Я не Христос

Глава 1. Чужая мать

Михаил проснулся от воды.

Её лили ему в рот понемногу, с края глиняной чашки, и половина стекала по щеке за ворот. Он попытался отвернуться, но ладонь под затылком удержала голову.

— Ещё.

Женский голос прозвучал совсем близко.

Михаил сделал глоток и закашлялся. В висках сразу застучало. Он поднял руку, нащупал чужие пальцы на своём затылке и хотел сказать, чтобы его оставили в покое.

Получилось не то.

Слова вышли хриплыми, непривычными на слух. Он понял их раньше, чем успел испугаться собственного голоса.

— Хватит. Я сам.

Женщина отняла чашку.

— Сам так сам. Только потом опять не говори, что пить не хочешь.

Михаил открыл глаза.

Над ним были тёмные балки. Между ними лежали неровные жерди, выше виднелась прокопчённая глина. Свет шёл сбоку, из маленького проёма в стене, и полосой ложился на выбеленную поверхность. Никакого потолочного светильника. Никаких проводов. Даже стекла в окне не было.

Последнее, что Михаил помнил ясно, было до смешного обычным: ноутбук на кухонном столе, несведённая смета, остывший кофе. Он собирался принять душ и лечь спать. Дальше память обрывалась — без аварии, больницы или удара.

Женщина сидела рядом на низкой скамье. Лет 50, может больше — Михаил не решился определить. Тёмные волосы убраны под ткань, лицо усталое, кожа обветрена. На ней было длинное свободное платье без единой вещи, которую он мог бы уверенно назвать современной.

Она заметила, что он смотрит.

— Ну?

Михаил перевёл взгляд на чашку у неё в руках.

Глина. Настоящая, неровная. По краю тянулся скол, давно заглаженный пальцами.

— Где я?

Женщина не ответила сразу.

— Дома.

— Это я понял.

— Тогда что спрашиваешь?

Она говорила как человек, который вторую ночь почти не спит и теперь раздражён бессмысленными вопросами больного.

Он приподнялся на локтях.

Комната поплыла. Пришлось переждать, глядя в пол. Под ладонью оказался грубый плетёный настил. На нём лежала ткань, набитая чем-то сухим и колючим. Возле стены стояли большой кувшин, корзина, деревянный сундук. В углу висели связки трав. Пахло дымом, шерстью, старым деревом и кислым потом.

Слишком подробно для сна.

— Лежи, Иешуа.

Михаил поднял голову.

— Что?

— Лежи, сказала. Голова опять закружилась?

— Как ты меня назвала?

Теперь она поставила чашку на пол.

— Иешуа.

Он несколько секунд смотрел на неё.

Имя было знакомым. Разумеется, знакомым. Но знакомых имён на свете много. В Москве можно встретить 20 Александров за день и не оказаться при дворе Македонского.

Михаил провёл ладонью по лицу и остановился.

Под пальцами была борода.

Не щетина после выходных. Борода.

Он ощупал подбородок, щёки, волосы. Пряди доходили почти до плеч. Михаил дёрнул одну сильнее, чем требовалось. Боль была настоящей.

Женщина перехватила его запястье.

— Перестань. Ты и вчера себя за волосы хватал.

— Вчера?

— Ночью. Когда жар был.

Она приложила ладонь к его лбу, потом к шее. Михаил инстинктивно отстранился.

Женщина замерла.

Вот это он заметил. Не обиду — изменение. До этого она двигалась возле него без всякой осторожности: поправляла ткань, держала голову, поила. Теперь рука на мгновение осталась в воздухе, после чего она медленно опустила её на колено.

— Иешуа?

— Всё нормально.

— Ты от меня шарахаешься.

— Я не шарахаюсь.

— Вижу.

Михаил сел. На этот раз медленнее.

На нём была длинная рубаха из грубой ткани. Тело оказалось худее его собственного, предплечья жилистые, пальцы покрыты порезами и мозолями.

Он поднял обе руки перед собой.

Это были не его руки.

Шрама от разбитого в 17 лет стекла на правом указательном пальце не было. Это доказательство он знал лучше любого зеркала.

— Зеркало есть?

Женщина нахмурилась.

Михаил повторил вопрос другими словами. Он сам удивился, как легко нашлись слова. Язык, на котором они разговаривали, не был русским. Он слышал чужие звуки и при этом понимал смысл без перевода. Когда говорил сам, рот работал правильно, хотя Михаил понятия не имел, как строит фразу.

Этого он решил пока не трогать.

Женщина поднялась, взяла кувшин и вышла через низкий дверной проём.

Михаил остался один.

Он немедленно встал.

Мир снова качнулся, но не так сильно. Он ухватился за стену, переждал и пошёл следом. Ноги знали, где порог. Перед ним была маленькая открытая площадка между стенами. В стороне тлели угли в очаге. На верёвке сохла ткань. У стены стоял каменный сосуд с водой.

Женщина налила воду в неглубокую миску.

— Вот.

Михаил присел.

В воде отразилось чужое лицо: мужчина лет 30, тёмные глаза, выступающие скулы, спутанная борода. Михаил наклонился ближе и провёл пальцами по щеке.

— Что ты делаешь?

Михаил не ответил.

Иисус.

Мысль появилась сама и тут же показалась настолько нелепой, что он почти рассмеялся. Иешуа — не уникальное имя, а лицо Иисуса никто не знает. Иконописный образ ничего не доказывал.

Он поднялся.

— Как тебя зовут?

Женщина долго смотрела на него.

— Хорошо тебе жар голову сварил.

— Скажи.

— Мария.

Михаил отвернулся к воде.

Конечно.

Ещё одно распространённое имя. Миллионы женщин. Никаких выводов.

— А мне ты кто?

За спиной звякнула глиняная посуда.

— Мать.

Он медленно повернулся.

Мария уже не выглядела раздражённой. Она смотрела на него так пристально, что Михаилу впервые стало неудобно не из-за собственной ситуации, а из-за неё.

— Ты меня не узнаёшь?

Нужно было ответить сразу. «Узнаю». Свалить всё на жар, слабость, плохой сон. Нормальный человек на его месте так бы и сделал.

Михаил опоздал.

— Узнаю.

— Врёшь плохо.

Она взяла миску и выплеснула воду за стену.

— Сядь хотя бы. Позову кого-нибудь.

— Не надо никого звать.

— А кто тебя спрашивает?

Она уже направилась к выходу.

Михаил догнал её в два шага и осторожно взял за локоть.

— Мария, стой.

Она посмотрела сначала на его руку, затем ему в лицо.

— Мама, — сказала она. — Ты всегда звал меня так.

Михаил отпустил её.

У Михаила была своя мать. В 2026 году. Живая. А здесь другая женщина смотрела на него и ждала, что он назовёт её тем же словом.

— После жара память путается, — сказал он.

Мария ничего не ответила.

— Я помню... не всё.

— Себя помнишь?

— Да.

Это была первая откровенная ложь.

— Меня?

Он выдержал паузу.

— Теперь помню.

Мария фыркнула, но к выходу больше не пошла.

— Тогда ешь.

Она поставила перед ним плоский хлеб, небольшую миску с размятыми оливками и что-то похожее на мягкий сыр. Михаил понял, насколько голоден, только когда отломил первый кусок. Ел слишком быстро. Мария один раз подвинула к нему воду и больше не мешала.

Пока он жевал, Михаил осматривал двор. За стеной кричал ребёнок, кто-то гнал животное по узкому проходу, над соседней крышей поднимался дым. Возле очага на остатки пищи садились мухи. Если это был бред после высокой температуры, он обладал неприятной подробностью.

Собственную жизнь Михаил при этом помнил нормально: имя, 36 лет, работу, квартиру, вчерашнюю смету. Провал начинался ровно там, где женщина напротив ожидала увидеть жизнь Иешуа.

— Давно я болею?

Мария отломила хлеб.

— Третий день лежишь. Вчера хуже было.

— Что со мной случилось?

— Вернулся под вечер, сказал, что знобит. Ночью жар поднялся. Утром уже не мог встать.

— Откуда вернулся?

Она посмотрела внимательнее.

— Из Сепфориса.

Название ничего ему не сказало, и это неожиданно успокоило.

— Работал там?

— А зачем ещё ты туда ходишь?

Мария кивнула в сторону навеса у стены.

Михаил посмотрел.

Только сейчас он заметил рабочее место. Деревянная рама, несколько досок, короткие обрезки, инструменты. Пила была непривычной формы. Рядом лежали тесло, долото, молоток. На широкой доске оставались свежие следы обработки.

Плотник.

Он перестал жевать.

Иешуа. Мария. Плотник.

Три совпадения.

— Ты опять побледнел, — сказала Мария.

— Нормально.

— Тебе всё сегодня нормально.

Михаил подошёл к навесу, взял обрезок дерева и удивился: большой палец сам прошёл по кромке, проверяя неровность. Инструмент лёг в руку правильно без всякого решения с его стороны. Лицо могло быть частью галлюцинации. Чужой навык, живущий в кисти, ощущался хуже.

— Не трогай сегодня работу, — сказала Мария. — Заказ подождёт.

— Чей заказ?

— Иосифа. Две рамы и дверной брус.

— Какого Иосифа?

Мария прикрыла глаза ладонью.

— Господи, дай мне терпения.

Михаил резко посмотрел на неё.

Она уже убирала еду.

Обычная фраза. Здесь — особенно обычная.

— Я просто спрашиваю.

— А я просто отвечаю. Иосифа, сына Маттана. Он приходил вчера. Увидел тебя и ушёл. Сказал, заплатит, когда закончишь.

Незнакомое имя принесло почти физическое облегчение.

Не тот Иосиф. Просто заказчик.

Михаил решил больше не угадывать. Нужны были место, время и несколько имён. Только спрашивать придётся осторожно: ещё 2–3 вопроса о вещах, очевидных для любого местного, и Мария приведёт кого-нибудь лечить ему голову.

За стеной кто-то позвал Иешуа.

Он обернулся раньше, чем подумал.

Тело узнало имя.

У прохода стоял мужчина с короткой седой бородой и держал за верёвку небольшого осла. На спине животного висели два свёртка.

— Живой всё-таки.

— Уже собрался по селению ходить, — сказала Мария.

— Значит, живой.

Мужчина подошёл и хлопнул Михаила по плечу. Михаил едва успел ответить движением, которое тело сделало почти самостоятельно.

— Напугал мать.

— Бывает.

— У тебя — часто.

Михаил не понял, шутка это или упрёк.

Мужчина обратился к Марии, спросил о жаре, о еде, о какой-то женщине из соседнего дома. Говорили быстро. Михаил слушал и поражался не словам, а тому, что ни разу не потерял смысл. Звуки оставались чужими, но мозг принимал их как родные.

Когда мужчина снова повернулся к нему, Михаил уже приготовился к вопросу, на который не сможет ответить.

— Если завтра на ногах удержишься, пойдёшь?

— Куда?

Седой прищурился.

— Ты тоже память оставил в Сепфорисе?

Мария недовольно стукнула чашкой о камень.

— Не начинай.

— Я спрашиваю.

— А я говорю: не начинай. Он только поднялся.

Мужчина пожал плечами.

— Люди идут. И из Каны идут. Говорят, у реки уже не протолкнуться.

Михаил почувствовал неприятное покалывание в затылке.

— У какой реки?

Теперь оба смотрели на него.

— У Иордана, — сказал мужчина.

Михаил поставил чашку на землю.

Очень аккуратно.

Иордан существовал и без Нового Завета. Огромный кусок истории происходил вокруг него. Это всё ещё ничего не доказывало.

— А что там?

Мужчина засмеялся.

— Вот теперь я верю Марии. Ты и правда болел.

— Что там?

Смех исчез.

— Иоанн.

Имя прозвучало буднично.

Михаил не пошевелился.

— Какой Иоанн?

— Сын Захарии. Какой ещё?

Мария вмешалась:

— Хватит его мучить.

— Да я не мучаю. Он сам спрашивает.

Седой снова повернулся к Михаилу.

— Крестит людей в реке. Зовёт покаяться. Народу всё больше. Говорят, даже из Иерусалима едут послушать. Я думал, ты потому и спрашивал вчера про дорогу.

Михаил не слышал последних слов.

Иоанн.

Сын Захарии.

Иордан.

Крещение.

Слишком много совпадений перестали быть совпадениями одновременно.

Он встал так резко, что задел ногой миску. Та перевернулась и покатилась по земле.

— Иешуа!

Михаил прошёл мимо Марии.

— Куда ты?

— Мне нужно...

Он не закончил.

Куда ему было нужно?

В полицию?

В больницу?

Найти телефон?

Михаил вышел через проход наружу.

Солнце ударило в глаза. За двором теснились каменные и глинобитные постройки, между ними шли узкие проходы. Женщина несла кувшин, двое мальчишек спорили возле корзины, у стены блеяла привязанная коза. Никто не смотрел на Михаила как на участника спектакля.

— Иешуа! — крикнула Мария сзади.

Не остановился.

Ему хотелось найти край декорации: кабель, машину за холмом, пластиковую бутылку. Вместо этого босая нога наступила на острый камень, старик у стены продолжал чинить ремень, а встречные здоровались с ним по имени. Они знали Иешуа и не ждали от него никакого представления.

У развилки он остановился.

Куда дальше, тело не подсказало.

Если это действительно был Назарет, Михаил всё равно не сумел бы узнать его. Его знания о той эпохе состояли из школы, нескольких фильмов и Библии, которую в детстве заставляла читать верующая бабушка. Тогда он торопился перелистнуть страницы, позже спорил с ней о Боге. Деталей не запомнил. Главный сюжет — да.

Михаил прислонился плечом к стене.

Иисус приходит к Иоанну.

Иоанн крестит его в Иордане.

Потом ученики. Проповеди. Чудеса. Иерусалим.

Последовательность дальше расплывалась. Какие-то сцены он путал между Евангелиями, какие-то знал только по фильмам. Он не мог сказать, сколько времени проходит от крещения до последней недели. Не помнил, где именно происходит половина событий.

Но конец знал любой.

Иуда.

Пилат.

Крест.

— Эй.

Михаил открыл глаза.

Перед ним стоял тот самый седой мужчина. Осла он оставил где-то у дома.

— Мария велела вернуть тебя.

— Я не ребёнок.

— Ей скажи.

Мужчина протянул руку. Михаил не взял.

— Как называется это место?

Седой перестал улыбаться.

— Иешуа.

— Просто ответь.

— Назарет.

Михаил посмотрел за его плечо.

Склон. Камень. Светлая пыль. Люди, которым совершенно всё равно, что у него сейчас рушится единственное приемлемое объяснение происходящего.

Назарет.

Он надеялся услышать что-нибудь другое даже после Иордана.

— Иоанн давно у реки?

Мужчина оглянулся.

— Давно ли — не знаю. Люди о нём говорят не первый день. Сам не видел.

Для седого он был просто Иешуа, плотник, свалившийся с жаром после работы. Значит, если страшная догадка верна, история ещё не началась.

Он посмотрел в сторону, где за домами уходила дорога.

И впервые за всё утро мысль принесла не страх, а решение.

Не идти к Иоанну.

Вот и всё.

Никакого крещения. Никаких учеников. Никаких речей перед толпой. Он понятия не имел, почему оказался здесь, но совершенно не обязан был повторять чужую биографию только потому, что знал её финал.

— Идёшь? — спросил седой.

— Иду.

Обратно Михаил шёл медленнее. Молодой парень, увидев его, поздоровался и тут же спросил, сможет ли тот через несколько дней посмотреть сломанную створку.

— Посмотрю, — автоматически ответил Михаил.

Парень поблагодарил и ушёл.

Михаил остановился.

— Что? — спросил седой.

— Ничего.

Он только что пообещал незнакомому человеку починить вещь, которую никогда не видел, инструментами, которыми никогда сознательно не работал.

Чужая жизнь уже предъявляла счета.

Мария ждала у входа, скрестив руки.

— Находился?

— Да.

— Назарет на месте?

Михаил посмотрел на неё.

Седой хохотнул.

Значит, она слышала часть его вопросов.

— На месте.

— Хорошо. А то я боялась.

Она забрала у седого какую-то небольшую связку, поблагодарила его и отправила Михаила внутрь.

Он не спорил.

В комнате Михаил наконец остался без чужих глаз. Руководить стройками он умел; выживать в древности — нет. Знание будущего тоже оказалось жалким преимуществом: точной последовательности Евангелий Михаил не помнил, зато прекрасно помнил, каким способом заканчивается эта биография.

Он лёг. До креста ещё нужно было дойти. А он не пойдёт.

Он повернулся на бок и увидел Марию в дверном проёме. Она стояла там уже какое-то время.

— Ты чего?

— Смотрю.

— На что?

— На тебя.

Она вошла, села у стены и взяла в руки ткань, которую, похоже, чинила до его пробуждения.

Несколько минут слышался только скрип нити.

— Ты правда меня не помнил? — спросила она.

Михаил посмотрел на потолок.

— После жара всё смешалось.

— Сейчас?

— Сейчас лучше.

— Кто я?

Он повернул голову.

Она ждала.

— Мария.

Игла остановилась.

Михаил понял ошибку ещё до того, как она подняла глаза.

— Я спросила не имя.

Он мог произнести нужное слово. Одно короткое слово, после которого женщина успокоится хотя бы ненадолго.

Не смог.

Мария продолжила шить.

— Отдыхай.

— Я...

— Отдыхай, Иешуа.

Теперь в голосе не было раздражения.

Михаил сел.

— Послушай. Я помню тебя. Просто всё сейчас странно.

— Мне не странно.

— Тебе сын 3 дня с жаром лежал. Потом встал и спрашивает, где живёт. Тебе не странно?

— Мне страшно.

Она сказала это просто и продолжила проталкивать нить сквозь ткань.

Михаил не нашёл ответа.

Рассказать правду означало объявить, что её сын исчез, а внутри теперь сидит 36-летний человек из 2026 года. Даже в его времени после такого разговора позвали бы врача. Здесь Михаил не хотел проверять, кого зовут в таких случаях.

— Я поправлюсь, — сказал он.

— Хорошо.

— Правда.

— Я услышала.

Она завязала нить, откусила конец и поднялась.

У двери остановилась.

— Ты вчера во сне просил включить свет.

Михаил замер.

Мария посмотрела на маленький оконный проём.

— Я принесла лампу. Ты рассердился. Сказал, не такую.

— Что ещё я говорил?

— Много. Я не понимала половины слов.

— Каких?

— Не помню. Телефон какой-то звал. Несколько раз.

Михаил опустил ноги на пол.

— Ты никому не рассказывала?

— О том, что больной говорит глупости?

— Никому.

— А кому это нужно?

Она ушла.

Михаил сидел, глядя на дверной проём.

Телефон.

Значит, Михаил Воронцов не был воспоминанием, которое этот мозг придумал сегодня утром. Он говорил о своём мире ещё в жару. Мария слышала слово, которого здесь не знала.

Он снова поднялся.

Под навесом лежала работа.

Михаил не собирался работать. Хотел просто занять руки, перестать гонять одни и те же мысли. Взял доску, потом тесло. Запястье само повернулось под нужным углом.

Первый удар вышел слишком осторожным.

Второй — увереннее.

Стружка упала к ногам.

Михаил провёл пальцем по поверхности, поправил доску и сделал ещё несколько движений. Он не мог объяснить, откуда знает, сколько снять дерева. Это знало тело. Так водитель после 20 лет за рулём не думает, на сколько градусов повернуть кисть.

Работа неожиданно помогла.

Дерево не требовало решить, существует ли Бог. У него была неровность, которую можно снять. Был размер, который можно проверить. Был край, который либо сходился, либо нет.

Через несколько минут Михаил уже дышал ровнее.

Мария появилась сзади.

— Я сказала не работать.

— Я только смотрю.

Она посмотрела на стружку у его ног.

— Глазами?

— В основном.

Мария протянула руку.

— Дай.

— Что?

— Инструмент. Пока пальцы себе не отсёк.

— Я умею.

— Слава Богу, хоть это помнишь.

Михаил отдал тесло.

Он хотел спросить её ещё о десятке вещей: об Иоанне, о родственниках, о том, куда собирался вчера, кто здесь знает его лучше всего. Но каждый вопрос выдавал дыру в памяти. Быстрее всего он выяснит правду, если перестанет торопиться.

Мария собрала инструменты, оставив на верстаке только готовые детали.

— Завтра, если жара не будет.

— Хорошо.

— И никуда не пойдёшь.

Михаил посмотрел на неё.

— К Иоанну точно нет.

Она удивилась.

— Я про Сепфорис.

— А.

— Почему к Иоанну нет?

Михаил пожал плечами.

— Неинтересно.

— Вчера было интересно.

Он ничего не сказал.

Мария подождала, потом ушла обратно в дом.

Вот и первая проблема.

Человек, чьё тело ему досталось, уже интересовался Иоанном.

Может быть, собирался идти к нему.

Михаил подошёл к краю навеса. За стеной день продолжался так, будто ничего особенного не произошло. Седой сосед снова появился со своим ослом. Дети куда-то бежали. Женщина несла воду. Где-то ударяли дерево о дерево.

Никакой истории ещё не было.

Пока.

Он посмотрел на дорогу между домами.

Уехать можно.

Не сегодня. Он не знал даже, в какой стороне ближайший безопасный город. Но узнает. День, два, неделя — неважно. Он не обязан оставаться здесь. Не обязан встречаться с Иоанном. Не обязан собирать рыбаков, спорить со священниками или входить в Иерусалим на осле.

Самое главное — не делать то, что должен был сделать Иисус.

И тогда цепочка оборвётся в самом начале.

Михаил снова посмотрел на руки.

Широкие ладони рабочего человека. Мозоли у основания пальцев. Мелкие старые порезы. На правой ладони свежая заноза, которую он не заметил раньше.

Он вынул её ногтями.

Рядом на верстаке лежала деревянная деталь. К ней были сложены несколько грубо выкованных металлических креплений. Один короткий железный шип торчал из древесины под углом.

Михаил смотрел на него дольше, чем следовало.

Он не вспомнил ни одной молитвы.

Он вспомнил гвозди.

Глава 2. Мне нельзя к Иордану

Утром Михаил первым делом посмотрел на ладони.

Мозоли остались. Свежая заноза, которую он вчера вытащил у верстака, оставила красную точку возле ногтя. За стеной уже двигалась жизнь: кто-то вытряхивал ткань, осёл сердито ревел в соседнем дворе, женщина звала ребёнка так настойчиво, будто за ночь тот успел задолжать ей несколько лет послушания. Комната была та же. Значит, и всё остальное никуда не делось.

Он сел и прислушался к себе. Голова больше не кружилась. После жара осталась тяжесть в мышцах и мерзкий вкус во рту, но это были понятные вещи. Михаилу даже понравилось, что тело наконец предъявляет обычные требования: воды, еды, движения. С ними можно было договариваться. С именем Иешуа из Назарета — пока нет.

Мария появилась в дверях с хлебом и чашкой.

— Лежи.

— Уже належался.

— Вчера тоже так говорил.

— И не умер.

— Хорошее достижение. Сегодня повтори.

Она поставила еду рядом и коснулась его лба. Михаил на этот раз не отстранился. Мария задержала ладонь дольше, чем нужно было для проверки жара, затем спокойно убрала. Вчера этот жест поставил между ними стену. Сегодня он хотя бы не добавил новую.

— Жара нет, — сказала она.

— Я же говорил.

— Ты много чего говорил. Вчера Назарет искал.

Михаил отломил хлеб.

— Нашёл.

— Слава Богу.

Он промолчал. За одну ночь план успел стать очень простым. Никакого Иоанна. Никакого Иордана. Никаких людей, которые потом смогут сказать, что пошли за ним. Он будет работать, узнает, как здесь устроена жизнь, накопит хоть немного денег и разберётся, куда можно уехать. Египет всплыл в памяти только потому, что был знаком по Библии, и Михаил тут же отбросил эту мысль. Выбирать страну по книге, от которой пытаешься убежать, было бы особенно глупо.

Сначала надо было прожить хотя бы один нормальный день.

— Заказ закончишь? — спросила Мария.

— Попробую.

— Иосиф к полудню придёт.

— Сын Маттана.

Мария посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Значит, голова возвращается.

— Частями.

— Верни ту часть, которая слушает мать.

— Не всё сразу.

Она фыркнула и вышла. Михаил доел и пошёл к навесу.

Утренний свет падал косо, и мастерская выглядела иначе, чем вчера. Не набором музейных предметов, а рабочим местом, оставленным человеком посреди дела. На брусе были намечены линии. Стружка прилипла к утоптанной земле. Рукоять тесла потемнела там, где её годами держала ладонь. На стене висела мотка верёвки, рядом лежали деревянные клинья и несколько кованых креплений — каждый немного отличался от другого.

Михаил взял раму, которую вчера боялся испортить. Соединение было почти готово. Он провёл пальцем по краю, повернул деталь к свету и вдруг понял, где снять лишнее. Не догадался — понял. Рука потянулась к инструменту раньше, чем он успел решить, какой нужен.

Это всё ещё пугало.

Но работа пугала честно.

Дерево не знало, как его зовут. Если снять слишком много, появится щель. Если мало — деталь не сядет. Здесь не было пророчества, которое можно истолковать после события. Ошибка оставалась ошибкой и была видна пальцем.

Михаил начал работать.

Через несколько минут исчезла необходимость следить за каждым движением. Тело помнило вес инструмента, ладонь сама меняла хват, плечо знало, сколько силы нужно. Сознание успевало только проверять результат. В прежней жизни Михаил любил стройку именно за это: можно сколько угодно спорить на совещании, но к вечеру стена либо стоит там, где должна, либо нет.

С брусом оказалось сложнее. На первый взгляд тот был готов, но, когда Михаил приложил к нему прямую рейку, середина дала едва заметный просвет. Он автоматически хотел найти уровень и поймал себя на этой мысли. Уровня не было. Не было рулетки с кнопкой, карандаша из кармана, шурупов одинаковой длины. Зато на верстаке нашлись натёртая нить, уголь и простые приспособления, которыми прежний хозяин этих рук обходился всю жизнь.

Михаил натянул нить вдоль края. Теперь ошибка стала видна.

Он снял тонкую стружку, снова проверил, снял ещё. Работа шла медленнее современной не потому, что люди были глупее, а потому, что каждую мелочь здесь приходилось добывать руками. Ровная доска не приезжала из магазина. Гвоздь не лежал сотней одинаковых штук в коробке. Если испортить хороший брус, новый означал не поход к стеллажу, а чужой труд, дерево, деньги и несколько неприятных разговоров.

Эта мысль заставила его работать осторожнее.

У прохода появился мальчишка лет десяти с деревянной чашкой в руках. Он долго смотрел, как Михаил ведёт инструмент, потом спросил:

— Ты правда ничего не помнишь?

Михаил едва не задел кромку.

— Кто сказал?

— Мать сказала моей матери, что ты после жара чудной.

— Очень точный диагноз.

Мальчик не понял слова, но понял интонацию и улыбнулся.

— А меня помнишь?

— Если скажу «да», проверишь?

— Да.

— Тогда не помню.

Мальчишка засмеялся, назвался Иоилем и тут же напомнил, что Иешуа обещал сделать ему маленький деревянный колышек для верёвки. Михаил нашёл подходящий обрезок, быстро обтесал и протянул. Иоиль убежал довольный, а Михаил ещё некоторое время смотрел ему вслед. Чужая жизнь состояла не только из больших библейских имён. В ней были дети, которым обещали кусок дерева, заказчики, соседи и десятки мелких обязательств, о которых ни одно Евангелие ему не расскажет.

Из переулка тянуло дымом. Где-то растирали зерно — размеренный каменный скрежет то усиливался, то стихал. Мимо проходили люди, несколько человек здоровались с Иешуа. Михаил отвечал коротко и не пытался вспомнить имена. Никто не задерживался. Плотник за работой оказался гораздо менее интересным зрелищем, чем человек после трёх дней жара.

Он почти поверил, что день получится обычным.

— Иешуа.

Голос был незнакомый.

У навеса стоял мужчина лет сорока с лишним, сухой, загорелый, с дорожной пылью на ногах. Правую ногу он ставил осторожно и, остановившись, сразу перенёс вес на левую. Михаил заметил это раньше, чем лицо.

— Тебя уже можно беспокоить?

— Смотря чем.

Мужчина усмехнулся.

— Значит, можно.

Он вошёл под навес без приглашения, оглядел раму и провёл пальцем по свежей кромке. Двигался как человек, который здесь бывал и не считал себя чужим.

— Мария сказала, ты половину людей забыл.

— Она много рассказывает.

— Когда боится — особенно.

Михаил отложил инструмент.

— Напомни.

Улыбка у мужчины исчезла не сразу.

— Нафан.

Имя ничего не дало. Даже слабого толчка чужой памяти.

— Прости.

Нафан пожал плечами, будто хотел показать, что его это не задевает, но взгляд задержался на Михаиле дольше. Потом он сел на край низкой каменной кладки и вытянул больную ногу. Сандалия на ней была перетянута ремнём выше щиколотки, кожа вокруг выглядела припухшей.

— Главное, чтобы обещания не забыл.

Михаил почувствовал неприятное ожидание ещё до вопроса.

— Какие?

— Значит, забыл.

Нафан потёр бороду.

— Аса третий день у реки. Отец послал его к родственнику, он вместо этого пристал к людям, которые шли слушать Иоанна. Вчера должен был вернуться. Не вернулся. Я сказал, что пойду за ним. Ты сказал: один не пойдёшь, нога опять разойдётся. Пойдём вместе.

Михаил медленно положил ладонь на раму.

— К какой реке?

Нафан посмотрел на него так, что уточнение стало ненужным.

— К Иордану.

Вот и закончился нормальный день.

Михаил повернулся к верстаку и сделал вид, что проверяет соединение. Нужно было ответить просто: нет. Чужое обещание не могло быть его обязанностью. Тем более обещание, ведущее ровно туда, куда он решил никогда не ходить.

— Не могу.

Нафан помолчал.

— Из-за жара?

— Из-за работы.

— Иосиф подождёт.

— Я не пойду к Иоанну.

— Я тебя к нему и не зову.

— Ты только что сказал «Иордан».

— Река длинная.

Нафан произнёс это без насмешки, и от этого стало хуже. Для него путь был не частью великой истории. Там сидел младший брат, который ослушался отца. Вот вся его религия на сегодня.

— Попроси кого-нибудь другого.

— Просил.

— И?

— У всех работа. У кого поле, у кого дети. А ты уже обещал.

Нафан поднялся. Первые два шага он сделал почти ровно, на третьем правая нога подвела, и мужчина едва заметно качнулся к стене. Он не пожаловался и не попытался использовать это как довод. Просто поправил ремень на плече.

— Если не можешь — скажи. Я сам дойду.

— С такой ногой?

— Нога моя.

— Очень убедительно.

— Аса тоже мой.

Он ушёл, заметно прихрамывая, но не оглянулся.

Михаил остался у верстака.

Несколько ударов теслом вышли неправильными. На четвёртом он остановился. Перед глазами стояла не река и не человек в верблюжьей шерсти из старой иллюстрированной Библии, а спина Нафана, который старательно делал вид, что может пройти далеко на больной ноге.

Можно было не идти. Именно это Михаил и собирался доказать самому себе: никакой судьбы нет, есть решения.

Только решение уже оказалось не тем, о котором он думал ночью.

Мария нашла его над одной и той же деталью.

— Ты её взглядом ровняешь?

— Почти.

Она посмотрела в переулок, куда ушёл Нафан.

— Поругались?

— Нет.

— Тогда почему он ушёл с лицом, будто опять разговаривал со своим отцом?

Михаил рассказал ровно столько, сколько было нужно: Аса не вернулся, Нафан собрался идти один, Иешуа когда-то обещал помочь. Мария слушала, перебирая принесённую шерсть, и ни разу не подсказала, что он должен сделать.

— Нога у него давно такая? — спросил Михаил.

— С жатвы прошлой. Лучше была. Потом опять распухла.

— И далеко он пройдёт?

— Откуда мне знать? Мужчина, когда хочет сделать глупость, неожиданно становится очень крепким.

— Это сейчас про него?

— Про всех вас.

Она ушла к очагу.

К полудню пришёл Иосиф, сын Маттана. Михаил ожидал увидеть заказчика как спасение от мыслей, но тот оказался человеком, умеющим превращать любую доску в предмет торга. Он поднял первую раму, проверил углы, постучал по соединению ногтем и тут же нашёл место, которое хотел назвать плохим.

— Здесь щель.

— Здесь тень.

— Я вижу щель.

— Тогда поверни.

Иосиф повернул раму к свету. Щель исчезла.

— Всё равно надо было плотнее.

— Можно плотнее. Только потом дверь не войдёт.

Иосиф посмотрел на Михаила, потом неожиданно улыбнулся.

— Голова у тебя не вся сгорела.

— За это доплатишь?

— За это как раз вычту.

Торг длился дольше осмотра. Михаил не знал местных цен и поэтому почти не вмешивался, пока Мария не появилась из дома и не назвала сумму сама. Иосиф возмутился так искренне, будто его пытались лишить наследства, затем заплатил почти без спора. Михаил следил не за монетами, а за ними обоими. Они понимали правила, которых он не знал. В его прошлом умение договариваться помогало зарабатывать. Здесь без знания обычая оно легко могло сделать из него дурака.

Когда Иосиф ушёл, Мария пересчитала плату и убрала часть.

— Сколько моё? — спросил Михаил.

Она приподняла бровь.

— Вчера мать забыл. Сегодня деньги делишь?

— Я пытаюсь понять, как мы живём.

Мария перестала улыбаться. Несколько мгновений она смотрела на него, затем вернула часть монет на ладонь.

— Живём работой. Как все.

Ответ был простым и потому полезным.

— А если работа плохая? — спросил Михаил.

— Тогда Иосиф кричит.

— Он и сейчас кричал.

— Сейчас он торговался. Это другое.

Мария показала две монеты, объясняя, что одну придётся отдать за зерно, а часть платы уже мысленно принадлежит человеку, у которого брали дерево. Михаил слушал внимательно. Его первый порыв — разделить всё на доход, расход и остаток — здесь разбивался о хозяйство, где часть расчётов жила не в записях, а в памяти людей. Кто кому дал доску, кто помог с работой, кому вернут хлебом, кому серебром. Ошибка могла испортить отношения быстрее плохой рамы.

— Ты обычно это знаешь, — сказала Мария.

— Теперь буду спрашивать.

— У меня?

— Пока не выгонишь.

Она посмотрела на него, и на лице мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Тогда долго будешь спрашивать.

Михаил взял небольшой мешок, положил туда хлеб, наполнил бурдюк. Мария наблюдала молча.

— В какую сторону? — спросил он.

— Ты всё-таки пойдёшь.

— Не к Иордану.

— Конечно.

— Я серьёзно. Догоню Нафана, провожу до места, где он сможет идти с другими, и вернусь.

— Конечно, — повторила Мария.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что спорить с тобой долго, а день короткий.

Она вышла за порог и показала направление. Потом поправила ремень мешка у него на плече — тем же движением, каким, наверное, делала это сотни раз до того, как её сын перестал узнавать собственную мать.

— До темноты не успеете вернуться, если далеко ушёл.

— Тогда завтра.

— И не спорь с Нафаном всю дорогу.

— Я не спорю.

— Уже начал.

Нафана Михаил догнал за селением. Дорога сначала шла между участками обработанной земли, затем поднималась по сухому склону. Камни прогревались под солнцем, пыль забивалась между пальцами сандалий. По сторонам не было ничего похожего на декорацию из фильма: люди работали, ругались на животных, таскали воду, кто-то чинил низкую стену. Мир не старался выглядеть древним. Он просто был старше всего, к чему Михаил привык.

Нафан шёл впереди и хромал сильнее.

— Эй.

Тот не обернулся.

— Нафан.

— Я слышу.

— Тогда остановись.

— Зачем?

— Чтобы я не разговаривал с твоей спиной.

Нафан всё-таки остановился.

Михаил подошёл и забрал у него тяжёлый мешок. Тот сначала удержал ремень, потом отпустил.

— Я провожу тебя часть пути.

— Конечно.

— Что у вас сегодня за слово?

— Хорошее слово.

Они пошли рядом.

Через некоторое время Нафан перестал сердиться. Он оказался разговорчивым, если не спрашивать о ноге. Рассказывал о брате: Аса был младше, работал нехотя, слушал любого человека, который обещал объяснить мир быстрее отца. О самом Иоанне Нафан говорил без восторга и без злости. Он не знал, пророк тот или нет. Его раздражало только одно: Аса ушёл слушать пророка в день, когда дома оставалась работа.

— Если человек говорит о праведности, — сказал Нафан, — пусть сначала вернёт мне брата к вечеру.

Михаил улыбнулся.

— Справедливое требование.

— Ты вчера говорил иначе.

— Что говорил?

— Что хочешь сам услышать Иоанна.

Михаил наступил на камень и сбился с шага.

— Когда?

— До жара. Спрашивал, кто видел его, что он говорит, много ли народа. Потом обещал идти со мной.

Значит, прежний Иешуа не просто интересовался Иоанном. Он готовился к встрече.

Михаил поправил мешок.

— Передумал.

— Быстро.

— Жар полезен для новых взглядов.

Нафан покосился на него, но не стал спрашивать дальше.

Ближе к вечеру людей на дороге стало больше. Сначала их обогнала семья с двумя детьми и ослом, затем трое мужчин, несущих еду в свёртках. Все шли в одном направлении. У небольшого источника сидели путники, и разговор снова был об Иоанне: кто-то слышал, что он кричит на богатых; другой утверждал, что ругает всех одинаково; третий собирался креститься только потому, что жена сказала ему не возвращаться прежним.

Михаил пил воду и слушал.

В его памяти Иоанн Креститель занимал несколько страниц перед главной историей. Здесь у этих нескольких страниц были сотни ног, больные колени, мешки с хлебом, дети на руках и разговоры о том, где ночевать. Люди оставляли работу и шли несколько дней не потому, что знали продолжение. Они надеялись услышать что-то нужное сейчас.

Это Михаилу не понравилось гораздо сильнее, чем образ из книги.

Дальше дорогу перегородила повозка. Одно колесо съехало в неглубокую промоину, и вокруг уже спорили шестеро мужчин. Каждый тянул в свою сторону, хозяин кричал громче всех, а осёл стоял, опустив голову, и выглядел единственным участником, который понял бессмысленность происходящего.

Нафан попытался обойти.

— Подожди, — сказал Михаил.

— Не наша повозка.

— Поэтому и жалко смотреть.

Михаил отдал ему мешок и подошёл ближе. Ничего чудесного в задаче не было: слишком большой вес, плохой угол и шесть человек, мешающих друг другу. Он попросил снять два мешка и корзину, велел троим отойти, нашёл плоский камень и показал, куда подложить. Хозяин сначала спорил, потом согласился, когда понял, что Михаил не просит денег и не собирается красть груз.

Со второй попытки колесо вышло на твёрдую землю.

— Плотник? — спросил кто-то, глядя на его руки.

— Плотник.

— Видно.

Михаилу понравился ответ.

Хозяин дал им немного сушёных плодов. Нафан взял свою часть и некоторое время шёл молча.

— Что?

— Ничего.

— Ты уже долго ничего говоришь.

— Думаю, зачем ты три дня назад расспрашивал про пророка, если теперь шарахаешься от его имени.

— Думай о чём-нибудь другом.

— Хорошо.

Через несколько шагов Нафан спросил:

— А почему?

Михаил рассмеялся впервые за день по-настоящему.

Ночевать пришлось в тесном доме у родственника знакомого Нафана. Кем хозяин приходился знакомому и существовал ли вообще этот знакомый, Михаил так и не понял. Внутри уже устроились пятеро путников. Кто-то спал у стены, женщина кормила ребёнка, двое мужчин тихо спорили о покаянии. Дым от маленькой лампы собирался под потолком, воздух пах ногами, пылью и тёплым хлебом.

Нафан сел и начал развязывать сандалию.

Михаил увидел ногу и перестал слушать разговоры.

Щиколотка распухла сильнее. Ремень врезался в кожу, по краю осталась тёмная полоса. Михаил не был врачом и не собирался притворяться, но понимал простое: завтра этот человек пойдёт хуже, чем сегодня.

Он попросил воды и заставил Нафана хотя бы снять ремень. Тот ворчал, что нога не отвалится, но спорить лёжа было неудобно. Один из путников, пожилой мужчина с обветренным лицом, посоветовал утром не лезть на короткую тропу через каменистый подъём, а держаться общей дороги. Получалось дольше, зато там чаще встречались вода и люди.

— Слышал? — спросил Михаил.

— Он сказал «дольше».

— Я услышал «не угробишь ногу».

Старик засмеялся.

— Молодые слышат только ту половину совета, которая им мешает.

Нафан показал на Михаила.

— Вот ему скажи.

— Я хотя бы хожу ровно.

— Пока.

Позже, когда остальные начали укладываться, Нафан неожиданно заговорил об Асе. Без прежнего раздражения. Оказалось, младший брат уже однажды исчезал на два дня с торговцами, потому что хотел увидеть большое селение дальше по дороге. Отец тогда избил его, Аса неделю был примерным, а потом снова полез туда, куда не просили. Нафан рассказывал это с досадой человека, которому надоело отвечать за чужую беспечность, но каждый раз, произнося имя брата, косился на дверь.

— Он у Иоанна, — сказал Михаил. — Скорее всего.

— Знаю.

— Тогда найдём.

Нафан повернул голову.

— Мы?

Михаил помолчал.

— До тех пор, пока твоя нога не перестанет быть моей проблемой.

— Я знал, что ты не бросишь.

— Не начинай приписывать мне добродетели. Я просто не хочу потом тащить тебя обратно.

Нафан устроился удобнее и закрыл глаза.

— Конечно.

— Всё, — сказал он.

— Что всё?

— Дальше ты один не идёшь.

— А ты, значит, идёшь?

Михаил посмотрел на него.

Нафан усмехнулся и прислонился к стене.

— Не к Иордану, конечно.

— Замолчи.

— Я ничего.

Михаил лёг на ткань, которую им выделили, и долго не мог уснуть. Через тонкую стену слышались голоса с дороги. Люди всё ещё приходили. Кто-то спрашивал воду, кто-то место, кто-то дорогу к реке. Им отвечали так привычно, будто поток начался не сегодня и завтра не закончится.

Он мог уйти утром обратно.

Нафан добрался бы с другими.

Вероятно.

Слово раздражало. В строительстве самые дорогие ошибки часто начинались именно с него: вероятно, выдержит; вероятно, успеют; вероятно, человек понял. Потом кто-то всё равно отвечал за то, что не проверил.

Михаил повернулся к стене.

Он не собирался становиться Иисусом Христом.

Но оставить хромого человека на дороге только ради того, чтобы доказать собственную свободу, тоже не собирался.

На рассвете Нафан разбудил его первым.

Снаружи было прохладно. На востоке только начинал светлеть край неба, а дорога уже жила. Семьи затягивали ремни на поклаже, мужчины делили хлеб, кто-то спорил о пропавшем бурдюке. Дальше, за домами, по склону тянулись люди. Не двое и не трое — десятки. Они выходили с боковых троп и вливались в одну дорогу.

Все шли туда.

Нафан поднял мешок.

— Я сам понесу.

Михаил забрал его.

— Не начинай.

Они вошли в поток.

Михаил старался не смотреть вперёд слишком долго. От этого направление не менялось.

Он туда не идёт.

Он только провожает человека.

Глава 3. Человек в воде

За следующие переходы Михаил перестал спрашивать, куда идут люди.

Ответ был один.

Дорога собирала путников с боковых троп, из небольших селений, с полей. Кто-то нёс еду на несколько дней, кто-то рассчитывал на родственников и чужое гостеприимство. Мужчины спорили о ценах, женщины уговаривали детей не отставать, старики искали тень при каждой остановке. Разговор мог начаться с больной ноги или римских налогов, но через несколько минут всё равно возвращался к человеку у реки.

Михаил шёл рядом с Нафаном и старался не слушать.

— Ты сегодня подозрительно тихий, — заметил тот.

— Берегу силы.

— Я хромаю. Силы бережёшь ты.

— У каждого свой недостаток.

Нафан фыркнул.

Нога у него выглядела плохо. Отёк не ушёл, хотя утром он уверял обратное. На ровной дороге хромота почти скрывалась, но на подъёме Нафан переносил вес на левую сторону и начинал отставать. Михаил дважды предлагал сесть. Дважды получил отказ. На третий просто снял мешок с его плеча.

— Отдай.

— Нет.

— Он мой.

— Поэтому потом верну.

— Ты всегда такой после жара?

— Не помню.

Нафан посмотрел на него и рассмеялся. Шутка получилась сама, но Михаилу стало неуютно: ещё вчера чужая потеря памяти была удобным прикрытием. Для людей рядом она постепенно становилась частью нового Иешуа.

К полудню воздух прогрелся так, что пыль перестала оседать. Она висела над дорогой тонкой светлой завесой, садилась на волосы, липла к потным ногам. Воду приходилось беречь. Михаил впервые понял цену бурдюка не умом, а языком: несколько глотков слишком много — и до следующего источника идти с пустым.

На остановке мимо прошла семья: мужчина, две женщины, четверо детей. Старший мальчик смотрел на хромого, пока мать не потянула его за руку. Следом шли трое молодых людей и громко выясняли, кто вообще дал Иоанну право крестить. Один называл его пророком. Второй требовал доказательств. Третий не знал ничего и потому говорил громче обоих.

Нафан проводил их взглядом.

— Вот Аса будет таким через год.

— Если найдём.

— Найдём.

Он сказал это быстро, словно другой вариант нельзя было произносить вслух.

Михаил отпил воды.

В детской памяти Иоанн Креститель был худым человеком на картинке, всегда стоявшим где-то рядом с Иисусом и указывавшим на него рукой. Взрослый Михаил почти не думал о том, что этот человек жил до знаменитой встречи собственной жизнью. Здесь у Иоанна уже были сторонники и противники, слухи, люди, прошедшие несколько дней дороги ради его слов. Главный сюжет ещё не начался, а мир прекрасно обходился без главного героя.

От этой мысли стало легче.

Ненадолго.

Река сначала выдала себя не водой, а зеленью. После сухой дороги появились заросли, воздух стал влажнее, над растениями двигались насекомые. Потом донёсся шум человеческих голосов — не единый гул, а сотни отдельных звуков, которые с расстояния слипались вместе. Нафан ускорился и сразу поморщился.

— Медленнее.

— Аса где-то там.

— Он три дня там. Ещё десять минут переживёт.

Они спустились ниже.

Михаил ожидал увидеть сцену из фильма: широкая вода, свободный берег, один проповедник и благоговейная толпа. Реальность оказалась теснее и грязнее. Люди занимали берег длинными неровными группами, дети лезли к воде, кто-то стирал пыль с ног, кто-то спорил за место в тени. Одни уже уходили в мокрой одежде, другие ждали. Пахло речной тиной, мокрой тканью, потом и едой.

На сухом участке дальше от воды несколько семей устроили подобие лагеря. Между камнями лежали лепёшки, бурдюки закрывали тканью от солнца, пожилая женщина меняла сушёные плоды на хлеб. Михаил увидел мужчину, который пришёл с пустыми руками и долго просил воды. Ему дали — не сразу и неохотно. Путь к покаянию всё равно требовал еды, места для сна и чужой доброты. Ни одна из этих вещей не попадала на картины.

Мимо пронесли девочку, натёршую ноги до крови. Мать держала её под колени, отец тащил два мешка и ругался, что надо было остаться дома. Девочка, несмотря на боль, требовала сначала увидеть Иоанна. Михаил проводил семью взглядом. Люди шли сюда не одинаковыми верующими из толпы. Каждый принёс свою причину, и некоторые причины были тяжелее поклажи.

Иоанна Михаил не увидел.

Это его устраивало.

— Ищем Асу и уходим, — сказал он.

— Я именно за этим пришёл.

— Просто уточняю.

Нафан начал спрашивать людей. Описание «молодой, худой, тёмные волосы» подходило примерно каждому третьему. Один человек видел похожего утром, другой клялся, что парень ушёл ещё вчера, третий сначала потребовал назвать отца. Михаил держался по краю толпы и старательно не смотрел туда, где людей было больше всего.

Он понимал, насколько нелепо себя ведёт. Исторический Иоанн не мог узнать человека по иконе из будущего. Михаил даже не помнил, были ли Иисус и Иоанн знакомы раньше. Евангелия смешались у него с фильмами, проповедями бабушки и школьными пересказами. Но страх не требовал точного знания. Ему хватало одного имени.

Нафан вдруг схватил его за плечо.

— Вон.

Возле воды стоял молодой парень, лет двадцати, худой, тёмноволосый. Сходство с Нафаном было не в лице, а во взгляде: тот же привычный прищур, будто собеседник заранее говорит что-то сомнительное. Только сейчас парень смотрел не на них.

Он слушал человека у воды.

Михаил перевёл взгляд и впервые увидел Иоанна.

Никакого нимба. Никакой белой одежды. Худой мужчина с жёстко загорелым лицом стоял по колено в воде, мокрая грубая ткань прилипла к ногам. Волосы спутались. Голос был сорван, но далеко разносился над берегом. Он не произносил красивую речь. Отвечал человеку перед собой, перебивал, спрашивал, снова отвечал. Иногда ближайшие смеялись. Иногда становилось тихо.

Михаил ожидал пророка и увидел уставшего человека, который давно стоит на солнце.

Это оказалось опаснее.

Пока Нафан искал Асу глазами, Михаил невольно слушал. Перед Иоанном стоял хорошо одетый мужчина с двумя спутниками. Тот говорил, что даёт бедным и соблюдает положенное, но явно ждал похвалы. Иоанн спросил, почему тогда его работник пришёл жаловаться на удержанную плату. Мужчина вспыхнул и начал объяснять про долг. Иоанн не дал ему закончить.

— Если долг твой — называешь его испытанием. Если чужой — называешь виной. Почему?

— Ты не знаешь моего дома.

— Потому и спрашиваю.

Толпа зашевелилась. Кто-то одобрительно загудел, но Иоанн резко повернулся к этим людям:

— А вы чему радуетесь? Вы уже рассчитались со всеми, кому должны?

Гул стих.

Михаил ожидал человека, который вещает готовыми истинами. Иоанн оказался неудобнее: он не оставлял слушателю безопасного места среди «правильных». Даже те, кто приходил посмеяться над богатым, через минуту сами становились целью вопроса. В этом не было ничего сверхъестественного, но Михаил понял, почему люди проходят столько дороги.

И поэтому ему хотелось уйти ещё сильнее.

— Аса! — заорал Нафан.

Несколько голов повернулись.

— Тише.

— Как я его найду тихо?

— Уже нашёл.

Аса увидел брата. Сначала удивился, потом лицо сразу стало виноватым, хотя он попытался спрятать это за улыбкой.

— Ты пришёл.

— Нет, я дома сижу.

— Я собирался вернуться.

— Когда? После следующей жатвы?

Аса посмотрел на Михаила.

— Иешуа.

Михаил кивнул.

— Собирайся.

Парень перестал улыбаться.

— Я ещё не крестился.

Нафан медленно втянул воздух.

— Мать три дня нормально не ест. Отец меня послал. Ты хоть сказать кому-нибудь мог?

— Я не знал, что задержусь.

— А потом язык отнялся?

Аса оглянулся на воду. Там к Иоанну уже входил другой человек.

— Я хочу закончить.

— Что закончить?

— Он говорит, если каешься — не возвращайся к тому же.

— Прекрасно. Начни с того, что не бросай отца одного работать.

Аса покраснел.

— Ты не слышал его.

— Зато слышал отца.

Михаил не вмешивался. Именно этого ему и хотелось: обычная семейная ссора, в которой пророк был всего лишь причиной опоздания домой. Но люди вокруг уже прислушивались, и Нафан, заметив это, заговорил тише.

— Идём.

— После крещения.

— Аса.

— Я не ребёнок.

— Тогда веди себя как взрослый.

Парень упёрся. Михаил видел знакомую ситуацию: если Нафан сейчас потянет его силой, Аса скорее полезет в реку назло. В прежней жизни он не раз наблюдал, как спор перестаёт быть о деле и превращается в соревнование, кто первый уступит.

— Нафан, — сказал он. — Сядь.

— Что?

— Нога.

— Сейчас не до ноги.

— Именно сейчас.

Нафан хотел возразить, но Михаил уже указал на свободный камень в тени. Аса воспользовался паузой и отступил ближе к воде.

— Далеко не уходи, — сказал Михаил.

— Я здесь.

— Это я уже вижу.

Нафан сел, развязал ремень и выругался сквозь зубы. Щиколотка стала ещё больше. Михаил присел рядом. За их спинами продолжалась жизнь берега: спорили, дети плескались слишком близко к взрослым, кто-то продавал или менял еду, люди звали родственников. Святость будущего места пока выражалась главным образом в нехватке тени.

— Заберём его и уйдём, — сказал Нафан.

— Если ты встанешь сейчас и начнёшь тащить, он останется назло.

— И что делать?

— Дай ему десять минут.

— За десять минут он как раз полезет в воду.

Михаил посмотрел на реку.

— Тогда пусть полезет. Потом заберёшь мокрого.

Нафан хмыкнул.

— Умный после жара стал.

— Это проходит.

Аса действительно приблизился к группе у воды. Михаил отвернулся. Он не хотел видеть Иоанна даже издалека. Нашёл глазами дорогу, по которой пришли. До неё было несколько десятков шагов. В любой момент можно взять Нафана, Асу и уйти.

В этот момент голос над водой сказал:

— Иешуа.

Михаил остановился.

Голос был не Нафана.

Он мог продолжить идти. Несколько секунд именно это казалось единственно правильным. Но головы ближайших людей уже поворачивались, и сам Михаил сделал ошибку — замер.

Иоанн смотрел в его сторону.

— Тебя зовут Иешуа? — спросил он.

Вопрос был достаточно громким, чтобы услышали рядом.

Михаил повернулся.

— Меня.

— Ты уходишь?

— Да.

— Не дослушал.

— Я не к тебе приходил.

Кто-то рядом засмеялся. Иоанн тоже улыбнулся.

— Это я уже понял.

Ничего торжественного. Обычная перепалка через несколько рядов людей. Михаил стоял на сухом берегу и чувствовал себя нелепо: самый знаменитый эпизод его новой биографии пытался начаться с того, что один уставший человек заметил другого, который слишком явно собирался сбежать.

Он снова повернулся к дороге.

— Чего боишься? — спросил Иоанн.

Михаил остановился второй раз.

Ближайшие притихли не полностью — где-то плакал ребёнок, за спиной кто-то продолжал спорить, вода плескалась о ноги людей. Но теперь слушали уже многие.

— Тебя не боюсь.

— Я не спрашивал, боишься ли ты меня.

— Тогда вопрос плохой. У каждого человека достаточно вещей, которых он боится. Выбери любую.

Иоанн посмотрел внимательнее.

Михаил сразу пожалел, что ответил.

— Подойди, — сказал Иоанн.

— Нет.

По толпе прошёл смешок.

Иоанн не рассердился.

— Тогда стой там.

Он повернулся к человеку перед собой.

Разговор закончился.

Вот так просто.

Михаил несколько мгновений не двигался. Потом пошёл к Нафану. Хотелось схватить обоих братьев и уйти немедленно, пока реальность не решила подкинуть продолжение.

Аса исчез.

— Где он?

Нафан показал на воду.

— Где хотел.

Михаил увидел его между людьми. Аса стоял уже по колено в реке, ожидая своей очереди. До него оставалось несколько человек.

— Отлично.

— Ты сам сказал дать ему десять минут.

— Я много плохих советов даю.

Нафан попытался встать.

— Сиди. Я приведу.

— Ты же к воде не идёшь.

Михаил посмотрел на него.

— Сегодня все решили стать смешными?

Он двинулся вдоль берега, стараясь не входить в толпу глубже. Земля под ногами стала влажной и скользкой. Люди теснились, кто-то вышел из воды и отряхнул мокрые волосы прямо на него. Михаил отступил и едва не столкнулся с женщиной, державшей мальчика за руку.

— Аса! — позвал он.

Тот услышал и обернулся.

И в этот момент мальчик рядом вырвался от матери.

Ребёнок хотел всего лишь добежать до старшего брата, стоявшего в воде. На мелководье было шумно, взрослые двигались в обе стороны. Мальчик ступил на тёмный камень, нога ушла, и он сел в воду. Ничего страшного — глубина едва доходила ему до груди. Но ребёнок испугался, попытался вскочить, снова поскользнулся и хлебнул воды.

Мать закричала.

Аса оказался ближе всех. Он схватил мальчика за руку, но тот вцепился в него обеими руками и потянул вниз. Михаил уже двигался.

Вода ударила в ноги холодом.

Первый шаг, второй. Скользкое дно. Кто-то мешал справа. Михаил оттолкнул чужое плечо, добрался до Асы и подхватил ребёнка под мышки.

— Не поднимайся! Стой!

Мальчик не слышал. Дёргался и кашлял.

— Аса, отпусти руку. Отпусти!

Тот разжал пальцы. Михаил поставил ребёнка ногами на дно, удерживая спиной к себе. Через несколько секунд тот понял, что стоит. Паника закончилась так же быстро, как началась. Мальчик закашлялся, заревел и потянулся к матери.

Женщина забрала его.

— Держи крепче, — только и сказал Михаил.

Мать прижала мальчика к себе, одновременно ругая и целуя его в мокрые волосы. Ребёнок ревел уже скорее от испуга, чем от воды. Старший брат, к которому он бежал, стоял рядом белый от страха и повторял, что сам виноват. Никто не смотрел на Михаила как на спасителя. Несколько человек подвинулись, освобождая выход, и через полминуты происшествие уже растворялось в шуме берега.

Именно так Михаилу и хотелось.

Он повернулся.

И оказался лицом к лицу с Иоанном.

Между ними было меньше шага.

Иоанн посмотрел сначала на мокрую одежду Михаила, потом ему в лицо.

— Всё-таки пришёл.

— Не начинай.

У Иоанна дёрнулся угол рта.

Вблизи он выглядел ещё менее похожим на святого с картины. На переносице след от солнца, губы растрескались, на щеке прилипла мокрая прядь. От него пахло рекой и человеком, который несколько часов не выходил из воды.

— Мы знакомы? — спросил Михаил.

Иоанн не ответил сразу.

— Ты смотришь на меня так, будто я уже сделал тебе что-то плохое.

— Не сделал.

— Тогда почему бежишь?

— Я не бегу.

Иоанн посмотрел на берег, куда Михаил пытался уйти ещё минуту назад.

— Хорошо.

Михаилу неожиданно стало смешно.

— Я не буду креститься.

— Я тебя не тяну.

— И ничего не должен делать?

— Мне — ничего.

Ответ оказался настолько простым, что Михаил не сразу нашёлся.

Иоанн уже перевёл взгляд на следующего человека, но потом снова посмотрел на него.

— А себе?

— Что себе?

— Это ты сам решишь.

Михаил вышел из воды.

На берегу подул ветер. После жары он казался почти холодным. Сначала зашевелились верхушки камыша, затем по воде побежала рябь. Где-то далеко глухо ударило — не над головой, а за горизонтом. Несколько человек подняли лица к небу.

Михаил продолжал идти.

Из зарослей разом взлетела стая светлых птиц. Их было много; они поднялись шумно, сломали строй, прошли над водой и ушли в сторону солнца. В тот же миг облако сдвинулось, и яркий свет лёг на участок реки, где ещё стояли люди.

Кто-то ахнул.

Михаил обернулся.

Иоанн смотрел не на небо.

На него.

— Не надо, — сказал Михаил.

Иоанн, вероятно, не расслышал. Или расслышал.

— Что?

Михаил вернулся на два шага ближе, но в воду больше не вошёл.

— Если сейчас скажешь что-нибудь красивое, они будут пересказывать это до ночи.

Иоанн оглянулся на людей, потом снова на Михаила.

— Я только понял, что ты очень хочешь, чтобы никто ничего не понял.

— Вот это тоже не говори.

Иоанн засмеялся.

Рядом засмеялись ещё несколько человек, хотя половина не могла слышать причины. Михаил развернулся и пошёл к Нафану.

Но уйти сразу не получилось. Та самая женщина с мальчиком перегородила дорогу. Теперь ребёнок сидел у неё на бедре, мокрый, злой и совершенно живой. Она схватила Михаила за предплечье и несколько раз поблагодарила. Он пытался объяснить, что первым мальчика удержал Аса, но женщина уже тянула к себе и его.

— Вот он, — сказал Михаил, указывая на парня. — Благодари его.

Аса растерялся.

— Я только руку держал.

— Если бы не держал, я бы не успел.

Женщина коснулась лба Асы и что-то быстро сказала ему на благословение. Парень покраснел сильнее, чем во время ссоры с братом. Михаил наконец вырвался из благодарностей и увидел, что двое мужчин рядом наблюдают за ними слишком внимательно.

— Он был с Иоанном? — спросил один, показывая на Михаила.

— Я был с ребёнком.

— Но Иоанн тебя звал.

— И что?

Мужчина не ответил. Ему, похоже, уже хватало того, что он видел.

— Всё? — спросил тот.

— Всё.

— Аса?

Аса подошёл сам, мокрый и довольный.

— Я закончил.

Нафан поднялся.

— Тогда домой.

Парень оглянулся на Иоанна.

— Я ещё вернусь.

— Сначала скажешь это отцу.

— Скажу.

— Я хочу присутствовать.

Они начали пробираться от берега. Михаил торопил их, не объясняя почему. За спиной продолжались голоса. Один человек рассказывал другому про гром. Женщина поправила: не гром, а голос. Кто-то спорил, что птица была одна. Михаил едва не повернулся, но заставил себя идти дальше.

Прошло меньше минуты.

У дороги их догнал мужчина.

— Иешуа!

Михаил закрыл глаза.

— Что?

— Иоанн тебя звал?

— По имени.

— А потом ты вошёл в воду.

— За ребёнком.

— И гром был.

— Где-то была гроза.

— И птица.

— Птицы. Много.

Мужчина внимательно слушал и кивал. Михаил вдруг понял, что каждое его уточнение тот принимает не как опровержение, а как новые детали истории.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Спасибо.

— За что?

Но мужчина уже возвращался к берегу.

Михаил смотрел ему вслед.

— Не надо было отвечать, — сказал Нафан.

— Теперь знаю.

Они ушли раньше большинства. Нафан шёл медленно, и это мучило Михаила: хотелось оказаться как можно дальше, но приходилось подстраиваться под его ногу. Аса сначала пытался рассказывать, что говорил Иоанн, затем понял, что брат не настроен слушать, и замолчал.

Через час им навстречу попались люди, только направлявшиеся к реке.

Один спросил:

— От Иоанна?

— Да, — ответил Аса.

— Видели человека, которого он позвал?

Михаил продолжил идти.

Аса оглянулся на него и благоразумно промолчал.

К вечеру история обогнала их ещё раз. У источника двое путников обсуждали, что во время крещения какого-то назаретянина ударил гром и над водой появилась белая птица.

Один из рассказчиков у реки не был. Это выяснилось не сразу. Он ссылался на двоюродного брата жены, а тот, как оказалось после нескольких вопросов, слышал историю от людей, ушедших раньше. Второй мужчина зато видел берег своими глазами, но стоял далеко и уверенно помнил одну птицу там, где Михаил видел целую стаю.

— Она прошла прямо над ним, — сказал свидетель.

— Над кем?

— Над человеком из воды.

— Там было человек сто.

— Я про того, кого позвал Иоанн.

Михаил понял, как это происходит. Не было человека, который сел и решил придумать чудо. Первый видел свет. Второй слышал гром. Третий знал, что Иоанн назвал Иешуа по имени. Каждый приносил кусок правды, а в разговоре куски сами складывались в историю, которой никто целиком не видел.

Нафан потянул его за рукав.

— Не исправляй.

— Они говорят про меня.

— Тем более.

Михаил посмотрел на него.

— Когда ты успел стать разумным?

— Когда встретил тебя после жара.

Михаил поставил бурдюк на землю.

— Меня никто не крестил.

Оба посмотрели на него.

Нафан прикрыл лицо ладонью.

— А ты откуда знаешь? — спросил один.

— Я там был.

— И что было?

Михаил увидел выражение лица Нафана и остановился.

— Ничего.

Он взял воду и отошёл.

Нафан догнал его.

— Учишься.

— Медленно.

— Зато на себе.

До места ночлега оставалось ещё идти. Солнце садилось, пыль на дороге стала красноватой, голоса путников стихли. Михаил впервые за день почувствовал усталость сильнее страха. Вода высыхала на одежде, ткань неприятно тёрла кожу. Всё произошедшее у реки можно было объяснить: ребёнок поскользнулся, ветер поднялся перед далёкой грозой, птицы вспугнулись толпой, солнце вышло из-за облака.

Проблема была не в событиях.

Проблема была в порядке, в котором люди их запоминали.

За спиной кто-то остановился.

Сначала Михаил увидел тень, потом услышал молодой голос:

— Иешуа?

Он обернулся.

Перед ним стоял незнакомый парень, лет двадцати пяти, может меньше. Худой, запылённый, с небольшим узлом через плечо. Дышал тяжело, будто долго догонял.

— Что?

Парень перевёл дыхание.

— Я тебя догнал.

— Зачем?

Тот посмотрел на него так, будто вопрос был странным.

— Пойду с тобой.

Михаил поставил бурдюк на землю.

— Нет.

Глава 4. Иди домой

— Нет, — повторил Михаил.

Парень стоял перед ним посреди дороги и, похоже, ждал продолжения. Пыль покрывала его сандалии почти до щиколоток. Небольшой узел за плечом выглядел слишком лёгким для человека, который собрался куда-то надолго. Сзади Нафан опустился на камень, Аса присел рядом. Оба наблюдали с тем любопытством, которое особенно раздражает, когда неприятность досталась не им.

— Почему? — спросил парень.

— Потому что мне не нужны спутники.

— Я не помешаю.

— Уже мешаешь.

Нафан тихо засмеялся.

Михаил обернулся.

— Тебе весело?

— Очень.

— Забирай его себе.

— Мне одного брата хватает.

Аса посмотрел на Нафана, но решил не отвечать. Михаил снова повернулся к незнакомцу.

— Как тебя зовут?

— Авнер.

— Авнер, иди домой.

— Не пойду.

— Тогда возвращайся к Иоанну.

— Я оттуда.

— Я заметил.

Нижний край одежды Авнера ещё хранил высохшие разводы речной грязи. Значит, он не просто услышал рассказ на дороге — был у воды и шёл за ними несколько часов. Михаил почувствовал раздражение не на парня, а на собственную ошибку. Он так старался уйти незаметно, что не проверил, кто уходит следом.

— Зачем ты за мной пошёл?

Авнер пожал плечами.

— Хочу.

— Отличная причина.

— Ты спросил.

Михаил посмотрел на Нафана. Тот демонстративно занялся ремнём сандалии.

— Ты видел меня у реки?

— Видел.

— И что именно?

— Иоанн тебя позвал. Ты не хотел подходить. Потом ребёнок упал, ты полез в воду. Потом были гром и птицы.

— Хорошо. Всё. Никакого чуда. Теперь можешь идти.

Авнер не сдвинулся.

— Я и не говорил про чудо.

Это на секунду выбило Михаила из приготовленного ответа.

— Тогда чего тебе надо?

— Посмотреть.

— На что?

— Куда ты идёшь.

Михаил закрыл глаза, потом открыл.

— Домой. Я иду домой. В Назарет. Там дерево, заказы и мать, которая будет ругаться, что я ушёл после жара. Очень плохое начало для откровения.

Авнер снова пожал плечами.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Пойду до Назарета.

Михаил понял, что разговор ходит по кругу.

Нафан поднялся с камня. За последние дни его лицо осунулось, но после того как Аса оказался рядом, в нём исчезла постоянная напряжённость. Он подошёл к Михаилу и протянул руку.

— Нам отсюда в другую сторону.

— Нога?

— Дойдёт.

— Ты вчера тоже так говорил.

— Теперь у меня есть этот осёл.

Нафан показал на Асу.

— Сам осёл, — сказал тот.

— Видишь? Уже помогает.

Михаил улыбнулся и сжал его руку. За короткую дорогу Нафан превратился из чужого обещания в человека, которого не хотелось отпускать с распухшей ногой. Это было опасное свойство новой жизни: люди слишком быстро переставали быть чужими.

— Доберитесь нормально.

— А ты разберись со своим, — сказал Нафан, кивая на Авнера.

— Он не мой.

— Конечно.

Аса перед уходом задержался.

— Я вернусь к Иоанну.

Нафан тяжело посмотрел на брата.

— После дома, — быстро добавил Аса.

Михаил кивнул.

— Сам решай. Только хотя бы скажи близким, куда уходишь.

Аса будто ожидал другого ответа.

— И всё?

— А что ещё?

— Нафан два дня объясняет, что я дурной.

— Он старший брат. У него обязанности.

Нафан засмеялся. Они ушли, ещё долго споря между собой.

Михаил остался с Авнером.

Дорога к вечеру пустела. Солнце опускалось, но камни ещё отдавали накопленное тепло. Где-то далеко звенел колокольчик на животном. С реки тянуло влажным воздухом, однако каждый шаг уводил их обратно в пыль и сухую траву.

— Последний раз, — сказал Михаил. — Иди домой.

Авнер смотрел под ноги.

— Нет дома.

Впервые ответ прозвучал не упрямо.

Михаил не стал сразу спрашивать.

Они прошли ещё несколько десятков шагов. Парень продолжал идти рядом, но теперь держался чуть позади, будто сам пожалел о сказанном.

— Совсем? — спросил Михаил.

— Мать и сестра у брата матери.

— А ты?

— Где работа есть.

Ответы приходилось вытаскивать по одному. Отец Авнера умер, оставив долг. Землю семья больше не считала своей; кому именно и сколько были должны, Михаил не до конца понял и не стал изображать местного знатока. Мать с младшей дочерью приняли родственники. Для взрослого сына места там было мало, а лишний рот никто не называл лишним только из вежливости.

— Тебя выгнали? — спросил Михаил.

Авнер резко поднял голову.

— Нет.

В голосе впервые появилась злость.

— Дядя дал матери место. И сестре. Мне тоже дал бы, если попрошу.

— Тогда почему не просишь?

— У него трое сыновей. Они спят рядом. Едят его хлеб. Я приду четвёртым взрослым мужчиной и буду ждать, пока он найдёт мне работу?

Михаил кивнул. Теперь фраза «нет дома» звучала иначе. Дом физически существовал. Просто возвращение туда означало ежедневно видеть, что живёшь на чужой доле и не можешь принести свою. Для Авнера это было не современное одиночество человека, который поссорился с семьёй. Это был вопрос места за столом, работы и того, кому обязан каждым куском.

— Мать знает, где ты?

— Что ушёл к Иоанну — знает.

— А что пошёл за мной?

Авнер покачал головой.

— Тогда при случае передашь ей весть.

— Через кого?

— Не знаю. Но передашь.

Авнер хотел возразить, потом передумал. Михаил отметил это как маленькую победу.

— Работал где? — спросил Михаил.

— На полях. Грузил. Где звали.

— Сейчас?

— Сейчас никто не звал.

— И поэтому ты пошёл к Иоанну?

Авнер кивнул.

— Хотел услышать, что делать.

— Услышал?

— Работать. Не брать чужого. Не оправдывать себя тем, что бедный.

— Разумно.

— Я и так знал.

Михаил посмотрел на него.

— Тогда зачем спрашивал?

Авнер задумался.

— Хотел, чтобы ответ был другой.

Вот это Михаил понял слишком хорошо.

Дальше они шли молча. Авнер не выглядел человеком, пережившим духовное озарение. Просто молодой мужчина без своего угла и понятной работы. Назвать ему направление было легче, чем найти место, куда он действительно мог вернуться.

— До Назарета, — сказал Михаил.

Авнер поднял голову.

— Что?

— Можешь идти рядом до Назарета. Это не значит, что я тебя звал, взял к себе или собираюсь чему-нибудь учить.

— Хорошо.

— И не соглашайся так быстро.

— Почему?

— Раздражает.

Авнер улыбнулся впервые.

На следующий день дорога стала суше и шире. Они вышли рано, пока земля ещё хранила ночную прохладу. Михаил нёс свой мешок, Авнер — узел и часть воды. Парень оказался удобным спутником именно потому, что мог долго молчать. Он не расспрашивал о будущем, не требовал объяснять Иоанна, не просил чудес. Иногда это даже заставляло Михаила подозрительно поглядывать на него.

— Что? — спросил Авнер.

— Ничего.

— Ты уже третий раз смотришь.

— Проверяю, не собираешься ли спросить что-нибудь великое.

— А надо?

— Нет.

— Тогда не буду.

Они остановились у маленького селения, когда вода почти закончилась. Несколько домов стояли вокруг утоптанного двора, за стеной блеяли козы. У колодца сидела пожилая женщина, и по её лицу Михаил сразу понял: бесплатного гостеприимства сегодня не будет.

— Воды? — спросил он.

— Для питья дам. Наполнять бурдюки — нет.

— Почему?

— Потому что нас здесь много, а вода одна.

Справедливо.

Авнер полез в узел, но денег у него не оказалось. У Михаила немного было, однако сколько именно можно тратить и что останется на обратную дорогу, он ещё понимал плохо.

Возле соседнего навеса пожилой мужчина мучился с деревянной створкой. Она висела криво, нижний край цеплял землю. Старик несколько раз приподнял её плечом и наконец выругался.

Михаил посмотрел на створку.

Потом на воду.

— Я починю. Наполним оба бурдюка.

Старик оглядел его руки.

— Плотник?

— Наконец-то правильный вопрос.

Инструмент у старика был плохой и немногочисленный. Створку перекосило не из-за одной поломки: разболталось крепление, дерево снизу повело, старое отверстие уже не держало. Михаил снял её и заставил Авнера удерживать край.

— Так?

— Ниже.

— Тут?

— Теперь не двигай.

Авнер послушно замер.

Пришлось подобрать кусок твёрдого дерева, подогнать его к разбитому месту, забить и заново посадить крепление. Старик сначала стоял рядом, потом принёс другой инструмент, затем начал советовать. Михаил выслушал два совета и на третьем протянул ему створку.

— Хочешь сам?

— Я смотрю.

— Тогда смотри молча.

Старик хмыкнул, но отошёл.

Когда створка закрылась без усилия, он проверил её несколько раз. Потом позвал женщину у колодца.

— Дай им воды.

— Я и так дала бы попить.

— Наполни.

— Сам наполняй, раз стал щедрый.

Старик действительно взял бурдюки.

Авнер смотрел на Михаила с довольным видом.

— Что?

— Ничего.

— Говори.

— Ты быстро сделал.

— Потому что я плотник.

Михаил произнёс это с удовольствием.

Плотник чинит створку и получает воду. Никаких знамений. Понятный обмен, понятная работа, понятная причина, почему человеку говорят спасибо. Если вся оставшаяся жизнь сможет состоять из таких сделок, он был готов чинить двери до старости.

Старик, правда, добавил им хлеб и два небольших плода.

— За работу, — сказал Михаил.

— За наглость, — ответил тот.

Авнер засмеялся.

Они уже собирались уходить, когда со стороны дороги пришли путники. По засохшей грязи на одежде Михаил догадался раньше, чем услышал разговор.

От Иордана.

— Пошли, — сказал он.

Авнер задержался.

— Подожди.

— Зачем?

— Они про тебя.

Один из пришедших рассказывал о вчерашнем громе. История успела измениться. Теперь Иоанн будто сам вызвал человека из толпы, тот вошёл в воду, и ровно тогда появился свет. Птица была уже одна. Она не просто пролетела над рекой — задержалась над человеком.

Михаил слушал несколько секунд.

— Пошли.

— Но он говорит иначе, — сказал Авнер.

— Я знаю. Именно поэтому.

Сзади донеслось:

— Иоанн сказал, что этот человек ещё вернётся!

Михаил остановился.

Такого он не слышал.

Он повернулся и подошёл к рассказчику.

— Кто сказал?

Мужчина нахмурился.

— Что?

— Кто слышал, что Иоанн сказал про возвращение?

— Люди слышали.

— Какие?

— Там много было.

— Ты слышал?

Пауза стала ответом.

— Мне сказали.

— Кто?

— Какая разница?

— Большая.

Рассказчик уже начинал злиться. Для него Михаил был каким-то придирчивым прохожим, который вмешался в хорошую историю и требует имена людей, которых никто не запоминал.

— А тебе что?

Авнер сказал раньше, чем Михаил успел его остановить:

— Это он.

Стало заметно тише.

Михаил медленно повернул голову.

— Спасибо.

Авнер понял ошибку.

— Я хотел...

— Очень помог.

Путники смотрели на Михаила. Рассказчик первым подошёл ближе.

— Ты Иешуа?

— Один из многих.

— Из Назарета?

— Это что-то меняет?

— Ты был в воде?

— Был.

— И гром?

— Был далеко.

— Птица?

— Стая.

— Иоанн тебя позвал?

— По имени.

Мужчина развёл руками, будто Михаил только что подтвердил всё сказанное.

— Вот.

— Что «вот»?

— Всё правда.

Михаил хотел возразить и вдруг понял проблему. Каждая деталь по отдельности действительно была правдой. Ложь появлялась не в словах, а в соединениях между ними. Один человек ставил гром после имени, другой добавлял одну птицу вместо стаи, третий уже знал, что всё это произошло ради того, кого Иоанн позвал.

— Я не говорю, что ты врёшь, — сказал Михаил. — Тебе рассказали. Ты рассказываешь дальше. Только не добавляй то, чего сам не видел.

— Я и не добавляю.

— Ты слышал про возвращение?

— Мне сказали.

— Вот именно.

— Но кто-то же слышал.

Михаил посмотрел на него и понял, что победить в этом споре невозможно. За каждым «мне сказали» стоял ещё один человек, а за ним следующий.

— Пошли, Авнер.

На этот раз тот пошёл сразу.

Они долго молчали. Селение осталось позади, дорога снова потянулась среди сухих склонов. Авнер несколько раз открывал рот, но не говорил.

— Извини, — наконец произнёс он.

— Больше не рассказывай людям, кто я.

— Хорошо.

— Вообще.

— Хорошо.

Михаил посмотрел на него.

— И не соглашайся так быстро.

— Это мы уже обсуждали.

— Значит, учишься.

Авнер улыбнулся.

К полудню захотелось есть. Они сели в редкой тени у каменной стены. Михаил разделил хлеб и протянул половину Авнеру. Тот взял не сразу.

— Что?

— У тебя самого мало.

— Завтра заработаем.

— На дверях?

— На чём-нибудь, что люди успели сломать.

Авнер откусил хлеб.

— Ты правда хочешь просто работать в Назарете?

— Да.

— Всю жизнь?

— Было бы неплохо.

Парень посмотрел на него с искренним недоумением. Для человека без земли и постоянной работы перспектива каждый день заниматься одним ремеслом, похоже, звучала не как скука, а как удача.

Михаил вспомнил собственную квартиру, счета, машину, работу, которую иногда ненавидел за телефонные звонки после полуночи. Всё то, от чего он уставал, здесь вдруг выглядело роскошью: знать, где будешь спать через неделю; открывать кран и не думать, сколько осталось воды; злиться на заказчика, не опасаясь, что после него нечего будет есть.

— Почему ты всё-таки пошёл за мной? — спросил он.

— Я сказал.

— Ты сказал «хочу посмотреть». Это не ответ.

Авнер жевал медленно.

— У Иоанна все чего-то хотели. Чтобы он сказал, что Бог простит. Чтобы сказал, когда станет легче. Кто-то хотел услышать, что виноваты богатые. Кто-то — что виноваты бедные. Я тоже хотел.

— А я?

— Ты уходил.

— И поэтому решил, что за мной надо идти?

— Я решил посмотреть, куда идёт человек, которому там ничего не нужно.

Михаил хотел объяснить, насколько Авнер ошибается. У реки ему было нужно очень многое: чтобы Иоанн его не заметил, чтобы история не началась, чтобы никто не связал имя Иешуа с водой, птицами и громом. Просто всё это нельзя было рассказать.

— До Назарета, — напомнил он.

— Я помню.

К вечеру они нашли ночлег во дворе дома у дороги. Хозяин согласился дать еду и место под навесом, если утром Михаил поправит деревянную стойку. Тот согласился раньше, чем Авнер успел вмешаться.

Во дворе ночевали ещё несколько человек. Хозяин не спрашивал, зачем каждый идёт своей дорогой, пока не услышал имя Иоанна. Тогда разговор оживился. Оказалось, его двоюродный родственник уже ходил к реке и вернулся настолько праведным, что весь следующий день объяснял семье, как им надо жить. Жена хозяина слушала рассказ с выражением человека, который хорошо представлял этого родственника до просветления.

— А работать он начал лучше? — спросила она.

Хозяин задумался.

— Нет.

— Тогда пусть ещё раз сходит.

Люди засмеялись. Михаил тоже. Такой Иоанн нравился ему больше — не великий предвестник из книги, а человек, после которого в семьях спорят за ужином, изменился ли сосед на самом деле.

Авнер сидел у стены и ел молча. Один путник спросил, был ли он у реки. Тот кивнул. Следующий вопрос уже касался «человека, над которым был знак». Авнер на мгновение посмотрел на Михаила, затем пожал плечами:

— Людей там много было.

Михаил ничего не сказал. Только подвинул к нему воду.

— Теперь везде будем платить тобой? — спросил он позже.

— Пока у тебя нет денег — да.

— Я могу работать.

— Завтра будешь держать стойку.

— Сложное ремесло.

— Не справишься — найду другого ученика.

Авнер посмотрел на него.

Михаил понял, какое слово сказал.

— Не ученика. Человека, который держит стойку.

— Я ничего не сказал.

— Вот и отлично.

Утром работа заняла меньше часа. Михаил показал Авнеру, куда давить и почему дерево уходит в сторону. Тот слушал внимательно, повторил движение, потом сам нашёл место, где край цеплял опору.

— Так можно научиться? — спросил он.

— Чему?

— Работать с деревом.

— Можно.

— Долго?

— Если хорошо — долго.

— А если плохо?

— Ты уже умеешь.

Авнер засмеялся.

Хозяин дал им хлеб на дорогу. Рядом стоял молодой мужчина, которого вечером Михаил не видел. Дорожная одежда, небольшой мешок за плечом. Он смотрел слишком внимательно.

— Ты Иешуа из Назарета?

Михаил на секунду закрыл глаза.

— Кто рассказал?

— Люди с Иордана проходили.

— Конечно.

— Я Иорам.

— Рад за тебя.

Хозяин кашлянул, пряча улыбку. Иорам не обиделся.

— Говорят, Иоанн тебя позвал.

— Позвал по имени.

— А потом знак был.

— Гроза.

— И птица.

— Птицы.

Иорам задумался.

— Ты каждый раз поправляешь людей?

— Пока хватает сил.

— Куда идёшь?

— Домой.

— Можно с вами?

— Нет.

— А я не прошу идти за тобой. У нас дорога одна.

Михаил посмотрел на Авнера. Тот немедленно отвернулся.

Иорам действительно пошёл рядом. Сначала расспрашивал о реке, потом переключился на Назарет и работу. Когда выяснил, что Михаил плотник, удивился сильнее, чем следовало.

— А кем я должен быть?

— Не знаю.

— Отлично. Остановимся на плотнике.

Через час им встретилась пожилая пара с тяжёлым свёртком. Мужчина тащил его один, женщина ругалась, что он надорвётся. Авнер первым предложил помочь. Они несли поклажу по очереди до развилки, и женщина дала им несколько лепёшек, хотя Михаил отказывался.

Старик сначала не хотел отдавать груз чужим. Авнеру пришлось почти вырвать край свёртка у него из рук, а женщина тут же встала на сторону Авнера. Внутри оказались ткань, зерно и несколько домашних вещей — не тяжёлые по отдельности, но собранные так, что узел резал плечо. Старик всё время шёл рядом и предупреждал, где дорога неровная, словно без него трое взрослых мужчин обязательно уронят его имущество в первую канаву.

На развилке он забрал свёрток и долго проверял завязки.

— Всё на месте, — сказал Авнер.

— Я вижу.

— Тогда зачем трогаешь?

— Потому что моё.

Михаил улыбнулся. В этой фразе было больше понятной ему человеческой правды, чем во многих речах, которые он слышал за последние дни.

Иорам принял за всех.

— Видишь? — сказал он, когда старики ушли.

— Что?

— Люди сами дают.

— Потому что мы несли их вещи.

— Всё равно дают.

— Если ты сейчас найдёшь здесь знак, я сам отнесу тебя обратно к Иоанну.

Авнер расхохотался.

Некоторое время они шли как трое обычных уставших людей: делили лепёшку, передавали мешок, спорили, где лучше остановиться. Михаил поймал себя на том, что именно этого хочет от новой жизни. Не величия и даже не возвращения прошлого каждую минуту. Обычного размера событий.

На следующем подъёме навстречу попались путники. Один узнал Иорама.

— Ты куда?

— В Назарет.

— Зачем?

Иорам указал на Михаила.

— С ним.

Михаил остановился.

— Не со мной. В ту же сторону.

Путник перевёл взгляд.

— Это тот?

— Какой «тот»?

— С Иордана.

Михаил посмотрел на Иорама.

— Я ничего не говорил, — быстро сказал тот.

— Тогда откуда знает?

— Там все говорят.

Путник приблизился.

— Правда, когда ты вошёл в воду, гром ударил?

— Когда я уже выходил.

— Значит, правда.

— Ты услышал половину ответа.

— А Иоанн что сказал?

Михаил устал.

— Что я могу идти.

— И всё?

— И всё.

Мужчина явно был разочарован такой бедной версией и всё равно продолжил расспрашивать. Михаил отвечал всё короче, пока наконец не пошёл дальше. Иорам догнал его первым.

— Ты сердишься, потому что они неправильно рассказывают?

— Я сержусь, потому что рассказываю правильную версию, а они тут же делают из неё другую.

— Может, для них она правильная.

— Событие либо было, либо нет.

— Был гром?

— Был.

— Были птицы?

— Были.

— Иоанн тебя позвал?

— Да.

— Ты вошёл в воду?

— Да.

Иорам развёл руками.

Михаил хотел возразить и не смог сразу.

По отдельности почти каждая деталь оставалась правдой.

— Они связывают то, что не связано, — сказал он наконец.

— Откуда знаешь?

— Потому что я там был.

— И они были.

Авнер прошёл мимо.

— Пошли. До Назарета ещё далеко.

Михаил догнал его.

К вечеру Иорам должен был свернуть на другую дорогу. Он остановился у развилки.

— Мне туда.

— Наконец хорошая новость, — сказал Михаил.

Иорам усмехнулся.

— Завтра могу догнать.

— Не надо.

— Посмотрим.

— Иорам.

Тот обернулся.

— Я обычный плотник. Ты видел. Всё, что было у реки, ты уже знаешь. Не придумывай остальное.

Иорам несколько секунд смотрел на него.

— Хорошо.

Он ушёл.

Михаил и Авнер продолжили вдвоём. Солнце опускалось, дорога постепенно пустела. После двух дней среди чужих голосов тишина казалась роскошью. Михаил уже видел впереди место, где можно будет остановиться до темноты, и почти поверил, что день закончится без нового человека.

Позади послышались шаги.

Авнер оглянулся первым.

К ним быстро приближался незнакомый мужчина. Он был один и явно догонял именно их.

Михаил остановился.

— Только попробуй сказать ему, кто я.

— Я молчу.

Незнакомец подошёл, перевёл дыхание и посмотрел на Михаила.

— Ты Иешуа из Назарета?

Михаил устало кивнул.

Мужчина приблизился ещё на шаг.

— Учитель, можно тебя спросить?

Глава 5. Первое чудо

— Можно, — сказал Михаил. — Только не называй меня учителем.

Незнакомец всё ещё переводил дыхание. Был он старше Авнера, с проседью в короткой бороде и длинной пылью дорог на одежде. За плечом висел пустоватый мешок, а на левой руке — след от старого ожога. Михаил отметил это машинально, потому что после Иордана начал смотреть на каждого догоняющего как на потенциальную новую проблему.

— А как называть?

— Иешуа.

— Хорошо. Иешуа, можно спросить?

— Ты уже спросил дважды.

Авнер отвернулся, пряча улыбку.

Мужчину звали Элиазар. Он слышал про реку, но пришёл не ради птиц и грома. Его вопрос оказался настолько обычным, что Михаил сначала не понял, почему тот бежал за ними: если брат обещал помочь семье, а потом отказался, обязан ли старший заставить его сдержать слово?

— Я откуда знаю? — спросил Михаил.

Элиазар моргнул.

— Мне сказали, ты отвечаешь людям.

— Кто сказал?

— Люди.

— Конечно.

Он уже ненавидел это слово во множественном числе.

Элиазар шёл в Кану. Название Михаил узнал не сразу. Оно зацепилось где-то на краю памяти, рядом с детскими картинками из Библии, но он не успел понять почему. До селения было ближе, чем до Назарета, там можно было переночевать и утром продолжить путь. Авнер посмотрел на него вопросительно.

— Только ночуем, — сказал Михаил.

— Я ничего не говорил.

— Уже научился.

Кана встретила их шумом ещё до первых домов. На дороге стояли повозки, между дворами бегали дети, у стены несколько женщин разделывали хлеб и ругались на мальчишек, которые таскали куски. Из одного большого двора доносилась музыка, слишком весёлая для обычного вечера.

— Свадьба, — сказал Элиазар.

Михаил остановился.

Вот откуда он знал название.

Кана.

Свадьба.

Вино.

Он медленно повернулся к Авнеру.

— Мы здесь не остаёмся.

— Почему?

— Передумал.

— До темноты осталось немного.

— Найдём другое место.

Элиазар удивился.

— Дальше по дороге ночлега может не быть. Здесь родственники пустят.

— Чьи?

— Мои.

— Особенно нет.

Авнер посмотрел на небо, затем на Михаила.

— Ты опять чего-то боишься?

— Я разумно выбираю дорогу.

— В темноту?

Михаил ничего не ответил.

Он помнил этот эпизод хуже, чем крещение. Свадьба в Кане, вода становится вином. Первое чудо. Кажется, там была Мария. Были какие-то сосуды. Точные детали расплывались, но главного хватало. Если он уйдёт сейчас, никакого вина из воды не получится.

Прекрасный план.

Из двора выбежала женщина и схватила Элиазара за обе руки.

— Наконец! Где тебя носило?

— На дороге.

— Это я вижу. Людей больше, чем еды. Ханан опять привёл половину родни без предупреждения.

Она заметила Михаила и Авнера.

— А это кто?

— Путники. Им бы переночевать.

Женщина закрыла глаза.

— Конечно. Ещё двое.

— Мы уйдём, — быстро сказал Михаил.

— Теперь уже заходите. Раз пришли.

Так он оказался во дворе.

Свадьба выглядела не как торжественная сцена из фильма, а как плохо управляемое столкновение десятков родственников. Одни ели, другие только пришли, третьи искали, куда посадить детей. Кто-то тащил сосуды, кто-то спорил из-за места. Жених появлялся на несколько секунд и снова исчезал среди людей. Невеста сидела с женщинами в стороне, усталая и напряжённая, словно отвечала лично за каждую пустую чашу.

Михаил держался возле стены.

— Едим и уходим, — сказал он Авнеру.

— Ночью?

— Утром.

— Тогда это называется «остаёмся».

— Не придирайся.

Им дали хлеб, оливки и немного вина. Михаил попробовал его осторожно. После дороги даже слабый напиток ударил теплом в пустой желудок. Он поставил чашу и решил больше не пить. Очень не хватало ситуации, в которой будущий Христос напьётся на собственной первой свадьбе в Кане.

Первые признаки беды заметил не он. Женщина, встретившая Элиазара, несколько раз прошла к задней части двора и возвращалась всё быстрее. Потом поймала пожилого мужчину, что-то сказала ему на ухо. Тот побледнел и посмотрел на гостей.

Авнер тоже заметил.

— Что случилось?

— Не наше дело.

— Я просто спросил.

— Продолжай есть.

Через минуту Элиазар подошёл сам.

— Вино заканчивается.

Михаил отложил хлеб.

— Нет.

— Что нет?

— Ничего.

— Я даже не попросил.

— И не проси.

Элиазар нахмурился.

— У нас гости. Часть вина должны были принести родственники жениха. Принесли меньше. Теперь женщины разбавляют остаток так, что скоро там одна вода будет.

Постепенно выяснилось, что беда началась ещё до их прихода. Родственники со стороны жениха рассчитывали на одну часть гостей, а пришло больше: несколько семей, возвращавшихся от Иордана, завернули поздравить знакомых и остались. Отказать человеку у ворот в день свадьбы никто не хотел. Каждый новый гость означал ещё кусок хлеба, ещё место, ещё чашу. К вечеру щедрость превратилась в арифметику, которую никто не вёл.

— Жених знает? — спросил Михаил.

— Теперь знает.

— Невеста?

Элиазар поморщился.

— Женщины знают всё раньше мужчин.

Он показал на дальний угол двора. Там отец жениха спорил с братом невесты. Даже издалека было видно, что речь уже не о вине. Слишком быстро к сегодняшнему позору подтянули старые обиды: кто сколько обещал, кто в прошлом году не помог на похоронах, кто считает себя щедрым за чужой счёт.

— Если сейчас кончится вино, — сказал Элиазар, — завтра будут помнить не свадьбу. Будут помнить, чья семья опозорилась.

Михаил посмотрел на усталую невесту.

В его мире подобная проблема закончилась бы плохими фотографиями и парой семейных ссор. Здесь семья жила среди тех же людей годами. Неудачный праздник нельзя было удалить утром вместе с перепиской.

Михаил встал.

— Нам пора спать.

— Иешуа, — сказал Авнер.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я хотел сказать.

— Знаю.

Он сделал несколько шагов и услышал плач за тканевой перегородкой. Невеста. Кто-то успокаивал её, объясняя, что позор переживут. Слово «позор» прозвучало несколько раз. Михаил остановился.

Это было глупо. Никто не умирал. Не падал в реку. Не шёл на больной ноге. Просто свадьба, на которой не хватило вина.

Он продолжил идти.

Потом увидел жениха. Молодой мужчина стоял за домом и ругался с человеком постарше. Не громко — наоборот, слишком тихо. Старший требовал немедленно отправить кого-нибудь покупать вино. Жених отвечал, что ночью никто не продаст достаточно и платить нечем. Рядом лежали пустые сосуды.

Михаил развернулся к Авнеру.

— Только посмотрим.

Тот улыбнулся.

— Конечно.

— Ещё раз скажешь это слово — будешь спать на дороге.

За хозяйство отвечал отец жениха, которого звали Маттан. Михаил представился плотником и сразу получил взгляд человека, не понимающего, чем плотник поможет пустому кувшину.

— Сколько осталось? — спросил Михаил.

— Мало.

— Это не количество.

Маттан раздражённо показал на сосуды. В одном вина было меньше половины, в другом — на дне. Несколько меньших уже унесли к гостям.

— Ещё есть где-нибудь?

— Если бы было, я бы не стоял здесь.

— У родственников?

— У кого-то есть для дома. Они не обязаны отдавать.

— А еда?

— Причём здесь еда?

— Если люди меньше пьют, когда едят, растяни подачу. Сначала вынесите хлеб и всё, что осталось. Не наливайте тем, у кого чаши ещё наполовину полные.

Маттан смотрел недоверчиво.

Михаил вспомнил корпоративы, строительные праздники и простую истину: дефицит почти всегда становится хуже, когда никто не знает остаток и каждый старается урвать раньше другого.

— Собери всё в одном месте. Всё вино, которое есть у вас. И спроси у близких, кто может отдать часть сейчас, чтобы после свадьбы вы вернули.

— Я буду ходить и просить?

— Можешь не ходить. Тогда через час все сами узнают, что вина нет.

Маттану ответ не понравился, но альтернатива — ещё меньше.

Элиазар вызвался идти к родственникам. Авнер пошёл с ним. Михаил остался у сосудов и заставил двух молодых слуг перестать носить их по одному. Сначала они собрали остатки. Оказалось больше, чем думал Маттан: в разных углах стояли начатые кувшины, о которых никто не помнил. Потом принесли ещё от сестры жениха. Потом от дяди невесты — тот долго ругался, но отдал.

С дядей получилось хуже всего. Он пришёл сам, держа сосуд обеими руками, но остановился перед Маттаном.

— Вернёшь два.

Маттан вспыхнул.

— Ты принёс один.

— Один сейчас стоит двух завтра.

— Тогда забирай.

Михаил увидел, как лицо жениха изменилось. Ещё минута — и они останутся без вина только потому, что двое взрослых мужчин решили выяснить цену родства в самый неподходящий вечер.

— Подождите, — сказал он.

Оба повернулись.

— Я не знаю ваших долгов. И знать не хочу. Запишите в памяти один сосуд. После праздника разберётесь, сколько он стоит. Сейчас либо вы оба помогаете молодым, либо завтра каждый будет объяснять, почему оказался прав на свадьбе, которую запомнили как позор.

Дядя посмотрел на жениха. Маттан — на гостей. Никто не согласился с Михаилом вслух.

Дядя поставил сосуд.

— Один.

— Один, — процедил Маттан.

— И хороший.

— Завтра проверим.

— Завтра и ругайтесь, — сказал Михаил.

Авнер рядом усмехнулся.

— Ты говорил, что не учитель.

— Я сейчас не учу. Я не даю им испортить остаток вина.

Элиазар вернулся ещё с двумя небольшими сосудами. Один дала его сестра, второй пришлось обещать вернуть после следующей покупки. Михаил заставил складывать всё в одном месте и считать хотя бы сосуды, раз никто не измерял объём. Когда один из слуг потянулся за очередным полупустым кувшином со стола, Михаил остановил его.

— Сначала забирай пустые. Полные не трогай, пока не закончатся начатые.

— А если просят?

— Скажи, несёшь другим.

— Они будут ругаться.

— Пусть ругаются с Маттаном.

Маттан услышал.

— Почему со мной?

— Потому что это твоя свадьба.

Тот хотел возразить, но не нашёл удобного ответа.

Проблема перестала быть безнадёжной.

— Воды принести? — спросил один из слуг.

Михаил замер.

— Зачем?

— Чаши мыть. И у входа почти пусто.

Он посмотрел на большие сосуды для воды у стены.

Вот оно.

Несколько секунд Михаил стоял, не отвечая. Потом выругал себя. Вода нужна людям независимо от Евангелия.

— Наполните все, — сказал он. — Сейчас, пока половина гостей занята едой. Потом будете бегать в темноте.

Двое мужчин взялись за сосуды. Другие понесли воду. Михаил специально не подходил к ним.

— А с вином? — спросил Маттан.

— Перелейте то, что собрали, в большие винные сосуды. Не ставьте на виду пустые. Выносите постепенно.

— И разбавлять?

Михаил пожал плечами.

— Как вы обычно делаете. Только не превращайте в воду, люди заметят.

Маттан впервые улыбнулся.

Работа заняла почти час. Всё это время Михаил носил хлеб, считал сосуды на глаз, дважды останавливал мальчишек, пытавшихся утащить полный кувшин к своей компании. Авнер вернулся с ещё одним небольшим запасом и гордым видом человека, который лично спас свадьбу.

— Не смотри так, — сказал Михаил.

— Как?

— Будто сейчас начнёшь верить в меня сильнее.

— Я договорился с дядей невесты.

— Тогда верь в себя.

Когда вино снова начали разносить, большинство гостей даже не поняло, что что-то происходило. Шум не изменился. Музыка продолжилась, дети снова полезли туда, откуда их только что выгнали. Невеста перестала плакать. Жених нашёл Маттана и долго благодарил его.

Почти сразу появилась новая проблема. Один из гостей, уже достаточно весёлый, чтобы считать себя важнее остальных, потребовал оставить кувшин возле его семьи. Молодой слуга отказал. Мужчина схватил сосуд за горло, слуга удержал, вино плеснуло на землю. Несколько человек рядом загудели, кто-то встал.

Михаил оказался между ними раньше, чем успел подумать, зачем снова вмешивается.

— Отдай, — сказал гость слуге.

— Ему велели разносить всем.

— Кто велел?

Михаил понял, что сейчас услышит собственное имя.

— Я, — сказал Маттан, неожиданно появившись рядом.

Это спасло ситуацию лучше любой речи. Гость мог спорить с мальчишкой или чужим плотником, но с хозяином свадьбы пришлось говорить иначе. Он отпустил сосуд и пробормотал, что просто хотел налить старшим. Маттан велел принести чаши отдельно.

Когда мужчина отошёл, Михаил посмотрел на хозяина.

— Спасибо.

— За что?

— Что сказал «я».

Маттан пожал плечами.

— Мой двор.

Короткий ответ неожиданно понравился Михаилу. В его прежней работе хороший руководитель отличался примерно тем же: в неприятный момент говорил «моё», а не искал, на кого свалить.

Маттан показал на Михаила.

— Его благодари.

— Не надо.

Поздно.

Жених подошёл, схватил Михаила за руки и начал говорить так быстро, что часть слов потерялась в шуме. Михаил пытался объяснить, что вино дали родственники, носили слуги, а он только собрал людей и предложил не разливать остатки без счёта.

— Ты спас наш дом от позора.

— Вы сами спасли.

— Маттан сказал, ты велел наполнить сосуды.

Михаил посмотрел на него.

— Водой.

— Да.

— Для воды.

Жених не понял, почему это важно.

Михаил нашёл Авнера.

— Мы уходим утром до того, как все проснутся.

— Хорошо.

— И никому не рассказывай про воду.

Авнер перестал улыбаться.

— Я уже понял.

Ночью Михаил спал плохо. Не из-за шума — праздник постепенно стих. Его мучило название селения. Он лежал под навесом и пытался восстановить евангельский рассказ. Мария говорит, что вина нет. Иисус отвечает что-то странное. Сосуды наполняют водой. Потом там оказывается вино.

Марии здесь не было.

Он не превращал воду.

Он даже не касался больших сосудов.

Значит, история изменилась.

Или только начинала становиться той, которую он помнил.

Под утро Михаил всё-таки уснул.

Разбудили его голоса.

Солнце уже поднялось. Авнер сидел рядом и выглядел виноватым.

— Что?

— Они рассказывают.

— Кто?

— Все.

Михаил сел.

Во дворе уже разбирали последствия праздника. Собирали посуду, вытряхивали ткань, дети доедали то, что ночью им запрещали трогать. Жених выглядел так, будто спал меньше Михаила, но улыбался. Невеста появилась ненадолго, принесла воду женщинам и впервые за всё время выглядела спокойной.

Маттан нашёл Михаила у стены.

— Вина осталось.

— Прекрасно.

— Немного.

— Ещё лучше. Значит, можно вернуть часть тем, кто дал.

Маттан нахмурился, явно надеясь на другой ответ.

— Я думал оставить. Они сами дали.

— Дядя невесты вчера назвал цену вдвое. Если оставишь, сегодня назовёт втрое.

Маттан посмотрел в сторону родственников.

— Ты его плохо знаешь.

— Я его вообще не знаю. Но вчера слышал.

Они вернули один из неоткрытых сосудов. Дядя принял его с таким видом, будто никогда не собирался брать плату, и тут же начал рассказывать другому родственнику, что именно его вино спасло свадьбу. Михаил услышал это и почти обрадовался. Пусть чудо приписывают дяде.

Не получилось.

Тот же мужчина через минуту добавил:

— Конечно, назаретянин всё устроил. Велел воду носить, людей расставил — и вина хватило.

Михаил закрыл лицо ладонью.

Во дворе вчерашнюю беду обсуждали как удачу. Женщина рассказывала соседке, что вина уже не было, потом Иешуа из Назарета распорядился наполнить сосуды, и вино снова появилось. Она не говорила, что вода стала вином. Пока.

Михаил подошёл.

— Я этого не делал.

Женщина обернулась.

— Чего?

— Вино не появилось. Его принесли родственники.

— После твоих слов.

— Потому что их попросили.

— Ты попросил.

— Элиазар просил.

Элиазар, оказавшийся рядом, поднял руки.

— Ты сказал идти.

— Я сказал собрать остатки.

— Собрали — и хватило.

— Потому что вина было больше, чем вы думали.

Женщина кивнула.

— Вот. Ты знал.

— Я не знал. Я проверил.

Она снова кивнула, теперь ещё увереннее.

Михаил понял, что каждое объяснение делает историю не слабее, а подробнее.

К ним подошёл один из молодых слуг.

— Я сам носил воду.

— Именно. Воду.

— А потом носил вино.

— Из других сосудов.

Парень задумался.

— Может быть.

— Не «может быть». Ты же носил.

— Темно было.

Михаил посмотрел на Авнера.

Тот благоразумно молчал.

После еды они ушли из Каны. Михаил торопился так, что Авнер дважды просил идти медленнее. На дороге им встретилась группа людей, и один уже спросил:

— Ты тот Иешуа, который вчера дал вино на свадьбе?

— Нет.

— Из Назарета?

— Да.

— Значит, тот.

— Я не давал вино.

Мужчина улыбнулся, будто скромность Михаила только подтверждала рассказ.

— Так и говорят. Ты не брал платы.

— Потому что нечего было брать.

Авнер потянул его за рукав.

— Пошли.

На этот раз Михаил послушался.

К полудню они остановились у воды. Там уже сидели двое вчерашних гостей. Один узнал Михаила и позвал к себе.

— Мы спорим. Скажи сам.

— Не хочу.

— Вода была в сосудах до того, как вино появилось?

Михаил замер.

Вопрос уже изменился.

— Вода была в одних сосудах. Вино — в других.

— А я видел, как их носили оттуда.

— Что именно ты видел?

— Слуги таскали воду. Потом подавали вино.

— Это два разных действия.

— Но одно после другого.

Второй мужчина вмешался:

— Я говорил тебе. Он сам говорит: сначала вода, потом вино.

— Я говорю не это.

— А что?

Михаил открыл рот и закрыл.

Авнер сел на камень.

— Не объясняй, — тихо сказал он.

— Почему?

— Вчера ты объяснял про птиц.

Михаил посмотрел на него.

Разумный совет от первого человека, пошедшего за ним именно из-за слуха, звучал особенно неприятно.

Они продолжили дорогу.

Ближе к Назарету пейзаж стал знаком Авнеру хуже, а Михаилу — телом лучше. На развилках ноги иногда выбирали направление раньше мысли. Где-то впереди была Мария и мастерская, к которой он так старался вернуться обычным плотником.

Теперь по дороге за ним шла история о свадьбе.

К вечеру их догнал Иорам.

Он появился сзади, как и обещал, и уже издалека улыбался.

— Я слышал про Кану.

Михаил даже не остановился.

— Нет.

— Я ещё ничего не спросил.

— Ответ всё равно нет.

Иорам догнал их.

— Говорят, вина не было.

— Было.

— Потом не было.

— Оставалось мало.

— А потом стало много.

— Люди принесли.

— После того как ты сказал наполнить сосуды водой.

Михаил остановился.

— Кто тебе это рассказал?

— Люди из Каны.

— Какие?

— Я не спрашивал имена.

— Конечно.

Иорам посмотрел на Авнера.

— Он всегда так злится, когда делает хорошее?

— Пока знаю его несколько дней.

— Авнер.

— Я молчу.

Иорам шёл с ними до следующего селения. За это время они услышали историю ещё дважды. В первой версии Михаил «нашёл вино». Во второй — «велел наполнить сосуды, и вина хватило всем». Это всё ещё не было чудом. Только слова двигались в знакомом направлении.

На ночлеге старик, не бывший на свадьбе, спросил прямо:

— Ты правда сделал вино из воды?

Рядом сразу повернулись ещё несколько человек. Один перестал жевать, другой придвинулся ближе, хотя минуту назад вообще не участвовал в разговоре. Михаил увидел знакомое по дороге выражение: им был нужен не ответ, а подробность, которую можно унести дальше. От этого желание объяснять пропало ещё до первого слова.

Михаил долго смотрел на него.

Вот и всё.

Один день.

— Нет, — сказал он.

— А люди говорят.

— Люди ошибаются.

— Но вина сначала не было?

— Было мало.

— Воду ты велел принести?

— Да.

— Потом вино было?

— Да.

Старик развёл руками.

— Тогда о чём спор?

Михаил посмотрел на Авнера. Тот не улыбался.

Иорам тоже молчал.

Михаил вдруг понял простую вещь, от которой стало хуже, чем от любого прямого обмана. Никто не обязан был лгать, чтобы родилось чудо. Достаточно было выбрать из правды правильные куски и поставить их рядом.

Он мог распоряжаться водой.

Мог распоряжаться вином.

Но рассказ о них ему уже не принадлежал.

Глава 6. Не говори этих слов

Утром Михаил решил меньше говорить.

Решение казалось разумным. За несколько дней его обычные слова успели превратить грозу в знак, помощь на свадьбе — в вино из воды, а нежелание идти к Иоанну — в загадочное поведение человека, за которым почему-то стоит следовать. Если любой ответ можно разобрать на куски и собрать заново, самый безопасный ответ — короткий.

Авнер выслушал это на дороге.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Будешь меньше говорить.

— Тебя это радует?

— Иногда.

Иорам засмеялся.

Он снова шёл с ними. Михаил уже перестал выяснять, в какой момент «дороги совпадают» превращается в несколько дней рядом. Иорам никого не называл учителем, не просил разрешения идти дальше и при каждом удобном случае напоминал, что свободный человек может выбирать одну дорогу с кем угодно.

За первым источником их нагнала семья, бывшая на свадьбе. Женщина узнала Михаила и позвала мужа. Тот подошёл с улыбкой человека, встретившего старого знакомого, хотя Михаил видел его впервые.

— Вино было хорошее.

— Рад за вино.

— Ты правда не пил своё?

— Моего там не было.

Женщина перебила мужа:

— А воду зачем велел носить?

— Людям пить. Чаши мыть.

— Мне говорили, сосуды наполнили перед тем, как снова понесли вино.

— Да.

— Значит, не зря.

— Конечно не зря. Людям нужна вода.

Она удовлетворённо кивнула, будто услышала подтверждение совсем другой мысли. Когда семья ушла вперёд, Михаил ещё долго смотрел ей вслед.

— Ты отвечал коротко, — заметил Иорам.

— И это не помогло.

— Может, дело не в длине.

— Не развивай мысль.

Люди не обязательно искажали его слова из злобы. Они задавали вопрос уже с готовой картиной и брали из ответа только то, что в неё помещалось. «Да, воду принесли» переживало дорогу. «Потому что надо было мыть чаши» отваливалось первым.

— Вот поэтому и молчу, — сказал Михаил.

— Ты сейчас говоришь, — заметил Авнер.

— Начинаю немедленно.

Дорога после Каны шла между обработанными участками и сухими склонами. Иногда попадались каменные ограды, низкие дома, люди с корзинами. Михаил всё чаще чувствовал знакомство тела с местом: на развилке ноги сами выбирали сторону, запах дыма издалека почему-то казался домашним. Назарет был уже не названием из ответа седого соседа. Где-то впереди стоял верстак, который руки знали лучше его самого.

Это должно было успокаивать.

Но к дому он возвращался уже не один.

— В Назарете ты что будешь делать? — спросил Авнер.

Михаил посмотрел на него.

— Работать.

— Я про меня.

— Ты спросил про меня.

— Хорошо. Что мне делать?

— Найдёшь работу.

— Где?

— Не знаю.

Авнер кивнул, но не очень уверенно.

Михаил почувствовал укол вины. Он разрешил парню идти до Назарета, словно название селения автоматически решало всё. У Авнера не появлялись дом, семья или ремесло только потому, что закончилась дорога.

— С деревом хочешь учиться? — спросил он.

Авнер сразу оживился.

— Хочу.

— Тогда сначала посмотрим, есть ли у меня работа для двоих.

— Это приглашение?

— Это предложение не задавать следующий вопрос.

Иорам присвистнул.

— Для человека, который решил молчать, неплохо.

Михаил показал ему рукой идти вперёд.

К полудню они остановились в небольшом селении. Нужна была вода, а Авнер натёр пятку так, что начал прихрамывать. Возле общего двора собрались люди. Сначала Михаил решил, что продают что-то, но голоса были слишком злые для торговли.

— Обойдём, — сказал он.

Иорам уже смотрел туда.

— Там драка будет.

— Тем более.

Они почти прошли мимо, когда женщина выскочила из толпы и встала перед мужчиной, державшим за верёвку козу. Другой мужчина тянул животное к себе. Коза сопротивлялась обоим и выражала мнение громче участников.

— Оставь! — кричала женщина. — Дети чем жить будут?

— Надо было думать, когда брали!

Михаил замедлил шаг.

Авнер ничего не сказал.

Это было хуже просьбы.

— Воды набери, — сказал Михаил. — И идём.

Авнер послушался.

Из обрывков спора быстро стало понятно главное. Мужчину с козой звали Натан. Другой, Иоиль, был ему должен. Не отрицал. Обещал вернуть после работы, не вернул. Теперь Натан забирал козу как часть долга. Жена Иоиля сопротивлялась, потому что другого ценного животного у семьи не было.

Никакой загадки.

Чужой долг.

Михаил дошёл до воды.

За спиной раздался детский крик.

Он обернулся.

Мальчик лет восьми вцепился в верёвку возле козьей шеи. Натан потянул сильнее, мальчик упал на колени и всё равно не отпустил. Толпа загудела. Иоиль бросился к сыну, Натан поднял свободную руку, предупреждая его не подходить.

Михаил поставил бурдюк.

— Конечно.

Авнер посмотрел на него.

— Что?

— Ничего. Я молчу.

Михаил подошёл.

— Отпусти ребёнка.

Натан посмотрел на него раздражённо.

— Я его не держу.

Это было правдой. Мальчик держал верёвку сам.

Михаил присел.

— Отпусти.

— Он заберёт её.

— Вижу. Встань сначала.

— Не отпущу.

Натан дёрнул верёвку.

— Тогда пусть тащит вместе с собой.

Михаил поднялся.

— Так долг быстрее вернётся?

— Не твоё дело.

— Согласен.

Он развернулся.

Женщина схватила его за рукав.

— Ты же Иешуа?

Михаил замер.

— Кто сказал?

— Слышала утром. Про свадьбу.

Натан теперь смотрел иначе.

— Тот самый?

— Нет.

— Из Назарета?

— К сожалению, да.

Авнер кашлянул.

Михаил понял, что уйти уже не получится хотя бы потому, что любая попытка будет выглядеть как ответ.

— Он должен тебе? — спросил он Натана.

— Должен.

— Сколько?

Натан назвал сумму. Для Михаила она ничего не говорила. По реакции людей — заметная, но не невозможная.

— Иоиль, ты согласен?

— Брал меньше.

— Я спросил, должен ли.

— Должен.

— Когда обещал вернуть?

Иоиль отвёл глаза.

— Уже должен был.

Михаил посмотрел на женщину. Она перестала кричать.

Ситуация оказалась неприятнее, чем хотелось толпе. Натан не был злодеем. Он дал деньги и хотел их вернуть. Иоиль не был невинной жертвой. Он обещал срок и нарушил.

— Тогда почему не вернул?

— Работы было меньше. Потом ребёнок болел.

— Я тоже детей кормлю, — сказал Натан.

— Верю.

— Тогда что обсуждать?

Михаил не знал.

Он не был судьёй, не знал местных правил и не собирался изображать Соломона только потому, что люди узнали имя. Поэтому спросил то, что понимал.

— Если заберёшь козу, он быстрее отдаст остальное?

Натан нахмурился.

— Это часть долга.

— Я понимаю. Остальное как получишь?

— Будет работать.

— Без козы его семье легче станет или труднее?

— Это уже его забота.

Иоиль заговорил:

— Дай ещё месяц.

— Ты уже просил.

— Я отработаю.

— Где?

— У тебя. На поле. Где скажешь.

Натан засмеялся без веселья.

— А свою работу кто делать будет?

Михаил посмотрел на обоих.

— Ты ему веришь?

— Нет.

— Тогда почему раньше дал?

Натан резко повернулся к нему.

— Потому что его отец помогал моему.

Вот и появилась настоящая причина. Не договор, не абстрактное милосердие. Старый долг между семьями, который когда-то заставил помочь, а теперь делал обман особенно обидным.

— А ты сам никому не должен? — спросил Михаил.

Натан помрачнел.

— Все кому-нибудь должны.

— Я про деньги.

— Брату жены. Немного.

— Если он сегодня придёт и потребует всё сразу, попросишь ещё время?

Несколько человек в толпе оживились. Этот долг, похоже, не был тайной.

Натан недовольно посмотрел на них.

— Попрошу, если понадобится.

— Тогда хотя бы подумай, стоит ли дать другому то время, которое попросил бы себе.

Михаил произнёс это и сразу почувствовал раздражение. Слишком гладко. Слишком легко запомнить.

Пожилой мужчина в толпе усмехнулся.

— Хорошо сказал.

— Нет. Забудь.

— Теперь точно запомню.

— Иоиль, ты это знаешь?

— Знаю.

— Тогда ты подвёл не человека, который случайно дал деньги.

Иоиль опустил голову.

Толпа притихла. Михаил сразу почувствовал опасность красивой речи и остановился.

— Всё. Дальше решайте сами.

— Нет, — сказал Натан. — Ты начал. Говори.

— Я ничего не решаю.

— Тогда зачем вмешался?

Михаил посмотрел на мальчика, всё ещё державшего верёвку.

— Потому что ребёнок сейчас под козой окажется.

Несколько человек засмеялись. Напряжение немного ушло.

Михаил предложил простую вещь: Иоиль часть дней работает у Натана, часть — на себя; коза остаётся семье до первого расчёта. Если Иоиль снова не приходит, Натан забирает её без нового спора. Ничего гениального. Оба сразу нашли недостатки.

Спор пришлось вести дольше, чем Михаил рассчитывал. Иоиль соглашался работать, но не мог отдать все дни: у него оставалась своя семья и участок родственника, где тоже ждали помощи. Натан хотел получить человека целиком до погашения долга. Михаил несколько раз повторил, что ничего не решает за них, и каждый раз кто-нибудь отвечал: «Тогда зачем стоишь?»

В конце вмешался пожилой сосед. Он предложил считать не дни вообще, а конкретную работу: расчистить участок, поправить ограду, перенести зерно. Это оказалось разумнее предложения Михаила, потому что сосед знал, сколько занимает каждая работа и когда Иоиль может её сделать.

— Вот, — сказал Михаил. — Делайте так.

Натан прищурился.

— Быстро отказался от своего решения.

— Потому что его лучше.

Старик засмеялся.

— Слышали? Учитель признал, что старик умнее.

— Я не учитель.

— Тогда мне ещё легче.

Толпа засмеялась вместе с ним. На несколько минут спор перестал быть представлением вокруг пришлого человека и снова стал делом соседей. Это Михаилу понравилось.

Натан согласился оставить козу до первой пропущенной работы. Иоиль обещал прийти утром. Старик вызвался быть свидетелем, потому что, по его словам, «завтра один из них обязательно вспомнит сегодняшний разговор лучше второго».

— Он убежит, — сказал Натан.

— Куда? — спросил кто-то из толпы. — Его все знают.

— Он ленивый.

Иоиль вспыхнул.

— Я не ленивый.

— Тогда приходи завтра.

— Приду.

— До солнца.

— Приду.

Натан отпустил верёвку.

Мальчик едва не упал назад.

Коза тут же шагнула к женщине, будто прекрасно понимала, кто в семье на её стороне.

Михаил поднял бурдюк.

— Всё?

Натан посмотрел на него.

— Ты всегда так решаешь чужие долги?

— Первый раз.

— Видно.

Иорам засмеялся.

Они отошли от двора. Михаил был доволен ровно до тех пор, пока Авнер не сказал:

— Хорошо сказал.

— Что именно?

— Про то, зачем забирать то, что мешает вернуть долг.

— Это не фраза. Это вопрос.

— Всё равно.

— Не повторяй.

Авнер удивился.

— Почему?

Михаил не мог объяснить, что теперь боится собственных удачных формулировок больше, чем плохих. Плохую забывают. Хорошую несут дальше.

— Просто не повторяй.

Иорам поднял руки.

— Я тоже молчу.

Они не успели уйти далеко. Натан догнал их.

— Иешуа.

Михаил обернулся.

— Что теперь?

— Ты сказал: если человеку самому нужно время, пусть даст время другому?

— Я такого не говорил.

— Но смысл такой.

— Я спросил, станет ли должник платить быстрее без козы.

Натан задумался.

— Это хуже звучит.

— Зато я именно это сказал.

— А первое лучше.

— Не говори первое.

Натан усмехнулся и ушёл.

Михаил посмотрел ему вслед.

— Вот это я и имею в виду.

— Что? — спросил Авнер.

— Ничего.

Через несколько переходов они услышали первую версию разговора. Два мужчины у дороги обсуждали спор, хотя ни один не стоял возле козы. Один уверял, что назаретянин заставил кредитора простить должнику весь долг.

Михаил вмешался раньше, чем успел вспомнить решение молчать.

— Никто ничего не простил.

— Ты откуда знаешь?

Авнер тихо застонал.

— Я там был.

— И что решил учитель?

— Он ничего не решил, — сказал Авнер. — Они договорились работать за долг.

— А коза?

— Осталась.

— Значит, простил.

— Не простил, — повторил Михаил. — Долг остался.

Мужчина пожал плечами.

— Но сказал дать время?

Михаил закрыл рот.

Иорам рассмеялся уже после того, как они отошли.

— Молчание тебе идёт.

Вторую версию они услышали у воды. Теперь Михаил будто сказал: «Как просишь милости себе, так дай её другому». Смысл всё ещё напоминал реальный разговор, но слова становились короче и лучше самого Михаила.

— Не говорил, — сказал он.

Женщина удивилась.

— Какая разница? Правильно же.

Вот это оказалось самым неудобным. Людей почти не интересовало авторство хорошей мысли. Если она им подходила, вопрос «кто именно произнёс» выглядел мелочью.

К вечеру они всё-таки добрались до окраины Назарета. Михаил узнал место не глазами. Тело начало узнавать людей. Он автоматически кивнул мужчине с корзиной, свернул в проход и только потом понял, что знает дорогу к дому.

Возле мастерской стояла Мария.

Она увидела его первой.

Михаил остановился.

За его спиной шли Авнер и Иорам.

Мария посмотрела сначала на сына, потом на них.

— Ты говорил «провожу человека».

— Провёл.

— А эти?

— Это сложнее.

— Конечно.

Авнер попытался поздороваться. Мария ответила, не сводя глаз с Михаила.

— Ты ел?

— Да.

— Врёшь?

— Сегодня нет.

Она развернулась.

— Тогда заходите все.

Михаил догнал её.

— Они не все остаются.

— Я про еду.

— А.

— Ты опять половину слов слышишь.

Дом встретил его знакомыми запахами дыма, дерева и еды. Всего несколько дней назад Михаил искал здесь доказательство, что мир ненастоящий. Теперь грубая стена и верстак казались почти своим местом.

Мария поставила еду и села напротив. Она не расспрашивала сразу, и именно поэтому Михаил ждал вопросов сильнее. Авнер ел осторожно. Иорам быстро похвалил хлеб, Мария ответила, что хвалить надо соседку, у которой брали муку.

— Так куда ты всё-таки ходил? — спросила она.

— За Нафаном.

— Где Нафан?

— Ушёл домой с братом.

— Значит, брата нашли.

— Да.

— У Иоанна?

Михаил посмотрел в чашу.

— Да.

Мария выдержала паузу.

— А ты говорил, что к Иоанну точно не пойдёшь.

— Я и не ходил к нему.

Авнер кашлянул.

Михаил медленно повернул голову.

— Что?

— Вода не считается?

— Ешь.

Мария уже смотрела на Авнера.

— Какая вода?

— Никакая, — сказал Михаил.

— Большая, — одновременно произнёс Иорам.

— Уходи.

Мария рассмеялась. Пришлось рассказать: без знаков, без чудес, без пророчеств. Нафан, Аса, ребёнок, река. Когда Михаил закончил, Мария спросила только:

— Ребёнок жив?

— Жив.

— Тогда хорошо.

Михаил посмотрел на неё с благодарностью.

— Вот именно.

Иорам добавил:

— А ещё была свадьба.

— Я серьёзно. Уходи.

Авнер ел осторожно, стараясь брать меньше. Иорам, наоборот, быстро нашёл общий язык с Марией и уже через несколько минут рассказывал ей про дорогу. Михаил слушал напряжённо.

— Про Иордан не надо, — сказал он.

Иорам посмотрел на него.

— Я про стариков со свёртком.

— Тогда можно.

Мария прищурилась.

— А что про Иордан?

— Ничего.

— Значит, много.

Михаил решил, что молчание действительно полезно.

После еды Иорам собрался уходить к знакомым. Авнер остался у входа, не понимая, куда ему деваться.

Мария заметила.

— Где спишь?

Авнер замялся.

— Найду.

— Где?

— Здесь есть место у навеса, — сказал Михаил раньше, чем подумал.

Мария посмотрела на него.

— Есть.

Так у Авнера появился ночлег.

Михаилу это не понравилось только потому, что решение было слишком естественным.

На следующий день он вернулся к работе. Иосиф принёс новую мелкую задачу, сосед попросил посмотреть створку, мальчишка Иоиль опять появился рядом. Авнер держал дерево и внимательно следил за руками Михаила. Мир на несколько часов стал нормальным.

Нормальность закончилась до полудня. Сначала пришла женщина с двумя дочерьми и спросила, правда ли Иешуа не берёт платы за советы. Михаил ответил, что вообще не даёт советов. Она всё равно начала рассказывать о ссоре с братом. Потом пришёл мужчина, который хотел знать, можно ли простить соседа, если тот не просил. Третий спросил про Иоанна. Четвёртый — про Кану.

К обеду возле мастерской почти постоянно кто-нибудь стоял.

— Ты работаешь? — спросил Иосиф, увидев очередного посетителя.

— Пытаюсь.

— Тогда бери с них плату.

— За что?

— За то, что мешают мне получить заказ.

Михаил рассмеялся.

Авнер оказался полезнее, чем ожидалось. Он встречал людей у прохода и спрашивал, зачем пришли. Если нужен был плотник, пропускал. Если «учитель» — говорил, что такого здесь нет. Работало плохо, но давало Михаилу несколько минут тишины подряд.

— Я говорил, что не ученик, — напомнил Авнер.

— Ты охраняешь мастерскую.

— Это лучше?

— Намного.

Пожилой мужчина всё-таки прошёл мимо и положил на верстак хлеб.

— За слова про долг.

Михаил вернул хлеб.

— Забери.

— Почему?

— Я не продаю слова.

— Тогда за помощь.

— Они сами договорились.

Старик посмотрел на Авнера.

— Всегда такой?

— Недолго его знаю.

— Авнер.

— Молчу.

Потом пришёл человек из вчерашнего селения.

Михаил узнал его не сразу. Он стоял в толпе возле козы.

— Иешуа, — сказал мужчина. — Натан и Иоиль договорились.

— Хорошо.

— Натан утром всем рассказывал, что ты сказал.

Михаил отложил инструмент.

— Что я сказал?

— Что надо поступать с человеком так, как хотел бы, чтобы поступили с тобой.

Рука Михаила осталась на дереве.

Фраза была знакомой.

Слишком знакомой.

Он слышал её в детстве. Читал позже, когда спорил с бабушкой. Формулировка могла отличаться, но смысл был тот самый: поступай с людьми так, как хочешь, чтобы они поступали с тобой.

— Я этого не говорил.

Мужчина пожал плечами.

— Натан сказал, что смысл такой.

— Смысл был про козу.

— Про долг.

— Вот именно.

— А разве это меняет смысл?

Михаил не ответил.

Авнер стоял рядом и смотрел на него.

— Не повторяй этих слов, — сказал Михаил.

Мужчина удивился.

— Почему? Хорошие слова.

— Потому что они не мои.

— А чьи?

Михаил открыл рот.

Ответа не было.

Чьи?

В его памяти — Иисуса.

Здесь Иисусом для всех был он.

Мужчина ушёл, так и не получив объяснения.

Через час пришёл ещё один человек. Он не стоял у козы и не знал ни Натана, ни Иоиля. Фразу ему пересказала сестра, которой пересказал муж, которому утром рассказал знакомый Натана. Теперь слова звучали ещё ближе к тому, что Михаил помнил:

— Делай другому то, чего хотел бы от него для себя.

— Не говорил.

— Но смысл такой?

Михаил остановился.

Смысл действительно был похож.

— Разговор был о долге.

— А это разве только про долг?

Мужчина спросил без хитрости. Ему искренне нравилась мысль, и происхождение не имело значения. Михаил прогнал его резче, чем следовало, и почти сразу пожалел. Но бежать следом и снова объяснять не стал.

Авнер стоял у входа.

— Ты боишься этих слов сильнее, чем людей у реки.

Михаил посмотрел на него.

— Да.

— Почему?

— Потому что людей можно оставить на дороге.

— А слова?

Михаил ничего не ответил.

Авнер некоторое время молчал.

— Ты точно этого не говорил?

— Точно.

— Но похоже на то, что ты говорил вчера.

— Поэтому и плохо.

— Почему плохо?

Михаил провёл пальцем по краю доски. Неровность была маленькая, но настоящая. Можно было снять её и точно знать, что изменил.

Со словами так не работало.

Стружку можно было смести и начать заново с другой доской. Сказанное уже жило в головах людей, которые не считали себя ни лжецами, ни переписчиками истории. Они просто несли дальше то, что запомнили.

— Потому что я уже слышал эту фразу раньше.

Авнер нахмурился.

— Где?

Михаил посмотрел на него.

— Неважно.

Он снова взял инструмент.

Первый удар вышел слишком сильным.

Щепка откололась больше, чем нужно.

Михаил остановился.

Впервые с момента пробуждения его напугало не то, что события похожи на известную историю.

Его напугала возможность, что известная история когда-то запомнила его собственные слова.

Глава 7. Иуда

На следующий день Михаил испортил вторую доску.

Не сильно. Снял лишнее у края, и теперь деталь можно было использовать в другом месте. Но руки Иешуа редко ошибались так дважды подряд. В первый раз причиной была фраза, вернувшаяся к нему из чужих уст. Во второй — люди у мастерской, которые снова спорили, что именно он сказал.

— Хватит, — сказал Михаил.

Авнер перестал держать брус.

— Что?

— На сегодня хватит разговоров.

— Я молчал.

— Не ты.

У прохода стояли двое мужчин. Один хотел спросить про долг, второй — про свадьбу в Кане. Михаил вышел к ним и сказал, что работает. Мужчины ушли не сразу. Один всё-таки успел спросить, правда ли человек должен прощать до того, как перед ним извинятся.

— Не знаю, — ответил Михаил.

— А говорят...

— Пусть говорят без меня.

Он вернулся под навес.

Авнер поднял брус.

— Так?

— Так.

Несколько минут слышалось только дерево. Михаил почти успокоился, когда во дворе появился Иорам с незнакомцем.

— Я никого не приводил, — сказал Иорам сразу.

— Очень убедительное начало.

— Он сам пришёл.

Незнакомец был примерно возраста Михаила в этом теле, может немного моложе. Не бедняк и не богач: крепкая дорожная одежда, хороший ремень, стоптанные сандалии. Лицо узкое, взгляд внимательный. В отличие от большинства людей, приходивших последние два дня, он не смотрел на Михаила с ожиданием.

— Мне сказали, здесь Иешуа из Назарета.

— Уже нашли, — сказал Михаил. — Что нужно?

— Ничего.

— Тогда хороший день.

Незнакомец усмехнулся.

— Я слышал, вы собираетесь идти дальше.

— Кто «мы»?

Тот посмотрел на Авнера и Иорама.

— Вы.

— Мы никуда не собираемся.

Иорам кашлянул.

— Ты вчера говорил про Сепфорис.

Михаил медленно повернул голову.

— Я говорил, что мне надо забрать плату за старую работу.

— Значит, собираешься.

— Это не поход.

Незнакомец терпеливо ждал, пока они закончат.

— Мне тоже туда по дороге. Можно идти вместе.

Михаил уже собирался отказать, но вспомнил Авнера и собственную бесполезную борьбу с людьми, которым дорога почему-то совпадает.

— Как тебя зовут?

— Иуда.

Рука Михаила соскользнула с дерева.

Долото ударилось о верстак и упало на землю.

Никто не сказал ни слова.

Михаил наклонился за инструментом слишком быстро, ударился плечом о край и выпрямился уже злым.

— Нет.

Иуда нахмурился.

— Что нет?

— С нами не пойдёшь.

— Почему?

— Потому что нет.

Авнер посмотрел на Михаила. Иорам — на Иуду.

— Мы знакомы? — спросил тот.

— Нет.

— Я тебе должен?

— Нет.

— Обидел кого-то из твоих?

— Нет.

— Тогда причина сильная.

— Меня устраивает.

Иуда несколько секунд смотрел на него, потом пожал плечами.

— Хорошо. Дорога общая.

Он развернулся и вышел.

Михаил стоял, держа долото.

Авнер первым нарушил молчание.

— Что это было?

— Ничего.

— Я уже знаю, как выглядит твоё «ничего».

— Работай.

Иорам присел на камень.

— Он тебе правда незнаком?

— Впервые вижу.

— Тогда почему ты смотришь так, будто он украл твою козу?

Михаил положил долото.

Имя било сильнее, чем должно. Иуд в этой стране могло быть сколько угодно. Он прекрасно это понимал. Даже если перед ним тот самый человек, ничего ещё не произошло. Не было тайной вечери, серебра, поцелуя в саду. Иуда пока просто стоял во дворе и спрашивал дорогу.

Но Михаил знал конец.

Иуда предаст Иисуса.

Иисус умрёт на кресте.

Разум говорил, что нельзя судить человека за событие, которого он ещё не совершил. Тело не слушало разум: во рту пересохло, пальцы дважды не попали в привычный хват инструмента.

— Не хочу его рядом, — сказал Михаил.

— Почему? — спросил Авнер.

— Просто не хочу.

— Ты мне говорил идти домой пять раз.

— Надо было слушаться.

— Поздно.

Иорам засмеялся.

До Сепфориса Михаил собирался идти на следующий день. Старый заказ там должны были оплатить ещё до жара, и теперь деньги были нужны: Авнер ел, работа в Назарете не стала внезапно больше, а поток любопытных только мешал. Мария, услышав о поездке, дала мешок и долго объясняла, у кого забрать плату.

— Я помню дорогу, — сказал Михаил.

— В прошлый раз ты помнил Назарет не сразу.

— Справедливо.

— И возьми Авнера.

— Зачем?

— Чтобы было кому привести тебя обратно.

Авнер услышал и довольно улыбнулся.

Утром у выхода из селения их ждал Иуда.

Михаил остановился.

— Ты издеваешься?

— Я иду в ту же сторону.

— Иди раньше.

— Я ждал Иорама.

Иорам появился через минуту.

— Я его не звал, — сказал он.

— Вы оба теперь начинаете разговор с оправдания.

Иуда посмотрел на Михаила.

— Если дорога принадлежит тебе, скажи. Я сверну.

— Не принадлежит.

— Тогда договорились.

— Мы ни о чём не договорились.

— И это тоже.

Авнер фыркнул.

Михаил пошёл первым.

Первые полчаса он нарочно держал темп быстрее обычного. Авнер дважды догонял, Иорам ругался, что они идут за деньгами, а не спасаются от пожара. Иуда просто шёл сзади и не пытался приблизиться.

На подъёме Михаил всё-таки сбавил шаг.

— Зачем тебе в Сепфорис? — спросил Иорам у Иуды.

— Встречу человека. Если не найду — пойду дальше.

— По делу?

— По работе.

— Какой?

Иуда посмотрел на него.

— Ты всегда спрашиваешь столько?

— Обычно больше.

Иуда занимался разным: помогал в торговле, водил людей по знакомым дорогам, умел считать товар и плату. Постоянного ремесла, как у Иешуа, у него не было. Михаил слушал против воли. Каждая практичная подробность почему-то раздражала, будто реальный человек мешал удобному образу будущего предателя.

— А к Иоанну ходил? — спросил Авнер.

— Нет.

— Про Иешуа слышал?

— Поэтому и пришёл посмотреть.

Михаил обернулся.

— Зачем?

— Люди говорят о человеке, который ничего не хочет от тех, кто за ним идёт. Это необычно.

— Я хочу, чтобы они перестали идти.

— Вот это и необычно.

Иуда сказал без улыбки. Михаил отвернулся и прибавил шаг.

Сепфорис встретил его сильнее, чем он ожидал. После Назарета здесь было больше людей, шума, чужих лиц, торговли. Камень под ногами, голоса продавцов, запах жареного, животных и пыли. Тело знало некоторые повороты, но Михаил специально сверялся с Иорамом, чтобы не доверять чужой памяти полностью.

Иуда вмешался один раз.

— Там короче, — сказал он.

— Я знаю дорогу.

— Тогда зачем идёшь длинной?

Михаил остановился.

Иорам посмотрел на переулок.

— Он прав.

— Прекрасно.

Они свернули.

Иуда не улыбался и не торжествовал. Это раздражало ещё больше.

Через несколько улиц выяснилось, что короткая дорога действительно была лучше. Она вывела их к мастерским, минуя самую плотную торговую толпу. Авнер сразу начал смотреть на инструменты и деревянные изделия. Михаил задержался у одного навеса дольше, чем собирался: качество соединения в раме было настолько хорошим, что руки сами потянулись проверить край.

— Дорого, — сказал Иуда.

— Я не покупаю.

— Всё равно дорого.

— Откуда знаешь?

— Вчера видел похожее дешевле.

Михаил раздражённо посмотрел на него.

— Ты можешь хоть что-нибудь не оценивать в деньгах?

Иуда спокойно ответил:

— Могу. Погоду.

Авнер засмеялся.

Михаил тоже едва удержался. Именно такие мелочи делали ситуацию невыносимой: Иуда не соответствовал роли, которую Михаил уже назначил ему в голове.

За платой пришлось ждать. Человек, у которого работал Иешуа, сначала заявил, что часть уже отдал, потом привёл свидетеля, потом выяснилось, что речь о другом заказе. Михаил снова почувствовал себя чужим в собственной биографии. Он не знал, сколько ему должны, и вынужден был ловить собеседника на простых несостыковках.

Иуда стоял в стороне.

— Не вмешивайся, — сказал Михаил.

— Я молчу.

— Хорошо.

Через минуту Иуда произнёс:

— Он сказал две разные суммы.

Михаил посмотрел на него.

Заказчик тоже.

— Какие?

Иуда повторил. Точно.

Мужчина начал объяснять, что одна сумма включала дерево, другая — нет. Разговор продлился ещё дольше, но в итоге Михаил получил деньги, которые хотя бы выглядели правдоподобно.

На улице он повернулся к Иуде.

— Я просил не вмешиваться.

— Ты спросил его про сумму.

— Его.

— Он ответил неправильно.

— Я бы заметил.

— Не заметил.

Авнер посмотрел в сторону.

Иорам вдруг очень заинтересовался прилавком.

Михаил сунул деньги в небольшой кожаный мешочек и затянул шнур.

— Вот поэтому я не хочу тебя рядом.

Иуда впервые разозлился.

— Потому что я услышал число?

Михаил ушёл от ответа.

Им нужно было купить немного еды и забрать деревянную заготовку, оставленную у знакомого мастера. Толпа на торговой улице стала плотнее. Михаил несколько раз чувствовал плечо чужого человека, обходил корзины, пропускал животных. Он держал мешок ближе к телу.

Через четверть часа Иуда сказал:

— Деньги где?

Михаил машинально коснулся пояса.

Мешочка не было.

Он остановился так резко, что Авнер врезался ему в спину.

— Что?

Михаил ощупал ремень. Остался только короткий конец шнура.

— Украли.

Иорам выругался.

Авнер оглянулся на толпу.

— Когда?

— Не знаю.

Иуда взял оборванный конец, не спрашивая разрешения.

— Не режут.

— Что?

— Шнур не разрезан. Разлохматился. Ты плохо затянул или зацепился.

— Ты специалист?

— Я глаза имею.

Михаил выдернул ремень из его рук.

— Назад.

Они пошли по собственному пути, теперь медленно. Михаил смотрел под ноги и возле стен. В толпе найти маленький мешочек казалось безнадёжным. За несколько минут его мог подобрать кто угодно.

— Где ты платил последний раз? — спросил Иуда.

— За хлеб.

— После этого деньги убирал?

— Да.

— Уверен?

— Да.

Иуда повернулся к Авнеру.

— Ты видел?

Авнер задумался.

— Он убрал.

— Потом что?

— Мы обходили телегу.

— Там тесно было.

Иуда развернулся.

— Сначала туда.

Михаил хотел сказать, что сам решит. Не сказал. Деньги были важнее гордости.

Возле места, где они обходили телегу, мешочка не оказалось. Зато продавец фруктов вспомнил, что какой-то мальчишка поднял что-то с земли и убежал к соседнему проходу.

— Какой?

— Маленький.

— Очень помогает, — сказал Михаил.

Иуда спросил, чей мальчишка. Продавец назвал женщину, торговавшую дальше. Через несколько минут они нашли ребёнка. Мешочек был у него. Мальчик держал его за спиной и уверял, что нашёл пустым.

— Там были деньги, — сказал Михаил.

— Не было.

— Были.

Мать мальчика появилась раньше, чем разговор стал хуже. Она выхватила мешочек, встряхнула. Из складки выпала одна монета. Потом ещё одна.

Мальчик перестал смотреть Михаилу в глаза.

Женщина ударила сына по затылку и начала извиняться. Михаил остановил её руку, когда она замахнулась второй раз.

— Хватит.

— Он вор.

— Он вернул.

— Потому что нашли.

Это тоже было правдой.

Денег оказалось меньше. Одной или двух монет не хватало — Михаил не был уверен, потому что не успел привыкнуть к сумме. Иуда пересчитал то, что осталось, и назвал число.

— Откуда знаешь, сколько было? — спросил Михаил.

— Я видел, сколько тебе дали.

— Ты всё считаешь?

— Когда рядом люди, которые не считают, да.

Михаил забрал мешочек.

В памяти всплыло другое: Иуда. Деньги. Общая казна.

Он почувствовал почти физическое отвращение к совпадению.

— Не трогай больше мои деньги.

Иуда отступил на шаг.

— Я только что помог тебе их найти.

— Я сказал — не трогай.

— Хорошо.

Авнер смотрел на Михаила уже без любопытства.

Иуда молча ушёл вперёд.

Деньги Михаил переложил глубже в мешок и дважды проверил завязку. Остаток пути по рынку он чувствовал себя идиотом: боялся не столько второй потери, сколько того, что Иуда снова окажется прав. Авнер помог забрать деревянную заготовку. Иорам купил хлеб. Иуда стоял в стороне и действительно больше не касался ни денег, ни разговоров о них.

У выхода из города Михаил обнаружил, что теперь сам ищет его глазами.

— Он там, — сказал Авнер.

— Я не спрашивал.

— Ты смотрел.

Иуда разговаривал с пожилым человеком у дороги. Через минуту вернулся и сказал, что впереди на обычном пути задерживают повозки: где-то спорят из-за прохода, лучше свернуть раньше.

— Кто сказал? — спросил Михаил.

— Человек, который оттуда пришёл.

— Ты ему веришь?

— У него грязь на ногах с той дороги и он ругается на задержку. Зачем ему придумывать?

Иорам кивнул.

— Я бы свернул.

Михаил согласился. Новый путь оказался уже и каменистее, зато почти пустым. Они потеряли немного времени на подъёме, но не стояли среди телег и животных. Иуда не напомнил, что снова оказался полезен.

Это Михаил тоже заметил.

— Ты ведёшь себя как дурак, — сказал Иорам.

Михаил повернулся.

— Спасибо.

— Не за что.

— Ты не понимаешь.

— Так объясни.

Михаил не мог.

Объяснение звучало бы безумно даже для Авнера, который уже привык к его странностям: «Этот человек когда-нибудь предаст меня римлянам или священникам, потому что так написано в книге через две тысячи лет».

— Не могу.

— Тогда со стороны ты просто ненавидишь человека за имя.

Иорам пошёл дальше.

На обратной дороге Иуда держался отдельно. Не уходил — путь действительно совпадал, — но не пытался говорить с Михаилом. Зато с Авнером разговаривал нормально. Объяснил, где лучше набрать воду, предупредил о дороге, на которой после заката редко встречаются путники.

Михаил слушал против воли.

Хуже всего было то, что Иуда оказался полезным.

Не обаятельным злодеем. Не человеком, на лице которого написано предательство. Обычным практичным мужчиной, который замечал деньги, помнил повороты и не воспринимал каждое слово Иешуа как откровение.

На остановке Иорам спросил его прямо:

— Ты веришь, что он сделал вино?

Иуда посмотрел на Михаила.

— Нет.

Михаил поднял голову.

— Почему?

— Потому что он работает плотником.

— И?

— Если бы мог делать вино из воды, зачем ему брать деньги за двери?

Авнер расхохотался.

Даже Михаил не удержался.

Иуда пожал плечами.

— Я что-то не то сказал?

— Наоборот, — ответил Михаил.

Это был первый момент, когда он посмотрел на Иуду без будущего поверх лица.

Момент быстро закончился.

Иуда заметил взгляд.

— Опять.

— Что?

— Ты то хочешь меня выгнать с дороги, то смеёшься. Мы точно не знакомы?

— Точно.

— Тогда кто тебе про меня говорил?

Михаил замолчал.

Иуда попал слишком близко.

— Никто.

— Врёшь плохо.

Фраза Марии прозвучала чужим голосом и от этого ударила сильнее.

Михаил поднялся.

— Пошли.

К вечеру они не успели дойти до Назарета. Остановились у дома, где путников пускали во двор за помощь с работой. Хозяину нужно было перетащить несколько тяжёлых сосудов и поправить ограду. Михаил согласился.

Иуда работал вместе со всеми без просьбы. Не лучше других, просто не стоял в стороне. Один сосуд чуть не выскользнул у Авнера, Иуда подхватил край и потом ещё долго ругал его за хват.

— Сам держал бы, — огрызнулся Авнер.

— Я и держал.

— Тогда молчи.

— Уже двое здесь любят это слово.

Михаил услышал и усмехнулся.

За едой хозяин спросил, откуда они. Авнер назвал реку, Иорам — дорогу, Иуда — своё селение. Михаил специально не уточнял.

Хозяин спросил Иуду, не с юга ли тот пришёл.

— С юга, — ответил Иуда.

Михаил перестал жевать и тут же разозлился на себя. Имя было распространённым. Юг ничего не доказывал. Если так искать подтверждения, он скоро в каждом втором встречном начнёт узнавать персонажа из будущего.

Иуда заметил его взгляд.

Он встал из-за еды.

— Ты куда? — спросил Авнер.

— Воздухом подышу.

Во дворе пахло дымом и животными. Михаил отошёл к стене и сел на камень. Руки дрожали достаточно, чтобы он спрятал их между коленями.

Вот человек, который его продаст.

Возможно.

Если история вообще происходит так, как он помнит.

Если его собственные попытки избежать истории не являются тем, из чего она и складывается.

Михаил потёр лицо.

Он уже однажды пошёл к Иордану только потому, что не захотел бросить Нафана. Уже создал «чудо» только потому, что не захотел оставить чужую свадьбу в беде. Уже произнёс мысль, которая через пересказы стала похожа на слова из будущей книги.

Что будет, если он с первого дня станет обращаться с Иудой как с предателем?

Ответ ему не понравился.

За спиной послышались шаги.

Иуда остановился в нескольких шагах.

— Можно?

— Что?

— Сесть.

— Земля не моя.

Иуда сел на другой камень.

Некоторое время оба молчали.

— Ты услышал, откуда я, и опять на меня посмотрел, — сказал Иуда.

Михаил посмотрел на него.

— Просто задумался.

— И что там про меня рассказывают в Назарете?

— Ничего.

— Тогда почему ты с утра ждёшь от меня беды?

— Не жду.

— Ты запретил идти рядом через десять секунд после имени.

Михаил не нашёл ответа.

Иуда поднял небольшой камень и покрутил в пальцах.

— Я не прошу любить меня. Но если мы не знакомы, дай хотя бы понять, в чём обвиняешь.

— Ни в чём.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Если человек обвиняет, можно ответить. Если ненавидит без причины — отвечать не на что.

Михаил хотел сказать, что не ненавидит.

Не сказал.

Иуда бросил камень в пыль и встал.

— Утром я уйду раньше. Так тебе будет спокойнее.

Михаил неожиданно спросил:

— А зачем ты вообще хотел идти рядом?

Иуда снова сел не сразу.

— Уже поздно спрашивать.

— Всё равно.

Тот помолчал.

— Я слышал про Иордан. Потом про Кану. Не поверил ни в одно чудо. Но поверил в другое: люди пошли за человеком, который сам их гонит. Обычно человек, вокруг которого собираются люди, быстро начинает считать их своими. Ты делаешь наоборот.

— И это тебя заинтересовало?

— Да.

— Зачем?

— Хочу понять, ты глупый или хитрый.

Михаил рассмеялся прежде, чем успел обидеться.

— И как успехи?

— Пока глупый.

— Спасибо.

— Ты потерял деньги через час после того, как получил.

— Шнур порвался.

— И накричал на того, кто помог найти.

— Это отдельная история.

— Вот я и говорю.

Михаил некоторое время смотрел на него. Иуда не пытался понравиться. Не говорил о вере, не просил благословения, не называл учителем. Его интерес был почти неприятно земным.

— У тебя есть семья? — спросил Михаил.

Иуда пожал плечами.

— Есть люди, которые считают, что я должен чаще возвращаться.

— Очень содержательно.

— Ты тоже не всё рассказываешь.

Справедливо.

— И что будешь делать дальше?

— Найду работу. Может, вернусь на юг. Может, останусь здесь, если будет зачем.

— Со мной оставаться не надо.

Иуда устало посмотрел на него.

— Вот опять.

— Что?

— Я не просился к тебе жить. Ты всё время отвечаешь на вопрос, которого я не задавал.

Михаил замолчал.

Иуда встал.

— Утром уйду. Не бойся.

Последние два слова были сказаны без насмешки. От этого они задели сильнее.

Он вернулся к дому.

Михаил остался сидеть.

Это было именно то, чего он хотел.

Почему тогда облегчения не было?

Утром Иуды во дворе не оказалось.

Авнер заметил первым.

— Ушёл.

— Вижу.

Иорам затягивал мешок.

— Доволен?

— Очень.

— Врёшь ещё хуже, чем вчера.

Михаил промолчал.

Они вышли на дорогу. Через час нагнали путников, остановившихся возле сломанной повозки. Один мужчина лежал под осью и ругался. Другой пытался поднять край.

Иуда был там.

Он увидел их и ничего не сказал.

У повозки слетело колесо с края дороги, и хозяин пытался вернуть его вдвоём с сыном. Иуда уже разгружал мешки, чтобы уменьшить вес. Михаил остановился в нескольких шагах. Ситуация неприятно напоминала дорогу с Нафаном, когда он сам объяснял людям, что шестеро, тянущих в разные стороны, хуже троих, которые знают куда.

— Подойдёшь? — спросил Авнер.

— Они справляются.

В этот момент сын хозяина поскользнулся, край повозки качнулся, и Иуда едва успел отскочить.

Михаил бросил мешок на землю.

— Все отойдите. Сначала уберите груз с этой стороны.

Иуда посмотрел на него, но спорить не стал. Через несколько минут они уже работали вместе: Авнер таскал мешки, Иорам искал подходящий камень, Иуда удерживал край, Михаил показывал, когда поднимать.

Колесо вернулось на твёрдую землю.

Хозяин благодарил всех одинаково. Это тоже было приятно.

Авнер посмотрел на Михаила.

— Дорога общая.

— Замолчи.

Иуда усмехнулся.

Повозку пришлось поднимать всем вместе.

После этого они снова пошли одной дорогой.

Михаил не приглашал его.

Иуда больше не спрашивал разрешения.

Но теперь, когда Михаил смотрел на него, Иуда каждый раз замечал.

Глава 8. Камень

К полудню дорога стала слишком людной. Не из-за Михаила — по крайней мере, он ещё мог себе это говорить. Впереди тянулись две повозки, сзади шла семья с козой, у обочины трое мужчин спорили из-за мешка ячменя. Иуда держался рядом с Иорамом и рассказывал, где вечером можно найти дешёвый двор для ночлега. После вчерашнего никто не спрашивал, считается ли он теперь частью компании.

Михаила это устраивало. Почти.

— Ты опять смотришь, — сказал Иуда, не поворачивая головы.

— На дорогу.

— Я и есть дорога?

Авнер засмеялся.

— Не начинайте, — сказал Михаил.

— Я молчу, — ответил Иуда. — Это он смотрит.

За последние дни Михаил начал понимать, почему с этим человеком будет трудно. Иуда не давил. Он просто замечал то, что другие из вежливости пропускали, и оставлял замеченное между ними. С таким человеком нельзя было спрятать нелепость за уверенным голосом. Хуже всего было то, что Михаилу это качество нравилось.

Крик донёсся из-за домов впереди. Иорам остановился.

— Там рынок.

— Значит, кричат на рынке, — сказал Михаил. — Идём дальше.

На развилке можно было обойти селение по дороге между садами. Крюк небольшой, зато без людей. Михаил уже повернул туда, когда второй крик оказался женским и оборвался так резко, будто человеку закрыли рот ладонью. Он продолжил идти. Авнер не спросил ничего. Иорам тоже. Иуда прошёл ещё несколько шагов, затем оглянулся на селение.

— Там человек пятьдесят.

— Тем более не наше дело.

— Я ничего не предлагал.

Это раздражало сильнее предложения. Они дошли до первой смоковницы. Отсюда рынок уже не был виден, но слышались отдельные голоса. Мужчина требовал привести кого-то к старшим. Другой орал, что старшие всё знают. Несколько человек отвечали одновременно. Потом что-то ударилось о стену. Авнер перестал улыбаться.

Михаил остановился.

— Только посмотрим, — сказал он.

Иуда кивнул.

— Конечно.

— Что?

— Ничего.

Они вернулись.

Площадью это место можно было назвать только из уважения к селению: вытоптанный кусок земли между домами, навес с корзинами, колодец и проход к масличному прессу. Люди стояли полукругом у стены. Внутри круга женщина лет тридцати пыталась подняться с колен. Волосы выбились из покрывала, на щеке была грязь. Мужчина в запылённой одежде держал её за предплечье.

На земле лежали камни. Михаил увидел их раньше, чем понял, почему именно они здесь. Один был размером с кулак. Он развернулся.

— Уходим.

Авнер уставился на него.

— Но…

— Сейчас.

За спиной кто-то закричал:

— Пусть скажет перед всеми!

Женщина ответила что-то, чего Михаил не разобрал. Мужчина дёрнул её вверх. Она удержалась на ногах, но потеряла сандалию. Из толпы вылетел камень, ударился рядом со ступнёй и отскочил к колодцу. Михаил пошёл обратно.

— Вот теперь наше? — спросил Иуда.

— Замолчи.

Он протиснулся между людьми. Никто не ждал от него вмешательства, поэтому первые двое просто отступили. Третий узнал его.

— Это тот из Каны.

Михаил захотел развернуться второй раз. Поздно.

— Иешуа, — произнёс кто-то сзади.

Имя прошло по людям быстрее, чем он успел добраться до женщины. Несколько лиц повернулись от неё к нему. Мужчина, державший её, ослабил хватку, но не отпустил.

— Что случилось? — спросил Михаил.

— Тебя не касается, — ответил высокий мужчина у стены.

— Отлично. Тогда отпусти её, и я пойду дальше.

— Это жена моего брата.

— А ты брат?

— Эзра.

Имя ничего не объясняло. Михаил посмотрел на женщину.

— Как тебя зовут?

Эзра ответил вместо неё:

— Мира.

— Я её спросил.

По толпе прошёл недовольный шум. Михаил сразу понял, что выбрал не тот тон. В его мире взрослый человек отвечал за себя. Здесь женщина стояла перед роднёй мужа и соседями, и сам вопрос уже мог звучать как нарушение порядка. Мира всё-таки сказала:

— Мира.

— Что произошло?

Эзра снова заговорил первым:

— Муж уехал с товаром. Вернулся ночью. Нашёл её не дома.

— Где она была?

— С мужчиной.

Толпа загудела громче.

— Ты видел?

Эзра помедлил.

— Брат видел.

— Где брат?

— Дома.

— Почему?

— Если бы пришёл, убил бы её.

Несколько мужчин одобрительно заговорили. Кто-то сказал, что муж имеет право на гнев. Михаил посмотрел на камни и понял простую вещь: здесь сейчас не суд. Здесь люди сами не решили, что именно делают. Одни хотели тащить женщину к старшим, другие — напугать, третьи уже получили удовольствие от возможности бросить первым.

И именно поэтому всё могло закончиться плохо за минуту.

— А мужчина где? — спросил Михаил.

Эзра нахмурился.

— Какой?

— С которым её нашли.

— Убежал.

— Кто его видел?

Поднялись два голоса. Один утверждал, что видел спину у ограды. Второй — что мужчина перепрыгнул стену. Михаил повернулся к Мире.

— Он был у тебя?

— Нет.

Эзра дёрнул её за руку.

— Лжёт.

— Отпусти, — сказал Михаил.

— Она опозорила дом.

— Я услышал. Руку отпусти.

Эзра посмотрел вокруг. Теперь на него смотрели все, и отступить перед чужим человеком означало потерять лицо. Михаил поздно заметил эту ловушку. Он не мог просто приказать и ждать разумного послушания. Иуда подошёл сбоку.

— Если она убежит, мы её догоним, — сказал он Эзре. — Здесь четыре выхода. Тебе обязательно держать её при всех?

Эзра перевёл взгляд на него.

— Кто ты?

— Человек, который не хочет потом искать тебе новую жену для брата.

Кто-то прыснул. Эзра зло оглянулся, но рука разжалась. Мира отступила к стене. Михаил посмотрел на Иуду.

— Спасибо.

— Не привыкай.

У Михаила уже возникло желание уйти, пока всё не стало ещё хуже. Он даже сделал шаг назад. Потом заметил мальчишку лет двенадцати с камнем в руке. Тот стоял возле старших мужчин и внимательно следил, кто первым разрешит ему бросить.

— Кто решил её бить? — спросил Михаил.

— Она нарушила закон, — ответил седой мужчина.

— Я спросил не это.

— А что тебе ещё нужно?

— Кто из вас решил бросать камни?

Никто не ответил. Седой поднял подбородок.

— Ты споришь с законом?

Вот этого Михаил боялся. Он не знал закон достаточно хорошо, чтобы спорить. Детские воспоминания о Библии, фильмы, школьные разговоры — из такого нельзя было собирать юридическую речь перед людьми, для которых эти правила были частью жизни.

— Нет, — сказал он. — Я пытаюсь понять, что вы сейчас делаете.

— Всё и так ясно.

— Тогда объясни мне.

Седой начал сердиться.

— Муж нашёл жену после ночи вне дома. Брат привёл её сюда. Она не говорит, где была. Чего тут понимать?

— Муж видел её с другим мужчиной?

— Он нашёл её возвращающейся.

Михаил повернулся к Эзре.

— Ты сказал, что брат нашёл её с мужчиной.

Эзра покраснел.

— Он знает, откуда она пришла.

— Это не одно и то же.

— Ты называешь моего брата лжецом?

— Нет. Я называю разные слова разными словами.

Несколько человек заговорили сразу. Теперь спор шёл уже не о Мире, а о том, что именно сказал Эзра минуту назад. Один мужчина подтвердил первую версию, другой заявил, что ничего про пойманного мужчину не слышал. Эзра кричал на обоих. Полукруг развалился, люди начали поворачиваться друг к другу. Михаил не успел порадоваться.

Камень полетел слева. Он увидел движение поздно. Мира прикрыла голову, камень ударил в стену над плечом и осыпал её крошкой. Авнер рванулся к бросившему, но Иорам перехватил его за одежду.

— Стой!

— Он в неё кинул!

— Вижу.

Михаил вышел между Мирой и людьми.

— Ещё один — и я уйду.

Это прозвучало глупо даже для него. Седой усмехнулся.

— Так уходи.

— Хорошо.

Михаил развернулся к Мире.

— Пойдём.

Теперь растерялись все. Эзра шагнул вперёд.

— Куда?

— К старшим. Ты же этого хотел?

— Мы сами отведём.

— Веди.

— Это дело семьи.

— Тогда зачем собрали половину селения?

Эзра открыл рот и не ответил.

Михаил не знал, есть ли поблизости человек, которого здесь действительно считают старшим, судьёй или просто уважаемым посредником. Но Эзра сам несколько раз сослался на старших, а значит, они существовали хотя бы как следующий шаг. Это было всё, что Михаил мог использовать без выдуманной уверенности.

Седой мужчина ткнул пальцем в сторону Миры.

— Она всё равно виновата.

— Возможно.

Мира посмотрела на Михаила так резко, будто ударил теперь он.

— Я не знаю, — добавил он. — И ты не знаешь всего.

— Знаю достаточно.

— Ты видел её ночью?

— Нет.

— Видел мужчину?

— Нет.

— Слышал мужа?

— Утром.

— Тогда ты знаешь то, что услышал утром.

Седой сжал губы.

— А ты, значит, чистый судья?

Михаил чуть не ответил фразой, которую помнил слишком хорошо. Она уже была где-то рядом. Кто без греха… Он буквально услышал начало голосом бабушки из детства и остановился раньше первого слова. Если сейчас произнести известную формулу, даже случайно, он сам положит ещё один камень в дорогу, от которой бежит.

— Нет, — сказал Михаил. — Я вообще здесь чужой.

— Тогда молчи.

— Уже собирался. Пока вы не начали бросать.

Он нагнулся и поднял камень, лежавший у его ноги. Люди отступили совсем немного. Михаил покрутил камень в ладони. Тяжёлый. Шершавый. Таким не обязательно убивать сразу. Достаточно попасть в висок, в глаз, в зубы. Остальные потом скажут, что только хотели напугать.

— Кто бросил первый? — спросил он.

Молчание получилось обычным, неловким. Люди смотрели друг на друга.

— Я видел, — сказал Авнер.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я спрашиваю его самого.

Михаил поднял камень чуть выше.

— Кто?

Молодой мужчина у навеса отвёл глаза. Иуда тихо произнёс:

— Он.

— Я не попал, — огрызнулся тот.

— Это всё меняет? — спросил Михаил.

— Я хотел к ногам.

— А второй?

Никто не признался. Михаил протянул камень молодому мужчине.

— Держи.

Тот не взял.

— Зачем?

— Ты хотел бросить. Возьми и скажи при всех, за что именно. Не «все знают». Не «она такая». Что ты сам видел?

Мужчина посмотрел на Эзру.

— Я слышал.

— От кого?

— От него.

— А ты видел?

— Нет.

Михаил повернулся к следующему мужчине.

— Ты?

— Я ничего не бросал.

— Я не спрашивал, бросал ли. Ты видел?

— Нет.

Третий сердито сказал:

— Все видели, как она утром пришла.

— Откуда?

— С дороги.

— С какой?

Тот махнул рукой в сторону садов. Мира впервые заговорила сама:

— От сестры.

Эзра фыркнул.

— У сестры муж.

— И трое детей. Младший болел.

— Почему ночью?

— Потому что ночью он горел.

— Врёшь.

— Сходи и спроси.

Толпа снова зашумела, но теперь иначе. Появился человек, которого можно было проверить. Несколько женщин обменялись взглядами. Одна сказала, что слышала о больном ребёнке у сестры Миры. Другая тут же заявила, что это ничего не доказывает. Михаил положил камень на землю.

— Вот теперь у вас хотя бы есть куда сходить.

Эзра зло посмотрел на Миру.

— А мужчина?

— Какой мужчина? — спросила она.

— Которого видели у стены.

— У какой стены?

Вопрос был хорошим. Слишком хорошим. Первый свидетель показал на северный проход. Второй уверенно указал в другую сторону. Кто-то засмеялся. Эзра развернулся к ним.

— Вы оба говорили моему брату…

— Я сказал, что видел человека, — перебил первый. — Я не говорил, что он был с ней.

— А зачем он бежал?

— От вас, может быть.

Смех стал громче. Напряжение не исчезло, просто нашло другую щель. Михаил увидел, как мальчишка, всё ещё державший камень, опустил руку. Потом выронил его. Камень упал в пыль без всякого символизма, просто потому что ребёнку надоело держать тяжесть. Седой мужчина ушёл первым. Он не раскаялся и не попросил прощения.

— Разбирайтесь сами, — сказал он. — Только потом не жалуйтесь, когда в домах порядка не будет.

За ним двинулись ещё двое. Молодой бросавший остался, но теперь спорил с соседом, действительно ли он целился в ноги. Женщины у колодца заговорили о сестре Миры. Кто-то предложил послать мальчика проверить. Эзра стоял дольше всех.

— Она пойдёт домой, — сказал он.

Мира покачала головой.

— Не к нему.

— Это дом твоего мужа.

— Он меня убьёт.

— Не убьёт.

— Вчера обещал.

Вот теперь Михаил не знал, что делать. Спасти человека от камня оказалось проще, чем решить, куда ему идти после. Никакой красивой фразой нельзя было создать безопасную комнату, деньги, родню и право женщины распоряжаться собственной жизнью так, как привык Михаил. Иуда спросил:

— Сестра далеко?

Мира посмотрела на него.

— До вечера дойти.

— Одна дойдёшь?

— Дойду.

Эзра возмутился:

— Она никуда не пойдёт.

Иорам наконец вмешался:

— Ты только что хотел вести её к старшим. Веди. Пусть они решат, где она будет до возвращения мужа в разум.

— Ты ещё кто?

— Иорам.

— И что?

— Ничего. Просто имя спросишь всё равно.

Авнер снова засмеялся. Даже Мира дёрнула уголком рта.

Михаил посмотрел на Иорама с благодарностью. Местное решение оказалось лучше его современного желания просто вывести женщину за пределы толпы. Старшие могли быть пристрастны, могли вернуть её мужу, могли решить всё по-своему. Но они были частью мира Миры. А Михаил завтра уйдёт и не сможет защищать её одной правильной речью на расстоянии.

— Веди к старшим, — сказал он Эзре. — И позовите сестру. Пусть расскажет сама.

— Ты мне приказываешь?

— Нет. Ты сам хотел этого до того, как люди начали бросать.

Эзра посмотрел на поредевшую толпу и понял, что прежней поддержки уже нет. Он резко махнул Мире.

— Идём.

Она не двинулась.

— Не хватай её, — сказал Михаил.

Эзра выругался, но руки убрал. Они ушли рядом, не вместе. За ними потянулись несколько родственников и любопытных. Камни остались у стены. Михаил наконец вспомнил, что сам хотел пройти мимо селения.

— Всё, — сказал он. — Теперь уходим.

— Быстро? — спросил Авнер.

— Очень.

Иуда наклонился, поднял тот самый камень, который Михаил держал, и отбросил его к стене. Михаил резко посмотрел на него.

— Что?

— Ничего. Лежал под ногами.

Они вышли через южный проход. За последними домами дорога шла между низкими оградами. Михаил молчал почти час. Он злился на толпу, на Эзру, на себя и особенно на то мгновение, когда знакомая фраза уже поднялась из памяти к языку. Он её не произнёс. Это было важно.

— Ты доволен? — спросил Иуда.

— Чем?

— Женщину не забили.

— Пока.

— Ты всегда умеешь испортить себе хороший результат?

— Она вернулась к людям, которые считают её виноватой.

— Не вернулась. Пошла к старшим.

— Большая разница?

Иуда пожал плечами.

— Для неё — может быть. Ты хотел за один разговор починить весь её дом?

Михаил посмотрел на него.

— Нет.

— Тогда зачем злишься?

— Потому что завтра нас там не будет.

— Именно поэтому не надо обещать больше, чем можешь сделать.

Слова были неприятными ещё и потому, что Михаил сам мог их произнести. Он ускорил шаг. Авнер догнал его.

— Я бы ударил того, кто бросил.

— Я видел.

— Зря Иорам удержал?

— Не зря.

— Почему?

— Потому что через минуту они обсуждали бы уже не Миру, а тебя. Потом кто-нибудь ударил бы Иорама. Потом кто-нибудь меня. Очень полезный день получился бы.

Авнер подумал.

— Но он бросил в женщину.

— Да.

— И ничего ему?

Михаил не нашёл хорошего ответа.

— Иногда «ничего» лучше, чем ещё десять ударов после первого.

— Это несправедливо.

— Возможно.

Авнер шёл рядом ещё какое-то время, потом отстал к Иораму. Михаил поймал себя на том, что ждёт, когда кто-нибудь повторит его последнюю фразу как мудрость. Никто не повторил. И слава богу.

К вечеру они добрались до двора, где путникам позволяли спать под навесом за мелкую работу или еду. Хозяин попросил Иорама помочь переставить мешки, Авнера отправил к корыту, а Михаилу, увидев руки плотника, показал расшатавшуюся перекладину ворот. Работа заняла меньше часа.

Она была понятной. Дерево не пересказывало его слова. Иуда сидел у стены и считал монеты.

— Чьи? — спросил Михаил.

— Мои.

— Тогда считай.

— Спасибо за разрешение.

— Не трогай общие деньги.

Иуда поднял глаза.

— У нас есть общие деньги?

Михаил хотел ответить и понял, что нет. Пока каждый платил за себя, иногда Иорам покупал хлеб на всех, Авнер отдавал работу вместо платы. Никакого общего мешка не существовало.

— Нет.

— Тогда я обещаю их не трогать.

— Ты прекрасно понял.

— Я прекрасно понял, что ты опять говоришь со мной так, будто я уже сделал что-то плохое.

Михаил забил деревянный клин сильнее, чем требовалось.

— Оставь.

Иуда убрал монеты.

— Оставил.

Вечером хозяин поставил перед ними чечевичную похлёбку, хлеб и миску солёных плодов. За соседним навесом ночевали ещё две семьи. Разговор сначала шёл о дороге, потом кто-то упомянул Иордан, и Михаил приготовился к привычному. Но спросили не про реку.

— Вы из того селения идёте? — спросил мужчина с седой бородой.

Иорам кивнул.

— Проходили.

— Там сегодня женщину чуть не убили.

Михаил опустил ложку. Новость обогнала их.

— Не убили, — сказал Авнер.

Мужчина посмотрел внимательнее.

— Ты видел?

— Мы там были.

— Иешуа остановил их.

Михаил закрыл глаза на секунду.

— Мы все там были.

— Говорят, он заставил каждого вспомнить собственные грехи.

— Нет.

— И кто первый решился бросить, должен был сказать, что сам чист перед законом.

Михаил медленно повернулся к Авнеру. Тот сразу поднял руки.

— Я этого не говорил.

Иорам тоже покачал головой. Иуда ел.

— Ты? — спросил Михаил.

— Я ушёл вместе с тобой. Кому бы я успел?

Седой мужчина нахмурился.

— Мне рассказал человек, который вышел оттуда позже. Он слышал от другого.

— Вот именно.

— Что именно?

— Я не спрашивал ни о чьих грехах.

— А что спросил?

— Кто видел её с мужчиной. Кто бросил. Что каждый видел сам.

Мужчина задумался.

— Значит, смысл тот же.

— Нет.

— Почему?

Михаил почувствовал, что снова делает худшее из возможного: даёт новой версии точные детали, из которых её можно собрать ещё красивее.

— Потому что я сказал другое.

Седой пожал плечами.

— Люди не запомнят десять вопросов.

Иуда перестал жевать. Михаил посмотрел на него.

— Что?

— Ничего.

— Говори.

— Он прав.

— Спасибо.

— Ты заставил пятерых мужчин по очереди признать, что они ничего сами не видели. Завтра из этого останется одна фраза. Так проще рассказывать.

— Я не произносил эту фразу.

— Какую?

Михаил не ответил. Вот в чём было главное издевательство. Фразы ещё не существовало в разговоре, но он уже знал её будущую форму. Он специально обошёл её. Теперь люди двигались к ней сами, сокращая неудобную сцену до того, что помещалось в одну память. Хозяин двора принёс ещё хлеба.

— О чём спорите?

Седой охотно объяснил:

— Сегодня одну женщину хотели побить камнями. Этот человек сказал: прежде чем бросать, вспомни, чист ли сам.

Михаил ударил ладонью по колену.

— Я этого не говорил.

Хозяин посмотрел на него.

— А что сказал?

Иуда тихо засмеялся.

— Не объясняй, — сказал он.

— Почему?

— Потому что к утру будет длиннее.

Михаил уставился на него, потом тоже невольно улыбнулся.

— Очень смешно.

— Немного.

На рассвете они собирались уйти раньше остальных. Михаил рассчитывал хотя бы несколько часов пройти без разговоров. Хозяин ещё спал, двор был серым, Авнер возился с ремнём мешка. У ворот ждали трое. Михаил остановился.

— Нет.

— Мы ещё ничего не спросили, — сказал один.

— Тогда сохраните это прекрасное состояние.

Мужчина растерялся, но не ушёл.

— Ты Иешуа?

— К сожалению, сегодня да.

Иуда кашлянул, пряча смешок.

— Мы слышали про женщину.

Михаил закрыл мешок.

— Она жива. Остальное спросите у тех, кто там был.

— Они и сказали.

— Что?

Мужчина посмотрел на двух спутников, будто хотел удостовериться, что повторяет правильно.

— Кто сам без греха, тот пусть первым поднимет камень.

Фраза была не совсем той, которую он помнил.

— Ты так сказал? — спросил мужчина.

— Нет.

— А как?

— Долго.

— Значит, это неправда?

Михаил посмотрел на каменную ограду возле ворот. Один день. Несколько свидетелей. Две дороги. Этого хватило, чтобы десяток вопросов превратился в предложение, которое он всю жизнь считал частью древнего текста. И теперь он уже не мог понять, что страшнее: то, что история повторяется, или то, как легко люди умеют её производить.

— Неправда, — сказал он.

Мужчина кивнул с таким видом, будто получил ответ совсем на другой вопрос.

— Я всё равно пойду с вами немного.

Михаил посмотрел на него.

— Зачем?

— Хочу послушать.

— Я ничего не говорю.

— Посмотрим.

За воротами стояли ещё люди. Не трое. Около двадцати. Часть Михаил видел вчера у стены. Он медленно повернулся к Иуде. Тот пожал плечами.

— Я же ушёл вместе с тобой.

Михаил вышел на дорогу. Люди пошли следом.

Глава 9. За ним идут

Двадцать человек превратились в тридцать ещё до первого привала. Михаил этого не заметил сразу. Дорога была общей, люди двигались в обе стороны, кто-то обгонял, кто-то отставал. Но когда он остановился поправить ремень сандалии, остановились почти все, кого последние полчаса он считал случайными путниками. Он выпрямился.

— Вы куда?

Мужчина из утренней троицы ответил первым:

— С тобой.

— Я понял. Куда именно?

Тот улыбнулся, будто вопрос был шуткой.

— Куда ты идёшь.

— Я сам ещё не решил.

— Тогда решим по дороге.

Михаил посмотрел на Авнера. Тот старательно изучал собственные ноги. Иорам отвернулся. Иуда даже не пытался скрыть улыбку.

— Не смей.

— Я молчу.

— Лицом молчишь слишком громко.

Среди людей были двое стариков, несколько молодых мужчин, женщина с дочерью, семья с корзинами и тот самый мальчишка, который вчера держал камень. Михаил узнал его и нахмурился.

— Ты почему здесь?

Мальчик пожал плечами.

— Отец идёт.

Отец поднял руку.

— Я здесь.

— У вас работа есть?

— Есть.

— Так работай.

Мужчина спокойно ответил:

— Сегодня брат за меня выйдет.

С этим спорить было нечем. Михаил пошёл дальше.

До следующего селения было несколько часов. Он решил, что люди устанут, проголодаются, вспомнят о домах и сами разойдутся. В его прошлой жизни толпа без причины долго никуда не двигалась. У каждого находился звонок, работа, ребёнок, магазин, машина, тысяча мелочей, возвращающих человека в его собственную жизнь.

Здесь мелочей было не меньше. Просто никто не собирался объяснять их Михаилу. Первый человек ушёл через час. Вместо него присоединились четверо.

Они услышали о вчерашней женщине от родственника одного из свидетелей. Версия уже изменилась: Иешуа якобы остановил руки всей деревни одним вопросом. Мужчина попытался повторить вопрос, запутался и закончил тем, что «все сразу устыдились».

— Не сразу, — сказал Авнер. — Один ещё ругался.

Михаил повернулся.

— Не помогай.

— Я исправляю.

— Именно этого я боюсь.

К полудню стало жарко. Люди начали искать глазами тень. У небольшой рощи Михаил свернул с дороги, рассчитывая дать ногам отдохнуть. Толпа свернула за ним. Теперь их было больше сорока. Иуда посчитал быстрее.

— Сорок семь.

— Зачем ты считаешь?

— Потому что кто-то должен.

— Они не наши.

— Хорошо. Сорок семь чужих людей сидят вокруг нас.

Михаил снял мешок и сел на камень.

— Через час пойдут дальше.

— Некоторые.

— Остальные тоже.

Иуда оглядел людей. Женщина уже разворачивала ткань с хлебом. Двое мужчин делились водой. Старик лёг у дерева и подложил под голову сумку.

— Они устроились.

— Я вижу.

— И половина смотрит на тебя.

— Пусть перестанет.

— Скажи им.

Михаил встал.

— Послушайте!

Разговоры стихли не сразу. Один мужчина продолжал рассказывать соседу что-то о Кане. Женщина шикнула на него. Михаил дождался.

— Я не веду вас никуда. Сегодня я иду по своим делам. Если вам по дороге — идите. Если вы ждёте проповеди, её не будет.

Кто-то спросил:

— А завтра?

— Тоже.

— Ты больше не учишь?

— Я и не начинал.

Раздался смех. Михаил не понял, что смешного. Мужчина рядом с мальчиком поднял голос:

— Вчера ты научил.

— Вчера я не хотел, чтобы женщину били.

— Так и научил.

— Нет.

— Хорошо, — сказал мужчина. — Не учил.

По его лицу было видно, что он согласился только со словом, а не со смыслом. Михаил сел обратно.

— Получилось, — сказал Иуда.

— Иди куда-нибудь.

— Куда? Я тоже по своим делам.

— У тебя есть дела?

— Теперь интересно, чем это закончится.

Авнер принёс половину лепёшки. Михаил отломил кусок и заметил, как девочка лет восьми возле соседнего дерева смотрит на хлеб. Мать что-то сказала ей и отвернула к себе. Михаил перестал жевать.

— У них есть еда?

— У кого? — спросил Авнер.

— У женщины.

— Не знаю.

— Не смотри туда, — сказал Иуда.

— Почему?

— Потому что сейчас отдашь хлеб, потом увидишь ещё одного голодного, потом ещё. А у нас две лепёшки на четверых.

— На пятерых, — поправил Иорам.

Иуда посмотрел на него.

— Ты меня уже кормишь?

— Если не будешь много говорить.

— Тогда на четверых.

Михаил всё-таки подозвал женщину. Оказалось, еда у неё была: горсть сушёных плодов и маленький кусок хлеба, который она оставляла дочери на вечер. Муж ушёл с родственниками в другую сторону, а она решила пройти за Иешуа «только до следующего места».

— Возвращайся домой, — сказал Михаил.

Женщина посмотрела на него с удивлением.

— Зачем?

— Потому что ребёнку надо есть.

— Дома тоже не много.

Ответ был произнесён без жалобы. Просто как факт. Михаил отдал девочке кусок своей лепёшки. Иуда ничего не сказал. Только посмотрел. Через десять минут к Михаилу подошёл старик и спросил, правда ли он раздаёт пищу.

— Нет.

— Девочке дал.

— Это мой хлеб.

— У меня тоже внучка.

— Где?

— Дома.

— Вот там и корми.

Старик ушёл недовольный. Иуда начал смеяться.

— Очень смешно?

— Да.

— Объясни.

— Через час ты будешь распоряжаться едой всех этих людей.

— Не буду.

— Хорошо.

Михаил запомнил это «хорошо». Они тронулись снова, когда солнце немного сдвинулось. Несколько человек действительно остались в роще. Михаил испытал облегчение, пока не увидел впереди группу, ожидавшую их у дороги.

— Откуда эти? — спросил он.

Иорам прищурился.

— Из селения, похоже.

— Как они узнали?

Иуда указал на молодого мужчину, подходившего сбоку.

— Тот убежал вперёд.

— Зачем?

— Спроси.

Мужчина оказался счастлив объяснить. Его звали Натан. Он дошёл до родни и сказал, что Иешуа идёт по дороге. Родня сказала соседям. Соседи захотели посмотреть.

— На что? — спросил Михаил.

Натан растерялся.

— На тебя.

— Я плотник.

— Знаю.

— Видел плотников?

— Видел.

— Тогда что нового?

Натан улыбнулся.

— Этих не водили к Иордану.

Михаил закрыл лицо ладонью. К вечеру людей стало около семидесяти. Считать точно никто не мог: часть шла только от перекрёстка до перекрёстка, часть появлялась на несколько часов. Но теперь это уже ощущалось телом. Дорога растянулась, повозки не могли обогнать, дети бегали между взрослыми, несколько стариков начали отставать.

Михаил остановился после того, как услышал ругань позади. Два мужчины спорили из-за воды. Один нёс мех и обвинял второго, что тот дал пить чужому ребёнку слишком много. Рядом женщина пыталась успокоить мальчика.

— Это ваша вода? — спросил Михаил.

— Моя.

— Тогда зачем ты дал мех другому?

— Потому что он попросил для ребёнка.

— А теперь чего хочешь?

— Чтобы не выливал половину!

Второй мужчина вспыхнул:

— Я не вылил.

— Я видел.

— Ты жадный.

— А ты принёс хоть каплю?

Последний вопрос оказался точнее любых нравственных рассуждений. Второй замолчал. Михаил вернул мех владельцу.

— Больше никому не отдавай, если потом будешь драться.

— Значит, ребёнку не давать?

— Я не это сказал.

— А что?

Михаил устало посмотрел на Иуду.

— Помоги.

— С удовольствием.

Иуда подошёл к спорщикам.

— У кого ещё есть вода?

Несколько рук поднялись неуверенно.

— Не отдавайте всё одному человеку. Пусть каждый даёт сам. Дети сначала. Потом старые. Остальные дойдут до колодца впереди.

Мужчина с мехом спросил:

— А ты откуда знаешь, что впереди колодец?

— Я ходил этой дорогой.

Никакой особой мудрости здесь не было: Иуда просто знал эту дорогу лучше Михаила. Через четверть часа спор закончился, и Михаил догнал его.

— Спасибо.

— Второй раз за два дня.

— Не считай.

— Я всё считаю.

— Это я уже заметил.

У колодца возникла следующая проблема. Семьдесят человек не могли одновременно напиться, умыться и наполнить сосуды. Люди лезли вперёд, кто-то опрокинул маленький кувшин, женщина закричала на подростка. Михаил сначала попытался говорить громче всех. Не получилось.

Иорам влез на камень и заорал так, что замолчали даже у дальнего края.

— Если сломаете ворот, пить будете грязь из канавы!

Это подействовало.

— Семьи по одной, — сказал Михаил. — Набрали и отошли. Кто идёт дальше сегодня — сначала. Кто остаётся здесь, подождёт.

— А кто решает, кто идёт? — крикнули из толпы.

— Вы сами!

Люди заговорили снова. Иуда закатил глаза.

— Прекрасно организовано.

— Сделай лучше.

— Сделаю.

Он выбрал троих мужчин из разных групп и заставил каждого собрать своих родственников и соседей. Через несколько минут вместо семидесяти отдельных желаний получилось три очереди. Кто-то спорил, кто-то пролезал, но движение началось. Михаил смотрел на Иуду и испытывал очень неприятное чувство. Полезный. По-настоящему полезный.

Такой человек рядом с растущей группой стоил десяти восторженных последователей. И именно его Михаил хотел выгнать из-за имени.

— Не смотри, — сказал Иуда.

— Да пошёл ты.

— Вот теперь привычно.

Ночевать семидесяти людям оказалось негде. Хозяева ближайших дворов готовы были пустить несколько семей, но не толпу. Остальные устраивались за домами и у дороги. Кто-то развёл огонь слишком близко к сухой ограде, и хозяин выбежал с криком.

Михаил помог перенести огонь подальше. Потом искал потерявшегося ребёнка. Потом разнимал двух мужчин, которые обвиняли друг друга в краже места под навесом. К тому времени, когда стемнело, он мечтал только лечь и не слышать человеческих голосов. Тогда выяснилось, что еды на всех нет. Новость принёс Авнер.

— Там ругаются.

— Кто?

— Все.

— Очень точный ответ.

— Один говорит, что у него хлеб для семьи. Другие хотят купить. Он не продаёт.

Михаил закрыл глаза.

— А при чём здесь я?

Авнер посмотрел на него как на ребёнка.

— Они пришли за тобой.

Ответственность пришла в самом земном виде: семьдесят голодных людей, которых Михаил не звал и которые всё равно считали его причастным хотя бы к тому, что оказались здесь.

— Я предупреждал, — сказал Михаил.

— Кого?

— Всех.

— Они не ушли.

— Вижу.

У огня действительно спорили. Пожилой мужчина прижимал к себе мешок с хлебом, вокруг стояли пять человек. Никто пока не дрался, но до драки оставалось немного.

— Это моим детям, — повторял мужчина.

— Мы заплатим.

— Завтра на что я куплю?

— Утром дойдём до рынка.

— А если не дойдёте?

Михаил встал между ними.

— Никто не обязан продавать свою еду.

Пятеро заговорили одновременно.

— Тогда что есть?

— Мы весь день шли…

— Нам сказали…

— Кто сказал вам идти? — перебил Михаил.

Стало тише. Мужчина с мешком крепче прижал его.

— Вот. Никто. У кого есть еда — ешьте. У кого нет — завтра возвращайтесь или идите туда, где можно купить.

Он повернулся уходить.

— Иешуа.

Женский голос. Михаил остановился. На земле сидела та самая женщина с девочкой. Девочка спала у неё на коленях. Рядом — две пожилые женщины и мальчик. Михаил посмотрел на Иуду.

— Только не говори.

— Ничего не сказал.

— Но подумал.

— Это пока не запрещено.

Михаил вернулся к огню.

— Хорошо. Узнайте, сколько вообще есть еды.

Иуда улыбнулся.

— Кто бы мог подумать.

— Ещё слово — и считать будешь зубы.

— Вот это уже учение.

Проблема обнаружилась сразу: никто не хотел показывать запас. У одного был хлеб на утро, у другого сушёная рыба, у третьего плоды, но каждый опасался, что открытый мешок превратится в общий. Михаил их понимал. В мире, где следующая еда не появлялась в магазине за углом, поделиться последним было не красивым жестом, а риском для собственной семьи.

— Ничего не забираем, — сказал он. — Каждый оставляет своей семье на утро. Остальное — если хотите — кладите сюда. Не хотите — не кладите.

— Тогда никто не положит, — сказал Иуда.

— Положи первым.

— У меня нет хлеба.

— Что есть?

Иуда достал маленький мешочек.

— Две горсти сушёных плодов.

— Оставь одну.

— А вторую?

— Решай сам.

Иуда посмотрел на людей. Потом высыпал половину на ткань возле огня.

— Теперь ты мне должен ужин.

— Записал.

Иорам положил лепёшку. Авнер — кусок сыра, который Михаил вообще не знал, что у него был.

— Откуда?

— Купил утром.

— И молчал?

— Ты не спрашивал.

После этого подошла женщина и принесла две маленькие лепёшки. Затем старик — рыбу. Мужчина, защищавший мешок, долго смотрел, потом достал один хлеб и отдал со словами:

— Только один.

— Один, — согласился Михаил.

Еды всё равно было мало. Иуда присел возле ткани.

— Если раздать сейчас всем подряд, первые съедят, последние будут смотреть.

— Что предлагаешь?

— Сначала дети. Потом старики. Семьи пусть делят сами. Один человек от каждой группы подходит сюда, получает и уходит. Не толпятся.

Михаил кивнул.

— Делай.

Иуда поднял брови.

— Что?

— Ничего. Первый приказ, которому я рад.

— Я попросил.

— Конечно.

Иуда снова использовал тех троих, что управляли очередью у колодца. Оказалось, люди уже запомнили их. Один отвечал за семьи от северной дороги, другой за пришедших из вчерашнего селения, третий за тех, кто присоединился позже. Никто их не назначал навсегда. Но за один день толпа сама начала строить порядок из того, что работало час назад.

Михаилу от этого стало неуютно. Еду раздавали маленькими порциями. Хлеб ломали, рыбу делили руками, сушёные плоды считали почти поштучно для детей. Несколько мужчин отказались от своей доли. Одна женщина принесла ещё хлеб, который до этого прятала в корзине под тканью. Потом другая семья достала горсть зерновых лепёшек.

Оказалось, еды больше, чем казалось в начале. Не много. Но больше. Люди видели, что никто не отбирает запас, и начинали приносить сами.

Михаил сидел сбоку и ломал хлеб для детей. Работа была механической и почти успокаивала. Он не считал, сколько кусков получилось. Иуда считал всё остальное — людей, семьи, остатки воды, тех, кто ещё не получил.

— Им дали? — спрашивал он.

— Да.

— Тем у ограды?

— Ещё нет.

— Тогда туда.

В какой-то момент мальчик принёс корзинку с двумя маленькими рыбами. Михаил посмотрел на неё и замер.

— Что? — спросил Авнер.

— Ничего.

— Ты на рыбу смотришь.

— Я видел рыбу раньше.

— Похоже, будто впервые.

Михаил отвернулся. Память подсовывала знакомые числа, но он не был уверен даже в них. Пять хлебов? Две рыбы? Или это было в одном Евангелии, а в другом иначе? Он не собирался считать и помогать истории становиться точнее.

— Отдай детям, — сказал он.

— Всю?

— Всю.

Через час ткань возле огня почти опустела. Люди ели. Не досыта — Михаил видел, как некоторые мужчины жуют медленно, растягивая кусок. Но никто больше не кричал, что останется без еды. Мужчина с первоначальным мешком сидел со своей семьёй. Его дети ели свой хлеб. Он заметил взгляд Михаила и поднял кусок.

— Я оставил им.

— Правильно.

— И один отдал.

— Видел.

Мужчина кивнул, довольный не похвалой, а тем, что никто не заставил его жертвовать всем ради чужой толпы. Позже к ткани принесли ещё остатки.

Не чудесно возникшую пищу. Люди просто взяли больше, чем смогли съесть, а потом вернули. Половина лепёшки, несколько сушёных плодов, кусок рыбы. Авнер собрал их в корзину.

— На утро.

Михаил посмотрел на корзину.

— Чью?

— Общую.

Иуда поднял голову.

— Теперь у нас есть общее имущество.

— Не начинай.

— Я только напоминаю вчерашний разговор.

Михаил указал на корзину.

— Утром отдай тем, у кого ничего нет.

— Значит, мне можно трогать общую еду?

— Иуда.

— Всё, понял.

Ночь оказалась шумной. Ребёнок плакал у дальней стены. Кто-то храпел. Двое мужчин тихо спорили о том, где завтра идти. Михаил лёг рядом с Авнером и Иорамом, но долго не мог уснуть. Он слышал людей вокруг.

Не толпу как понятие. Конкретные кашли, шаги, шёпот, шорох ткани, недовольство хозяина двора, которому кто-то опять наступил на корзину. Это была самая неприятная форма ответственности: люди существовали после того, как Михаил переставал на них смотреть. Иуда лёг рядом позже.

— Сколько? — тихо спросил Михаил.

— Чего?

— Людей.

— Семьдесят три ночуют здесь и рядом. Ещё несколько ушли.

— Завтра должно стать меньше.

— Возможно.

— Ты мог бы хоть раз согласиться нормально.

— Могу. Не станет.

Михаил повернулся к нему.

— Почему?

— Потому что сегодня они поели.

— Они поели своей едой.

— Знаю.

— Мы только собрали.

— Знаю.

— Ты специально отвечаешь так?

— Да.

Иуда помолчал.

— Ты можешь сколько угодно отрицать, но они уже решили.

— Что решили?

— Что ты отвечаешь за то, что с ними происходит.

— Я их не звал.

— Это ты им скажи.

— Я говорил.

— Они тоже слышали. И всё равно здесь.

Михаил сел.

— Это безумие.

— Нет. Безумие было бы, если бы они пошли за тобой только потому, что ты велел. А так каждый зачем-то пришёл сам.

— Лучше не стало.

— Я и не обещал.

Утром Михаил проснулся от голосов за оградой. Он сначала решил, что люди уже собираются в дорогу. Потом услышал незнакомое имя, ещё одно и слово «хлеб». Иуда сидел у ворот и спорил с мужчиной, которого вчера не было.

— Сколько вас? — спрашивал он.

— Девять.

— Еда есть?

— Мы думали…

— Не думай. Есть?

Мужчина показал мешок.

— Есть.

— Тогда входите.

Михаил подошёл.

— Что ты делаешь?

— Проверяю, чтобы ещё девять человек не пришли без еды.

— Кто тебе разрешил?

Иуда посмотрел на него.

— Никто. Хочешь, перестану?

Михаил уже открыл рот. За мужчиной стояли женщины, подросток и пожилой человек. У всех были дорожные вещи. Они смотрели не на Иуду. На Михаила.

— Нет, — сказал он. — Продолжай.

Иуда кивнул и вернулся к новоприбывшим. Цена одного слова «продолжай» стала понятна Михаилу примерно через час. Иуда начал распределять не только еду. Он спрашивал, у кого есть сосуды, кто знает дорогу, кто может помочь старым, кто возвращается домой и может передать весть родственникам. Люди отвечали.

Не потому, что Иуда был учеником великого учителя. Просто он задавал вопросы, после которых становилось удобнее жить. Михаил видел, как из случайной толпы появляется что-то гораздо более устойчивое. И сам только что разрешил этому продолжаться. Перед выходом хозяин двора остановил его.

— В следующий раз предупреждай.

— Следующего не будет.

Хозяин посмотрел на людей за воротами.

— Конечно.

Михаил заплатил ему за сломанную корзину, которую кто-то ночью раздавил. Денег стало заметно меньше. Иуда проследил взглядом за монетами, но ничего не сказал. На дороге выяснилось, что вчерашняя еда уже получила собственную историю. Молодая женщина рассказывала новоприбывшим:

— Было несколько хлебов и немного рыбы. Он велел сесть и раздал всем.

Михаил подошёл.

— Не я раздал.

Женщина улыбнулась.

— Ты ломал хлеб.

— Часть хлеба. Остальное принесли люди.

— Потому что ты сказал.

— Я сказал принести только тем, кто хочет.

— Вот и принесли.

— У каждого была своя еда.

— Не у каждого.

Михаил остановился. Формально она была права во всём.

— И еды хватило? — спросил новенький.

— Хватило.

— Осталось?

Авнер, шедший рядом с корзиной утренних остатков, поднял её:

— Осталось.

Михаил повернулся к нему так медленно, что Авнер сразу опустил корзину.

— Что?

— Ничего.

— Я просто показал.

— Никогда больше ничего просто не показывай.

Иуда засмеялся. Михаил пошёл вперёд. За спиной новенький спросил:

— Сколько там было хлебов?

Женщина начала считать вслух чужие воспоминания. Михаил ускорил шаг. Люди ускорились тоже. Он остановился. Они остановились не все, но достаточно многие, чтобы по дороге прошла волна замедления. Михаил посмотрел назад. Вчера он боялся двадцати человек. Теперь их было за восемьдесят.

Среди них шли дети, старики, люди с мешками, люди без мешков, любопытные, верующие, скептики и те, кому просто некуда было торопиться. Одни слышали про Иордан. Другие — про Кану. Третьи — про женщину и камни. Утренние уже рассказывали про хлеб. Он ничего из этого не планировал. Но это больше не имело значения для дороги.

— Иуда.

— Да?

— Сколько до места, где можно купить еды?

Иуда посмотрел вперёд.

— Если не будем останавливаться — до полудня.

Михаил оглянулся на людей.

— Тогда веди короткой дорогой.

Иуда ничего не сказал о том, что ещё вчера Михаил запрещал ему идти рядом. Он просто вышел вперёд. Толпа двинулась за ними.

Глава 10. Цена слуха

К месту, где Иуда обещал найти еду, они добрались, когда солнце уже перевалило за середину неба. Короткая дорога оказалась короткой только для человека, идущего один: ребёнка натирал ремень сандалии, старик дважды садился у обочины, у женщины развязался тюк. Толпа двигалась со скоростью самого слабого.

У перекрёстка стояло несколько дворов, привыкших к путникам. Под навесом лежали лепёшки, в корзинах серебрилась мелкая солёная рыба, возле стены темнели большие сосуды с водой. Пахло горячей пылью, дымом и печёным тестом. Продавцы сначала оживились, увидев людей, потом насторожились, поняв, сколько их.

Иуда остановил передних раньше, чем они заполнили двор.

— Не все сразу.

Он быстро разделил людей по нескольку семей: одни покупают хлеб, другие воду, потом меняются. Если сотня голодных полезет к одному навесу, хозяин либо спрячет остатки, либо решит, что наступил лучший торговый день в его жизни.

Михаил слушал с неожиданным облегчением. Иуда по-прежнему раздражал его, зато ему не требовалось объяснять очевидное.

— Делай, — сказал Михаил.

Иуда задержал на нём взгляд.

— Только еда?

— Пока только еда.

— Уже неплохо.

Он ушёл к людям. Иорам проводил его глазами.

— Ты ему не веришь.

— Я себе сейчас не очень верю.

Иорам хмыкнул, будто такой ответ его устроил больше.

От первых домов к ним бежал босой мальчик. Он едва не опрокинул корзину у женщины, получил ругань вслед, но даже не обернулся. Лет десять, не больше. Рубаха перехвачена верёвкой, на колене засохла кровь от старой ссадины. Он увидел Михаила и прибавил шаг.

— Иешуа!

За последние дни Михаил научился ненавидеть это мгновение. Обычно за знакомым именем следовало то, чего он не хотел знать.

Мальчик остановился, хватая ртом воздух.

— Отец велел привести тебя. Брат болеет.

— У вас есть тот, кто лечит?

— Ханан приходил. Утром ушёл к родне за дорогой. Брат теперь не встаёт.

Мальчик говорил быстро, спотыкаясь о слова. Потом схватил Михаила за край одежды, будто боялся, что тот уйдёт, пока он переводит дыхание. Несколько человек рядом уже повернули головы.

Михаил освободил ткань из его пальцев, но не резко.

— Я не лекарь.

— Я знаю. Просто приди.

Вот этого Михаил не ожидал.

Он посмотрел туда, где Иуда распределял хлеб. Потом на пыльную дорогу за спиной. Разумный поступок был прост: не входить в чужой дом с больным человеком. Здесь достаточно одному увидеть прикосновение, второму услышать слово, третьему пересказать к вечеру — и завтра у дороги будет очередь.

Мальчик ждал.

— Где он?

Дом оказался в двух дворах от перекрёстка. У входа теснились родственники, соседи и просто люди, которым любопытство позволяло считать себя родственниками. Женщина с красными от бессонницы глазами сидела у стены, перебирая край покрывала. Отец больного встретил Михаила так, словно ждал не человека, а Бога.

— Его зовут Иосиф. Двадцать два года. Третий день жар.

— Что оставил Ханан?

Мужчина показал внутрь.

На низкой полке стояла чашка с тёмным осадком. В помещении было душно так, что Михаил почувствовал это ещё на пороге. Закрытый проём, дым от маленького светильника, шесть взрослых людей вокруг подстилки. Пахло потом, шерстью, чем-то горьким и влажной тканью. Иосиф лежал на спине, кожа на лице блестела, губы пересохли. Когда вошли, он открыл глаза, но не сразу понял, на кого смотрит.

Михаил присел рядом и остановил руку, уже потянувшуюся ко лбу. Он не врач. В прошлой жизни при таком виде человека он вызвал бы скорую и не мешал тем, кто знает больше. Здесь его знания сводились к бытовой осторожности.

Здесь даже этого было опасно мало.

— Он сегодня пил?

Мать показала небольшую чашу. Утром Иосиф выпил немного, потом его вырвало, и семья испугалась давать ещё. Михаил спросил, что велел Ханан. Оказалось, тот оставил горький отвар, велел не укутывать больного слишком плотно и понемногу поить. Значит, местный лекарь уже делал почти то же, о чём думал Михаил.

Это успокоило его больше любой уверенности.

Он попросил воды. Потом оглянулся на людей в комнате.

— Половина выйдет.

Отец нахмурился.

— Зачем?

— Здесь нечем дышать.

Никто не двинулся. Михаил открыл рот для объяснения и передумал.

— Хотите, чтобы я посидел с ним — дайте ему воздух.

Люди вышли почти сразу. Остались родители и младший брат. Проём приоткрыли. С улицы потянуло жаром, зато дым перестал висеть под потолком неподвижным слоем. Михаил помог отцу чуть приподнять Иосифа на свёрнутой ткани и поднёс чашу.

— Не спеши. Один глоток.

Больной поморщился, но выпил. Потом ещё немного. На третьем отвернул лицо.

— Хватит.

Мать смотрела на Михаила так внимательно, что ему стало не по себе.

— Что теперь?

— Теперь дадим ему покой. И дождёмся Ханана.

— А ты?

— Я рядом.

Ответ вырвался раньше, чем он успел понять, что именно пообещал.

Во дворе его уже ждали. Пока только любопытные. Кто-то видел, как мальчик привёл Иешуа, кто-то услышал имя Иосифа.

Авнер стоял у ворот с куском хлеба в руке.

— Иуда послал спросить, будешь ли есть.

— Буду.

Авнер кивнул на дом.

— Плохо?

— Плохо.

— Ты ему помог?

Михаил посмотрел на него.

— Я дал ему воды.

— Я так и скажу.

— Лучше вообще ничего не говори.

Авнер задумался.

— Уже поздно.

У ворот младший брат Иосифа взахлёб рассказывал двум мужчинам, что больной открыл глаза, выпил из чаши и заговорил после прихода Иешуа. Михаил успел услышать конец и понял, что мальчик не врёт. Именно это и произошло. Только между правдой и тем, как она звучала со стороны, уже появилась щель.

Через неё легенде было достаточно протиснуться.

Отец догнал Михаила, когда тот собирался вернуться к своим.

— Побудь до вечера.

Михаил хотел спросить зачем, но увидел мать Иосифа. Она сидела там же, где раньше, только теперь держала пустую чашу сына обеими руками. Не молилась вслух, не звала его учителем, не обещала ничего взамен. Просто смотрела в землю.

Михаил вспомнил людей в больничных коридорах своей жизни, которым было некуда деть руки, пока за дверью находился кто-то их собственный. Время изменилось. Это — нет.

— До вечера.

Иуда воспринял решение без удивления. Он уже договаривался с хозяевами дворов о воде и месте для тех, кто решил ночевать у дороги.

— Тогда еды берём и на утро, — сказал он.

— Мы не собирались оставаться.

— Они тоже.

Иуда указал на людей. У оград раскладывали подстилки, женщины делили хлеб, кто-то стаскивал тюк с осла. Обычная стоянка возникала там, где час назад Михаил видел только перекрёсток.

— Тебе нравится быть правым?

— Иногда.

— Не привыкай.

Михаил поел под навесом. Хлеб был тёплым, рыба такой солёной, что хотелось выпить половину кувшина. Рядом спорили из-за цены, ребёнок плакал из-за маленького куска. Пока люди ругались из-за еды, они хотя бы не ждали от него невозможного.

К вечеру он снова зашёл к Иосифу.

Жар не исчез. Больной спал, дышал тяжело, но воду принимал лучше. Мать приготовила то, что обычно давала больным сама. Пожилой сосед принёс ещё каких-то сушёных листьев и спорил с отцом, сколько их класть. Михаил не вмешивался. Его знание слова «температура» не превращало его в человека, которому принадлежит чужое тело.

Он сел у стены и некоторое время просто смотрел, как семья делает то, что умеет. Мать меняла ткань на лбу. Отец проверял огонь. Младший брат то входил, то исчезал во дворе, потому что в десять лет невозможно долго сидеть возле болезни, даже если очень страшно.

Когда стемнело, отец спросил:

— Ты будешь молиться за него?

Михаил медленно поднял голову.

Вот разговор, которого он ждал с первого дня и всё равно оказался к нему не готов.

— Молитесь вы.

— А ты?

За стеной кто-то укладывал детей. Доносились голоса, скрип дерева, короткий смех. Михаил посмотрел на Иосифа. Тот спал, ничего не требуя ни от Бога, ни от атеиста из другого века.

— Я останусь с ним.

Отец долго изучал его лицо.

— Просто останешься?

— Иногда этого достаточно, когда человеку страшно.

— Он взрослый.

— Это не помогает.

Отец будто хотел поспорить, потом устало махнул рукой.

— Тогда оставайся.

Ночь оказалась длиннее, чем Михаил ожидал. Светильник коптил, масло приходилось подливать. С улицы тянуло прохладой. После дневного гомона селение затихало не сразу: где-то ещё переговаривались путники, блеяла коза, один ребёнок несколько раз просыпался и звал мать. Потом звуки стали редкими, и Михаил начал различать дыхание каждого человека в комнате.

Иосиф просыпался, пил и снова проваливался в сон. Один раз заговорил бессвязно: назвал женское имя, потребовал не трогать какой-то мешок, выругался на человека, которого здесь не было. Его мать сразу вскинулась, но Михаил покачал головой.

— Пусть говорит.

Через некоторое время Иосиф открыл глаза уже осмысленно.

— Где отец?

— Во дворе.

— А ты кто?

— Иешуа.

Больной моргнул.

— Зачем?

Михаил усмехнулся.

— Твой брат привёл.

— Глупый.

Это было первое мнение об Иешуа за несколько дней, которое Михаил был готов разделить без спора.

— Пить хочешь?

Иосиф кивнул и взял чашу сам. Руки дрожали, вода расплескалась на грудь, но он пил без помощи. Потом отдал чашу и закрыл глаза. Мать проснулась от движения, подошла, коснулась лба сына и замерла.

— Прохладнее.

Михаил приложил ладонь. Он не доверял пальцам как градуснику, однако кожа действительно уже не обжигала так, как днём.

Мать посмотрела на него.

— Это хорошо?

— Думаю, да.

— Ханан говорил, жар должен уйти.

— Значит, будем надеяться, что уходит.

Она ещё секунду смотрела на Михаила, потом поправила ткань под головой сына. Никакого вопроса «что ты сделал» не последовало. И от этого ему стало легче.

Ненадолго.

Во дворе у стены сидел Иуда. Остальные спали вдоль ограды, завернувшись в ткань. Луна давала достаточно света, чтобы различить лица, но не выражения.

— Лучше? — спросил Иуда.

— Кажется.

— Хорошо.

Михаил сел рядом.

— И всё?

— А что ещё говорить?

— Не знаю. Ты обычно умеешь испортить мне вечер одной фразой.

Иуда помолчал.

— Тогда до утра.

Михаил повернулся к нему, но Иуда уже лёг, подложив под голову свёрнутую одежду.

На рассвете Иосиф попросился наружу.

Отец хотел поднять его на руки. Иосиф обозвал эту идею словом, которое Михаил понял без перевода и предпочёл бы не слышать от человека, которого половина двора уже считала почти спасённым с того света. Он сел сам, долго ждал, пока перестанет кружиться голова, потом встал, держась за стену.

В дверях ноги подвели его. Михаил оказался ближе остальных и подставил плечо.

— Медленно.

— Я три дня лежал.

— Поэтому и медленно.

Иосиф дошёл до стены и сел. Серый, осунувшийся, с дрожащими коленями — совсем не человек, которого можно торжественно «поднять». Но он сам держал чашу и потребовал хлеба. Мать отвернулась, вытирая лицо. Отец обнял сына и немедленно получил раздражённую просьбу не душить его.

Михаил рассмеялся.

Несколько секунд это было просто хорошее утро.

Потом во двор вошёл младший брат Иосифа. За ним — двое незнакомых мужчин.

— Вот он, — сказал мальчик и показал на Михаила.

Один из мужчин посмотрел сначала на Иешуа, потом на сидящего у стены Иосифа.

— Вчера он не вставал?

Отец ответил раньше всех:

— Не вставал.

— А этот был с ним ночью?

— Был.

Михаил уже знал, какой будет третий вопрос.

Он вышел во двор, не дожидаясь его.

У дороги людей было больше сотни.

Сначала он увидел просто толпу, и только потом отдельные лица. Старика держали под руки двое сыновей. Мужчина прятал перевязанную кисть под тканью. У женщины распухла половина лица. Подросток опирался на палку и берег одну ногу. Были и здоровые — их было больше. Они пришли посмотреть на человека, о котором ночью успели рассказать то, чего ещё вчера не существовало.

Авнер поднялся от стены.

— Они спрашивали про Иосифа.

— Что ты сказал?

— Что жив.

Михаил посмотрел на него и ничего не ответил. Авнер не соврал. Мальчик не соврал. Отец тоже не соврал. Для легенды, оказывается, вообще не требовалась ложь. Ей хватало правильно сложенной правды.

Люди увидели Михаила и двинулись к воротам.

Голоса наложились друг на друга.

— Иешуа!

— Посмотри моего отца!

— Сначала ребёнка!

— Мы ночью пришли!

Михаил поднял руку. Передние остановились, задние ещё несколько секунд напирали, пока Иорам и Авнер не освободили проход. Он увидел, как женщина с больным лицом прижимает ладонь к щеке, как старик тяжело переносит вес с ноги на ногу, как мать придерживает подростка за локоть.

Вчера он мог злиться на слух. Сейчас у слуха появились тела.

— Иосифу стало лучше, — сказал Михаил. — Но я не знаю, почему. Ханан лечил его до меня. Семья поила его. Я был рядом ночью. Это всё, что я могу сказать.

Мужчина в первом ряду спросил:

— Он теперь ходит?

— Ходит.

По толпе прошёл шум.

Михаил закрыл рот. Любое следующее объяснение уже проигрывало одному этому слову.

Женщина с опухшим лицом приблизилась на шаг.

— А меня хотя бы посмотришь?

— Посмотрю.

Он увидел удивление на её лице и сам удивился не меньше. Ещё вчера ответил бы отказом. Но человеку, который несколько часов шёл по жаре с болью и надеждой, бессмысленно читать лекцию о природе слухов.

Михаил подвёл её в тень и почти сразу почувствовал собственную беспомощность. Он мог спросить, когда началось, может ли она пить, был ли удар или больной зуб. После ответов он всё равно не становился врачом. У мужчины с порезанной ладонью повязка была грязной. Подросток с палкой травмировал ногу несколько дней назад и мог наступать на неё, хотя морщился от боли.

Вокруг них быстро образовался второй круг людей — тех, кто хотел увидеть, как Иешуа смотрит больных.

Михаил поднялся.

— Где Ханан?

Отец Иосифа, стоявший у ворот, нехотя признался, что лекарь вернулся утром.

Михаил уставился на него.

— Сыну уже лучше, — объяснил тот.

Вот и вся человеческая логика: пока болел его сын, Ханан был нужен немедленно. Когда сын сел и попросил хлеба, существование остальных больных перестало быть срочным.

— Авнер, найди его. Иуда даст человека, который знает дом.

— Он придёт?

— Скажи, что здесь его пациенты. Не мои.

Пока ждали, Иорам усадил стариков в тень, несколько женщин принесли воду. Иуда оттеснил тех, кто пришёл просто поглазеть, освободив место больным. Михаил больше не повторял каждому, что не умеет лечить. Он спрашивал, как человек дошёл, когда ел и пил, есть ли здесь семья, видел ли его Ханан. Иногда ответом было действие, не требовавшее никакого чуда: посадить, дать воды, перестать толкать.

Именно это оказалось опаснее всего.

Его спокойствие принимали за уверенность человека, который знает, что делает.

Ханан явился сердитым. Невысокий пожилой мужчина нёс через плечо мешок и с порога потребовал знать, почему Авнер привёл его не к одному больному, а к половине дороги.

— Потому что они пришли, — ответил Михаил.

Ханан смерил его взглядом.

— Ты тот плотник?

Михаил впервые за утро почувствовал почти благодарность.

— Да.

— Который теперь лечит?

— Нет.

— Тогда хоть один разумный человек здесь есть.

Ханан прошёл к Иосифу, не спрашивая разрешения. Через несколько минут вернулся спокойнее. Жар действительно спал. На вопрос отца, почему сыну стало лучше, лекарь раздражённо пожал плечами: он оставил отвар, мать поила, больной лежал. Болезнь могла отступить сама. Могло помочь всё понемногу.

Ханан произнёс почти то же самое, что Михаил объяснял с ночи, только без тайного смысла.

— Теперь не мешайте, — сказал лекарь и занял место под навесом.

Он расспрашивал пришедших неторопливо и без желания нравиться. Кого-то отправлял домой, кому-то менял повязку, кому-то велел ждать. Люди спорили, но слушались. И всё равно после каждого разговора многие искали глазами Михаила — словно решение Ханана требовало ещё одного, молчаливого подтверждения.

К полудню с дороги пришёл человек и спросил, где Иешуа, который «поднял больного с постели».

Михаил услышал это под навесом и не пошёл спорить.

Вчера Иосиф действительно не вставал. Михаил действительно провёл рядом ночь. Сегодня Иосиф действительно ходил. Чтобы объяснить всё остальное, требовалось несколько минут и желание слушать. Для слуха хватало трёх коротких фактов.

Иуда сел рядом с ним. На этот раз без усмешки.

— Люди спрашивают меня, кого ты будешь принимать первым.

— А ты?

— Отправляю к Ханану.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Люди продолжали подходить. Несколько дней назад Михаил собирался вернуться к дереву и стружке. Теперь у Иуды спрашивали, в каком порядке он будет распоряжаться их надеждой.

— Завтра нас здесь не будет.

Иуда некоторое время молчал.

— Куда?

— Туда, где обо мне ещё не слышали.

— Такое место придётся искать всё дальше.

— Найдём.

Иуда посмотрел на людей у навеса.

— А они?

— Не мои.

— Я не сказал, что твои.

Михаил повернулся к нему.

— Тогда что?

— Ничего. Просто они всё равно проснутся утром.

Иуда ушёл помогать Авнеру с водой.

Фраза осталась.

К вечеру Михаил решил выйти на рассвете. Не тайком — это слово ему не нравилось. Просто раньше большинства. Авнер получил короткое распоряжение собрать вещи. Иораму Михаил сказал выбирать самому: тот пожал плечами и спросил только, далеко ли идти. Иуда подошёл без приглашения, как всегда.

— Во сколько?

— На рассвете.

— Хорошо.

— И никому не говори.

Иуда чуть улыбнулся.

— Просьба или приказ?

— Просьба.

— Тогда точно выполню.

Утром ворота были пусты.

Михаил остановился на пороге. Ни больных, ни любопытных, ни человека, который уже знает его имя. Только серое небо, остывшая земля и следы вчерашних ног в пыли. Дорога снова казалась дорогой, а не направлением, по которому к нему идут люди.

Он почувствовал почти детскую радость.

Авнер появился с мешком. Иорам зевал. Иуда, как обещал, ждал отдельно у дальней ограды. Они прошли первые дома. Никто не двинулся следом.

— Видишь? — тихо сказал Михаил.

Иуда услышал.

— Вижу.

— Иногда я прав.

— Наслаждайся.

За последними домами воздух был прохладным. Над крышами лёг первый дым. Михаил шёл быстрее обычного. Позади оставались Иосиф, Ханан, люди у ворот и слово «исцелил», которое он не сумел отнять у чужих ртов.

У развилки сидела женщина.

Рядом лежали свёрток и небольшой глиняный сосуд. На коленях спал ребёнок лет четырёх. Михаил решил, что она ждёт родственника, и почти прошёл мимо. Женщина поднялась.

— Иешуа?

Радость исчезла, и Михаил разозлился на себя за неё.

— Да.

Женщина подняла девочку выше. Та проснулась, но не заплакала. Лицо бледное, губы сухие. Плечо матери под её тяжестью заметно дрожало.

— Мне сказали, ты уходишь рано. Я ждала здесь.

За её спиной пустовала дорога. Михаил мог продолжить идти.

— Что с ней?

— Шестой день. То горячая, то холодная. Почти не ест.

— Ханан её видел?

— Вчера.

— Что сказал?

— Делает, что может.

Михаил кивнул на селение.

— Тогда надо продолжать с ним.

Женщина не спорила. Это было хуже. Она только поправила дочь на руках.

— Побудь с ней немного.

— Зачем?

— Как с Иосифом.

Девочка без интереса посмотрела на Михаила и снова положила голову матери на плечо. Ни толпы, ни требований знака. Перед ним стояла уставшая женщина, услышавшая, что другой больной ночью был не один.

Этого оказалось достаточно.

Авнер и Иорам молчали. Иуда отвернулся к дороге, впервые ничего не предложив.

Михаил снял мешок и поставил его в пыль.

— Как её зовут?

— Тамар.

— Ханан сейчас дома?

— Да.

— Тогда пойдём к нему вместе.

Женщина заплакала без звука. Михаил поднял мешок.

— Я ничего не обещаю.

Она вытерла лицо ладонью.

— Я и не просила.

Михаил повернул к селению. На дороге уже показались первые проснувшиеся люди. Десять минут назад он успел уйти раньше них.

Теперь не ушёл.

Глава 11. Мать

До дома Ханана они вернулись раньше, чем селение окончательно проснулось. У печей уже поднимался дым, во дворах перекликались женщины, кто-то гнал коз к дороге. Люди, ночевавшие у оград, садились на подстилках и смотрели, как Иешуа, ушедший затемно, снова входит между домами рядом с женщиной и больным ребёнком.

Михаил чувствовал их взгляды спиной.

Ханан открыл не сразу. Он стоял на пороге босой, с заспанным лицом и таким выражением, будто ещё до появления Михаила знал, кто помешает ему выспаться.

— Она была у тебя вчера, — сказал Михаил.

Лекарь посмотрел на девочку.

— Вижу.

— Ей хуже.

— Это мать сказала или ты уже решил?

— Мать.

— Тогда пусть мать и войдёт.

Ханан посторонился. Михаил собирался остаться снаружи, но женщина остановилась и оглянулась на него. Просьбы в её лице не было. Только ожидание, потому что на развилке он сказал «вместе».

Пришлось войти.

В доме пахло сушёными растениями, золой и старым маслом. Под потолком висели пучки листьев, на полке стояли чаши и камень для растирания. Михаил ничего не узнавал и потому не вмешивался.

Ханан уложил Тамар у стены. Девочка отвернула лицо от воды. Лекарь расспросил мать о жаре, еде и о том, что ребёнок пил ночью. Некоторые его вопросы были разумнее тех, что пришли бы в голову Михаилу.

Он сел у двери и молчал.

— Вчера она пила, — сказала мать. — Сегодня почти нет.

Ханан коснулся живота девочки, заглянул в рот, провёл пальцем по коже возле глаза. Тамар заплакала — тихо, без сил, но этот звук почему-то обрадовал лекаря.

— Пусть плачет. Значит, ещё может сердиться.

Мать прижала дочь к себе.

— Она умрёт?

Ханан продолжал складывать вещи, не отвечая сразу.

— Если бы я знал день смерти каждого, жил бы во дворце и ел мясо ежедневно.

— Что мне делать?

Ханан велел поить понемногу, не заставлять есть и оставаться здесь до вечера. Приготовленное в чаше он дал попробовать сначала матери. Старик располагал меньшими средствами, чем любой фельдшер из прежней жизни Михаила, зато лучше знал местные болезни.

— Теперь наружу, — сказал Ханан.

Михаил поднялся.

— Я останусь у двери.

— Ты мешаешь даже у двери. На тебя смотрят вместо ребёнка.

Мать Тамар погладила дочь по волосам.

— Иди. Я здесь.

Она отпустила его легче, чем большинство здоровых людей, следовавших за ним по дороге. Михаил вышел во двор и прикрыл створку.

У дома уже стояло около двадцати человек.

Кто-то спросил, исцелил ли он девочку. Михаил прошёл мимо. Иногда молчание было полезнее очередного опровержения.

Иуда сидел под навесом и делил с Авнером вчерашний хлеб. Увидев Михаила, он отломил кусок и протянул ему.

— Ты далеко ушёл.

— До развилки.

— Для тебя теперь это далеко.

Михаил взял хлеб.

— Девочка у Ханана.

— Хорошо.

— Ты даже не спросишь, что я сделал?

— Ты вернулся. Остальное сделает слух.

Михаил сел рядом. Хлеб за ночь стал твёрдым, но после бессонницы казался вкуснее вчерашнего. Он ел медленно, слушая, как люди вокруг собирают вещи, спорят из-за воды и решают, идти ли дальше за Иешуа, который сам ещё не решил, куда пойдёт.

В толпе возникло движение.

Сначала Михаил увидел Нафана. Тот шёл, заметно припадая на больную ногу, и ругался на мальчика, который пытался забрать у него узел. Михаил не сразу понял, почему Нафан оказался здесь. Потом за его плечом появилась женщина в тёмной накидке.

Мария.

Она заметила сына одновременно с ним. Не ускорила шаг, не позвала. Просто остановилась посреди дороги, и люди начали обходить её с двух сторон.

Михаил положил хлеб.

Михаил едва не спрятался за домом. Перед одной женщиной он снова не знал, куда деть руки.

Мария подошла и осмотрела его с головы до ног. На лице Михаила осталась дорожная пыль, одежда пахла дымом, под глазами наверняка темнели следы ночи у Иосифа.

— Живой, — сказала она.

— Как видишь.

Мария ударила его ладонью по щеке.

Удар вышел не сильным, но вокруг сразу стало тише. Авнер поднялся. Иорам, стоявший у воды, повернул голову. Несколько незнакомцев смотрели на женщину так, словно ждали, что Иешуа сейчас произнесёт что-нибудь мудрое.

Михаил потёр щёку.

— За что?

— За то, что мне пришлось искать сына по чужим рассказам.

Она развернулась к людям.

— Чего смотрите?

Люди начали отворачиваться. Не все, но достаточно. Мария снова посмотрела на Михаила.

— Где можно поговорить без этих глаз?

Иуда поднялся и указал на пустой двор за домом, где хозяева ещё не открыли навес. Мария даже не поблагодарила его. Михаил пошёл следом.

Во дворе стояла сломанная корзина, у стены сохли рыболовные сети, хотя воды поблизости Михаил не видел. Возможно, хозяин привёз их на починку. Мария проверила вход, дождалась, пока Нафан останется снаружи, и только тогда сняла накидку с головы.

— Теперь говори.

— Что?

— Где ты был.

Михаил перечислил места, не называя причин: Иордан, дорога, Кана, селения. Мария слушала, скрестив руки. Когда он закончил, она кивнула.

— Это я уже слышала от людей. Теперь скажи то, чего они не знают.

— Я не понимаю.

— Понимаешь.

Она подошла ближе.

— Ты ушёл проводить Нафана. Потом возле реки на тебя указал Иоанн. Потом в Кане ты будто бы напоил свадьбу вином. Вчера пришёл человек и сказал, что ты накормил одной корзиной целую дорогу. Другой клялся, что ты остановил камни одним словом. Сегодня у ворот Назарета уже спорили, кого ты поднял с постели.

— Большая часть неправда.

— Какая часть?

— Я не превращал воду в вино. Не умножал хлеб. Иосифу помогал Ханан и его семья. Я только был рядом.

— А камни?

Михаил отвёл взгляд.

— Там могли убить женщину.

— Значит, вмешался.

— Да.

— И сейчас вернулся к больному ребёнку.

— Я привёл её к лекарю.

Мария устало провела ладонью по лицу.

— Ты думаешь, я пришла выяснять, настоящий ли ты чудотворец?

— А зачем?

— За сыном.

Слово прозвучало так просто, что Михаил не нашёл быстрого ответа.

Мария подняла с земли край сети, освободила его от зацепившейся щепки и снова бросила. Даже злость не мешала ей замечать работу, которую можно сделать руками.

— Ты не вернулся домой.

— Не мог.

— Ноги сломались?

— Люди пошли за мной.

— Поэтому надо было привести их всех в Назарет?

— Я не собирался приводить.

— Но привёл бы, если бы пошёл домой.

Михаил замолчал. Мария сама нашла причину, которую он использовал для бегства, и лишила его удобного оправдания.

— Они опасны, — сказала она. — Не потому, что плохие. Потому что их много. Один кричит про Бога, второй — про царя, третий тащит палку. Потом приезжают люди правителя и спрашивают не того, кто что говорил. Они берут тех, кого находят.

Михаил посмотрел на неё внимательнее.

— Уже спрашивали?

— Пока нет. Но я жила не один год. Толпу видно раньше стражников. Только глупец ждёт, пока увидит обоих вместе.

Это было сказано не языком политики, а языком женщины, которая знала цену чужого внимания. Михаил вспомнил, как легко представлял Марию частью декорации собственной библейской ловушки. Дом, мать, Назарет — точки на карте бегства. Для неё всё это было жизнью, которую могли перевернуть люди, никогда не слышавшие имени Михаил Воронцов.

— Я не хочу, чтобы они пришли к тебе.

— Тогда вернись и перестань ходить по дорогам.

— Уже поздно.

— Для чего?

Он посмотрел к выходу. За стеной говорили люди. Кто-то смеялся, кто-то звал Иешуа. В любой момент могли войти и закончить разговор.

— Для обычной жизни.

Мария усмехнулась без веселья.

— Обычная жизнь у тебя закончилась у реки или в голове?

— Я не знаю.

— Раньше ты хотя бы знал, когда врёшь мне.

Михаил хотел возразить, но она не дала.

— После той ночи ты смотришь на дом, словно впервые видишь стены. Берёшь инструменты правильно, а где они лежат — спрашиваешь глазами. Отдёргиваешься, когда я касаюсь тебя. Людей узнаёшь только после того, как они назовутся.

— У меня был жар.

— Был.

— Я многое забыл.

— Нет.

Мария произнесла это тихо.

— Забывают имя соседа. Забывают, кому обещали помочь. Но человек не забывает, как смотрит на мать.

За стеной упала какая-то посуда. Кто-то выругался. Михаил слышал всё слишком отчётливо.

— Как я смотрю?

— Осторожно.

Мария подошла ещё на шаг. Михаил заставил себя не отступить.

— Будто боишься ошибиться.

Она подняла руку, но не прикоснулась. Пальцы остановились возле его лица и опустились.

— Кто ты?

Вопрос, которого Михаил боялся с первой главы, прозвучал без мистики. Не было грома, света или свидетелей. Сломанная корзина, сети, пыльный двор и мать, заметившая, что сын смотрит на неё не так.

Он мог сказать правду.

Меня зовут Михаил Воронцов. Мне тридцать шесть. Я жил через две тысячи лет после тебя. Твой сын исчез, умер или остался где-то внутри этого тела, а я занял его место и теперь пытаюсь не дать людям прибить меня к дереву.

Любое предложение звучало безумием ещё до того, как становилось словами.

— Я не тот, кого видят эти люди.

Мария ждала продолжения.

— Это я уже поняла.

— Другого ответа у меня нет.

— Есть. Ты его не даёшь.

Она повернулась к выходу.

— Когда тебе было восемь, ты исчез на весь день. Отец наказал тебя за испорченную доску, и ты решил, что больше никому не нужен. Я искала тебя до темноты.

Михаил молчал.

— Где я тебя нашла?

В теле не возникло ни образа, ни движения памяти. Только тяжесть в животе, очень земная и неприятная.

— Не помню.

Мария кивнула, словно именно этого ожидала.

— В пустой яме за старой каменоломней. Ты сидел там и держал кусок хлеба, который не съел, потому что собирался жить один. Восемь лет. Один кусок хлеба.

Она улыбнулась на секунду.

— Я спросила, надолго ли хватит. Ты сказал: если делить пополам, надолго.

Михаил представил мальчика в яме. Не святого, не будущего Христа — обиженного ребёнка, которому казалось, что половина хлеба решает вопрос одиночества. Этот мальчик существовал. Мария вырастила его, помнила его голос, вытаскивала из ямы. А теперь перед ней стоял чужой мужчина с его лицом и предлагал болезнь вместо объяснения.

— Ты обещал мне тогда, что больше не уйдёшь так, чтобы я искала тебя по дороге, — сказала Мария.

— Я не знал.

— Конечно.

Она накинула ткань на голову.

Михаил хотел остановить её, но не имел права просить остаться после того, как не смог ответить на единственный вопрос. Мария дошла до выхода.

— Мама.

Слово получилось тихим. Не роль для людей за стеной и не осторожное обращение, которое положено Иешуа. Михаил сказал его женщине, всю ночь искавшей сына, которого, возможно, больше не существовало.

Мария остановилась.

Он не придумал, что говорить дальше.

— Прости.

Она стояла к нему спиной.

— За что?

— За то, что ты опять искала.

Мария медленно повернулась. В её лице ничего не смягчилось сразу. Она подошла, взяла его за подбородок и заставила поднять голову, как могла делать много лет назад.

— Не знаю, что с тобой случилось, — сказала она. — Но это слово ты сказал мне, а не им.

Михаил накрыл её руку своей. На этот раз не отстранился.

Снаружи закричали.

Они оба повернулись. Крик повторился из двора Ханана. Михаил выбежал первым, Мария — следом.

У дверей толпились люди. Мать Тамар звала лекаря, хотя тот находился рядом с ней. Девочка выгнулась на руках, её трясло. Ханан приказал положить ребёнка, но женщина не слышала. Михаил протиснулся ближе.

— Отойдите! — крикнул Ханан.

На этот раз люди послушались не его, а Михаила, когда тот начал оттеснять их от двери. Иорам подхватил движение, Авнер развернул двух мужчин. Иуда перекрыл вход рукой.

— Дайте ему место!

Мать Тамар опустилась на колени. Ханан удерживал голову девочки, говорил женщине, что делать. Михаил ничего не понимал в происходящем и мог помочь только одним — не позволять толпе снова заполнить помещение.

Мария прошла мимо него.

— Куда?

— К матери.

— Ханан сказал отойти.

— Он сказал людям отойти.

Она опустилась возле женщины, обняла её за плечи и заставила смотреть не на лицо ребёнка, а на лекаря. Говорила коротко, без обещаний: держи здесь, дай руку, слушай его. Мать Тамар начала повторять движения.

Михаил остался у двери.

Судороги закончились так же внезапно, как начались. Тамар обмякла. Женщина вскрикнула, но Ханан приложил ухо к груди девочки, потом раздражённо велел не хоронить живого ребёнка раньше времени. Она дышала.

— Что это было? — спросил Михаил.

— Жар, — ответил Ханан. — Болезнь. Или хочешь другое слово?

— Нет.

— Тогда принеси воды и не стой над головой.

Михаил принёс. Когда вернулся, Мария сидела у стены, а мать Тамар держала её за руку. Девочка лежала рядом, дышала часто, но ровно. Никакого улучшения, которое можно было превратить в чудо, не произошло. Только миновала минута, во время которой всем казалось, что ребёнок умирает.

Люди за воротами уже спрашивали, что сделал Иешуа.

Ханан услышал и выругался.

Мария посмотрела на Михаила.

— Вот так каждый раз?

— Последние дни — да.

— И ты думаешь уйти от них один?

— Думаю.

— Плохо думаешь.

Она поднялась, поправила накидку и попросила Авнера принести что-нибудь поесть матери Тамар. Авнер ушёл сразу, хотя ещё утром видел Марию впервые.

— Ты возвращаешься домой? — спросил Михаил.

— А ты?

— Не могу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Там безопаснее.

Мария посмотрела на людей у ворот.

— Пока они не придут искать тебя туда.

Она была права, и Михаил ненавидел это почти так же, как в Иуде.

— Что ты собираешься делать?

— Сегодня — помочь этой женщине. Завтра посмотрю, какую ещё глупость совершит мой сын.

— Мария…

— Для тебя сейчас — мама.

Она вошла в дом Ханана, не дожидаясь ответа.

К полудню Тамар выпила несколько глотков и уснула. Ханан не обещал, что ей станет лучше. Мария осталась рядом с её матерью. Люди постепенно разошлись от двери, но не ушли из селения.

Михаил помог Иораму перенести воду в тень. На третьем сосуде он заметил, что люди смотрят уже не на него.

У дверей Ханана стояли две женщины. Одна разговаривала с Марией, вторая слушала. Потом подошёл мужчина с дочерью. Мария отвечала коротко, явно собираясь вернуться к Тамар, однако перед ней появлялись новые лица.

— Что им нужно? — спросил Михаил.

Иуда проследил за его взглядом.

— Узнали, кто она.

— Откуда?

— Нафан назвал её матерью при людях.

Михаил поставил сосуд.

Первая женщина спрашивала Марию, каким Иешуа был ребёнком. Пока Михаил подошёл, вопрос успел измениться: правда ли, что он с рождения не болел и никогда не плакал. Мария смотрела на собеседницу так, будто та предложила ей купить дырявый кувшин.

— Болел, — сказала она. — И плакал. Иногда так, что соседи не спали.

Женщина улыбнулась, решив, что это шутка.

— Но ты ведь знала?

— Что?

— Кем он станет.

— Плотником.

— Я не об этом.

— А я об этом.

Мужчина с дочерью попытался коснуться края Мариины накидки. Она отступила.

— Не надо.

— Благослови ребёнка.

— Я не умею.

Он посмотрел на Михаила, словно отказ требовал подтверждения сына.

— Она моя мать, — сказал Михаил. — Оставьте её в покое.

Слова сработали плохо. К ним начали поворачиваться остальные. Кто-то повторил «мать», и люди подошли ближе. Не угрожая, не толкаясь — с тем вежливым упорством, которое труднее остановить, потому что каждый считает свою просьбу маленькой.

Один спрашивал о детстве Иешуа, другой — о знаках при рождении. Мария двинулась к двери, но перед ней не расступились.

Михаил взял ближайшего мужчину за плечо и отвёл в сторону.

— Дайте пройти.

— Я только спросить.

— Все только спросить.

Иорам встал с другой стороны, Авнер освободил проход к дому. Мария прошла внутрь и закрыла створку. Люди остались ждать, будто дверь означала очередь, а не отказ.

— Теперь понимаешь? — спросил Иуда.

— Что?

— Почему она останется.

Михаил повернулся к нему.

— Она сама так решила.

— Именно.

— Ты всегда должен закончить разговор так, чтобы хотелось тебя ударить?

— Нет. Иногда мне достаточно лица.

Иуда поднял сосуд и понёс к навесу.

К вечеру вокруг Марии уже существовали три истории. Она якобы рассказала, что Иешуа в детстве кормил нищих, никогда не боялся боли, а в ночь его рождения над домом стоял свет. Последняя версия через несколько пересказов привела Михаила к мальчику, слышавшему только, что Мария искала сына до темноты.

— Ночью ведь нужен свет, — объяснил мальчик.

Истории хватило ребёнка, заполнившего непонятное место.

Мария вышла из дома позже, когда Тамар снова уснула. Михаил пересказал ей новые версии. Он ожидал злости, но она только устало спросила:

— Я хотя бы красиво говорила?

— Очень. Тебя почти невозможно узнать.

— Значит, всё как с тобой.

Они сели у дальней стены. Люди готовились к ночи. Хозяин соседнего двора требовал убрать подстилки от его ограды; Иуда договаривался, обещая, что утром двое мужчин помогут ему перетащить камни. Авнер делил остатки хлеба. Нафан разминал больную ногу и делал вид, что проделанный путь ничего ему не стоил.

Мария посмотрела на них по очереди.

— Кто эти люди?

— Авнер. Иорам. Иуда.

— Я знаю их имена. Кто они тебе?

Михаил подумал.

— Не знаю.

— Опять.

— Они пошли за мной, хотя я не звал.

— А ты их кормишь, ждёшь на дороге и ругаешь, когда они делают глупость.

— И что?

— Так ведут себя не с чужими.

Мария подозвала Авнера.

— У тебя есть мать?

— Есть.

— Она знает, где ты?

— Знает, что ушёл к реке.

— А что теперь ходишь за моим сыном?

— Наверное.

Мария велела ему завтра передать весточку с первым путником. Авнер попытался возразить, но под её взглядом сдался.

— Передам.

— Теперь ешь.

Он ушёл.

— Ты решила стать матерью всей дороги? — спросил Михаил.

— Проверяю, есть ли у неё другие матери.

Иуда принёс им воду. Мария взяла чашу, но не отпустила его сразу.

— А твоя знает?

— Что именно?

— Где ты.

— Моя мать умерла.

Мария замолчала. Иуда спокойно ждал, не помогая ей выбрать следующий вопрос.

— Тогда кто тебя ждёт?

— Сейчас хозяин двора. Я обещал ему двух людей утром.

— Ты всегда отвечаешь в сторону?

— Когда прямо отвечать нечего.

Мария отпустила чашу.

— Почему ты идёшь за ним?

Иуда посмотрел на Михаила.

— Он тоже спрашивал.

— И что сказал?

— Что не хочет меня рядом.

— Я спрашиваю тебя.

— Сначала хотел понять, почему человек, за которым идут, всех прогоняет. Потом оказалось, что кто-то должен считать еду.

— А сейчас?

— Всё ещё считаю.

— Он тебе не нравится? — спросила Мария.

— Иногда.

— Хорошо. Те, кому он нравится постоянно, смотрят слишком странно.

Михаил рассмеялся. Иуда улыбнулся и ушёл к навесу, где снова спорили из-за места.

— Этот опаснее остальных, — сказала Мария.

Михаил перестал улыбаться.

— Почему?

— Ты слушаешь его, даже когда злишься.

Мария допила воду и вернулась к Тамар. Михаил остался у стены. Ему хотелось догнать мать и потребовать объяснить, что именно она увидела. Но он знал ответ. Мария не знала ни будущего имени Иуды, ни серебра, ни поцелуя в саду. Она просто заметила человека, влияние которого Михаил пытался не замечать.

Перед сном Мария достала из узла запасную накидку Иешуа. Михаил узнал её, только когда вещь оказалась у него в руках.

— Ты это забыл.

— Я собирался ненадолго.

— В яму ты тоже уходил ненадолго.

Она заметила разошедшийся шов и достала иглу. Авнер делал вид, что не смотрит, Иорам не делал даже этого.

— Сам зашью.

— Вижу, как ты всё делаешь сам.

Мария села ближе к светильнику. Пальцы работали быстро. Прежний Иешуа видел это движение сотни раз; Михаил — впервые.

— Отец учил тебя не торопиться со стыком, — сказала Мария, не поднимая глаз. — Ты всё равно торопился, если хотел закончить до темноты.

— Похоже на меня.

— На него.

Игла остановилась.

Михаил посмотрел на неё. Мария снова взялась за шов, словно не заметила собственного слова.

— Ты сказал, что не тот, кого видят люди, — произнесла она. — Я пока поверю этому. Остальное скажешь, когда сможешь.

— А если не смогу?

— Тогда я всё равно буду смотреть.

Она вернула одежду.

Ночевать Мария устроилась возле матери Тамар. Михаил пытался возразить: в доме тесно, снаружи есть место, он сам может остаться у двери. Мария выслушала и спросила, сколько детей он выносил в жару. На этом обсуждение закончилось.

Тамар к ночи снова стала горячей, но воду принимала. Ханан сказал, что ближайшие часы ничего обещать не будет. Мать девочки легла рядом. Мария села у стены и приготовилась менять влажную ткань.

Михаил вышел во двор.

Люди ждали Иешуа, который больше не мог сбежать даже домой: дом сам пришёл к нему.

Глава 12. Арест Иоанна

Новость пришла утром вместе с человеком, у которого на одежде засохла речная грязь.

Он появился на дороге, когда люди собирали подстилки и делили остатки хлеба. Шёл быстро, но возле первых домов перешёл на шаг, будто только теперь позволил себе почувствовать усталость. За ним держались ещё двое. Один — худой, с перевязанным предплечьем. Второй — широкоплечий мужчина лет тридцати, нёс дорожный посох так, словно тот легко мог стать оружием.

Авнер первым узнал пришедшего.

— Он был у реки.

Михаил поднялся.

Человек увидел его и направился прямо к навесу. Люди расступались, замечая выражение его лица. Иуда отложил счёт еды. Мария вышла из дома Ханана и остановилась у двери. Тамар ночью снова лихорадило, но к рассвету она уснула; её мать впервые за сутки тоже задремала.

— Иоанна взяли, — сказал пришедший.

Несколько человек переспросили одновременно. Михаил молчал.

Он знал, чем закончится арест Иоанна. Не дату и не место. Только то, что Иоанн окажется в темнице, а потом его казнят.

Михаил сел на край подстилки. Ноги вдруг стали ненадёжными.

— Кто взял? — спросил Иуда.

— Люди тетрарха. Пришли ночью. Связали Иоанна и четверых наших. Остальных разогнали.

— Где он?

— Не знаем. Повели на юг. Одни говорят — к крепости. Другие — сначала к людям правителя.

— За что?

Человек вытер рот тыльной стороной ладони.

— За слова. За то, что к нему шли люди. За то, что правитель боится собственного имени в чужих устах. Какая разница?

Михаилу нужна была причина. Одно дело — Иоанна взяли за слова о правителе. Другое — людей начали считать вместе с ним. Он оглянулся на тех, кто стоял у навеса. Несколько десятков человек только здесь.

— Ты видел арест?

— Нет. Я был ниже по реке. Видел тех, кто ушёл.

— Кто видел?

— Маттан. Его тоже взяли. Ещё женщина из селения, где ночевал Иоанн. Она сказала, их было много.

Михаил кивнул. Один видел бегущих, другой слышал женщину, самого ареста — никто из пришедших. Этого было мало, чтобы посылать людей следом.

Широкоплечий мужчина шагнул вперёд.

— Меня зовут Шимон. Это Андрей, мой брат.

Худой с перевязанной рукой коротко кивнул.

— Мы были у Иоанна раньше. Потом вернулись к озеру. Вчера услышали, что вокруг тебя собираются люди, и пошли сюда. Теперь надо решать.

— Что решать? — спросил Михаил.

Шимон нахмурился.

— Как его вернуть.

— Никак.

Вокруг заговорили. Шимон переставил посох в другую руку.

— Ты даже не знаешь, куда его увели.

— Именно.

— Тогда откуда знаешь, что никак?

Михаил видел перед собой не апостола Петра с иконы и не человека, который когда-нибудь отречётся. Шимон был усталым рыбаком с натёртой ладонью, злым из-за ареста человека, которому верил. Он ещё ничего не обещал Михаилу и имел право считать его трусом.

— Сколько людей его взяли?

— Не знаем.

— Куда повезли?

— Узнаем.

— Кто охраняет?

— Узнаем.

— И после этого ты поведёшь туда детей и стариков, которые ночуют у дороги?

Шимон оглянулся на толпу.

— Не их. Мужчин.

— С чем?

Шимон крепче сжал посох.

Михаил поднялся.

— Нет.

— Ты уже сказал.

— Повторю.

Шимон приблизился. Иорам сделал шаг к Михаилу, но тот остановил его рукой. Ему не нужна была защита от человека, который пока только спорил.

— Иоанн говорил о тебе, — сказал Шимон. — Когда люди спрашивали, кто придёт после него, он указывал на человека из Назарета. А теперь человека из Назарета устраивает, что Иоанн связан.

— Не устраивает.

— По тебе не видно.

— Потому что я думаю, прежде чем бежать на стражу с палкой.

Шимон сжал посох. Андрей коснулся его локтя, и этого хватило, чтобы брат не ответил сразу.

Иуда остался сбоку, но заговорил раньше Шимона:

— Сколько людей ушло от реки?

Пришедший пожал плечами.

— Много. Разными дорогами.

— Кто из них знает, где Иоанн?

— Никто.

— Значит, сначала ищем того, кто видел.

Шимон повернулся к нему.

— Пока будете искать, его увезут.

— Его уже увезли, — сказал Иуда. — Твоя спешка этого не изменит.

Шимон шагнул к Иуде. Андрей снова поймал брата за локоть. Иуда даже не отступил; только посмотрел на посох, потом на руку Андрея.

Из толпы вышел ещё один мужчина. Михаил видел его вчера среди пришедших больных, но имени не знал. Высокий, сухой, борода подрезана короче, чем у большинства. На поясе висел нож, слишком большой для еды.

— Он прав в одном, — сказал мужчина. — Пока мы сидим, правитель видит только покорных.

— Твоё имя? — спросил Михаил.

— Элеазар.

— Ты был с Иоанном?

— Слышал его дважды.

— Арест видел?

— Нет.

— Тогда в чём ты прав?

Элеазар улыбнулся.

— В том, что вы будете спрашивать до вечера. А его всё это время везут дальше.

Кто-то за спиной сказал: «Верно». Ещё двое заговорили одновременно. Элеазар повернулся к ним и повысил голос.

— Кто пойдёт узнать дорогу к Иоанну? — громко спросил Элеазар.

Поднялось несколько рук.

— Кто готов потребовать, чтобы пророка отпустили?

Рук стало больше.

Михаил посмотрел на Иуду.

— Уведи людей отсюда.

— Куда?

— Куда угодно. Подальше от этого.

Иуда не двинулся.

— Они не уйдут.

— Тогда пусть разойдутся по домам.

— Скажи им.

Михаил вышел перед навесом.

— Все, кто пришёл за мной, возвращайтесь домой. Сейчас.

На несколько секунд стало тише. Потом кто-то спросил:

— А ты?

— Я тоже уйду.

— Куда?

— Не ваше дело.

Ответ не понравился. Заговорили сразу с нескольких сторон: люди ночевали здесь, делились едой, приводили больных, а теперь Иешуа предлагал им просто уйти. Михаил пытался ответить одному, но другой уже кричал поверх него.

Элеазар воспользовался этим сразу.

— Слышали? Он уходит. Иоанн в цепях, а учитель уходит.

— Я не ваш учитель, — сказал Михаил.

— Тем легче. Мужчины, которым не всё равно, идут со мной.

Он повернулся к дороге.

Люди двинулись. Не вся толпа — около двадцати мужчин. Шимон остался на месте, но смотрел им вслед. Андрей тихо говорил ему что-то, Михаил не слышал. Ещё несколько человек колебались.

— Пусть идут, — сказал Михаил.

Мария стояла рядом.

— Куда?

— Они сами не знают.

— Тогда почему отпускаешь?

— Я никого не держу.

Мария помолчала, потом поправила съехавший с плеча край накидки.

— Очень удобно.

Михаил повернулся к ней.

— Что я должен сделать? Возглавить их?

— Не знаю. Но если ребёнок бежит к яме, мать не говорит: он свободный человек.

— Это взрослые мужчины.

— Тогда последствия будут тяжелее ребёнка.

С дороги донёсся крик.

Элеазар остановил повозку, въезжавшую в селение. Двое его людей держали осла под уздцы. Возница пытался оттолкнуть их и требовал отпустить животное. До Михаила долетели слова «для пророка» и «общее дело».

Он побежал.

Шимон оказался рядом почти сразу. Иорам и Авнер отстали на несколько шагов. Пока Михаил добрался, Элеазар уже стянул с повозки мешок. Возница ухватился за ткань, мужчина из толпы ударил его в лицо. Тот упал на колесо.

— Поставь! — крикнул Михаил.

Элеазар обернулся.

— Нам нужна еда в дороге.

— Купи.

— Это для освобождения Иоанна.

— И поэтому можно грабить?

— Потом вернём.

Возница поднялся, кровь текла из губы. Он потянулся к мешку. Один из мужчин толкнул его снова. Шимон перехватил руку нападавшего и вывернул так быстро, что тот вскрикнул.

— Он уже упал, — сказал Шимон.

— Отпусти! — потребовал Элеазар.

— Сначала мешок.

Михаил не ожидал поддержки и потерял секунду. Элеазар дёрнул нож из-за пояса.

Слева стояла повозка, справа — каменная ограда, за спиной напирали люди. Отступить было некуда. Михаил увидел лезвие и прижал локоть к животу. Никаких приёмов, которыми можно было бы остановить нож, он не знал.

Шимон толкнул удерживаемого мужчину на Элеазара. Нож ушёл в сторону. Иорам схватил руку с запястья, Авнер выдернул мешок. Всё произошло неловко, с руганью и пылью. Осёл рванулся, повозка качнулась, Михаила прижало плечом к колесу.

— Хватит! — закричал он.

Никто не услышал.

Тогда Михаил ударил ладонью по борту повозки. Резкий звук напугал животное сильнее. Осёл дёрнул оглоблю, мужчины отскочили, чтобы не попасть под колесо.

Между группами осталось несколько шагов пустой дороги.

— Нож на землю, — сказал Шимон.

Элеазар тяжело дышал. Иорам всё ещё держал его за руку. Позади подошли остальные, и теперь преимущество было не на стороне людей Элеазара.

— Отпусти его, — сказал Михаил.

— У него нож.

— Вижу. Отпусти.

Иорам разжал пальцы. Элеазар отступил и спрятал лезвие.

Авнер вернул мешок вознице. Тот проверил завязку, потом посмотрел на Михаила.

— Кто заплатит за губу?

Возница сплюнул кровь и снова посмотрел на мешок.

Иуда подошёл последним. Осмотрел повозку, мешок, кровь.

— Два хлеба и вода, — предложил он вознице. — И они уберут камни у твоего двора, если ты местный.

— Я еду дальше.

— Тогда три хлеба.

Возница потребовал четыре. Иуда сошёлся на трёх и небольшой рыбе. Расплачиваться пришлось из общих денег, которые люди доверили ему на еду.

— Это из-за тебя, — сказал Михаил Элеазару.

— Нет. Из-за твоего отказа.

— Ты украл мешок.

— Чтобы люди могли идти.

— Куда?

Элеазар не ответил.

— Куда ты их вёл?

— Сначала нашли бы тех, кто знает.

— Ты даже этого не сделал до того, как начал отнимать еду.

Элеазар посмотрел на мужчин вокруг.

— Он будет говорить до вечера. Иоанн всё это время связан.

Люди снова заговорили. Мужчина, которого Шимон только что держал за руку, уже поднял с земли свой посох и встал рядом с Элеазаром. Ещё двое подтянулись к ним. До драки прошло меньше минуты, а они опять собирались идти.

Михаил открыл рот, чтобы снова сказать, что никого не держит. У дороги стояла Мария. Он встретился с ней глазами и промолчал.

Михаил поднялся на ступицу повозки. Дерево качнулось под ногой. Он ухватился за борт.

— Слушайте!

Разговоры стихли не сразу.

— Иоанн арестован. Мы не знаем, где он. Не знаем, сколько стражи и куда его повезли. Элеазар тоже не знает. Спросите у него место. Пусть назовёт.

Элеазар засмеялся.

— А ты куда поведёшь?

— Сегодня — никуда.

— Тогда сойди.

Несколько мужчин поддержали его. Нога на узкой ступице дрожала, пришлось сильнее держаться за борт.

— Кто хочет уйти с Элеазаром, может уйти. Но не под моим именем. Не ради моих слов. И не с едой, отнятой у путника.

— А если они скажут, что идут ради тебя? — спросил Элеазар.

Иуда поднял голову. Несколько человек тоже ждали ответа.

— Тогда я скажу иначе. Если вы считаете меня учителем, сегодня делаете, как я сказал. Никто не берёт оружие. Никто не трогает людей правителя. Никто не собирает толпу, пока мы не узнаем, что случилось.

Элеазар прищурился.

— А завтра?

— Завтра будет после того, как появятся факты.

— И кто решит?

Михаил посмотрел на Иуду, потом на Шимона, на Марию, на мужчин, которые пять минут назад дрались из-за чужого мешка.

— Я.

Люди молчали. Элеазар прищурился.

— Вот и появился учитель.

Он сплюнул в пыль и отошёл от дороги. Не ушёл совсем. Его люди тоже остались, но теперь стояли отдельно.

Михаил слез с колеса. Колено неприятно дрожало. Шимон протянул руку, помогая спрыгнуть последние полшага.

— Ты передумал, — сказал он.

— Насчёт чего?

— Что никак.

— Нет. Мы всё ещё не пойдём отбивать Иоанна палками.

Шимон нахмурился.

— Тогда что изменилось?

— Теперь я хотя бы знаю, куда вы собрались. Утром даже этого не знал.

— У меня есть голова.

— Я видел.

Шимон несколько секунд решал, оскорбили его или похвалили. Андрей улыбнулся первым.

Иуда вернулся к навесу и принёс кусок ткани для губы возницы. Потом позвал четверых: двоих отправил обратно по дороге искать свидетелей ареста, двоих — к реке. Ещё один человек должен был оставаться у навеса и принимать вести. Никаких посланий от имени Иешуа без его слов.

— Ты уже всё придумал? — спросил Михаил.

— Пока ты кричал с колеса.

— Почему раньше не сказал?

— Ты велел всем разойтись.

— А теперь?

— Теперь ты велел остаться.

Михаил посмотрел на него и промолчал.

Возница всё ещё стоял у повозки. Иуда уже отдал ему обещанную еду, однако тот не торопился уезжать. Протирал губу мокрой тканью и разглядывал Михаила.

— Они правда твои люди? — спросил он.

— Нет.

Возница показал подбородком на Элеазара.

— Он сказал, что твои.

— Он солгал.

— А тот, который вернул мешок?

— Тоже не мой.

— Удобно у тебя выходит. Когда грабят — не твои. Когда слушают — твои.

Иуда рядом перестал перебирать монеты. Возница показал на мешок, потом на мужчин Элеазара.

— Я отвечаю за то, что они сделали здесь, — сказал Михаил.

— Тогда трёх хлебов мало.

— Ты согласился на три.

— До того, как ты стал за всех отвечать.

Иуда отвернулся, скрывая улыбку.

Возница потребовал ещё медную монету. Михаил хотел отправить его к Элеазару, но тот уже отошёл к ограде. Пришлось заплатить. В общем мешке и без того оставалось мало.

— Как твоё имя? — спросил Михаил.

— Хизкия.

— Если кто-нибудь ещё остановит тебя моим именем, скажи об этом Иуде.

Хизкия посмотрел на Иуду.

— Этому поверю. У него лицо торговца.

— Я не торговец, — сказал Иуда.

— Потому и лицо сердитое.

Хизкия забрался на повозку, дёрнул повод. Осёл сделал два шага, и левое колесо повело в сторону. Возница выругался, спрыгнул и присел у ступицы.

— Кто толкал здесь?

Мужчины молчали.

Деревянный клин, удерживавший колесо на оси, вылез почти наполовину. Во время драки повозку качнуло, и ещё несколько сотен шагов она могла не пройти.

— Есть молоток? — спросил Михаил.

Хизкия посмотрел на него так, будто после монеты ожидал уже только неприятностей.

— Камень есть.

Михаил лёг возле колеса, очистил паз от набившейся пыли и попросил короткую щепу. Хизкия дал обломок старой дощечки. Михаил подрезал край ножом, подложил под клин и забил плоским камнем. Дерево вошло туго.

— До вечера хватит, — сказал он. — Потом вырежи новый.

— А если не хватит?

— Тогда вернёшься за ещё одной монетой.

Хизкия впервые усмехнулся. Проверил колесо обеими руками, потом оглянулся на Элеазара.

— Вот это тоже за него запишем?

— Это бесплатно.

— Тогда подозрительно.

Иуда подал Михаилу руку, помогая подняться. Ладони были в чёрной смазке и дорожной пыли. Пока Михаил вытирал их сухой травой, Хизкия затянул мешки и снова взял повод.

Он взобрался на повозку. Осёл тронулся не сразу. Когда колёса покатились, люди сами освободили дорогу.

Почти сразу пришёл новый слух. Старик из соседнего селения уверял, что видел отряд с пленником на дороге к Тивериаде. За ним явился мальчишка, слышавший от дяди, будто Иоанна уже увезли за море. Женщина у колодца говорила о трёх казнённых, хотя не могла назвать ни одного имени.

Через несколько минут рассказ о закрытой повозке уже звучал как рассказ о пленниках. Михаил остановил говорившего и спросил, видел ли тот её сам. Нет. Слышал от женщины у колодца.

Михаил велел приводить к Иуде любого, кто видел сам. Из двенадцати рассказчиков осталось двое; один видел всадников без пленников, другой — закрытую повозку, которая могла принадлежать сборщику налогов.

— Значит, мы ничего не знаем, — сказал Авнер.

— Знаем, что Иоанна взяли, — ответил Иуда. — Остальное пока чужие слова.

— Людям этого мало.

— Другого у нас нет.

Элеазар, услышав, засмеялся у ограды.

— Пока вы отделяете правду от слов, правитель отделит Иоанну голову.

Несколько мужчин повернулись к нему. Один поднялся с подстилки и спросил, когда выходить. Элеазар ещё не назвал ни места, ни дороги.

— Если ты знаешь, где он, назови место, — сказал Михаил.

— Я хотя бы готов искать.

— Ты начал с мешка.

Элеазар положил руку на пояс, где прятал нож.

— А ты начал с запретов.

— Потому что твой первый поступок сделал врагом человека, который просто вёз муку.

— Один разбитый рот против пророка в цепях.

— Сначала один. Потом ты ударишь того, кто не даст осла. Потом того, кто спросит, почему должен тебе верить. До стражи ты доберёшься с людьми, которые уже умеют только отнимать.

Элеазар слушал без улыбки.

— Правители тоже так говорят. Порядок. Терпение. Не тревожить дорогу.

— Правитель может послать людей с копьями. А у меня их нет. Поэтому я хотя бы не дам тебе грабить дорогу.

Никто не зашумел в поддержку. Мужчины разошлись небольшими группами и продолжили спор уже между собой. Элеазар остался у ограды.

Иуда отвёл его в сторону.

— Ты сказал, что отвечаешь за них.

— Уже жалею.

— Поздно. Хизкия запомнил.

— Монету он запомнил.

— Завтра он расскажет на рынке, что люди Иешуа остановили его повозку, а Иешуа заплатил. Кто-нибудь услышит только первую половину.

— Или вторую.

— Вторую услышат те, кому нужна твоя защита. Первую — те, кому нужен повод тебя схватить.

Михаил посмотрел на пустую дорогу. Хизкия уже уехал; попросить его никому не рассказывать было поздно.

Шимон вызвался идти к реке. Андрей — с ним. Михаил согласился только после того, как оба оставили посохи и обещали не собирать людей по дороге. Шимон расставался со своим так, словно отдавал часть руки.

— Если увидишь стражу, не подходи, — сказал Михаил.

— Я умею ходить по берегу незаметно.

— Почему?

— Иначе рыба услышит.

— Стражники не рыба.

— Обычно шумнее.

Они ушли до полудня.

До вечера ничего не происходило. Кто-то точил нож, несмотря на запрет. Кто-то складывал хлеб в дорожный мешок. Элеазар разговаривал с мужчинами у ограды. Михаил дважды проходил мимо и слышал обрывки: «ночью», «южная дорога», «если ждать».

Мария принесла ему чашу воды.

— Ты сказал «я решу».

— Слышал.

— И что теперь?

— Ждать.

— Это решение?

— Иногда.

Она села рядом.

— Ты всегда хотел, чтобы отец позволял тебе самому выбирать работу. Когда позволил, ты два дня ходил мрачнее тучи.

— Почему?

— Потому что нельзя было обвинить его, если испортишь.

Михаил выпил воду.

— Ты решила рассказывать мне всю его жизнь по одной неприятной истории?

— Пока помогает.

К вечеру вернулся первый посланный. Он нашёл женщину, видевшую, как людей Иоанна связали. Она подтвердила: пришли вооружённые люди правителя, но никто не знает, куда повезли пленников после первой остановки. Иоанн не сопротивлялся. Один из его последователей ударил стражника камнем и был избит.

— Иоанн что сказал? — спросил Михаил.

— Велел не идти за ними.

Новость прошла по толпе медленно. Те, кто утром требовал похода, теперь спорили, имел ли Иоанн в виду только ту ночь. Элеазар заявил, что пленник не мог приказывать свободным людям. Шимона ещё не было, и Михаил с удивлением ждал именно его реакции.

Он вернулся после заката вместе с Андреем. Оба устали, ноги были в грязи. Они нашли двоих людей с реки и услышали то же самое: Иоанн запретил сопротивление. Куда его увезли, никто не знал точно.

Шимон подошёл к Михаилу.

— Он сказал не идти следом.

— Знаю.

— Утром я бы не послушал.

— А сейчас?

Шимон посмотрел на оставленный у стены посох.

— Сейчас это его слова, не твои.

— Мне достаточно.

— Не радуйся. Если его убьют, я снова спрошу, что мы делаем.

— Спроси.

Шимон поднял посох, но не ушёл к Элеазару. Сел рядом с братом у ограды.

Иуда принёс Михаилу собранные вести: кто что видел, от кого услышал, куда послать следующего человека. Михаил выслушал до конца.

— Утром люди потребуют ответа, — сказал Иуда.

— На какой вопрос?

— Что им делать дальше.

— Пусть возвращаются домой.

Иуда посмотрел на него.

— Только не начинай снова.

Михаил оглянулся. Мария сидела возле Тамар. Шимон спорил с Андреем вполголоса. Элеазар оставался у дальней ограды со своими людьми. Авнер разносил воду тем, кто утром едва не ушёл грабить дорогу ради пророка.

Утром он требовал, чтобы все разошлись. Теперь часть людей уже ждала его решения.

— Завтра, — сказал Михаил.

— Это я уже слышал.

— Завтра отвечу.

Иуда кивнул. Двое мужчин возле него переглянулись; один повторил соседу: «Завтра».

Глава 13. Царство

Утром люди сели перед навесом и стали ждать ответа.

Михаил надеялся, что за ночь часть из них уйдёт. Ушли четверо. Пришли одиннадцать: двое слышали об аресте Иоанна, остальные — о человеке, который остановил вооружённую толпу одним словом. Во второй версии людей было уже пятьдесят, в третьей Элеазар сам положил нож к ногам Иешуа и попросил прощения.

Элеазар стоял у ограды и слушал собственную выдуманную покорность с мрачным интересом.

— Скажи им, что было, — предложил Михаил.

— Зачем? Эта история тебе полезнее.

— Тебя в ней сделали трусом.

— Пока нож у меня, мужчины увидят другое.

Он похлопал по поясу. Шимон, сидевший неподалёку, заметил движение и придвинул к себе посох. Вчера он оставил его по приказу Михаила. Сегодня уже не спрашивал разрешения взять обратно.

Иуда подошёл с глиняной миской.

— Осталось зерно на одну похлёбку. Хлеба меньше двадцати. Если дать каждому поровну, никто не наестся.

— Сколько людей?

— Сто восемь. Может, сто девять. Один мальчик считает себя дважды, когда подходит за едой.

— Умный.

— Голодный.

Михаил оглядел сидящих. В первом ряду устроились те, кто хотел слышать. За ними стояли те, кому не хватило места. У колодца женщины держали детей. Ближе к дороге собрались мужчины Элеазара. Шимон и Андрей сидели между группами, пока ещё не принадлежа ни одной.

— Ты обещал ответить, — напомнил Иуда.

— Помню.

— Хорошо. Они тоже.

Михаил вышел вперёд. Люди замолчали быстрее, чем вчера. Это напугало его сильнее шума.

— Иоанн остаётся под стражей, — сказал он. — Мы не знаем, где именно. Он запретил своим людям сопротивляться. Поэтому никто не идёт освобождать его силой.

— А что делать? — спросил Шимон.

Вопрос подхватили со всех сторон.

Одни требовали послать людей к правителю. Другие хотели уйти в пустыню и ждать знака. Мужчина с седой бородой спросил, надо ли продолжать платить сборщикам. Женщина у колодца попросила сказать, где ей взять муку до новой работы. Кто-то крикнул, что Бог скоро уничтожит нечестивых. Ему ответили, что нечестивые пока уничтожают честных и делают это гораздо быстрее.

Михаил поднял руки, но тише не стало.

Он вспомнил собрания, где десять отделов требовали одного решения, каждый — по своей проблеме, а он рисовал на доске стрелки и называл это управлением. Здесь не было доски. Люди не получали плату за терпение. Ошибку нельзя было исправить новой встречей через неделю.

— Кто из вас сегодня не ел? — спросил он.

Сначала никто не ответил. Голод признавали неохотно, как долг. Потом поднялась одна рука, за ней другая. Женщины поднимали чаще мужчин. Несколько детей посмотрели на матерей, прежде чем решиться.

Иуда считал губами.

— Тридцать семь.

— Кто принёс еду?

Рук оказалось меньше.

— Сложите всё у навеса.

Мужчина в чистой накидке поднялся.

— Я принёс для своих.

Рядом с ним сидели двое сыновей и пожилой слуга. У всех были дорожные мешки.

— Тогда корми своих, — сказал Михаил.

— А остальные?

— Ты спросил про своё.

Мужчина не ожидал согласия и растерялся.

— Если отдам, завтра у моих не будет.

— Возможно.

— Тогда почему я должен?

— Не должен.

Люди зашептались. Кто-то усмехнулся: новый учитель разрешил богатому оставить хлеб. Михаил подождал.

— Но когда завтра у твоих не будет, ты сядешь среди тех, кому сегодня отказал. И просить будешь у них.

Мужчина посмотрел на сыновей. Старший отвёл глаза. Младший достал из мешка лепёшку и понёс к навесу. Отец остановил его, забрал мешок целиком и поставил рядом с Иудой.

— Моё имя Иоазар, — сказал он. — Чтобы завтра ты знал, у кого просить.

— Иуда запомнит.

— Уже, — отозвался тот.

Люди начали приносить еду. Немного муки, финики, сушёную рыбу, кислые лепёшки, горсть соли. Одна женщина отдала половину луковицы и долго объясняла, что вторую оставляет больному мужу. Иуда принял половину так серьёзно, словно ему доверили серебро.

— Сначала дети, — сказал Михаил. — Потом больные и те, кто ухаживает за ними. Остальные после.

— Почему они? — спросил мужчина возле Элеазара. — Я принёс две рыбы.

— Можешь забрать.

— Я не сказал, что заберу.

— Тогда встань в очередь.

— За теми, кто ничего не дал?

Михаил увидел, как несколько женщин опустили головы. Он мог произнести что-нибудь о милосердии, но человек считал рыбу, а не добродетели.

— Как тебя зовут?

— Малах.

— Чем занимаешься?

— Каменщик.

— Если сломаешь ногу, сколько камней принесёшь?

— Ни одного.

— Значит, есть дни, когда твой труд весит меньше чужой рыбы.

— Я не сломал ногу.

— Поэтому сегодня твоя очередь позже.

Малах не согласился, но отошёл. Иуда поставил Авнера у еды, Иорама — возле очереди. Михаил заметил это и хотел спросить, почему распоряжается Иуда, если ответственность взял он. Потом решил не мешать человеку, который умел превращать слова в порядок.

Пока разжигали огонь, из дома вышел Ханан.

— Девочке лучше, — сказал он матери Тамар. — Если жар не вернётся до вечера, сможете идти. Но медленно.

Женщина заплакала. Люди рядом обернулись к Михаилу. Он сразу почувствовал, как чужое выздоровление направляют в его сторону.

— Благодари Ханана, — сказал он.

— Я благодарю всех.

Она обняла его раньше, чем он успел отступить. Толпа увидела только объятие. Ханан устало усмехнулся и ушёл проверять другого больного.

— Ты мог принять благодарность, — сказала Мария.

— Не за чужую работу.

— Иногда люди благодарят за то, что ты остался.

— Я привёл её обратно. Всё остальное сделал он.

— Тогда научись слышать не только то, чего боишься.

Мария пошла помогать у котла. Михаил проводил её взглядом. За два дня она успела занять в толпе место, которого он сам не мог найти: люди не ждали от неё решений, но уступали дорогу, когда она несла воду.

Похлёбка ещё не закипела, когда раздался крик.

Малах держал за ворот мальчика лет десяти. У ног валялась сушёная рыба. Ребёнок извивался, пытаясь освободиться, и закрывал лицо руками. Малах ударил его по затылку.

— Украл у навеса!

Авнер подбежал первым.

— Отпусти его.

— Чтобы снова полез?

— Я сказал, отпусти.

— Ты здесь кто?

Малах замахнулся ещё раз. Михаил перехватил его запястье. Каменщик был тяжелее и сильнее; рука Михаила остановила удар только потому, что Малах не ожидал вмешательства.

— Хватит.

— Он вор.

— Вижу рыбу.

— Моё приношение. Я дал, а он крадёт, пока ты рассказываешь про очередь.

Мальчик перестал вырываться и смотрел в землю. На его шее проступила красная полоса от ворота.

— Как зовут? — спросил Михаил.

— Леви.

— Зачем взял?

Мальчик молчал.

— Ему уже ответили руками, — сказал Элеазар, подходя ближе. — Теперь он знает.

— От твоего ответа рыба не вернулась.

— Зато другие не возьмут.

Михаил поднял рыбу и протянул Малаху.

— Вернулась.

— А кража осталась.

— Что ты хочешь?

Каменщик посмотрел на мальчика. Потом заметил людей, собравшихся вокруг, и поднял голос.

— Пусть получит по рукам перед всеми.

Леви спрятал ладони за спину.

— Нет, — сказал Михаил.

— Тогда твой порядок только для тех, кто берёт чужое.

Это услышали все. Малах ткнул пальцем в рыбу, потом в свой пустой мешок. Позади него женщина, утром отдавшая половину луковицы, уже смотрела не на мальчика, а на Иуду возле общей еды. Михаил заметил этот взгляд.

— Леви, у тебя есть семья?

Мальчик кивнул в сторону дороги. Там стояла худенькая девочка с распущенными волосами. Она заметила взгляды и отступила.

— Сестра. Мать работает у виноградника.

— Ты ел вчера?

— Да.

— Что?

— Хлеб.

— Где взял?

Леви снова замолчал. Ответ стал понятен.

Иуда присел перед ним.

— Сколько раз подходил к еде сегодня?

— Ни разу.

— Я тебя видел дважды.

— Я стоял за сестру.

— А рыба?

— Маме.

Малах шумно выдохнул.

— У каждого вора есть мать.

— И у каждого каменщика, — сказала Мария.

Люди засмеялись. Малах покраснел, но руку больше не поднял.

Михаил отдал рыбу Иуде.

— Верни в общий мешок. Леви и его сестра едят с детьми. Для матери отнесут после того, как получат больные.

— А за кражу? — спросил Малах.

— Он будет носить тебе воду до вечера.

— Мне не нужна вода.

— Ты каменщик. Найди работу.

Малах указал на осыпавшуюся стену возле колодца.

— Там надо перекладывать основание. Одному полдня.

— Значит, не одному.

Леви посмотрел на камни, потом на Михаила.

— Я не умею.

— Будешь носить воду и мелкий камень. Украдёшь ещё раз — будешь носить два дня.

— Куда? Вы завтра уйдёте.

Вопрос был задан тихо, но Михаил не ответил. Он и сам не знал, уйдут ли они завтра и куда.

Малах забрал мальчика с собой. Уже через несколько шагов показал, как поднимать камень, не прижимая пальцы к земле. Делал это сердито, но показывал.

— Вот твоё царство? — спросил Элеазар.

Михаил повернулся.

— О чём ты?

— Иоанн говорил, что царство близко. Люди пришли к тебе после него. Ты делишь хлеб, судишь вора, приказываешь мужчинам. Как ещё это назвать?

Слово прошло по толпе быстрее слуха об аресте.

Царство.

Для одних оно означало, что Бог наконец вмешается. Для других — что исчезнут долги и сборщики. Мужчины Элеазара услышали в нём власть, которую можно отнять. Женщины возле котла — обещание, что детей накормят первыми. Каждый получил своё, хотя Михаил ещё ничего не сказал.

Он знал это слово из Евангелий. Оно казалось безопасным на странице и смертельно опасным здесь. Римлянам было безразлично, внутреннее оно или небесное. Достаточно свидетеля, который сообщит: человек из Назарета собирает людей и говорит о царстве.

— Я не царь, — сказал Михаил.

— Цари редко начинают с признания, — ответил Элеазар.

— И царства у меня нет.

Седой мужчина из первого ряда поднялся.

— Тогда что ты предлагаешь? Только очередь за похлёбкой?

— Сегодня некоторым нужна именно она.

— А завтра?

Михаил потёр ладонью шею. С утра он уже несколько раз отсылал людей к завтрашнему дню. Но женщина у котла сейчас считала оставшиеся лепёшки. Леви тащил воду к стене. У седого мужчины, задавшего вопрос, на поясе висел пустой кошель. Никому из них завтрашний ответ не заменял сегодняшнюю еду.

— Завтра тот, у кого есть хлеб, снова решит, делиться или нет, — сказал он. — Тот, кого ударили, решит, бить ли в ответ. Тот, кому приказали отнять, решит, выполнять ли приказ. Я не могу сделать это за вас.

— Тогда зачем ты? — спросил кто-то.

Михаил посмотрел на Леви, который уже тащил к стене ведро, расплёскивая половину на ноги. На Малаха, ворчавшего, но поправлявшего ему хват. На Иоазара, чью еду сейчас раздавали чужим детям. На Шимона с посохом, который вчера хотел идти против вооружённой стражи, а сегодня терпеливо ждал слов.

— Чтобы вы не решали поодиночке.

Тишина продержалась недолго.

— Общиной? — спросил Авнер.

— Пока мы вместе.

— А когда разойдёмся?

— Попробуйте делать то же без меня.

Иуда тихо сказал:

— Тогда тебе быстро докажут, что без тебя не получается.

Михаил услышал, но ответить не успел. Со стороны домов пришёл староста селения. Его сопровождали трое мужчин с палками. Старосту звали Азария; накануне он разрешил поставить навес и брать воду, пока больных было немного. Теперь возле колодца сидело больше сотни человек, а на дороге едва не зарезали путника.

— К вечеру вы должны уйти, — сказал Азария.

Толпа отреагировала гулом.

— Мы заплатили за воду, — сказал Иуда.

— За воду. Не за рынок, суд и мятеж.

— Мятежа нет, — ответил Михаил.

Азария посмотрел на Элеазара и его людей.

— Вчера был нож. Сегодня говорят о царстве. Завтра придут люди тетрарха и не станут разбираться, чьи слова кому принадлежат.

Он был прав. Михаил хотел сказать людям собираться, но возле стены раздался треск.

Малах успел крикнуть. Нижний камень вывернулся из старой кладки, край осыпался. Леви стоял в углублении с ведром и не видел, что верхний ряд пошёл вниз.

Шимон бросился раньше остальных. Отшвырнул мальчика в сторону и принял плечом деревянную подпорку. Камни посыпались вокруг ног. Андрей подхватил брус с другого конца. Малах лёг на землю и выдернул Леви за руку из-под осыпи.

— Держи! — закричал он Шимону.

— Держу!

— Не тебя! Брус!

Шимон выругался. Подошли ещё четверо. Вместе подняли подпорку и завели её глубже. Михаил вытянул мальчика за плечи. У Леви была содрана кожа на колене, больше он не пострадал.

Колодезная стенка осела, открыв тёмную влажную землю. Вода внизу помутнела от мусора.

Азария побледнел.

— Я велел её не трогать.

— Она бы упала, когда пришли женщины с кувшинами, — сказал Малах, тяжело дыша. — Основание сгнило.

— Из-за вас теперь нет колодца.

— Вода есть. До неё просто сначала надо добраться.

Староста посмотрел на разрушенную кладку. За его спиной уже собирались жители селения. Для них толпа не была общиной. Она была сотней чужих ртов, сломанной стеной и возможной стражей.

— Мы восстановим, — сказал Михаил.

Иуда повернулся к нему.

— До вечера?

— Сколько нужно?

Малах осмотрел яму.

— Если найдём брус, известь и десять рук — до темноты укреплю. Кладку закончим утром.

— Мы должны уйти к вечеру, — напомнил Азария.

— Оставим сломанный колодец — скажешь, что мы разрушители. Останемся чинить — скажешь, что ослушались. Выбери, на что будешь жаловаться.

Староста впервые посмотрел на Михаила не как на помеху.

— Почините. На рассвете уйдёте.

Работа началась без речи.

Малах выбирал камни и ругался на каждого, кто подавал неправильный. Шимон с Андреем держали подпорку. Иорам нашёл у плотника старый брус и договорился отдать за него две корзины после следующего улова, хотя рыбы у него не было. Авнер с детьми вычерпывал грязную воду. Женщины носили чистую из другого двора, и Мария следила, чтобы за ней не бегали больные.

Иуда записывал долги в памяти.

— Две корзины рыбы, — повторил он Иораму. — Чьей?

— Поймаю.

— Когда?

— Когда дойдём до озера.

— Значит, мы идём к озеру?

Иорам посмотрел на Михаила.

— Теперь, похоже, да.

Элеазар и его люди сначала не работали. Стояли в тени и наблюдали, как остальные таскают камень. Потом местный мальчишка назвал их праздными. Один из мужчин ударил его по уху. Азария схватился за палку, жители загудели.

Элеазар сам остановил своего человека.

— Мы поможем.

— Без ножей, — сказал Михаил.

— Камень боится железа?

— Люди рядом с тобой — да.

Элеазар снял нож и положил возле ограды. Его примеру последовали трое. Остальные оружия не показали, но пришли к стене. Через несколько минут один уже держал брус вместе с Авнером, другой таскал камень и ругался на пыль.

Через час руки болели у всех. Через два Малах уже расставлял рядом последователей Иоанна, людей Элеазара и жителей селения, если требовалось поднять тяжёлый камень. Они спорили о толщине раствора, передавали друг другу воду и ругались, когда кто-нибудь ставил ногу не туда.

— Теперь понимаю, — сказал Авнер, сидя возле ведра.

Михаил насторожился.

— Что?

— То, о чём спрашивали. Если сильный держит брус, слабый носит щебень, а воду сначала дают тому, кто не может дойти сам. Разве Иоанн не это называл близким царством?

— Иоанн говорил о Боге.

— А ты?

Михаил посмотрел на грязные ладони. Он всё ещё оставался атеистом. Никакого невидимого правителя над колодцем не чувствовал. Были усталые люди, плохая кладка и редкая возможность сделать так, чтобы завтра вода никого не убила.

— Я говорю о нас.

Авнер задумался.

— Люди решат, что это одно и то же.

— Уже решили.

К вечеру стена стояла. Не красивая и не законченная, но основание укрепили, брус удерживал край, воду очистили настолько, что Малах позволил набрать первый кувшин. Азария попробовал сам, сплюнул, подождал и попробовал снова.

— Утром закончите верх, — сказал он. — Потом уходите.

Иуда протянул ему чашу похлёбки, оставленную с полудня.

— Это взятка? — спросил староста.

— Холодная похлёбка.

— Тогда хуже.

Но чашу взял.

После работы люди снова собрались у навеса. Теперь сидели прямо на земле, слишком уставшие для прежнего торжественного ожидания. Леви принёс Малаху воду. Тот выпил, вернул кувшин и сказал:

— Завтра придёшь закончить.

— Я уйду с ними.

— Ты у него спросил?

Мальчик посмотрел на Михаила.

— Можно?

— Где мать?

— Вернётся ночью.

— Сначала спросишь её.

— Она разрешит.

— Тогда всё равно спросишь.

Леви нахмурился, будто ему поставили самое трудное условие за день.

Шимон сел рядом с Михаилом. Плечо после подпорки распухло; Андрей прикладывал к нему мокрую ткань, а брат постоянно её сбрасывал.

— Если это царство, — сказал Шимон, — в нём слишком много грязи.

— В остальных тоже.

— Элеазар говорит, ты боишься назвать врага.

— Он уже назвал. Любого, у кого есть нужный ему мешок.

— Не все с оружием грабители.

— Знаю.

— И не всякий, кто отказывается мстить, добрый. Иногда он просто слабый.

Михаил посмотрел на его плечо.

— Ты сегодня не ударил Малаха, когда он ругал тебя за брус.

— Хотел.

— Почему не ударил?

— Он лучше знал кладку.

— Значит, удержаться можно не только от слабости.

Шимон усмехнулся.

— Ты умеешь брать мелочь и делать из неё правило.

— Иуда говорит, правила дешевле ошибок.

— Иуда много говорит.

— Это правда, — сказал подошедший Иуда. — Но завтра нам нужна дорога. Здесь нас больше не оставят. У реки опасно. На юге будут искать людей Иоанна.

— К озеру, — сказал Иорам. — Там можно работать. И есть лодки.

Шимон покачал головой.

— Лодки есть у тех, кто их не отдаст.

— У тебя есть.

— У моей семьи. И долги на неё тоже семейные.

— Значит, познакомишь нас с семьёй.

— После этого она перестанет быть моей.

Андрей впервые за вечер рассмеялся.

Решение приняли без голосования. На рассвете закончить колодец, потом идти к озеру. Больных отправить раньше, чтобы не попали под дневной жар. Еду распределить на дорогу. Тех, кто хочет остаться, никто не удерживает. Тех, кто идёт, предупредить: никакого оружия и никаких сборов от имени Иешуа.

— Вот и законы появились, — сказал Элеазар из темноты.

Он подошёл за ножом, оставленным у ограды.

— Не законы, — ответил Михаил.

— Как назовёшь?

— Условия.

— У царства всегда есть условия. И враги.

— Если твоё царство начинается с врагов, ими станут все, кто не успел согласиться.

Элеазар застегнул пояс.

— А если твоё начинается с общей миски, её заберёт первый солдат.

— Тогда увидим, кто встанет между солдатом и миской.

— Без ножа?

— Сначала без него.

— А потом?

Михаил не ответил. Он не хотел давать обещание, которое однажды придётся нарушить или оплатить чужой жизнью.

Элеазар ушёл к своим. Иуда проводил его взглядом.

— Он пойдёт с нами.

— Я не звал.

— Поэтому и пойдёт.

Ночью Михаил слышал, как люди пересказывают его слова. В одном рассказе он велел отдать всё имущество. В другом обещал, что в новом царстве не будет налогов. Кто-то уверял, будто Иоанн перед арестом назначил Иешуа своим наследником. Малах объяснял соседу, что в царстве каждый вор обязан стать учеником каменщика. Леви слушал и не спорил.

Мария легла рядом с матерью Тамар. Шимон храпел у ограды, Андрей во сне поправлял ткань на его плече. Иуда ещё долго обходил навес, проверяя мешки. Элеазар не спал.

Возле ограды двое мужчин ещё спорили, что именно Михаил назвал царством. Один говорил про общий хлеб. Второй — про власть без сборщиков. Михаил приподнялся, собираясь вмешаться, но услышал, как первый спросил второго, где тогда брать муку. Спор сразу стал тише.

У колодца Леви таскал воду для Малаха и зевал на ходу.

За дальними домами темнела дорога к озеру. Утром они должны были выйти на неё вместе.

Глава 14. Ночь на воде

Колодец закончили после восхода.

Малах уложил последний камень, провёл пальцем по раствору и не позволил никому набирать воду, пока сам трижды не проверил кладку. Азария стоял рядом с таким видом, будто починил всё собственными руками. Когда женщины принесли кувшины, он первым отодвинул детей от края.

Леви пришёл с матерью. Она оказалась моложе, чем представлял Михаил, и усталость делала её старше Марии. Выслушав рассказ о рыбе и работе, женщина молча отвесила сыну подзатыльник, потом проверила содранное колено.

— Он хотел идти с вами, — сказал Малах.

— Не пойдёт.

Леви открыл рот.

— Молчи. Дома есть кому голодать.

Она поблагодарила Малаха за то, что не сломал мальчику руки, Михаила — за еду, а Иуду попросила больше ничего детям не давать без её ведома. Иуда согласился так серьёзно, что Леви посмотрел на него как на предателя.

Перед уходом мальчик принёс Малаху последний кувшин. Каменщик выпил и велел ему прийти завтра: возле колодца оставалось убрать старый камень. Леви кивнул. За Михаилом он больше не просился.

От селения вышло около восьмидесяти человек. Остальные разошлись раньше или остались ждать новостей об Иоанне. Элеазар шёл со своими отдельно, не нарушая запрета лишь формально: ножи были спрятаны под одеждой, а не оставлены. Михаил видел это, но обыскивать взрослых мужчин на дороге не собирался.

Тамар ехала на осле, которого нашёл Иуда. Жар не вернулся, однако Ханан велел не считать болезнь законченной. Мать девочки держалась рядом. Мария шла с другой стороны и поправляла ребёнку ткань на голове, когда солнце пробивалось между редкими облаками.

— Ты идёшь до Назарета? — спросил Михаил.

— А ты?

— Мы направляемся к озеру.

— Тогда странный вопрос.

Он хотел объяснить, что дорога становится опаснее. После ареста Иоанна мать Иешуа рядом с толпой была не защитой, а удобным способом надавить. Мария выслушала бы и всё равно решила сама.

— Возвращаться будешь не одна, — сказал он.

— Уже распоряжаешься матерью?

— Пытаюсь.

— Плохо получается.

Шимон, шедший впереди, обернулся на их голоса. Его плечо распухло сильнее, рука двигалась скованно. Андрей нёс оба посоха, хотя брат несколько раз пытался забрать свой.

До озера дошли во второй половине дня. Сначала вода показалась между холмами узкой синей полосой, потом дорога пошла вниз и открыла берег. После пыли и камня простор выглядел почти ненастоящим. Ветер доносил запах мокрых сетей, рыбы, дыма и тины. У воды темнели лодки, вытащенные носами на гальку. Мужчины разбирали улов под навесами, женщины промывали корзины.

Люди ускорили шаг. Михаил сразу понял, что это ошибка.

С берега толпа казалась больше, чем на дороге. Рыбаки перестали работать. Кто-то потянул лодку выше. Хозяин навеса закрыл корзины тканью. Дети побежали к домам, разнося новость раньше путников.

— Останови их, — сказал Михаил Иуде.

— Ты отвечаешь.

— А ты умеешь кричать громче.

Иуда поднял руку и велел всем сесть у дороги. Послушались не сразу, но люди устали. Вниз пошли только ближайшие: Михаил, Иуда, Авнер, Иорам, Мария и братья.

Шимона узнали у первой лодки. Пожилой рыбак бросил верёвку и подошёл, хромая на правую ногу. Андрей обнял его. Шимон попытался сделать то же одной рукой и получил ладонью по затылку.

— Где вы были?

— У реки, потом на дороге.

— Я вижу дорогу на твоей одежде. Где рыба?

— Её нет.

— Тогда зачем вернулся?

Старика звали Иона. Он был отцом братьев и владельцем половины лодки, которая лежала у воды. Вторая половина, как выяснилось за несколько сердитых реплик, принадлежала человеку по имени Зеведей, потому что без его денег прошлой зимой не купили бы парус и новую верёвку.

Иона посмотрел на сидящую у дороги толпу.

— Это всё едоки?

— Не все, — сказал Шимон.

— Вижу. Некоторые ещё и советчики.

Он перевёл взгляд на Михаила.

— Ты Иешуа?

— Да.

— Тогда уведи их от сетей.

Михаил кивнул.

Шимон явно ожидал другого ответа.

— Отец, им негде ночевать.

— На берегу много земли.

— Ночью будет ветер.

Иона посмотрел на воду. Она оставалась спокойной, только мелкая рябь темнела дальше от берега.

— Если успеют поставить укрытия, не унесёт.

— У нас дети и больные.

— Тогда не надо было приводить их к воде перед ночью.

Шимон вспыхнул, но Михаил остановил спор. Старик не обязан был радоваться восьмидесяти незнакомцам. Его семья жила уловом, а толпа уже однажды превратила чужой мешок в общее дело.

— Мы ничего не возьмём без платы, — сказал Михаил.

Иона указал на Иуду.

— Этот уже спросил, сколько стоит рыба.

— И сколько? — спросил Михаил.

— Больше, чем у вас есть.

Иуда не возразил. Денег после дороги и расчёта с Хизкией осталось мало.

Договорились работой. Люди помогут вытащить две лодки, очистить берег от испорченной сети и перенести корзины под каменный навес. За это рыбаки дадут мелкую рыбу, которую не повезут на продажу, и позволят детям с больными переночевать в пустом хранилище за домами.

— Остальные на берегу, — сказал Иона.

— Согласны.

— Ты за всех отвечаешь?

Михаил посмотрел на Шимона.

— Теперь да.

Иона хмыкнул.

Работа началась сразу. Малах расставил людей у тяжёлой лодки и к вечеру командовал рыбаками так, словно всю жизнь строил берег. Авнер с детьми собирал обрывки верёвки. Иорам проверял сети, находя порезы быстрее хозяев. Мария отвела Тамар в хранилище и вернулась помогать чистить рыбу.

Михаил таскал корзины. После колодца болела поясница, ладони саднило от соли. Усталость была полезной: рядом никто не требовал объяснить царство. Люди ругались из-за веса, просили подать верёвку и освобождали проход. Несколько часов движение существовало как рабочая артель, а не как будущая религия.

Ближе к закату на берег пришёл Зеведей. Он оказался крепким мужчиной с проседью в бороде и двумя взрослыми сыновьями. Увидев чужих возле лодки, потребовал объяснений. Иона сказал, что взял плату руками. Зеведей проверил каждую корзину и решил, что руками заплатили мало.

— Парус завтра идёт на север, — сказал он. — Если лодка останется здесь, потеряем день.

— Она останется, — ответил Иона. — Ночью ветер.

— Ты боишься ветра, когда тебе удобно.

Они спорили не о погоде. Зеведей вложил деньги и хотел использовать лодку для перевозки солёной рыбы. Иона считал, что сначала надо выйти на утренний лов. Шимон вмешался, и спор получил третью сторону.

— Я отведу её в северную бухту сейчас, — сказал он.

Андрей посмотрел на небо.

— Поздно.

— До темноты дойдём.

— Плечом грести будешь?

— Есть другая рука.

Иона запретил. Зеведей заявил, что половина лодки принадлежит ему и его сыновья пойдут. Пока мужчины выясняли, чьё слово тяжелее, Михаил заметил, как рябь на воде стала гуще. Ветер с берега стих, но дальняя поверхность темнела полосами.

— Оставьте лодку, — сказал он.

Зеведей повернулся.

— Ты рыбак?

— Нет.

— Тогда не оставлю.

Михаил посмотрел на Иону.

Старик выругался себе под нос.

— Ветер может пройти севернее. А может лечь на воду. Если идут, пусть держатся берега.

Решили быстро, потому что каждый хотел закончить спор поступком. В лодку сели сыновья Зеведея, Андрей и Иорам. Шимон полез следом. Отец схватил его за больное плечо; Шимон побелел и едва не ударил в ответ.

— Останешься, — сказал Иона.

— Это моя лодка.

— Половина. И сегодня не твоя рука.

Шимон всё равно сел. Парус не поднимали, пошли на вёслах вдоль берега. Зеведей остался следить за товаром, Иона — ругаться на обоих сыновей сразу.

Михаил смотрел, пока лодка не превратилась в тёмное пятно.

— Они знают воду, — сказал Иуда.

— Поэтому спорили о ветре?

— Знающие чаще спорят. Незнающий уже бы поплыл.

Первые порывы пришли после темноты. В хранилище хлопнула плохо закреплённая циновка. На берегу перевернуло пустую корзину. Рыбаки начали вытаскивать выше лёгкие лодки и прижимать сети камнями.

Иона стоял у воды.

— Должны были вернуться, — сказал Михаил.

— Они не возвращаются. Они ведут лодку на север.

— Тогда почему ты здесь?

Старик не ответил.

Ветер усилился сразу, без дождя. Он шёл с холмов неровными ударами, разглаживал воду в одном месте и взбивал белую пену в другом. Костры погасли. Люди у берега закричали, удерживая навес. Мария вывела детей из хранилища подальше от крыши, которая начала скрипеть.

С воды донёсся звук. То ли крик, то ли треск дерева.

Иона всмотрелся в темноту.

— Они у каменной гряды.

Михаил ничего не видел.

— Где?

Старик указал левее. От берега в воду уходила низкая полоса камней. Днём Михаил принял её за остаток пристани. Теперь волны перекатывались через верх, и гряда появлялась лишь тогда, когда пена очерчивала край.

— Там рыбу загоняют, — сказал Иона. — Если ветер прижал их, днище разорвёт.

Он крикнул рыбакам готовить малую лодку. Двое отказались: такую перевернёт раньше, чем оттолкнут. Зеведей требовал дать ему весло. Иона толкнул его в грудь и велел принести верёвку.

Михаил побежал за ним.

Каменная гряда начиналась у мелководья. Первые шаги вода доходила до щиколоток. Дальше камни уходили ниже. Ветер бил сбоку, одежда липла к ногам. Иона шёл впереди с мотком на плече и длинным шестом, проверяя опору.

— Назад! — крикнул он.

— Ты сам идёшь.

— Я знаю, где провал.

— Тогда показывай.

Старик ругнулся и сунул ему конец верёвки.

С берега кричали, но слова разносило. Михаил видел только огни: один у хранилища, второй в руках Зеведея. Впереди иногда возникал слабый свет лодочного светильника. Он появлялся выше, потом пропадал за волной.

На середине гряды вода дошла до бёдер. Камни были скользкими, между ними проваливалась нога. Михаил двигался боком, упираясь шестом. Один раз ступня ушла в щель, и верёвка натянулась. Иона удержал его, не оборачиваясь.

— Я говорил.

— Потом порадуешься.

Гряду накрыло. Михаил потерял шест, присел от удара воды и ударился коленом. Когда поднялся, Иона лежал на камнях. Моток разматывался в воду.

Михаил схватил старика за одежду и потащил выше. Иона откашлялся, попытался встать, но нога не держала.

— Возвращайся, — сказал он. — Дальше разрыв.

— Где лодка?

Иона показал в темноту.

Теперь Михаил увидел её. Лодку несло боком вдоль гряды. Двое гребли с одной стороны, пытаясь развернуть нос. Другие вычерпывали воду. Светильника уже не было.

— Шимон! — закричал Михаил.

Ответа он не услышал.

До конца камней оставалось шагов двадцать. Потом вода. Насколько глубоко — неизвестно. Михаил закрепил верёвку вокруг выступа и сунул свободный конец Ионе.

— Держи.

— Не дойдёшь.

— Если вернусь, они тоже не дойдут.

Он пошёл дальше.

Вода то опускалась до колен, то ударяла в живот. Михаил не видел камней, только искал их ступнёй. Несколько раз казалось, что опора закончилась, но подошва снова находила край. Лодку вынесло ближе. На ней заметили фигуру и закричали.

— Стойте у борта! — крикнул Михаил.

Ветер унёс половину слов.

Шимон поднялся. Его силуэт качнулся над лодкой.

— Иешуа?

— Сядь!

Шимон перелез через скамью. Андрей схватил его за пояс, но тот вырвался. Лодка ударилась о скрытый камень, накренилась. Шимон шагнул за борт.

Он сразу исчез по грудь.

Михаил бросился к нему, перестал искать опору и провалился. Вода закрыла голову. Он вынырнул рядом с бортом, поймал Шимона за ворот. Тот бил руками, пытаясь встать там, где дна уже не было.

— Не дёргайся!

— Ты стоял!

— Держись за лодку!

Андрей лёг на борт и ухватил брата. Иорам помог втащить его. Михаил пытался подняться следом, но лодку снова отнесло. Пальцы сорвались с мокрого дерева.

Верёвка плавала рядом. Он поймал её, обмотал вокруг предплечья и крикнул Иораму взять конец. Тот понял. Мужчины протянули верёвку через нос и начали выбирать. На гряде Иона удерживал другой конец, сидя на камнях.

Лодку развернуло. Днище скрежетнуло, но не пробилось. Волна бросила Михаила на камни; он содрал кожу на голени и потерял верёвку. Чьи-то руки вытащили его за плечи. Несколько секунд он лежал на дне лодки между мокрыми ногами и слышал, как Шимон кашляет.

— Гребите к гряде! — крикнул Иорам.

— Там Иона!

Андрей и сын Зеведея сели на вёсла. Второй сын вычерпывал воду разбитым кувшином. Шимон попытался помочь, но больное плечо не поднялось. Михаил сел у борта, ноги дрожали так, что колени стучали о дерево.

Лодку подвели к камням. Иону затащили внутрь. Верёвку оставили закреплённой: она показывала путь к берегу. Мужчины тянулись вдоль неё, помогая вёслами, пока днище не начало цеплять дно.

С берега вошли в воду люди. Первым добрался Зеведей, за ним Авнер и Малах. Лодку вытащили выше прибоя. Иона оттолкнул тех, кто хотел его нести, сделал два шага и сел на гальку.

Михаил выбрался последним. На берегу его окружили. Кто-то трогал одежду, кто-то спрашивал, как он оказался возле лодки. Мария протиснулась между мужчинами, увидела кровь на голени и потащила его к огню.

— Иона провёл по камням, — повторял Михаил. — Там гряда.

Его не слушали.

— Он пришёл по воде, — сказал один из сыновей Зеведея.

— По камням.

— Камни закончились раньше.

— Я плыл последние шаги.

— Я видел тебя стоящим, — сказал Шимон.

Он сидел на земле, обхватив больное плечо. Андрей пытался укрыть его, но брат сбрасывал ткань.

— Ты видел меня с лодки в темноте.

— Видел.

— Ветер качал вас. Волны закрывали гряду.

— Я шагнул туда, где стоял ты. Подо мной не было камня.

— Потому что ты шагнул в сторону.

— Я шёл к тебе.

— Ты едва не утонул!

Люди замолчали. Михаил кричал сильнее, чем требовалось. Мария затягивала ткань на его голени и дёрнула узел так, что он сбился на вдохе.

— Хватит, — сказала она.

— Они уже превращают это в чудо.

— Они только что вернулись с воды.

— Именно поэтому надо сказать сейчас.

Михаил поднялся и повернулся к людям.

— Там каменная гряда. Иона провёл меня. Мы привязали верёвку. Лодку вытянули мужчины. Никто не ходил по воде.

— Ты пришёл без лодки, — сказала женщина у огня.

— По камням.

— Мы их не видели.

— Потому что была ночь!

Иуда стоял позади толпы. Михаил нашёл его взглядом.

— Скажи им.

— Меня на воде не было.

— Ты видел гряду днём.

— Видел камни у берега. Где они заканчиваются, не проверял.

— Иона проверял.

Старик сидел рядом с лодкой. Ему растирали ногу.

— До разрыва мы дошли вместе, — сказал он. — Потом он пошёл один.

— На камнях?

Иона посмотрел на воду.

— Там есть камни.

— До самой лодки?

— Не знаю. В такую ночь берег меняется.

Этого хватило. Люди заговорили одновременно. Михаил слышал «стоял», «пришёл», «вода держала». Кто-то уже утверждал, что ветер стих, когда он коснулся борта, хотя лодку ещё долго тащили по верёвке.

Он подошёл к Шимону.

— Что именно ты видел?

— Тебя.

— Где были мои ноги?

— На воде.

— Ты не мог видеть ноги за волной.

Шимон посмотрел на него снизу. С волос текла вода, губы посинели.

— Я видел.

Михаил хотел снова спросить про расстояние, свет, высоту волны, положение лодки. Шимон сидел перед ним с посиневшими губами и всё ещё сжимал мокрую рубаху на груди. На вопрос, где находилась лодка в тот миг, он сначала показал вправо, потом нахмурился и передвинул руку левее.

— Ты едва не погиб из-за того, что увидел, — сказал Михаил.

— А ты из-за чего пошёл?

Ответа не было.

Мария отвела Михаила к навесу. При свете оказалось, что голень рассечена неглубоко, но кожа содрана длинной полосой. На бёдрах и коленях темнели синяки от камней. Михаил потрогал один и поморщился.

— Покажи людям, — сказал он.

— Что?

— Ноги. Я разбил их о камни.

— И что они решат? Что вода тебя ранила?

Михаил посмотрел на неё.

Мария промыла порез и сменила ткань.

— Ты сам знаешь, где кончились камни?

— У разрыва.

— Потом?

— Потом они снова были.

— Ты видел?

— Чувствовал ступнями.

Он помнил край под подошвой, воду в живот, верёвку, лодку. Помнил, как провалился, когда бросился к Шимону. Но не мог восстановить последние шаги перед тем, как тот полез за борт. Ветер сбивал равновесие, волны то поднимали, то опускали воду. Возможно, он шёл по узкой кладке. Возможно, плыл и вставал там, где находил камень. В темноте собственная память оказалась не точнее чужой.

— Значит, не знаешь, — сказала Мария.

— Знаю, что не ходил по воде.

— Тогда говори это. Только не требуй, чтобы человек после страха помнил лучше тебя.

К утру ветер ослаб. Лодка уцелела, хотя на днище появилась новая трещина. Зеведей обвинял Иону, Иона — Зеведея, оба сыновей и погоду. Шимон спал у огня, плечо перевязали плотнее. Андрей сидел рядом.

Люди не спали почти всю ночь. По берегу уже ходили три версии. В первой Михаил пришёл по гряде. Во второй прошёл там, где гряды не было. В третьей появился посреди озера, протянул руку Шимону и заставил ветер замолчать.

Иуда слушал молча.

— Исправь их, — сказал Михаил.

— Которую версию?

— Все.

— На какую?

Михаил показал на свои перевязанные ноги.

— На ту, где есть камни.

Иуда посмотрел на спокойную воду. Гряда снова выступала над поверхностью возле берега, дальше исчезала под мелкой рябью. До места, где ночью была лодка, глазом её проследить не удавалось.

— Тогда придётся сначала узнать, куда она идёт.

Михаил ничего не ответил.

Когда стало светлее, он взял шест и пошёл к воде. Мария потребовала хотя бы сменить мокрую ткань на голени. Михаил перевязал ногу, подождал, пока она отвернётся, и всё равно ступил в воду.

Шимон догнал его на первых камнях.

— Куда?

— Проверять.

— Что?

— Где ты видел меня.

Плечо Шимона висело неподвижно, но идти он мог. Они двигались по гряде медленно. При дневном свете камни казались шире, чем ночью. Между ними росла скользкая трава, в углублениях металась мелкая рыба. Там, где Михаил ударил колено, на остром краю осталась тёмная полоса.

— Видишь? — спросил он.

— Кровь вижу.

— Значит, я шёл здесь.

— До этого места.

Дальше начинался разрыв. Вода над ним была темнее. Михаил опустил шест и не достал дна с первой попытки. Правее наконечник нашёл камень, но тот лежал ниже, чем соседние.

— Я прошёл справа, — сказал Михаил.

— Ночью тебя вынесло слева.

— Откуда знаешь?

— Нос лодки смотрел к берегу. Ты был за ним.

Михаил попробовал восстановить положение. Ночью нос разворачивало несколько раз. Он не помнил, в какую сторону смотрела лодка, когда Шимон поднялся.

Иона пришёл с верёвкой, опираясь на сына Зеведея. Нога старика после падения распухла у щиколотки.

— Вы оба решили утонуть при свете? — спросил он.

— Где вчера была лодка? — спросил Михаил.

Иона показал за разрыв.

— Сначала там. Потом её снесло вдоль гряды.

— Когда Шимон прыгнул?

— Я лежал на камнях и держал верёвку. У меня не было свободного глаза для вашего безумия.

Сын Зеведея остался у берега. Он крикнул, что ночью лодка была дальше. Шимон ответил, что ближе. Они спорили через воду, каждый показывал другое место.

Михаил привязал конец верёвки к выступу и велел Ионе держать. Сам спустился в разрыв. Вода дошла до груди. На дне лежали камни, но идти по ним было невозможно: между ступнями и поверхностью оставалось достаточно воды, чтобы тело всплывало.

— Здесь я плыл, — сказал он.

— Я видел тебя выше, — ответил Шимон.

— Волна подняла.

— Волна не держит человека прямо.

Михаил отпустил камень, и вода сразу сдвинула его в сторону. Он ухватился за верёвку. Ночная гряда была другой не потому, что менялась, а потому, что в темноте каждый следующий шаг существовал только в ту секунду, когда нога находила опору.

Они дошли до места, где камни снова поднимались. На одном лежал обрывок шерстяной нити с одежды Михаила. Он поднял его и протянул Шимону.

— Я был здесь.

— Был.

— На камне.

— Сейчас — да.

— Камень никуда не уходил.

Шимон взял нить, рассмотрел и вернул.

— Я не говорю, что камней нет. Я говорю, что видел тебя раньше, чем лодку прибило к ним.

— Ты мог ошибиться.

— Мог.

Михаил не ожидал согласия.

— Тогда зачем споришь?

— Потому что мог и не ошибиться.

На обратном пути они помогали Ионе. У берега уже ждали люди. Когда Михаил вышел из воды с шестом, верёвкой и обрывком собственной одежды, мужчины впереди молча расступились. Один мальчик дотронулся до мокрого конца шеста и тут же отдёрнул руку. Кто-то за его спиной сказал: «Он нашёл дорогу». Михаил обернулся, но говорившего уже не увидел.

На рассвете первый путник покинул берег. Он нёс корзину на север и рассказывал встречным, что ночью человек из Назарета пришёл к лодке поверх волн.

Глава 15. Половина дороги

Утром Михаил попросил Иуду найти дорогу на запад.

Они стояли за навесом, где сушились сети. На берегу вытаскивали повреждённую лодку, Шимон спорил с отцом из-за трещины, а первые пришедшие из соседних селений расспрашивали, в каком месте Иешуа ступил на воду. За ночь Михаил почти не спал. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел гряду и чёрный провал между камнями.

Иуда проверил, не слышит ли кто-нибудь.

— Зачем?

— На побережье нужны плотники.

— Здесь тоже.

— Здесь знают моё имя.

Иуда прислонился к стене.

— Ты хочешь искать работу или исчезнуть?

— Есть разница?

— Для человека, который пойдёт рядом, есть.

Михаил не ответил. Иуда подождал.

— Исчезнуть, — сказал Михаил.

Иуда не усмехнулся и не стал спорить. Только спросил:

— Один?

— Так проще.

— Нет. Одинокого мужчину на дороге спрашивают, откуда он и куда идёт. Рабочих при товаре спрашивают, сколько берут. Найду людей, которым нужны руки.

— Ты поможешь?

— Вчера ты велел попробовать без тебя.

Иуда ушёл к рыбакам. Михаил остался у стены и впервые увидел побег не как мечту. До западного побережья шла настоящая дорога. Там были города, мастерские, корабли, люди разных языков. Человек из Назарета мог стать плотником при складе, чинить двери, настилы или ящики. Через месяц борода отрастёт, одежда изменится. Через год имя Иешуа останется слухом на другом берегу холмов.

Никакого Иерусалима.

Никакого Пилата.

Никакого креста.

Он заставил себя вернуться к работе. У лодки Зеведей требовал снять повреждённую доску целиком. Иона утверждал, что дерево выдержит заплату. Михаил осмотрел трещину и предложил стянуть края изнутри, но оба рыбака отвергли совет человека, который вчера впервые оказался в лодке.

— Он по воде лучше ходит, чем по доскам, — сказал кто-то.

Михаил выпрямился.

Шутка понравилась окружающим. Шимон не засмеялся. Он сидел рядом, пока Андрей перевязывал плечо.

— Скажи им, что было, — попросил Михаил.

— Уже сказал.

— Что именно?

— Что видел тебя.

— Скажи про камни.

— И про них сказал.

— Тогда почему они повторяют другое?

Шимон пожал здоровым плечом.

— Другое им нравится больше.

Михаил открыл рот и снова закрыл. Вчера Иуда говорил почти то же самое. Теперь Шимон пожал здоровым плечом и отвернулся к лодке.

Мария нашла Михаила возле хранилища. Тамар с матерью собирались в обратный путь вместе с тремя семьями. Девочка держалась на ногах, хотя быстро уставала. Мария отдала матери остаток чистой ткани и велела останавливаться до того, как ребёнок попросит.

— Я отправлю с вами двух мужчин, — сказал Михаил.

— Уже решила, — ответила Мария. — Авнер и ещё один человек пойдут до развилки.

— Ты тоже?

— Нет.

— Почему?

Она посмотрела на его дорожный мешок. Михаил собирал его за хранилищем, думая, что никто не заметит.

— Потому что ты опять куда-то уходишь.

— Иуда ищет работу.

— Для тебя?

— Для нескольких человек.

— Каких?

Михаил взял мешок.

— Ещё не знаю.

Мария не стала ловить его на лжи. Подошла, проверила повязку на голени и затянула узел.

— Когда тебе было восемь, ты хотя бы взял хлеб.

— Теперь у меня есть деньги.

— Чьи?

Он не нашёл ответа.

— Людей, — сказала она. — Иуда хранит их для еды.

— Я заработаю.

— Где?

Михаил посмотрел в сторону холмов.

— Далеко.

Мария отпустила повязку.

— На этот раз я искать не буду.

— Хорошо.

— Не хорошо. Но ты не ребёнок, а я устала возвращать тебя туда, откуда ты снова уходишь.

Она вошла в хранилище. Михаил остался с мешком в руках. Можно было пойти следом, объяснить опасность, арест Иоанна, слух о царстве, воду, крест. Вместо объяснения получилось бы безумие, а решение всё равно осталось бы его.

Иуда вернулся к полудню. Он нашёл торговца окрашенными тканями, которому требовались двое мужчин до следующего крупного селения на западной дороге. У торговца было три осла, сын-подросток и наёмный погонщик. После селения он шёл дальше к побережью и обещал взять работников, если те не будут задавать лишних вопросов.

— Сколько он хочет? — спросил Михаил.

— Чтобы мы не крали и не отставали.

— Я про плату.

— Кормит в дороге. Если дойдём до побережья, заплатит.

— Ты тоже идёшь?

— До первого селения.

— Почему не дальше?

— Кто-то должен вернуться и объяснить, куда исчезли деньги вместе с человеком, за которым они шли.

Михаил посмотрел на него.

— Я не беру общие деньги.

— Поэтому я иду. Заплачу торговцу за еду из своих.

— У тебя есть свои?

— Были до знакомства с тобой.

Они договорились уйти до того, как люди закончат распределять рыбу. Михаил сказал Авнеру, что проверит западную дорогу и найдёт место, где толпа сможет остановиться. Это не было прямой ложью: место он действительно собирался найти. Только не для толпы.

Авнер обрадовался.

— Возьми Иорама. Он знает, как говорить с рыбаками.

— На дороге рыбаков мало.

— Тогда меня.

— Ты проводишь Тамар.

— После развилки догоню.

— Не надо.

Авнер посмотрел внимательнее, но спорить не стал. Когда он отошёл, Михаил выдохнул и тут же оглянулся ему вслед.

Шимону он не сказал ничего. Тот лежал у лодки, пока отец и Зеведей накладывали заплату. Андрей помогал. Элеазар с утра разговаривал с пришедшими, показывал на воду и на гряду. Его версия становилась смелее с каждым слушателем.

— Он говорит, ты ушёл по воде один, — сказал Иуда.

— Пока я стою в двадцати шагах?

— Тем убедительнее. Люди видят, что ты вернулся.

Михаил хотел подойти к Элеазару. Иуда остановил его.

— Через час мы уходим.

— Поэтому надо прекратить сейчас.

— Если начнёшь спор, уйдём вечером. Потом утром. Потом понадобится решить, кто украл рыбу. Ты просил дорогу — вот она.

Торговец ждал за крайними домами. Его звали Самей. Он не спросил, почему двое работников идут без инструментов. Иуда заранее сказал, что их наниматель разорился. Самей осмотрел ладони Михаила, велел поднять тюк и остался доволен.

Они вышли на запад.

Первые часы Михаил ждал крика за спиной. Дорога поднималась от озера между сухими склонами. Ослы шли медленно, позванивая деревянными подвесками. Сын торговца постоянно поправлял ткань на одном тюке, хотя узел держался. Погонщик жевал стебель и не задавал вопросов.

Озеро исчезло за холмом.

Никто не догнал.

Михаил поймал себя на том, что шагает быстрее. Раненая голень тянула, но боль оставалась терпимой. В мешке лежали запасная ткань, хлеб, нож для еды и маленький кусок дерева, который он взял у лодки. Инструменты можно купить позже. Работу — найти. Имя — сократить или изменить.

— Как назовёшься? — спросил Иуда.

— Зачем менять имя?

— Затем, зачем мы идём на запад.

Самей был впереди и не слышал.

— Михаил, — сказал он.

Иуда повернул голову.

— Что?

— Назовусь Михаилом.

— Странное имя.

— Обычное.

— Не для человека, которого все знают как Иешуа.

До сих пор Михаил называл себя этим именем только мысленно. Теперь Иуда услышал его и повторил:

— Михаил.

— Да.

— Почему?

— Так звали человека, которого я знал.

— Хороший был человек?

— Иногда.

Иуда принял ответ. Некоторое время они шли молча.

К вечеру добрались до постоялого двора у перекрёстка. Двором называлась ограда, навес и колодец, возле которого хозяйка брала монету за воду для животных. Самей торговался дольше, чем стоила вода. Потом велел Михаилу проверить крепление тюков.

На ночлег остановились ещё две группы. Пастухи гнали коз к западным пастбищам. Семья гончара возвращалась с рынка. Никто не узнал Иешуа. Михаил сидел у стены, ел чечевичную похлёбку и слушал чужие разговоры, в которых не было ни Иоанна, ни царства, ни чуда.

Михаил доел похлёбку, вытер миску хлебом и ещё некоторое время просто слушал.

Люди жаловались на цену зерна, больную козу и плохой обжиг. Подросток Семея пытался заговорить с дочерью гончара, пока отец не отправил его к ослам. Хозяйка двора ругалась на дым. Михаила спросили, умеет ли он чинить ярмо. Он починил и получил дополнительную лепёшку.

Ярмо принадлежало старику, который вёз на рынок два мешка лука. Деревянный шип выскочил из гнезда, ремень перетёр край, и вол тянул шею набок. Михаил попросил нож, обрезал треснувший конец, выстругал новый клин из полена у очага. Старик следил за каждым движением и дважды отнимал у него ярмо, чтобы проверить, не испортил ли чужак хорошее дерево.

— Долго не проживёт, — сказал Михаил, возвращая работу. — До рынка дотянет. Потом меняй всю поперечину.

— До рынка и я дотяну, — ответил старик. — Дальше сын пусть думает.

Никто не попросил Михаила исцелить вола, старика или перетёртый ремень. За сделанное ему дали лепёшку, за несделанное не прокляли. Простота этого обмена почти растрогала его. Он ел медленно, ощущая во рту соль и золу, и думал, что мог бы чинить по одному ярму в день до старости.

— Уже устроился, — сказал Иуда.

— Видишь.

— Вижу.

— Завтра можешь возвращаться.

Иуда повертел в руках чашу.

— Могу.

— Что не так?

— Ты не сказал им, что уходишь.

— Я никому не принадлежу.

— Хизкия тоже не принадлежал тебе, но ты заплатил за его губу.

— Потому что его ударили при мне.

— Значит, достаточно отвернуться?

Михаил поставил лепёшку.

— Я оставил взрослых людей. У них есть ты, Шимон, Иорам, Авнер. Они могут разойтись.

— Могут.

— Тогда что ты хочешь?

— Чтобы ты назвал это своим выбором, а не их свободой.

Михаил посмотрел на костёр. Самей пересчитывал мотки ткани. Гончар укладывал детей. За оградой фыркали ослы. Всё было реальным, достижимым и не требовало от него ничьей смерти.

— Это мой выбор, — сказал он.

Иуда кивнул.

— Тогда утром я вернусь.

Ночью Михаил спал лучше, чем на берегу. Проснулся до рассвета, ожидая услышать воду, но вокруг шуршали козы. Иуда уже сидел у ворот, готовый к дороге назад.

— Передай Марии, что я жив, — сказал Михаил.

— Сам не можешь?

— Передай.

— Что ещё?

Михаил хотел велеть не слушать Элеазара, не собирать деньги и отправить больных. Уже открыл рот, потом остановился.

— Ничего.

Иуда поднялся.

— Тогда ничего и передам.

— Я сказал про Марию.

— Это ты сказал. Я передам.

Он ушёл на восток. Михаил смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом помог Семею погрузить тюки и продолжил путь на запад.

У ворот хозяйка поймала его за рукав. Ночью у навеса просела перекладина, и один край крыши лёг на стену. Самей уже ругался: солнце поднималось, ткань надо было вынести до жары. Михаил мог показать на дорогу и уйти. Вместо этого нашёл среди хлама короткую жердь, подрубил пятку, поднял балку вместе с погонщиком и поставил временную подпорку.

— На три дня, — предупредил он.

— Значит, на десять, — сказала хозяйка.

Она протянула ему сушёный инжир. Михаил взял один. Уходя, услышал, как женщина уже зовёт соседа и требует принести нормальное бревно. Его предупреждение здесь осталось предупреждением. Никто не собирался превращать подпорку в знак и спорить, почему он выбрал именно эту жердь.

За воротами Михаил всё ещё держал во рту кусок инжира. За починку крыши ему заплатили плодом, за ярмо — лепёшкой. Хозяйка не спросила, кем он должен стать завтра. Когда двор скрылся за поворотом, Михаил оглянулся один раз и пошёл дальше.

Дорога стала тяжелее. Подъём шёл между каменистыми склонами, деревья давали мало тени. Самей берёг животных и часто останавливался. К полудню они прошли место, после которого, по словам торговца, проще было идти к побережью, чем возвращаться к озеру.

— Половина, — сказал Самей.

— Чего?

— Дороги до равнины. Дальше легче.

Михаил оглянулся. За спиной лежали холмы, скрывавшие воду. Если Иуда уже дошёл до перекрёстка, они расходились всё дальше с каждым шагом.

На камне у дороги были выбиты старые буквы. Михаил не мог прочесть их все, но Самей объяснил: до приморской равнины оставался один дневной переход, если не беречь ноги, и два — если беречь товар. Там проходили отряды, шли караваны, менялись монеты и речь. Человека без рода могли не полюбить, зато могли не запомнить.

— У моря спросят, кому ты служишь, — сказал Самей. — Говори: мастеру. Имя придумай после того, как найдёшь мастера.

— А если спросят, откуда я?

— Говори правду. Из Галилеи. Там много людей.

— Из Галилеи, — повторил Михаил.

Самей кивнул, будто вопрос был закрыт, и больше к нему не возвращался.

Впереди можно было начать жизнь.

Самей обещал познакомить его с человеком, который чинил телеги и делал ящики для груза. Работы у моря много: соль разъедает дерево, сырость ведёт доски, корабельщики платят тем, кто не боится тяжёлого инструмента. Михаил не знал языка побережья, но руки могли объяснить больше слов.

Они остановились у каменного водосборника. Воды осталось на дне, и погонщик спустился с чашей. Михаил сел в тени тюков. Сын Семея спросил, правда ли он работал на богатого хозяина.

— Нет.

— Отец сказал, твой хозяин разорился.

— Значит, разорился.

— Как его звали?

— Иешуа.

Подросток не понял шутки. Михаил тоже не улыбнулся.

Со стороны восточной дороги показался человек. Он шёл быстро, иногда переходил на бег, придерживая бок. Самей сразу велел сыну стать у тюков. Погонщик поднялся из водосборника с палкой.

Михаил узнал Андрея.

Тот увидел его и остановился. Несколько секунд пытался восстановить дыхание.

— Иуда сказал, ты дальше.

— Где он?

— Возвращается. Я встретил его у перекрёстка.

— Что случилось?

Андрей посмотрел на торговцев. Михаил отвёл его за низкую стену.

— После вашего ухода пришли люди из двух селений. Они слышали про воду. Элеазар сказал, что ты отправился на запад искать помощь для Иоанна.

— Я ничего такого не говорил.

— Знаю.

— Остальные?

— Не все знают.

Андрей выпил из чаши. Вода пролилась на подбородок.

— Он начал собирать деньги и еду. Говорил, что это по твоему приказу. Шимон потребовал вернуть. Они подрались.

— Кто пострадал?

— Сначала один из людей Элеазара. Потом пришли люди, которым принадлежит берег. С ними были двое вооружённых. Кто-то крикнул про царство и Иоанна. Они решили, что мы собираем людей против тетрарха.

Михаил заставил его говорить медленнее.

Иорама забрали вместе с двумя мужчинами, пришедшими от реки. Шимона ударили по больному плечу, но он остался. Авнер пытался вывести женщин и получил палкой по голове. Жив, разговаривает, однако его тошнило. Несколько семей ушли. Остальные перебрались за рыбацкие дома и ждали.

— Мария?

— С Авнером.

— Он узнаёт людей?

— Меня узнал. Потом спросил, почему Тамар не ест, хотя она ушла вчера. Твоя мать не даёт ему вставать. Он злится.

Михаил знал достаточно, чтобы испугаться сильнее. Тошнота, спутанная память, удар по голове — в его времени такого человека не оставили бы лежать под навесом. Здесь не было ни снимка, ни врача, который мог увидеть кровь внутри черепа. Только Мария, вода и ожидание.

— Он терял сознание?

— Когда я уходил — нет. До этого Шимон сказал, что лежал и не отвечал.

— Сколько?

— Не знаю. Все кричали.

Михаил прижал ладонь к нагретой стене.

— Сколько он не отвечал?

— Не знаю.

— Минута? Десять?

Андрей раздражённо мотнул головой.

— Я сказал: все кричали. Я не считал.

— Элеазар?

— Исчез. Его люди говорят, что он пошёл за тобой.

— Какие люди?

— Двое, что пришли с ним от реки, и ещё трое с берега. Они повязали на руки белые полосы. Говорят, так велел ты, чтобы узнавать своих.

— Я ничего не велел.

— Я им сказал.

— И что?

— Сказали, я не слышал твоих слов у воды.

Михаил взял Андрея за запястье.

— Белая ткань у всех одинаковая?

— Полосы рвут кто из чего может.

— И люди верят?

— Некоторые. Они говорят, что слышали приказ раньше меня.

Пока Михаил нёс ткани на запад, возле озера уже хватило чьих-то слов и куска белой ткани.

Михаил посмотрел на западную дорогу. По ней никто не шёл.

— Почему ты здесь?

— Шимон послал.

— Что он велел передать?

Андрей помедлил.

— Что ты должен знать.

— И всё?

— Он хотел сказать другое. Отец не дал.

— Что другое?

— Чтобы ты возвращался и исправлял.

Самей позвал Михаила. Ослы напились, жара спадёт нескоро, но торговец хотел пройти ещё один подъём до вечера.

— Я могу вернуться один, — сказал Андрей. — Иуда уже идёт туда.

— Иорам где?

— Не знаем. Их повели на юг к человеку, который отвечает за берег.

— За что?

— За толпу. За слова. За то, что оказались рядом.

Те же ответы, что после ареста Иоанна.

Михаил сел на стену. Камень нагрелся сквозь одежду. Он перечислил всё, что могут сделать без него. Иуда выяснит, куда увели Иорама. Шимон удержит людей. Иона договорится с рыбаками. Мария позаботится об Авнере. Никто из них не ребёнок, бегущий к яме.

— Ты пойдёшь? — спросил Андрей.

— Не знаю.

— Тогда я возвращаюсь.

Он поднялся.

— Подожди Иуду, — сказал Михаил.

— Он впереди меня.

— Я думал, ты встретил его.

— Встретил. Он развернулся, когда услышал.

Иуда не пошёл искать Михаила дальше. Сразу повернул к озеру.

Самей подошёл сам.

— Идём.

Михаил встал.

— Мне надо вернуться.

Торговец посмотрел на Андрея, на восточную дорогу, потом на тюк, который обычно нёс Михаил.

— Ты нанялся до следующего селения.

— Мы ещё не дошли.

— Поэтому говорю: идём.

— Я верну плату за еду.

— Чем?

Денег у Михаила почти не было. Иуда платил из своих. Самей не собирался отпускать работника из-за чужой новости, которой не понимал.

— Починю что-нибудь здесь.

— Здесь нет моей мастерской.

Погонщик и сын торговца смотрели настороженно. Андрей положил руку на посох. Михаил остановил его взглядом. Он сам заключил договор и теперь хотел уйти, переложив цену на другого.

— Дойду до селения, — сказал Михаил. — Потом вернусь.

— До вечера потеряешь полдня.

— Потеряю.

Андрей выругался.

— Иорам под стражей, а ты несёшь ткань?

— Я обещал.

— Кому?

— Человеку, который нас кормил.

— Он не твой человек.

Михаил поднял тюк.

— Именно.

Они пошли дальше на запад. Андрей следовал рядом, злой и молчаливый. Дорога поднялась к перевалу. На вершине показалась дальняя равнина, залитая белым светом. За ней находилось море, которого отсюда ещё не было видно.

Следующее селение лежало ниже. Самей нашёл двор, разгрузил два тюка и рассчитался с хозяйкой. Михаил помог перенести товар под крышу. Торговец дал ему хлеб на дорогу.

— На побережье всё ещё нужны руки, — сказал Самей. — Если передумаешь, иди по этой дороге и спрашивай мой товар.

— Спасибо.

— Не благодари. Ты донёс.

Михаил взял хлеб. Теперь он был свободен от обещания.

Западная дорога выходила из селения широкой колеёй. По ней шли две повозки. За ними можно было держаться до равнины, потом найти Семея. Никто не знал имени Иешуа. Никто не требовал возвращения. Даже Андрей не мог заставить.

— Я пойду к озеру, — сказал тот. — Ты решай.

Он повернул на восток.

Михаил остался у развилки.

Он попробовал представить Иорама. Не последователя, не будущего ученика, а человека, который проверял сети и обещал две корзины рыбы за брус. Иуда узнает, где его держат. Шимон может договориться хуже, но громче. Его присутствие не откроет запертую дверь.

Потом вспомнил Элеазара у повозки Хизкии и людей с белыми полосами, о которых говорил Андрей. Если Михаил уйдёт к морю, никто из них не снимет ткань только потому, что настоящего Иешуа рядом больше нет.

По западной дороге скрипели колёса.

Михаил сделал несколько шагов следом. Голень болела. Мешок тянул плечо. Впереди пахло нагретой пылью. За перевалом уже не было видно озера.

За спиной Андрей спускался к восточному склону.

— Подожди, — сказал Михаил.

Андрей обернулся.

Михаил вернулся к развилке и встал рядом с ним. Западная дорога оставалась открытой. Никакая стража не преграждала путь, ветер не толкал обратно, камни не исчезали под ногами.

— Идём, — сказал он.

На этот раз к озеру он повернул сам.

Глава 16. Чужое имя

Они шли на восток до темноты.

Андрей хотел срезать через каменистую лощину, но Михаил отказался. В сумерках они едва различали камни. Андрей спорил, пока не оступился сам.

Ночевали под уступом, где пастухи оставили старый круг от костра. Хлеб Семея разделили пополам. Андрей уснул сразу, положив голову на согнутую руку. Михаил лежал, слушал ветер в сухой траве и смотрел на запад. За чёрной линией холмов оставалась дорога к морю.

К полудню они увидели Иуду.

Тот сидел у колодца рядом с мальчиком лет десяти и ослом. Увидев Михаила, он не удивился.

— Долго, — сказал Иуда.

— Я нанялся до селения.

— Знаю. Андрей ругался об этом половину дороги.

— Ты ждал нас?

— Ждал осла. Он довезёт Авнеру воду.

Мальчик посмотрел на Михаила и спросил:

— Ты тот, который не тонет?

— Тону, — ответил Михаил.

— Тогда зачем они говорят?

— Спроси у них.

Мальчик решил, что над ним смеются, перекинул бурдюки через осла и потребовал плату. Иуда дал ему медную монету, велел найти Марию и только потом посмотрел на Михаила.

— Твоего имени я не назвал. Поэтому вода, возможно, дойдёт.

Михаил сел у колодца. Голень после обратной дороги ныла, под повязкой выступила кровь.

— Что с Иорамом?

— Его держит управляющий берегом. Не римляне. Требуют плату за нарушенный торг и обещание, что люди уйдут с земли.

— Сколько?

Иуда назвал сумму. Она была большой для одного рыбака и посильной для восьмидесяти человек.

— У нас есть столько?

— Уже отдали.

— Кто?

— Люди, которых ты оставил без распоряжений.

Иуда замолчал. Михаил посмотрел на белую полоску у него в руке.

— Элеазар.

— Он начал. Потом исчез. Сбор не прекратился. Белые повязки теперь носят девять человек. Один отвечает за хлеб, другой за больных, третий за тех, кто приходит с дороги. Человека с деньгами зовут Матфан. Я его вчера впервые увидел.

— Почему ты позволил заплатить?

— Потому что иначе Иорам останется там.

— Деньги собраны ложью.

— Деньги собраны людьми. Ложь была о тебе.

Михаил умыл лицо водой из колодца. Она пахла камнем и верёвкой.

— Вернём всё.

— Сначала верни Иорама.

— Потом разойдутся.

Иуда посмотрел на Андрея. Тот отвёл глаза.

— Скажи ему, — попросил Иуда.

— Что?

— Сколько людей было, когда ты уходил.

Андрей провёл ладонью по бороде.

— Около восьмидесяти.

— А теперь?

— Не считал.

— Я считал. Сто сорок три к ночи. Утром пришли ещё.

Михаил поднялся.

— Тем более надо закончить сейчас.

До озера дошли после полудня. Сначала Михаил увидел белые полосы на кустах. Короткие куски ткани были привязаны к ветвям на развилках и вели не к дому Ионы, а в сторону старой давильни. На одном лоскуте углём нарисовали рыбу и три волнистые линии.

Андрей сорвал ткань.

— Я этого не видел.

— Утром не было, — сказал Иуда.

За следующей развилкой стояли две женщины с корзинами. Одна узнала Михаила и вскрикнула. Вторая опустилась на колени прямо в пыль.

— Встань, — сказал Михаил.

Она не поднялась.

— Я знала, что ты вернёшься.

— Вы меня не знаете.

— Мой брат видел тебя на воде.

— Твой брат видел человека на камнях.

Женщина коснулась лбом земли. Первая держала корзину перед собой, будто предлагала товар.

— Матфан сказал нести хлеб в давильню.

— Для кого?

— Для братьев.

— Каких братьев?

Она растерялась.

— Для всех.

Михаил снял корзину с её рук. Там лежали шесть лепёшек, связка лука и маленький сосуд масла. На локте у женщины была дважды заштопана одежда.

— Возьми назад.

— Нельзя.

— Почему?

— Я обещала.

— Кому?

— Богу.

Он едва не выпустил корзину.

Иуда забрал её и поставил на землю.

— Как тебя зовут?

— Ханна.

— Кто велел принести масло?

— Мужчина с белой тканью. Сказал, Иешуа собирает людей и каждый должен дать, сколько может.

— Ты можешь дать это без голода дома?

Ханна молчала.

— Есть дети? — спросил Михаил.

— Двое.

— Забирай.

— Тогда он не примет моего брата.

— Кто не примет?

Женщина посмотрела на него снизу вверх.

— Ты.

Пока Михаила не было, человек с белой тканью успел убедить Ханну, что без масла её брата не примут.

— Я никого не принимаю за хлеб, — сказал он. — И никого не прогоняю за пустые руки.

Ханна поднялась не сразу. Корзину взяла, но сосуд масла оставила на земле.

— Это Иораму, — сказала она. — Он помог моему брату с сетью.

Михаил посмотрел на оставленный сосуд и кивнул.

— Иораму.

Она ушла, прижимая корзину к боку. Вторая женщина последовала за ней. Иуда поднял масло.

— Уже сложнее, чем «вернуть всё».

— Не начинай.

— Я ничего не начинал.

Старая давильня стояла за рыбацкими домами. Каменный круг зарос травой, навес держался на четырёх столбах. Теперь вокруг него были растянуты циновки. У стены лежали мешки, корзины и сосуды. Две женщины месили тесто. Мужчина перевязывал ребёнку порезанную ступню. Возле входа трое спорили, кому достанется место в тени.

Увидев Михаила, заговорили все.

Звук поднялся, как птицы с поля. Люди вставали, звали соседей, протягивали руки. Кто-то крикнул, что учитель вернулся с запада. Другой — что он привёл помощь. Третий спросил об Иоанне. Михаил не успел ответить ни одному.

Шимон пробился через толпу.

Правая рука была примотана к груди. Под глазом темнел синяк.

— Вернулся, — сказал он.

— Где Авнер?

— В доме. Мария с ним. Сегодня не рвало.

— Иорам?

— Его приведут до заката, если Матфан не ошибся в счёте.

— Кто назначил Матфана?

— Я.

— Ты его знаешь?

— Он умеет считать.

— Элеазар тоже умел говорить.

— Матфан не Элеазар.

— Откуда ты знаешь?

Шимон шагнул ближе.

— Потому что я сидел рядом, пока он считал каждую монету. Потому что двое пытались взять из корзины, а он позвал меня. Потому что Иорама надо вытащить сегодня, а не после твоего возвращения с края земли.

Люди вокруг замолчали не полностью, но достаточно, чтобы слышать спор.

— А повязки? — спросил Михаил.

— Не я.

— Кто?

Шимон повернулся и крикнул:

— Йоазар!

Из-под навеса вышел сухой мужчина с короткой седой бородой. На его руке была белая полоса. Михаил видел его прежде у колодца в селении, но имени не знал.

— Я показал дорогу, — сказал Йоазар. — Люди терялись между домами.

— Зачем знак?

— Многие не умеют читать.

— Почему на руках?

— Чтобы знать тех, кто помогает.

— Ханна решила, что без платы я не приму её брата.

Йоазар нахмурился.

— Кто ей сказал?

— Мужчина с такой повязкой.

Все посмотрели на белую ткань. Девять человек, говорил Иуда. Михаил насчитал шестерых. Один стоял у мешков. Другой разливал воду. Третий медленно отступал к краю толпы.

— Сними, — сказал Михаил.

Йоазар развязал узел. Остальные не двинулись.

— Все.

Человек у воды снял полосу. Женщина возле теста тоже. Тот, кто отступал, развернулся и побежал.

Андрей догнал его между циновками. Они упали на мешок с ячменём, распороли бок, зерно посыпалось в пыль. Люди шарахнулись. Шимон попытался помочь, забыл о плече и побледнел от боли.

— Не бейте! — крикнул Михаил.

Андрей прижал беглеца коленом. С его руки свисала белая полоса.

— Отпусти, — сказал Михаил.

— Он бежал.

— Поэтому держи, а не ломай.

Подняли обоих. Беглеца звали Натан. В складках одежды нашли четыре мелкие монеты и бронзовую застёжку. Матфан сразу заявил, что застёжки в списке не было.

— Мне дали, — сказал Натан.

— Кто?

— Женщина.

— Имя?

— Не спросил.

— За что?

— Чтобы её мужу дали место ближе к учителю.

Толпа зашумела. Натан заговорил быстрее: он не требовал, она сама предложила; он собирался передать позже; белую ткань ему дал человек Элеазара. Каждая новая фраза делала предыдущую хуже.

Михаил смотрел на четыре монеты. Небольшая сумма. Именно с таких сумм и начиналось то, чего он боялся: не храм и не армия, а удобное место возле человека, которого никто не назначал святым.

— Вернёшь женщине.

— Я не знаю её.

— Тогда будешь стоять здесь и спрашивать каждого, пока не найдёшь.

— Ты не можешь держать меня.

— Не могу.

Натан выпрямился.

— Тогда я уйду.

Шимон встал на дороге.

— А я могу держать.

— Нет, — сказал Михаил.

Шимон повернул к нему голову.

— Он украл.

— Мы не стража.

— Поэтому пусть ворует?

— Поэтому позовём женщину, Матфана и тех, кто видел. Если она подтвердит, вернёт ей. Если нет — деньги пойдут Иораму, пока не найдётся хозяин.

— А если он уйдёт?

Михаил посмотрел на Натана.

— Уйдёт. И всем станет ясно, зачем он приходил.

Натан оглядел людей. Теперь дорогу никто не закрывал. Он мог пройти. Четыре монеты так и лежали у него на ладони; он сжал пальцы, снова раскрыл их и наконец бросил деньги к ногам Матфана.

— Забирайте.

Он сорвал повязку и ушёл. Толпа расступилась.

— Найдите женщину, — сказал Михаил.

Йоазар поднял ткань с земли.

— Без тех, кто отвечает, здесь всё растащат до ночи.

— Вы уже отвечаете моим именем.

— Нет. Хлебом.

Йоазар показал на мешки. Его ладонь была в муке. Михаил хотел назвать его самозванцем, но под навесом ребёнок с перевязанной ступнёй уже ел. Две старухи спали в тени. У воды стояла очередь, и человек без повязки продолжал разливать её поровну.

— Собери всех, — сказал Михаил.

— Они и так здесь.

— Не все. Позови тех, кто у домов. И Матфана.

Йоазар пошёл выполнять.

Мария не пришла. Михаил сам добрался до дома Ионы. Авнер лежал в дальней комнате, где было прохладнее. Глаза открыл не сразу.

— Ты вернулся, — сказал он.

— Как тебя зовут?

Авнер улыбнулся одним углом рта.

— Если забыл, зачем спрашиваешь меня?

— Скажи.

— Авнер, сын человека, который слишком рано умер и оставил мне свои долги. Где Тамар?

— Ушла с матерью.

— Знаю. Проверял тебя.

Мария сидела у стены и растирала в чаше сухую кору. За двое суток она будто стала старше. Михаил хотел обнять её, но не знал, позволит ли. Она сама взяла его за подбородок и повернула лицо к свету.

— Ты ел?

— Да.

— Врёшь лучше, чем раньше.

— Самей дал хлеб.

— Кто такой Самей?

— Человек, с которым я мог уйти к морю.

Мария отпустила его.

— Но не ушёл.

— Нет.

— Почему?

Из соседнего двора донёсся крик: звали людей к давильне. Михаил посмотрел на Авнера.

— Потому что без меня стало хуже.

— С тобой тоже бывало плохо, — сказала Мария.

— Знаю.

— Не делай из возвращения жертву, — сказала Мария. — Сначала верни Иорама.

Михаил проверил, одинаково ли сужаются зрачки Авнера от света, попросил поднять обе руки и назвать день. Тот отвечал сердито, но верно. Когда попытался встать, его повело в сторону.

— Лежи.

— Там делят людей.

— Уже знаю.

— Тогда зачем пришёл ко мне?

— Убедиться, что ты не умрёшь.

— Убедился?

— Нет.

Авнер перестал улыбаться.

— Я тоже.

Михаил оставил его с Марией и вернулся к давильне.

Людей собралось больше, чем помещалось под навесом. Они стояли вокруг каменного круга, на дороге, у стены. Пришедшие утром ещё не знали о драке. Те, кто видел воду, пересказывали им ночь. Версия успела измениться: Михаил якобы вышел из самой глубины; ветер стих, когда он поднял руку; Шимон ступил на воду по его приказу.

Шимон услышал последнее.

— Он не приказывал, — сказал он.

— Но ты пошёл?

— Пошёл.

— Значит, позвал сердцем.

— Я сам полез, как дурак.

Несколько человек засмеялись. Другие решили, что Шимон проявляет смирение. Михаил видел, как факт проигрывает удобному смыслу прямо перед ним.

Матфан положил на камень мешок с деньгами и дощечку, покрытую зарубками. Он оказался младше, чем Михаил ожидал: лет тридцать, чисто выбритые щёки, пальцы красильщика.

— Здесь плата за Иорама и двух других, — сказал он. — Остаток — на хлеб.

— Кто разрешил остаток?

— Никто. Люди продолжали приносить после того, как набрали сумму.

— Почему не остановил?

— Остановил. Они оставляли у стены.

— Почему решил считать?

— Потому что человек Элеазара считал в уме.

В толпе снова засмеялись, но Матфан не улыбнулся.

— У каждой зарубки есть имя, если человек назвался. Вот серебро Ханана, вот две монеты вдовы Руфи, вот застёжка, которую принёс мальчик. Четырёх монет Натана здесь не было.

Он говорил точно, без желания понравиться. Михаил осмотрел дощечку. Прочесть пометки не мог, зато Иуда стоял рядом и кивал.

— Ты проверил?

— Дважды.

— И всё равно это сделали без меня.

— Тебя не было, — сказал Шимон.

Михаил поднялся на край каменного круга. Люди приняли движение за начало проповеди и затихли.

— Вы пришли сюда не по моему приказу, — сказал он. — Я не велел собирать деньги. Не назначал людей с белыми повязками. Не обещал места возле себя за хлеб или масло. Я не уходил на запад искать помощь Иоанну. Я хотел уйти от вас.

Тишина продержалась несколько ударов сердца.

Потом женщина спросила:

— Но вернулся?

— Вернулся.

— Значит, выбрал нас.

— Я выбрал остановить тех, кто говорит моим именем.

— Тогда останови.

Ответ пришёл с другого края толпы. Михаил не увидел говорившего.

— Для этого вы должны разойтись, — сказал он. — Вернитесь в дома. К работе. К семьям. Здесь нет войска, нет тайного знака, нет платы за вход. Я не царь и не тот, кого вы видите во мне.

Кто-то у дороги начал уходить. За ним двинулась семья с ребёнком. Михаил проводил их взглядом до поворота.

Но большинство осталось.

Старая женщина подняла пустую корзину.

— Дома меня ждёт хозяин поля. Сын должен ему зерно. Здесь я хотя бы пеку для людей.

Мужчина рядом сказал:

— Я пришёл из-за Иоанна. Если его забрали, должен кто-то говорить.

— Говори сам, — ответил Михаил.

— Один?

Другой крикнул, что вернётся, когда получит назад пожертвование. Матфан спросил имя. Начался спор: часть денег уже отдали за Иорама; часть еды съели; масло Ханны предназначено не общине, а человеку. Люди заговорили одновременно.

Михаил спустился с круга.

Михаил спустился с круга. Женщина с пустой корзиной ещё стояла рядом. У Матфана спорили из-за пожертвования. Из печи вытаскивали хлеб, а у дороги ждали человека с новостями об Иораме. Никто не собирался расходиться только потому, что Михаил это уже потребовал.

Иуда подошёл близко.

— Если уйдёшь сейчас, вечером новый человек встанет на камень.

— Я уже сказал им разойтись.

— Они услышали, что ты вернулся ради них.

— Что ещё я должен был сказать?

— Не знаю. Но пустого места здесь больше нет.

У дороги появился Иорам.

Он шёл между двумя мужчинами, которых забрали вместе с ним. За ними следовал слуга управляющего. У Иорама была разбита губа, руки связаны спереди. Увидев толпу, слуга остановился и потребовал деньги до того, как подойдёт ближе.

Матфан понёс мешок. Михаил пошёл с ним.

Слуга пересчитал монеты на плоском камне, проверяя каждую. Одну отверг как обрезанную. Матфан достал две медные вместо неё. Потом слуга потребовал, чтобы Иешуа подтвердил: люди покинут берег до следующего утра и больше не сорвут торг.

— Я не отвечаю за всех, — сказал Михаил.

Слуга начал собирать деньги обратно.

— Тогда забираю этих троих.

Иорам ничего не сказал. Только посмотрел на Михаила поверх связанных рук.

Михаил мог отказаться от власти, и управляющий уведёт людей. Или принять её, хотя утром ещё шёл к морю.

— До утра уйдём с его земли, — сказал Михаил.

— Все?

Михаил оглянулся на толпу.

— Все, кто пришёл со мной.

— Значит, все.

— Нет. Только те, кто согласится меня слушать.

Слуга усмехнулся.

— Тогда учись говорить громче.

Он забрал деньги, перерезал верёвки и толкнул Иорама вперёд. Освобождённые мужчины ушли к своим. Иорам остался.

— Две корзины рыбы за брус, — сказал Михаил.

Разбитая губа дрогнула.

— Теперь три. За ожидание.

Шимон обнял его здоровой рукой. Иорам поморщился, но не отстранился. Вокруг смеялись и плакали. Кто-то уже благодарил Михаила за освобождение.

— Не меня, — сказал он. — Вас. Вы собрали деньги.

— По твоему имени, — ответил Йоазар.

Михаил посмотрел на белую полосу в его руке.

— Больше никто не собирает ничего моим именем.

— А если потребуется выкупить следующего? — спросил Матфан.

— Тогда три человека считают вместе. Ты, Иуда и тот, кого выберут давшие деньги. Каждая вещь остаётся за именем хозяина, пока он не скажет, на что её отдать.

— Значит, сборы будут? — спросил кто-то.

— Нет тайных сборов.

— А повязки?

— Снять.

— Как узнавать тех, кто раздаёт хлеб?

Михаил хотел сказать: никак. Потом увидел очередь у воды и людей, которым предстояло уйти с берега до утра.

— По работе, — сказал он. — Йоазар отвечает за воду и дорогу до завтра. Без права брать плату. Женщины, которые пекут, сами выберут, кому хранить муку. Шимон никого не держит и не бьёт.

— Даже воров? — спросил Шимон.

— Особенно воров. Зовёшь свидетелей.

— Пока зову, он уйдёт.

— Тогда запомнишь лицо.

— Удобное правило для вора.

— И неудобное для человека, который любит сначала ударить.

Шимон сердито выдохнул, но кивнул.

Вопросы пошли один за другим. Можно ли приносить нож в стоянку? Можно ли говорить больному, что Иешуа его исцелит? Кто подтвердит приказ, если его передал один человек? Михаил отвечал коротко. Иуда останавливал тех, кто пересказывал ответ своими словами, и заставлял повторять точнее.

— А царство? — спросил мужчина от реки.

Толпа снова притихла.

— Что царство?

— Мы для него собрались или нет?

Михаил посмотрел на мешок, из которого высыпался ячмень. Несколько женщин выбирали зёрна из пыли. Иорам пил воду. У дома Мария удерживала Авнера от попытки встать. Никакого царства он не видел.

— Сегодня вы собрались, чтобы человек вернулся из-под стражи, — сказал он. — Это получилось. Завтра будет другая работа. Кто ждёт войска, власти или знака с неба — не получит их от меня.

— А тот знак на воде?

— Спросите Шимона.

Все повернулись к нему.

Шимон долго молчал.

— Я видел человека там, где не ждал, — сказал он. — Потом полез за ним и чуть не утонул. Если хотите повторить — сначала научитесь плавать.

На этот раз засмеялись почти все. Напряжение ослабло. Михаил знал: к вечеру последняя фраза станет притчей, а к утру кто-нибудь найдёт в ней скрытое обещание. Но хотя бы сейчас люди услышали Шимона, а не чужую версию.

До темноты стоянку переносили с земли управляющего. Иона разрешил поставить циновки у каменистой ложбины выше домов, где ничего не росло. За воду платили работой у колодца. Йоазар повёл первую группу, женщины пересчитали муку, Матфан вернул уходившим то, что не потратили на выкуп.

Ханна вернулась за братом. Узнав, что масло отдали Иораму, она осталась довольна и отказалась брать пустой сосуд.

— Он пригодится тебе, — сказал Михаил.

— У меня есть другой.

— Тогда возьми этот.

— Почему ты решаешь, сколько сосудов мне нужно?

Она сунула сосуд Иораму и ушла.

К ночи людей стало меньше. Ушли семьи, которым вернули припасы, и те, кто ожидал похода против власти. Но около сотни остались: одним было поздно возвращаться, другим некуда, третьи всё ещё ждали нужных слов.

Он сидел на перевёрнутой корзине. Перед ним лежали дощечка Матфана, белая полоса и четыре монеты Натана. Женщину, давшую их, не нашли.

Иуда опустился рядом.

— Ты хотел всех распустить.

— Хотел.

— Вместо этого назначил троих.

— До завтра.

— Завтра потребуется хлеб. Послезавтра кто-нибудь заболеет. Потом придут люди из другого селения и скажут, что ты звал.

— Пусть спрашивают меня.

— Для этого тебе придётся быть здесь.

Михаил взял белую полосу. Дешёвая ткань, неровно оторванная от чьей-то старой одежды. На одном краю осталось пятно масла. Такими полосами сегодня махали перед Натаном и Ханной, уверяя, что говорят от имени Иешуа.

— Если я снова уйду, — сказал он, — её наденет следующий.

— Да.

— Если останусь, они решат, что я принял всё остальное.

— Тоже да.

— Полезный ты человек.

— Ты взял меня не для утешения.

Михаил разорвал полосу и положил куски рядом с монетами, чтобы утром Матфан показал их тем, кто спросит о знаке.

В ложбине укладывались спать. У костра спорили, сколько людей должно подтвердить одно услышанное слово. Шимон пытался одной рукой натянуть циновку; Андрей отнял у него верёвку. Матфан унёс дощечку с зарубками под навес, а возле воды Йоазар уже объяснял следующему человеку, где ставить кувшин.

Он поднял дощечку Матфана.

— Завтра найдём всех, кто дал деньги, — сказал Михаил. — Потом узнаем, кто говорит от моего имени.

— И если кто-то снова скажет, что я велел собирать, звать или обещать, сначала приведут его ко мне.

Иуда посмотрел на людей, потом на Михаила.

— Значит, теперь это твоё движение?

— Нет.

— Но имя моё, — сказал он. — Значит, пока я жив, распоряжаться им буду я.

Глава 17. Кто вы думаете, я такой

Утром у дощечки Матфана стояли двадцать семь человек.

Одни хотели вернуть деньги. Другие требовали записать, что ничего не давали. Третьи пришли смотреть суд над Натаном, хотя тот ночью исчез. Матфан сидел у монет, застёжки, двух бронзовых колец и ткани. Иуда называл имена. Йоазар отводил людей к колодцу. Без белой полосы его перестали узнавать.

— Верни знак, — сказал он Михаилу.

— Нет.

— Тогда стой у колодца сам.

— Тебя знают в лицо.

— Те, кто был вчера. Сегодня пришли новые.

Михаил посмотрел на дорогу. По склону спускались ещё две семьи с циновками и козой. К полудню людей снова станет больше.

— Возьми посох Иорама, — сказал он. — Только для дороги. Не для власти.

Йоазар усмехнулся.

— Посох умеет различать?

— Ты умеешь.

— Вчера ты не был уверен.

Он всё же взял посох и ушёл к колодцу. Иорам проводил его взглядом.

— Теперь это посох для воды, — сказал он. — К вечеру будут рассказывать, что ты дал его Моисею.

— Забери после полудня.

— А если он разделит озеро?

Разбитая губа мешала Иораму улыбаться, но не говорить. Михаил велел ему сесть. После ночи под стражей тот держался бодрее, чем Авнер, однако при резком движении хватался за бок. Матфан подозвал пожилую женщину. Она утверждала, что отдала две монеты человеку Элеазара. В списке стояла одна.

— Кто видел? — спросил Иуда.

— Господь.

— Из людей.

— Разве этого мало?

— Для Господа — спроси у него. Для Матфана мало.

Женщина возмутилась. Её сын вмешался, начал кричать, что мать называют лгуньей. Шимон подошёл на шум. Правая рука всё ещё была примотана к груди, поэтому грозный вид давался ему без усилий.

— Никто её не обвиняет, — сказал Михаил. — Мы возвращаем то, что можем подтвердить.

— Значит, одну украли?

— Возможно.

— Кто?

— Не знаю.

— Тогда зачем ты здесь сидишь?

Женщина протянула ладонь к монетам на ткани.

— Мне не нужны ваши зарубки. Где вторая?

Михаил достал единственную свою — ту, что осталась после дороги, — и положил рядом с первой.

Иуда накрыл её ладонью.

— Нет.

— Верни две.

— Тогда каждый, кто потерял, получит из твоего мешка.

— У меня больше нет.

— Поэтому особенно нет.

Сын женщины шагнул к Иуде. Шимон встал между ними.

Матфан перевернул дощечку и показал две разные зарубки возле имени женщины. Одна обозначала монету, другая — лепёшку. Женщина долго смотрела, потом вспомнила, что вторую монету отдала не сборщику, а соседке за муку ещё до прихода на берег.

Сын перестал кричать.

— Забирайте одну, — сказал Иуда.

Женщина забрала и лепёшку, хотя сначала утверждала, что её уже съели. Когда они ушли, Михаил взял свою монету обратно.

— Это было бы быстрее, — сказал он.

— И дороже.

— Одна монета.

— Первая.

Матфан не поднял головы.

— Если хочешь платить за каждую чужую ошибку, мне нужна другая дощечка.

Так они работали до полудня. Нашли женщину, которая дала Натану четыре монеты. Она не просила места возле Михаила; просила, чтобы её мужу позволили задать вопрос первым, потому что вечером они уходили. Натан сам превратил просьбу в плату за близость. Деньги вернули. Бронзовая застёжка осталась без хозяина.

Михаил ожидал почувствовать победу. Вместо неё получил двадцать семь маленьких историй, в каждой его имя означало разное. Для вдовы — общий хлеб. Для рыбака — освобождение Иорама. Для человека от реки — обещание выступить против власти. Для мальчика — тот, который не тонет.

К полудню пришёл слуга управляющего берегом.

Он был один, без оружия, и потому люди испугались сильнее. Вооружённых замечают издалека; одинокий человек приходит, когда уверен, что за ним стоит сила.

Шимон хотел встретить его у дороги. Михаил остановил.

— Пусть подойдёт.

— Он считает людей.

— Я тоже.

— Для хлеба. Он — для солдат.

Слуга услышал последние слова.

— Солдат здесь нет.

— Пока, — ответил Шимон.

— Поэтому лучше тебе молчать.

Шимон сделал шаг. Андрей ухватил его за здоровую руку.

Михаил предложил слуге воду. Тот отказался и передал слова управляющего: берег освободили, жалоб от торговцев больше нет, значит вчерашний договор выполнен. Но люди продолжают собираться выше домов. Если к вечеру их станет больше, сообщение уйдёт тому, кто отвечает за порядок в округе.

— Мы не занимаем его землю, — сказал Михаил.

— Земля не его. Беспокойство его.

— Чего он хочет?

— Чтобы вы ушли.

— Куда?

Слуга пожал плечами.

— У беспокойства нет места, куда оно обязано вас принять.

Иуда спросил, сколько дней им дают. Слуга посмотрел на Михаила.

— Ты спрашиваешь или он?

— Я, — сказал Михаил.

— До утра.

— Здесь больной после удара по голове.

— Оставьте его в доме рыбака. Остальные уйдут.

— Иорам заплатил за себя.

— За освобождение. Не за право собрать новое волнение.

Слуга развернулся. Шимон окликнул:

— Передай хозяину, что мы никого не боимся.

— Не передавай, — сказал Михаил.

Слуга посмотрел на обоих и улыбнулся.

— Передам оба ответа.

Он ушёл.

Люди обступили Михаила. Одни требовали остаться, иначе управляющий решит, что они испугались. Другие предлагали разойтись небольшими группами и встретиться севернее. Человек Элеазара, которого Михаил видел накануне, сказал, что приказ уйти доказывает страх власти перед ними.

— Он боится сорванного торга, — ответил Михаил.

— Тогда зачем слуга считал мужчин?

— Потому что твой друг кричал о царстве.

— Элеазар не мой друг.

— Где он?

Человек не ответил.

Михаил велел всем собираться. Решение было простым: к утру уйти с ложбины, двигаться на север малыми группами, не занимать поля, не брать лодки, не платить никому за место рядом с ним. Но каждое уточнение рождало новый вопрос. Севернее чья земля? Кто поведёт женщин? Можно ли нести нож для еды? Что делать с теми, кто придёт после их ухода? Где искать Иешуа?

Последний вопрос остановил Михаила.

— Не ищите.

— Тогда как следовать? — спросил юноша с перевязанной ступнёй.

— Возвращайся домой.

— Дома отец выгнал меня.

— За что?

— Я продал его козу.

— Зачем?

— Хотел пойти к Иоанну.

— Верни козу.

— Деньги отдал бедным.

Кто-то одобрительно загудел. Михаил спросил, чья была коза.

— Отца.

— Значит, бедным ты отдал не своё.

Гул сменился смехом. Юноша покраснел.

— Ты не хочешь, чтобы я шёл?

— Я хочу, чтобы ты сначала вернул отцу цену козы.

— А потом?

Михаил посмотрел на него. Шимон уже не улыбался.

— Потом решишь сам.

К вечеру стоянку разобрали наполовину. Йоазар отправил к северной дороге двух мужчин проверить колодцы. Матфан разделил остаток общей муки между теми, кто нёс детей. Женщины выбрали Ханну хранить сосуды, хотя она пришла только за братом и собиралась уйти.

— Я не останусь, — сказала Ханна.

— До утра, — ответили ей.

— Утром выберете другую.

Михаил услышал и не вмешался. Вчера ему казалось, что назначения создают власть. Теперь увидел обратное: работа находила человека раньше, чем человек соглашался. Йоазар вернулся с северной дороги злой и без посоха. За ним шли двое земледельцев. Один нёс пропавший посох Иорама, второй — вырванную ветку смоковницы с недозрелыми плодами.

— Ваши люди, — сказал старший земледелец.

— Что сделали?

— Вошли в сад. Нарвали плоды. Когда мой брат выгнал, показали этот посох и сказали, что им разрешено.

Йоазар перебил:

— Не мои люди. Я оставил посох у колодца, чтобы видели поворот.

— Значит, посох виноват?

Михаил узнал двоих юношей возле циновок. Один прятал зелёный плод за спиной. Их привели. Оба утверждали, что смоковница росла у дороги. Земледелец показал сломанную изгородь и потребовал плату: ветка плодоносила бы ещё много лет.

— Она уже была треснута, — сказал юноша.

— Поэтому доломал?

— Мы голодны.

— У нас есть хлеб, — сказал Матфан.

— Его дают детям.

— И тем, кто просит.

Юноша молчал. Просить ему было тяжелее, чем перелезть чужую стену.

Земледелец оценил ветку так, будто потерял всё дерево. Иорам назвал цену втрое меньше. Они торговались посреди стоянки, пока вокруг собирались люди. Кто-то предложил заплатить из остатка общих денег. Матфан отказался: деньги давали на выкуп и хлеб, а не на украденные плоды.

— Пусть работают, — решил Михаил.

— Где? — спросил земледелец.

— У тебя.

— Я не пущу в сад воров.

— Тогда чего ты хочешь?

— Монету.

У юношей монеты не было. Михаил снова потянулся к своему мешку и встретил взгляд Иуды. Руку убрал.

— Они восстановят изгородь снаружи. Ты будешь смотреть. До темноты.

— А ветка?

— Ветку не вернёшь.

Земледелец долго ругался, но согласился. Юноши пошли за ним. Один всё ещё держал плод.

— Оставь, — сказал хозяин сада. — Раз уж украл, не выбрасывай.

Михаил ничего не добавил. Юноша поднял плод из пыли и спрятал в мешок.

Йоазар вернул посох Иораму.

— Ищи другой знак для дороги, — сказал Михаил.

— Камни складывать?

— Их тоже унесут.

— Тогда поставлю человека.

— Человек начнёт брать плату.

— Значит, поставлю Ханну.

Ханна услышала своё имя и бросила в Йоазара пустым мешком. Вокруг засмеялись. Михаил тоже, впервые за день. Но земледельцы уходили, оглядывая людей, и один спросил другого достаточно громко:

— Это и есть новый царь?

— Царь заплатил бы, — ответил брат.

Авнер смог выйти из дома Ионы. Мария держала его под локоть. Он прошёл до тени, сел на перевёрнутую лодку и сразу закрыл глаза.

— Рано, — сказал Михаил.

— Поздно. Все уже уходят.

— Ты останешься здесь.

— Управляющий разрешил?

— Ему всё равно.

— Тогда почему ты решил за меня?

Мария толкнула Авнера обратно к стене.

— Потому что тебя ведёт влево, даже когда дорога вправо.

— Это свойство характера.

— Раньше не было.

Авнер замолчал.

Шимон сел рядом. Плечо после вчерашнего удара снова распухло. Михаил потрогал кожу, попросил пошевелить пальцами. Пальцы слушались, но поднять руку Шимон не мог.

— Нужен покой, — сказал Михаил.

— Мы уходим ночью.

— Ты останешься с Авнером.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тогда особенно нет.

Андрей, стоявший у лодки, отвернулся, скрывая улыбку.

— Ты едва держишь сеть одной рукой, — сказал Михаил.

— Мне не сеть нести.

— А что?

— Людей.

— Они умеют ходить.

— Ты видел их на развилке.

Михаил видел. Уже три группы отправились на север и две вернулись, потому что услышали разные указания. Одни искали дорогу вдоль воды, другие — через холм. Посох Иорама, которым Йоазар отмечал путь к колодцу, кто-то унёс, приняв за знак направления.

— Пойдёт Андрей, — сказал Михаил.

— Он не умеет кричать.

— Умею, — возразил Андрей.

— Когда рыба уходит.

Они спорили ещё некоторое время. Шимон остался непреклонен. Михаил уступил при условии, что тот не понесёт груз и остановится при усилении боли.

— Хорошо, — сказал Шимон.

— Ты врёшь.

— Но согласился быстро.

Перед закатом Михаил позвал ближайших за дом Ионы. Не для тайного совета — просто в ложбине любое слово сразу подхватывали посторонние. Пришли Иуда, Шимон, Андрей, Иорам, Авнер и Мария. Матфан задержался у мешков. Йоазар ушёл проверять северную дорогу.

Они сели возле перевёрнутой лодки. Между досками засохла соль. Ветер шевелил край старой сети.

— Я хочу спросить, — начал Михаил.

— Куда идём? — перебил Иорам.

— Это потом.

— Тогда что делать с остатком денег? — спросил Иуда.

— Тоже потом.

Шимон опёрся спиной о лодку.

— Спроси уже.

Михаил весь день собирался задать этот вопрос. Теперь Шимон сидел на камне с распухшим плечом, рядом Авнер пытался устроить ногу поудобнее, а из ложбины доносилась ругань из-за телеги. Никакой Кесарии Филипповой. Никаких ключей. Только люди, которые уже успели придумать ему имя.

— Что говорят люди? — спросил он.

Иуда усмехнулся.

— Ты слышишь их не хуже нас.

— Я не про воду. Кем они меня считают?

— Человеком, который отвечает на вопросы вопросами, — сказал Авнер.

— Тебе лежать надо.

— Вот. Опять.

Мария велела ему замолчать.

Иорам первым ответил серьёзно:

— Одни думают, ты продолжишь дело Иоанна. Другие — что ты его превзошёл. Рыбаки говорят, ты умеешь находить скрытые камни. После вчерашнего многие считают, что ты можешь выкупить любого, если собрать достаточно денег.

— Это не ответ.

— Другого у них нет.

— А у тебя?

Иорам потёр разбитую губу.

— Ты человек, который полез в воду за чужой лодкой и заплатил за меня чужими деньгами. Мне пока хватает.

— Я не платил. Они собрали.

— Ты договорился.

Михаил повернулся к Андрею.

Тот долго разглаживал узел на сети.

— Я пошёл за братом, — сказал он. — Потом остался, потому что рядом с тобой он хотя бы иногда слушает. Кто ты — не знаю.

— А если надо назвать?

— Зачем?

— Потому что другие уже называют.

— Тогда пусть ошибаются без моей помощи.

Ответ понравился Михаилу больше остальных.

Авнер сказал, что считает его человеком, который знает слишком много странных вещей и слишком мало обычных. Умеет понять жар, но не умеет отличить хорошую рыбу от лежалой. Боится власти ещё до её появления. Иногда смотрит на знакомого так, будто видит его могилу.

— Это всё? — спросил Михаил.

— Нет. Но Мария велела мне не уставать.

Мария сидела напротив сына. Она не улыбалась.

— А ты? — спросил он.

— Я твоя мать.

— Я спрашиваю не об этом.

— А я отвечаю об этом.

— Кем ты меня считаешь?

— Сыном, который вернулся другим и хочет, чтобы я дала этому имя.

Авнер уставился на ремень своей сандалии. Андрей ковырнул носком землю.

— Каким другим?

— Ты помнишь то, чего с тобой не было. Боишься людей, которых не встречал. Иногда называешь вещи словами, которых не понимает никто. Но кровь у тебя идёт как у всех. Ты мёрзнешь. Врёшь. Устаёшь. Поэтому я не стану помогать тем, кто делает из тебя то, чем человеку быть опасно.

— Ты думаешь, я сошёл с ума?

— Иногда.

— А иногда?

— Иногда думаю, что ты несёшь страх человека старше меня.

Михаил отвернулся к озеру.

Иуда ждал последним. Он собирал с песка кусочки обрезанной верёвки.

— Ты спросишь меня? — сказал он.

— Спрошу.

— Я считаю тебя человеком, который пытается управлять тем, чего не понимает, при помощи правил, которых никто не просил.

— Спасибо.

— И человеком, который возвращается, хотя каждый раз собирается уйти.

— Почему?

— Вот это я и хочу узнать.

Михаил посмотрел на Шимона. Тот всё время молчал, что для него было неестественно.

— А ты?

Шимон поднял голову.

— Я видел тебя на воде.

— Мы это обсуждали.

— Ты спросил, кем считаю.

— Ответь без воды.

— Не могу.

Михаил сжал пальцы на колене.

— Я был на камнях.

— Знаю.

— Ты мог ошибиться.

— Знаю.

— Тогда кто я?

Шимон посмотрел прямо на него.

— Помазанник.

Никто не пошевелился.

Михаил знал, какое слово когда-нибудь должен был услышать. Но сейчас его произнёс не голос из текста: Шимон сидел в двух шагах, придерживал больное плечо и ждал ответа.

— Нет, — сказал Михаил.

Шимон не отвёл взгляда.

— Ты спросил, что я думаю.

— И ошибся.

— Возможно.

— Не возможно. Я не помазанник. Не царь. Не тот, кто свергнет тетрарха или Рим. Если ты поведёшь людей за мной ради этого, их убьют.

— Я не говорил про Рим.

— Другие скажут.

— Тогда останови других.

— Я останавливаю тебя.

Шимон попытался подняться, но плечо не позволило опереться. Андрей помог. Лицо Шимона потемнело не от боли.

— Зачем спрашивал, если нужен был твой ответ?

— Потому что хотел знать, насколько всё плохо.

— Теперь знаешь.

Он ушёл к дороге. Андрей поднялся следом, но брат велел остаться.

Михаил обратился к остальным:

— Никто не повторяет его слова.

Иорам хмыкнул.

— Здесь были только мы.

За лодкой что-то скрипнуло.

Михаил обошёл корму. В щели между лодкой и стеной сидел тот самый юноша, который продал отцовскую козу. Он держал моток верёвки и смотрел на Михаила широко открытыми глазами.

— Я пришёл взять сеть, — сказал он.

— Что ты слышал?

— Ничего.

— Врёшь.

Юноша бросил верёвку и побежал.

Иорам с повреждённым боком не догнал бы. Авнер едва стоял. Андрей рванул первым. Михаил тоже побежал, но раненая голень отозвалась болью. Они выскочили между домами как раз тогда, когда юноша влетел в группу у циновок.

— Он сказал! — крикнул тот.

Андрей схватил его за одежду.

— Что сказал?

Люди уже оборачивались.

— Шимон назвал его помазанником, а он запретил говорить!

Шум пошёл по стоянке быстрее человека. Кто-то повторил только первую половину. Кто-то — обе. Женщина у печи спросила, почему запрещено. Мужчина от реки ответил, что власть всегда скрывают до назначенного часа.

Михаил поднялся на камень.

— Слушайте меня. Шимон ошибся. Я не царь и не веду вас против Рима. Никакого тайного часа нет. Кто говорит, что я собираю войско, лжёт.

— Тогда зачем уходить ночью? — крикнули из толпы.

— Потому что нас потребовали убрать с земли.

— Царь тоже сначала скрывался, — сказал кто-то.

— Я не царь.

— Он не может назвать себя сам! — ответил человек Элеазара.

Несколько голосов поддержали. Чем яснее Михаил отрицал, тем осторожнее и мудрее выглядел в их глазах. Он видел это по лицам: одни разочаровывались, другие восхищались его сдержанностью.

— Разойдитесь, — сказал он.

— До утра? — спросила Ханна.

— Нет. Сейчас. Маленькими группами на север, как договорились.

— Значит, опасность близко, — произнёс мужчина от реки.

— Опасность — вы сами, когда слышите только то, что хотите.

Эта фраза задела. Люди начали спорить уже между собой. Одни обвиняли сторонников Элеазара, другие — Шимона, третьи юношу у лодки. Михаил спустился с камня, пока спор не превратил и этот жест в знак.

Иуда нашёл его за домом.

— Надо решить дорогу, — сказал он.

— Ты слышал их.

— Слышал.

— Я сказал прямо.

— Поэтому половина уверена, что ты скрываешься от власти, а другая — что проверяешь их верность.

— Что надо было сказать?

— Ничего уже не надо было спрашивать у Шимона.

Михаил посмотрел туда, где тот помогал затягивать мешок одной рукой. Люди подходили к нему. Шимон отгонял, но каждый отказ только подтверждал важность сказанного.

— Я хотел знать, — сказал Михаил.

— Узнал.

— И что теперь?

Иуда протянул ему дощечку Матфана.

— Теперь веди людей до следующего места и не давай им погибнуть из-за ответа, который сам потребовал.

К сумеркам первые группы вышли на северную дорогу. Михаил шёл не впереди, а в середине, рядом с женщинами и детьми. Он надеялся, что так меньше будет похоже на шествие царя.

Через час навстречу попался торговец солью. Он пропустил людей, остановил Шимона и спросил:

— Правда, ваш учитель запретил называть его помазанником?

Шимон посмотрел на Михаила.

— Правда, — сказал он.

Торговец поклонился Михаилу ниже, чем требовало обычное приветствие.

Торговец отошёл к своим и сразу повторил вопрос другому мужчине.

Михаил догнал Шимона, когда торговец скрылся за поворотом.

— Ты доволен?

— Нет.

— Получил именно то, что сказал.

— Я сказал тебе. Не ему.

— При всех.

— При наших.

— У нас нет «наших».

Шимон посмотрел назад. По дороге растянулись семьи, рыбаки, люди от реки, Ханна с сосудами и юноша, который должен был вернуть цену козы. Андрей шёл возле телеги с Авнером. Иуда считал группы. Мария несла мешок Михаила, хотя он дважды пытался забрать.

— Есть, — сказал Шимон.

— Это люди, которые завтра уйдут.

— Некоторые.

— Ты хочешь, чтобы они остались?

Шимон поправил перевязь. От боли губы побелели.

— Я хочу знать, куда иду сам.

— На север. До места, где нам разрешат остановиться.

— Не про дорогу.

Михаил уже открыл рот для резкого ответа, но Шимон не спорил. Он ждал. Здоровой рукой держал посох, больную прижимал к груди.

— Я не дам тебе царства, — сказал Михаил.

— У меня есть лодка.

— Не поведу против Рима.

— Я не просил.

— Не стану тем, кого ты назвал.

Шимон помолчал.

— Это ты можешь решить?

Шимон спросил спокойно. Михаил не ответил сразу. Он уже пытался уйти к морю — за это время людей стало больше. Запретил говорить от своего имени — появились белые повязки. Он посмотрел на группы, растянувшиеся по дороге.

— Могу решить, что делать, — сказал он.

— Тогда решай это.

Шимон отстал, чтобы помочь женщине поднять корзину одной рукой. Михаил пошёл дальше. Впереди Йоазар стоял посреди развилки и махал каждой группе на север.

До места ночлега оставалось несколько часов. Торговец уже остановил следующего встречного и что-то ему рассказывал.

Глава 18. Мёртвый

До селения они дошли глубокой ночью.

Ворота перегораживала жердь между домами. Йоазар постучал посохом Иорама и попросил воды.

— Уходите, — крикнули из темноты.

— С нами женщины и дети.

— Поэтому уходите тише.

Михаил подошёл к жерди. За ней стояли трое мужчин. У одного был факел, у двоих — короткие копья для зверя, не для войны. Они уже знали, кто идёт по дороге.

— Нам нужно место до рассвета, — сказал Михаил.

— Ты запретил называть себя царём?

— Да.

— Значит, правда ты.

— Я не царь.

— За оградой есть сухое русло, — сказал старший. — Там земли никому не жалко. В селение не входить. К колодцу по двое, оружие оставить.

— У нас нет оружия.

Люди устроились в русле. Камни ещё хранили дневное тепло, но ветер спускался с холмов холодный. Циновки ставить не стали. Матфан раздал остаток хлеба, Ханна воду. Авнера уложили возле Марии. Шимон прошёл вдоль групп, убедился, что никто не остался на дороге, и только потом сел, прижав больную руку к груди. Михаил не спал. Сначала считал людей. Девяносто четыре. Потом прислушивался к дыханию Авнера и каждому шуму со стороны селения.

Перед рассветом за жердью закричала женщина.

Крик был коротким. За ним послышались шаги, хлопнула дверь, залаяла собака. Через некоторое время заплакали уже в нескольких домах. Плач шёл волнами: одна женщина начинала, другие подхватывали.

Мария открыла глаза.

— Умер кто-то.

— Похоже.

— Молодой.

— Почему?

— Старых оплакивают иначе.

Она повернулась к Авнеру. Тот спал.

На рассвете к руслу пришёл мальчик с двумя кувшинами. Его послали следить, чтобы чужаки брали воду по двое. Он охотно рассказал, что умер Нахум, сын красильщика. Три дня лежал в жару, ночью перестал узнавать мать, перед рассветом вытянулся и больше не вдохнул.

— Кто проверил? — спросил Михаил.

— Отец.

— Он лекарь?

— Он отец.

Мальчик не понял разницы.

Люди начали просыпаться. Новость прошла по руслу. Кто-то сказал, что Нахум умер именно в ночь прихода Иешуа. Другой поправил: дождался его. К полудню умершего должны были похоронить в семейной пещере за северным склоном.

— Уходим сейчас, — решил Михаил.

Йоазар возразил: разведчики ещё не вернулись, воды на дорогу мало. Иуда предложил подождать до полудня, пройти мимо похорон и выйти с другой стороны селения. Михаил видел практический смысл, но чувствовал, как чужая смерть уже затягивает их внутрь.

— До полудня, — согласился он. — Никто не идёт в селение.

Через час пришла сестра Нахума.

Ей было лет семнадцать. Волосы распущены, край одежды разорван у горла. Двое мужчин пытались остановить её у жерди, но она вырвалась и сбежала в русло.

— Кто Иешуа?

Никто не указал, однако лица повернулись к Михаилу.

Девушка увидела и упала перед ним на колени.

— Встань.

— Пойдём.

— Куда?

— К брату.

— Я не лекарь.

— Ты вернул девочку у колодца.

— У неё был жар. Она не умерла.

— Ты пришёл по воде.

— По камням.

— Тогда приди по земле.

Она ухватила его за одежду. Мужчины у жерди не решались войти в русло.

Мария подошла и подняла девушку.

— Как тебя зовут?

— Мирьям.

— Когда брат дышал последний раз?

— Мать говорит, до крика петуха. Я спала. Меня разбудили.

— Его омыли?

— Сейчас готовят.

Михаил хотел повторить отказ. Если человек действительно умер, его присутствие даст семье только ложную надежду. Если жив — промедление опасно. Он не видел момента смерти, не знал болезни, не доверял мальчику и отцу красильщика.

— Я только посмотрю, — сказал он. — Ничего не обещаю.

Мирьям кивнула раньше, чем он закончил.

Иуда пошёл вместе с ним. Мария тоже. Шимон поднялся, но Михаил велел остаться.

— Почему он идёт? — спросил Шимон про Иуду.

— Потому что умеет не кричать.

— Я тоже.

— Уже доказал.

Дом красильщика стоял у ручья. Возле стены висели мотки ткани, красные и тёмно-жёлтые, но сегодня работу сняли с жердей, чтобы освободить двор. Запах красителя смешивался с дымом, маслом и человеческим потом. Во дворе собрался род. Женщины сидели у стены, били ладонями по груди. Мужчины готовили носилки. Нахум лежал на циновке под навесом. Тело уже омыли, волосы пригладили, челюсть подвязали тканью.

Отец встретил Михаила у входа.

— Я не звал.

— Позвала Мирьям.

— Она ребёнок.

— Я посмотрю и уйду.

— На что смотреть? Сын умер.

— Кто решил?

Отец шагнул вплотную.

— Я держал его, когда дыхание кончилось.

— Сколько ждал?

— Пока мать плакала.

— Это сколько?

— Ты пришёл сказать, что я не знаю собственного сына?

Иуда встал рядом, но не вмешался. Мирьям просила отца позволить. Мать Нахума сидела у головы сына и не поднимала лица.

— Пусть смотрит, — сказала она. — Потом уйдёт.

Отец отступил.

Михаил опустился возле тела.

Нахуму было не больше двадцати пяти. Кожа бледная, губы серые. На висках засохла влага. Михаил снял повязку с челюсти, приложил пальцы к шее. Пульса не почувствовал. Переставил руку. Ничего.

Поднёс щёку к губам. Воздух не двигался.

Вокруг стало тихо. Даже плакальщицы замолчали, наблюдая за чужаком.

Михаил надавил на ноготь. Цвет возвращался медленно или ему хотелось так думать. Поднял веко. Зрачок не отреагировал на свет со двора. Рука была холодной и тяжёлой.

Он положил ладонь на грудь. Ждал. Считал до шестидесяти. Потом ещё раз.

Ничего.

Когда повернул голову Нахума, увидел за ухом тёмно-фиолетовое пятно, уходившее к шее. Не синяк от удара: ровное, широкое, будто кровь собралась в нижней части кожи. В его времени это назвали бы посмертным изменением. Михаил не был врачом, но видел умерших и знал достаточно, чтобы перестать надеяться.

— Ну? — спросил отец.

Мирьям стояла за его спиной.

Михаил накрыл тело тканью.

— Мне жаль.

Девушка не поняла.

— Сделай что-нибудь.

— Он умер.

— Ты не знаешь.

— Проверил.

— Ещё раз.

— Мирьям.

Она ударила его в лицо.

Удар вышел слабым, но двор охнул. Отец схватил дочь. Мария не дала мужчинам подойти к Михаилу.

— Пусть, — сказал он.

Мирьям вырывалась.

— Зачем пришёл? Чтобы сказать то, что мы знаем?

Михаил отвёл глаза от отца Нахума.

Мать Нахума снова начала плакать. Женщины подхватили. Иуда вывел Михаила из двора.

У ручья тот умыл щёку.

— Ты уверен? — спросил Иуда.

— Нет пульса. Нет дыхания. Тело холодное.

— Это значит «да» или «не знаю»?

— Значит, умер.

— Тогда почему сначала «не уверен»?

Михаил вытер лицо.

— Потому что я не лекарь.

— Но сказал семье.

— Что должен был сказать?

— То, что знаешь.

— Я сказал.

Иуда смотрел на воду.

— Ты сказал больше.

Они вернулись в русло. Люди сразу поняли по лицам. Никто не спрашивал. Шимон подошёл позже.

— Мёртв?

— Да.

— Ты видел?

— Видел.

— Тогда почему сестра позвала тебя?

— Потому что слышала ложь обо мне.

— Или правду.

Михаил развернулся так резко, что голень заболела.

— Не начинай.

— Я спросил.

— Ты уже дал ответ за меня вчера.

Шимон ушёл к брату. Михаил проводил его взглядом, но не позвал обратно.

Мария нашла его у пустых кувшинов. Она не спрашивала, что он увидел: Мирьям успела прокричать это всему двору.

— Ты трогал тело?

— Да.

— Холодное?

— Да.

— Умершие бывают холодными.

— Я знаю.

— Тогда почему сердишься на Шимона?

Михаил поднял кувшин, убедился, что пуст, поставил обратно.

— Потому что он ждёт от меня невозможного.

— Девушка ждала. Шимон спросил.

— Для тебя есть разница?

— Для тебя должна быть.

Мария села рядом. Её ладони пахли корой, которой она поила Авнера.

— Когда умер твой отец, соседка трижды прикладывала к его губам медное зеркало. Потом пришёл старик из синагоги и велел ждать до вечера. Никто не хотел первым произнести слово.

Михаил не помнил отца Иешуа. Он слушал историю человека, которого должен был любить, как рассказ о незнакомом.

— Я произнёс, — сказал он.

— Поэтому Мирьям ударила тебя. Не потому, что ты не спас.

— Я не мог спасти.

— Она знает это не так хорошо, как ты.

— Я тоже не знаю.

Мария повернулась.

— Что?

Он мог сказать про слабое дыхание, ошибку, незнание. Но уже видел пятно за ухом и не хотел превращать сомнение в надежду для семьи.

— Ничего. Он умер.

Мария встала.

— Тогда дай им похоронить.

Похоронная процессия вышла после полудня. Впереди шли женщины, за ними мужчины несли Нахума на носилках. Тело было обёрнуто тканью, лицо открыто. Мирьям шла рядом, держась за край. Дорога к пещере проходила над сухим руслом. Люди Михаила встали. Кто-то склонил голову. Кто-то шепнул молитву.

Когда носилки оказались напротив, Мирьям посмотрела вниз. Не на толпу — на Михаила.

Он выдержал взгляд.

Процессия ушла за склон.

— Теперь можно идти? — спросил Йоазар.

Разведчики вернулись. Северная дорога была свободна, но следующий колодец находился далеко. Если выйти сейчас, слабые не дойдут до темноты. Иуда предложил остаться в русле ещё на одну ночь. Старейшина селения прислал мальчика: после погребения жердь закроют, чужаки должны уйти.

— Скажи, уйдём на рассвете, — ответил Михаил.

— Он сказал сейчас.

— У нас больной.

— Он сказал, это не его больной.

Михаил дал мальчику монету за два кувшина воды и разрешение остаться. Тот побежал договариваться. Иуда заметил монету.

— Последняя?

— Да.

— Утром женщина потеряет ещё одну.

— Пусть Матфан готовит вторую дощечку.

Иуда впервые за день улыбнулся.

Они получили воду и ночь.

К закату похоронные вернулись. Мирьям среди них Михаил не увидел. Семейную пещеру закрыли круглым камнем, который трое мужчин вкатили в желоб.

Ночью ветер усилился. Люди сбились ближе к склону. Михаил лежал у края русла, но сон не приходил. Перед глазами оставалось фиолетовое пятно за ухом Нахума. Он вспоминал, достаточно ли долго искал пульс, мог ли жар сделать кожу холодной после обмывания, мог ли зрачок не отреагировать из-за темноты навеса.

Нет.

Он сказал семье больше, чем знал, но не ошибся в главном.

Крик раздался после полуночи.

Сначала Михаил решил, что снова плачут в доме. Потом услышал своё имя. По склону бежала Мирьям. Она падала, поднималась, звала Иешуа.

Шимон оказался на ногах раньше всех.

— Что?

Мирьям влетела в русло.

— Он жив.

Михаил сел.

— Кто?

— Нахум. Я слышала.

— Где?

— В пещере.

Отец запер её в доме, но она выбралась через крышу и пошла к могиле. Сидела у камня. Сначала слышала ветер, потом три удара изнутри.

— Камень? — спросил Иуда.

— Закрыт.

— Кто был рядом?

— Никого.

— Ты могла уснуть.

— Он ударил снова.

Люди просыпались. Слова «жив» и «пещера» прошли по руслу. Михаил велел всем оставаться, но уже десятки поднялись.

— Иуда, Шимон, Андрей — со мной. Остальных держите здесь.

— Я тоже, — сказала Мария.

— Останься с Авнером.

Она не спорила. Только поджала губы и крепче взялась за край носилок.

К пещере шли быстро. Мирьям вела через склон, не по дороге. У колючего куста Михаил порвал одежду. Шимон отставал из-за плеча, но не остановился.

Камень стоял в желобе. Луна освещала край. Мирьям приложила ухо.

— Слушайте.

Они замолчали.

Ветер шуршал кустами. Где-то внизу лаяли собаки.

Ничего.

— Он стучал.

Иуда осмотрел землю.

— Здесь были люди.

— Днём хоронили.

— После тоже.

Следы на пыли различить было невозможно. Михаил приложил ухо к щели. Камень отдавал ночным холодом.

Изнутри донёсся звук.

Не удар. Скорее скребок, короткий и слабый.

Шимон услышал тоже.

— Отодвигаем.

— Позови семью, — сказал Иуда.

— Пока позовём, он задохнётся.

Михаил упёрся руками в камень. Вчетвером они не сдвинули. Желоб шёл под уклон к входу, камень сидел глубоко. Андрей нашёл сухую жердь, просунул под край. Дерево треснуло.

— Ещё раз, — сказал Михаил.

Шимон навалился больным плечом и закричал. Камень качнулся. Из щели вышел тяжёлый запах масла, трав и сырой породы.

— Нахум! — позвала Мирьям.

Изнутри закашляли.

Теперь слышали все.

Они сдвинули камень настолько, чтобы пролез Андрей. Он взял факел, лёг на бок и исчез в темноте. Через несколько мгновений закричал:

— Живой! Помогайте!

Михаил пролез следом.

Нахум лежал на полу возле погребальной полки. Ткань с тела сползла, руки царапали камень. Глаза были открыты, но не узнавали людей. Повязка снова держала челюсть; он втягивал воздух через нос с мокрым хрипом. Михаил разрезал узел. Нахум открыл рот, закашлялся и выплеснул жидкость с запахом травяного настоя. Его повернули на бок. Дыхание стало свободнее.

— Не поднимайте, — сказал Михаил.

— Надо вынести, — ответил Андрей.

— Сначала пусть дышит.

Мирьям протиснулась внутрь, упала рядом с братом. Нахум не узнал её. Рука нащупала ткань и сжала.

Михаил приложил пальцы к шее.

Пульс был. Слабый, частый, но настолько явный, что ошибиться нельзя.

Он поднёс факел ближе. Зрачки сузились.

— Нахум, слышишь меня?

Губы шевельнулись.

— Воды, — разобрала Мирьям.

Воду дали по капле. Потом вынесли его на воздух. Шимон остался снаружи и, увидев тело в руках Андрея, отступил.

— Ты сказал, он мёртв.

— Я ошибся.

— Ты видел.

— Значит, плохо смотрел.

Мирьям смеялась и плакала. Она звала брата по имени. Нахум открыл глаза и наконец повернул голову на голос.

Снизу шли люди с факелами. Отец, родичи, мужчины с копьями. Увидев открытый вход, они сначала решили, что чужаки осквернили могилу. Отец Нахума ударил Иуду древком, прежде чем услышал кашель сына.

Потом всё смешалось.

Мать упала на землю. Отец не решался коснуться. Родичи кричали, что мертвец дышит. Кто-то побежал будить старейшину. Люди из русла нарушили приказ и поднялись на склон; их становилось всё больше.

— Он не был мёртв! — крикнул Михаил.

Его никто не слушал.

— Вы ошиблись! Я ошибся!

Отец Нахума обнял сына и повторял имя Иешуа.

— Не моё имя. Его.

Михаил показал на Нахума, но жест поняли иначе. Люди расступились перед ним. Шимон смотрел так, как ночью на воде.

Иуда схватил Михаила за плечо.

— Хватит кричать. Помоги донести.

Нахума положили на носилки. На этот раз он держал сестру за руку. Процессия пошла обратно в селение, но теперь впереди бежали мальчики, сообщая, что Иешуа вызвал мёртвого из камня.

— Я никого не вызывал, — сказал Михаил Иуде.

— Ты назвал его имя.

— После того, как услышали звук.

— Я знаю.

— Скажи им.

— Скажу. Они ответят, что ты услышал живого среди мёртвых.

В доме красильщика Нахума уложили у огня. Михаил не позволил давать много воды и настоя. Отец теперь выполнял каждое слово сразу: подвинуть сына, открыть дверь, убрать чашу. Даже не переспрашивал. Старейшина потребовал вынести погребальные ткани из жилой комнаты. Они касались мёртвого и делали нечистым всё, к чему прикасались. Отец Нахума отказался: если сын не умер, ткань не погребальная. Родичи спорили у двери, пока Нахум задыхался от их голосов.

— Вынесите всё, — сказал Михаил. — Не потому что нечисто. Здесь жарко и пахнет маслом.

Его послушались обе стороны, каждая решив, что он поддержал именно её.

Мужчина, который закрывал пещеру, принёс обломок жерди. Он утверждал, что камень невозможно было сдвинуть изнутри. Другой говорил, что камень утром найдут на прежнем месте: Михаил провёл людей сквозь него. Андрей показал содранные ладони и предложил сомневающемуся самому попробовать. Тот ответил, что следы могли появиться раньше.

— Я был там, — сказал Иуда.

— Ты его ученик.

— Вчера вы называли меня чужаком.

— Вчера мёртвый был мёртв.

Михаил выгнал спорящих во двор.

Нахум открыл глаза ближе к утру. Сначала не узнал мать. Потом спросил, почему в доме столько людей. Голос был тихим, но каждый у двери перестал дышать.

— Что помнишь? — спросил Михаил.

— Жар.

— После?

— Мать давала пить.

— Пещеру?

— Темно.

Мирьям наклонилась.

— Ты слышал, как я звала?

— Не знаю.

— Кто разбудил тебя?

— Холод.

— А голос?

— Какой?

— Ты стучал? — спросил Иуда.

Нахум с трудом поднял пальцы. Ногти были сломаны, на кончиках засохла кровь.

— Не мог дышать.

— Из-за повязки?

— Во рту горько. Потом камень.

— Ты встал с полки сам?

— Падал.

Михаил спросил про настой. Мать перечислила кору, маковый сок и траву от жара. Сколько дала — не знала. Дыхание могло стать почти незаметным, затем действие ослабло в прохладе.

— Вот причина, — сказал Михаил Иуде.

— Может быть.

— Не «может быть». Он дышал слабо из-за настоя.

— Тогда почему ты не заметил?

Михаил не ответил.

Когда сменили погребальную ткань, Михаил попросил факел.

За ухом не было фиолетового пятна.

Он повернул голову Нахума. Осмотрел шею, кожу у волос, другое ухо. Ничего. Только бледность и след от повязки на челюсти.

— Что ищешь? — спросил Иуда.

— Пятно.

— Какое?

— Было здесь.

Иуда посмотрел.

— Его омывали маслом.

— До того, как я увидел.

— Могла стереть ткань.

Михаил потёр кожу пальцем. Посмертная кровь не стиралась тканью. Но это мог быть краситель из дома, тень под навесом, синяк, который он увидел не там. Мог.

— Ты уверен, что было? — спросил Иуда.

— Да.

Иуда посмотрел на него и ничего не сказал.

К утру Нахум уснул обычным сном. Дыхание оставалось частым, жар вернулся. Михаил объяснял всем одно: болезнь ввела его в неподвижность, дыхание стало слишком слабым, семья поспешила. В холодной пещере он пришёл в себя. Никакой смерти не было.

— А ты? — спросила Мирьям.

— Что я?

— Ты тоже решил, что умер.

— Ошибся.

— Дважды ошиблись одинаково?

— Да.

Она поцеловала ему руку. Михаил отдёрнул.

На улице уже ждали люди. Те, кто ночью не ходил к пещере, знали больше свидетелей. В одной версии Михаил сам сдвинул камень. В другой камень откатился после его слова. В третьей Нахум вышел на ногах, хотя сейчас не мог даже сидеть.

Михаил ушёл за дом, потом к ручью. Там никого не было.

Он сел на влажный камень. Руки дрожали от усталости. Перед глазами стояли холодная кожа, неподвижный зрачок и тёмное пятно, которого больше не существовало.

Рациональное объяснение было. Ошибка при определении смерти случалась. Жар, истощение, настой, слабое дыхание, поспешное погребение. Каждая часть по отдельности возможна.

Пятно тоже можно было объяснить.

Только он не верил собственному объяснению так уверенно, как говорил другим.

Михаил посмотрел на светлеющее небо.

Слова не приходили. В прежней жизни он не молился даже в детстве. Не знал, как обращаться к тому, чьё существование отрицал, оказавшись внутри истории, где любой случай принимали за ответ.

— Если Ты есть, — сказал он.

Голос прозвучал нелепо среди воды и камней.

Он ждал.

Ручей шёл между берегами. В доме плакал ребёнок. На дороге осёл ударил копытом. Небо становилось серым.

Никакого ответа не было.

— Хорошо, — сказал Михаил.

Он не знал, кому.

Когда вернулся, Иуда раздавал указания на дорогу. Шимон помогал нести Нахума из дома во двор, хотя Михаил запретил напрягать плечо. Мирьям рассказывала каждому, что брат услышал голос из темноты.

— Он слышал? — спросил Михаил.

— Не помнит, — ответила она. — Значит, слышал сердцем.

Мать мальчика уже повторяла это женщине у двери.

О ночи у ручья Михаил не сказал никому.

Уйти на рассвете не получилось.

У жерди ждали люди из соседних селений. Один принёс хромого сына, женщина — младенца с воспалёнными глазами. Старик просил вернуть зрение, хотя дошёл без поводыря.

Михаил вышел к ним и сказал, что Нахум не умирал. Толпа ответила одинаковым движением: люди подались ближе.

— Я ошибся, — повторил он. — Его семья ошиблась. Это не было воскрешением.

— Тогда вылечи моего сына ошибкой, — крикнул отец хромого мальчика.

Люди засмеялись, но отец не улыбнулся.

Михаил осмотрел воспалённые глаза младенца, велел матери промывать их чистой водой и не мазать красителем, которым советовала соседка. Старика отправил домой. Хромому помочь не мог.

— Хотя бы коснись, — попросил отец.

— Зачем?

— Чтобы знать, что сделал всё.

Михаил положил ладонь на голову мальчика. Отец заплакал. Мальчик смотрел сердито: его снова выставили перед чужими.

— Это ничего не изменит, — сказал Михаил.

— Уже изменило.

Они уходили из селения по дороге, с двух сторон которой стояли люди. Никто не преграждал путь. Наоборот, расступались заранее. Нахум остался в доме, живой и всё ещё больной. Мирьям шла до жерди и повторяла, что догонит, когда брат сможет встать.

Михаил не обещал ждать.

Впереди Шимон рассказывал новым людям, как двигали камень. Иуда каждый раз поправлял: вчетвером, с жердью, не после слова, а после звука. Через несколько повторов он охрип.

К полудню рассказывали уже не о камне. Рассказывали о мёртвом, который услышал Иешуа из глубины.

Глава 19. Тридцать монет ещё не существуют

К полудню людей стало сто шестьдесят.

Матфан считал по группам и каждый раз начинал заново, потому что одни уходили в селение, другие возвращались с родственниками, третьи присоединялись по дороге. После Нахума никто не спрашивал, куда идёт Иешуа. Люди просто сворачивали за ним.

— Еды до вечера, — сказал Матфан.

— Вчера было до завтра.

— Вчера нас было меньше.

— Деньги?

— Если считать бронзовую застёжку — много.

— Не считать.

— Тогда мало.

Они остановились возле оливковой рощи. Хозяин вышел с сыновьями и потребовал уйти от деревьев: люди уже обломали две нижние ветки на дрова. Йоазар нашёл виновных, но хозяину было всё равно, кто ломал. Он видел толпу и хотел её дальше от урожая. Михаил предложил заплатить работой. Рядом стояла старая каменная терраса, размытая зимними водами. Если укрепить край, земля не сползёт на дорогу.

— Вы уйдёте, а стена упадёт на меня, — сказал хозяин.

— Проверишь каждый камень.

— Я не каменщик.

— Среди нас есть.

Малаха рядом не было — он остался у восстановленного колодца. Но нашлись двое мужчин, которые строили террасы в своих селениях. Они осмотрели осыпь, начали спорить о ширине основания. Хозяин вмешался и через несколько минут уже показывал, откуда брать камень.

— Нам нужна мука, — сказал Иуда.

— За стену дам масло.

— Маслом сто шестьдесят человек не накормишь.

— Значит, привёл слишком много.

— Он не приводил.

Хозяин посмотрел на Михаила.

— А идут за ним.

— Поэтому мука нужна ему дороже, — ответил Иуда. — Ты можешь назвать цену выше.

Из толпы донёсся крик: пропал пятилетний мальчик. Иуда спросил мать не об одежде, а о том, что ребёнок нёс, — деревянную птицу с одним крылом. Нашли его под осыпавшейся террасой: полез за игрушкой и зацепился одеждой. Михаил раздвинул камни, Иуда разрезал ткань. Мать сначала обняла сына, потом ударила по затылку и снова обняла. После этого хозяин перестал называть толпу бедствием и продолжил торг.

— Ты плохо торгуешься.

— Я хорошо понимаю, когда другой уже победил.

Хозяин засмеялся. Договорились: люди восстанавливают террасу и очищают желоб, получают два мешка ячменной муки, сосуд масла и право набрать воду. За сломанные ветки вычитается часть масла.

— Он вычтет весь сосуд, — сказал Михаил, когда хозяин ушёл.

— Половину.

— Почему?

— Я уже позволил ему победить.

Иуда распределил работу быстрее, чем Михаил успел вмешаться. Камень носили мужчины. Женщины очищали желоб. Детей отправили собирать сухие ветки за дорогой, не трогая деревьев. Шимону поручили считать корзины с камнем, чтобы он не работал плечом. Через пять минут он уже поднимал самый тяжёлый обломок одной рукой.

— Ты ему запрети, — сказал Иуда.

— Я запрещал.

— Значит, теперь попроси.

— Сам попроси.

— Он считает меня человеком с деньгами. Тебя — помазанником. Тебе проще.

Михаил посмотрел на него.

Иуда улыбнулся.

— Я не повторял. Только сообщил, что он думает.

— Очень осторожно.

Они вместе отняли у Шимона камень. Тот ругался, пока Андрей не посадил его под деревом и не положил рядом корзины для счёта.

Работа заняла половину дня. Михаил носил камни, пока голень не начала кровить. Иуда заметил, заставил его сесть и сам закончил ряд. На короткое время всё стало почти обычным: люди спорили о кладке, хозяин придирался, дети таскали ветки, муку можно было увидеть и взвесить.

За эти несколько часов никто не звал Михаила к умирающему и не требовал невозможного. Нужно было только носить камни, слушать ругань хозяина и следить, чтобы кладка не расходилась.

Когда основание закончили, хозяин попытался отдать один мешок вместо двух. Иуда не повысил голос. Попросил принести меру, пересчитал длину стены шагами, показал очищенный желоб и предложил вернуть осыпавшиеся камни на прежнее место, если договор изменился.

Хозяин выдал второй мешок.

— Ты мог бы торговать, — сказал Михаил.

— Торгую.

— Я имею в виду постоянно.

— А это, по-твоему, что?

Они сидели в тени, делили лепёшку, которую дала Ханна. Иуда отломил меньшую половину себе.

— Раньше чем занимался? — спросил Михаил.

— До тебя?

— До Иоанна.

— Всем понемногу. Возил ткань. Считал товар человеку, который не умел считать и не любил тех, кто умел. Один сезон помогал сборщику податей.

— Поэтому тебя любят?

— Нет. Поэтому умею уходить до того, как перестают любить.

— Семья?

Иуда не ответил сразу.

— Есть братья. Земля на юге. Мать считает, что я вернусь, когда закончатся глупости.

— А они закончатся?

— С тобой — вряд ли.

Михаил засмеялся. Иуда тоже. Смех удивил обоих, и несколько мгновений они ели молча.

— Когда ты решил пойти за Иоанном? — спросил Михаил.

— Когда хозяин обвесил покупателя, а меня выгнал за то, что я указал. Иоанн говорил: мало не воровать, надо вернуть украденное. Я хотел увидеть человека, который сам в это верит.

— А у меня?

— У тебя нет черты. Ты заставляешь ходить вдоль неё и проверять, не чужая ли земля.

— Поэтому остался?

— Поэтому хотел уйти.

— Когда?

— В первый день. Потом ты испугался моего имени сильнее ножа Элеазара. Стало интересно.

Михаил перестал улыбаться.

— Я не испугался.

— Ты побледнел, отступил и велел не идти рядом. Если это была радость, у вас с Михаилом странные обычаи.

— Почему не спросил прямо?

— Спрашивал. Ты соврал.

— Что сказал?

— Что устал.

Михаил не помнил точных слов. Помнил другое: услышал имя Иуды, отступил на шаг и сразу приказал ему не идти рядом. Тогда Иуда ещё ничего не сделал.

— Я был неправ, — сказал Михаил.

— Был.

— Ты мог хотя бы сделать вид, что прощаешь.

— Зачем портить дружбу ложью?

Иуда сказал «дружбу» и продолжил отряхивать крошки с ладони. Михаил посмотрел на него, но поправлять не стал.

— Тогда не порть, — сказал он.

— Постараюсь.

— А Михаил? — спросил Иуда.

— Что?

— Человек, чьё имя ты взял для побега. Ты сказал, что иногда он был хорошим.

Михаил смотрел на муку, которую пересыпали в корзины.

— Он часто боялся. Злился, когда не мог управлять. Считал себя умнее людей, которых не понимал.

— Плохой человек.

— Не всегда.

— Чем занимался?

— Устраивал работу других.

— Как Матфан?

— Иногда.

— Он умер?

Михаил задержал ответ.

— Да.

— Ты видел?

Вопрос после Нахума звучал иначе.

— Нет.

— Тогда не спеши.

Иуда бросил ему вторую половину лепёшки и ушёл проверять муку.

К вечеру терраса держалась. Хозяин оставил половину масла, как обещал Иуда. Матфан записал муку и поручил трём женщинам замесить тесто. Люди готовились ночевать на пустой каменистой площадке за рощей.

Михаил увидел незнакомца возле южной дороги.

Тот стоял в стороне, в дорожной одежде, запылённой до пояса. Не подходил к толпе, смотрел только на Иуду. Когда их глаза встретились, отвернулся.

Иуда заметил его через несколько минут. Передал дощечку Матфану и пошёл к кустам, будто искал место для нужды.

Михаил продолжил помогать с водой.

Наливая очередной кувшин, он снова посмотрел в сторону рощи.

Иуда обошёл рощу. Незнакомец исчез с дороги. Они должны были встретиться за склоном.

Михаил поставил кувшин.

— Куда? — спросила Ханна.

— Вернусь.

— Все так говорят, когда оставляют работу.

Он не ответил.

За рощей шла узкая тропа между каменными оградами. Михаил увидел Иуду и незнакомца внизу. Они говорили тихо. Незнакомец оглянулся, достал из-под одежды небольшой кожаный мешочек и передал Иуде.

Михаил остановился за стеной.

Иуда взвесил мешочек на ладони. Что-то звякнуло.

По звону Михаил узнал монеты. Сразу вспомнились сад, ночная стража и поцелуй. Он сжал край каменной ограды, будто мог удержаться за него и не додумать остальное.

Незнакомец сказал:

— Никому имени.

— Знаю, — ответил Иуда.

— Особенно ему.

Следующую фразу Михаил не разобрал: незнакомец отвернулся, и слова потерялись за шорохом олив.

Он отступил от стены. Хотел уйти, сделать вид, что ничего не видел, потом спросить спокойно. Вместо этого наступил на сухую ветку.

Иуда обернулся.

Незнакомец побежал вниз по тропе.

— Стой! — крикнул Михаил.

Тот перепрыгнул ограду. Михаил бросился следом, голень подвернулась. Иуда схватил его за руку.

— Пусти.

— Не надо.

— Кто это?

— Человек.

— Я вижу.

Незнакомец уже скрылся среди террас. С больной ногой Михаил не догнал бы его.

Михаил посмотрел на мешочек в руке Иуды.

— Что там?

— Деньги.

— За что?

— Не здесь.

— За что тебе заплатили?

Иуда медленно убрал руку с его локтя.

— Мне не заплатили.

— Я видел.

— Видел мешок.

— И слышал.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Кто он?

— Не могу сказать.

— Не можешь или не хочешь?

— Обещал.

Михаил протянул ладонь.

— Дай.

— Нет.

Иуда не двинулся и мешочек не отдал.

— Это деньги людей?

— Теперь — да.

— Сколько?

— Шесть серебряных.

Не тридцать, но Михаилу от этого легче не стало.

— За что?

— На еду.

— Кто даёт шесть серебряных незнакомой толпе?

— Человек, который знает, что она не незнакомая.

— Откуда?

— Не скажу.

Михаил шагнул ближе.

— Ты вчера требовал, чтобы никто не говорил от моего имени без свидетелей. А сам встречаешься тайно и берёшь деньги.

— Я не говорил от твоего имени.

— Он велел скрыть от меня.

— Потому что ты не умеешь не смотреть на каждого посланника как на ловушку.

— Значит, ловушка есть?

— Нет.

— Ты врёшь.

Иуда убрал мешочек за пояс.

— Пойдём обратно.

— Сначала отдашь Матфану.

— Отдам.

— Сейчас.

— Когда перестанешь кричать.

Михаил только теперь понял, что голос слышен в роще. На дороге появились двое мужчин. Они остановились, наблюдая.

Он пошёл к стоянке. Иуда следовал рядом, на шаг позади. Михаил несколько раз оглядывался на кожаный мешочек у его пояса.

Матфан сидел у мешков с мукой. Иуда положил перед ним кожаный мешочек.

— Шесть серебряных. На еду и дорогу.

Матфан открыл, пересчитал.

— От кого?

— Не записывай имя.

— Тогда не возьму.

— Возьмёшь, — сказал Михаил. — Сначала узнаем, откуда.

Иуда посмотрел на него.

— Я сказал: на еду.

— Не тебе решать.

— Вчера было мне.

— Вчера ты не скрывал людей, которые передают деньги.

Вокруг начали замедлять работу. Ханна перестала месить тесто. Шимон поднялся из-под дерева.

Иуда взял мешочек обратно.

— Поговорим без зрителей.

Они ушли за недостроенный навес хозяина. Михаил позвал Матфана как свидетеля. Иуда остановился.

— Он не нужен.

— Нужен.

— Тогда говорить не о чем.

— Боишься, что услышит?

Иуда развернулся.

— Ты действительно так думаешь?

— Я не знаю, что думать. Ты лжёшь.

— Где?

— Сказал, что пошёл проверить муку.

— Не говорил.

Михаил вспомнил. Иуда действительно ничего не сказал. Просто передал дощечку, ушёл тайной тропой и встретился с незнакомцем. Словами он не соврал.

— Кто он?

— Человек Иоанна.

Иуда ответил тише, чем говорил до этого. Матфан услышал и остался на месте.

— Иоанн прислал деньги?

— Нет. Те, кто остался после него. Они собирали для семей задержанных. Услышали про Иорама и людей у озера. Решили передать часть.

— Почему тайно?

— Потому что за ними следят. Если назвать посланника, управляющий узнает, откуда он пришёл.

— Почему от меня скрыли?

— Я попросил.

— Ты?

— Я знал, что ты откажешься.

— Правильно знал.

— Людям нечего есть.

— Эти деньги сделают нас частью движения Иоанна в глазах власти.

— Мы уже часть. Иорам сидел под стражей не из-за муки.

— Значит, надо быть осторожнее.

— Осторожнее — это когда ты знаешь риск и выбираешь. Ты называешь осторожностью отказ от любого действия.

Матфан опустил глаза и отошёл на полшага от них.

— Ты не имел права решать один.

— А ты имел право уйти к морю один?

— Это другое.

— Для тебя всё другое, когда решаешь ты.

Михаил протянул руку к мешочку.

— Дай сюда.

Иуда не отдал.

— Что ты сделаешь?

— Верну.

— Кому? Ты не знаешь человека.

— Найду.

— И приведёшь за собой тех, кто следит.

— Тогда не надо было брать.

— Уже взял.

Они стояли лицом к лицу. Матфан отступил к выходу, но Михаил велел остаться.

— Развяжи пояс, — сказал Михаил.

Иуда не понял.

— Что?

— Покажи, что ещё у тебя есть.

За навесом пересыпали зерно. Иуда дождался, пока опустеет корзина и стихнет шорох.

— Ты хочешь обыскать меня?

— Хочу знать, не было ли другого мешка.

Иуда долго смотрел на него. Потом снял пояс.

Положил на землю нож для еды, две медные монеты, кусок верёвки, огниво и маленькую костяную пластинку с зарубками. Вывернул мешок. В нём лежали сушёный инжир и обломок воска.

— Одежду тоже? — спросил он.

Михаил молчал.

— Скажи.

— Не надо.

— Почему? Уже начал.

Иуда снял верхнюю накидку и бросил рядом.

— Я не просил.

— Ты хотел знать, сколько мне дали.

— Я спросил про другой мешок.

— Нет. Ты спросил, за сколько я тебя продал.

Матфан поднял голову.

— Я этого не говорил.

— Не пришлось.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Михаил знал рассказ дальше: тридцать серебряников, ночная стража, поцелуй в саду. Можно было вывалить всё это сейчас. Назвать место, деньги, поступок, которого Иуда ещё не совершил. Иуда стоял перед ним без накидки, а на земле лежали две медные монеты, огниво и кусок верёвки — всё, что Михаил заставил его показать.

— Я знаю, чем это заканчивается, — сказал Михаил.

— Чем «это»?

— Тайные встречи. Деньги. Обещания скрыть имя.

— Чем?

— Предательством.

Иуда побледнел.

— Кого я предал?

— Пока никого.

— Тогда почему говоришь со мной как с предателем?

— Потому что…

Михаил остановился.

Михаил едва не назвал единственную причину: имя Иуды. Но произнести это при Матфане значило обвинить человека за то, чего тот ещё не сделал.

— Потому что боюсь, — сказал он.

— Меня?

— Того, что будет.

— Что будет?

Ещё один шаг — и он расскажет о мире через две тысячи лет, где Иудой называют предателя, и о смерти на кресте, которую Михаил видел раньше собственной жизни.

— Не знаю точно.

Иуда коротко рассмеялся.

— Ты знаешь достаточно, чтобы ненавидеть меня с первого дня, но недостаточно, чтобы объяснить.

— Я не ненавижу.

— Это хуже.

— Почему?

— Ненависть можно заслужить. Твоё недоверие было раньше меня.

Он поднял одежду и пояс. Шесть серебряных оставил на земле перед Матфаном.

— Запиши: от людей Иоанна. На хлеб семьям и дорогу. Если он решит вернуть, пусть идёт сам.

— Иуда, — позвал Михаил.

Тот остановился у выхода.

— Что?

— Деньги останутся. Нельзя вести за ними людей.

— Значит, я был прав взять.

— Не лгать.

— Я не солгал. Я не сказал.

— Это одно и то же.

— Тогда ты лжёшь нам каждый день.

Иуда ушёл.

Матфан пересчитал серебро ещё раз.

— Мне правда надо было остаться? — спросил он.

Михаил сел на камень.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы не было двух версий.

— Теперь будет три. Твоя, его и моя.

Матфан унёс деньги.

Через несколько минут о серебре знала вся стоянка. Матфан никому не рассказывал. Достаточно было увидеть мешочек и услышать «люди Иоанна». Человек от реки потребовал использовать деньги на освобождение самого Иоанна. Женщины хотели купить зерно. Двое мужчин предложили нанять проводника к южной крепости. Шимон спросил, почему шесть монет решают больше, чем сто шестьдесят людей.

— Потому что зерно можно разделить, а серебро — нет, — ответил Иуда. — Каждый уже решил, куда потратить всё.

Он уже стоял возле Матфана, хотя отказался считать. Михаил подошёл с другой стороны.

— Деньги пока не трогаем.

— Люди дали на хлеб, — сказал Иуда.

— Ты говорил, на еду и дорогу.

— Сначала еда.

— Мы заработали муку.

— На один день.

Мужчина от реки вклинился между ними:

— Иоанн голодает под стражей, а вы купите лепёшки?

— Ты знаешь, где его держат? — спросил Михаил.

— На юге.

— Где именно?

— Люди знают.

— Какие?

— Те, что дали деньги.

Михаил посмотрел на Иуду.

— Посланник сообщил?

— Иоанна увезли дальше от реки. Возможно, в одну из крепостей тетрарха. Точно он не знает.

— Почему не сказал?

— Ты был занят обыском.

Михаил промолчал. Шимон перевёл взгляд с одного на другого.

— Какой обыск?

— Не сейчас, — сказал Михаил.

— Всегда не сейчас, когда речь о вас двоих.

Матфан поднял мешочек.

— Я могу спрятать до утра.

— Где? — спросили сразу трое.

Он опустил руку.

В конце концов шесть монет завернули в старую ткань. Одну отдали Матфану, одну Ханне, одну Иораму; остальные три взял Михаил. Не для удобства — чтобы ни один человек не мог унести всё. Решение придумал Йоазар, уставший слушать спор.

— Вот, — сказал он. — Теперь каждый подозревает троих вместо одного.

Иуда не взял ни одной.

— Ты должен участвовать, — сказал Михаил.

— Уже участвовал.

— Это детство.

— Нет. Детство было, когда ты верил, что мешок делает меня предателем. Теперь мешка нет.

Михаил положил три серебряных в мешок и всё время чувствовал их вес.

Вечером испекли хлеб. Шести монет не касались: их завернули отдельно. Люди ели муку, заработанную стеной. Михаил сидел у края стоянки. Иуда раздавал лепёшки детям, но к общему счёту не подходил.

Шимон сел рядом.

— Что случилось?

— Ничего.

— Значит, случилось с Иудой.

— Почему?

— Когда ссорятся с другими, он говорит. Когда с тобой — работает.

Михаил посмотрел на него.

— Ты всех понимаешь, кроме воды?

— Воду тоже. Тебя не понимаю.

Шимон взял хлеб и ушёл.

После темноты Михаил нашёл Иуду у желоба. Тот очищал последний участок, хотя договор с хозяином уже выполнен.

— Я был неправ, — сказал Михаил.

— В чём?

— В обыске.

— А в остальном?

— Ты должен был сказать про посланника.

— Значит, неправ наполовину.

— Больше.

Иуда бросил камень на край желоба.

— Почему именно я храню деньги?

— Ты умеешь.

— Матфан умеет лучше.

— Я доверял тебе.

— Нет. Ты использовал то, что удобно, и ждал момента, когда удобство станет доказательством.

— Доказательством чего?

— Сам скажи.

Михаил не мог.

— Возьми пояс, — сказал Иуда.

— Что?

— Завтра деньги считаешь ты или Матфан. Я больше не буду.

— Из-за одного спора?

— Из-за первого честного.

— Посланник передал ещё что-нибудь?

Иуда продолжил выбирать грязь из желоба.

— Люди Иоанна хотят знать, поведёшь ли ты тех, кто остался.

— Куда?

— Они не сказали. Для начала — поведёшь ли вообще.

— Что ты ответил?

— Что ты ещё не решил, кем считаешь самого себя.

— Ты не имел права.

— Это правда.

— Про меня.

— Он спрашивал про тебя.

Михаил сел на край желоба.

— Больше никаких ответов за меня.

— Тогда отвечай сам. К тебе идут люди Иоанна, рыбаки, больные, те, кто ждёт царя, и те, кому просто некуда вернуться. Ты ведёшь их от одной чужой земли к другой. На юге Иоанн под стражей. В Иерусалиме уже наверняка слышали про воду и Нахума. Какой у тебя ответ, кроме «не называйте меня»?

— Сохранить людей живыми.

— До какого дня?

— Пока опасность не пройдёт.

— Она идёт вместе с нами.

Михаил знал. Слух обгонял дорогу, число людей росло, управляющие передавали сообщения выше. Уйти на север означало перенести тревогу в следующее селение. Разделить людей — отдать имя Элеазару и другим.

— Чего хочешь ты? — спросил он.

— Чтобы всё это изменило что-нибудь дальше одного выкупленного рыбака и одной починенной стены.

— Иорам считает иначе.

— Иорам жив сегодня. Я рад. А завтра возьмут другого.

— Значит, война?

— Я не говорил.

— Но думаешь.

— Я думаю, что власть не исчезнет, если мы будем обходить её землю.

Михаил посмотрел на Иуду. Тот говорил уже не о шести монетах и не о неизвестном посланнике. Он говорил о власти, которую Михаил хотел обходить стороной.

— Завтра решим дорогу, — сказал он.

— Завтра ты решишь. Я только пойду.

— Нам нужны твои руки.

— Руки останутся. Мешок нет.

— Иуда.

— Не проси сейчас. Если соглашусь, ты решишь, что проверил меня и я прошёл. Я не хочу проходить твою проверку.

Он ушёл к кострам.

Михаил остался возле стены, которую они построили вместе. Камни держались. Утром хозяин проверит край и расплатится остатком масла.

Тридцати монет не было. Шесть серебряных лежали отдельно у Матфана и предназначались на хлеб. Иуда никого не привёл к стоянке и не назвал Михаила стражникам. Пока это было всё, что действительно произошло.

У костра Иуда поднял свою подстилку и перенёс её ближе к Матфану. Ещё вчера он спал рядом с Михаилом.

Михаил посмотрел на освободившееся место и не позвал его обратно.

Глава 20. Дорога на Иерусалим

Утром хозяин стены принёс остаток платы и двух незнакомых мужчин.

Михаил увидел их ещё от костра. Хозяин шёл первым, прижимая к боку небольшой сосуд масла. За ним — мужчина в серой накидке и молодой парень с дорожной пылью до колен. Иуда сидел возле Матфана, помогал пересчитывать лепёшки, но к серебру не прикасался. Его подстилка так и лежала в другом конце стоянки.

— Стена стоит, — сказал хозяин.

— Я вижу.

— Значит, масло ваше.

Он передал сосуд Ханне. Та проверила горлышко, потрясла и сразу унесла к женщинам. Только после этого хозяин показал на пришедших.

— Эти спрашивают тебя.

Мужчина в сером оглядел стоянку. Людей к утру стало меньше ста шестидесяти: несколько семей ушли ещё затемно, зато на дороге уже появились новые. Он считал их взглядом почти так же, как Матфан.

— Ты Иешуа из Назарета?

— Да.

— Я Амос. Держу склад у южной дороги. Вчера ко мне пришли шестеро мужчин и потребовали хлеб для людей Иешуа.

Михаил встал.

— Ты дал?

— Нет.

— Они угрожали?

— Сначала говорили. Потом один взял две лепёшки со стола. Мой сын выбил их у него из рук.

Амос кивнул на молодого. У того была рассечена бровь.

Шимон подошёл ближе.

— Кто эти мужчины?

— Один называл себя человеком Элеазара.

Иуда перестал считать хлеб.

— Белые повязки? — спросил Михаил.

— Уже нет. Красная нить на запястье. Сказали, белое теперь для тех, кто испугался власти.

Михаил посмотрел на Иуду. Тот поднялся, но остался возле Матфана.

— Куда они ушли?

— На юг. Говорили, что в Иерусалиме люди поймут быстрее.

Михаил попросил молодого рассказать отдельно. Парень повторил почти то же, только мужчин было не шестеро, а пятеро; шестым он сначала посчитал путника, который просто стоял рядом. Лепёшки действительно взяли две. Оружия никто не доставал. Один сказал, что скоро платить придётся не сборщикам, а людям истинного царя.

— Чьё имя назвали? — спросил Михаил.

— Твоё.

— Слова про царя тоже мои?

Парень пожал плечами.

— Они сказали: учитель не может говорить всё при каждом ухе.

Амос перебил сына:

— Мне всё равно, говорил ты или нет. Я пришёл посмотреть на человека, ради которого у меня забирают хлеб.

— Это не мои люди. Я не велел брать.

— Они сказали, что ты так ответишь.

Несколько человек вокруг заговорили. Михаил поднял руку, но Амос уже повернулся к хозяину стены.

— Я услышал достаточно.

— Подожди, — сказал Михаил.

Амос остановился.

— Сколько стоили лепёшки?

— Я не пришёл за деньгами.

— Сколько?

Хозяин склада назвал цену. Матфан полез к общему мешку. Михаил остановил его и достал одну из трёх серебряных монет, которые взял вчера. Амос посмотрел на серебро и нахмурился.

— За две лепёшки это много.

— Размени.

— Где?

Михаил убрал монету обратно. В стоянке нашлось достаточно меди: Ханна дала две монеты, Иорам ещё одну, остальные собрал Матфан. Амос принял ровно стоимость хлеба и отказался от платы за разбитую бровь сына.

— Он сам полез драться, — сказал отец. — За это я ему дома ещё добавлю.

Парень возмутился, что те воровали. Амос ответил, что это не причина одному лезть на пятерых. Шимон хмыкнул и сразу получил от Андрея толчок в плечо.

Амос ушёл. Молодой обернулся дважды. На второй раз Михаил увидел, как тот показывает отцу на Шимона и что-то объясняет руками.

Иуда подошёл только после того, как они скрылись.

— Элеазар идёт в Иерусалим.

— Я слышал.

— Он будет там раньше.

— Тоже слышал.

— И?

Михаил присел возле погасшего костра и подтянул ремень на сандалии. Узел за ночь размок и теперь не держал. Пальцы соскользнули дважды. Иуда стоял рядом и ждал.

— На север, — сказал Михаил.

— Хорошо.

Иуда развернулся.

— Ты куда?

— Скажу Матфану готовить людей.

— Ты согласен?

Иуда оглянулся.

— Ты решил. Я обещал только идти.

Михаил наконец затянул ремень.

К полудню северная дорога оказалась закрыта.

На перекрёстке стояли трое вооружённых слуг местного управляющего, а рядом два человека записывали имена хозяев повозок. Одиночек пропускали, большие группы останавливали. Михаил увидел это с холма и приказал остальным не спускаться.

Михаил послал Иорама и Йоазара узнать условия. Они вернулись через четверть часа.

— Пройти можно, — сказал Иорам. — По двадцать человек. Между группами ждать.

— Зачем?

— Чтобы на дороге не было толпы.

— Спрашивали про меня?

Йоазар кивнул.

— Сказали, человек из Назарета может идти куда хочет. Но если ведёт людей, управляющий хочет знать куда.

— Что ты ответил?

— Что мы ещё не решили.

— Правильно.

Шимон ткнул посохом в пыль.

— Они боятся ста человек без копий.

— Они боятся ста человек, про которых слышали другое, — сказал Иорам.

— От кого слышали?

— Не спросил. Хотел вернуться с зубами.

Иуда подошёл к ним с дощечкой Матфана.

— Нас сто сорок восемь.

— Утром было больше, — сказал Михаил.

— Девять ушли. Пришли трое. Ещё шестеро отстали с телегой Авнера.

Авнер после удара по голове уже ходил, но Мария не позволяла ему нести тяжести. Для него всё ещё держали небольшую телегу.

Михаил посмотрел на перекрёсток. Если принять условия, люди растянутся на полдня. Если повернуть, следующий управляющий услышит, что Иешуа избегает проверки. Если разделиться совсем, Элеазар сможет подходить к каждой группе отдельно.

— Пойдём по двадцать, — сказал он. — Я в первой.

— Нет, — ответила Мария.

Она подошла со стороны телеги, держа в руке пустую чашу.

— Почему?

— Потому что тогда первую группу остановят и остальные побегут смотреть.

Михаил хотел возразить, но Йоазар уже кивнул.

— Права.

— Спасибо, — сказала Мария.

— Я не тебя поддержал. Я дорогу хочу пройти.

Решили, что первыми пойдут семьи с детьми, потом люди Иорама, затем телега Авнера. Михаил — в четвёртой группе вместе с Марией, Шимоном и Андреем. Иуда сам выбрал последнюю.

— Почему? — спросил Михаил.

— Кто-то должен считать, чтобы половина не исчезла в кустах.

— Матфан умеет.

— Матфан несёт деньги.

Михаил посмотрел на него.

Иуда заметил.

— Не начинай.

— Не начал.

— Уже посмотрел.

Он ушёл к хвосту колонны.

Первую группу пропустили быстро. Во второй Иорам сам отобрал у спутника слишком длинный нож и отдал его женщине, которая возвращалась в селение.

Когда дошла очередь Михаила, один из слуг узнал его без подсказки.

— Иешуа?

— Да.

— Куда идёшь?

— Пока на север.

— А потом?

— Не знаю.

Слуга посмотрел на Мариины узлы, на Шимонов посох, на перевязь его руки.

— Говорят, в Иерусалим.

— Кто?

— Люди.

— Какие?

— Те, которые уже туда идут.

Ремень на сандалии снова пополз вниз. Михаил не стал наклоняться перед слугой и прижал край подошвы пальцами ноги.

— Я им этого не говорил.

Слуга пожал плечами.

— Мне не важно. Моё дело — чтобы здесь не дрались. Идите.

Михаил не двинулся.

— Если придут люди с красной нитью и скажут, что идут от моего имени, задержи их.

— На каком основании?

— Они отбирают хлеб.

— Тогда пусть хозяин хлеба жалуется своему управляющему. Ты мне не начальник.

Он прошёл перекрёсток.

За ним Мария тихо сказала:

— Хотел, чтобы он арестовал твоих врагов?

— Хотел, чтобы не грабили моим именем.

— Он услышал первое.

— Я заметил.

Группы снова собрались только к вечеру. Несколько человек ушли к родственникам или назад к озеру, зато присоединились новые, слышавшие про Нахума.

Матфан к вечеру насчитал сто пятьдесят три человека и пожаловался, что рядом всё время идут путники, которых невозможно отличить от новых спутников. Михаил предложил считать только тех, кто останется на ночлег. Матфан буркнул, что от этого хлеба больше не станет, и провёл новую зарубку.

Ночлег нашли в оливковой роще рядом с небольшим селением. Хозяин разрешил остаться только после того, как Михаил пообещал, что никто не тронет деревья и утром уберут весь мусор. Женщины собирали сухие ветки с земли; с живых ломать запретили. Воду носили из цистерны по два сосуда на группу.

Иуда вернулся с последними уже в темноте.

— Никого не потерял? — спросил Михаил.

— Троих.

Матфан поднял голову.

— У меня двое.

— Третий пошёл вперёд.

— Кто?

— Человек Иоанна. Тот, что вчера спорил про деньги.

— Зачем?

Иуда сел у другого костра, не рядом с Михаилом.

— Сказал, что найдёт тех, кто знает дорогу к Иоанну. Думаю, пошёл к Элеазару.

Шимон выругался.

— Надо вернуть.

— Он взрослый, — сказал Михаил.

Мария посмотрела на него поверх чаши.

Михаил увидел взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Говори.

— В прошлый раз ты тоже сказал, что взрослые.

Шимон уже вставал.

— Сядь, — сказал Михаил.

— Я догоню.

— В темноте?

— Тогда утром.

— И куда пойдёшь?

Шимон сел обратно, но посох положил поперёк колен.

Иуда достал лепёшку, разломил пополам и одну часть отдал мальчику возле костра.

— Элеазар знает, куда идти, — сказал он.

— В Иерусалим, — ответил Михаил.

— Поэтому человек и ушёл.

Михаил поднял голову.

— Что?

— Мы идём «пока на север». Потом «посмотрим». Потом ещё куда-нибудь. Элеазар назвал место.

— Назвать место легко.

— У него хотя бы есть место. Мужчины знают, на какую дорогу вставать.

Шимон кивнул.

— Я тоже хочу знать.

— Ты хочешь в Иерусалим?

— Хочу знать, куда ведёшь.

— Я никого не веду.

Матфан засмеялся над дощечкой.

— Тогда сто пятьдесят человек удивительно долго идут в одну сторону сами.

Михаил бросил в него сухой веткой. Матфан поймал её и положил в огонь.

Ночью Михаил проснулся от голосов на дороге.

Мимо рощи шли путники, человек десять или больше. Они не входили, только переговаривались у края. Михаил различил своё имя и Иерусалим.

Он поднялся и подошёл ближе.

— Кто там?

Путники остановились.

— Люди из Каны.

— Почему говорите об Иешуа?

— А ты кто?

— Иешуа.

С дороги засмеялись. Один мужчина подошёл к краю рощи, вгляделся и перестал смеяться.

— Правда он.

Остальные приблизились.

— Нам сказали, ты идёшь в город.

— Кто сказал?

— У переправы говорили.

— Кто?

— Люди от реки. Один с красной нитью.

— Что ещё он сказал?

— Что в городе ты объявишь, кому принадлежит царство.

Михаил попросил повторить. Мужчина повторил почти теми же словами. Второй добавил, что слышал про освобождение Иоанна. Третий — что Иоанн уже мёртв и Иешуа идёт мстить. Они начали спорить между собой прямо на дороге.

— Иоанн жив, — сказал Шимон за спиной.

Михаил обернулся. Половина стоянки уже проснулась.

— Мы не знаем, — поправил он.

— Люди с реки сказали, жив.

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Значит, сейчас не знаем.

Путники слушали этот спор внимательнее, чем объяснение про Иерусалим.

— Я не иду мстить, — сказал Михаил. — И не собираюсь объявлять себя царём.

Мужчина из Каны кивнул.

— Значит, в город всё-таки идёшь?

Михаил замолчал.

На дороге зашевелились. Кто-то переспросил.

Иуда стоял у дальнего дерева. Даже отсюда Михаил видел, что он ждёт ответа.

— Нет, — сказал Михаил.

Путники ушли дальше. Через несколько минут их голоса растворились в темноте.

Шимон вернулся к костру. Матфан лёг, подложив дощечку под мешок. Мария осталась рядом с Михаилом.

— Ты врёшь им или себе? — спросила она.

— Я не решил.

— Тогда почему сказал «нет»?

— Потому что если скажу «да», утром нас будет триста.

— А если скажешь «нет»?

Михаил показал на дорогу, по которой ушли путники.

— Они всё равно расскажут, что я иду.

Мария поправила край накидки и ушла спать.

До рассвета Михаил больше не лёг.

Он сидел возле дороги и перебирал варианты, но каждый упирался в людей. Уйти на запад он уже пробовал. Разделить группу — Элеазар получит часть и назовёт её настоящей. Вернуться к озеру — управляющие снова начнут выгонять их с земли. Продолжать без цели — каждый встречный будет назначать цель вместо него.

Стоило мысленно дойти до Иерусалима, Михаил сразу искал другой путь, но через несколько минут снова упирался в тот же город.

В городе были власть, храм, толпы и римляне. Где-то там существовали люди, которые однажды решат, что Иешуа должен умереть. Михаил не знал их лиц и не знал, сколько времени отделяет его от креста. Зато знал другое: Элеазар уже идёт туда под его именем.

На рассвете Иуда пришёл сам.

Он сел на землю напротив, оставив между ними место для ещё одного человека.

— Ты не спал.

— Ты тоже.

— Я спал.

— Тогда выглядишь плохо бесплатно.

Иуда почесал бороду.

— Куда?

Михаил посмотрел на стоянку. Ханна уже разводила огонь. Шимон спал сидя, прислонившись к дереву. Андрей укрыл брата своей накидкой. Матфан ещё не достал дощечку. Мария несла два пустых сосуда к цистерне.

— Если мы идём в Иерусалим, — сказал Михаил, — никто не идёт туда воевать. Никто не собирает оружие. Никто не требует еды моим именем. Кто хочет царя — пусть ищет другого.

Иуда слушал.

— Это ты мне говоришь или им?

— Сначала тебе.

— Почему?

Михаил посмотрел на его пояс. Потом заставил себя поднять глаза к лицу.

— Потому что ты умеешь считать людей. И потому что вчера я обращался с тобой как с человеком, которого уже осудил.

Иуда ничего не ответил.

— Я не прошу забыть, — продолжил Михаил. — Просто говорю, что это было неправильно.

— Это уже говорил.

— Плохо получилось.

— Очень.

— Поможешь довести людей без драки?

Иуда поднялся.

— До города.

— А дальше?

— А дальше посмотрю, зачем ты туда пришёл.

Он ушёл будить Матфана.

Утром Михаил сказал остальным, куда они идут.

Крика не было первые несколько секунд. Потом Шимон поднял посох, люди от реки заговорили разом, кто-то заплакал, кто-то начал благодарить Бога. Михаил не дал шуму разрастись.

— Слушайте сначала условия.

Шум стих не весь.

Он повторил запрет на оружие и грабёж. Велел идти небольшими группами, не перекрывать дорогу, платить за еду и воду. Матфан должен был считать деньги. Иуда — людей. Йоазар — договариваться о дороге и ночлеге. Шимон открыл рот.

— Ты ничего не получаешь, — сказал Михаил.

— Я ещё не спросил.

— Получаешь обязанность не драться.

— Тогда лучше бы не спрашивал.

Люди засмеялись.

Михаил дождался, пока перестанут.

— Я иду в Иерусалим не за властью. Кто расскажет иначе — врёт.

— А зачем? — крикнули из середины.

— Потому что там уже говорят от моего имени. Я скажу сам.

Люди спрашивали, будет ли он говорить в храме и потребует ли освобождения Иоанна. Михаил отвечал только там, где знал: в город войдёт, говорить будет, оружия не будет.

Мария подошла после собрания.

— Когда был маленьким, ты ненавидел Иерусалим.

— Почему?

— Там ты однажды потерялся.

Михаил посмотрел на неё.

— Надолго?

— Для меня — на жизнь. Для тебя — на три дня.

— Три?

Мария прищурилась.

— Теперь понимаю, почему ты не любишь мои истории.

Он засмеялся слишком громко. Несколько человек обернулись.

Дорога заняла несколько дней. Одни уходили к родственникам, другие присоединялись; в селениях их уже ждали. Где-то давали воду, где-то закрывали ворота. Один хозяин потребовал плату даже за место под стеной; Иуда заплатил медью и заставил всех сидеть там до полудня.

Шимон дважды спорил со стражей и оба раза остановился до драки. Во второй раз сам протянул посох Андрею, прежде чем подойти.

Иуда вернулся к счёту денег только на третий день. Ничего не сказал. Просто сел рядом с Матфаном, проверил зарубки и нашёл ошибку в двух лепёшках. Подстилку к Михаилу не перенёс.

На четвёртый день красную нить Михаил увидел сам.

Они остановились у колодца возле дороги, где каменный желоб был настолько низким, что людям приходилось по очереди приседать и подставлять сосуд под тонкую струю. Ханна поставила женщин в одну очередь, Йоазар — мужчин в другую. Пока Матфан договаривался с хозяином поля о воде, к стоянке подошли трое. Один нёс мешок, второй — короткий дорожный посох, третий был совсем молодым. У всех на левом запястье краснела шерстяная нитка.

Шимон заметил их раньше Михаила.

— Стой здесь, — сказал он Андрею и пошёл навстречу.

— Шимон.

Тот остановился и, помедлив, вернулся. Посох отдал брату.

Трое уже увидели Михаила. Старший поднял обе ладони, показывая, что не держит оружия.

— Иешуа?

— Да.

— Элеазар сказал, ты придёшь.

— Где он?

— Впереди.

— Где именно?

Мужчина качнул головой в сторону юга.

— Увидишь.

Михаил подошёл ближе. Нитка была самой обычной: грубая шерсть, два узла. У молодого она ещё не успела запылиться.

— Сними, — сказал Михаил.

Парень сразу посмотрел на старшего.

— Зачем? — спросил тот.

— Потому что вы ходите под моим именем и берёте хлеб.

— Я ничего не брал.

— Амос говорит иначе.

— Амос не дал хлеб людям, которые идут за тобой. Две лепёшки забрали. Мы ему не дом сожгли.

— Заплатили?

— Чем?

— Тогда украли.

У колодца перестали разговаривать. Михаил слышал, как вода падает в глиняный кувшин Ханны. Женщина дождалась, пока тот наполнится, подняла его и сунула следующей пустой сосуд, не вмешиваясь.

Мужчина с красной нитью усмехнулся.

— Ты ведёшь полторы сотни людей. Они едят каждый день. Кто-то за всё это платит.

— Мы платим.

— Пока есть чем.

— Когда не будет, попросим.

— А если не дадут?

— Уйдём голодными.

Сзади тяжело переступил Шимон. Михаил не обернулся.

— Элеазар хочет, чтобы ты пришёл в город с людьми, которые не будут кланяться каждому хозяину склада, — сказал мужчина. — Он собирает еду заранее. И место.

— За мои деньги?

— За общее дело.

— Какими деньгами?

Мужчина впервые задержался с ответом.

Матфан вышел из очереди, держа у груди мешочек с медью. Иуда остался возле желоба, но Михаил видел, что он слушает.

— Снимаете нити, — сказал Михаил. — И больше никому не говорите, что я разрешил брать без платы.

— А если не снимем?

— Ничего. Я не стражник. Только рядом со мной не идёте.

Старший посмотрел на людей за спиной Михаила, потом развязал нить и бросил в пыль. Второй сделал то же. Молодой держался за узел.

— Мне Элеазар дал сам.

— Тогда верни ему сам, — сказал старший. — Я в город и без верёвки дойду.

Парень снял нить последним.

— Еда где? — спросил Иуда.

Михаил повернулся к нему.

— Какая еда?

— Он сказал, Элеазар собирает заранее. Если отбирают по две лепёшки, их не несут через всю Иудею в руках. Значит, есть место, куда складывают.

Старший уже не улыбался.

— Не твоё дело.

— Моё, если потом скажут, что украл я.

— Ты кто?

— Иуда.

Молодой с красной нитью уставился на него. Иуда не отреагировал.

— Передай Элеазару, — сказал Михаил, — чтобы не трогал чужой хлеб. Я встречусь с ним в городе.

— Он и так знает.

— Откуда?

— Он знал, что ты повернёшь.

Мужчина поднял мешок и пошёл. Двое двинулись следом. Никто их не удерживал.

Через несколько шагов молодой остановился, снял с плеча небольшой кожаный бурдюк и вернулся к колодцу.

— Я останусь здесь, — сказал он старшему.

— Зачем?

— Хочу сам услышать, что он скажет в городе.

— Ты уже слышал достаточно.

— От тебя.

Старший выругался и ушёл вместе со вторым. Молодой встал в очередь за водой.

Михаил подошёл к Иуде.

— Спроси имя и откуда он.

— Сам спроси.

— Ты считаешь людей.

Иуда посмотрел на него, потом всё-таки взял дощечку у Матфана.

— Вот теперь считаю.

До вечера выяснилось немного. Парня звали Ефремом, он был из селения южнее и присоединился к людям Элеазара два дня назад. Где хранят собранную еду, он не знал. Красную нить ему дали утром. Зато он подтвердил неприятное: впереди уже говорили не просто о приходе Иешуа, а о дне, когда город должен будет выбрать, кого слушать.

Михаил велел никого больше не расспрашивать. Ефрем ел вместе с остальными и заплатил за свою долю хлеба одной медной монетой. Шимон вечером долго рассматривал его пустое запястье, но разговора не начал.

На последнем подъёме дорога стала теснее. Впереди шли чужие группы, сзади тоже поднимались люди. Пыль висела над склоном. Авнер уже мог идти сам и ругался, когда ему предлагали телегу. Мария заставляла останавливаться хотя бы ради воды.

Михаил увидел город не первым.

Крик пришёл спереди. Люди начали показывать куда-то за склон. Шимон обернулся к Михаилу, но тот ещё видел только спины и поднятые руки.

Он прошёл несколько шагов вверх.

Между плечами людей показались светлые стены на дальнем холме.

Иерусалим.

Михаил остановился. Кто-то сзади налетел ему в плечо и выругался. Пришлось сойти к краю дороги, чтобы не мешать потоку.

— Пей.

Михаил взял чашу. Вода дрогнула и пролилась на пальцы.

— Идём? — спросил Шимон.

В прежней жизни Михаил знал Иерусалим только по фотографиям. С первого утра в Назарете он старался сюда не попасть.

Теперь дорогу выбрал сам.

— Идём, — сказал он.

Глава 21. Вход

С холма Иерусалим казался ближе, чем был на самом деле.

До первых домов они шли ещё долго. Дорога спускалась, снова поднималась, сливалась с другими тропами, и на каждом соединении людей становилось больше. Михаил велел своим держаться небольшими группами, но это правило работало только пока окружающие не узнавали его. Тогда кто-нибудь останавливался посреди дороги, звал соседа, сосед кричал дальше, и через несколько минут проход снова приходилось освобождать плечами.

— Не стойте! — кричал Йоазар. — Хотите смотреть — смотрите на ходу!

Его слушались хуже, чем Михаила, зато он не стеснялся брать людей за локоть и разворачивать в нужную сторону. У поворота две женщины поставили корзины прямо на камни и перегородили половину прохода. Йоазар молча перенёс корзины к стене. Одна женщина обругала его, потом увидела Михаила и забыла, из-за чего начала.

— Это он?

— Идите, — сказал Михаил.

— Ты Нахума поднял?

— Нахум сам ходит.

— Значит, поднял.

Она схватила корзину и побежала вниз по дороге, уже зовя кого-то.

Иуда, шедший рядом с Матфаном, посмотрел ей вслед.

— Хорошо объяснил.

— Попробуй лучше.

— Я деньги считаю.

Это была почти прежняя интонация. Михаил не стал отвечать, чтобы не испортить.

У первого большого скопления домов их остановил Шимон. Он вернулся от передней группы без посоха; Андрей нёс его за двоих.

— Дальше ждут.

— Кто?

— Не знаю. Много.

— Элеазар?

— Его не видел.

— Красные нити?

— Есть. Но не только они.

Михаил с дороги увидел крыши и людей между ними. На плоских кровлях стояли дети, женщины, мужчины. На одном доме мальчишка держался за низкий парапет обеими руками и орал имя Иешуа всякий раз, когда внизу кто-то подхватывал крик. По улице к ним двигались люди, хотя встречный поток должен был уходить к городу.

— Назад не развернёмся, — сказал Шимон.

— Я и не собирался.

— Я просто говорю.

— Посох зачем отдал?

Шимон посмотрел на брата.

— Ты велел не драться.

Михаил кивнул.

— Не пожалей об этом через час.

— Это от них зависит.

— Нет. От тебя тоже.

Шимон хотел что-то сказать, но сзади начали напирать. Михаил развернулся и поднял руки.

— Не толкайтесь! Дорога никуда не денется.

С ближних рядов засмеялись. Дальние даже не услышали.

Иуда протиснулся между людьми.

— Если войдём все вместе, нас запрут у первых домов.

— Я говорил идти группами.

— Говорил своим. А это уже не свои.

Он показал вниз. К ним поднимались десятки людей, и Михаил не знал ни одного лица.

— Что предлагаешь?

— Остановить наших. Ты идёшь с двадцатью. Остальные ждут, пока дорога освободится.

— Они не останутся.

— Останутся, если скажешь ты.

Михаил подозвал Йоазара. Тот выслушал и сразу выбрал место: сухой склон справа от дороги, где можно было посадить людей и не перекрывать проход. Ханна первой увела туда женщин с кувшинами. Матфан остался с ней и общим мешком. Авнер возмутился, что тоже останется, но Мария ткнула его пальцем в лоб, туда, где ещё желтел след старой раны.

— Я могу идти.

— Можешь. Сюда.

Она показала на склон.

Авнер сел.

Михаил взял с собой Марию, Шимона, Андрея, Иуду, Иорама, Йоазара и ещё нескольких мужчин, которых знали ближайшие. Ефрем с бывшей красной нитью попытался пристроиться следом.

— Ты остаёшься, — сказал Михаил.

— Я обещал услышать тебя в городе.

— Услышишь. Не сейчас.

— Элеазар там.

— Тем более.

Ефрем посмотрел на Иуду. Тот только указал на склон.

Они пошли дальше.

Первые ветки Михаил заметил под ногами и едва не наступил. Кто-то наломал зелени с придорожных деревьев и бросал её на камни перед людьми. Никакой пользы в этом не было: ветки скользили под сандалиями, их отбрасывали ногами к краю, следующие снова бросали.

— Уберите это, — сказал Михаил.

Мальчишка лет десяти услышал, поднял ветку и понёс прочь. Его отец тут же отобрал её.

— Оставь.

— Он сказал убрать.

— Не тебе сказал.

Михаил остановился.

— Ему. И тебе. Не бросайте под ноги.

Мужчина растерянно опустил ветку.

Через двадцать шагов впереди бросили ещё три.

Шимон фыркнул.

— Не смешно, — сказал Михаил.

— Я молчу.

— Ты молчишь громко.

Толпа стала плотнее возле каменной ограды. Здесь дорога сужалась, а сбоку к ней выходил ещё один проход между домами. Люди с двух сторон пытались увидеть Михаила. Кто-то кричал про Иоанна, кто-то — про Нахума, кто-то требовал благословить ребёнка. Одни называли Михаила учителем, другие — сыном Давида. Последнее слово он узнал не сразу: его выкрикивали с разных сторон, растягивая гласные.

Он поймал за плечо Йоазара.

— Что они кричат?

Тот посмотрел так, будто вопрос был глупым.

— Ты слышишь.

— Я спрашиваю, почему.

— Потому что ты идёшь в Иерусалим и вокруг тебя люди.

— Этого достаточно?

— Им — да.

Слева закричала женщина. Толпа качнулась к стене.

Михаил уже не видел, что произошло. Шимон пошёл туда, Андрей за ним. Через несколько секунд они вытащили мальчика, который упал между взрослыми. У ребёнка была содрана кожа на локте, одна сандалия потерялась. Мать кричала на Шимона, хотя тот только что поднял её сына.

— Все назад! — рявкнул он.

Несколько мужчин отступили.

— Не ори, — сказал Михаил.

— Они его затопчут.

— Тогда освободи место.

Шимон встал поперёк дороги и развёл руки. Андрей сделал то же с другой стороны. Иорам подхватил. На несколько мгновений появился проход шириной в человеческое плечо, по которому мать увела мальчика.

Потом люди снова сомкнулись.

— Так мы до ночи не войдём, — сказал Иуда.

К ним протиснулся пожилой мужчина в короткой запылённой накидке.

— Учитель!

— Не сейчас.

— У меня животное.

Михаил не понял.

— Что?

— Молодой осёл. Возьми.

— Зачем мне осёл?

— Чтобы люди видели тебя.

— Я умею ходить.

Мужчина посмотрел на толпу, потом обратно на Михаила.

— Вот поэтому и давят. Каждый хочет подойти ближе.

Иуда повернул голову.

— Он прав.

— Нет.

— Прав.

— Я не поеду в город верхом.

Пожилой мужчина явно не понимал причины отказа.

— Он смирный.

— Дело не в осле.

— Тогда в чём?

Михаил посмотрел на ветки под ногами, на людей, которые кричали его имя, потом на осла. Всё это он уже видел когда-то на картинках и повторять знакомую сцену сам не собирался.

— Нет, — повторил он.

Они прошли ещё немного, и сзади снова закричали. На этот раз упала женщина. Её подняли быстро, но толпа уже двигалась волнами: передние пытались остановиться, задние продолжали давить, не видя причины.

Йоазар схватил Михаила за предплечье.

— Или уходи с дороги, или садись выше.

— Куда выше?

— Хоть на стену.

Пожилой хозяин осла всё ещё шёл за ними.

— Я здесь.

Иуда рассмеялся один раз и сразу перестал.

Михаил посмотрел на животное. Небольшой серый осёл тянулся мордой к ветке у стены и не проявлял никакого интереса к спасению человечества. На спине лежала сложенная ткань. Хозяин держал короткую верёвку.

— Я верну его у ворот.

— Вернёшь у моего дома, — сказал мужчина. — Он дальше по дороге.

— Сколько?

— Нисколько.

— Я заплачу.

— Тогда не дам.

Михаил посмотрел на Иуду.

— Почему здесь все спорят со мной, когда я предлагаю деньги?

— Потому что ты плохо выбираешь время.

Хозяин придержал животное. Михаил сел неловко: тело Иешуа умело многое, но привычки ездить верхом, похоже, не имело. Ноги оказались почти у земли. Шимон посмотрел и отвернулся, прикрывая рот ладонью.

— Скажи, — попросил Михаил.

— Ничего.

— Скажи.

— Ты выше не стал.

Андрей засмеялся.

Напряжение вокруг на миг рассыпалось. Ближайшие люди тоже начали смеяться. Михаил хотел слезть, но Иуда удержал его за край накидки.

— Сиди. Они хотя бы остановились.

Это сработало не так, как Михаил рассчитывал.

Его действительно стало видно. Сначала люди перестали лезть вперёд. Потом кто-то закричал сильнее. Крик подхватили справа, сверху с крыши, дальше по улице. Ветки снова полетели на дорогу. Один мужчина снял верхнюю одежду и положил перед ослом. Хозяин животного резко дёрнул верёвку, чтобы тот не наступил на ткань.

— Забери! — крикнул Михаил.

Мужчина решил, что обращаются не к нему, и поднял руки.

— Забери одежду! Запачкают!

Тот наконец понял, схватил ткань и прижал к груди. Рядом другой уже делал то же самое.

— Не надо! — крикнул Михаил.

Слишком поздно. Кто-то услышал только его голос и ответил новым криком.

Мария шла слева от осла. Её несколько раз оттесняли, пока Михаил не заставил Шимона встать рядом с ней.

— Нравится? — спросила она.

— Очень.

— В детстве ты тоже не умел входить в город тихо.

— Ты сейчас решила вспомнить?

— Сейчас мне больше нечего делать.

Её толкнули в плечо. Шимон развернулся так быстро, что толкнувший мужчина поднял обе руки.

— Случайно.

— Тогда смотри.

— Шимон, — сказал Михаил.

— Я только сказал.

Они двигались медленно. Пахло дымом очагов, навозом, потом животных, маслом и жареным зерном. С крыш лили воду в желоба; рядом спорили продавцы; через толпу пробивалась гружёная корзинами повозка, и её хозяин ругался на всех одинаково, не делая исключения для пророков.

Михаил впервые обрадовался обычной ругани.

У прохода между стенами дорога почти встала. Здесь стояла вооружённая охрана. Не римляне — местные, в одинаковых накидках, с короткими дубинками и копьями. Они пропускали людей внутрь небольшими партиями, разворачивали животных, которые мешали проходу, и орали на торговцев, пытавшихся остановиться у входа.

Один из стражников увидел толпу за Михаилом и ткнул соседа локтем.

— Вот они.

Михаил услышал.

Стражник вышел вперёд.

— Кто ведёт этих людей?

— Никто, — ответил Михаил.

Иуда кашлянул.

Стражник посмотрел на осла, ветки под ногами и людей, выкрикивающих имя Иешуа.

— Конечно.

— Я Иешуа. Они пришли сами.

— Тогда скажи им остаться снаружи.

— Уже сказал своим.

— А эти?

— Не мои.

— Тогда пусть уходят.

— Скажи им.

Стражник прищурился. У него была потёртая кожаная накладка на предплечье и свежая царапина на щеке. Он выглядел усталым, всё время косился на толпу и проход и явно не хотел новой давки.

— Я закрываю проход, — сказал тот.

— Не закрывай. Люди сзади будут давить.

— Ты мне будешь объяснять мою работу?

— Нет. Прошу выпускать небольшими группами. Я остановлю тех, кто меня слышит.

— А если не остановишь?

— Тогда закроешь.

Стражник подумал и показал на площадку у стены.

— Встань туда. Пусть тебя видят. Двадцать человек проходят — ещё двадцать. Кто лезет, возвращается назад.

— Хорошо.

Шимон наклонился к Михаилу:

— Он тобой командует.

— И правильно делает.

— Просто отмечаю.

Михаил слез с осла. Хозяин сразу взял животное за верёвку, но не ушёл.

— Дом там, — показал он за проход. — Доведу.

Михаил встал на низкий каменный выступ. Шимон и Андрей держали свободное место перед ним. Иуда вернулся назад и через несколько минут исчез среди людей.

— Куда он? — спросила Мария.

— Делает то, что должен был делать я.

Первые двадцать прошли. Потом ещё. Михаил повторял одно и то же: не толкаться, не спорить со стражей, не доставать ножи, не останавливаться сразу за проходом. Голос быстро сел. Люди слышали половину, зато видели его руку и направление, которое он показывал.

На четвёртой группе справа возникла драка.

Двое мужчин с красными нитями пытались пройти без очереди. Один стражник толкнул первого древком копья в грудь. Тот отшатнулся и ухватился за древко. Второй полез вперёд.

Шимон уже сделал шаг.

Михаил увидел это сбоку.

— Стой!

Шимон остановился.

Мужчина с красной нитью дёрнул копьё. Стражник ударил его кулаком в лицо. В толпе закричали. Ещё несколько рук поднялись, и Михаил на мгновение увидел, насколько мало нужно: один нож, один камень, один человек, который решит, что удар по его товарищу — это начало.

Он прыгнул с выступа и полез между ними.

— Руки убрали!

Стражник развернулся на голос. Красная нить успела отпустить копьё.

— Назад, — приказал Михаил своим.

— Он ударил! — крикнул кто-то.

— Видел. Назад.

— Они не имеют права!

Михаил не знал, какое именно право имел местный стражник у ворот, и выяснять это сейчас не собирался.

— Назад!

Шимон встал рядом, лицом к толпе, а не к стражникам.

— Слышали его. Назад.

Это помогло. Андрей оттеснил одного, Иорам другого. Красная нить с разбитой губой хотел ещё спорить, но его собственный товарищ схватил за плечо и потащил назад.

Стражник поднял копьё.

— Ещё раз — никого не пущу.

— Тогда не бей первым, если можешь не бить, — сказал Михаил.

— А ты не приводи мне людей, которые хватают копья.

Они смотрели друг на друга несколько секунд.

— Договорились, — сказал Михаил.

Стражник кивнул на выступ.

— Вернись туда.

Михаил вернулся.

Через некоторое время рядом появился Иуда. На лбу у него блестел пот, край одежды был надорван.

— Наши сидят где велели. Но к ним пришли ещё люди.

— Сколько?

— Не считал.

— Ты?

— Я решил сохранить рассудок.

— Элеазар?

— Не видел. Его люди говорят, что он ждёт ближе к храму.

Михаил спустился с камня, выпил воды из чаши Марии и вытер рот ладонью.

— Пусть наши заходят последними. По двадцать.

— Матфан уже так решил.

— Без меня?

— Представь себе.

— Правильно решил.

Иуда посмотрел на него внимательнее.

— Ты сегодня быстро учишься.

— Меня город учит.

К середине дня они наконец оказались внутри. Михаил ожидал, что после прохода станет свободнее. Стало хуже. Узкие улицы принимали поток и разрезали его на ручьи. Люди кричали с крыш, дети бежали впереди, кто-то уже продавал воду пришедшим посмотреть на Иешуа. Один предприимчивый мальчишка набрал веток, которые другие бросали на дороге, и предлагал их вновь прибывшим.

— Сколько? — спросил Иуда.

Мальчик назвал цену.

— За ветку с земли?

— Она хорошая.

Иуда посмотрел на Михаила.

— Вот человек, который понимает движение лучше нас.

Мальчик не понял насмешки и протянул ветку ближе.

— Возьмёшь?

— Нет.

— Тогда не мешай.

Он убежал к следующей группе.

Им пришлось искать место для ночлега ещё до того, как вошли все. Хозяин осла действительно довёл Михаила до своего дома, но двор мог принять десятерых, не полторы сотни. Йоазар ушёл договариваться с родственниками людей из группы. Ханна нашла двор, где разрешили поставить сосуды с водой. Матфан отказался платить за помещение, пока не увидит, сколько людей там поместится.

Мария села у стены в доме хозяина осла и разула ноги. На пятке была кровь.

— Почему не сказала? — спросил Михаил.

— Чтобы ты понёс меня на осле и люди начали кричать ещё громче?

Он принёс воду. Мария отогнала его руку и сама промыла пятку.

— Я не старая.

— Я не сказал.

— Подумал.

— Я подумал, что ты весь день шла рядом и молчала.

— Значит, научился думать короче.

Хозяина осла звали Нафан. Он привёл животное во двор, снял с него ткань и первым делом осмотрел спину. Потом дал ослу воды раньше, чем предложил пить гостям. Михаилу это понравилось. В прежней жизни он доверял людям, которые сначала проверяли инструмент и только потом рассказывали, как умеют работать.

— Где разместились твои? — спросил Нафан.

— В трёх дворах. Может, уже в четырёх.

— Плохо.

— Почему?

— Завтра потеряешь половину.

— Они не мои козы.

— Коз легче найти.

Нафан повёл осла под навес. Михаил пошёл следом.

— Ты к храму завтра пойдёшь?

— Да.

— Тогда не веди всех.

— Я и не хочу.

— Хотеть мало. Там и без тебя людей хватает. Кто пришёл молиться, кто принёс животное, кто меняет деньги, кто продаёт, кто следит, чтобы одни не лезли туда, куда им нельзя. А твои сегодня чуть ворота не закрыли.

Михаил прислонился плечом к деревянной стойке навеса.

— Ты был у ворот?

— Полгорода было у ворот. Я хотя бы осла вернул.

— Зачем вообще дал его мне?

Нафан посмотрел удивлённо.

— Женщину затолкали. Мальчика затолкали. Тебя никто не видел. Что ещё надо было делать?

Михаил усмехнулся.

— Ничего.

— Вот и я так думаю.

Во двор вошли Ханна и Матфан. За ними двое мужчин внесли кувшины. Один был треснут у горлышка и перетянут верёвкой.

— Где остальные? — спросил Михаил.

Матфан поставил мешок на землю.

— Это смотря какие остальные.

— Наши.

— Опять начинаем?

— Те, кто пришёл с нами с дороги.

— В четырёх дворах. Семнадцать человек ушли к родне. Девять я не нашёл. Ефрем тоже пропал.

— Когда?

— После ворот.

Шимон сразу поднялся.

— Я найду.

— Кого из девяти? — спросил Матфан. — Ты половины имён не знаешь.

— Ефрема знаю.

— И куда пойдёшь?

Шимон посмотрел на улицу.

— К храму.

— Сиди, — сказал Михаил.

— Он уйдёт к Элеазару.

— Может, уже ушёл.

— Тогда тем более.

— И что ты сделаешь? Притащишь его за шею?

Шимон промолчал.

— Он пришёл сам и ушёл сам, — сказал Михаил. — Не ищем.

Матфан достал дощечку.

— Тогда я вычёркиваю девять.

— Ты даже не знаешь, ушли они или нет.

— Вот когда вернутся, опять зарублю.

Он сел у стены и принялся счищать ножом край одной отметки. Иуда, вошедший следом за ним, забрал нож.

— Так завтра сам не поймёшь, что стёр.

— Тогда считай ты.

— Уже.

Иуда вынул свою небольшую дощечку. Матфан посмотрел на неё, потом на него.

— С каких пор?

— С ворот.

На другой стороне двора Михаил услышал плач. Ханна уже шла туда. На циновке возле стены лежала девочка лет семи; рядом сидела её мать. Ступня у ребёнка распухла, на коже проступила грязная полоса от ремешка.

— В толпе наступили, — сказала женщина. — Она шла потом. Теперь не может.

Михаил присел, не касаясь ноги.

— Камнем ударили?

— Не знаю. Кто-то наступил.

Ханна принесла воду. Мать сама промыла ступню и проверила пальцы. Девочка зашипела, когда она надавила сбоку.

— Не веди её завтра, — сказал Михаил.

Женщина посмотрела на него почти сердито.

— Я ради тебя пришла.

— Поэтому и не веди.

— Я хотела, чтобы она услышала.

— Услышит потом.

— А если потом тебя уже не будет?

Михаил не нашёл быстрого ответа.

Ханна перевязала ступню чистой полосой ткани и велела матери держать девочку в покое. Нафан предложил оставить их в доме до утра. Женщина поблагодарила его, Михаила — нет.

Когда Михаил поднялся, Шимон всё ещё стоял у ворот.

— Вот поэтому завтра берём мало людей, — сказал Михаил.

— Я понял.

— И посох оставишь здесь.

— Нет.

— Шимон.

— Я оставлю его у входа в храм, если нельзя. По городу без него не пойду.

Михаил посмотрел на его плечо. После старой травмы рука двигалась уже лучше, но посох Шимон использовал не только как оружие.

— Хорошо. Но если начнётся спор, отдаёшь Андрею.

— Это я сегодня сделал сам.

— Поэтому и прошу снова.

Шимон кивнул.

Во двор вбежал Андрей.

— Нашли Элеазара.

Шимон поднялся раньше Михаила.

— Где?

— Он не пришёл. Его люди. Они зовут всех завтра к храму.

Михаил закрыл сосуд с водой пробкой.

— Что говорят?

— Что Иешуа вошёл как царь и завтра очистит дом Бога.

Мария посмотрела на сына.

— Ты это тоже успел сказать?

— Нет.

— Тогда у тебя ещё есть вечер.

Михаил вышел во двор. С улицы всё ещё доносились крики. Они стали реже, но имя Иешуа повторялось то рядом, то далеко, уже в соседних кварталах.

Иуда стоял у ворот и разговаривал с двумя мужчинами. У одного на руке была красная нить. Увидев Михаила, тот быстро спрятал запястье под край одежды.

— Завтра у храма? — спросил Михаил.

Мужчина замялся.

— Люди хотят услышать.

— Элеазар там будет?

— Не знаю.

— Передай: если он собирает людей моим именем, пусть придёт сам.

— Передам.

Мужчина ушёл.

Иуда проводил его взглядом.

— Сегодня ты хотел войти тихо.

— Я помню.

— Завтра будет больше.

— Знаю.

— В храм всё равно пойдёшь?

Михаил посмотрел на улицу. Под ногами прохожих лежали раздавленные зелёные ветки. На одной кто-то потерял сандалию. Чуть дальше два мальчика спорили, кто первым видел Иешуа на осле. Один уверял, что животное было белым. Михаил ехал на сером и меньше часа назад.

— Пойду, — сказал он. — Пока они не успели рассказать за меня ещё и то, что я там сделал.

Глава 22. Храм

Утром Михаил взял с собой двенадцать человек.

Шимон спорил первым. Он хотел двадцать. Иуда, наоборот, предложил шестерых. В конце Матфан ткнул пальцем в свою дощечку и сказал, что ещё вчера они научились считать по двадцать только у ворот, а сегодня лучше научиться не таскать за собой полгорода.

— Ты остаёшься? — спросил Михаил.

— С деньгами.

— Боишься?

— Боюсь, что вы вернётесь без денег и скажете, что так было нужно.

Иуда усмехнулся. Михаил оставил Матфана с Ханной, Авнером и большей частью людей.

Мария тоже собиралась идти. Михаил посмотрел на её перевязанную пятку.

— Даже не начинай, — сказала она.

— Я ничего не сказал.

— Лицо сказал.

Нафан дал ей старую сандалию с мягким ремнём. Она оказалась велика, и Мария подложила полоску ткани. Михаил смирился.

Ефрем не вернулся.

Четверо потерявшихся пришли сами, двоих Иорам встретил у соседнего двора. Остальные исчезли в городе. Иуда записал их отдельно. Хотя бы один мог сейчас стоять рядом с Элеазаром.

— Посох, — напомнил он Шимону.

Тот молча передал его Андрею.

— Я должен был оставить у дома?

— Я говорил — если начнётся спор.

— Он уже начался.

Михаил не возражал.

До храмового комплекса они добрались медленнее, чем рассчитывали. В городе уже знали, где он ночевал. Несколько человек ждали у дома Нафана, ещё больше присоединились по дороге. Михаил не останавливался. Он отвечал на приветствия и повторял, что говорить будет позже. К тому времени, когда впереди поднялись стены и широкие подходы к храму, за двенадцатью шло не меньше сотни.

— Отлично получилось, — сказал Иуда.

— Мы старались.

— Особенно ты.

Шимон оглянулся.

— Хотите поругаться — вернёмся домой.

Они замолчали.

Михаил видел храм раньше только на рисунках и в фильмах. Здесь никакого удобного общего вида не было: лестницы уводили поток людей вверх, стены росли по мере приближения. Приходилось смотреть под ноги, уступать клеткам и животным, не терять своих.

Он ожидал торжественности и почти сразу получил локтем в бок от мужчины с корзиной.

— Смотри! — бросил тот.

— Смотрю.

Мужчина уже ушёл.

Шимон хмыкнул.

— Хорошее место.

— Тебе нравится везде, где меня толкают.

— Наконец кто-то помогает.

Внешнее пространство гудело от голосов. Здесь были животные, клетки с птицами, столы менял, люди с мешочками денег. Михаил не знал, какая часть порядка была постоянной, какая зависела от дня и сколько здесь вообще имели право продавать. Никаких выводов он делать не собирался. Человеку, пришедшему издалека, действительно требовалось купить нужное и разменять деньги. Сам Михаил последние недели слишком часто считал хлеб, чтобы объявлять торговлю грехом только за наличие стола.

— Элеазара ищешь? — спросила Мария, заметив его взгляд.

— Да.

— А смотришь на менял.

Михаил не ответил. Мария поправила ремень новой сандалии.

Сначала Михаил увидел Ефрема.

Тот стоял у колонны с тремя мужчинами. Красной нити на нём не было, зато у двоих рядом была. Ефрем заметил Михаила и сразу подошёл.

— Ты пришёл.

— Ты тоже.

— Я хотел найти Элеазара.

— Нашёл?

— Нет. Его люди говорят, он придёт позже.

— Какие люди?

Ефрем показал на двоих с нитями.

Один из них услышал и приблизился. Михаил помнил его по воротам: не тот, кому разбили губу, а второй.

— Учитель.

— Где Элеазар?

— Он собирает тех, кто не смог войти вчера.

— Где?

— В городе.

— Это я понял.

— Он придёт.

Мужчина говорил уверенно, но взгляд всё время уходил к людям вокруг Михаила. Их становилось больше. Кто-то остановился слушать, не понимая предмета разговора.

— Пока его нет, сними нить, — сказал Михаил.

— Почему?

— Потому что вчера из-за таких нитей чуть не закрыли ворота.

— Нас били.

— Я видел.

— И ты встал на сторону стражи.

Шимон шагнул ближе. Андрей держал его посох.

— Он остановил драку.

— Тебя не спрашивали.

— Тогда не говори ложь при мне.

Михаил встал между ними.

— Хватит. Где Элеазар?

Ответить мужчина не успел.

Справа раздался резкий женский голос. Потом металлический звон. Несколько монет покатились по камню, и сразу трое нагнулись ловить их.

Михаил повернулся.

Возле низкого стола спорила семья: мужчина, женщина и девушка лет пятнадцати. На столе лежали весы, мешочки и кучки монет. Меняла держал в руке одну монету и что-то объяснял мужчине. Женщина перебивала. Рядом с ними человек с двумя клетками пытался протиснуться в узкий проход и ругался, потому что спорящие мешали.

— Что там? — спросил Михаил Иуду.

— Не знаю.

— Ты же деньги любишь.

— Я люблю, когда они мои.

Иуда подошёл послушать. Вернулся быстро.

— Они спорят из-за размена. Мужчина считает, что ему дали мало. Меняла говорит, что цену назвал заранее.

— Кто прав?

— Я не видел начало.

— Наконец-то.

— Что?

— Ничего.

Михаил хотел пройти мимо. В эту секунду торговец клетками снова полез через промежуток. Нижняя клетка задела девушку по плечу. Та отшатнулась в стол, меняла схватил свои мешочки, отец девушки толкнул торговца. Одна клетка упала на бок. Птицы забились внутри.

— Назад! — крикнул хозяин.

Люди вокруг не отступили. Наоборот, подошли ближе.

Михаил полез вперёд, уже ругая себя. Он приехал в Иерусалим остановить движение, а не разнимать каждую ссору на площади. Но девушка стояла прижатая к краю стола, клетка лежала у её ног, ещё одна перекрывала проход, и сзади напирали люди, которые вообще не видели причины остановки.

— Подними клетку, — сказал Михаил торговцу.

— Не трогай.

— Я и не трогаю. Подними и освободи дорогу.

— Куда я её поставлю?

— Туда, где она не бьёт людей.

Торговец узнал его.

— Ты вчера на осле въехал.

— Я сегодня пешком. Клетку подними.

Кто-то сзади засмеялся. Торговцу это не понравилось.

— У меня место здесь.

— Я не спорю про место. Проход оставь.

— Кто ты такой, чтобы мне указывать?

Вопрос был справедливым. Михаил собирался сказать именно это и отойти. Женщина из семьи опередила его.

— Он хотя бы видит, что ты людям по ногам идёшь!

— А ты стой в другом месте!

Торговец поднял нижнюю клетку. Вместо того чтобы унести, поставил её прямо перед столом менялы, освобождая себе путь и закрывая семье выход.

Меняла выругался.

— Убери от моего стола.

— Сам убери.

Он полез за второй клеткой.

Иуда наклонился к Михаилу.

— Уходим.

Михаил кивнул.

Они сделали два шага. Сзади закричала девушка.

Михаил обернулся. Торговец тащил клетку, отец девушки пытался отодвинуть первую, меняла защищал стол. Край прохода заполнили зрители. Девушку снова прижали к каменной опоре.

— Шимон! — крикнул Михаил.

Тот уже был рядом.

— Держи людей сзади. Не пускай сюда.

— А ты?

— Освобожу проход.

Михаил схватил клетку за деревянную раму. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Птицы забились. Торговец вцепился в другой край.

— Поставь!

— Отнесём к стене.

— Это моё!

— Я не забираю.

— Руки убрал!

Торговец рванул клетку на себя. Михаил не отпустил. Угол ударил по столу менялы. Доска сдвинулась, одна ножка попала в щель между камнями и подломилась. Стол накренился.

Монеты посыпались на пол.

На этот раз звон услышали все.

Меняла закричал так, что перекрыл толпу. Он бросился вниз, прикрывая деньги руками. Несколько человек тоже нагнулись. Один поднял монету и сразу получил удар по кисти. Второй утверждал, что хотел помочь. Стол окончательно лёг набок.

— Не брать! — крикнул Михаил.

Шимон развернулся от толпы.

— Деньги на землю! Чужое не трогать!

Один мужчина уже отступал с зажатым кулаком. Андрей перехватил его.

— Покажи руку.

— Отойди.

— Покажи.

Мужчина разжал пальцы. На ладони лежали две монеты.

— На стол, — сказал Андрей.

— Стола нет.

— Тогда хозяину.

Меняла выхватил монеты.

Первые несколько мгновений всё ещё можно было остановить. Михаил помог поставить клетку к стене, семья выбралась из прохода, Иуда и Андрей собирали деньги вместе с менялой. Даже торговец перестал ругаться, проверяя птиц.

Потом кто-то крикнул:

— Он гонит торговцев!

Михаил поднял голову.

— Нет!

Крик уже повторили дальше.

Мужчина с красной нитью, которого Михаил видел рядом с Ефремом, ухватился за край соседнего прилавка.

— Освободите дом Бога!

— Не трогай! — крикнул Михаил.

Прилавок перевернули.

Там не было денег — глиняные чаши, верёвки, несколько свёртков. Чаши разбились. Хозяин ударил красную нить в лицо. Ещё двое бросились на него. Толпа сжалась вокруг драки.

Шимон посмотрел на Михаила.

— Что делать?

— Уводи наших!

— А ты?

— Уводи!

Шимон схватил ближайшего знакомого за одежду и толкнул к Андрею.

— К выходу! Всех, кого знаешь!

Он не стал ждать Михаила. Андрей взял Марию под руку, Иорам потащил Ефрема. Ефрем сопротивлялся.

— Я ничего не сделал!

— Вот и сохрани это достижение, — сказал Иорам.

Иуда остался на коленях возле денег.

— Уходи! — крикнул Михаил.

— Тут твои тоже собирают!

— Какие?

Иуда показал. Молодой мужчина, пришедший с ними ещё от озера, держал горсть монет. Михаил узнал лицо, имени не помнил.

— Отдай.

— Они всё равно берут с бедных!

— Ты слышал меня? Отдай.

— Это храмовые деньги.

— Они его! — Михаил ткнул пальцем в менялу. — Отдай ему.

Мужчина бросил монеты на землю.

Меняла взвыл.

— В руки дай, осёл!

Иуда собрал их и передал владельцу.

С другого края площади покатился новый шум. Там тоже двигали столы. Михаил не видел, кто начал. Клетку открыли, птицы метнулись вверх. Кто-то погнал овец из прохода; животные рванули между людьми. Несколько женщин прижались к стене.

— Стойте! — кричал Михаил. — Не трогайте чужое!

Голос тонул.

Он забрался на опрокинутый стол, чтобы его увидели. Меняла дёрнул его за одежду.

— Слезь!

Михаил слез.

— Правильно. Извини.

Меняла на секунду перестал ругаться.

— Ты сумасшедший?

— Возможно. Собирай деньги и уходи отсюда.

— Это моё место!

— Тогда оставайся. Но стол убери из прохода, пока люди бегут.

— Ты мне стол сломал!

— Я заплачу.

— Чем?

Михаил посмотрел на Иуду.

Тот зло рассмеялся.

— Матфан остался с деньгами.

— Очень предусмотрительно.

— Его и благодари.

Из-за людей показались стражники. Теперь их было больше, чем у ворот, и они не собирались разговаривать. Первого мужчину, который не отошёл, ударили дубинкой по плечу. Второго повалили. Толпа отхлынула.

Михаил спрыгнул с дороги в пространство между двумя столами и поднял руки.

— Наши уходят!

Стражник толкнул его назад.

— К стене!

— Я Иешуа. Скажи людям дать пройти, я их выведу.

— К стене!

Михаил подчинился.

Иуда встал рядом. В руке у него осталась чужая монета.

— Отдай, — сказал Михаил.

— Кому? Он там.

Меняла лежал почти под столом, закрывая мешки телом.

Иуда пробрался к нему, сунул монету в ладонь и вернулся к стене как раз перед тем, как стражники очистили середину прохода.

Красную нить с разбитым лицом тащили за обе руки. Он увидел Михаила.

— Скажи им!

Михаил шагнул от стены.

Стражник выставил дубинку.

— Назад.

— Он со мной не пришёл.

— Мне всё равно.

— Я хочу, чтобы вы знали.

— Знаю. Назад.

Мужчину утащили.

Михаил остался у стены. По камням катались последние монеты. Разбитые чаши хрустели под ногами. Птицы кружили выше, одна села на дальний карниз. Никто вокруг не выглядел очищенным или спасённым. Люди считали ущерб, искали родственников, ругались и пытались понять, кого задержали.

Мария вернулась.

— Я велел Андрею тебя увести.

— Он увёл. Я пришла обратно.

— Зачем?

— Ты здесь.

Михаил хотел сказать, что это плохая причина, но не сказал.

Шимон появился следом, уже с посохом.

— Я оставлял его Андрею.

— Вижу.

— Наши почти все вышли.

— Почти?

— Троих не нашёл. И Иорам остался с Ефремом у лестницы.

— Иди к ним.

— Нет.

— Шимон.

— Тут стража.

— Поэтому и иди. Если меня захотят взять, ты один ничего не сделаешь. А если полезешь, сделаешь хуже.

Шимон посмотрел на дубинки в руках стражников.

— Я могу остаться и не лезть.

— Не можешь.

Мария неожиданно сказала:

— Может.

Михаил повернулся к ней.

— Он сегодня уже смог.

Шимон промолчал.

Михаил махнул рукой.

— Тогда стой и молчи.

— Это тяжелее.

— Знаю.

К ним подошёл человек в чистой светлой одежде, с двумя храмовыми стражниками. Он был немолод, борода коротко подстрижена, сандалии почти без дорожной пыли. Михаил не знал ни имени, ни должности.

— Ты Иешуа из Назарета?

— Да.

— Это твои люди перевернули столы?

— Один стол задел я.

Человек посмотрел на сломанную ножку.

— Зачем?

— Переносил клетку. Здесь был затор.

— Ты переносил чужой товар без разрешения?

— Да.

— А второй стол?

— Не я.

— Но человек кричал твоё имя.

— Моё имя кричали вчера у ворот сотни людей. Это не делает их моими слугами.

— Удобно.

— Мне — нет.

Человек посмотрел на Шимона, на Иуду, на Марию.

— Зачем ты пришёл в храм?

— Поговорить с людьми и остановить тех, кто действует от моего имени.

— Пока вижу обратное.

Михаил показал на менялу. Тот уже поднялся и с помощью двух мужчин ставил мешки на целый стол соседа.

— Спроси его. Мы возвращали деньги.

Человек действительно позвал менялу.

Тот пришёл сердитый, с пылью на коленях.

— Этот сломал стол?

— Этот.

— Его люди крали деньги?

Меняла посмотрел на Иуду.

— Некоторые брали. Этот заставлял отдавать. Второй собирал и возвращал.

— Он велел переворачивать соседние столы?

— Я не слышал.

— Он угрожал тебе?

— Обещал заплатить за стол.

— Заплатил?

— Нет.

Иуда кашлянул.

— Деньги в доме.

Человек в светлой одежде впервые посмотрел на него.

— Имя?

— Иуда.

— Из?

Иуда назвал место. Мужчина запомнил или сделал вид, что запомнил.

— Стол оплатите до вечера, — сказал он. — А ты, Иешуа, сегодня здесь говорить не будешь.

— Почему?

— Потому что после твоего прихода пришлось вызывать стражу и освобождать проходы.

— Проход был забит до меня.

— А столы стояли.

Михаил посмотрел на сломанную ножку.

— Хорошо. Сегодня говорить не буду.

Шимон дёрнулся.

— Мы ради этого пришли.

— Молчи, — напомнил Михаил.

Человек перевёл взгляд на Шимона.

— Вот поэтому и не будешь.

— Я согласился, — сказал Михаил. — Но мне нужен Элеазар. Его люди собирают еду моим именем и устраивают драки.

— Жалуйся тому, у кого они отнимают.

Михаил вспомнил слугу на северной дороге. Почти тот же ответ.

— Они уже здесь.

— Тогда стража разберётся с теми, кого поймала.

— А если он продолжит собирать людей?

— Ты сам собрал не меньше.

— Я пытаюсь их разогнать.

— У тебя странный способ.

Возразить было трудно.

Человек уже собирался уходить, когда один из стражников наклонился к нему и что-то сказал. Тот снова повернулся.

— Вчера у ворот тебя называли царём?

— Меня много кем называли.