Я не Аватар — Ошибка цикла Хроники стихийной аномалии.

Глава 1 "Темница"

ПРОЛОГ

Когда-то давно всё было просто зашибись. По крайней мере, так говорят сказки.

Четыре народа. Вода, Земля, Огонь и эти... ребята с вечным сквозняком в голове, Воздушные кочевники. Все жили дружно, махали стихиями и верили в Баланс. А за Баланс отвечал Аватар — местный супергерой, который единственный умел всё и сразу. Хранитель мира, мост между людьми и духами, и вообще — парень, у которого всегда были ответы на все вопросы.

Но время — сука та еще.

Мир начал пухнуть. Людей стало слишком много, амбиций — ещё больше. Духи, посмотрев на этот бардак, решили свалить в туман, а люди начали решать проблемы старым добрым способом: кто сильнее, тот и прав.

Была такая Корра. Аватар. Говорят, она старалась. Сражалась, побеждала, даже мир духов открыла настежь. Но когда она дала дуба, что-то окончательно сломалось. Связь с прошлым? Тю-тю. Все эти мудрые голоса предков в голове — просто стерлись, как старая кассета.

Новый Аватар родился в Народе Земли. И вот тут-то всё и пошло по ...

Его звали Шэн-Ко. Сильный, как скала, и такой же твердолобый. Без голосов прошлого он решил, что самый умный. Он выбрал простую математику: сила — это право, порядок — это когда все боятся, а «баланс» — это слово для слабаков, которым нечего жрать.

Так наступила эпоха клейм.

Теперь, если ты родился магом, ты не получал дар. Ты получал татуировку на шкуре. Знак принадлежности. Инвентарный номер в базе данных Аватара. Магия перестала быть чудом, она стала госслужбой. Либо ты в системе и носишь клеймо, либо ты мусор.

Мир духов от такой наглости слегка поехал кукухой. Леса начали жрать людей, деревни пустели за ночь, города дохли сами по себе, без всяких войн.

И мир, по старой привычке, замер. Ждал. Надеялся, что Аватар придёт и всё починит. Ведь Аватар — это всегда спасение, да?

Так вот. Мир ошибался.

Потому что пока все ждали спасения от того, кто их и поработил, система где-то глубоко внутри дала сбой,всё это треснуло, как дешевая плитка в ванной.

И этот сбой в системе сейчас сидит в кустах, чешет грязную щетину и мечтает о майонезе.

Последнее, что я помню — караоке. Микрофон был липкий, как будто его по очереди облизывала толпа фанатов дешевого пойла. Кто-то орал мимо нот «Рюмку водки на столе», кто-то просто выл в пустоту. Я точно перебрал. Очень. В какой-то момент реальность просто схлопнулась до размера пивной пробки.

Утро встретило меня ударом кувалды по лбу. Жара накрыла сразу — сухая, злая, будто кто-то открыл духовку прямо у меня над головой. Голова трещала так, будто внутри устроили совещание акционеров и забыли меня предупредить, что фирма — банкрот. Тело ломило всё сразу. Это было не похмелье, это было ощущение, что меня разобрали на запчасти, собрали обратно в темноте и про инструкцию забыли напрочь.

Я открыл глаза и увидел камень. Жёлтый. Почти коричневый. Песок вокруг, острые камни, ни тени, ни деревьев, ни одной знакомой хрени. Только солнце висело над головой как раскалённая сковородка, а воздух высушивал нос до состояния наждачки мгновенно.

— …куда меня опять занесло, твою ж мать… — голос вышел хриплый, чужой, но живой. Значит, не умер. Уже плюс. Хотя перспектива сдохнуть от жажды через час казалась вполне реальной.

Попытался повернуть голову — зря. Внутри что-то взвыло, и вместе с болью пришло странное давление. Не звук, а именно тяжесть в черепе. Как будто в голове стало слишком много мыслей, и ни одна не моя. Будто кто-то стучится изнутри, но не в дверь, а во все стены сразу.

— Сукааа…

Я сел. Медленно, как столетний дед. Жара давила на плечи, пот сразу липнул к коже, во рту было сухо, как в мешке с пылесоса. Оглянулся. Пустыня. Каменная, выжженная, почти мёртвая. Ни дорог, ни машин, ни вывески «Шаурма 24». Только тропинка — узкая, вытоптанная — уходила к горизонту, где темнело что-то похожее на поселение.

— Вашу ж мать… куда они меня вывезли, идиоты… — я встал, ноги были ватные, но держали. — Найду — урою. Это уже не прикол, так и коньки отбросить можно.

Пошёл. Шаг за шагом. Колени предательски дрожали. Язык прилип к нёбу, в глазах мутно, но поселение хотя бы было настоящим. Низкие дома из глины, плоские крыши, узкие щели проходов. И люди. Они стояли и смотрели.

Смотрели слишком внимательно. На мою мятую футболку с логотипом группы, которую я купил на распродаже. На кроссовки. На джинсы. Кто-то перешептывался, и язык — вообще мимо кассы. Ни одного знакомого корня. Нихрена.

Я остановился. Горло пересохло окончательно.

— Че пялитесь? Фотографируйте, чего уж там.

Они переглянулись. Женщина в платке отошла назад, старик с бородой нахмурился.

— Do you speak English? — попробовал я международный стандарт.

Молчание. Тяжелое, как бетонная плита.

— Эм… Салам Алейкум? Шалом Алейхем?

Ноль реакции. Лица только напряглись сильнее. Парень справа что-то сказал другому, и тон мне очень не понравился. Паника подбиралась — медленно, липкая, как несвежий пластырь.

— Да сука… — я вспомнил единственный бред, который всплыл из памяти после сериальных марафонов. — Валар… Дохаерис?..

Тишина повисла густая. Мужик с бородой посмотрел на меня так, будто я внезапно признался в чем-то интимном. Он не злился. Он оценивал. Как прикидывают вес туши перед разделкой.

Я медленно поднял руки ладонями вперёд. Чисто инстинктивно.

— Эй… — голос сел. — Я, походу, адресом ошибся. Я не местный. Я вообще не понял, где…

Слова тонули в горячем воздухе. Женщина что-то быстро сказала бородатому. Тот коротко кивнул и бросил фразу куда-то в сторону. Короткую, как выстрел.

Из прохода вышли двое. Крепкие, загорелые, в простых рубахах. У одного на поясе верёвка, у второго — дубинка, затертая до блеска от частого использования.

— Так, — пробормотал я, чувствуя, как сердце начинает колотить по ребрам. — Понятно. Сервис «все включено» по-местному.

Я сделал шаг назад. Они шагнули вперёд. Синхронно.

— Я правда… — начал я, но один из них поднял ладонь. Хватит.

Меня перехватили за руки. Крепко. Не били, просто зафиксировали, как шкаф, который надо передвинуть. Пальцы как железные тиски.

— Эй, полегче, я ж сам иду! Кроссовки не поцарапайте, они новые!

Руки завели за спину. Верёвка легла на запястья быстро и профессионально. Раз, два, узел. Не больно, но шевельнуться нельзя.

Меня развернули. Пыль попала в рот. Я закашлялся, пытаясь сплюнуть песок. Кто-то сказал слово, которое звучало как точка в конце предложения. Ведём.

Меня вели мимо домов, мимо открытых очагов, где пахло пряностями и какой-то кислятиной. Я пытался запомнить повороты, но этот лабиринт из глины и камня издевался над моим топографическим кретинизмом.

Остановились перед массивной дверью. На ней символ — круг с какими-то волнами. Или пламенем. Стукнули. Три раза.

Меня ввели внутрь, в помещение, где свет умирал, не долетев до пола. Тюрьма. Дверь захлопнулась с таким лязгом, что у меня зубы заныли. Я дёрнулся к решетке.

— Эй! Вы чо, сектанты?! Резервация?! Охренели?!

Никто не ответил. Только шаги затихали в коридоре. Я постоял, вцепившись в холодное железо, а потом сполз на пол. Камень был сырой. Футболка липла к спине.

— Зашибись отдохнул… — сказал я в пустоту.

Через время — может через час, может через вечность — в коридоре послышались голоса. Ключ провернулся со скрежетом. Дверь приоткрылась, и свет резанул по глазам.

В проеме стояли те же двое. Один задал вопрос. Я пожал плечами.

— Нот фром хир. Ник. Меня зовут Ник. Понимаете?

Они переглянулись. Снова то же слово, резкое, как щелчок. Один махнул рукой мол «хватит болтать». Меня вывели наружу. Коридор, лестницы, лестницы… Света становилось больше, воздух — горячее. Мы пришли к тяжелой двери из темного дерева.

Стук. Раз. Два. Разрешение войти.

Комната была большой. Стол, луч света с высокого окна, пыль танцует в воздухе. За столом сидел мужик. Лет сорок, жесткое лицо, седина на висках. Смотрел на меня как на задачу по алгебре, которую лень решать, но надо.

— Я… не понимаю, — снова начал я. — Ноу андерстенд.

Он кивнул. Спокойно так. Сказал что-то стражникам. Мне дали воды из кувшина. Тёплая, с привкусом глины, но сейчас она была лучше любого крафтового пива.

Мужик встал. Подошел ближе. Он был крупнее, мощнее. Произнес одно слово. С весом. Он кивнул стражникам и вернулся к своим бумагам. Всё, аудит закончен, объект пригоден.

Меня снова заперли. Ночь прошла в бреду.

Утро же ,снова началось со скрипа двери. Снова те же коридоры. Другая комната, светлее. Там был старик — сухой, жилистый, весь в шрамах. На столе — пергамент, жёлтый, пахнущий пылью веков.

Мне сунули в руку палку с мокрым концом. Жест — пиши.

— Вы серьезно? — я посмотрел на символы на пергаменте. Похоже на договор с дьяволом, только шрифт мельче.

Я пожал плечами и вывел в углу: Nick. Буквы вышли кривыми, рука дрожала. Пергамент тут же вырвали, свернули и убрали. Всё, сделка закрыта.

А потом начался настоящий кошмар.

С меня содрали футболку. С треском. Холодный воздух лизнул кожу. Я дёрнулся, но двое прижали меня к стене. Начали осматривать. Грудь, спину, плечи. Как коня на ярмарке. Тыкали пальцами, проверяли зубы.

На их лицах всплыло удивление. Чистое, незамутненное. Они начали спорить, тыкая в меня пальцами. Видимо, я был «бракованным» или слишком гладким для этих мест.

Старик нахмурился и отдал приказ.

Выкатили стол. Металлический. На нём — штыри с деревянными ручками. Клейма.

— Не-не-не… — я попытался сдать назад. — Вы чо, совсем берега попутали? Я не корова!

Меня сбили на колени. Камень ударил по чашечкам так, что искры из глаз посыпались. Прижали грудью к столу, руки вывернули назад.

— ЭЙ! ОТПУСТИТЕ, СУКИ! — я орал так, что жилы на шее вздулись.

Старик поднял руку. И тут я по-настоящему осознал, что караоке закончилось навсегда.

Из его пальцев вышел огонь. Фиолетовый. Без зажигалок, без газа. Просто из кожи. Тонкий, ровный луч, как у плазменного резака. Он направил его на клеймо. Металл на глазах стал малиновым, потом белым. Жар ударил мне в лицо.

Мужик сбоку приставил нож к моему горлу. Холод лезвия был единственным трезвым ощущением в этом безумии.

Мужик с огнем взял раскаленную рукоятку.

Он не медлил.

Раскаленный металл впился мне в грудь, чуть ниже ключицы.

Я выдал дикий, утробный хрип. Боль была нечеловеческая. Будто внутрь засунули кусок солнца и начали там помешивать. Белая вспышка перед глазами, запах паленой плоти — моей сука плоти. Я чувствовал, как плавится кожа, как жар уходит в ребра.

Клеймо держали вечность.

Когда металл оторвали, я не мог дышать. Горло спазмировало, слезы залили лицо.

Меня просто бросили на пол. Я рухнул на бок, свернувшись калачиком в пыли. Грудь полыхала адским пламенем. Каждый удар сердца отзывался новой волной боли.

— Твою мать… — прошелестел я, глотая соленую воду.

Они стояли сверху. Спокойные. Деловитые. Работа выполнена, метка поставлена. Инструмент промаркирован.

Мир вокруг начал медленно темнеть и вращаться, пока я не провалился в тяжелую, липкую тьму.

***

Неделя — это много, когда сидишь в камне.

Я понял это не по дням. По телу. По тому, как сначала ждёшь, что дверь откроется просто так, по ошибке, по тупости охранника, а потом ловишь себя на том, что уже даже не прислушиваешься. Камера узкая. Метра два на три. Камень холодный и мокрый, как подъездная стена в ноябре, которую никогда не мыли. В углу — дыра. Запах… не просто говно. Старое, кислое, перемешанное с сыростью, как если бы мокрую псину заперли в подвале, и сверху кто-то курил «Приму» без фильтра. Ту самую, дедовскую, от которой першит в горле, даже если ты просто стоишь рядом.

Сначала воротило. Желудок орал: «Нахер, Ник, мы так не договаривались!». А потом привык. Организм — та еще скотина, он к дерьму адаптируется быстрее, чем мозг успевает осознать масштаб трагедии.

Хуже всего был майонез.

Третий день в башке крутился рекламный ролик из «нулевых». Дебильный голос пел: «Сметанин — вкус как у мамы!». Я сидел в луже собственной мочи, чесал грязную щетину и в такт кивал: «Сметанин… вкус как у мамы…». Если я сдохну в этом каменном мешке под аккомпанемент рекламы соуса, это будет самая идиотская премия Дарвина в истории.

Еду приносили раз в сутки. Миска с чем-то серым. На вкус — как если бы кто-то сварил старые газеты и забыл посолить. Я ел. Даже пальцем выскребал. Потому что когда живот начинает жрать сам себя, принципы про майонез отваливаются первыми.

Ко мне заходили.

Первый был старый. Сухой, как палка, с глазами, в которых застыло бесконечное «как же вы меня все задолбали». Говорил медленно, гортанно, будто камни в бетономешалке перекатывались.

— Я. Не. Понимаю, — хрипел я, пытаясь выдавить хоть каплю достоинства. — Ноу андерстенд. Ферштейн? Понял, дед?

Он хмурился и тыкал пальцем в мою грудь. Там, чуть ниже ключицы, горело Клеймо.

Оно было странным. Не просто ожог. Круг, внутри крест, символы. Какие-то угловатые хрени, будто их вырезали тупым ножом на живую. Иногда оно становилось холодным, как лёд. Хотя, может, это просто кожа онемела. А иногда — горячим, и тогда казалось, что под кожей шевелится жирный, довольный червяк. Я понимал, что это бред, просто ожог тянет.

«Фокусы, — шептал я себе по ночам, когда от страха начинали стучать зубы. — Просто химия, Ник. Лазеры. Скрытая камера. Сейчас выйдет Нагиев, скажет, что это новое реалити-шоу "Выживи в подвале у фэнтези-дегенератов", и даст чемодан денег».

Но Нагиев не выходил. Выходили только крики из коридора. Короткие, захлебывающиеся. После них тишина становилась такой плотной, что её, казалось, можно было резать тем самым ножом, которым меня клеймили.

На восьмой день я решил, что лучше сдохнуть в коридоре, чем еще раз услышать в голове песню про «Сметанина».

Охранник был моложе других. Резкий, дерганый, от него пахло чем-то средним между жженой шерстью и кислым вином. Он, как обычно, поленился задвинуть засов до конца — ну а куда этот «идиот» из клетки денется?

Дверь скрипнула. Рука в кожаном наруче поставила миску.

Я не прыгал как ниндзя. Я просто встал — неуклюже, затекшие ноги на секунду превратились в вату. Удар в шею вышел кривым, я больше толкнул его, чем ударил. Мы повалились на пол. От него воняло так, что слезились глаза. Я вцепился ему в глотку, пальцы скользили по жирной коже. Он хрипел, пытался достать нож. Я ударил его затылком о камень. Один раз. Второй. Звук был как у спелого арбуза, который уронили на асфальт.

Он обмяк. Я сидел на нем, тяжело дыша, и меня трясло. Костяшки пальцев содраны в мясо. Никакого пафоса, только дикое желание проблеваться.

Я выдрал у него нож. Выскользнул в коридор.

Дальше всё было как в перемотке. Темные переходы, чадящие факелы, от которых летела черная копоть. Еще один стражник — мертвый, у стены. Я сорвал с него ключ, просто потому что так делают в кино. На складе скинул свои джинсы ,они уже воняли так, что я сам себя пугался и натянул их тряпье. Рубаха кололась, штаны висели мешком, сандали натирали между пальцами. Но теперь я был похож на местную мебель.

Клеймо начало пульсировать. Хотя, скорее всего, это просто сердце в уши долбило.. Ровно так. Счастливо. От этого стало совсем тошно.

Я прошел через двор, пригнув голову. У костра сидели солдаты, орали что-то, в котле булькало варево. Я прошел мимо, стараясь не бежать, хотя в жопе будто фитиль горел.

Задвижка ворот. Скрип, от которого сердце ушло в пятки.

Щель.

Ночной воздух ударил в лицо так резко, что я едва не закашлялся. Запах земли, мокрого мха и чего-то сладковатого, чего на Земле не бывает.

Я шел, пока стены тюрьмы не превратились в черные зубы на фоне неба. А потом рухнул на колени прямо в грязь.

Лёгкие горели. Я задрал голову вверх.

Там были звезды. Огромные, яркие, чужие. Никакой Медведицы. Никакого Ориона. Просто рассыпанная по черному бархату светящаяся пыль, которая складывалась в узоры, от которых кружилась голова.

Я был на свободе. В мире, где огонь из пальца как из зажигалки, люди говорят на гортанном бреде, а у меня на груди живет светящаяся херня.

— Ну что, Сметанин, — прохрипел я, размазывая грязь по лицу. — Вкус как у мамы, говоришь?

Меня накрыл истерический смех. Остановиться я смог только тогда, когда клеймо под рубахой обожгло кожу так сильно, будто предупреждало: «Заткнись. За нами уже идут».

Я пошел.

Лес закончился внезапно. Я просто вывалился из кустов на какую-то грунтовку, едва не впахавшись носом в сухую пыль. Ноги в этих гребаных сандалиях жили своей жизнью — правая постоянно подворачивалась, а левая натерла такой мозоль, что я шел походкой краба-дегенерата.

Впереди маячила телега. Ну, как телега… корыто на колесах, запряженное чем-то мохнатым и многоногим. Рядом возился мужик. Коренастый, в грязном фартуке, он яростно выстукивал молотком по оси.

Мой мозг, привыкший к цивилизации, дернулся было спросить дорогу, но я вовремя прикусил язык. Вместо этого я включил режим «сломанного робота».

Мужик обернулся. Замер. Глаза у него были маленькие, как у поросенка, и в них сразу всплыло густое, неприятное подозрение. Он потянулся к тяжелой железке, лежавшей на траве.

Я остановился. Лицо сделал такое, будто у меня в голове вместо мыслей — пустой чердак с паутиной. Чуть приоткрыл рот. Глаза — в кучу. Полный дебил на прогулке.

Мужик что-то гаркнул. Громко, злобно.

Я промолчал. Просто стоял и смотрел на него, как на пустое место. Ложь через молчание — самая удобная. Ты не ошибаешься в словах, если их не произносишь.

Он подошел ближе, брезгливо оглядывая мою ворованную рубаху. Снова что-то спросил, уже тише, тыча пальцем в сторону тюрьмы.

Я пожал плечами. Типа: «Дядя, я просто шел за бабочкой и потерялся».

И тут он увидел его.

Мой ворот съехал, обнажив ключицу. Клеймо на свету решило подыграть — символы под кожей налились тусклым фиолетовым светом, будто под ними включили старую неоновую вывеску.

Мужик отпрянул так резко, будто я превратился в гремучую змею. Лицо у него пошло пятнами. Он выдал длинную, захлебывающуюся тираду, в которой я отчетливо услышал не уважение, а дикий, первобытный страх.

Он произнес одно слово. Короткое, как плевок. Повторил его трижды, глядя на мою грудь с такой ненавистью, будто я принес с собой чуму.

— Кха-тор! — выплюнул он, пятясь к телеге. — Кха-тор!

Я не знал, что это значит. Может, «прокаженный», может — «смертник», а может — «ходячее проклятие».

Но я кивнул.

Уверенно так, с тяжелым взглядом, как будто подтверждаю, что да, мужик, я — твоя самая большая проблема на сегодня.

Реакция последовала незамедлительно. Мужик схватил свой молоток, запрыгнул на телегу и начал неистово хлестать свое многоногое чудовище. Телега дернулась, обдавая меня облаком пыли.

Уезжая, он оборачивался и что-то орал мне вслед — брызгал слюной, махал кулаком, переходя на визгливый ультразвук.

— Да пошел ты, — пробормотал я по-русски, когда пыль немного осела. — Тоже мне, перевозчик. У самого рожа такая, будто по ней грузовик проехал, а потом еще и задом сдал. Зубы через один, как забор у пьяницы, и воняет от тебя кислым козлом.

Я посмотрел на свою ладонь. Руки всё еще дрожали.

«Окей, — подумал я. — Значит, теперь это моя версия. Я — Кха-тор. Судя по тому, как этот боров рванул с места, Кха-торов здесь не любят, но очень боятся. Значит, будем этим пользоваться».

Я принял чужую легенду, даже не понимая её смысла. Это было охуенно удобно и одновременно до жути страшно. Я шел дальше по дороге, чувствуя, как клеймо на груди греется. Оно будто одобряло мою ложь.

Глава 2 "ШЭН-КО"

Мир не ломается внезапно.

Он гниёт тихо.

Шэн-Ко знал это не из книг. Он видел это год за годом. Сначала — в людях. В мелких поступках, в страхе брать ответственность, в привычке прятаться за словами. Потом — в идеях. Когда слова становились важнее дел, а баланс превращался в оправдание слабости.

Когда он принял власть, они уже боялись.

Это упростило всё.

Страх — честное чувство. Он не врёт, не притворяется, не ищет оправданий. Страх либо есть, либо нет. И если он есть — значит, человек понимает, где его место.

Они называли это жестокостью.

Шэн-Ко слышал это слово много раз. С разными интонациями. С ненавистью, с отчаянием, с показным благородством. Его называли так же, как когда-то называли его деда. И отца его деда. История любила повторяться, особенно когда люди забывали, чем она заканчивается.

Мир выжил не потому, что был добрым.

Он выжил потому, что был сильным.

Шэн-Ко не нуждался в любви. Любовь была переменчивой — сегодня есть, завтра нет. Любовь требовала уступок. Он не собирался торговаться.

Он требовал порядка.

Клеймо не было наказанием.

Оно было напоминанием.

Если ты родился с силой — ты обязан быть видимым. Скрытая сила всегда становится угрозой. Не из злобы — из страха. Люди боятся того, что не могут назвать и посчитать. Клеймо давало имя. Делало магию частью системы, а не хаосом.

Всё остальное — трусость.

Он знал, что его ненавидят. Он знал, что его проклинают шёпотом, в домах с закрытыми дверями, в местах, где нет стражи. Это не имело значения. Порядок не обязан быть любимым. Он обязан работать.

Духи молчали.

Шэн-Ко ждал знака. Предупреждения. Сопротивления. Он был готов к конфликту с ними, так же как был готов к конфликту с людьми. Но мир духов отвечал тишиной. Долгой. Тяжёлой.

Значит, им тоже всё было ясно.

Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину, и смотрел вниз на город. С высоты всё было проще. Линии улиц. Движение людей. Патрули. Очаги. Порядок, который держался не на доверии, а на контроле.

Шэн-Ко отвернулся от окна.

Работы было ещё много.

СОВЕТ

Зал был просторный, холодный, выложенный светлым камнем, который отражал каждый звук и делал голоса чётче, резче. Никаких украшений — только карты на стенах, длинный массивный стол из тёмного дерева и люди вокруг него. Военные. Советники. Генералы. Все стояли, никто не садился без разрешения. Воздух пах воском от свечей и чем-то металлическим — то ли от доспехов, то ли от напряжения.

Шэн-Ко стоял у края стола, опираясь ладонями о каменную поверхность. Он слушал. Молча. Неподвижно. Только глаза двигались — от карты к лицам, от лиц к картам.

— …резервации для немагов введены в трёх регионах, — говорил сухой мужчина в форме сухопутных войск, стоя по стойке смирно. Голос у него был ровный, без эмоций, как у человека, который докладывает о поставках зерна. — Переселение прошло без крупных беспорядков. Сопротивление было, но неорганизованное. Мелкие группы, разрозненные. Главари устранены в первые дни. После этого группы распались сами. Люди вернулись по домам.

— Потери? — спросил Шэн-Ко спокойно, не поднимая взгляда от карты, где красными точками были отмечены новые границы резерваций.

— Минимальные. В основном среди сопротивляющихся. Наши — единичные случаи. Трое раненых, один погиб при штурме укреплённого дома.

— Хорошо, — кивнул он. — Дальше.

Вперёд вышел другой. Плечистый, с широкой грудью и лицом, обветренным ветрами пустошей. Шрам через бровь, руки в старых ожогах — боевой маг. Не из тех, кто сидит в штабе.

— В восточных районах ситуация сложнее, — начал он, голос низкий, хрипловатый. — Там маги земли укрывают немагов. Прикрываются семейными связями, старыми договорами, традициями. Мы начали точечные задержания. Работает. Как только исчезает тот, кто говорит громче остальных, остальные замолкают. Один арест — и деревня сдаёт троих за ночь.

Несколько человек кивнули. Кто-то сделал пометки на своих свитках, скрип пера по бумаге прорезал тишину.

— Люди быстро учатся, — сказал Шэн-Ко, поднимая глаза. — Особенно когда видят последствия.

Он выпрямился, убрал руки со стола, сложил их за спиной. Взгляд скользнул по залу — медленно, внимательно, задерживаясь на каждом лице. Кто-то выдержал его взгляд. Кто-то отвёл глаза.

— Что по воде? — спросил он.

Вперёд шагнул мужчина из племени воды. Высокий, худощавый, с холодными голубыми глазами и тёмными волосами, собранными в узел на затылке. Кожа бледная, почти серая, как у тех, кто вырос на севере, где солнце редкий гость. Его прислали как специалиста. Как советника. Как того, кто знал племена изнутри и мог говорить с ними на их языке.

— Южное племя поддаётся, — начал он уверенно, голос спокойный, поставленный. — Там слабая структура. Много немагов, много смешанных семей. Люди устали от неопределённости. Они готовы принять новые правила, если им объяснить, что это ради порядка, а не ради унижения. Мы уже провели несколько собраний, и реакция была… осторожно положительной.

Он говорил спокойно. Без дрожи в голосе. Без суеты в жестах. Как человек, который не первый раз стоит перед властью и знает, как себя вести.

— Мы уже видим эффект, — продолжил он, чуть расслабляясь. — Как только магов начинают учитывать отдельно, вести списки, давать им отдельные обязанности — напряжение падает. Немаги перестают бояться. Они начинают понимать, что их больше не используют как щит, что у них есть своё место, свои права.

Он сделал паузу, оглядел зал. Несколько человек слушали внимательно. Кто-то кивал.

— Север сложнее, — сказал он тише, и в голосе появилась осторожность. — Старейшины сопротивляются. Не потому что они глупы или упрямы. Потому что они боятся потерять контроль. Там магия — это не просто сила, это статус. История. Гордость. Семейные линии восходят к первым магам воды, и они видят в разделении… оскорбление наследия.

Он перевёл взгляд на Шэн-Ко — не вызывающе, но прямо, как человек, который говорит правду, даже если она неудобна.

— Я считаю, что прямое давление приведёт к открытому конфликту. Племена сплотятся. Даже те, кто сейчас сомневается, встанут на сторону севера. Если мы пойдём жёстко — мы получим войну на льду. Долгую. Кровавую. Дорогую.

Несколько генералов переглянулись. Кто-то нахмурился. Кто-то потянулся к свитку, чтобы записать.

— Я предлагаю действовать иначе, — продолжил он, и в голосе появилась уверенность, почти энтузиазм. — Постепенно. Через советы. Через договоры. Дать им иллюзию выбора. Пусть сами приведут магов к нам, пусть сами составят списки, сами введут клейма — под нашим руководством, конечно, но как будто это их решение. Тогда разделение будет выглядеть не как наказание, а как необходимость. Как естественный шаг.

Он вдохнул глубже, расправил плечи.

— Мы можем выиграть это без лишних жертв. Без разрушенных городов. Без тысяч мёртвых. Достаточно времени и терпения.

Он замолчал, ожидая реакции.

Шэн-Ко поднял руку. Не резко. Просто жест — остановись.

— Ещё не всё, — сказал он тихо, но так, что все услышали. Голос был ровный, без угрозы, но в нём была сталь. Он повернул голову. — Риан.

Имя прозвучало спокойно. Без угрозы. Без повышения голоса. Как констатация факта.

Маг воды замер. Глаза расширились — совсем чуть-чуть. Он сглотнул.

— Остановись, — повторил Шэн-Ко и выпрямился, убирая руки из-за спины.

Он сделал шаг вперёд. Медленно. Потом ещё один. Шаги гулко отдавались от камня.

— Ты здесь не для того, чтобы думать вслух, — продолжил он, голос оставался спокойным, почти мягким. — И не для того, чтобы учить других сомневаться.

Риан открыл рот — будто хотел что-то сказать. Возможно, объяснить. Возможно, возразить. Возможно, извиниться. Он не успел.

Шэн-Ко поднял ладонь. Снизу вверх. Плавно, почти лениво.

Огонь вспыхнул мгновенно.

Не постепенно — сразу. Со всех сторон, обволакивая тело целиком. Яркий, фиолетовый, почти белый в центре.

Риан загорелся как факел.

Он закричал. Громко. Дико. Нечеловечески. Звук был такой, что несколько человек непроизвольно шагнули назад. Он рванулся назад, споткнулся о собственные ноги, упал на каменный пол, катаясь и вопя, хватаясь за лицо, за грудь, пытаясь сбить пламя, которое не гасло. Руки его плавились, кожа чернела и трескалась, волосы исчезли за секунду. Запах горелого мяса, волос, ткани ударил по носу — густой, сладковатый, тошнотворный.

Никто не двинулся.

Никто не закричал.

Никто даже не отвёл взгляда.

Шэн-Ко стоял ровно. Лицо — пустое. Ни злости, ни удовольствия. Ни сожаления. Рука всё ещё была поднята, пальцы слегка согнуты, как будто он держал что-то невидимое.

Крики оборвались. Пламя погасло так же внезапно, как вспыхнуло. На полу остался обугленный силуэт — чёрный, скрюченный, ещё дымящийся. Руки сжаты в кулаки, рот открыт в последнем крике. Светлый камень под ним почернел, потрескался от жара.

В зале стояла тишина. Не тяжёлая — рабочая. Как будто ничего не произошло. Как будто это была просто пауза между докладами.

Шэн-Ко опустил руку. Не сразу. Он смотрел на то место, где ещё мгновение назад был человек. Потом перевёл взгляд на стол. На карты. На линии границ, на красные точки резерваций.

— Он говорил правильно, — сказал Шэн-Ко спокойно, как будто продолжал доклад. — Почти во всём.

Несколько человек напряглись. Кто-то поднял голову, удивлённо. Кто-то, наоборот, уставился в пол, сжав челюсти.

— Он понимал племена, — продолжил Шэн-Ко, обходя стол, пальцы скользили по краю. — Он знал людей. Он видел последствия. Он думал на несколько шагов вперёд.

Он остановился, оперся ладонями о стол, наклонился вперёд.

— И именно поэтому он был опасен.

Шэн-Ко обвёл взглядом зал. Медленно. Задерживаясь на каждом лице.

— Он не предлагал мира, — сказал он тихо, но чётко. — Он предлагал время.

— Время для сомнений.

— Время для разговоров.

— Время, за которое слабые успевают объединиться. Время, за которое появляются герои. Мученики. Символы.

Он выпрямился, сложил руки за спиной.

— Тот, кто учит договариваться там, где решение уже принято, — не союзник.

— Он замедляет.

— А замедление — это форма сопротивления.

Шэн-Ко сделал паузу. Взгляд снова скользнул по залу.

— Я не сжёг его за слова.

— Я сжёг его за влияние.

Он посмотрел на генералов. Прямо. Без мигания.

— Запомните это.

— Сомнения заразнее страха.

— И убивать их нужно раньше. До того, как они укоренятся.

Он отвернулся от тела — медленно, демонстративно, словно его больше не существовало. Словно это был просто мусор, который уберут позже.

— Продолжим, — сказал он ровно, возвращаясь к карте. — Южное и Северное племя воды. Разделение будет проведено. Без исключений. Без отсрочек.

Он поднял взгляд.

— Вопросы?

Вопросов не было.

Только тишина. Тяжёлая. Послушная.

И запах горелого мяса, который ещё долго не выветрится из зала.

СЛУХИ

В Южном племени вода редко была по-настоящему спокойной.

Даже когда лёд не трещал и ветер не рвал палатки, что-то всегда шевелилось под поверхностью. Слова. Взгляды. Недосказанности. Страхи, которые ползли между людьми, как холод по костям.

Сначала это было шёпотом.

У костра, когда старики думали, что дети уже спят, но те лежали с открытыми глазами, вслушиваясь в каждое слово.

В хижинах, когда гасили свет и оставались только тени на стенах, дрожащие от пламени масляных ламп.

На берегу, между лодками, где шум воды и скрип льда перекрывали голоса — но не полностью.

— Говорят, его сожгли.

— Кого?

— Советника. Того, что из наших. Которого отправили к Аватару.

Пауза. Кто-то сплюнул в воду.

— Риана?

— Тихо, идиот. Не называй имён.

Имя сначала не произносили вслух. Будто оно могло привлечь внимание. Будто лёд мог услышать. Будто где-то в темноте стояли уши, которые записывали каждое слово.

— Да брось, — сказал кто-то неуверенно. — Аватар не станет убивать своего же. Он же... он же должен хранить баланс.

— Стал.

— Откуда ты знаешь?

— Мой брат работает на складах. Там был человек из столицы. Он видел. Не сам процесс, но... после. Сказал, что на полу остался только силуэт. Обугленный. Даже кости не осталось — только чёрный след на камне.

Тишина.

— Не может быть так...

Слух был неровный. Рваный. Каждый передавал его по-своему, добавляя детали, которых не было, или убирая те, что были слишком страшными, чтобы повторять.

Кто-то говорил, что он спорил с Аватаром при всех.

Кто-то — что он молил о пощаде, упав на колени.

Кто-то — что он просто сказал одно лишнее слово. Всего одно.

— Говорят, он даже не кричал сначала, — сказала женщина вполголоса, качая ребёнка на руках. Ребёнок спал, но она всё равно говорила тихо, как будто боялась разбудить не его, а что-то другое. — Просто стоял. А потом... огонь был такой, что его даже не сразу увидели. Фиолетовый. Почти белый.

— Говорят, огонь был не как у магов огня, — добавил мужчина, чиня сети. Руки его дрожали, и узлы выходили кривыми. — Слишком горячий. Слишком быстрый. Будто сама ярость, а не пламя.

— Говорят, он сгорел за секунды. Не осталось даже пепла. Только запах.

— Какой запах?

— Горелого мяса. Так сильно, что его не могли выветрить из зала весь день.

Слова обрастали деталями, как лёд на верёвке. С каждым часом — толще, страшнее, тяжелее.

Люди начали бояться разговаривать. Не только о Риане. Вообще. О чём угодно, что могло быть истолковано не так. Шутки стали осторожнее. Споры — короче. Мнения — тише.

Один рыбак сказал другому у лодки:

— Если он сжигает тех, кто говорит слишком много...

Он не договорил. Второй кивнул. Понял и без слов.

В Северном племени слухи дошли позже. Но там они были тише. Холоднее. Острее.

Старейшины собрались в узком кругу, в одной из ледяных палат, где стены были толстые и звук не уходил наружу. Никто не спорил вслух. Только смотрели друг на друга, и в глазах читалось больше, чем в словах.

— Это невозможно, — сказал один наконец, голос старый, надтреснутый. — Аватар — хранитель баланса. Он не может просто... убивать советников.

— Баланс не значит мягкость, — ответил другой, помладше, с жёсткими чертами лица. — Баланс — это порядок. А порядок требует жертв.

— Он убил мага воды, — сказал третий, самый старый из присутствующих. Руки его лежали на коленях, сжатые в кулаки. — Прямо на совете. При всех.

Повисла пауза. Тяжёлая. Кто-то сглотнул.

— За что?

Никто не ответил сразу.

— За сомнение, — сказал кто-то наконец, голос почти беззвучный.

— За попытку договориться.

— За то, что говорил слишком разумно. Слишком убедительно. Слишком так, что ему начинали верить.

Эта версия осела тяжелее остальных.

Не за предательство.

Не за мятеж.

За мысли.

За слова, которые могли заставить других думать.

Один из старейшин, до этого молчавший, медленно поднял голову.

— Если он убивает за слова... — начал он, но не закончил.

Не нужно было.

Все поняли.

С этого момента люди начали говорить осторожнее.

Маги воды стали реже выходить к общим кострам. Боялись выделяться. Боялись сказать что-то не то. Немаги начали считать шаги, оглядываться через плечо, прятать детей, когда видели чужаков.

Матери тянули детей ближе к себе, когда слышали разговоры о клеймах. Прижимали их к груди, как будто физическая близость могла защитить от того, что идёт.

— Говорят, теперь будут списки, — сказала одна женщина другой, стирая бельё в проруби. Руки её были красные от холода, пальцы дрожали. — Каждого мага запишут. Каждого пометят.

— Говорят, каждого проверят. Даже детей. Даже тех, у кого магия слабая. Всех.

— Говорят, тех, кто не явится сам, заберут ночью. Без предупреждения. Прямо из домов.

Вторая женщина замерла, бельё выпало из рук обратно в воду.

— У меня... у меня дочь. Ей восемь. Она только недавно научилась двигать воду. Совсем чуть-чуть. Они же не...

Первая женщина посмотрела на неё. Долго. Потом отвела взгляд.

— Не знаю.

И ещё говорили, всё чаще, всё тише:

— Он не кричал, когда сжигал.

— Он просто смотрел.

— Будто убивал муху. Без злости. Без жалости.

— Говорят, после этого он вернулся к карте и продолжил разговор. Как будто ничего не было.

Имя Шэн-Ко начали произносить редко.

Чаще говорили просто:

Он. Как будто имя — это уже приглашение.

И это слово звучало тяжелее любого имени. Оно вбирало в себя страх, ненависть, бессилие. Оно становилось больше человека. Оно становилось силой.

На берегу, где лёд сходился с водой, один старик сидел на камне и смотрел вдаль. Рядом с ним стоял внук, мальчик лет двенадцати, маг воды, у которого клейма ещё не было, но который знал — скоро будет.

— Дед, — сказал мальчик тихо. — А правда, что он сжёг Риана?

Старик долго молчал. Потом кивнул.

— Правда.

— За что?

Старик выдохнул, долго, тяжело.

— За то, что тот думал.

Мальчик нахмурился.

— Но... разве думать — это плохо?

Старик посмотрел на него. Глаза старые, усталые.

— Если он сжигает тех, кто думает... — сказал старик тихо, почти без эмоций, — значит, он боится не силы.

— Чего тогда?

— Идей.

Мальчик замолчал. Потом посмотрел на свои руки.

— Дед... а меня тоже заклеймят?

Старик не ответил сразу. Он сжал губы, посмотрел на лёд.

— Да, — сказал он наконец. — Скорее всего, да.

— Больно будет?

— Да.

Мальчик кивнул. Не заплакал. Просто кивнул, как будто принял. Никто старику не ответил тогда. Но ночью многие долго не спали.

Слушали, как трещит лёд под окнами, как ветер воет в щелях,слушали шаги снаружи — настоящие или воображаемые.

И думали, кто следующий, опасаясь что это будут они.

Глава 3 "Синие яблоки и пылающая рука"

После того как этот боров на телеге умчался, обдав меня на прощание облаком пыли и порцией проклятий, я остался один. В полной тишине, если не считать звона в моих собственных ушах.

Дорога не вела в рай. Она вела в никуда.

Я шел уже второй час, и мой внутренний монолог окончательно превратился в радиостанцию для шизофреников. Ноги превратились в два куска ноющей плоти, а желудок начал переваривать сам себя, прикидывая, не сожрать ли почку на десерт.

В какой-то момент я увидел дерево. Оно росло особняком, корявое, с листьями цвета застиранной формы охранника. На ветках висело нечто, подозрительно напоминающее яблоки, только ярко-синего цвета. На Земле такие цвета обычно означают: «Скушай меня и сдохни в муках через пять минут».

Я остановился. Рассматривал их пару минут.

Мой мозг сказал: «Ник, не вздумай. Это выглядит как отходы химзавода».

Мой желудок ответил: «Завали хлебало, мы это едим. Прямо сейчас».

Я сорвал одно. Оно было холодным, несмотря на жару. Вгрызся в мякоть. На вкус — как если бы лимон вымочили в авиационном керосине и посыпали стиральным порошком. Язык онемел мгновенно.

— Зашибись... — прохрипел я, вытирая синий сок с подбородка. — Витамины.

Через полчаса мир начал менять цвета. Повязка на груди, натирая свежий рубец, дала о себе знать — кожа под ней начала дергаться мелкой, мерзкой дрожью. Не больно так, чтобы орать, но противно, как когда ожог “поёт” под тканью и ты не можешь его почесать, потому что станет только хуже.

Я присел под этим деревом, пуская слюни и наблюдая, как мои пальцы медленно покрываются тонким слоем инея. Прямо на глазах.

— О... красиво... — пробормотал я. — Мороооженка.

Я попытался лизнуть собственный палец, но вовремя пришел в себя: корень дерева под моей задницей внезапно выгнулся и ощутимо подбросил меня вверх. Земля будто недовольно вздохнула, ворочаясь под слоем пыли.

«Режим идиота, Ник. Просто кивай и улыбайся», — пронеслось в голове, пока я пытался поймать равновесие.

Галлюцинации это были или местная флора так развлекалась — разбираться не хотелось. Я встал, пошатываясь, и побрел дальше, стараясь не смотреть на свои руки, которые то теплели, то снова покрывались ледяной коркой.

Дорога петляла, пока не упёрлась в стену леса — тёмного, колючего и на вид совершенно недружелюбного. Но перед самым входом, у обочины, я заметил лачугу. Больше похожую на кучу мусора, которую кто-то гордо назвал недвижимостью.

На пеньке сидела бабка. Она была похожа на корень того самого дерева: такая же сухая, скрюченная и явно ядовитая. Перед ней стояла корзина с какими-то длинными, шевелящимися стручками. Наверное, местный аналог спаржи, только эта спаржа, кажется, имела планы на вечер и пыталась уползти обратно в огород.

Я подошёл, стараясь не упасть — после синих плодов мир всё ещё слегка подрагивал по краям, как старый телевизор с плохой антенной. В голове крутилась мысль, что если я сейчас умру, то мой труп будет светиться в темноте приятным неоновым светом.

— Э... — я выдавил самую дебильную улыбку из своего арсенала и ткнул пальцем в рот. — Ам-ам?

Бабка подняла голову. Её глаза расширились. Она посмотрела на моё лицо, наверняка измазанное синим соком, на грязную, ворованную рубаху, которая висела на мне мешком, и на эти гребаные сандалии, в которых мои пальцы выглядели как сосиски-гриль.

Она не стала спрашивать паспорт. Она просто увидела нечто, что выглядело как оживший кошмар агронома.

— А-а-а! Шай! Шай-хо! — заверещала она, вскакивая с резвостью молодого кузнечика.

Она схватила с земли какой-то черствый кусок лепешки, похожий на обломок застывшего бетона, и со всей дури швырнула в меня.

— Эй! Полегче,перхоть старая! — я едва увернулся, лепешка со свистом пролетела мимо уха, едва не закончив мою биографию на полуслове. — У вас тут что, гуманитарная помощь с доставкой в лоб?

Бабка, не переставая орать, юркнула в свою хижину и захлопнула дверь на все засовы. Послышался звук задвигаемого тяжелого комода. Похоже, мой внешний вид официально признали стихийным бедствием.

— И вам не хворать, — пробормотал я, поднимая лепешку с земли. — Обслуживание — ноль звезд. В книге жалоб так и напишу: "Кидаются стройматериалами".

Я запихнул добычу за пазуху и шагнул в лес.

Внутри было сыро и пахло грибами, которые, судя по шорохам, умели ходить и, возможно, даже имели своё мнение по поводу политики. Пару раз мне казалось, что ветки сами убираются с моего пути, вежливо пропуская гостя. Один раз я даже сказал «спасибо» какому-то лопуху, прежде чем вспомнил, что это, скорее всего, всё ещё работают те синие плоды.

«Ник, ты просто перебрал местной химии. Сейчас дойдём до людей, найдем... я не знаю, рассол или подорожник, и всё будет нормально».

Лес кончился так резко, будто у мироздания внезапно закончился бюджет на декорации. Еще шаг — и кусты оборвались. Я вывалился на дорогу, взметнув облако пыли, споткнулся о собственную ногу и еле устоял.

Эти сандалии явно проектировал садист. Мало того, что они выглядели как обувь для пыток в Древнем Риме, так еще и левая нога ныла так, будто под кожей застрял гвоздь и пытался прогрызть путь на волю. После синих яблок мир всё еще слегка подрагивал по краям, как старый телевизор с плохой антенной. В голове крутилась мысль, что если я сейчас умру, то мой труп будет светиться в темноте приятным неоновым светом.

Впереди стояло какое-то нагромождение из камня, дерева и железа. Всё собрано грубо, но намертво. Поперёк дороги лежал массивный ствол. По бокам — каменные тумбы, на которых было выбито что-то круглое с закорючками внутри. Какая-то местная эмблема или просто чьё-то художество — мне было плевать.

Я замер. Инстинкт самосохранения, отточенный годами жизни в не самых благополучных районах, велел не делать резких движений. Вид у меня был тот еще: синие губы, безумный взгляд, ворованное тряпье вместо нормальной одежды и лепешка-кирпич, которую бабка в лесу швырнула мне вслед в качестве «гуманитарной помощи».

— Стой.

Я не понял слово. Но понял интонацию. Так говорят люди, у которых в руках острые палки и полное право их использовать.

Передо мной стояли трое. Одинаковые плотные куртки, на поясах — ножи. Один держал копьё, второй — увесистую дубинку. Третий просто смотрел на меня так, будто я был пятном грязи. Я медленно поднял руки. Рубаха, которая висела на мне мешком, сползла с плеча, выставив Клеймо на всеобщее обозрение.

И всё изменилось. Напряжение в воздухе лопнуло, сменившись густой, почти осязаемой скукой. Тот, что с копьём, поморщился, будто увидел на дороге дохлую кошку. Второй лениво сплюнул. Третий подошел ближе, без церемоний ткнул пальцем мне в грудь, прямо в свежий шрам, и что-то пробурчал.

Я не понял ни звука из его гортанного бреда. Но по тому, как они расслабились, стало ясно: я за кого-то сошел. За своего, за пленного, за бродячую собаку с биркой — неважно. Пока я напоминал себе синегубого пришельца, который забыл, что у ног вообще есть инструкция по эксплуатации, мозг подсказал: молчи. Я покачал головой, показал на горло, потом на ухо и снова покачал головой. Типа — сломан, не звоните.

Один из них хмыкнул. В его взгляде читалось презрение.

Сзади хрустнула галька. Мы обернулись одновременно.

Из-за валуна выскочили двое. Грязные, худые, с какими-то палками в руках. Они бросились на нас с диким воплем. Я дернулся назад, ожидая драки, поножовщины, ну, чего-то обычного. Но реальность решила окончательно уйти в запой.

Тот, что стоял справа, просто сделал шаг вперед. Обычный шаг. Без замаха. Дорога под ногами нападавших буквально взорвалась. Огромный кусок камня вывернуло вверх, как если бы под землей сработала мощная пружина. Первого парня просто впечатало в валун. Раздался сухой, короткий хруст — и всё.

Второй нападавший замер, развернулся и припустил назад. Другой солдат даже не сдвинулся с места. Он просто вытянул руку. Воздух перед его ладонью дрогнул и... вспыхнул. Это не было похоже на фокус или зажигалку. Это была плотная, режущая струя огня, вырвавшаяся прямо из пустоты. Одежда на беглеце загорелась мгновенно. Человек упал, истошно завыл, катаясь по земле.

Третий подошел к нему последним. Он сделал движение кистью, и из бочки, стоявшей у блокпоста, вылетела вода. Она не просто облила его — она обвила его руки и тут же застыла мутным, грязным льдом.

Я стоял и смотрел на это, чувствуя, как внутри всё леденеет. У меня в голове было только одно слово: «Пиздец». Мозг отказывался это переваривать. Фокусы? Технологии? Галлюцинации от синих яблок?

Один из солдат махнул рукой. Другой ткнул мне в грудь, а затем показал на дорогу.

— Идешь с нами.

Я опустил глаза и кивнул. Меня даже не обыскали. Для них я был просто какой-то пометкой в их списке, которую нужно доставить из пункта А в пункт Б. Один из солдат бросил мне кусок ткани, и я послушно обмотал грудь, пряча клеймо. Мы пошли по дороге. Я шагал в строю этих людей-огнеметов, стараясь не спотыкаться. В голове билась одна мысль:

«Ник, пока ты молчишь — ты просто ходячая метка на ногах. Начнешь задавать вопросы — тебя либо прикопают под дорогой, либо превратят в шашлык».

Где-то глубоко внутри всё еще крутилась дебильная песня про «вкус как у мамы», и это было единственное, что связывало меня с миром, где огонь не вылетает из рук просто так.

Мы шли часа три. Солнце жарило так, что моя лепешка за пазухой, кажется, начала проходить процесс вторичного обжига. Солдаты впереди переговаривались, смеялись, и в их голосах не было ни капли раскаяния за того парня, которого они только что превратили в ледяную статую. Для них это была просто прогулка до офиса, во время которой пришлось прихлопнуть пару назойливых мух.

Наконец, впереди показались огни. Не город, скорее временная застава. Пара шатров, загон для тех самых многоногих зверей и — о боги — запах жареного мяса, который ударил в нос сильнее, чем бабкина лепешка.

Один из конвоиров, тот самый, что с копьем, обернулся ко мне. Он не стал ничего говорить — просто резко махнул рукой в сторону поваленного бревна у костра, а потом дважды ткнул пальцем вниз. «Сядь. Сиди. Не отсвечивай».

Я сел. Повязка под рубахой чесалась немилосердно там, где ткань тёрла содранную кожу, но я боялся даже пошевелиться, чтобы не привлечь внимания. Рядом со мной на бревне уже сидели двое. Один — парень лет двадцати, который мелко дрожал и пялился в одну точку так, будто смотрел финал чемпионата мира по шахматам среди муравьев. Второй был постарше, с густой бородой, в которой застряло столько грязи, что там можно было картошку сажать.

Один из солдат подошел к костру. Он не стал возиться с кремнем или огнивом. Он просто щелкнул пальцами над дровами, как будто вызывал официанта. Из кончиков его пальцев сорвалась искра, и дерево послушно занялось пламенем.

Я замер, прижимая к себе свою лепешку-кирпич.

«Спокойно, Ник. Это... ну... просто искра. Хрен знает. Может, у них у всех зажигалка в пальцах встроена», — мой мозг выстраивал оборонительные редуты из логики, пока солдат не зачерпнул половником густую жижу из котла.

Он подошел к нам. Солдат протянул миску дрожащему парню. Тот взял её, но пальцы подвели — плошка выскользнула и шлепнулась прямо на сапог служивого. Горячая жижа потекла по лакированной коже.

Я невольно втянул голову в плечи, ожидая, что сейчас парня либо подбросят в воздух каменным выкидышем из-под земли, либо просто поджарят до корочки. Но солдат лишь глухо рыкнул, отвесил бедолаге ленивую, но увесистую затрещину и посмотрел на меня.

Он зачерпнул еще раз и протянул миску мне. Затем сделал характерный жест — поднес ладонь ко рту, имитируя еду, и выразительно вскинул брови. Вопрос без слов: «Жрать будешь или сдохнешь из принципа?».

Я быстро взял посудину обеими руками. Миска была теплой, настоящей, осязаемой. От содержимого шел пар, пахнущий чем-то мясным и подозрительно острым.

Я кивнул, стараясь вложить в этот жест всю благодарность мира, на которую способен немой инвалид. Солдат что-то проворчал — судя по интонации, посоветовал не быть таким неуклюжим, как сосед, — и отошел к своим.

Я посмотрел в миску. В серой жиже плавали куски чего-то волокнистого.

«Ну, Ник, — подумал я, осторожно пробуя это на вкус, — по крайней мере, это не синее и не кидается в тебя камнями. Пока что это лучший ужин в твоей новой, абсолютно поехавшей жизни».

Парень рядом со мной продолжал дрожать, а бородатый сосед вдруг медленно повернул ко мне голову. Он ничего не сказал, но его взгляд задержался на моей повязке, под которой скрывалось Клеймо. Он сделал короткое, едва заметное движение подбородком в сторону заката, а потом приложил палец к губам.

Следующие несколько дней превратились в странный курорт для умалишенных. Кормили три раза в день — стабильно, густо и без попыток убить меня с помощью левитирующего навоза.

Я сидел на своем бревне, жевал варево, которое на вкус напоминало тушенку из очень старого и очень злого барана, и наблюдал за тем, как мир вокруг меня окончательно сходит с ума. Мой внутренний скептик, который в первые дни кричал про «фокусы» и «галлюциногенные яблоки», постепенно затыкался, забившись в самый дальний угол сознания.

Потому что это были не глюки.

Прямо через поле от нашего загона для «побитых» находилась тренировочная площадка. Там ребята в более пафосной броне занимались тем, что на Земле назвали бы нарушением всех мыслимых законов термодинамики.

Один парень, совсем молодой, лениво выписывал круги руками, и перед ним из земли вырастали идеальные каменные столбы. Он бил по ним ладонью — и камни рассыпались в пыль. Другой, стоя в одних штанах, выдыхал целые струи пламени, просто чтобы прикурить или, судя по всему, чтобы показать класс девчонкам-санитаркам.

— Офигеть... — шептал я, когда один из магов воды на моих глазах вытянул всю влагу из воздуха, сформировал из неё огромный хлыст и перерубил пополам толстое дерево.

Я смотрел на свои руки. Они были обычными. Костлявыми, грязными, с синими пятнами под ногтями. Я пытался щелкать пальцами, как тот парень у костра, пытался концентрироваться на камнях под ногами, представляя, как они взлетают в воздух.

Ни хрена. Камни лежали. Пальцы только болели.

«Может, нужно особенное выражение лица?» — думал я, сощурившись так, что глаза почти вылезли из орбит. Но магия не приходила. Она будто издевалась, искрясь совсем рядом, но игнорируя меня. Зато повязка на груди иногда дергалась от моего дыхания, и рубец под ней отзывался тупым зудом — не мистикой, а обычной, человеческой раздражённой кожей: “да-да, Ник, ты живой, и тебе всё ещё больно”.

На третий день лафа закончилась.

Меня подняли пинком в пять утра. Не было никаких объяснений, никаких жестов вежливости. Просто в лицо прилетел тяжелый сверток из грубой ткани. Я развернул его: штаны, куртка с тем самым круглым знаком на спине и сапоги. Настоящие кожаные сапоги.

— О-о, повышение по службе? — пробормотал я под нос, натягивая обновку. Сапоги были на размер больше, но после сандалий-убийц они ощущались как домашние тапочки от «Гуччи».

Нас выстроили в колонну. Человек сорок таких же, как я — молчаливых, побитых, но теперь упакованных в форму в видимо их местной армии.Нам раздали копья и короткие тесаки.

«Ну, наверное, везут в гарнизон. Буду стоять у ворот, охранять покой граждан, есть кашу по расписанию», — надеялся я, пока мы не вышли за ворота лагеря.

Мы шли долго. Час, два, пять. И шли мы не в сторону ближайшего города, который маячил на горизонте. Мы шли в сторону выжженных холмов, откуда тянуло гарью и где небо было затянуто странным рыжим дымом. Навстречу нам проезжали повозки, заваленные какими-то мешками. Только когда одна повозка подпрыгнула на кочке, и из-под брезента свесилась рука в такой же куртке, как у меня, до меня дошло.

Это были не мешки. И мы шли нихера не в поход.

«Война. Ник, ты дебил, это не экскурсия. Тебя просто переодели, чтобы ты красивее смотрелся в братской могиле», — холодный пот прошиб спину быстрее, чем солнце.

План созрел мгновенно. Ждать, пока меня превратят в шашлык или расплющат камнем, я не собирался.

Вечером, когда отряд остановился на привал у ручья, а дежурные маги земли лениво возводили временную стену вокруг лагеря, я начал действовать. В «режиме идиота» я ошивался возле котлов, делая вид, что ищу, где бы приткнуться. Пока повар отвернулся, чтобы отвесить подзатыльник помощнику, я сгреб в охапку три круга сухих лепешек и два куска вяленого мяса, твердого как подошва.

Фляга с водой уже была у меня на поясе — я «забыл» её вернуть после обеда. Тесак я примотал к ноге под штаниной, чтобы не звенел.

Я не стал ждать глубокой ночи. Ночью здесь жгли костры так, что было видно каждую мышь. Я дождался момента, когда караул менялся, и все пялились на сменщиков.

Я просто сполз в канаву. Боком, тихо, как змея. Грязь забилась в новые сапоги, но мне было плевать. Я полз по этой жиже, пока не почувствовал, что свет костров остался позади.

Потом я встал и припустил так, как не бегал даже в школе от физрука.

Я бежал в темноту, хрен знает куда, подальше от строя, от магов,и от этой гребаной войны. Клеймо на груди горело — простым, тупым жаром натираемой ткани по свежей коже, который отдавал в ребра и в такт шагам напоминал: “ты живой, придурок, и ты сейчас это доказываешь”.

— Ну всё, ребята, — прохрипел я, переходя на быстрый шаг в густых зарослях. — Теперь я официально дезертир.

Я бежал по лесу так, будто за мной гнался не отряд магов, а коллекторы из преисподней. Ветви хлестали по лицу, а новые сапоги, которые в лагере казались верхом комфорта, теперь немилосердно жали. За бесплатную обувь в этом мире платят мозолями и кровью — это я усвоил быстро.

Когда легкие начали гореть так, будто я сам только что освоил магию внутреннего сгорания, деревья расступились.

Предо мной выросла скала, в которую буквально вгрызлось здание. Это был храм. Старый, величественный и какой-то пугающе пафосный. Красный камень, изогнутые крыши, колонны, обвитые резными драконами.

— Ну, зашибись. Отель «У погибшего альпиниста», — прохрипел я, оглядываясь. Позади была тьма и перспектива стать углем, впереди — призрачный шанс поспать под крышей. — Надеюсь, у местных хозяев нет привычки сжигать постояльцев на завтрак.

Я толкнул массивную дверь. Она поддалась с таким тяжелым стоном, будто я разбудил столетнего деда, которому не дали досмотреть сон. Внутри пахло сухой пылью, старым воском и чем-то острым, как перец чили.

Вдоль стен тянулись ряды статуй. Мужчины, женщины — все в позах, будто позируют для обложки журнала «Вестник Апокалипсиса». Вытянутые руки, сжатые кулаки, лица — кирпичом.

Я подошел к ближайшему изваянию — суровому мужику с бородой, который явно собирался метнуть в кого-то невидимую молнию.

— Слышь, борода, подвинься, — буркнул я и оперся рукой о его каменный постамент, чтобы просто не свалиться от усталости.

В ту же секунду статуя под моей ладонью дрогнула. По камню побежали тонкие, как паутинка, золотистые жилки. Секунда — и изваяние вспыхнуло изнутри багровым светом. Глаза каменного мужика загорелись, как две конфорки на плите.

Я отдернул руку, как от кипятка, и попятился, едва не наступив на следующую статую — какую-то тетку с веером. Стоило мне задеть плечом её каменный подол, как и она отозвалась янтарным сиянием.

За полминуты зал превратился в гребаную дискотеку. Статуи зажигались одна за другой, стоило мне просто пройти мимо.

— Офигеть... Сенсорные светильники? — я нервно хихикнул, глядя на светящегося бородача. — Ребят, у вас тут что, умный дом эпохи палеолита? Экономить электричество не пробовали? Или это вы так радуетесь, что к вам дезертир в казенных штанах заглянул? Чего светимся? Я на святого не тяну, честно.

Повязка на груди отозвалась мерзким зудом — не “магией”, а тем самым тупым раздражением, когда пот под тканью превращает рубец в наждак. Я даже на секунду подумал: “может, я просто разогрелся и мне уже мерещится эта их люстра из камня”, но свет был слишком настоящий, чтобы его можно было списать на похмелье.

— Так, спокойно, Ник. Это просто... ну... храм психованный. Сейчас найдем угол потемнее, ляжем и завтра всё...

Договорить я не успел.

Где-то в глубине храма, за рядами сияющих истуканов, раздался звук.

Хрусть.

А затем — отчетливый, размеренный звук шагов. Тяжелые подошвы били по каменным плитам, и этот звук приближался. Кто-то шел сюда, и, судя по весу шага, это был не местный призрак на диете.

Я замер, боясь даже дыхнуть, а статуи вокруг меня продолжали гореть, как гигантские неоновые вывески, указывая прямо на меня: «Смотрите, вот он! Наш идиот здесь!».

Шаги были тяжелыми, вязкими, будто по камню шел не человек, а кусок ожившей скалы. Я вжался спиной в постамент светящегося бородача, проклиная эти чертовы статуи. Они сияли как витрины в центре города, выставляя меня напоказ, как манекен в отделе «Всё для дезертиров».

Из тени дальнего коридора вышел он.

Приземистый, крепко сбитый мужик. Рубаха без рукавов открывала руки, которые по локоть были измазаны сухой серой грязью, будто он только что закончил рыть могилу голыми руками. Лицо у него было такое, что им можно было колоть орехи: грубое, челюсть как ковш экскаватора, а взгляд...

Он смотрел на меня снизу вверх, слегка исподлобья. Дикий холодок — так на тебя смотрит волкодав, который прикидывает, с какой стороны у тебя больше мяса.

Мужик остановился в паре метров. Он обвел взглядом полыхающий зал, и на его лице отразилось такое брезгливое выражение, будто он зашел в чистую квартиру и увидел на ковре кучу мусора.

— Светимся, значит? — прохрипел он. Голос был под стать внешности — низкий, прокуренный, с песком на связках.

Я не понял ни слова, но тон был предельно ясен: «Какого хрена ты тут устроил иллюминацию?».

Я замер, выставив перед собой руки в жесте «я не при делах», и не нашел ничего лучше, кроме как глупо кивнуть на ближайшую сияющую статую.

Мужик сделал еще шаг. Грязь с его рук начала медленно осыпаться на чистые плиты храма. Он посмотрел на мою форму, потом на мою рожу, измазанную синим соком, и выдал длинную тираду на своем гортанном языке. Звучало это так, будто в бетономешалку засыпали щебень и забыли выключить. Он явно не спрашивал дорогу в библиотеку. По интонации было понятно: он кроет матом и это место, и эти статуи, и меня в придачу.

Пока он продолжал что-то выговаривать, активно жестикулируя грязными лапищами в сторону выхода и периодически сплевывая на пол, я решил, что стоять столбом — плохая стратегия. Медленно, стараясь не делать резких движений, я начал боком отходить вглубь зала, делая вид, что просто рассматриваю интерьер.

Мужик замолчал, скрестил руки на груди и стал наблюдать за мной, как сытый кот за дефективной мышью. Его взгляд буквально сверлил мне затылок, но он не двигался.

Я подошел к первой статуе в ряду. Это была девушка. Она была вырезана из камня так искусно, что казалось, будто она просто замерла на вдохе. На ней была тяжелая, объемная шуба с меховой оторочкой — странный наряд для места, где пахнет жарой. Длинные волосы каскадом спускались по плечам, а на шее, на грубой веревке, висел круглый медальон. На нем были выбиты изогнутые линии, подозрительно похожие на морские волны.

— Снегурочка, — прошептал я едва слышно. — Ты тут за кондиционер отвечаешь или как?

Сзади раздалось тяжелое «Кха!». Я обернулся. Громила прислонился к колонне, всем своим видом показывая, что мой интерес к местному искусству его бесконечно утомляет.

Я двинулся дальше. Следующий истукан заставил меня замереть. Мужик. В каком-то широком балахоне, который на Земле назвали бы очень странной пижамой. У него была аккуратная короткая бородка, но самое дикое было не в ней. Его череп был абсолютно лысым, и прямо от лба, уходя на макушку, была выбита стрела. Такая же стрела шла по его кистям рук.

— О, фанат татуировок? — я прищурился, рассматривая каменного стрелоухого. — И куда эта стрелка указывает? В светлое будущее? Или это метка, чтоб по голове не настучали?

Статуя светилась мягким светом, и это выглядело жутковато. Казалось, если я моргну, он опустит руки и спросит, почему я без бахил.

Мужик у колонны снова что-то прорычал — на этот раз коротко и резко. Он явно терял терпение. Он подошел ко мне, бесцеремонно схватил за плечо и развернул к выходу. Его пальцы, жесткие как наждачка, впились в ткань моей куртки. Я инстинктивно прижал руку к груди, проверяя, плотно ли завязана тряпка поверх клейма. Вроде не торчит.

Он подошел к одной из колонн и с такой силой ударил по ней кулаком, что по храму пошло эхо. Камень под его рукой застонал. Я увидел, как под его кожей перекатились мышцы, а на полу вокруг его ног сама собой вздыбилась пыль. Этот парень явно был из тех, кто может прошибить стену головой и даже не заметить этого. Правда, после удара он чуть дернул кистью — едва заметно, как человек, который всё-таки знает, что кости тоже умеют болеть, просто ему влом это признавать.

Он обернулся ко мне. Лицо снова стало непроницаемым, черствым. Он кивнул в сторону выхода, а потом показал на меня и на себя. Жест был коротким: «Вставай и пошел за мной».

— Понял, командир, — пробормотал я, поднимаясь на ватных ногах. — Экскурсия окончена, идем в сувенирную лавку.

Я поплелся следом за этим грязным булыжником в штанах, стараясь не задевать больше ни одного истукана.

Мы вышли из храма в ледяную ночную тишину. Этот грязный шкаф шел впереди, вбивая шаги в землю так, будто хотел ее наказать за сам факт существования. Но не успели мы отойти и на сотню метров, как он резко замер. Его рука метнулась назад и впечатала меня в скалу с такой силой, что из меня чуть не вылетели все синие яблоки вместе с остатками здравого смысла.

Впереди, на изломе тропы, заплясали огни. Шестеро. Все в форме, у всех на лицах написано желание кого-нибудь прирезать.

Мужик не стал прятаться. Он сплюнул, и я кожей почувствовал, как от него пошла волна такой чистой, концентрированной ненависти, что воздух вокруг стал густым и горьким. Он шагнул вперед, и земля под его ногами отозвалась рокотом, от которого завибрировали мои почки.

Это не было похоже на фокусы. Это была бойня.

Первый маг огня даже не успел вскинуть руки. Громила просто топнул, и из-под земли с противным влажным хрустом вылетел острый каменный шип. Он прошил парня насквозь, подбросив его тело вверх, как куклу. Но громила после этого дернул плечом, как будто что-то в спине щёлкнуло, и на секунду его шаг стал тяжелее — не красиво, не геройски, а по-человечески: “да, я это могу, но тело тоже здесь живет”.

Мужик не остановился — он двигался как танк без тормозов, в котором сидит очень злой водитель. Он взмахивал руками, и огромные пласты скалы вырывались из почвы, перемалывая людей, как в гигантской мясорубке. Не идеально, не по учебнику: один валун вышел криво, развалился на щебень, и громила в ярости просто добил вторым, будто ругался с самой землей. Он не просто сражался — он втаптывал их в грязь с каким-то садистским изяществом. Одному он просто зажал голову между двумя возникшими из ниоткуда валунами. Звук был такой, будто раздавили перезрелый арбуз.

Один из патрульных успел выдать огненный плевок — короткий, злой. Пламя лизнуло громиле бок, оставив на ткани темное пятно и запах паленого. Он даже не вскрикнул, но челюсть у него дернулась так, будто он проглотил гвоздь, и дыхание на мгновение стало тяжелее.

Пока этот каменный мясник развлекался, один из патрульных вывернулся из свалки и заметил меня. Маг огня, лицо перекошено яростью, глаза горят фанатичным блеском.

— Твою ж... — выдохнул я, пятясь к стене.

Маг вскинул руку, и я понял: сейчас из меня сделают уголек. В голове щелкнуло. Инстинкт самосохранения, который до этого мирно спал под действием синих яблок, врубил сирену на полную мощность. Сердце шарахнуло так, что я реально почувствовал вкус железа во рту — будто где-то внутри что-то лопнуло от адреналина.

Я развернулся и рванул так, что пятки засверкали.

— Ну нахер! Сами тут разбирайтесь в своей песочнице! — заорал я, срываясь на хрип.

Я бежал вверх по склону, не разбирая дороги. Колючие кусты рвали штаны, камни летели из-под сапог, а сзади я слышал тяжелое дыхание и треск пламени. Этот камикадзе в форме не собирался меня отпускать. Он пулял огненными шарами, которые пролетали в сантиметрах от моей головы, поджигая сухую траву и обдавая затылок жаром. Запах паленых волос, кстати, очень быстро возвращает тебе ощущение смертности — даже если ты в этот момент еще пытаешься шутить.

Я взлетел на небольшое плато, задыхаясь, и... резко затормозил. Прямо под ногами земля обрывалась вниз метров на тридцать. Обрыв. Глухой, отвесный и чертовски неуютный.

Я развернулся. Маг огня уже был тут. Он медленно выходил из тени, тяжело дыша, а его ладони светились ярко-оранжевым. На его лице была такая кровожадная гримаса, будто он только что выиграл в лотерею право меня прикончить.

— Слышь, кочегар... давай договоримся? — я попятился к самому краю, чувствуя, как крошится камень под пяткой. — Я вообще турист. У меня регистрация просрочена, я сам уйду!

Маг не стал слушать. Он сделал резкий выпад, и в мою сторону ударила ревущая струя рыжего пламени. Я инстинктивно зажмурился, выставил вперед руку, закрывая лицо, и уже приготовился почувствовать, как кожа сползает с костей. Воздух взвыл от жара, я почувствовал, как задымилась моя куртка.

Жар бил в лицо, но боли не было. Вообще. И это было не облегчение — это было хуже. Потому что когда должно быть больно, а не больно — мозг начинает паниковать по-взрослому: “что сломалось, Ник, где сломалось, ты вообще ещё человек?”

Поток огня внезапно прекратился. Маг, решив, что я уже готов и можно подавать на стол, опустил руку и сделал шаг вперед, чтобы полюбоваться на мой обугленный труп у обрыва.

Я открыл глаза. И, честно говоря, в этот момент я испугался больше, чем когда увидел ледяную статую.

Я был цел. Огонь не просто меня не обжег — он будто обтек меня, как вода обтекает зонт. Но самое дикое было в моей правой руке. Прямо в ладони, пульсируя и потрескивая, плясало живое пламя. Оно не жгло кожу, оно ощущалось как... как часть меня. Горячая, послушная и очень злая.

И тело это почувствовало раньше головы: по предплечью прошла судорога, как от удара током, пальцы на секунду онемели, а потом внутри ладони будто открыли кран — не боль, а давление, жар изнутри, как когда кровь приливает, только вместо крови там какая-то адская кухня.

Маг огня застыл. Его челюсть медленно поползла вниз. Он смотрел на мою горящую руку так, будто я только что достал из кармана черную дыру.

Я тоже смотрел. И у меня внутри всё орало: “это не моё, это не может быть моим, я же даже язык их не понимаю, а тут — такое”. Колени тряслись так, что я реально боялся, что сейчас просто сяду и заплачу, как маленький, и пусть меня жарят — хоть закончится цирк.

— Что, не ждал, кочегар хренов? — выдавил я, и на моем лице расплылась самая мерзкая ухмылка из моего арсенала. — У меня тут тоже зажигалка нашлась. Вкус — как у мамы, только с перцем!

Я понял: сейчас или никогда

Я не знал, как это работает, но просто представил, как вся эта ярость и страх вылетают наружу. Я резко выбросил руку вперед.

И в момент, когда я “представил”, меня реально дернуло, будто кто-то схватил за кости изнутри. Плечо стянуло, в груди стало пусто, как после удара под дых, а в ушах появился гул — низкий, мерзкий, как будто я сунул голову в работающую трубу.

Из моей ладони ударил не просто огонь — это был сплошной ревущий столб пламени, который накрыл мага с головой прежде, чем он успел хотя бы вскрикнуть. Сила отдачи была такой, что меня самого отбросило назад, и я едва не улетел в этот гребаный обрыв, вовремя вцепившись пальцами в какой-то корень.

Корень, кстати, ощущался как мокрая проволока, и я держался за него не из героизма — а потому что пальцы уже не слушались. Их свело. Ладонь дрожала. Внутри всё было пусто, как будто я выдохнул не воздух, а какую-то часть себя.

В ушах звенело. Я посмотрел на свою ладонь — она слегка дымилась, но была целой. Кожа была нормальная, и это снова пугало. Но под кожей в мышцах стояла тупая боль, как после того, как ты держал тяжёлый пакет час, а потом резко отпустил — и рука сразу вспомнила, что она живая.

Внизу, у подножия горы, каменный мясник как раз заканчивал втаптывать в землю последнего из патрульных. Он поднял голову и увидел меня наверху. Он смотрел на меня так, будто решал: прибить меня прямо сейчас или подождать, пока я еще что-нибудь подожгу. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита.

— Эй! Каменный! — я попытался крикнуть, но получился какой-то жалкий сип. — Снимай меня отсюда... Я, кажется, сломался!

Мужик только сплюнул и что-то прорычал, выразительно махнув рукой в сторону леса. Посыл был ясен: «Вставай, придурок, или оставайся тут подыхать, мне фиолетово».

Я попробовал подняться, опираясь на дрожащие ладони, но мир тут же решил сделать «сальто назад». Горизонт поплыл, небо поменялось местами с землей, и я снова уткнулся носом в пыль.

— Зашибись... — пробормотал я, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. — Повоевал, Ник. Теперь ты официально самый бесполезный супергерой в этом измерении. Один залп — и неделя в реанимации.

Громила внизу, видимо, понял, что «грузчик» окончательно вышел из строя. Он медленно, с тяжелым вздохом человека, которому достался самый тупой напарник во вселенной, начал подниматься по склону. Он шел так, будто гравитация для него была лишь дружеским советом, а не законом. Но ближе я увидел: он дышал чуть чаще, чем раньше, и левым боком шёл неровно, будто там реально прихватило. Не бог. Просто очень злой человек, который умеет делать земле больно.

Когда он подошел, я увидел его лицо совсем близко. Никакой жалости. Только черствость и усталость. Он схватил меня за шкирку, как нашкодившего кота, и одним рывком поставил на ноги.

— Легче, командир... я хрупкий, — промямлил я, болтаясь в его хватке.

Он не ответил. Он просто потащил меня вниз, как неодушевленный предмет, даже не заботясь о том, задевают ли мои новые сапоги камни. Похоже, мой статус в его глазах поднялся с «бесполезного мусора» до «подозрительной хрени, которую лучше держать под присмотром».

Глава 4 "Вдох выдох"

Прошло два дня. Ноги в казенных сапогах превратились в кровавое месиво, но я всё ещё был жив. Этот грязный шкаф — пару дней назад просто ткнул пальцем в грудь, прорычав своё имя, а я в ответ буркнул: «Ник». На этом международное общение заглохло. Мы просто шли. Молча.

Берег реки встретил нас скользким голышом. Лио пёр впереди, уверенно перепрыгивая с камня на камень. Приходилось плестись следом, сражаясь за равновесие и баюкая правую руку.

«Так, ладно, — взгляд сверлил его широкую спину. — Мы идем. Куда — хрен знает. Зачем — тем более. Но та штука на обрыве... это же не приснилось? Огонь был настоящим».

Вытянул руку перед собой, стараясь не шуметь. Сжал кулак, распрямил пальцы. Пусто. Ни жара, ни давления — только костлявая пятерня в речной грязи. Ну же, сука, давай. Вспомни обрыв. Жар. Страх. То ощущение, когда внутри что-то лопнуло.

Сосредоточился так, что перед глазами поплыли пятна. Выставил ладонь в сторону мутной воды.

— Кха! — выдавил сквозь зубы.

Река текла дальше.

— Хы-ы-ыть! — резкий выпад в пустоту.

Результат — ноль. Суставы хрустнули так громко, что птица на том берегу сорвалась с ветки.

Может, я как зажигалка, в которой кончился газ? Один раз чиркнул — и в утиль, теперь я просто бесполезный кусок пластика.

Сдаваться не хотелось. Начал кряхтеть, тужиться, размахивать руками, пытаясь повторить жесты магов из лагеря. Мычал от натуги, краснел и, кажется, начал приплясывать на камнях, напрочь забыв о спутнике.

Лио Шун внезапно остановился. Чуть не впечатался ему в поясницу. Он медленно, очень медленно обернулся.

Замер. Рука вытянута в дурацком жесте, рот приоткрыт, лицо пунцовое. Мы смотрели друг на друга секунд пять. Лио опустил взгляд на мою дрожащую ладонь, потом снова мне в глаза. Злости не было. Только бездонная скука, будто он наблюдал за дебильным щенком, который пытается укусить собственный хвост.

Он прорычал что-то короткое и гортанное. Явно оскорбление. Ткнул пальцем в меня, потом в землю, и снова издал этот звук — «Ник», но с такой интонацией, что переводчик не требовался: «Ник ты мусор под ногами».

Развернулся и пошел дальше.

— Сам ты... мусор, — просипел я в спину, зная, что не поймет. — У меня просто калибровка сбилась.

Часа через три дорога вывела нас к чему-то похожему на цивилизацию. Не те лачуги с ядовитыми бабками, а нормальное, крепкое поселение. Дома из темного дерева, загнутые крыши, выметенные улочки. И люди здесь выглядели так, будто в их рационе есть что-то помимо ненависти. Чистые, подтянутые, в одеждах насыщенного красного цвета.

Особенно девушки.

Притормозил, забыв про свои искры. Классическая красота: точеные скулы, миндалевидные глаза, прямые черные волосы. И эта форма... Приталенные алые одеяния сидели на них идеально.

Внутренний голос моментально сменил пластинку с нытья на восхищение. Люблю азиаток, а в униформе — это вообще запрещенный прием. Спецназ это или школьницы-отличницы — плевать, я был готов сдаться в плен без боя.

Засмотрелся на одну из прохожих так, что едва не снес плечом лоток с фруктами. Красотка мазнула по мне холодным взглядом — как по куску грязи, который случайно занесло на чистый ковер — и прошла мимо, едва заметно поправив пояс.

Лио Шун резко затормозил, заметив мою дебильную физиономию. Обернулся, проследил за взглядом и издал звук, похожий на лай. Схватил за локоть и рванул на себя — чуть сустав не вылетел. Лицо его радости не выражало. Он ткнул пальцем в сторону девушек, провел ребром ладони по своему горлу и выразительно на меня посмотрел.

Посыл ясен: закатай губу, идиот. Эти «красотки» порежут тебя на ленточки и не поморщатся.

«Да понял я, понял, — подумал я, неохотно отрывая взгляд от красных силуэтов. — Смотреть-то можно. Хотя согласен, пахнет тут не только духами, но и проблемами».

Лио не сбавлял темп. Тащил через толпу, стараясь не привлекать внимания, хотя с его габаритами это было как прятать слона в посудной лавке.

По пути наткнулся на тренировочную площадку. Это была не просто возня в пыли — настоящий боевой балет. Девчонки в красном и парни двигались синхронно. Удар — и из кулака вырывается плотный оранжевый жгут. Разворот — над головой проносится огненная дуга, оставляя в воздухе запах гари.

Замер как вкопанный. Рот сам собой открылся. Тот вчерашний «пук» из ладони на фоне этого шоу казался мокрой спичкой против лесного пожара. Огонь в их руках был живым, послушным. Но кожей чувствовалась мощь, способная превратить всё в пепел за секунду. Идти дальше? Да вы шутите. Был готов пустить тут корни, лишь бы посмотреть, как та брюнетка делает сальто, выпуская из ног два огненных серпа.

Но у Лио на культурную программу времени не было. Заметив мою застывшую морду, он разочарованно рыкнул, зацепил пятерней за затылок и потащил дальше, как упрямого барана.

Свернули в низкое здание. Оттуда тянуло кислым хмелем и пережаренным жиром. Внутри полутемно, шумно и воняет потом вперемешку с чем-то пряным. Обычный кабак.

Лио, не обращая внимания на косые взгляды, подошел к стойке, бросил пару монет и скоро вернулся. Притащил две миски с чем-то густым и серым и два огромных стакана с мутной бурой хренью. Запах такой, что глаза заслезились.

Судя по амбре, это либо ракетное топливо, либо моча того многоногого зверя из лагеря. Если выпью — магия огня начнется прямо из желудка в обе стороны.

Лио, не дожидаясь приглашения, схватил стакан и в три глотка осушил наполовину. У него даже глаз не дернулся. Вытер рот тыльной стороной грязной ладони, ткнул пальцем в мою миску: «Жри давай, пока не отобрали».

Взял ложку, помешивая серую жижу, и продолжал коситься на дверь. Интересно, а они после своих тренировок тоже сюда заходят? Если да, то я готов остаться здесь на второй срок.

Осторожно пригубил содержимое стакана. Ожидал, что горло обожжет серной кислотой, но нет — на вкус как крепкий квас, только с привкусом копченого чернослива и дикой травы. Бодрило знатно, по мозгам ударило мягко.

Принялись за стряпню. Жижа оказалась вполне съедобной — что-то вроде густого острого супа. Нос моментально пробило. Лио не ел, он закидывал еду в себя как в топку. Я жевал молча, разглядывая стол и слушая гул голосов. Когда его порция закончилась, он молча встал, взял еще две миски и вернулся к бесконечному циклу поглощения калорий.

Ну ты и прорва, Шун. С таким аппетитом нам нужно грабить банк каждые три дня.

Сидеть и смотреть, как этот боров набивает пузо, быстро надоело. Девчонки в красном и их огненное шоу не выходили из головы. Мысль о том, что я могу так же, не давала покоя.

Возникла идея. Зачем тупо сидеть здесь, если там, за дверью, бесплатный мастер-класс?

Дождался паузы между ложками и начал активно жестикулировать. Ткнул пальцем в сторону двери, изобразил «шагающего человечка», а затем сложил ладони вместе и резко раскрыл их, имитируя вспышку. Старался сделать максимально одухотворенное лицо, типа: «Учитель, я иду за знаниями».

Лио замер с набитым ртом. Медленно прожевал, глядя на мои конвульсии как на выступление уличного мима-неудачника. В глазах читалось: «Что этот идиот опять вытворяет?».

Повторил: палец на дверь — жест «идти» — имитация огня — и вопросительно вскинул брови.

Лио проследил за рукой, посмотрел на свой стакан, потом снова на меня. Издал звук, похожий на усталый вздох старого пса, махнул огромной ладонью в сторону выхода — мол, «вали уже, только не сдохни» — и снова уткнулся в миску.

Есть контакт! Дипломатия — мой конек.

Выскользнул из бара, чувствуя приятное тепло от местного пойла, и почти вприпрыжку направился к площадке. В воздухе уже пахло гарью и пылью.

Пристроился за невысоким каменным заборчиком, стараясь не отсвечивать.

Это было круче любых боев без правил. Теперь на арене были не только «красные». В центре, окруженные толпой, сошлись двое: та самая брюнетка и коренастый парень в коричневом жилете.

Они не танцевали — они пытались друг друга прикончить, просто очень технично.

Девчонка двигалась очень быстро. Резкий выпад — из кулака вылетает узкая струя красного пламени. Парень даже не моргнул — просто топнул ногой, и из земли вырос каменный щит. Огонь с ревом разбился о преграду.

Ни хрена себе заборчик... Мне бы такой, когда ко мне коллекторы приходили.

Маг земли не ждал. Крутанулся, и два булыжника взлетели в воздух, как снаряды. Он швырнул их в девушку, но та в прыжке сделала кувырок назад, выпустив из пяток два огненных кольца. Жар был такой, что мне на расстоянии десяти метров чуть не опалило брови. Она приземлилась на колено. Было видно, как тяжело она дышит, а пальцы мелко дрожат — магия жрала её силы не хуже, чем мой «залп» на обрыве.

Рядом спарринговали еще двое. Высокий парень с длинной косой наступал на другого огневика. Это походило на огненное фехтование. Они не пуляли шарами, они плели длинные кнуты из пламени, которые с громким хлопком сталкивались в воздухе.

— Давай, милашка, поджарь его, — прошептал я, когда брюнетка пропустила огненную дугу под ногами мага земли.

Следил за каждым движением. И заметил одну вещь: перед тем как выпустить огонь, они делали глубокий вдох, будто засасывали воздух прямо в живот, а потом резко выдыхали вместе с ударом. Ага,руки — лишь проводники, основной импульс шел из солнечного сплетения.

Вдох — удар. Вдох — выброс. Запоминай, Ник. Это не просто махание руками, это дыхательная гимнастика с летальным исходом.

Продолжал пялиться, впитывая детали. Пока в центре летали камни, в стороне на возвышении сидела группа парней. Они не дрались. Сидели в позе лотоса с прямыми спинами и просто дышали. Вдох носом — глубокий, шумный. Выдох ртом — медленный. Воздух вокруг них слегка дрожал от жара.

Огляделся. Лио всё ещё не было. Сейчас или никогда. Примостился за своим камнем, выпрямил спину и закрыл глаза.

Вдох — через нос. Холодный воздух наполняет легкие.

Выдох — через рот.

Сначала ничего не происходило. Просто идиот, решивший заняться йогой. Но через пару минут ритм захватил. Голова закружилась — то ли от кислорода, то ли от того кваса. Но вместе с этим пришло другое чувство.

Кончики пальцев на правой руке начало жечь. Не снаружи, а глубоко под кожей, будто туда засыпали раскаленный песок.

Дыши. Вдох... выдох... Сосредоточься!

Продолжил. Вдох — жар в груди. Выдох — жар перетекает в плечо. С каждым циклом ощущение становилось отчетливее. Чувствовал, как внутри, за ребрами, ворочается то самое тяжелое, горячее нечто.

Медленно открыл глаза и посмотрел на ладонь.

На кончиках пальцев плясал огонек. Маленький, не больше пламени зажигалки, но живой. На вдохе он колебался, приседая к коже, на выдохе — вытягивался вверх, становясь больше и краснее.

— Работает... — прошептал я, боясь спугнуть.

Но вместе с крохотным пламенем навалилась тяжесть. Каждое движение этого огонька стоило сил. Усталость подкатывала неумолимо: веки налились свинцом, в мышцах появилась такая слабость, будто я только что пробежал марафон. Магия не просто выходила из меня — она меня ела.

Огонек дрогнул и стал ярко-алым. Понял, что еще пара вдохов — и я просто отключусь в пыли у забора.

— Уф... — выдохнул, будто из меня выкачали весь воздух.

Рука дрожала. Вытер пот рукавом. Сердце колотилось в горле. Это была не та яростная вспышка, как на обрыве, а что-то осознанное. И это «осознанное» высасывало жизнь быстрее любой налоговой.

Ладно, Ник. Хогвартс на минималках открыт. Ты зажег спичку ценой собственного обеда. Еще пара тренировок — и от тебя останутся только эти пафосные сапоги.

Посидел еще минут пять, тупо глядя на пальцы. Никаких ожогов, просто красные пятна под ногтями. На арене всё так же летали булыжники — те ребята могли заниматься этим часами, а я едва не отдал концы от одной искры. Разрыв был обидным.

На ватных ногах побрел обратно к бару. Мир плыл, а в животе образовалась черная дыра, требующая еды.

Зашел в полумрак. Лио Шун сидел на том же месте. Казалось, не двигался — только горка пустых мисок перед ним выросла. Он допивал свой очередной стакан.

Когда я, пошатываясь, плюхнулся напротив, он медленно поднял взгляд. Не спросил, где я был — просто увидел бледную рожу, мокрые волосы и то, как я прижимаю правую руку к груди.

Шкаф хмыкнул. Придвинул свой недопитый стакан и кусок черствой лепешки. Во взгляде промелькнуло что-то... нет, не уважение. Скорее молчаливое признание того, что я хотя бы пытаюсь не быть полным балластом.

Схватил стакан, сделал глоток, возвращаясь к жизни, и вгрызся в лепешку.

«Ну что, боров, — подумал я, глядя в его невозмутимое лицо. — Если бы ты знал, что я только что сделал, ты бы либо заржал, либо прихлопнул меня от греха подальше». Че дальше делать то будем??

Прошло еще семь дней. Мой распорядок дня был однообразным, как устав караульной службы: подъем, порция непонятной, но калорийной жижи, поход к тренировочной площадке и попытки не выплюнуть легкие во время дыхательных упражнений.

С огоньками стало чуть проще. Теперь я не просто зажигал «спичку» на кончиках пальцев, а мог удерживать ее пару минут, не превращаясь в бледную тень самого себя. Жар внутри стал привычным — я научился не бояться этого жжения в солнечном сплетении, а аккуратно «поддувать» его, как угли в камине.

Но главным испытанием стал Лио Шун.

Сидеть молча было выше моих сил. Я понимал: если не начну говорить, мой мозг окончательно перейдет на режим «рычание и жесты».

После ужина я дождался, пока Лио допьет свой квас и пребывает в состоянии относительного миролюбия. Я постучал пальцем по столу, привлекая внимание.

— Лио. Смотри.

Он лениво поднял тяжелые веки.

Я взял в руку пустую миску и четко произнес:

— Мис-ка. — Посмотрел на него выжидающе.

Лио моргнул. В его глазах отразилось искреннее сомнение в моем психическом здоровье.

Я не сдавался. Ткнул пальцем в миску еще раз, а потом вопросительно вскинул брови.

— Кха-ор, — наконец выдавил он, будто это слово стоило ему невероятных усилий.

— Кхор? — переспросил я.

— Кха-ор, — поправил он грубее.

Я повторил. Он кивнул. Так, первый кирпич в стене заложен.

Следующий час превратился в сюрреалистичное шоу. Я тыкал пальцем во всё подряд: в стол, в стакан, в его огромный кулак, в свои сапоги. Лио отвечал короткими, рублеными словами. Его язык звучал как хруст ломающихся веток — много гортанных звуков и резких окончаний.

— Су — вода.

— Тен — огонь. (О, это мне пригодится).

— Ли — идти.

— Ник — ... — тут он запнулся, усмехнулся и повторил то самое слово, которое я принял за оскорбление в первый день. — Ник — мо!

— «Мо» — это что? Человек? Мужчина? — я пытался угадать.

Лио схватил со стола крошку, раздавил ее и дунул.

— Пыль, — перевел я сам себе. — Ну спасибо, друг. Оценил.

К концу недели мой словарный запас составлял около тридцати слов. Я уже мог сказать что-то вроде «Дай воды» или «Пошли туда». Но самое странное случилось на восьмой день.

Когда я в очередной раз сидел у забора тренировочной площадки, впитывая ритм дыхания местных магов, ко мне подошли. Я не слышал шагов — просто почувствовал, как воздух вокруг стал сухим и горячим.

Открыл глаза. Передо мной стояла та самая брюнетка в красном. Вблизи она казалась еще опаснее. Глаза — как два куска антрацита, в которых еще не догорело пламя.

Она что-то быстро сказала, глядя на мою правую руку, где я только что гасил крохотный огонек. По интонации — вопрос.

Я судорожно сглотнул, пытаясь вспомнить свои скудные познания.

— Ник... — я запнулся, — Ник тен... ли.

Типа «Ник — огонь — идти». Звучало дебильно, но это всё, что я мог выжать.

Она наклонила голову набок, разглядывая меня с таким любопытством, будто я — говорящий гриб. Сделала шаг вперед, и я почувствовал исходящий от нее жар, настоящий, физический. Она протянула руку, ладонью вверх.

Над ее кожей тут же расцвел идеальный, ровный цветок из чистого пламени. Красиво и жутко.

Она снова что-то спросила, выделив слово «Шай».

Я помотал головой.

— Не понимаю. Но пасаран, красавица.

Она усмехнулась — тень улыбки, холодная, как лед на вершинах гор. Ткнула пальцем в мою грудь, прямо туда, где у меня обычно «пекло».

— Шай-ни, — произнесла она медленно.

— Шай-ни? — повторил я.

Она кивнула, развернулась и пошла прочь, бросив через плечо короткую фразу, в которой я расслышал знакомое «Ли» — идти.

Я вернулся в кабак на ватных ногах.

— Эй, Шун, — позвал я своего конвоира. — Что такое «Шай-ни»?

Лио, жевавший кусок вяленого мяса, замер. Он посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Шай-ни? — переспросил он, понизив голос.

Я кивнул.

Он медленно отложил мясо, вытер руки о штаны и впервые за всё время посмотрел на меня не как на мусор, а как на человека, который случайно наступил на спящую гадюку.

— Шай-ни... — он замялся, подбирая понятный мне жест. Он сжал кулак, а потом резко раскрыл его, имитируя взрыв, и приложил руку к сердцу. — Душа. Огонь. Внутри.

— Искра? — догадался я. — Она назвала меня «искрой»?

— Шай-ни... — он ткнул пальцем мне в грудь — Дыши,искра.

На следующее утро я снова был у забора. Лио Шун, на удивление, не стал меня запирать, лишь буркнул на прощание что-то похожее на «Не сдохни».

Я только успел сесть и сделать первый вдох, как солнце загородила тень. Она стояла прямо передо мной. Сегодня на ней не было парадной алой формы — простая черная безрукавка, открывающая сильные, перевитые сухими мышцами руки, и те же красные штаны.

Она не произнесла ни слова. Просто швырнула мне в колени свиток из грубой желтоватой бумаги.

Я опешил, развернул его. Там не было букв — только рисунки. Человеческие силуэты в разных позах: точки в районе живота, линии, показывающие поток воздуха, и специфические жесты ладонями. Инструкция по эксплуатации собственного тела.

— Шай-ни, — коротко бросила она и указала пальцем на первую картинку.

Я попытался повторить. Вдохнул, сложил пальцы «козой», как на рисунке. Хрень. Огонь даже не шелохнулся, только в боку закололо.

Я попробовал еще раз. И еще.

Брюнетка наблюдала за моими потугами с лицом человека, который смотрит, как обезьяна пытается забить гвоздь бананом.

В какой-то момент её терпение лопнуло. Она резко сократила дистанцию и опустилась на корточки прямо передо мной. От неё пахло дымом и какими-то горькими травами.

Прежде чем я успел отшатнуться, её ладонь — горячая, как подошва утюга — припечаталась к моему животу, прямо под ребрами.

— Э! — вякнул я, но она так сильно надавила, что воздух со свистом вылетел из легких.

— Ша-ай-нии! — прошипела она, глядя мне в глаза.

Она начала буквально «качать» меня. Когда её ладонь давила — я должен был выдыхать всё до капли. Когда отпускала — втягивать воздух так, чтобы живот надувался, как барабан.

— Шай! — давит ладонью.

— Ни! — отпускает.

Через минуту у меня перед глазами поплыли искры. Но это были не те «безопасные» искры от гипервентиляции. Внутри, прямо под её рукой, начал раздуваться настоящий пожар. Кожу жгло так, будто она приложила к животу раскаленное клеймо.

— Горячо... — прохрипел я, пытаясь отстраниться.

Она только сильнее впилась пальцами в мои ребра, заставляя продолжать этот бешеный ритм. Её вторая рука схватила мою правую ладонь и заставила пальцы сложиться в нужную фигуру.

— Тен! — скомандовала она.

И тут меня прорвало.

Это не была спичка. Из ладони с гулким хлопком вырвался ровный, длинный язык оранжевого пламени. Он не гас, он гудел, как паяльная лампа. Воздух вокруг задрожал.

Я смотрел на этот огонь и не чувствовал той убийственной усталости, которая обычно сбивала меня с ног. Тяжесть была, но она была контролируемой, потому что её рука на моем животе работала как предохранитель, направляя поток.

Она резко убрала руку. Огонь тут же погас.

Я повалился на траву, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в районе горла.

Брюнетка поднялась, посмотрела на меня сверху вниз и едва заметно кивнула. Подняла свиток с травы, снова бросила его мне на грудь и пошла прочь.

На полпути она остановилась и, не оборачиваясь, произнесла:

— Рин.

— Чего? — просипел я.

— Рин, — повторила она чуть громче. И добавила, ткнув пальцем в себя: — Рин.

— Имя... — дошло до меня. — Тебя зовут Рин.

Она скрылась за воротами площадки, оставив меня лежать в пыли со свитком в руках. Я посмотрел на свою ладонь — она была красной, но не от ожога, а от прилившей крови.

«Ну что, Ник, — подумал я. — Похоже, репетитор у тебя — огонь. В прямом смысле слова».

Ночь была тихой, если не считать того, что Лио Шун храпел за стеной так, будто внутри него работал неисправный дизельный генератор. Каждое «хр-р-р» отдавалось вибрацией в полу, и я всерьез опасался, что эта хибара сложится до рассвета, как карточный домик.

Я лежал на жесткой циновке, глядя в потолок, и чувствовал, как свиток Рин в кармане буквально прожигает мне бедро. Днем, пока мой личный каменный тролль набивал брюхо, я успел пару раз выскочить на задний двор и изобразить из себя великого адепта. Получалось, честно говоря, так себе — на уровне дешевой петарды, которая пшикнула и сдохла. Но сейчас… сейчас никто не давил на психику своим тяжелым взглядом.

Я осторожно, стараясь не скрипеть половицами, выбрался на улицу.

Звезды на этом небе были какими-то чересчур острыми, а луна висела кривым когтем, словно намекая: «Ник, ты сейчас либо что-то подожжешь, либо окончательно опозоришься». Я нашел идеальную позицию между поленницей и какими-то подозрительными бочками.

— Так, Ник, вдох-выдох, — пробормотал я под нос. — Вспоминай, что говорила эта огненная фурия.

Я выпрямил спину. Вдох через нос — глубокий, до самых пяток, так, что пузо выпятилось вперед. Выдох через рот — медленный, будто я пытаюсь выдуть из себя все те синие яблоки и вчерашний кислый квас.

Сначала тело сказало мне: «Чувак, иди спать, ты не йог». Мышцы живота заныли, легкие заскрипели от непривычного объема воздуха. Но я уперся. Я закрыл глаза и представил её лицо, её горячую ладонь, прижатую к моему солнечному сплетению, и это её рычание: «Шай! Ни! Тен!».

«Ну же, раскочегаривайся...»

Дыхание выровнялось. Внутри, где-то за ребрами, начал ворочаться тяжелый, горячий ком. Он не просто грел — он пульсировал, требуя, чтобы я перестал его там мариновать. Я вытянул правую руку, сжав пальцы в кулак. Весь этот накопившийся жар хлынул в ладонь, сжимаясь в тугую, злую пружину.

— Ну давай, сука, покажи класс, — прошипел я.

Я резко раскрыл кулак.

Воздух вокруг не просто дрогнул — он рявкнул. С низким, утробным гулом из моей ладони вырвался столб пламени. Не дохлая оранжевая струйка, а густой, кроваво-красный поток. Он взметнулся вверх, окрашивая кабак и спящие дома в зловещий алый цвет. Жар ударил в лицо так, что я почувствовал запах паленого — кажется, мои брови решили досрочно уйти в отставку.

Я отшатнулся, глядя, как этот огненный монстр несется к луне, а потом рассыпается дождем золотистых искр, падающих на крыши, на двор, на солому у забора, как праздничный салют в честь моего триумфа.

— Охренеть... — я стоял, вытаращив глаза на свою дымящуюся ладонь. — Рин, ты просто кудесница, а я — официально ходячая катастрофа.

И в этот момент одна из искр, чуть крупнее остальных, тихо шлепнулась на край соломенного навеса у стены. Сначала ничего. Потом — тонкая, едва заметная нитка дыма.

— Блять.

Я метнулся вперед, спотыкаясь о собственные ноги, и начал лихорадочно хлопать по соломе ладонью. Горячо. Колется. Еще дым. Я схватил пригоршню сырой земли у бочки и вмазал прямо по месту, размазывая грязь. Потушил. Посидел пару секунд, прижав руку к груди, слушая, как сердце долбит в уши.

— Тише ты, фейерверк, — прошипел сам себе. — Сгорим же к чертям.

Я замер, прислушиваясь.

Храп за стеной на секунду сбился. Один тяжелый вдох. Пауза, будто огромный зверь во сне почуял что-то чужое. Я даже перестал дышать.

Потом — снова.

ХР-Р-Р.

Глубже. Ровнее. Как будто ничего и не было.

Я медленно выдохнул. Если Лио проснется и увидит, что я тут по ночам устраиваю апокалипсис, он мне эту руку просто оторвет. И, возможно, будет прав.

Я опустил руку. Ладонь приятно покалывало, и, что самое странное — меня не тошнило. Наоборот, по телу разлилось какое-то дурацкое, самодовольное тепло. Адреналин отпускал, оставляя после себя осознание: я больше не просто «искра» на батарейках. Я могу этим управлять.

Я присел на корточки, прислонившись спиной к бочке, и дебильная улыбка сама собой наползла на лицо.

«Вот это я понимаю — фаербол. Теперь главное — не спалить Лио Шуну бороду, когда он в следующий раз назовет меня мусором. Хотя искушение, конечно, великое».

Глава 5 "Побег из общины"

Проснулся я не от ворчания старого Лио Шуна, к которому уже начал привыкать. Насмерть перепуганный организм подбросило на нарах оттого, что где-то на улице со всей дури долбанули в гигантский, утробно ухающий барабан.

Звук был такой силы, что ветхое деревянное перекрытие над моей головой испуганно выдохнуло порцию вековой пыли прямо мне в лицо. Бам. Бам. Бам. Мерзкий, тяжелый ритм вибрировал в воздухе, заставляя вчерашнюю серую жижу в моем желудке крутить недовольные сальто.

— Да чтоб вас там разорвало вместе с вашим ансамблем, — прохрипел я, пытаясь натянуть вонючее казенное одеяло на уши. Голова после вчерашних упражнений с дыханием по методике суровой Рин раскалывалась так, будто по ней потоптался стадо бешеных бегемотов.

Договорить мне не дали. Хлипкая дверь моей каморки влетела внутрь вместе с петлями от короткого, но крайне убедительного пинка. На пороге образовался Лио Шун. В утреннем полумраке его фигура формата два на два выглядела еще массивнее, а лицо напоминало кусок гранита, который долго и безрезультатно пытались обтесать тупым топором. Из одежды на нем были только наспех затянутые штаны и портупея.

Шун не стал тратить время на вежливые приветствия или объяснения. Он сделал один широкий шаг, сгреб меня за шиворот куртки вместе с остатками одеяла, как нагадившего котенка, и одним слитным движением рванул вверх.

Я даже пикнуть не успел, как мои ноги сиротливо повисли в паре сантиметров от пола.

— Му-у! — веско выдал Шун, ткнув толстым пальцем в сторону окна, из которого уже тянуло сизым дымом. Глаза у каменного шкафа были неестественно круглыми и трезвыми. Он был собран так, словно прямо сейчас готовился прыгнуть под танк.

Хмм. Судя по звукам, в наш колхоз приехал либо очень агрессивный цирк, либо те самые ребята, от которых мы бежали неделю назад, — уныло подумал я, пока Шун волок меня к выходу, даже не дав нормально обуться. — И судя по роже моего персонального тягача, билеты на первые ряды у нас бесплатные, а места — исключительно стоячие. И, кажется, на эшафоте.

Мы кубарем скатились по скрипучей лестнице кабака. Обычно в это время здесь пахло кислым пивом и жареным луком, но сегодня воздух был забит гарью, дегтем и каким-то пережаренным машинным маслом. Хозяин заведения, бледный как полотно, торопливо задвигал тяжелые засовы на черном ходу, даже не глядя в нашу сторону. Его руки тряслись так, что ключи бились о железо с противным сухим лязгом.

Шун пинком распахнул парадную дверь, ведущую на улицу, и мы шагнули прямо в бурлящий человеческий котел.

На улице мы сразу упёрлись в плотную толпу. Из всех переулков хмурые солдаты в тяжёлых тёмно-красных доспехах выдавливали людей к центру, пихая замешкавшихся древками копий. На нагрудниках конвоиров тускло поблёскивал выбитый символ — три сцепленные цепи вокруг солнца. На лицах солдат сидели глухие стальные маски без единой эмоции. Они двигались четко, слаженно, как бездушные машины, впечатывая подкованные сапоги в дорожную грязь.

Нас с Лио быстро вжали в человеческое месиво где-то посреди площади.

— Кха за-а... — глухо процедил сквозь зубы Шун, его огромная ладонь мёртвой хваткой вцепилась в моё плечо, удерживая на месте.

Понятия не имею, что это значит, но звучит как очень плохое слово, — подумал я, пытаясь уберечь свои рёбра от чьего-то острого локтя. — Ладно, главное не дёргаться. Притворимся унылым местным пейзажем.

Вокруг испуганно шмыгали носами жители, кто-то тихо скулил, прижимая к себе детей. Никто не спорил. Никто не пытался бежать. Люди опускали головы ещё до того, как солдаты подходили к ним. Похоже, здесь прекрасно знали, чем заканчиваются попытки возражать.

Когда давка немного утихла и нас заставили замереть на месте, я наконец смог осмотреться. Сама площадь напоминала унылый каменный мешок: над покосившимися деревянными крышами угрюмо реяли длинные багровые полотнища. В самом центре площади возвышался огромный, грубо вытесанный каменный истукан. Он изображал свирепого воина, который хмуро смотрел на толпу из-под массивной короны, сваренной из толстых железных цепей.

Симпатичный парень. Наверняка местный мэр, — хмыкнул я, глядя на каменную рожу. — Взгляд добрый, сразу видно — за стабильность и ЖКХ любого закопает. Аж мороз по коже продрал.

У подножия этого каменного чудовища угрюмо стояла громоздкая стальная клетка на широких колёсах. Внутри сидели человек двадцать. Худые до такой степени, что под кожей угадывалась каждая кость. Один старик бессмысленно смотрел перед собой, а девчонка лет десяти жадно ловила дождевую воду языком, когда капли стекали по прутьям.

Периметр площади намертво перекрыли щитами. Шун стоял рядом, напряжённый как пружина, его тяжёлое дыхание обжигало мне ухо.

— Шэнь-ко мо... — еле слышно прорычал он куда-то в пространство, и желваки на его скулах заходили ходуном.

На деревянный помост перед истуканом неторопливо поднялся человек в длинном багровом халате. Судя по золотому шитью на рукавах и тому, как перед ним вытянулись солдаты, это был какой-то местный топ-менеджер от религии. Он вскинул сухие руки к небу и завел длинную, заунывную речь, то и дело срываясь на злой, лающий фальцет.

Я честно пытался вслушаться, но для меня это было набором звуков вроде «кхыр-быр-мао». Ни слова не понятно. Зато то, что началось дальше, перевода не требовало.

Два конвоира подтащили к краю помоста ворох каких-то старых, полуобгоревших тряпок. Следом из клетки вытащили и развернули перед толпой большой, изваленный в грязи плакат, богато вышитый цветными нитками. Багровый жрец ткнул в него пальцем, распаляясь еще сильнее. Толпа вокруг нас глухо и испуганно загудела.

Я присмотрелся к вышивке. На ней были изображены двое. Слева — ласый,со стрелой на голове. — А справа деваха будто с полярной станции сбежала. Замёрзла, бедняга. Судя по тому, как багровый брызгал слюной, эта парочка у них тут числилась главными врагами народа.

Жрец резко замолчал, сделал паузу для эффекта и со всей дури наступил подкованным сапогом прямо на ткань, раздирая вышитые лица. А затем смачно туда плюнул.

Толпа вокруг меня слаженно, словно по команде, бухнулась на колени прямо в придорожную грязь. Шун остался стоять, но так сильно согнулся, делая вид, что кланяется, что мне пришлось тоже согнуться в три погибели, чтобы не торчать посреди площади одиноким тополем.

Вдруг из железной клетки донесся хриплый, яростный крик. Тот самый худой старик вцепился в прутья и что-то яростно проорал прямо в лицо жрецу. Явно не слова поддержки.

Багровый даже не повернул головы. Он просто небрежно крутанул кистью руки, будто отмахивался от назойливой мухи.

Стоящий у края помоста солдат в маске резко, с оттяжкой топнул ногой по деревянному настилу.

Раздался оглушительный, сухой хруст. Прямо сквозь доски помоста, разлетаясь щепками, со скоростью поршня вылетел острый каменный шип толщиной с хорошее бревно. Он с жутким звуком прошил клетку насквозь вместе со стариком, пригвоздив его к стальной крыше. Мужчина даже вскрикнуть не успел. На грязные доски часто и тяжело закапало темно-красное.

Толпа испуганно ахнула и затихла так, что стало слышно, как шуршит дождь.

Но жрецам в багровых халатах было мало коллективных поклонов и занюханных молитв. Как только затих эхо от удара каменного шипа, командир карателей резко вскинул руку и рявкнул короткий, лающий приказ. По оцеплению прошел тяжелый лязг доспехов.

Началась,по всей видимости самая настоящая «фильтрация».

Жрецы и солдаты двинулись прямо по шеренгам. Плевать им было на документы или какие-то там оправдания — они тупо хватали мужиков за шкирки и заставляли раздеваться по пояс прямо в придорожную грязь под ледяными каплями дождя. Эти ублюдки явно искали что-то конкретное на коже. Какую-то маркировку, рисунки или клейма.

Очередь двигалась пугающе быстро. То тут, то там раздавались глухие удары тупым концом копья, испуганный женский плач и резкий, сухой лязг тяжелых железных колодок, которые сразу нацепляли на тех, кто не прошел проверку.

Я почувствовал, как по спине пробежал уже не просто пот, а натуральный мороз. Рука сама дернулась к воротнику куртки. Под мокрой казенной тканью, прямо на моей груди, красовался мой личный «бонус» от этой новой жизни — уродливый, грубый рубец. Я понятия не имел, кого именно они тут так яростно вычисляют, но интуиция орала благим матом: для этих парней в безликих стальных масках любая такая отметина на теле — стопроцентный, моментальный билет до ближайшего каменного шипа. Без суда, следствия и права на последнее слово.

Так, внутренний голос, — я с трудом подавил желание сжать воротник. — Если ты прямо сейчас не наколдуешь мне поверх этого рубца татуху с ромашками, нам пиздец. Нас просто пустят на шашлык прямо у этого каменного истукана

До нас оставалось всего три человека. Наглухо закрытая маска очередного карателя тускло блеснула в утренней гари, а жрец уже тянул сухую руку к вороту стоящего впереди бледного бедолаги.

Лио Шун медленно скосился на меня. Моя бледная физиономия выдавала меня с потрохами. Шун всё понял без лишних слов.

Его тяжелый взгляд на долю секунды метнулся за угол кабака, мимо которого нас выдавливали. Там, в полумраке узкого переулка, из открытого чугунного люка дренажной канавы несло тухлой рыбой, гнилью и застоявшимися помоями.

Это был наш единственный шанс.

Жрец сделал резкий шаг в мою сторону. Время вокруг меня просто замерло. В ушах зазвенело так, будто туда залили свинец. Костлявая лапа потянулась к моему вороту.

Но Лио Шун ждать этого триумфа местной инквизиции не стал. Моего персонального каменного шкафа окончательно перемкнуло. Шун пошел напролом.

С глухим, сочным звуком «вмять» Шун выдал такой зубодробительный хук справа, что челюсть ближайшего конвойного полетела в одну сторону, а его пафосная железная маска — в другую. Тяжелые доспехи звякнули о брусчатку, толпа вокруг моментально взрывообразно выдала коллективный ультразвуковой визг, и началась просто неописуемая, дикая давка.

— Хор Нат Ар , Ли!!! — рявкнул Шун, чуть не оглушив меня, и с силой толкнул в сторону переулка.

Только вот эти суровые каратели отреагировали не как сонные колхозники, а как идеально отлаженный, часовой механизм. Земля под моими ногами задрожала, и прямо передо мной с грохотом и треском выросла сплошная каменная стена, намертво перекрывая единственный путь к спасению. Из клубов поднявшейся копоти и пыли выскочил патрульный, а рядом с ним — огромный, покрытый жесткой шерстью ящер переросток. Эта чешуйчатая тварь бешено зашипела, брызгая во все стороны судя по всему зелёной ядовитой слюной, и рванулась с цепи, целясь своей зубастой пастью мне аккуратно в горло. А солдат уже замахивался копьем.

Рин, сука! — панически заорал я про себя, глядя на летящую тварь. — Если твоя дыхалка не сработает, я вернусь призраком и буду выть под твоими окнами до конца дней!

Я изо всех сил расправил спину, попытался поймать баланс и сделал глубокий, как меня учили, «Шай-ни» вдох...

И, конечно же, со всей дури ловил ртом густую тучу каменной пыли от разбитых камней и чистейшей вони тухлятины из люка. Горло моментально скрутило спазмом, я бешено закашлялся. Весь этот хваленый внутренний ритм полетел к чертям, а импульс, едва зародившись в солнечном сплетении, сорвался и разлетелся осколками.

Вместо мощного, красивого фаербола, который так круто получался на ночной тренировке, из моей раскрытой ладони с дебильным, издевательским звуком «ПШ-Ш-Ш» вылетала огромная, жирная, удушливая туча черного дыма и сноп абсолютно бесполезных искр. Настоящая, сука, дымовая шашка курильщика. Браво, Ник, ты гений магии!

Но эффект, как ни странно, получился неожиданным. Эта кромешная черная копоть в одно мгновение ослепила вообще всех в радиусе нескольких метров. Ящер-мутант подавился своей слюной, начал бешено чихать и тереть морду лапами. Солдат испуганно заорал и принялся тыкать копьем вслепую, жёстко приложив меня тяжелым древком аккурат по ребрам. От боли в глазах вспыхнули звезды, я сам ни хрена не видел в этой дымовой завесе, закашлялся, споткнулся о какой-то брошенный лоток с фруктами и плашмя полетел лицом в придорожную грязь.

И вот в этой полной, беспросветной дымовой тьме огромная, грязная лапища Лио Шуна железной хваткой цапнула меня за шкирку и буквально выдернула из грязи, как пустой мешок. Шун, не разбирая дороги, просто вслепую проломил своим массивным весом трещащий деревянный забор, за которым начинается крутой обрыв.

— Мать твою-ю-ю! — это единственное, что я успел подумать, когда мы кубарем покатились вниз по склону, собирая спиной и ребрами все встречные камни, а затем с размаху влетели прямо в бурлящий, ледяной и невероятно пахучий дренажный поток местной сточной канавы, которая с шумом унесла нас прочь от площади.

Ледяная, вонючая жижа мгновенно накрыла меня с головой. На долю секунды я вообще потерял ориентацию в пространстве: где верх, где низ — хрен разберешь, вокруг только сплошной ревущий поток помоев, который тащил мое бренное тело со скоростью хорошего гоночного болида. Настоящий аквапарк для суицидников.

Я рванулся вверх, судорожно пытаясь глотнуть воздуха, но вместо этого со всей дури впечатался затылком в склизкий каменный свод трубы. В глазах снова расцвел праздничный салют. В рот плеснуло тухлой рыбой и застоявшимся дерьмом. Я закашлялся, едва не захлебнувшись этой элитной местной парфюмерией, и панически засучил ногами, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Бесполезно. Течение несло нас по кромешной, непроглядной тьме дренажного коллектора, как щепки в унитазе.

Где-то рядом, тяжело отдуваясь и глухо матерясь на своем «кхыр-быр» диалекте, ворочался Лио Шун. Его огромная туша периодически билась о каменные стены трубы, отчего по коллектору разносилось гулкое, сочное эхо. В какой-то момент его локоть прилетел мне аккурат по многострадальным ребрам, которые до этого уже приласкал патрульный своим древком. Меня аж пополам согнуло.

Отлично, просто зашибись, — мысленно скулил я, сгруппировавшись в комок и пытаясь удержать остатки кислорода в легких. — Если я выживу в этом дерьме, я первым делом уволюсь из этой вселенной. По собственному желанию. Насмерть.

Вдруг откуда-то из темноты, далеко позади и сверху, сквозь яростный рев несущейся воды, донесся тяжелый, металлический скрежет. Звук был такой силы, что заложило уши. Следом за ним раздался глухой, раскатистый, вибрирующий удар, от которого каменная труба вокруг нас испуганно дрогнула.

Понятия не имею, как здесь устроена городская инженерия, но интуиция услужливо подсказала: над нами только что наглухо задраили тяжелые железные шлюзы дренажной системы. Местный менеджмент решил полностью запечатать этот пахучий подземный лабиринт. Нас отрезали от площади окончательно и бесповоротно, превращая сточный тоннель в глухую каменную ловушку.

Поток воды под нами начал стремительно оседать, теряя былую скорость, и уже через пару минут бешеной гонки нас с Шуном со всей дури выбросило вперед — прямо из ржавого круглого жерла коллектора на скользкую, покрытую жирным илом глиняную насыпь.

Я пропахал носом грязь, перевернулся на спину и распластался, жадно ловя ртом воздух. Вокруг была глухая, туманная окраина какого-то занюханного оврага, заваленного городским хламом. Воняло так, что глаза резало, но после заплыва в закрытом коллекторе этот воздух казался мне бьющим в нос альпийским бризом. Из трубы рядом, отплевываясь и кашляя как старый туберкулезник, неуклюже выползал Лио Шун.

Но радоваться спасению не пришлось и секунды.

Прямо над нашими головами, в самом устье трубы, из которой мы только что вылетели, раздался тяжелый, скрежещущий лязг. Толстенные железные решетки с грохотом рухнули вниз, намертво перекрывая сток и запечатывая выход. И этот глухой металлический звук лавиной покатился дальше по оврагу — судя по всему, эти ублюдки разом опустили заслонки по всему периметру дренажной системы.

Я приподнялся на локтях, шипя от боли в ребрах, и посмотрел наверх, туда, где над краем обрыва возвышались каменные стены и мосты города. Там творился абсолютный, сумасшедший шухер.

Из вентиляционных отдушин кабаков и круглых колодцев, расположенных на верхних ярусах, один за другим начали раздаваться жуткие, утробные звуки. Это был бешеный, захлебывающийся рев тех самых мохнатых ящеров. Твари завывали так, будто им на хвосты наступили, и этот дружный звериный лай разносился над кварталами, заставляя стынуть кровь.

А следом до нас докатился раскатистый, усиленный каким-то местным аналогом рупора голос жреца в халате. Текст, само собой, оставался для меня набором нечленораздельного лающего бреда, но интонации... О, интонации этот кастрированный петух выдавал такие, что переводчик был не нужен. Он буквально исходил на говно от ярости, выплевывая приказы один за другим.

На дальнем каменном мосту, который нависал над оврагом, моментально закипело движение. Железные маски карателей замелькали плотным строем. Солдаты с грохотом выставляли тяжелые щиты, перекрывая арки и полностью отрезая район от остального города. Масштаб пиздеца дошел до меня мгновенно.

Бойцы хватали за шкирку прохожих, швыряли их на колени, а командир карателей уже вколачивал бронированный кулак в зубы какому-то бедолаге.

Видимо жрецы устроили тотальную, жесткую облаву. Может они приказали перевернуть здесь каждый кирпич, вытрясти душу из любого, кто просто стоял с нами рядом, и выяснить, откуда взялись двое придурков, с кем они контактировали и куда делись.

— Шун... — хрипло выдавил я, пятясь по жидкой грязи. Паника накрывала с головой. — Нам хана. Нас сейчас вычислят по первому же чиху. Поднимай свой зад, надо сваливать!

Повторять дважды этому шкафу не пришлось. Лио Шун будто поняв что я сказал ,резко вскочил, увязнув по лодыжки в глиняном месиве, схватил меня за плечо и с силой дернул за собой.

И мы побежали. Точнее, это я пытался бежать, поминутно спотыкаясь, хлюпая мокрыми сапогами и со свистом выплевывая из легких остатки жижи. Каждый шаг отзывался в ребрах такой тупой, пульсирующей болью, будто меня там изнутри грызла стая голодных крыс.

Мы рванули напролом через трущобы нищих окраин, лепящиеся прямо к склонам оврага. Вокруг замелькали полуразрушенные лачуги из гнилого дерева, какие-то груды ржавого хлама, натянутые веревки с серым застиранным тряпьем. Местные оборванцы, испуганно шарахаясь в стороны, провожали нас дикими взглядами — еще бы, два полуголых, насквозь промокших чучела, пахнущих как оживший скотомогильник, несутся сломя голову.

А сзади, нас настигал звук. Лай этих шерстистых ящеров становился всё ближе, эхо металось между стенами трущоб, и к нему уже примешивался отчетливый топот тяжелых кованых сапог карателей. Нас вели по следу. Моя импровизированная «дымовая шашка» подарила нам от силы минуты три форы, и этот мизерный таймер стремительно таял.

Шун бежал впереди, как разъяренный носорог, буквально расталкивая плечами хлипкие навесы и ломая заборы. На ходу он то и дело оглядывался, его лицо было перекошено от ярости и адреналина, и он орал на меня на своем абсолютно непонятном, гортанном языке:

— Кхыр наш! Тар лок, Ли! Тар лок! — или что-то в этом духе, срываясь на глухой, утробный хрип. По безумным глазам громилы и его тяжелым, яростным взмахам рук всё было ясно без переводчика. Шун указывал мне на чернеющую впереди лесную полосу — попутно на бегу вовсю колдовал своей чертовой магией земли.

Каждый его резкий взмах ладони заставлял почву за нашими спинами взрываться. Прямо из грязной брусчатки с грохотом вылетали острые каменные шипы, перегораживая узкие проходы между трущобами. Шун наотмашь рубил руками по воздуху — и куски полуразрушенных стен близлежащих лачуг с треском обрушивались назад, на дорогу, создавая завалы из битого кирпича и булыжников. Пару раз он резко топнул ногой, и позади нас, как по команде, выросли уродливые, толстые каменные преграды, намертво блокируя переулки и заставляя преследователей терять драгоценные секунды. Шун орал, видимо указывая чтобы я не смел дохнуть и шевелил поршнями быстрее, пока его импровизированные баррикады хоть как-то сдерживают карателей.

— Да бегу я, бегу, твою мать! — хрипел я в ответ, утирая со лба смесь дождя, пота и вонючего ила.

Впереди, перекрывая путь к спасительным зарослям, выросла последняя преграда — высокая, полуразрушенная городская стена из грубого, крошащегося камня, густо заросшая каким-то колючим вьюнком. Никаких ворот здесь не было, только узкая, едва заметная расщелина-вывал, заваленная старыми бревнами.

Сзади, преодолевая завалы и яростно захлебываясь ревом, показался ящер-мутант. Мелькнула пола жреческого халата.

Шун выдал короткий, яростный рык, на секунду присел и, сгруппировавшись, всем своим весом с разбегу протаранил эти бревна в расщелине. Дерево с треском лопнуло, камни полетели в стороны, открывая проход, и мы рыбкой вывалились наружу — прочь из этого гребаного, сошедшего с ума города, прямо под сень темного, глухого и совершенно чужого леса.

Интерлюдия. Флешбэк в реальность

Режиссер исторического блокбастера «Кровь и Порох» орал так, что у него на лбу вздулась вена толщиной с палец. Он размахивал руками, хватал за грудки помрежа и требовал «больше драмы, больше ярости, больше адского пламени в кадре!».

Никита меланхолично наблюдал за этой истерикой со своего излюбленного места — перевернутого пластикового ящика из-под кабелей. На нем была потертая штормовка с полузабытой надписью «Пожарная охрана» на спине, а в руках — открытая жестяная баночка, привезенная из недавнего отпуска в Бангкоке.

— Слышь, Никитос, — к нему, тяжело дыша, подбежал бледный как смерть парень-пиротехник. — Этот гений режиссуры требует залить в бутафорский танк еще две канистры бензина и три килограмма пороховой смеси. Говорит, взрыв на тридцать втором дубле получился «жидким». Если я это сделаю, у нас всю массовку вместе с камерами к чертям сдует ударной волной! Что делать-то?

Никита не спеша запустил два пальца в баночку, выудил оттуда крупного, идеально прожаренного в специях кузнечика и закинул в рот. Аппетитно хрустнул.

Пиротехник сглотнул, содрогнувшись от одного вида его перекуса.

— Никитос, ты меня слышишь? Нас же посадят, если мы площадку спалим!

— Не спалим, — спокойно ответил Никита, лениво пережевывая насекомое. На вкус оно напоминало пережаренный бекон, только лапки периодически застревали между зубами. — Канистры запри в моем вагончике, а режиссеру скажи, что всё залил. Порох замени на спиртовую смесь с солями меди. Будет гореть ярко-зеленым, на камере выглядит пафосно, а температура горения в три раза ниже. Идиоты в шарфах любят красивую картинку, физику процесса они все равно не знают.

— А если он заметит, что не бабахнуло, как на ядерном полигоне?

— Если начнет ныть — включишь ветродуй на максимум. Искры полетят в объектив, он от счастья в штаны наложит. Иди.

Парень со свистом выдохнул и убежал выполнять инструкции. Никита проводил его флегматичным взглядом и снова заглянул в баночку. Саранча со специями была неплоха, но после мексиканского отпуска, где он на спор съел тако с экстрактом перца «Дыхание Дьявола» и две недели прожил на диете из жидкого молока и льда, его вкусовые рецепторы практически выжгло. Обычная еда казалась пресной соломой. Чтобы почувствовать хоть какой-то вкус, Никите приходилось либо жрать дикую азиатскую экзотику, либо заливать любое блюдо соусами, от запаха которых у обычных людей слезились глаза.

Профессиональная деформация, умноженная на идиотское хобби. За последние пять лет Никита привык к двум вещам: вокруг него постоянно что-то взрывалось из-за чужой глупости, а его желудок давно научился считать пищей всё, что не растворяло металл. «Если это не убило меня в первые пять минут, значит, организм найдет способ это усвоить», — философски решил он тогда.

Раздался громкий сигнал сирены — знак готовности к съемке дубля. Массовка в средневековых костюмах замерла на позициях.

— Мотор! Камера! Начали! — взревел в мегафон режиссер.

Бутафорский танк на горизонте окутался облаком ядовито-зеленого, ревущего пламени. Пиротехник вовремя врубил ветродуй, и поток изумрудных искр потянулся прямо к операторскому крану. Режиссер подпрыгнул на месте, восторженно матерясь.

Массовка в панике ломанулась в рассыпную, кто-то споткнулся и упал, поднялся крик, жар от огненного столба докатился даже до Никиты, заставив воздух вокруг него ощутимо завибрировать.

Никита даже не повел бровью. Он сидел на своем ящике, меланхолично слизывал с пальцев жгучую соль от кузнечиков и делал пометку в блокноте: «Спирта перелили. Пламя коптит. Картинка красивая, но фальшивая. Горение идет не по правилам...»

Глава 6 "Метод проб и ошибок"

Сколько мы еще петляли по этому чертовому лесу — хрен знает. Ноги уже не шли, они просто волочились по гнилой, раскисшей хвое. Сапоги хлюпали, внутри хлыстала ледяная вода. Когда над головами начали нависать угрюмые, поросшие серым лишайником отвесные скалы, силы кончились окончательно. Споткнувшись о какой-то корень, проехал носом по грязи и остался сидеть на четвереньках, уткнувшись лбом в холодный валун. Все, блядь. Приехали. Дальше только ползком. Легкие горели так, будто в них насыпали толченого стекла.

Шун, который все это время хмуро зыркал по сторонам и тащил меня за собой как полудохлый мешок, вдруг остановился прямо перед глухой каменной стеной. На секунду показалось, что этот танк тоже наконец-то выдохся, но у шкафа были свои планы. Тяжело, со свистом выдохнув через нос, он уперся ручищами в монолитную породу и глухо, утробно рыкнул.

Дальше произошло то, от чего чуть опять крыша не съехала. Камень перед ним нехотя, со злым, скрежещущим звуком подался внутрь, словно кусок пластилина под теплыми пальцами. Полноценной пещерой это назвать было сложно — так, узкая, извилистая щель, уходящая хрен знает куда вглубь скалы. Шун без лишних нежностей толкнул тяжелой ладонью между лопаток, заставляя ввалиться в эту черноту лицом вперед, залез следом и снова крутанул руками.

Каменный занавес закрылся. Скрежет затих, отрезав все звуки снаружи, и вокруг воцарилась такая кромешная тьма, что на секунду показалось, будто ослеп. Вообще ни единого просвета. Глаза вылупил, а толку ноль.

Проползли на карачках чуть дальше и просто рухнули на каменный пол. Сил не было даже на то, чтобы перевернуться на спину. Сначала просто сидели в этой гробовой тишине, слушая, как бешено, на разрыв стучат в ушах сердца и как Шун тяжело гоняет воздух через огромную грудную клетку. Потихоньку адреналин начал отпускать, и организм моментально вспомнил обо всех своих обидах. Рёбра, которые приласкал патрульный на площади, заныли с новой силой — дышать глубоко было тупо больно. Затылок после удара о каменный свод коллектора пульсировал, а промокшая насквозь куртка, до сих пор пахнущая городской тухлятиной, начала стремительно остывать.

Здесь было сыро до тошноты. Ледяной воздух моментально забивался под мокрую одежду, и тело начало колотить крупной, противной дрожью. Зубы выбивали такую чечетку, что аж челюсть сводило.

— Слышь, Шун... у тебя там зажигалки случайно нет? Или спичек... — прохрипел в пустоту, прекрасно понимая всю дебильность своего вопроса.

В ответ из темноты прилетело только глухое, сытое ворчание. Ну да. Нашел у кого спросить.

Надо было срочно что-то решать, иначе в этом каменном холодильнике к утру просто околеем в обнимку. Кое-как поднявшись на колени, выставив вперед руки и поминутно прикладываясь суставами о невидимые выступы, поплелся обшаривать углы нового убежища. Об обзоре речи не шло — просто ползал и скрёб ногтями по склизким стенам, надеясь нащупать хоть какую-то сухую деревяшку.

Результат оказался хреновым. Пещера была голая. Никаких сухих веток, никакого валежника, который ветром занесло — вообще ни хрена, что могло бы загореться хотя бы теоретически. Камень и глина. Зато под пальцами то и дело попадалось что-то мягкое, склизкое и холодное. Содрав целый кусок этой гадости, поднес к самому носу, принюхался — мох. Жирный, насквозь пропитанный подземной влагой мох. Сжал его в кулаке, и между пальцев побежала ледяная вода.

— Сука, — выплюнул и со злостью швырнул мокрый комок обратно в темноту.

Он шмякнулся где-то о стену с характерным влажным, издевательским звуком: «чпокс». Из этой херни костер не разведешь, даже если будет канистра бензина. Сами себя замуровали в склепе, и согреться тут было решительно нечем.

Ладно, хватит сопли жевать и чечётку зубами выбивать, так и сдохнуть недолго. Раз уж в этой новой жизни привалил такой «бонус» в виде магии огня, то какого хера сижу и мёрзну? Самое время проверять, на что эта хрень способна в полевых условиях.

Поёрзав задницей по кочковатому глиняному полу, уселся поудобнее в этой абсолютной, сука, темноте и попытался выпрямить спину. Рёбра тут же отозвались такой резкой, сухой болью, что в глазах на секунду поплыли круги. Пришлось согнуться чуть обратно.

Так. Спокойно. Вдох... выдох... вдох... выдох.

Сложив ладони лодочкой перед лицом, едва не ткнув себя пальцами в нос из-за темноты, попытался в точности повторить то, что вдалбливала Рин на той тренировке. Главное, блядь, дыхание. Не зажиматься. Надо было сосредоточиться, поймать этот дурацкий ритм и нащупать где-то глубоко в груди, в районе желудка, хотя бы намёк на тепло. Ну, типа, как когда горячего чая глотнул, и по венам жар пошёл. Сижу, дышу как паровоз, жду, когда пальцы согреваться начнут... Ага, разбежался.

Ни хера. Вообще ноль.

В ладонях как было пусто, так и осталось, только собственное холодное дыхание кожу щекотало. Пещера будто издевалась, обдавая сырым, могильным холодом из всех углов.

Руки в сердцах шлёпнули по коленям. Ну и что за хрень? Что не так? В кабаке оно хоть как-то, через жопу, но вылетало, а тут даже на захудалую искру наскрести не получается. Полный импотент в плане магии, просто браво. Вся эта правильная дыхательная медитация Рин может дружно идти лесом.

В башке вдруг щелкнуло. Память сама подкинула тот сумасшедший момент, когда вместе с Шуном рвали когти из храма и навстречу выскочил местный маг. Тогда, когда каким-то чудом удалось вызвать пламя и управлять им, двигал только первобытный страх, злость и бешеное нежелание сдохнуть. Никакого спокойного дыхания и близко не было — чистый, концентрированный психоз на адреналине.

Два плюс два сопоставились моментально, аж передернуло. Ладно, зайдем с другого боку. Огонь — это вообще что? Это же не плитка на кухне и не лампочка в потолке, чтобы от кнопки включаться. Огонь — это вспыльчивость, неуправляемая херня, злость, страх, смерть в конце концов. Чистые, блядь, эмоции на грани срыва, а не кружок занимательной физики. Местное пламя должно жрать то, что горит внутри. Ему не нужен покой. Ему нужна горючка. А гореть там было чему.

Зажмурился так сильно, что под веками аж кровавые пятна и искры запрыгали, и начал целенаправленно вспоминать самое дерьмо. Весь ублюдский опыт, все те моменты из прошлой жизни, от которых всегда до зубовного скрежета трясло, отчего психовал, швырял вещи об стену и готов был морды бить до костей. Сюда же, в эту общую кучу, до кучи закинул и весь накопленный за последние дни ужас. Панику на площади, тухлую воду в ушах, этот гребаный шрам на груди, из-за которого чуть на ремни не порезали у каменного чучела... Накрыла глухая обида на всю эту конченую вселенную. Какого хера вообще должен тут дохнуть на мокрой глине?!

Дыхание само собой сорвалось на рваный, сиплый и частый темп. Ноздри раздувались, со свистом ловя ледяной, затхлый воздух пещеры. И в груди — прямо под многострадальными ребрами — наконец-то начало припекать. Осязаемо так, тяжело, будто чистого спирта глотнул. Сердце заколотило по костям как бешеное, аж в ушах зазвенело. Ну давай же, сука, давай! Загорайся, тварь!

Где-то сбоку, хрен знает где в этой кромешной тьме, тяжело завозился Шун. Глиняный пол под задницей слегка дрогнул. До ушей донеслось его глухое, недовольное бурчание на своем гыр-мыр-мыр диалекте. Видимо, каменный шкаф по звуку сообразил, что сосед рядом как-то нездорово затих, задышал как астматик и начал мелко трястись. Подумал, наверное, что подыхаю.

Но было абсолютно насрать на него и на его вопросы. Отвлекаться не собирался — боялся упустить этот злой, кипящий комок адреналина, который со скрипом раскопал в собственной башке. Изо всех сил сжал зубы, направляя всю ярость прямо в руки.

И оно сработало. Да еще как.

В ладонях, прямо между плотно прижатыми друг к другу пальцами, с сухим, оглушительным хлопком вспыхнуло ярко-красное, бешеное зарево. Нашу тесную нору на долю секунды залило режущим глаза светом. Этот короткий выхлоп моментально выхватил из темноты охреневшую, перекошенную каменную рожу Шуна прямо напротив. В ту же секунду в лицо прилетело такой плотной волной жара, что с матом отпрянул назад, со всей дури впечатавшись спиной в стену. Кожу на лице обожгло, едва успел зажмуриться, походу, начисто спалив себе на хрен брови и ресницы.

Воздух в пещере вмиг забило удушливой гарью и запахом паленой шерсти. На сетчатке, несмотря на закрытые глаза, ядовито запрыгали слепые зеленые и желтые пятна. Огонь тут же сдох, снова погрузив во тьму, но ладони теперь горели так, будто их голыми руками в костер засунул. Кожа чесалась и зудела, но внутри колотилась дикая, дурная радость. Ей не было предела — ощущения как в детстве, когда что-то наконец удалось сделать из того, что очень долго не получалось. Настоящее, давно забытое чувство триумфа.

Замерев и прислушиваясь к покалыванию в ладонях, начал потихонечку эту хрень испытывать. Первый раз — короткая вспышка, секунда, и потухло. Второй раз — в руке опять на миг полыхнул злой огонёк, подпалив воздух, и снова сдох. Удержать его дольше пары мгновений вообще не получалось. Он вылетал как бешеная искра из кремня и тут же растворялся в сырости. Следующие минут двадцать... а может, и больше — в этой темноте время давно потеряло смысл — я повторял одно и то же.

И что теперь-то надо, сука? Почему не горит ровно? Может, теперь, когда стартер сработал, нужно, наоборот, успокоиться? Что за психоаналитика дурацкая? То разозлись до пены у рта, то остынь. Хрен пойми что.

Ладно, пробуем. Заставил себя расслабить плечи и начал тихо, размеренно дышать. Носом — глубокий вдох, ртом — медленный выдох. Снова вдох... И тут в самом центре груди, за рёбрами, чётко оформился плотный, тяжёлый жар. Он больше не взрывался адреналином, он просто сидел там, как раскалённый уголёк.

Протянув правую руку вперёд, раскрыл ладонь.

Прямо над кожей загорелся огонёк. На этот раз совсем другой — ровный, чистый, без копоти и бешеного треска. Он мягко подсветил грязные пальцы и кусок пола. Заворожённо уставился на него и попробовал сделать вдох — пламя тут же испуганно сжалось, уменьшаясь до размеров спичечной головки. Сделал медленный выдох — и огонёк послушно вырос, наливаясь ровным золотистым светом и разгоняя мрак. Вдох — сжался, выдох — усилился. Работает, твою мать! Настоящая ручная регулировка. Уже почти ухмыльнулся, довольный собой как породистый колдун, мысленно мечтая о том, как буду раздавать всем люлей направо и налево.

Но радовался недолго.

Спустя буквально пару минут такой тренировки дышать вдруг стало хреново. Реально тяжело. Грудь сдавило, воздух стал какой-то пустой, а в висках застучала мелкая, противная фантомная боль. Сделал глубокий вдох, но лёгкие вообще не насытились.

И тут до тугого ума наконец-то допёрло.

Кислород! Сука, огонь же выжигает кислород! Это базовая физика, шестой класс, блядь! А Шун нас замуровал в абсолютно закрытой каменной щели, без единой дырки наружу, без единой вентиляционной отдушины. Сижу тут, сопли на кулак наматываю, радуюсь своей крутизне, а сам своими руками перевожу наши скудные запасы воздуха на эту светящуюся херню.

Огонёк в ладони качнулся и начал медленно блекнуть — ему тоже уже нечем было питаться.

В панике моментально затушил этот гребаный огонек и начал орать на Шуна во всю глотку, вообще забыв, что он ни черта не понимает по-русски:

— Шун, сука, сделай что-нибудь! Открой эту херню, мать твою! Сделай окно, вытяжку, дырку проколупай, мы щас сдохнем тут!

Голос сорвался на сиплый хрип, легкие судорожно хватали пустой, спертый воздух. Но вокруг стояла все та же гробовая, непроглядная тьма. Ни лица Шуна не видно, ни черта. В тупике, сука. Полнейшем. Надрывал связки, пытаясь на пальцах в темноте объяснить, что нам пиздец, а потом доперло: твою же мать, он же даже не видит ничего! Что толку руками махать в этой черноте?!

Пришлось, превозмогая страх, опять зажигать огонь. Стало гораздо быстрее и проще, чем в первый раз. Но, сука, горел он хреново — блеклый, маленький, сиротливый, потому что питаться ему в этой душной коробке было уже практически нечем.

Этого слабого света едва хватило, чтобы подсветить наши рожи. Задыхаясь, начал бешено показывать Шуну жестами: сначала ткнул пальцем в огонек, потом обвел руками пещеру, замахал ими перед носом, типа «воздух кончился», и наконец обеими руками мертвой хваткой схватил себя за горло, симулируя удушье. Корчил самые дикие гримасы, вовсю дул, показывал на глухую стену, из которой пришли, требуя сделать хоть какую-то дыру наружу.

А Шун... этот пень просто сидел и смотрел как на конченого идиота. Реально, в те короткие секунды, пока огонек то вспыхивал, то блекнул и тух, успевал заметить его тяжелый, абсолютно непонимающий взгляд. Для него это выглядело так: сопливый придурок сначала долго пыхтел, потом устроил световое шоу, а теперь прыгает по глине, душит сам себя и дует в пустоту.

Дышать к этому моменту стало уже не просто тяжело, а конкретно страшно. В глазах запрыгали черные точки, сердце колотилось где-то в горле, в виски швыряли раскаленные угли. Паника накрыла с головой, натурально бился в истерике, готовый ногтями эту скалу ковырять. Шун в упор не понимал. Пришлось более напористо, буквально вдалбливать ему, орать, сипеть, снова хватать себя за шею, показывать на тающий фитилек пламени в ладони и тыкать пальцем в монолит над головой.

И в самый последний момент, когда уже готов был словить обморок от удушья, до шкафа наконец-то дошло. Его глаза сузились.

Шун резко поднялся и со всей дури топнул массивной ногой по полу пещеры.

Раздался короткий, оглушительный скрежет, и прямо из каменной стены рядом со мной с диким, свистящим звуком, напоминающим выстрел из пушки, вылетела идеальная круглая пробка. Каменный цилиндр с пушечной скоростью отстрелило куда-то наружу, в туман, а в образовавшийся ровный проем толщиной с хорошую трубу с ледяным свистом хлынул густой, чистый, невероятно вкусный ночной воздух.

Прямо лицом упал к этой отдушине, жадно, со всхлипами втягивая прохладу в горящие легкие.

Когда паническая атака наконец отпустила — а это была именно она, без вариантов, — в голове немного прояснилось. Дышать у дыры стало легче, но холод никуда не делся. Зубы снова начали выстукивать мелкую дробь, а мокрая одежда липла к телу ледяным панцирем. Пришлось возвращаться к практике, иначе до утра здесь можно было попросту не дожить.

Гореть в этой каменной кишке по-прежнему было нечему. Оставался один путь — научиться держать пламя в ладони как можно дольше и выжимать из него хоть каплю тепла.

Уловив слабое шевеление, я повернул голову. Шун молча подполз поближе. Его огромная тень замерла рядом. Затем в блеклый свет отдушины медленно выплыли две ладони, больше похожие на булыжники. Наглый каменный шкаф без лишних слов просто выставил их вперед, собираясь греться у чужого костра.

Я снова зажёг огонь и начал осторожно учиться им управлять., делая то больше, то горячее, то слабее. Огонёк в очередной раз послушно вильнул, подчиняясь внутреннему контролю, и уменьшился до размеров спички. По пещере тут же прокатилось разочарованное, басовитое гудение. Шун недовольно придвинулся ближе, склонил огромную голову набок и выдал целую тираду на своем гортанном наречии, причем интонация была конкретно так вопросительная. Мол, слышь, начальник, а чего так мало? Добавь газку.

— Да погоди ты, шкаф, не зуди под ухом, — буркнул я, не отводя взгляда от колеблющегося фитилька. — Не видишь? Не ловит пока. Сейчас раскочегарю.

Шун снова недовольно рокотнул, явно требуя продолжения банкета, и настойчиво пошевелил своими толстенными пальцами прямо перед моим носом.

— Наглый ты клиент, конечно, — ухмыльнулся я, аккуратно делая плавный выдох и заставляя пламя раздаться вширь.

Здоровяк удовлетворенно затих, поймав ладонями порыв плотного тепла, зажмурился и даже как будто слегка замурчал, если такое сравнение вообще применимо к ходячей скале.

Глава 7 "Фрагмент сна"

Тепло заполнило нору. Холод отступил в углы, а из вытяжки тянуло ночной прохладой. Навалилась усталость. Шун, привалившись спиной к выступу, уже тяжело дышал в темноте.

Огонек в ладони погас. Сознание отключилось сразу, едва голова коснулась согнутой руки. Но вместо беспамятства пришла странная легкость.

Тело потеряло вес. Исчезли сырая глина под боком, боль в ребрах и гул в затылке. Вокруг воцарилась тишина. Пещеры больше не было — вверху простирался бездонный синий небосвод, а снизу расстилался ровный ковер из подсвеченных белых облаков.

Парение длилось секунды. Затем опора ушла из-под ног, и началось падение — плавное, словно погружение в плотную воду. Облачная гуща приняла в себя, окутав прохладным влажным туманом.

Туман закрутился в медленные кольца. Из серой массы беззвучно соткался силуэт. Огромное, полупрозрачное существо напоминало парящего ската или фигуру в вечно меняющихся одеждах. Вместо лица у него была бледная застывшая маска.

Существо медленно подняло длинные руки и повело ими из стороны в сторону, словно раздвигая шторы. Туман послушно разошелся. Мир внизу распахнулся.

Под ними открылись зеленые предгорья с уходящими в небо пиками. В долинах плыли огромные шестилапые зубры с плоскими хвостами. На их лбах выделялись темные стрелы, а на спинах сидели люди в желто-оранжевых одеждах.

Некоторые, совсем молодые, с бритыми головами, прыгали со скал вниз. В падении они раскрывали деревянные планеры и плавно скользили между облаками, закладывая крутые виражи и управляя ветром.

Длинная рука существа стёрла эту картину. Зеленые горы сменились белой пустыней. Повеяло холодом. Вокруг раскинулся замерзший океан.

По ледяной глади на обломке льдины на бешеной скорости несся парень в синей меховой одежде. В такт его плавным движениям рук позади вздымались и закручивались в идеальные арки колоссальные водяные волны, превращаясь в новые переходы и мосты.

Лед под ногами парня с грохотом треснул, и картина мгновенно сгорела. На смену холоду пришел плотный жар.

Выросли черные скалы, из трещин которых текла лава. Багровое небо разрывали мощные хлопки: там летали огромные чешуйчатые драконы разных цветов — от алых до золотистых.

Под ними на каменных уступах тренировались люди. Их движения были резкими, агрессивными. Мужчины и женщины выбрасывали вперед кулаки, и с каждым выдохом из их ладоней и ступней с сухим треском вырывались ровные языки пламени. Они двигались в едином ритме со зверями, повторяя их древний танец.

Существо сделало резкое рубящее движение сверху вниз. Огненные скалы провалились в бездну, уступив место каньонам и крепостям из серого камня.

Широкоплечие воины в зеленых и коричневых одеждах стояли на земле так крепко, словно пустили корни. Один из них резко прыгнул и впечатал пятку в монолитную породу. Земля под его ногами с гулом треснула, и прямо из глины скрежеща выросли огромные остроконечные валуны, выстраиваясь в стену. Другие бойцы перенаправляли каменные глыбы в воздухе одними лишь пассами рук.

Взмах длинного рукава стер каньоны и увлек сознание в глубь погруженного в полумрак древнего чертога.

Это был круглый храм, вдоль стен которого до самого купола тянулись ряды каменных изваяний. Статуи изображали людей разных эпох: воинов в доспехах, женщин в шелках, стариков и молодых парней.

В тишине зала у первой статуи глаза вспыхнули белым светом. Свет потек по стенам. Одна за другой просыпались статуи: старец в одеждах цвета углей, женщина с веерами, лысый мальчик со стрелой на голове, девушка в шкурах. Сотни глаз молча смотрели в пустоту.

Новый жест разорвал покой храма, швырнув сознание в чужое прошлое.

Развернулся кошмар войны. Стальные корабли штурмовали ледяные побережья, изрыгая черную копоть, а с неба падали багровые огненные шары. Города исчезали в пламени. Людей согнали в колонны. На месте поселений оставались только дым и пепел.

Сила, казавшаяся искусством, здесь стала инструментом для убийства. Горы тел на площадях, обугленные руины и бесконечные колонны беженцев, которых вылавливали и уничтожали без жалости. Воздух звенел от криков, а земля пропиталась кровью.

Длинный рукав существа прорезал пространство снова, выдергивая видение в настоящее.

Туман соткал очертания тронного зала. В центре возвышался силуэт человека. Вокруг его рук одновременно вращались потоки пламени, обломки скал, хлысты ледяной воды и свистящие вихри воздуха. За его спиной росли новые клетки, на площадях возводили виселицы, а по дорогам тянулись цепи пленников.

Он смотрел так, словно приговор уже вынесен каждому. В его глазах не было безумия — только тяжелая, давящая воля тирана.

Картинка исказилась, обнажая изнанку сегодняшнего дня. Появились полупрозрачные духи из чистого света и тумана. Свет их тел тускнел. По маскам расползались черные трещины. Одно за другим существа уродливо ломались, превращаясь в чудовищ. Они мечились среди выжженных лесов, крушили оскверненные святилища и нападали на все живое. Их мир страдал и гнил вместе с миром людей, закручиваясь в единую воронку.

Ужас изнанки стал последним, что выхватило сознание. Пространство сна треснуло, и белая вспышка выжгла видение.

Никита резко сел на глиняном полу пещеры, судорожно хватая ртом холодный воздух.