосны тянулись к небу, а под ногами пружинил мох, устилавший землю многолетним ковром. Временами сквозь кроны проглядывали купола — сначала едва заметные, потом всё яснее, пока наконец перед нами не открылась вся обитель во всей своей мощи.

Монастырь стоял на берегу Сиверского озера, словно крепость, возведённая не только для защиты веры, но и для противостояния самой стихии. Высокие белокаменные стены с башнями, массивные ворота, над которыми возвышалась надвратная церковь Преображения, — всё это внушало благоговение. Над монастырём плыл колокольный звон, смешиваясь с криками чаек и плеском волн. В воздухе чувствовалась сырость и запах смолы: северная природа не терпела суеты, и даже звон колоколов звучал здесь не торжественно, а строго, будто напоминал каждому о мере и ответственности.

Нас встретили с почтением, но без лишней суеты. Монахи проводили нас в гостевые кельи — небольшие, выбеленные известью комнаты с узкими слюдяными окошками. В них не было ничего лишнего: лавка, стол, полка для книг, на стене — простой медный крест. Пахло сушёными травами и дымом: печи топились по‑чёрному, и копоть ложилась тонкой плёнкой на брёвна, делая их почти чёрными. Отец Никодим отправился к настоятелю, чтобы испросить разрешения на встречу со старцем Зосимой.

Архитектура и устройство обители.

Пока мы ждали, я успел немного осмотреться. Монастырь был устроен как маленький город: внутри стен тянулись длинные корпуса братских келий, крытые тёсом; поодаль виднелась трапезная палата с высокой кровлей, а за ней — массивный Успенский собор, старейшее каменное здание обители. Его главы, покрытые осиновым лемехом, отливали серебром на солнце, а стены были сложены из крупного известняка, местами потемневшего от времени. Между постройками шли узкие дорожки, посыпанные песком, а по краям тянулись грядки с луком и капустой — монахи сами кормили себя.

Особое впечатление производили башни и стены. Они были не просто оградой: в их толще прятались узкие бойницы, а на площадках стояли деревянные настилы для дозорных. Здесь чувствовалось, что монастырь — это и крепость, и убежище. На Севере, где дороги были опасны, а зимы суровы, такая мощь была не роскошью, а необходимостью.

[в реальности - Успенский собор был построен в камне в 1497 году, а первые каменные стены появились в 1521 году... благодарю читателя Ist.1991 за поправку]

Встреча со старцем

На следующий день, после утренней службы, нас провели в небольшую келью на окраине монастырской территории. Здесь, вдали от суеты, жил старец Зосима. Когда мы вошли, он сидел у окна за простым деревянным столом. На столе лежали раскрытые книги — видимо, он только что прервал чтение. Это были рукописные тома в деревянных крышках, перетянутых кожаными ремнями; листы были исписаны уставом, а поля украшены скромной киноварной вязь. Старец был высок и прям, несмотря на преклонные годы. Седая борода спускалась почти до пояса, а глаза, глубокие и ясные, смотрели так, будто видели не только лицо, но и душу.

Иннокентий первым склонился в поклоне:

— Благослови, отче.

— Бог благословит, чадо, — тихо ответил Зосима, и его голос, мягкий, но твёрдый, сразу наполнил комнату особой тишиной. — Вижу, путь был нелёгким.

Отец Никодим представил нас, коротко рассказав о цели нашего странствия. Старец слушал, не перебивая, лишь иногда кивая. Когда рассказ был окончен, он перевёл взгляд на меня:

— А ты, отрок, что ищешь в этом пути?

Я растерялся. Хотелось сказать что‑то возвышенное, но в голове крутились лишь обрывки мыслей. И тогда я выпалил правду:

— Хочу понять, как жить по совести. И ещё… — я запнулся, — ещё я хочу научиться видеть мир так, как видят его люди вроде вас и отца Иннокентия.

Зосима улыбнулся — не насмешливо, а с теплотой:

— Видение мира — это не дар, а труд. Как и совесть. Но если сердце ищет — найдёт.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты рисуешь, я слышал. Принеси свои работы. Хочу посмотреть.

Я поспешно достал из котомки свиток с рисунками — те самые наброски, что делал по рассказам Иннокентия: далёкие города, София, разделённая на две половины… Старец развернул листы и долго рассматривал каждый, водя по ним пальцем, будто читая не линии, а скрытые за ними истории.

— Здесь есть боль, — наконец произнёс он. — И вопрос. Ты спрашиваешь: куда идёт мир? И где место человека в нём?

Я кивнул, поражённый его проницательностью.

— Ответ есть, — продолжил Зосима. — Но он не в книгах и не в чужих словах. Он — в сердце, когда оно учится любить. Не абстрактно, а конкретно: ближнего, землю, веру… Даже врага.

Иннокентий, до этого молчавший, спросил:

— Отче, а как отличить истинное от ложного? Когда вокруг столько голосов, каждый зовёт в свою сторону…

Старец закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему‑то внутри себя:

— Истину узнаешь по миру в душе. Если слово или дело приносит мир — оно от Бога. Если смуту — от иного. Но помни: мир не значит лёгкость. Порой он рождается через борьбу.

Мы говорили ещё долго — о монашестве, о служении, о том, как сохранить веру в мире, где так много испытаний. Зосима не давал готовых рецептов, но его слова ложились на сердце, как камни в фундамент.

Перед уходом он благословил нас и сказал:

— Оставайтесь в монастыре на какое‑то время. Помолитесь, потрудитесь, присмотритесь к жизни здешней. А потом решите, куда идти дальше.

Жизнь в обители

Следующие недели стали для меня временем открытий. Я помогал в трапезной, где всё было устроено по уставу: пища простая, без излишеств, но приготовленная с молитвой; в постные дни — каши, репа, соленья, в скоромные — рыба, пойманная в озере. Иногда нам давали мёд с монастырской пасеки, и этот сладкий вкус казался особенно ценным после долгих дней в дороге.

В скриптории я наблюдал, как монахи переписывали книги. Здесь царила особая тишина, нарушаемая только скрипом гусиных перьев и тихими замечаниями старшего писца. Листы пергамента были дороги, поэтому ошибки аккуратно соскабливали ножом, а чернила варили из дубильных орешков и железного купороса. Каждый лист был трудом, каждая буква — маленьким подвигом. Мне доверили растирать пигменты для киноварных заглавных букв, и я с удивлением понял, что даже эта простая работа требует терпения и внимания.

Однажды, работая в саду, я спросил Иннокентия:

— Почему старец не сказал нам прямо: «Идите туда‑то» или «делайте то‑то»?

— Потому что путь нельзя навязать, — ответил тот. — Его нужно пройти самому. Зосима дал нам не маршрут, а компас — сердце, настроенное на истину. Остальное зависит от нас.

Вечером, сидя у окна своей кельи и глядя на огни монастыря, отражавшиеся в воде, я вдруг осознал, что уже не тот мальчик, который вышел в дорогу несколько месяцев назад. Мир стал шире, а вопросы — глубже. Но впервые в жизни я почувствовал, что иду в верном направлении.

И где‑то впереди ждал новый этап пути — к Соловкам, к новым встречам, к тому, что ещё только предстояло понять.

Монастырские будни шли размеренно, будто время здесь текло иначе — не по часам, а по колокольным ударам. День начинался задолго до рассвета: первый звон будил братию, и даже мы, паломники, старались не отставать.

Я попал в послушание в трапезную — помогать готовить и убирать. Поначалу всё казалось странным: как можно так спокойно, без суеты, делать одно и то же изо дня в день. Но вскоре я заметил, что в этой рутине есть своя красота. Каждое движение было отточено годами, каждый жест — как строчка молитвы.

Однажды утром я замешивал тесто для просфор, когда ко мне подошёл брат Лука, пожилой монах с добрыми, чуть прищуренными глазами. Он молча постоял рядом, наблюдая, как я пытаюсь раскатать пласт ровно. Потом тихо хмыкнул и взял деревянную лопатку.

— Ты слишком стараешься, — сказал он. — А тесто этого не любит. Оно как душа: если давить — станет жёстким. Надо с уважением.

Я смущённо улыбнулся: — Я просто боюсь всё испортить.

— Бояться — нормально, — спокойно ответил Лука. — Но помни: тут не ждут совершенства. Тут ждут старания. И ещё — тишины в сердце. Если будешь думать о деле, а не о себе — всё получится.

Он показал, как правильно складывать и раскатывать тесто, чтобы оно оставалось пышным. Пока мы работали, он рассказывал про монастырские порядки: кто за что отвечает, как делят послушания, почему даже самая простая работа считается служением.

— Вот ты думаешь, что месить тесто — это мелочь, — говорил Лука, вытирая руки о передник. — А ведь хлеб — это жизнь. Без него ни служба, ни труд не пойдут. Так и в душе: маленькие дела держат большую веру.

Позже меня отправили помогать в скрипторий — переписывать книги. Там было тихо, пахло воском, пергаментом и дымом от лучин. Брат Арсений, который заведовал перепиской, был строг, но терпелив. Он показал мне, как разводить чернила, как держать перо, чтобы линии были ровными, и как оформлять заставки.

— Смотри, — говорил он, водя пальцем по строкам древнего текста. — Каждая буква — как молитва. Не просто знак, а смысл. Если спешишь — теряешь суть.

Я пытался аккуратно выводить буквы, но рука дрожала, и чернила растекались кляксами. Арсений только качал головой, но не ругал.

— Ничего, — шептал он. — В первый раз у всех так. Главное — не бросать.

Иннокентий в это время трудился в кузнице вместе с братом Тихоном — помогал ковать гвозди и подковы. Он говорил, что работа с железом помогает держать ум ясным.

Как-то вечером, когда мы сидели у стены монастыря и смотрели, как закат окрашивает озеро в багрянец, я спросил его: — Тебе не тяжело? Ты ведь раньше был князем, а теперь месишь тесто и куёшь гвозди…

Иннокентий усмехнулся: — Тяжело не от работы, а от гордости. Если она шепчет: «Ты достоин большего», — вот тогда тяжело. А если понимаешь, что любое дело — служение, то и гвоздь ковать — честь.

Я помолчал, глядя на воду, и тихо признался: — Мне кажется, я всё делаю не так. То тесто не поднимается, то буквы кривые…

— А кто сказал, что сразу должно быть идеально? — мягко возразил Иннокентий. — Путь — это не про результат. Это про то, кем ты становишься, пока идёшь.

Дни складывались в недели, и постепенно я начал замечать, как меняется моё восприятие. Я стал прислушиваться к тишине, различать оттенки голосов, видеть красоту в простых вещах: в узоре инея на окне, в ровных стежках на кожаной обложке книги, в том, как солнечные лучи ложатся на каменные плиты.

Однажды после службы отец Никодим подозвал меня к себе: — Вижу, ты понемногу привыкаешь к монастырской жизни. Но помни: мы здесь не для того, чтобы спрятаться от мира. Мы здесь, чтобы научиться смотреть на него без страха и без гнева.

Я кивнул, хотя не до конца понимал, что он имеет в виду.

— Скоро придёт время двигаться дальше, — продолжил отец Никодим. — Старец Зосима уже говорил с настоятелем. Путь на Соловки будет непростым, особенно в это время года. Но если мы хотим успеть до ледостава, надо выходить в ближайшие недели.

Новость одновременно обрадовала и встревожила меня. С одной стороны, я жаждал новых дорог. С другой — мне было жаль покидать это место, где я впервые почувствовал себя частью чего-то большего.

Тем же вечером я снова пришёл к старцу Зосиме. Он сидел в своей келье и перебирал чётки, будто пересчитывал не зёрна, а мысли.

— Отче, — начал я, немного волнуясь, — мы скоро уходим. И я… я боюсь, что не успел понять самого главного.

Зосима поднял на меня спокойные глаза и улыбнулся: — Главное не в том, чтобы всё понять. Главное — чтобы сердце осталось открытым. Ты уже многое усвоил: смирение в труде, внимание к людям, умение слушать тишину. Остальное придёт по дороге.

Он протянул мне небольшой свёрток, перевязанный грубой бечёвкой. — Возьми. Это дорожная икона. Пусть она напоминает тебе, что путь — это тоже молитва. И помни: даже когда будет казаться, что ты один, ты не один.

Я бережно принял подарок, чувствуя, как от простого деревянного образа исходит тепло.

— Спасибо, отче, — прошептал я.

— Иди с миром, — тихо сказал Зосима. — И не забывай: самое важное — не то, куда ты идёшь, а то, каким ты становишься по дороге.

Подготовка к отъезду заняла несколько дней. Нам собирали припасы: сухари, вяленую рыбу, крупу, соль, тёплые одеяла. Монахи давали советы, как вести себя в пути, на что обращать внимание, как выбирать место для ночлега.

В день отъезда вся братия вышла проводить нас к воротам. Старец Зосима благословил отряд, а потом тихо сказал отцу Никодиму: — Берегите друг друга. На Севере ветер не знает жалости, но и он не сильнее доброго сердца.

Обоз тронулся, и вскоре высокие стены монастыря остались позади, отражённые в водах Сиверского озера, словно обещание, что этот уголок мира всегда будет ждать нас, если понадобится вернуться.

Дорога лежала на север, к Белому морю, а оттуда — к Соловецким островам. Впереди ждали новые испытания, новые встречи и новые открытия. Но теперь я знал: каким бы ни был путь, он начинается с малого — с правильно замешанного теста, с ровно выведенной буквы, с тихого слова, сказанного вовремя.