Я — наследник крови дракона

(Голова 1)Столичный день

Утро залито золотом. Лучи пробиваются сквозь занавески, рисуют на полу причудливые узоры. Я просыпаюсь от запаха блинчиков — мама уже на кухне.

‎— Аква, подъём! Сегодня великий день! — её голос звенит, как колокольчик.

‎Спускаюсь вниз, зевая и потирая глаза. Папа сидит за столом, листает газету, но я‑то вижу — он прислушивается к нашему смеху.

‎На столе — гора блинчиков, банка малинового варенья, свежесваренный кофе. Мама в своём любимом жёлтом платье порхает между плитой и столом.

‎— Всё готово! — она ставит передо мной тарелку. — С бананом и extra‑варенья, как ты любишь.

‎— Спасибо, мам! — я запихиваю в рот первый кусок. Горячий, сладкий, с лёгкой кислинкой. — Ммм, вкусно!

‎Папа откладывает газету, улыбается:

‎— Ну что, чемпион, готов к приключениям?

‎— Ещё бы! — я едва не подпрыгиваю на стуле. — Американские горки — это круто!

‎Мама смеётся:

‎— Только не кричи так, чтобы нас в городе было слышно!

‎— Обещаю! — я торжественно поднимаю чашку с какао. — Ну почти обещаю…

‎Папа треплет меня по голове:

‎— Главное — не забудь пристегнуться. Безопасность прежде всего.

‎— Да‑да, — отмахиваюсь я, уже мысленно катаясь на самых страшных горках парка

‎После завтрака мы собираем сумку: вода, салфетки, папина камера. Мама настаивает на солнцезащитном креме — «чтобы не обгореть, как рак». Мы смеёмся, грузимся в машину.

‎Папа за рулём, мама рядом. Я на заднем сиденье, прижимая к груди плюшевого медведя — моего «талисмана» на аттракционах.

‎— Готовы? — папа оглядывается, подмигивает.

‎— Готовы! — хором отвечаем мы.

‎Машина плавно трогается. Ветерок играет занавесками, радио играет весёлую мелодию. Я выглядываю в окно — мир сияет, обещая лучший день в году.

‎Мы подъезжаем к парку. Яркие флаги, смех, музыка — атмосфера праздника бьёт через край. Папа паркуется, мы выходим.

‎— Куда сначала? — мама достаёт карту парка.

‎— На горки! — я подскакиваю.

‎— Хорошо, — папа смотрит на часы. — Но сначала — фото на память.

‎Он достаёт камеру. Мы встаём у входа в парк: я посередине, родители по бокам. Мама обнимает меня, папа кладёт руку на плечо.

‎— Улыбаемся! — щёлкает затвор.

‎В этот момент я счастлив. Абсолютно.

‎*А потом — звук.*

‎Резкий скрежет металла. Поворот головы — папа напряжённо смотрит вперёд. Его руки сжимают руль так, что белеют костяшки.

‎— Что это? — мама оборачивается, и в её глазах мелькает тревога.

‎— Держитесь! — голос папы дрожит, но он старается говорить твёрдо.

‎Я не успеваю понять, что происходит. Машина резко виляет, мир переворачивается. Стекло рассыпается осколками — они летят, будто ледяные брызги.

‎Крик мамы — короткий, оборванный.

‎Папин голос, полный отчаяния:

‎— Аква! Держись!

‎Удар.

‎Ослепляющая боль.

‎Тишина.

‎Я лежу.

‎Что‑то тёплое стекает по лбу. Пахнет бензином и кровью.

‎— Мама?.. — мой голос теряется в пустоте.

‎Тишина.

‎Пытаюсь пошевелиться. Боль пронзает всё тело, но я заставляю себя повернуть голову.

‎Мамино лицо. Бледное. Глаза закрыты. Волосы в крови.

‎— Мама! — хриплю я, и слёзы смешиваются с кровью на моём лице. — Проснись! Пожалуйста!

‎Она не двигается.

‎Тянусь к папе. Его голова на руле. На стекле — красное пятно.

‎— Нет… нет… нет! — кричу я, но звук выходит слабым, задушенным.

‎Мир сужается до этих двух лиц. До их неподвижности. До запаха смерти, который пропитывает всё вокруг.

‎Где‑то вдали — вой сирен.

‎Но мне кажется, что это воет *я*.

‎Что‑то внутри рвётся, кричит, не верит.

‎«Это неправда. Это не может быть правдой».

‎Я снова смотрю на маму. На папу.

‎«Проснитесь. Пожалуйста. Проснитесь».

‎Но они молчат.

‎И в этой тишине я чувствую, как что‑то во мне ломается. Навсегда.

—И моя глаза закрывается.

—И в тот момент свет режет глаза.

Глава 2 (Голос за гранью)

‎Свет режет глаза. Я щурюсь, пытаюсь сфокусироваться.

— Ты слышишь меня, Аква? — голос звучит будто сквозь толщу воды. — Смотри на меня. Только на меня.

‎Поднимаю взгляд. Перед глазами — размытое пятно. Постепенно очертания обретают форму.

‎Она стоит у окна, но не в раме света, а *внутри* него. Лучи окутывают её фигуру, как кокон. Длинные волосы струятся, будто подхваченные невидимым ветром.

‎— Кто… кто вы? — мой голос хриплый, чужой.

‎— Сакура, — она делает шаг вперёд. Свет не рассеивается — он *движется* вместе с ней. — Богиня цветущих границ. Хранительница перекрёстков.

‎Я пытаюсь сесть. Боль пронзает спину, но я не обращаю внимания.

‎— Где мои родители? — слова вырываются сами. — Они… они живы?

‎Её глаза — глубокие, как ночное небо — смотрят с печалью, но без жалости.

‎— Их путь окончен. Твой — только начинается.

‎— Нет! — я сжимаю кулаки. — Вы лжёте! Я слышал их голоса… я чувствовал…

‎— Что ты чувствовал? — она наклоняет голову. — Тепло маминых рук? Запах блинчиков? Или *холод*, который уже ползёт по твоим венам?

‎‎Я замираю. Она права. Где‑то глубоко внутри — ледяной осколок. Он растёт, расползается, как трещина по стеклу.

‎‎— Зачем? — шепчу я. — Зачем вы здесь?

‎‎— Чтобы дать выбор. — Её пальцы касаются моей ладони. Кожа холодная, как лепестки сакуры в марте. — Ты можешь остаться здесь. В этом доме, с этими людьми. Жить, как обычный мальчик. Забыть.

‎‎— Забыть?! — я резко поднимаюсь, несмотря на боль. — Вы говорите о моих родителях!

‎‎— А можешь пойти со мной, — её голос звучит тише, но каждое слово бьёт, как молот. — Через границу. Туда, где время течёт иначе. Где мёртвые не уходят навсегда. Но цена высока.

‎— Какая цена?!

‎‎— Твоя человечность. — Она протягивает руку. На ладони — одинокий цветок сакуры. Лепестки медленно темнеют, превращаясь в алые капли. — Ты станешь проводником между мирами. Но перестанешь быть просто мальчиком.

‎‎Молчание. Воздух будто сгущается, давит на виски.‎

‎— Я… я не верю вам, — я отворачиваюсь. — Это сон. Бред.

‎‎— Посмотри.‎

‎Она поднимает руку. Окно за её спиной меняется. Вместо двора — бесконечный сад. Деревья в цвету, но цветы чёрные. Вдали — силуэт, очень похожий на маму.‎

‎— Мама?! — я делаю шаг вперёд, но Сакура резко опускает руку.‎

‎— Ещё не время.‎

‎— Почему вы мучаете меня?! — крик рвётся из груди. — Дайте мне их вернуть!

‎— Нельзя вернуть то, что ушло, — её голос вдруг становится почти добрым. — Но можно защитить тех, кто ещё жив.

‎— О чём вы?

‎— В этом мире есть те, кто охотится за душами. Они почувствовали твою боль. И придут за тобой. — Она делает паузу. — Если останешься здесь.

‎Я закрываю глаза. Перед внутренним взором — мамина улыбка, папин смех. Потом — осколки стекла, кровь.

‎В голове — шум, будто тысячи лепестков бьются о стекло.

‎— Я не хочу выбирать, — шепчу я, сжимая пальцами виски. — Я просто хочу вернуться…

‎Сакура молчит. Её фигура начинает растворяться в свете.

‎— Тогда позволь мне показать, — её голос звучит уже отовсюду. — Что ждёт тебя, если ты откажешься.

‎Мир гаснет.

‎Когда я снова открываю глаза, я уже не в комнате.‎

‎Вокруг — бескрайний сад. Чёрные цветы сакуры качаются на ветру. Вдалеке — силуэт. Женский. Он медленно поворачивается…

‎И я узнаю её.

‎Но это не мама.

‎Это *я*.

‎Другой я — с холодными глазами, с руками, покрытыми странными узорами, похожими на трещины. Он улыбается, но в этой улыбке нет тепла.

‎— Добро пожаловать, — говорит он. — В твой новый дом.

‎Я хочу закричать, но звука нет.

‎только ветер.

‎И шёпот чёрных лепестков:

‎*«Ты уже не тот, кем был».*

‎Вдруг голос Сакуры звучит *иначе* — не отдельно, а внутри этого шёпота, внутри ветра, внутри меня:

‎— Это не конец, Аква. Это — начало.

‎ и его рука протягивается — и в тот же миг я чувствую. что я заснул?

Глава 3 (Потеря. Новая семья)

‎Я распахнул глаза — свет резанул по зрачкам, будто раскалённый нож. Моргаю, пытаюсь сфокусироваться. В висках стучит, в горле — пустыня. Где я? Кто я?‎

‎У кровати — женщина. Лицо размыто, но в глазах — такой свет, что сердце сбивается с ритма. Она ждёт. Ждёт чего‑то… моего слова?‎

‎Хочу спросить: «Кто вы?», но язык не поворачивается. Вместо этого внутри — тихий щелчок, как если бы дверь в тёмную комнату приоткрылась на миг. И оттуда, из темноты, выплывает имя:‎

‎*Кадзуки.*‎

‎Оно ложится на язык, как что‑то давно забытое, но родное. Не знаю, откуда оно взялось, но я чувствую: это её имя. Оно подходит ей, как ключ к замку, который я не помню, но который точно существовал.

‎‎— Мама… — шепчу я, и слово выходит само, легко, как выдох.‎

‎Её лицо озаряется — не улыбкой, а целым солнцем. Глаза вспыхивают, губы дрожат, и она вдруг срывается на радостный вскрик:

‎

‎— Аква! Ты очнулся! Ты меня слышишь!

‎

‎Она бросается ко мне, обхватывает так крепко, что на миг перехватывает дыхание. Я чувствую тепло её ладоней на спине, запах лаванды от волос. Её тело дрожит — но теперь не от страха, а от переполняющей радости.‎

‎— Мой мальчик, мой родной… — шепчет она, уткнувшись в моё плечо. — Я так боялась… так боялась, что ты не придёшь в себя…

‎‎Её слёзы капают на мою шею — горячие, искренние. Но это уже не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения, словно прорвалась плотина, державшая внутри океан тревоги.‎

‎Я неуверенно поднимаю руки — и сам не замечаю, как обнимаю её в ответ. Тело будто помнит этот жест, хотя разум всё ещё пуст.‎

‎Кадзуки отстраняется, берёт моё лицо в ладони. Её пальцы дрожат, но глаза сияют. Она всматривается в мои черты, словно хочет запомнить каждую линию, каждую ресничку.

‎

‎— Ты назвал меня мамой… — её голос дрожит от счастья. — Ты назвал меня мамой!

‎

‎В этот момент дверь тихо открывается. В комнату входит мужчина. Высокий, с суровой линией подбородка и пронзительными глазами цвета грозового неба. Он останавливается в проёме, смотрит на нас — и я вижу, как его жёсткие черты смягчаются.

‎

‎— Ну что, очнулся? — его голос звучит грубовато, но в нём нет ни капли строгости. Только бесконечное облегчение.‎

‎Я смотрю на него, пытаюсь найти в памяти хоть что‑то — имя, лицо, воспоминание. Пусто. Но в груди теплеет от его взгляда, от этой сдержанной, почти суровой заботы.‎

‎И снова — тихий щелчок внутри. Имя всплывает, как всплывает камень со дна мутной реки:

‎

‎*Энда.*

‎

‎Оно ложится в сознание, словно было там всегда, просто ждало момента, чтобы прозвучать.

‎

‎— Папа? — неуверенно произношу я.

‎

‎Энда делает шаг вперёд, и на его лице появляется тень улыбки — редкой, почти неуловимой, но такой настоящей. Он кладёт руку на плечо Кадзуки, а другой осторожно сжимает мою ладонь.

‎‎— Да, сынок. Мы здесь. Ты дома.

‎‎Кадзуки снова прижимает меня к себе, её объятия становятся ещё крепче, будто она боится, что я могу исчезнуть.‎

‎— Мы так тебя любим, — шепчет она. — Так любим…‎

‎И в этот миг, несмотря на пустоту в памяти, я чувствую: это правда. Я здесь. Я жив. И эти люди — мои родители. Пусть я не помню прошлого, но здесь и сейчас они дарят мне новое начало.‎

‎Энда подходит ближе, ставит на тумбочку тарелку с бульоном. От еды поднимается тонкий пар, пахнет укропом и печёным картофелем — запах, который будто царапает край сознания, пробуждая смутное ощущение дома.

‎‎ Надо поесть. Сил много понадобится, — говорит он, и в его тоне — не приказ, а тихая забота.

‎

‎Я киваю, глядя на них обоих. Не знаю, кто я. Не помню, откуда пришёл. Но здесь, в этом доме, с этими людьми, я впервые чувствую: мне есть куда вернуться.

‎

‎Кадзуки поправляет одеяло, смахивает невидимую пылинку с моей подушки. Её движения привычны, выверенны — так бывает, когда делаешь что‑то сотни раз. Так бывает, когда любишь.

‎— Отдохни ещё немного, — шепчет она. — А потом поешь. И мы поговорим. Всё расскажем.

‎Я закрываю глаза. В ушах — шум крови, в груди — тепло. И где‑то на границе сна и яви шепчет мысль:

‎

‎*Кадзуки. Энда. Мама. Папа.*

‎

‎Слова, которые я пока не помню — но уже начинаю чувствовать.

Глава 4 (Дни перед бурей)

‎Проснулся от тёплого запаха свежеиспечённых лепёшек. Солнце пробивалось сквозь льняные занавески, рисовало на полу золотые квадраты. Рядом, на прикроватной тумбочке, стояла кружка травяного чая — ещё тёплая, с тонким паром.

‎

‎*Они уже встали*, — подумал я. — И снова позаботились.

‎

‎В кухне царил уютный беспорядок: на столе — раскрытая книга в кожаном переплёте, у печи — Кадзуки в переднике, помешивающая что‑то в глиняной кастрюле. Энда сидел за столом, листая страницы с сосредоточенным видом.

‎

‎Увидев меня, оба замерли на миг — а потом на их лицах расцвели такие искренние улыбки, что внутри что‑то дрогнуло.

‎

‎— Ну вот и наш спящий дракон проснулся, — усмехнулся Энда, откладывая книгу. — Голоден?

‎

‎Я кивнул, садясь за стол. Кадзуки тут же поставила передо мной тарелку с горячей кашей, политой мёдом, и чашку с чаем.

‎

‎— Сегодня будет хороший день, — сказала она, проводя ладонью по моим волосам. — Я чувствую.

‎

‎Энда переглянулся с ней. В этом взгляде мелькнуло что‑то невысказанное — будто они делились тайной, которую пока не готовы были доверить мне. Но тревога растаяла, стоило ему заговорить:

‎

‎— После завтрака пойдём во двор. Пора начать настоящие тренировки.

‎

‎

‎— Настоящие? — я поднял глаза. — А до этого что было?

‎

‎— Разминка, — он подмигнул. — Сегодня ты впервые попробуешь почувствовать огонь внутри.

‎

‎Кадзуки поставила чашку на стол с чуть более громким стуком, чем нужно.

‎

‎— Только осторожно, — её голос звучал мягко, но в нём сквозила сталь. — Он ещё не готов к полному пробуждению.

‎

‎

‎— Я и не собираюсь его форсировать, — Энда поднял ладони в примиряющем жесте. — Просто первые шаги. Как тогда, помнишь?

‎

‎Он оборвал себя, но Кадзуки уже улыбнулась — тепло, но с тенью грусти.

‎

‎— Да. Как тогда.

‎

‎Я смотрел на них, чувствуя, как в груди ворочается вопрос: Что вы скрываете? Но вместо этого спросил:

‎

‎— А что за книга?

‎

‎Энда повернул том к себе, провёл пальцем по тиснёному узору на обложке — переплетённые змеиные тела, огненные всполохи.

‎

‎— Старинная. О драконах. О том, как они управляли стихиями, не разрушая себя.

‎

‎— Можно посмотреть?

‎

‎— Позже, — он закрыл книгу. — Сначала — тренировка. Потом — завтрак. А после… — он бросил взгляд на Кадзуки, — может, расскажешь нам, что помнишь о своём прошлом?

‎

‎

‎Внутри всё сжалось. Что я могу сказать? Что помню белый свет, трон и голос богини? Они решат, что я бредил.

‎

‎— Пока только обрывки, — осторожно ответил я. — Но я стараюсь собрать их воедино.

‎

‎Кадзуки села рядом, взяла мою руку. Её пальцы были тёплыми, а прикосновение — уверенным.

‎

‎— Не торопись. Всё вернётся. А пока… — она улыбнулась, — у тебя есть мы.

‎

‎Я оглядел кухню: солнечные блики на дереве, пар над чашкой, лица людей, которые называли меня сыном. И в этот момент почти поверил: это и есть мой дом.

‎

‎За окном раздалось мелодичное щебетание — это лунные филины перекликались в кронах древних дубов. Их переливы напоминали звон хрустальных колокольчиков, и этот звук, такой непривычный и в то же время родной, вплетался в тишину утра, словно завершая картину нового мира.

‎

‎— Пойдём во двор? — тихо предложил Энда.

‎

‎Я кивнул. Пора было учиться быть драконом.