Я — Митридат Евпатор

Глава 1

Все началось с банальной боли в ноге. Днем еще терпимо, но утренний подъем с постели стал сущей пыткой.

Врач в поликлинике, недолго думая, поставил диагноз из методички — «невралгия» — и выписал ибупрофен.

– Спасибо, — выдавил я, прерываясь на долгий, удушающий кашель, который сотрясал все тело.

Доктор отложил ручку и посмотрел на меня с профессиональным интересом.

– Давно это с вами?

– Полгода, — ответил я, поймав наконец глоток воздуха. — Приступы без видимой причины.

– Флюорография?

Я пожал плечами. Не помню. Бесполезная процедура, от которой всегда отмахивался.

– Ясно, — кивнул он. — Направление на рентген.

* * *

Рентгена я инстинктивно опасался. Не самого излучения, конечно, а диагноза. Диагноз либо подтверждает опасения, либо их отвергает, но людям свойственно предполагать худшее. Поэтому просвечивать свой организм они отправляются, как на экзамен, исход которого от них не зависит.

У меня рентген обнаружил как раз то, что считается самым страшным: метастазы в легких.

Доктор посоветовал заранее не волноваться, мол, отечественный прибор, то-сё, надо бы перепроверить…

Я понимал и последовал его совету – за большие деньги просветился на новейшем японском томографе. По какой-то причине люди склонны думать, что более современное оборудование обеспечивает более обнадеживающие диагнозы. Ложь. Родной рентген по-родственному, бесплатно сказал мне правду: какие секреты от близких?

Каждый из нас слышал, что никотин – это яд, одна капля которого способна убить лошадь. Но я относил эту опасность исключительно к лошадям, этакий никотиновый иппоцид и бесстрашно насыщался ядом, столь опасным для них.

Вон Черчилль без остановки смолил кубинские сигары и дожил до девяноста! – прибегал я к аргументу, коим самоутешались многие фанатики курения, забывая, что сигары в отличие от сигарет, курят не в затяг. Мы часто верим в то, во что приятнее верить.

Результаты импортного просвечивания были, как сообщил мне онколог, «положительными». Он исповедовал американскую откровенность с пациентом. Организм, мол, мобилизуется для отчаянной схватки. Хотя главное для американцев в такой ситуации, думал я, не усилить сопротивление, а вовремя составить завещание. Мне же завещать было нечего, кроме потухшей любви к человечеству.

Злокачественные заболевания все переворачивают вверх тормашками — представления о земных ценностях, земной суете и даже привычные определения: «положительный» результат – это приговор.

– Ничего… ничего, еще не всё потеряно! – пытался утешить меня добрый доктор и обещал показать какому-то академику, светиле в онкологии – он непременно поможет!

Как будто академическое звание может что-то приказать метастазам! К тому же выяснилось, что «светило» нарасхват и моя очередь к нему вряд ли успеет дойти за остаток жизни.

Я избегал смотреть в зеркало, но иногда всё же случалось… Бог ты мой! Ходячий труп – восковой оттенок щек, костистая худоба, изможденность. И еще эта физическая немощь… дышалось всё хуже – я понимал, что в какой-то момент, просто задохнусь. К сожалению, не сразу – пытка удушьем будет длиться долго. Я стал себе противен и захотел умереть быстро.

Наркотические анальгетики, которые мне выписали для облегчения болей, стали главным ресурсом. Дозировка была накоплена достаточная.

Процесс я продумал.

Первое: открыть входной замок, чтобы людям потом не пришлось выламывать дверь.

Второе: подготовить препараты и минеральную воду для запивания. Для храбрости — стакан хорошего коньяка, хотя под действием таблеток вкус уже не важен.

Третье: исполнение.

Залпом осушив стакан, я почувствовал, как алкоголь размывает последние барьеры страха. Высыпал на ладонь горсть таблеток и методично стал глотать их, запивая водой. Главная техническая задача на этом этапе — избежать рвотного рефлекса, иначе вся операция насмарку.

Я сел в кресло у окна. В голове поплыло. Для улучшения эффекта, я стал глотать коньяк прямо из бутылки. Единственное опасение было – хватит ли таблеток – не дай бог, откачают и заставят мучиться дальше…

Последней мыслью было: проект «Дмитрий Черняев» закрыт.

***

Темнота. Глухая и совершенно непроглядная. Это совсем не походило на обычный сон – я все прекрасно понимал и мог ясно мыслить. Только вот тела больше не чувствовал. Исчезли руки и ноги, пропали всякие физические ощущения. Остался только разум, зависший в пустоте наподобие сферического коня в вакууме. Выходит, у меня действительно все получилось. Я мысленно вздохнул с облегчением. Слава тебе, господи!

— Интересно, чему это ты так радуешься? – вдруг поинтересовался кто-то.

Если было бы чем, я б вздрогнул. Голос звучал не снаружи, а прямо у меня в голове, властный и холодный.

— Сам добровольно отказался от жизни, а теперь еще и испытываешь за это благодарность? — продолжал удивляться неизвестный. — Воистину, твоя дерзость переходит все границы!

– Кто вы? — мой мысленный вопрос был скорее требованием информации, чем проявлением страха.

– Я тот, кто ставит задачи. Называй меня Митра.

– Бог солнца? Интересно. Я атеист.

– Твоя вера или ее отсутствие — несущественный параметр, — в голосе прозвучало нечто похожее на усмешку. — Ты у врат, Дмитрий Черняев, но твой путь лежит не вперед, а назад. Самоубийство — это не финал, а дисквалификация. Тебя ждет работа над ошибками.

– Вернуться в мое тело? Спасибо, не надо. Проект убыточный, я его сам закрыл.

– Твое тело — отработанный материал. Ты получишь новое. И задачу. Рим — это раковая опухоль на теле мира. Серая унификация, пожирающая народы и культуры. Ее рост необходимо остановить. Ты станешь моим инструментом для хирургического вмешательства.

– Хм… – удивился я, – довольно странна ваше нелюбовь к Риму, насколько я помню митраизм был особенно популярен среди римских легионеров и чиновников в эпоху империи.

– Римский митраизм – ересь и извращение моего образа. Уже за одно это их следует покарать. К тому же в итоге они продались Христу. Но это мы сейчас обсуждать не будем.

– Хорошо. Почему я?

– Ты думаешь, я выбрал тебя случайно? Посмотрим твое досье.

Жизнь моя развернулась перед мысленным взором как кинолента.

С детства в моей жизни было два главных увлечения: античная история и химия.

Интерес к истории начался с того, что в пятом классе на каникулы выдали учебник «История древнего мира». Я прочел его за неделю и пропал. За школьные годы я прочел все об античности до чего дотянулись мои шаловливые ручонки. А они дотянулись до многого.

А химия, спросите вы. Да – химия – вторая моя любовь. Уже не помню на какой день рождения мне подарили набор юного химика – опыты без взрывов. Ага, без взрывов… со взрывов все и началось… купленные в аптеке бутыльки с глицерином, куда засыпалась купленная там же марганцовка. Самый шик, удерживать после этого бутылочку подольше в руке, чтоб она взорвалась в полете. Дальше были газеты пропитанные раствором селитры из хозяйственного магазина. Их мы засовывали во всякую стеклянную тару и оставляя маленькую дырочку с фитилем, поджигали. Потом, малость повзрослев, я стал делать горючие смеси и запускать ракеты. К счастью, не пострадал – руки и глаза остались целы. Затем, мои интересы приняли более мирное направление, и я увлекся электрохимией – нанесением металлических покрытий. Когда пришла пора выбирать профессию, я нисколько не сомневался – химия. А история осталась моим хобби. По химии я писал научные статьи и монографии. А по истории…

Писателем я был. Писал исторические романы. Дмитрий Черняев, может, слышали такого? Не слышали – ваши проблемы. Пробился в печать еще в благословенные «застойные». Понятно, что не Пикуль, но строчил будь здоров… на региональном уровне. В позднесоветское время, жил как сыр в масле, издавался на родине и в странах народной демократии. После развала всё ухудшилось и больше уже не наладилось. Наука загнулась. А писательство… Хотя строчил изо всех сил, но в соревновании с артелями литературных негров, неизбежно проигрывал. Тиражи, а с ними и гонорары иссякли еще в нулевые. Жена умерла, детей у нас не было. Она не могла иметь детей, а я не мог бросить её. В итоге, на старости лет остался один. Писать уже не мог, да и писанина моя теперь никому была не нужна. Обменял трехкомнатную квартиру, на однокомнатную, на эту разницу и жил. При моём скромном образе жизни хватило бы еще лет на десять, но и они не понадобились.

А потом всплыла обложка моей собственной книги. Потрепанное издание в серии «Мастера исторической прозы». «Дмитрий Черняев. Митридат: яд и трепет». Мой самый успешный роман.

– Ты обладаешь двумя ключевыми компетенциями, — констатировал Митра. — Во-первых, ты знаешь технологическую базу цивилизации, которая появится лишь через две тысячи лет. Во-вторых, ты специалист по нужной эпохе. Ты знаешь противника, его сильные и слабые стороны, его историю наперед. Твой роман про Митридата — это твой вступительный экзамен. Ты его сдал.

– Мне в Митридата? В Евпатора?

– В него самого. В тело двадцатиоднолетнего наследника престола, который скрывается от врагов, в ста тринадцатом году до вашей эры.

– Но он же титан! Историческая личность! Я... — я хотел сказать «не справлюсь», но осекся. Ученый не имеет права так говорить. Он должен оценивать задачу и ресурсы.

– Тот титан проиграл, — отрезал Митра. — У него не было твоих знаний. У тебя есть шанс провести работу над его ошибками. Ты проживешь его жизнь, но с твоим разумом. Выбора у тебя нет. Это не предложение. Это приказ о переводе на новый объект.

Вот так братцы и случилось, что меня командировали в эпоху эллинизма. Знаете, это ведь не просто страничка в учебнике истории, а совершенно отдельный мир. Он длился три с половиной века, от Филиппа Македонского до самоубийства Клеопатры Египетской. Начался с грохота македонской фаланги и постепенно угас в тени римских орлов.

Царь Македонии Филипп сколотил могучую армию, а его сын Александр просто взял ее и за десяток лет перекроил Азию, перевернув привычный уклад с ног на голову. Когда Александра не стало, его диадохи разобрали империю на куски. Они смогли удержать власть и построить настоящие государства там, где их полководец успел лишь пробежаться с войском.

Эллинистический мир процветал два века, а затем начался его закат.

Это была очень долгая и мучительная агония, растянувшаяся чуть ли не на сто пятьдесят лет. Под конец эллинизма на исторической сцене удерживали власть всего пять великих правителей. Сирийский царь Антиох, македонский Филипп, пергамский Эвмен, Митридат из Понта ну и, конечно, та самая Клеопатра. Все они по-своему пытались противостоять Риму, но безуспешно. Серая чума с запада сожрала цветные лоскуты эллинистического мира.

Замелькали верстовые столбы пустоты. Эксперимент начинался. Я летел в разум человека, который проиграл Риму, несмотря на все свои старания. И моей задачей было изменить результат.

Глава 2

Звук пощечин эхом разнесся по мраморным стенам гинекея. Царица Лаодика, вдова Митридата V Эвергета, вне себя от бессильной ярости, хлестала по щекам рабыню. Девушка нечаянно уронила на пол тяжелый флакон, и теперь воздух был густ от удушливого, приторно-сладкого запаха разлитого нардового масла. Рабыня молча терпела, закусив губу и сдерживая слезы. Ее госпожа презирала плакс.

Выдохшись, царица оттолкнула служанку и рухнула в кресло.

— Ларец, — бросила она другой девушке. — Приготовьте драгоценности.

Она готовилась к приему римского легата, Марка Севера. Но день уже клонился к закату, а римлянин так и не появился. И лишь когда на Синопу опустилась ночь, ей доложили: легат взошел на свой корабль и отбыл, не удостоив царицу даже прощальным визитом.

— Сволочь, — прошипела Лаодика в пустоту. Он бросил ее. Рим списал ее со счетов.

Вести, приходившие со всех концов Понта, были одна хуже другой. Горные крепости, где правила персидская знать, одна за другой отказывались признавать ее власть. Они и раньше-то с трудом терпели вздорную эллинку на троне и подчинялись лишь для вида, но теперь делали это нагло, напоказ.

Лаодика послала весть своей старшей дочери–тезке, царице Каппадокии. Просила помощи, солдат, денег. Но та хранила молчание. "Сука," — мысленно выругалась Лаодика. Тоже ждет возвращения братца и боится сделать неверную ставку.

Как же так? Семь долгих лет после смерти мужа она правила этим змеиным гнездом. Никто не возражал в открытую, лишь тихо шипели за спиной. Неужели ее заигрывания с Римом, ее готовность превратить Понт в очередную провинцию, как до этого сдала им Фригию, так восстановили против нее и знать, и простой народ?

Оставшись одна в прохладном полумраке своих покоев, царица ощутила, как волна леденящего ужаса, словно ледяная вода, поднимается от живота к горлу. Животный, первобытный страх, который не отпускал ее ни днем, ни ночью.

Все рушилось. А из небытия, словно призрак из царства Аида, восстала тень убитого мужа, в образе его сына. Их общего сына.

Семь лет прошло с тех пор, как Митридат сбежал из дворца. С тех пор не было никаких вестей о нем, все поиски не дали результата и Лаодика уверила себя, что он сгинул где-то в горах, растерзанный дикими зверями. Но пару месяцев назад пошли настойчивые слухи, ее старший сын жив, и скоро вернется. Слухам она верить не хотела, но на днях сикофанты Гермея, ее верного начальника тайной стражи подтвердили: Митридат жив-здоров, он на Боспоре, под покровительством царя Перисада и готов вернуть себе трон.

Дворцовая свора чуяла блудняк почище гончих. И уже тихо, по-крысиному расползалась с тонущего корабля Лаодики, кто-куда. Вчерашние лизоблюды внезапно — вот беда! — занемогли от жутких хворей или резко вспомнили про заброшенные поместья. Отчетливо запахло жареным.

— Мне хоть кто-то верен? — выдавила царица, едва Гермей просочился в покои. Бесшумный, зараза, как тень.

— Агема бурлит, госпожа, — глухо обронил он. — Казармы внаглую глушат неразбавленное за царя Митридата. Диофант еще вожжи держит, но это ненадолго.

Лаодика мертвой хваткой вцепилась в его локоть:

— Шкуры. Нам надо спасать свои шкуры.

— Ты права, госпожа. — он криво усмехнулся. — Игры кончились. Теперь надо тупо выживать.

Она дернула Гермея к себе, перейдя на шепот — мраморные стены здесь всегда имели отменный слух.

— Как?! Куда метаться-то?

— Врать! – в тон ей прошептал тот. – И в ноги падать. Зови щенка во дворец. Но только как любимого сыночка, понимаешь? Сама отдай ему трон. Пока пацан его с мясом не выдрал.

Как не сомневалась Лаодика, но другого выхода, похоже не просматривалось. Оставалось играть в любящую мамочку и надеяться, что сын поверит в этот спектакль.

* * *

По совету Гермея Лаодика стала действовать без промедления. Через некоторое время из двери, ведущей в покои служанок, скользнул старый евнух, его доверенное лицо. В руках он нес шкатулку из полированного самшита. Лаодика обернулась.

— Это правда, что тебя учили искусству каллиграфии? — спросила она.

— Не сомневайся, госпожа. Покойный царь часто пользовался моими услугами для тайных писем.

— Есть ли у тебя хороший египетский папирус? Достойный царского послания.

— Да, госпожа. — Евнух открыл шкатулку, явив набор писчих принадлежностей: каламы из тростника, чернильницу и гладкий, без единой зазубрины свиток.

— Хорошо. Садись и пиши под мою диктовку.

Когда евнух услышал, кому предназначалось письмо, его рука дрогнула, и капля чернил едва не испортила дорогой папирус. Но он уже догадывался о сути поручения. Да и Гермей перед этим доходчиво объяснил, что в случае ошибки или болтливости он лишится не только головы. Взяв себя в руки, писец вывел первое слово. Лаодика и сама умела писать, но, во-первых, не царское это дело, а во-вторых, почерк у нее был ужасен — как курица лапой, половину слов не разобрать. А евнух писал ровно, четко, с изящными завитками, достойными царской канцелярии.

Когда он закончил, царица нетерпеливым жестом отослала его. Некоторое время она вчитывалась в строки послания, словно пробуя на вкус каждое его слово, оценивая степень его убедительности.

«Митридату, первородному сыну моему, венценосцу грядущему, от Лаодики, матери твоей и царицы понтийской, приветствие.

Силы мои тают, как весенний снег на вершинах Париадра. Тяжкий недуг терзает плоть мою, а дыхание стало прерывистым. Приди, Митридате! Возьми скипетр из слабеющей руки моей. Не верь черным слухам, чадо мое, будто моя рука плела паутину вражды к тебе. Их распускают те, кто жаждет продать нашу державу Риму. Те, кто шепчется с латинянами и желает надеть на Понт рабский ошейник "друзей и союзников римского народа". Римские послы требуют, чтобы я завещала наше царство Сенату. Как это сделал безумный Аттал Пергамский.

Младший брат твой, Митридат Хрест, слаб и телом, и духом. Он тает, как восковая свеча. Сестры твои, Лаодика, Статира и малышка Ниса, льют слезы в своих покоях и молят богов о твоем возвращении.

Ждем тебя! Вернись и правь.

Пусть хранит тебя Митра-Солнце и великий Зевс Стратий.

Лаодика, мать твоя и царица».

Она кивнула своим мыслям. Хорошо. Каждое слово к месту. Аккуратно свернула папирус и запечатала его в круглый деревянный футляр. Накапав горячего красного воска на крышку, с силой вдавила в него свой перстень с печатью — крылатым Пегасом.

Теперь оставалось только ждать.

Глава 3

Ковыльная степь уходит за горизонт. Из-под копыт тяжело взлетают дрофы, вдалеке маячит курган с щербатой каменной бабой на вершине. Впереди табун сайгаков, а над ними кружат ястребы. Фигуры всадников в островерхих шапках то и дело мелькают в высокой траве. Это мы. Наш малый отряд идет ходкой рысью.

В раскаленном воздухе непрерывно трещат цикады, горько пахнет полынью. Жеребец подо мной дышит тяжело, ритмично. Фыркает. Пар из раздутых ноздрей тут же растворяется в сухом зное.

На мне короткая скифская куртка из мягкой замши, распахнутая на груди. Под ней льняная рубаха, липнущая к потной спине. Широкие штаны-анаксариды заправлены в мягкие сапоги с загнутыми носами — для долгой скачки самое то. На голове сарматский башлык, прикрывает затылок от палящего солнца Тавриды. Колчан со стрелами болтается за плечом, привязанный кожаным ремнем, мерно постукивает по спине. Лук поперек седла, под левой рукой. Скифский, роговой, пробивает кольчугу со ста шагов.

Позади перекликаются спутники — их голоса и смех тонут в ровном гуле копыт.

Кто как, но лично я конную охоту забавой не считаю, воспринимаю ее, как военные действия в миниатюре, а табун сайгаков, чем не вражеское войско?

Они несутся впереди, поднимая облако желтой пыли. Если просто скакать следом, их нипочём не догнать, потому что выносливости у степной антилопы хватит, чтобы насмерть укатать любую лошадь. Потому берем из в клещи. Загонщики уже встали на пути у стада, отсекая сайгакам уход к спасительным балкам и зарослям. Сейчас они завернут их стремительный бег влево, прямо под наши стрелы.

Дальше наш черед. Нужно выйти наперерез стаду и завалить вожака. Это полагается сделать мне, ведь я тоже вожак. Пока я буду с ним возиться, мои парни набьют еще, сколько повезет, крупных рогачей из головы стада. Самок мы предпочитаем не трогать.

В общем, план прост и понятен. Осталось только его исполнить надлежащим образом.

День ясный. Солнце в зените, ни облачка. Небо пустое и выцветшее от жары. Ничто, как говорится, не предвещало… вдруг воздух изменился, стал плотным, тяжелым, как перед грозой, хотя небо оставалось чистым.

Несмотря на зной, по спине пробежал неприятный холодок, а волосы на затылке вдруг встали дыбом. Мой жеребец заржал беспокойно, прижал уши, вместо галопа пошел неровной рысью. Животина явно почуяла неладное. Они всегда чувствуют неприятности раньше людей.

Я растерянно обернулся. Гай, мой вечный соперник и соратник, догонял справа. Раскрасневшийся от азарта, он кричал что-то веселое, указывая на антилоп, подначивал, как всегда. Но его слова тонули в топоте копыт.

Вот тут-то все и случилось. Сперва возник низкий вибрирующий гул. Через несколько секунд я понял, что он не снаружи, а во мне. Напрасно я мотал головой, чтобы вытрясти его из ушей. Огненная вспышка выжгла зрение до белизны. Чудовищный разряд боли прошел по позвоночнику, словно кто-то с размаху вогнал раскаленный железный прут до самого копчика. Мир схлопнулся в одну точку.

Сознание выключилось. Черный провал.

* * *

Дорилай

Митридат мне друг. Я клялся ему в верности и готов умереть за него, не раздумывая. Но бесконечные наши прятки и неопределенность, признаться, выматывали душу хуже некуда. Есть ли граница нашим скитаниям?

Дорилай машинально скользнул взглядом по высокой ковыльной траве. Хорошая трава. В такой запросто укроется с десяток стрелков, и ты поймешь это лишь тогда, когда в горло вопьется отравленное жало. Привычка выискивать смерть в каждом кусте за годы странствий въелась в кровь намертво.

Но да, последний год в Боспорском царстве, под покровительством Перисада, выдался на удивление спокойным. Он, наконец, начал забывать, как выглядят перекошенные от жадности лица наемных убийц посланных из Синопы родной матерью басилевса. Его царственный друг тоже немного расслабился. Перестал выхватывать кинжал при виде любой резкой тени, перестал шарахаться от кубка с вином, если его подавал незнакомый слуга. Стал выезжать на охоту. Хотя бы так. Уже облегчение.

Дорилай глотал желтую пыль, наблюдая за напряженной спиной скачущего впереди Митридата. Кульминация приближалась — скоро предстоит стрелять. Сам он был совершенно равнодушен к охоте, как к забаве. Для воина это просто ремесло, способ добыть мясо в котел, чтобы не подохнуть с голодухи. Но в хлебе, хвала богам и милости Перисада, они больше не нуждались. Пусть себе забавляется, лишь бы дурные мысли из головы гнал. Чем бы дитя ни тешилось...

Вспышка. Слепящая белизна разорвала небо. Дорилай увидел ослепительный шнур молнии, на краткий миг соединивший небеса и фигуру Митридата. Запоздалый громовой удар ударил по ушам с такой силой, словно рядом обрушилась каменная башня. Мир потонул в оглушающем звоне. Кони, обезумев от ужаса, истошно заржали и взвились на дыбы. В нос шибануло грозовой едкой гарью.

Не помня, как спрыгнул с седла, Дорилай в два прыжка оказался у рухнувшего на землю тела. Царь, казалось, не дышал. Лежал на спине, раскинув руки, с закрытыми глазами. Целый вроде бы. Огонь с небес не разорвал его на куски и не обратил в пепел. Молния ударила прямиком в царский колчан со стрелами — тот теперь дымился, мерзко чадя обугленной кожей, деревом и горелым гусиным пером.

Дорилай упал на колени, тряхнул неподвижное тело за плечи, похлопал по щекам и заорал на остолбеневшую свиту:

— Лекаря! Собачьи дети, шевелитесь!

И тут же осекся. Какой, к демонам, лекарь в степи? Тут в лучшем случае на сотню стадий скифский шаман с заговором от лихоманки. Как же так вышло? берегли от наемных ножей столько лет, чтобы вот так глупо потерять светоносца нашего?

И тут, слава богам, басилевс дрогнул и открыл глаза.

Дорилай шумно выдохнул. Он ждал привычного взгляда затравленного мальчишки, который сейчас вскочит и начнет озираться в поисках врагов. Но юноши перед ним не было. На Дорилая смотрел совершенно чужой человек. Тяжелый, цепкий взгляд пожившего мужа, который оценивал: кто таков? В этих глазах не было ни капли страха. Только холодный расчет.

Ошалевший Дорилай даже руки отнял от царских плеч. Его вдруг пробрал мороз. Басилевс молчал, но от этого внимательного, немигающего взгляда аж волосы на затылке зашевелились и ему почему-то до одури захотелось отступить на шаг назад.

* * *

Сознание вернулось рывком. Словно рубильник дернули. И первая мысль чужая, странная: «система перезагрузилась». Тьма отступила, в голове зазвенела пустота, а следом навалилась такая лавина ощущений, что я едва не вырубился по новой.

Перво-наперво понял, что лежу на спине. Значит, вылетел из седла. Но боли нет, кости вроде целы. Затем включилось обоняние и в нос ударила едкая вонь озона, паленой шерсти и жженого пера. Заставив себя разлепить веки, я малость охренел. Мир сиял так, что захотелось зажмуриться обратно. Цвета в тридцатидвухбитном качестве, не меньше. Небо режет синевой, степь золотая, ковыль ходит волнами. Лица склонившихся надо мной бородатых парней обветренные бронзовые от загара. Я, кажется, каждую пору на их коже видел, каждый волосок мог различить. Зрение а-ля «зоркий сокол».

Меня тем временем стали нещадно трясти за плечи.

— Царь! Ты жив? Он жив! — голос срывался от испуга и последующего облегчения. — Жив, слава Митре! Благословен будь, владыка света!

Язык я понял сразу, без натуги. Понтийский диалект греческого с персидским акцентом. Они назвали меня царем. Басилевсом. И при этом продолжали трясти, как грушу, хорошо, хоть по морде не хлопали.

Отпихнув, наконец, чужие руки, я сел... и чуть не завалился набок. Такое ощущение, что напялил чужое тело — габариты не те, равновесие другое. Ощупал ладонями собственное лицо. Кожа упругая, не единой капли жира, щетина жесткая, как сапожная щетка. Скулы выдаются, а подбородок волевой – квадратный. Убрал от лица руки, осмотрел их. Крепкие и мускулистые, а на ладонях и пальцах мозоли – застарелые, твердые, как рог. В голове сразу всплыло понимание, что такие мозоли остаются от долгой возни со всякого рода смертоносным железом, а заодно и с тугим луком. Орудовать всем этим мне не привыкать. Ведь я воин, а не шпак гражданский.

Вдохнул. Воздух закачался в легкие без всякого свиста и привычной старческой одышки, мощно и глубоко. Сердце лупило, как поршень. Силища прет изнутри. Я ощущал, напрочь забытое чувство здорового молодого тела, когда организм работает как часы, а не разваливается на ходу. Когда хочется бежать, драться, без устали трахать баб

Но вот в башке в это время гудело как в трансформаторной будке. Две операционки лезли на один жесткий диск, расталкивая друг друга локтями. С одной стороны я – пришелец Дима Черняев, старый больной химик из две тысячи двадцать пятого, со своими забытыми лабораториями, никому не нужными книжками, бандитскими девяностыми и похороненной давным-давно женой, после смерти которой ничего хорошего в моей жизни уже не случилось. И второй – местный. Митридат. Теперь он тоже – я. Его память словно пересеченная местность. Сперва вроде светлая пора — детство во дворце, тяжелая рука любящего отца на плече. А после его смерти сплошной мрак и семь лет скитаний по горам и долам, лица друзей, врагов и мимолетных баб. Ты охотишься. На тебя охотятся…

Так, стоп. Отставить. Прошлое в архив. Сейчас важно не свихнуться от этого потока чужой жизни, заливающего разум. Я заставил себя сфокусироваться на реальности, на «здесь и сейчас». Картинка сразу обрела резкость. Память нового тела, как заботливая база данных, тут же подкинула идентификаторы. Вот Гай — лицо белее мела, губы шевелятся в беззвучной молитве, глаза по пятаку. В шоке парень от того, что увидел — молнию с ясного неба, поразившую меня, но не убившую. Вот Дорилай — это он тряс меня за плечи, а теперь удивленно вертит в руках мой обгорелый колчан, вытряхивая дымящиеся стрелы. Остальные бойцы стояли молча таращились, то на меня, то на колчан — этакие немые свидетели происходящего.

Выходит, Митра не обманул и эксперимент удался. Душа старика пенсионера благополучно загрузилась в новое тело. Я все еще сидел на траве, в ушах противно фонило, однако конфликт внутри черепа начал понемногу затухать. Мой вторгшийся разум, волей Митры, вытеснял строптивого аборигена на задворки сознания.

— Гай, — вырвалось из горла хрипловато, но воля в словах была моя. Царская. — Помоги сесть на коня.

Тот подскочил словно ужаленный и подхватил меня под мышку — крепко, но с такой опаской, будто я стеклянный. При его поддержке я встал на ноги. Сперва они казались совершенно ватными из-за удара небесным электричеством, но постепенно заработали рефлексы. Я только успел подумать, как бы не сверзиться с этой здоровенной лошадюги, а молодое тело все сделало само. Помогать Гаю не пришлось. Мышцы помнили каждое движение к всхрапнувшему жеребцу. Оказавшись в седле, я перехватил поводья и вдруг ясно ощутил, что обе сущности, моя и Митридата, наконец-то срослись воедино.

Жеребец подо мной нервно переступал ногами. Всхрапывал, косил бешенным глазом, но, надо отдать ему должное, не пытался сбросить. Хорошая коняшка. С крепкими нервами. Я похлопал его по горячей, влажной от пота шее, чувствуя ладонью крупную дрожь мышц. Напугалась животина до одури, но жить будет, поскачем еще. Получается, единственными реальными пострадавшими в этом электрическом инциденте оказались мой несчастный колчан со стрелами. Ну и отлично. Обгорелые деревяшки послужат вещественным доказательством. Без божественного вмешательства тут не обошлось.

А вообще, слухов вокруг моей нескромной персоны и без того ходило предостаточно. Древние люди, знаете ли, обожают всякие сказки. Особенно если речь идет о царях. Самая ходовая байка касалась моего рождения. Дескать, в тот самый год в небе целых семьдесят дней полыхала комета. И не какая-нибудь там замухрышка, от которых даже суеверные крестьяне по углам не прячутся, а прямо-таки здоровенная дура, занявшая четверть небосвода. Вроде как даже солнце затмевала. Четыре часа этот небесный огненный меч висел над миром, возвещая, что на свет появился будущий великий царь. И так уж вышло, что из претендентов на царский трон, в ту пору уродился только я.

Звучит красиво? А то. Правда ли это? Да кого, собственно, волнуют такие мелочи. Податная публика хавала с восторгом. Жрецы камлали, умники-астрологи строчили предсказания, поэты рвали струны на лирах, сочиняя оды. Голимая пропаганда, конечно. Но, блин, какая эффективная!

А самое-то забавное во всем этом то, что комета реально была. Никаких жреческих выдумок. Я прекрасно помнил, как в прошлой жизни, собирая материал для романа о Митридате, наткнулся на одну любопытную статью по истории астрономии. Китайские археологи где-то в конце двадцатого века раскопали гробницы династии Хань, что правила Поднебесной в ту пору. И там, на старых шелковых тряпочках, обнаружили дотошные такие зарисовки. Так вот, среди прочей небесной бухгалтерии ханьские астрономы черным по белому шелку зафиксировали комету сто тридцать пятого года до нашей эры.

Китайцы — ребята педантичные, за небом следили с уважением. Вместо того чтобы сочинять сказки, тупо фиксировали факты. Дату, время, траекторию, форму хвоста. Всё по полочкам. И эта хвостатая гостья действительно оказалась на редкость яркой и долгой. Насчет четверти неба античные историки, понятное дело, загнули ради красного словца, как они обычно это делали. Но зрелище вышло достаточно внушительным, раз его на тысячи лет запомнили.

Простое совпадение? Да ради бога. Вот только для здешней публики совпадений в принципе не существует. Любой чих — это знак. Все наполнено глубинным смыслом и спущено сверху прямо из небесной канцелярии. Раз уж боги включили иллюминацию в год моего рождения — всё, парень, ты избранный. На роду написано стать великим. Следовательно, и сегодняшний удар в темечко с ясного неба — никакая не физика атмосферы, а самое настоящее второе знамение. Печать моего божественного одобрения.

* * *

Обратный путь в Пантикапей носил мрачно-торжественный оттенок. Все говорили в полголоса, будто кто-то помер. Воины держались на почтительном расстоянии, и шушукались между собой, то и дело бросая на меня взгляды, полные суеверных предрассудков. Я буквально кожей чувствовал, как поменялся статус-кво — был изгнанником с мутными перспективами, а стал избранником Митры.

Не выдержав долгого молчания, ко мне приблизился Дорилай. Лицо у парня аж горело от возбуждения.

— Митридат… Ты понял? Боги на нашей стороне! Пора брать трон!

Я усмехнулся, вспомнил феерические ощущения, от божьей благодати. «Тебя бы так осенили, друг ситный…» — подумалось мне.

— Возможно, боги и дали нам знамение, Дорилай. Но вести нас за ручку они точно не станут. До трона еще доплыть надо.

Дорилай удивленно моргнул и молча кивнул, отставая. Мой голос прозвучал для него непривычно. В нем не было и капли того юношеского азарта, к которому мой друг привык за годы скитаний.Наконец, степь осталась позади. Мы поднялись на гребень холма, и нам открылся Пантикапей.

Я натянул поводья, не отказывая себе в удовольствии полюбоваться своим будущим владением.

Пантикапей хорош. Это словно младший брат Афин, рожденный милетскими колонистами шесть веков назад на краю ойкумены, там, где Понт Эвксинский встречается с Меотидой через узкий Боспор Киммерийский. В его архитектуре много ионийского изящества — тонкие колонны с завитками, словно морские раковины, легкие портики, изящные фронтоны — и коринфского великолепия, что проявлялось в более поздних постройках: пышные капители, украшенные листьями аканфа, мраморные львы у входов в богатые дома, бронзовые треножники перед храмами.

Между прочим, стоит он на горе названой в честь меня. К сожалению, назвали её так уже после моей смерти. Здесь начиналось правление Митридата, здесь же через пятьдесят лет оно и закончилось.

Выше всего, на высоте почти в сто локтей, горделиво стоял акрополь — чопорный и великолепный, с его храмами, дворцами, колоннадами, великолепными статуями и грозными башнями укреплений. Это был Олимп Боспорского царства, на котором обитали его земные и небесные боги. Издали, со стороны моря, он напоминал золотую корону на необъятной голове сказочного великана — солнце играло на позолоченных крышах храмов, на бронзовых щитах, развешанных по стенам, на белом паросском мраморе колоннад.

В акрополе заседал царь Перисад со своими советниками. Когда-то здесь в мегароне, Спарток I, основатель династии Спартокидов, принимал афинских послов.

В храме Аполлона Врача, самом древнем святилище города, горел вечный огонь, привезенный из Милета первыми греками-поселенцами. Жрецы строго следили затем, чтобы пламя никогда не угасло. Рядом с храмом Аполлона высился более новый и более пышный храм Афродиты Урании, покровительницы мореплавателей и торговцев. Перед входом стояла огромная бронзовая статуя самой богини, вся в гирляндах из живых цветов. Горожане приносили их каждое утро, вымаливая удачу в плавании и торговле.

Ниже акрополя, террасами по склону холма, спускались дома богатых и средних граждан. Это был город в городе. Упорядоченный и чистый. Дома тут строили на греческий манер с внутренним двориком-перистилем. Там журчали фонтаны, росли гранаты и виноград. Стены снаружи были выбелены известью, так что слепило глаза на солнце, а внутри расписаны фресками сцены из Гомера, пиры богов, атлетические состязания. Здесь жили архонты, крупные торговцы хлебом и рыбой, владельцы кораблей, начальники гарнизонов. Их жены, закутанные в гиматии, прогуливались по портикам с рабынями, несущими корзины с покупками. Их дети бегали по дворам, гоняя обручи и играя в мяч. Пахло здесь благовониями, жареным мясом, свежим хлебом, розовым маслом. Еще ниже шли кварталы попроще, для свободных, но не слишком богатых граждан. Здесь жили моряки, лавочники, ремесленники. Друг к другу лепились глинобитные домики с плоскими крышами, на которых вялилась рыба и сушились фрукты. Но и тут чувствовался греческий орднунг улицы пусть и кривоватые, но вымощены булыжником. Они приняли греческий язык и моду, но кровь и повадки сохранили свои. Они говорили по-гречески с акцентом, пили вино неразбавленным — по варварскому обычаю, — и носили под хитоном кинжалы с костяными рукоятями.

Еще ниже, ближе к гавани и восточным воротам города, начиналось царство глинобитных лачуг и кривых, пыльных улиц, а местами даже шалашей из тростника и войлочных юрт, населенных трудовым людом, или попросту – голодранцами. Здесь не было мощеных дорог, только утоптанная земля, которая после дождя превращалась в месиво грязи, а в сухую погоду поднималась облаками пыли при каждом порыве ветра. Тут располагались постоялые дворы для торговцев из глубины Скифии — грязные сараи с нарами, где спали вповалку, где пахло потом, луком и кислым молоком. Загоны для скота — овец, коз, коров, которых пригоняли на продажу с окрестных пастбищ. Горшечные мастерские, где на гончарных кругах лепили амфоры, пифосы, простую посуду для бедняков. Тянулись ряды кузниц, где звон железа не умолкал с утра до ночи. Стояли шорные палатки, в которых вонючие мастера кроили конскую упряжь из сыромятной кожи.

Тут обитали портовые грузчики и работяги с рыбных эргастерий, а также бродяги, шлюхи и воры. Говорил здешний люд на диком суржике - смеси греческого, фракийского и скифского. Молились всем богам подряд от таврских демонов до Аполлона. Амбре тут стояло своеобразное: копченая рыба, дым тысяч очагов, конский навоз и человеческое дерьмо, которое в нижнем городе выливали прямо в канавы.

Как банально писали в советских газетах: Пантикапей город контрастов. Наверху обсуждают Платона и вкушают дорогое привозное вино, внизу режутся в кости на медяки в портовых рыгаловках. Город на стыке цивилизации и дикого поля. И этот город стоило контролировать. Потому что тот, кто держит Пантикапей, держит за горло Боспор Киммерийский. Хлеб, мед, рабы, меха, красная рыба весь трафик с севера на юг шел через эти ворота. А значит, через руки того, кто сидит во дворце.

Проблема в том, что царь Перисад V стар и слаб. Наследников у него нет. В отчаянии он назначит своим преемником меня, и эта блестящая политическая комбинация будет стоить ему головы. Скифский царевич Совмак, которого старый идиот пригрел при дворе, узнав, что престол уплывает к понтийцу, поднимет восстание и зарежет своего благодетеля.

Вернее, теперь уже не зарежет. Не в мою, так сказать, смену.

Но это дела ближайшего будущего. А пока у нас на севере наглеет скифский царь Палак. Херсонес слезно молит о помощи, а Боспорское царство трещит по швам. И мне со всем этим в ближайшее время разбираться.

* * *

Слух о том, что понтийский царевич Митридат, изгнанник, на которого охотится собственная мать, был поражен молнией и не просто выжил, но стал сильнее, опередил меня. Он летел быстрее любого гонца, передаваясь из уст в уста, обрастая подробностями, превращаясь в легенду.

Я ехал медленно, не торопясь, давая людям время разглядеть себя. Спина прямая, голова высоко поднята, лицо спокойное. Образ должен был впечататься в память: царевич, отмеченный богами, невозмутимый, сильный, уверенный. Не беглец, дрожащий от каждого шороха. Властитель.

Дорилай ехал справа от меня, Гай слева, а Гордий, мой телохранитель во главе гвардейцев сзади, он вез злосчастный обгорелый колчан и последними словами корил себя за то, что не принял участия в загоне и пропустил божественное вмешательство.

Мы поднялись по главной улице, ведущей к царскому дворцу. Стража у ворот акрополя узнала меня, распахнула ворота без вопросов. Там нас уже ждал евнух Антиох, запыхавшийся, взволнованный, с вестью, которая должна была изменить мою жизнь.

* * *

Антиох

Антиох был опытным царедворцем, главным постельничим царя Перисада. Невысокий, полноватый, но с узким лицом и тонкими губами. Его хитон из тонкой шерсти тирского пурпура сейчас был мокрым от пота, что само по себе говорило о серьезности ситуации. Презрев этикет, он промчался через дворцовую площадь с неподобающим проворством.

— Царевич! — крикнул он, завидев ублюдка еще издалека. Приблизившись же, задыхаясь и отдуваясь, низко поклонился прямо в дорожную пыль, что для человека его статуса было унижением.

Ублюдок натянул поводья, и остановил коня, вопросительно щурясь.

— Что за спешка?

Антиох поднял голову и удивился. Он привык к прежнему Митридату — изгнаннику, который пять лет метался по горам, как затравленный волк. Тот Митридат был нервным, вспыльчивым, хватался за рукоять меча при каждом подозрительном шорохе. А этот говорил спокойно, медленно, будто обсуждал цену на рыбу. И это, смущало старого евнуха больше, чем если бы он начал орать и требовать немедленных объяснений.

— Прибыла триера из Синопы! — выпалил он, поднимая бледное лицо с сеточкой морщин вокруг глаз. Пальцы его — пухлые, холеные, с кольцами на каждом — нервно теребили край хитона. — Она привезла вести… вести величайшей важности! Послание от твоей матери царицы Лаодики. Басилевс Перисад призывает тебя к себе для совета! Немедля!

Голос его дрогнул на последнем слове. Антиох не был трусом — евнухов-трусов в царских дворцах не держали, они долго не жили. Просто именно он, польстившись на награду передал весть Гермею – начальнику тайной стражи царицы Лаодики, что юноша уже два года обретающийся при царе под именем Дионис, есть ни кто иной, как её старший сын. Награду он получил, но следом получил и приказ: под угрозой разоблачения готовить ликвидацию мятежного царевича. Такого Антиох не ожидал. Шпионить, интриговать это сколько угодно, но убивать… нет на такое он не подписывался. Не придумав ничего лучшего, он через своих агентов распустил слух при дворе, о том, кем на самом деле является гость царя. Когда правда всплыла, Перисад немедленно окружил Митридата охраной, его еду и питье перед тем, как подать, теперь пробовали царские рабы дегустаторы.

Удовлетворенный Антиох передал Гермею, что так, мол, и так к царевичу теперь не подобраться. Последовала пауза и вот теперь это послание – одни боги знали, что могла там понаписать царица! Если вскроются его грязные делишки, не сносить Антиоху плешивой головы.

Глава 4

Я выпрямился в седле, расправив плечи. Рожденный царем и возрожденный богом — этот образ нужно было закрепить. Суета и спешка мне сейчас совершенно ни к чему. К тому же я был уверен, что спешки, на самом деле никакой нет – Перисад никогда от меня ничего не требовал – обращался со мной как с сыном.

— Не в таком же виде мне идти к царю, — сказал я евнуху, и мой спокойный тон прозвучал почти насмешливо. Я провел рукой по хитону, запыленному степной дорогой. — Я весь в пыли и потный, как последний босяк. По-твоему, я могу заявиться к царю в таком непотребном виде?

Антиох открыл рот, закрыл, снова открыл. На его лице отразилась целая гамма чувств: недоумение, раздражение, невольное уважение. Он привык командовать — именем царя, но всё же командовать. А сейчас понял, что передо ним не тот мальчишка-изгнанник, которого можно подгонять, как нерасторопного слугу.

— Царственный… — начал он осторожно, подбирая слова, как ростовщик — монеты, — повторяю – известия особой важности…

— Известия добирались до Пантикапея не меньше недели, так что пару часиков вполне могут подождать, — резюмировал я, слезая с коня и бросая поводья одному из стражников.

Ноги затекли от долгой скачки, но я не позволил себе поморщиться.

— Приведу себя в порядок и явлюсь пред светлые очи батюшки-царя. Полагаю, его величество не обидится. Между кубками вина он, может, даже и не вспомнит о своем наказе.

Последнюю фразу я произнес с легкой улыбкой, и Антиох, несмотря на всю свою встревоженность, не удержался — усмехнулся в ответ, коротко, быстро, почти незаметно. Старый Перисад действительно любил винцо в качестве утреннего декокта и к вечеру частенько забывал, что приказывал утром. Это была тайна полишинеля.

Евнух поклонился, уже более церемонно, с достоинством, восстановив свою обычную невозмутимость.

— Как скажешь, царевич. Я доложу его величеству, что ты прибудешь, когда примешь подобающий вид.

Он повернулся и пошел к дворцу, теперь уже никуда не торопясь. Спину при этом держал ровно, шагал спокойно, а руки привычно пристроил на выпуклом животе.

Антиох пришел в норму, и опять надел свою маску идеального царедворца.

А, этот человек весьма опасен, – думал я, глядя ему вслед. Он видит слишком много. Он знает слишком много. Евнухи — это глаза и уши дворца. Они не воюют, не правят, не произносят речей в совете. Но они слышат каждый шепот за занавесом, видят каждый взгляд, брошенный через стол, знают, кто к кому приходит ночью и кто кого боится. Антиох прослужил при дворе Перисада дольше, чем я прожил на свете. Он знал все интриги, все тайны, все слабости каждого, кто когда-либо ступал по мраморным полам царского дворца. Не он ли разболтал тайну моего происхождения?

— Не нравится мне этот скопец, — пробормотал Дорилай, глядя вслед удаляющемуся евнуху. — Скользкий, как угорь.

— Хвала богам, что он тебе не нравится, – заметил я. – Если б понравился, он всё равно бы не смог ответить взаимностью.

Дорилай несколько секунд таращился на меня, а потом заржал, как жеребец трехлетка.

— А-ха-ха… Взаимностью… я представил себе… ха-ха-ха…

Таким простым парням даже петросяновский уровень кажется вершиной остроумия.

— Пошли, – сказал я ему, – мне поскорей нужно смыть эту степную пыль. Негоже царю ждать.

***

Покои, отведенные мне во дворце Перисада, были скромными по царским меркам, но роскошными по человеческим. Две комнаты с высокими потолками, расписанными сценами из жизни богов — Зевс с молнией, Посейдон с трезубцем, Афродита в раковине. Полы выложены мозаикой — геометрический узор из черного, белого и красного камня. Окна затянуты тонкой тканью, которая пропускала свет, но не пыль и не любопытные взгляды.

Я разделся донага, бросив запыленный хитон на пол — рабы потом подберут — и подошел к большому зеркалу, что стояло у стены на бронзовой подставке. Из отполированного металла на меня смотрело чужое лицо.

Лицо Митридата.

Молодое, двадцать один год, с загаром, что лег на скулы ровным слоем, как мед на свежий хлеб. Волосы пепельные, с рыжеватым отливом на солнце, слегка кудрявятся, сейчас растрепаны ветром и липнут ко лбу от пота. Глаза светлые, серо-зеленые, цвета моря перед грозой. Нос прямой, с легкой горбинкой. Губы полные, сейчас потрескавшиеся от степного ветра и солнца.

Я порядком зарос. Щетина колючая, темнее волос, пробивается неравномерно — на щеках гуще, на подбородке реже. Надо бы побриться. Во дворце Перисада царевич с недельной щетиной выглядит как разбойник.

Своим новым телом я тоже остался доволен. Высокий — выше большинства греков и даже многих скифов. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги. Весь перевит мышцами, жилистый и сухой, натренирован годами скитаний по горам. Шрамы есть — от стрел, от ножей, от падений на камни. Тело воина и охотника.

Рабыни принесли теплую воду в медных тазах. Три девушки, молодые, в простых хитонах, с опущенными глазами. Они расставили тазы, разложили на столике губки, скребки для кожи, флаконы с маслом.

— Можете идти, — сказал я. — Сам помоюсь.

Они переглянулись, удивленные, но ничего не сказали. Поклонились и вышли, бесшумно, как тени.

Тут рабов не считали за людей и не стеснялись поэтому. А я вот еще не привык, чтоб меня совершенно голого обмывали три девицы. Я поспешно отвернулся, скрывая естественную реакцию молодого мужского организма. Вот блин, привыкать надо.

Взял губку, окунул в теплую воду и начал смывать с себя недельную грязь. Вода темнела, становилась мутной. Я тер кожу жестким скребком, счищая омертвевшие клетки, и чувствовал, как вместе с грязью уходит усталость.

Мыло было жидкое, янтарного цвета, пахло оливками и чем-то еще, какими-то травами. Калиевое мыло, если моя химическая память меня не подводит. Его получают из золы и жира. Возьмем на заметку — если наладить производство твердого мыла в Понте, можно неплохо заработать. Гигиена — это товар, который всегда в цене.

Я вытерся грубой тканью, накинул чистый хитон — белый, простой, без украшений — и снова подошел к зеркалу.

Зеркало было из полированного белого металла и отражало почти как настоящее, к которому я привык в своем прошлом. Явно серебро. Я заглянул за зеркало, чтобы понять, как оно устроено. Ну да, так я и думал. Основа сделана из олова или какого-то его сплава со свинцом. А серебро — тонкая фольга, точечно припаянная к основе. Умно. Экономно. Красиво.

От чада лампад и жаровен металл темнеет — образуется сульфид серебра, серая пленка, убивающая блеск. На это во дворце есть специальный раб, чья единственная обязанность — ходить с утра до вечера и чистить зеркала. Я видел его вчера — тихий, согбенный старик с красными воспаленными ладонями.

Любопытство химика взяло верх. Чем он их чистит?

Я нашел раба в соседней комнате — он как раз полировал небольшое ручное зеркало хозяйки дома. Спросил, не стесняясь любопытства. Старик удивился, но ответил — царевичу не откажешь. Его орудие, тяжелый мешочек из плотной ткани, набитый разной железной мелочью.

Смачивает его… мочой. Да еще и не свежей, а выдержанной, перебродившей, воняющей аммиаком так, что глаза режет. Трет этим мешочком серебро, потом проходит влажной тряпкой, сушит и полирует замшей, смоченной в оливковом масле.

Я стоял, слушал и внутренне ликовал. Только что мне была продемонстрирована гальваническая пара! Железо окисляется и восстанавливает сульфид серебра, а аммиак ускоряет реакцию.

Элементарная электрохимия, которую откроют только через две тысячи лет, что не мешает безымянному рабу, в 113 году до нашей эры, применять её каждый день. Эмпирический метод проб и ошибок. Кто-то, когда-то случайно попробовал чистить так серебро, и оно заблестело как новое. Знание передалось по эстафете, опыт закрепился. Понимания химического процесса нет, но оно и ни к чему. Работает с божьей помощью и ладно.

Это меня поразило больше, чем что-либо другое в этом мире. Они знали так много. Просто не знали, что знают. Расщедрившись, я дал старику медный обол за рассказ и отпустил. А сам вернулся к зеркалу и стал опять рассматривать себя. Чужое молодое лицо. Чужое сильное тело… Да какое же оно чужое? Оно теперь мое. Обе личности в моей голове слились воедино. Вернее, личность того парня растворилась в моей, как рафинад в кипятке… нет – как золото в царской водке, – химик я или где? Ощущаю я себя по-новому, а мыслю по-старому… хотя и безбашенность юного Митридата, и опыт его выживания в этом мире тоже присутствуют в немалой мере. И это хорошо!

* * *

В античной традиции, односторонне освещающей события в духе римлян, портрет Митридата Евпатора представлен весьма мрачно. Следует помнить, что наряду с карфагенянином Ганнибалом и германцем Арминием, Митридат относился к числу величайших врагов Рима. Поэтому нет ничего удивительного в том, что римская историография, не воздала должное понтийскому царю. А так как противоположное направление вообще никем не представлено, то занять правильную позицию по отношению к нему весьма трудно, ибо нельзя ожидать, чтобы его злейшие враги хоть в какой-то степени отнеслись к нему справедливо.

Аппиан, Плутарх, Юстин — пели одну песню на разные голоса. Митридат — монстр. Цитаты я помнил наизусть, читал их в своей прошлой жизни, когда писал исторический роман: «Грубый, сладострастный, вероломный, беспощадный, жестокий». И, конечно, им двигало только примитивное стремление к захвату сокровищ и власти. Жадность, похоть, тщеславие. Ничего высокого. Ничего благородного.

Алкоголик и обжора — и тут же, на следующей странице, описывают, как он мог неделями обходиться без еды и воды в походах, как тренировал тело до изнеможения, как закалялся ядами, принимая их малыми дозами. Кстати, они сделали слова Митридат и яд, практически синонимами: и себя-то он травил – привыкал, и всех вокруг заодно.

Противоречия? Никого не смущают. Чем страшнее, тем интересней.

Такая римская пропаганда. Очень хорошая, очень эффективная пропаганда, которая пережила тысячелетия.

Ему приписали всё. Абсолютно всё, что могло очернить его имя.

Убийство матери. Убийство младшего брата. Убийство сестры-жены (которая вообще-то собиралась его отравить). Казнь собственных сыновей (предателей). Лично, заколол каппадокийского царя — своего племянника, спрятав кинжал в ширинке — прямо во время мирных переговоров, когда парнишка доверился дяде.

Доказательства? Никаких. Источник? Римские авторы, писавшие через сто лет после событий, со слов врагов Митридата.

Но это вошло в каноническую историю. Это стало «фактом». Митридат — детоубийца, братоубийца, изверг.

Самое главное преступление: бойня в Малой Азии, когда якобы по его приказу вырезали восемьдесят тысяч римлян и италиков (по другим данным сто пятьдесят тысяч — правильно, пиши больше, чего их супостатов жалеть).

Это же Митридат виноват, правда? Сомнений быть не может, лично тайный приказ отдал! Кто этот приказ видел? Никто – он же тайный. Римляне, на минуточку, грабили непомерными налогами и поборами, обращали свободных людей в рабов, а потом вдруг оказались без защиты своих легионов, разгромленных царем. И что им должно было сказать местное население? Слова благодарности? Нет, оно самостоятельно стало их резать и грабить награбленное, как и положено в то суровое время. Митридат лишь не препятствовал этому. Плохо? Ну, как говорится: «Не я такой, а жизнь такая».

Антиох ждал у дверей, он выглядел напряженным.

— Басилевс ждет тебя в малом мегароне, — сказал он тихо. — Один. Без советников. Велел передать, что разговор будет приватным. На этот раз поспеши!

Хорошо. Значит, дело действительно серьезное, если старый царь не хочет свидетелей. На этот раз медлить точно не стоит.

Я кивнул и пошел следом за евнухом.

Малый зал был действительно невелик — комната с высоким потолком, расписанным золотыми звездами на синем фоне, с колоннами по периметру и небольшим возвышением, где стоял трон царя. Впрочем, трон, это громко сказано. По сути, простое кресло из темного дерева с мягкими подушками. На стенах расписанных картинами морских сражений, висело старое оружие и разные трофеи со времен, когда Боспор еще был в силе. В основном это были скифские мечи, сарматские луки и щиты побежденных врагов. В комнате стоял запах ладана и старого дерева.

Басилевс Боспора сидел в кресле, откинувшись назад, с кубком в руке. Ему было хорошо за пятьдесят, и это чувствовалось в каждой линии его лица, покрытого сетью морщин. Седина густо пробивалась в темных волосах и бороде, местами уже совсем побелевшей. Он олицетворял собой усталость. Передо мной был человек, который слишком долго тащил на себе непосильный груз и знал, что сил осталось ненадолго. Рядом с ним стоял триерарх синопской триеры — жилистый понтиец, с обветренным лицом, черты которого, казалось, законсервированы морской солью. В руках он держал круглый футляр, украшенный изысканной резьбой, перевязанный пурпурным шнуром и скрепленный восковой печатью с изображением Пегаса — герба правящего дома Понта.

Когда я вошел, Перисад оторвался от свитка, который читал и улыбнулся мне.

— Митридат, — голос у него был хриплым, отдышливым. — Заходи, мальчик. Не стой на пороге, как просящий милостыню, тебе это ни к лицу.

Я прошел вперед и поклонился. Он махнул рукой.

— Брось эти поклоны. С твоим отцом мы были друзьями, — он сделал паузу, посмотрел на меня внимательно, оценивающе. — Садись. Антиох, оставь нас. И передай страже: никого не пускать. Даже если дворец загорится.

Антиох молча кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Мы остались втроем.

— Твой отец и я, — начал Перисад, глядя в свой кубок, словно там плавали воспоминания, — познакомились тридцать лет назад, когда я впервые посетил Синопу. Я был юнцом, он — молодым царем. Он был умнее меня. Образованнее. Но я оказался хитрее, поэтому до сих пор жив.

Перисад замолчал и отхлебнул вина.

— Когда его отравили, я поклялся богам, что помогу его сыну. Законному наследнику. Тебе, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Пять лет ты скитался по горам, как волчонок. Последние два года жил здесь, под моей крышей. Я давал тебе хлеб и кров. Ждал, когда ты будешь готов. Когда ты перестанешь быть мальчишкой и станешь царем, – он поставил кубок на подлокотник кресла, наклонился вперед. – И вот, кажется, время пришло…

Перисад медленно кивнул, и триерах, поклонившись, протянул мне футляр.

— Вот, велено лично в руки!

Я вскрыл печать. Итак, весточка от любящей матушки. Той самой женщины, что не замечала, как ее приближенные годами отправляли ко мне наёмных убийц – сикариев.

Развернул папирус. Греческие буквы, выведенные уверенной рукой дворцового писца, сложились в слова. Я пробежал их глазами, стараясь, чтобы не дрогнуло лицо. Перечитал еще раз, внимательней. Затем, выдержав театральную паузу, протянул свиток старому царю.

— Прочти вслух, о великий Перисад, — сказал я ровным голосом. — Ты был другом моему отцу. Пусть твои глаза, полные мудрости, оценят слова моей матери.

Перисад взял свиток и близоруко щурясь, принялся читать.

— «Митридату, первородному сыну моему, венценосцу грядущему, от Лаодики, матери твоей и царицы понтийской, приветствие…» — Хорошее начало, правильная риторика, чтобы усыпить бдительность.

Он продолжил, делая акцент на ключевых фразах: — «…Младший брат твой, Митридат Хрест, слаб и телом, и духом… латиняне уже здесь… требуют, чтобы я… завещала наше царство Сенату и народу Рима… Ты один испытал изгнание… Ты один достоин стать щитом и мечом нашей земли… Приди, Митридате! Возьми скипетр из слабеющей руки моей…»

Перисад закончил читать. В зале повисла тишина. Старый царь медленно свернул пергамент.

— Скорей всего, это ловушка. Она заманивает тебя в Синопу, чтобы закончить то, что не смогли сделать ее убийцы.

— Ловушка? Я думаю, великий басилевс, это перст судьбы! Знак, посланный самими богами! Молния Митры сегодня… и это письмо! Народ ждет меня, знать готова присягнуть! Мы должны плыть!

— Плыть в пасть к ехидне? — покачал головой Перисад. — Ее слова о Риме — правда. Она в отчаянном положении. Она передаст тебе власть, а когда ты усмиришь знать и прогонишь римлян, она вонзит тебе в спину кинжал. Она всегда была такой.

— Ты прав, о мудрейший из царей, — сказал я, — возможно это ловушка. Возможно каждое слово в этом письме — либо ложь, либо приманка. Моя мать не любит меня. Она боится Рима и презирает слабость моего брата. Она зовет меня не из любви, а из страха перед полным провалом ее проекта. Но это мой шанс. Шанс, который выпадает раз в жизни. Моя мать думает, что в Синопу вернется испуганный мальчишка, изгнанник, благодарный за любую милость. Она ошибается.

Я добавил в голос солидности.

— Она ждет сына, а прибудет царь. Она готовит западню, а я иду забрать то, что принадлежит мне по праву крови и по воле богов.

Перисад засмеялся.

— Вылитый отец, — он поднялся с кресла, подошел ко мне, положил руку на плечо. — Хорошо. Ты вернешься в Синопу. Я дам тебе корабли и воинов. Всё, что нужно. Но помни одно, мальчик: если ты возьмешь Понт, ты станешь врагом Рима. А Рим не прощает врагов. Ты готов к этому?

Я посмотрел ему в глаза.

— Готов.

Он кивнул, убрал руку.

— Тогда сегодня пируем. Завтра начнем готовиться. И да помогут тебе боги, Митридат, сын Митридата. Понт ждет своего царя.

Я повернулся к понтийскому триерарху.

— Как тебя зовут?

— Селевк, – и помедлив, словно раздумывая, признавать или не признавать, он всё же склонил голову, прижав правую руку к сердцу, – государь.

Я удовлетворенно кивнул.

— Твоя трирема готова к отплытию?

— Да, государь. Выходим на рассвете.

— Отлично. Нет, Селевк, с рассветом она не выйдет. Она больше не корабль царицы Лаодики. Отныне это флагман моего флота. Мы плывем в Синопу… – подумав, добавил, – через десять дней.

Глава 5

Пир начался на закате. Просторную трапезную дворца Перисада заливал свет факелов, вставленных в настенные бронзовые держатели. Длинные столы выстроили буквой П, накрыли льняными скатертями и уставили серебряной и бронзовой посудой. Прямо в центре зала над открытым очагом жарилось мясо. Жир с шипением капал в угли, и под потолок поднимался густой дух баранины и пряностей.

Я, как почетный гость сидел по правую руку от Перисада. Слева от владыки пристроился Совмак, его названый сын. Красивый тонкокостный юноша лет восемнадцати с цепким волчьим взглядом. Этот скифский царевич, один из многочисленных отпрысков царя Палака, в будущем станет убийцей своего благодетеля. Дальше располагалась высшая знать Боспора: стратеги и навархи, крупные торговцы, владельцы виноградников и рыбных промыслов. Собралось человек сорок, не больше. Узкий круг тех, кому можно доверять, ну или кого нужно держать под постоянным контролем.

Перисад поднял золотой килик.

— За царевича Митридата, которому сам Митра вернул жизнь и указал путь! — громогласно провозгласил он, но вдруг осекся и покачал головой. — Нет, не царевича. Царя! Мы, боспорцы, первыми признаём тебя законным владыкой Понта. Помни об этом, когда обретешь величие!

Зал взорвался одобрительным гулом и стуком кубков. Со всех сторон неслось имя Митридата, славили Понт, а кто-то из уже захмелевших гостей просто бессвязно орал.

Я поднялся с ответным словом.

— Благодарю, басилевс Перисад, — произнес я громко и четко. — Спасибо за гостеприимство и верность памяти моего отца. Клянусь богами и самим Митрой: когда я возьму Понт, Боспор станет моим равным союзником. Вместе мы обретем силу, способную остановить Рим!

Я замолчал, обводя взглядом присутствующих. «Остановим Рим» звучало крайне дерзко, однако зал снова взревел. Боспорская знать ненавидела и одновременно до одури боялась Республики, поэтому слова о грядущем противостоянии лились им в уши сладким медом. Следовало, конечно, понимать эту публику правильно: сами они с Римом тягаться не собирались, а вот предоставить эту почетную обязанность царю Понта – всегда пожалуйста.

Перисад усмехнулся, отпив вина из килика:

— Храбрые речи, мальчик. Посмотрим, хватит ли у тебя духу их сдержать.

Я поднял свой кубок:

— Пусть боги, что хранят этот дом, и дальше будут к нему благосклонны.

И немедленно выпил.

Гулянка набирала обороты. Гости вставали один за другим, словно на перекличке, толкая речи во здравие хозяина и предрекая мне великие царские свершения.

Рабы-подаваны в коротких хитонах сновали между столами, стуча босыми пятками по доскам пола. Подливали напитки дорогим гостям и меняли блюда. Вино лилось рекой: дорогое хиосское и крепкое родосское. Грекам его подавали разбавленным, а сидевшим в дальнем конце зала скифам лили почти чистое, отчего варвары уже изрядно окосели.

Столы ломились от еды. Гостям подносили жареную баранину, снятую прямо с вертелов козлятину, запеченную черноморскую скумбрию и осетрину. Рядом громоздились хлебные лепешки и сырные головы, щедрые россыпи оливок и фиников с инжиром, пузатые глиняные горшочки с медом. Изящная греческая роскошь здесь густо мешалась с варварским изобилием.

Пир затянулся за полночь. Под звуки флейт и кифар в центре зала кружились танцовщицы в полупрозрачных туниках, развлекая все более пьянеющую и шумную публику.

Я же старался почти не пить и ел в меру. Держался непринужденно, вовремя улыбался и охотно отвечал на тосты. К моему месту то и дело подходили местные архонты или зажиточные купцы, а я внимательно слушал, запоминая лица собеседников и выуживая из их болтовни полезные крупицы информации.

Перисад, напротив, налегал на вино. К полуночи он изрядно набрался — не до беспамятства, но ровно до той черты, когда неконтролируемо развязывается язык.

— Знаешь, Митридат, — подался он ко мне, обдавая кислым винным духом, — я ведь тебе завидую. У тебя впереди вся жизнь и полная свобода. А я... — старик обреченно махнул рукой. — Я всего лишь царь клочка земли, который варвары жадно обгрызают со всех сторон. Пока держусь на плаву, балансирую на грани, но надолго ли меня хватит? Мой великий отец оставил мне наследие, а я способен лишь кое-как его удерживать, не построив и не завоевав ничего нового.

Замолчав, он мрачно уставился на дно своего опустевшего кубка.

— Твой отец мечтал о большем. Он планировал собрать воедино Понт, Каппадокию и Фригию, подмять Колхиду и выковать союз, способный дать отпор римлянам. — Да вот только не успел. Отравили, твари продажные... — Перисад тяжело ворочал языком, пьяно запинался, но упрямо цеплялся за мысль. — А вдруг у тебя выгорит? Свершишь то, на что у нас кишка тонка оказалась. Ты молодой, Митридат. В этом твоя главная сила. Смотри не пусти ее по ветру, как это сделал я.

Я молча разглядывал его. Пьяный, уставший старик, Перисад нутром чуял, что его время безвозвратно ушло. И сейчас в этой хмельной исповеди он отчаянно пытался сгрузить на мои плечи собственные протухшие амбиции.

— Сделаю все, что в моих силах, — тихо ответил я.

Старик дернул подбородком, принимая ответ, и тяжело, по-медвежьи хлопнул меня по плечу:

— Ну и славно. Хватит тоску нагонять. Пей, жри, вон девку себе любую в покои тащи. Дела до завтра подождут. А сегодня мы гуляем!

Застолье начало выдыхаться только к рассвету. Зал постепенно пустел: гости с трудом выбирались из-за столов, одни повисали на шеях рабов, чтобы добраться до городских усадеб, другие брели в гостевые спальни дворца. Музыканты с серыми от недосыпа лицами чехлили инструменты. Танцовщицы же шныряли вокруг, высматривая тех, кто еще стоял на ногах и был готов раскошелиться на ночную спутницу.

Я вышел на балкон подышать. После духоты пиршественного зала утренний холодок приятно студил кожу. Спящий у подножия холма Пантикапей светился лишь редкими огоньками окон, а дальше расстилался непроглядный мрак моря. Где-то там, за невидимым горизонтом, лежала Синопа и оставленный мне по праву крови престол.

* * *

Подготовка к походу поглотила меня целиком, стерев границу между днем и ночью. Ожидание скорого выступления тянулось мучительно долго — вязкое, как разлитый на столе мед, но и сладостное от предвкушения скорого триумфа.

Очередной совет у Перисада шел уже третий час. Одни боспорские стратеги без умолку предлагали планы, которые тут же браковали другие. Болтовни было много, толку мало. Старейшины пересчитывали грядущие проблемы и предрекали царю, что синопская экспедиция грозит казне непомерными тратами и политическими рисками.

Наконец с препирательствами было покончено, и совет вынес решение: выделить мне тысячу гоплитов. Изначально Перисад в пылу хмельной дружбы замахивался на большее:

— Сделаем по-царски! — кричал он. — Две тысячи копий, да сверху двести конных скифов, чтоб под их копытами дрожала земля!

Но как только архонты с казначеем прикинули расход зерна, пресной воды и количество потребных кораблей, энтузиазм владыки заметно угас.

— Обойдется и тысячей, — прошелестел начальник порта Филоксен. — А лошадей ты куда грузить прикажешь, басилевс? Гиппагогов у нас нет. На бирему скакуна не посадишь и грести не заставишь.

Советники нестройно захихикали. Я благоразумно промолчал, поскольку уже усвоил главное правило этой политической игры: изображай скромность. Довольствуйся малым сейчас, чтобы забрать все потом.

Следом встал вопрос о кораблях.

Наварх Гелон, матерый морской волк с грубым, будто высеченным из портового кнехта лицом, виновато развел руками:

— Военные биремы найдутся, государь, штук пять отмусолим на благое дело. А вот с транспортными судами беда. Казенных грузовых не держим, кругом сплошь купеческие посудины. Летом они в гавани не задерживаются, скинут товар и сразу в море. К осени, конечно, стянутся на зимовку, тогда хоть сотню найду, да что толку?

— Хочешь сказать, что ничего нельзя сделать? — с раздражением бросил Перисад, которого откровенно бесил саботаж собственных царедворцев.

— Отчего же... — почесал под бородой Гелон. – сделать всегда что-нибудь можно. В старом порту, хранится старье, на экстренный случай, но они, что называется, под списание: днище гнилое, паруса в заплатах… Но если чутка подлатать, то глядишь с божьей помощью, дотянут до Синопы.

— Им ведь все равно в один конец идти, — прагматично буркнул кто-то из стратегов.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Планов возвращаться у меня как раз нет.

Над столом повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь чьим-то деликатным покашливанием. Перисад смотрел на меня поверх кубка голубыми выцветшими от старости глазами.

— Добро, — наконец, выдохнул он. — Пусть будет тысяча пехоты, твоя триера, пять моих бирем охранения и десяток гаул... если Гелон их наскребет.

— Соберем из рухляди, которые поцелее, не изволь сомневаться царственный, — проворчал наварх. — Зашпаклюем, будут как новые.

Сразу после совета я спустился на пристань. Закатное солнце красило горизонт в багровые тона, а вода под сваями пирса переливалась тусклым свинцом. Вдали по морю лениво ползли тяжелые торговые суда.

— Не кручинься, царь, — раздался за спиной хриплый бас Гелона. — Сколотим мы тебе флот. Как-нибудь доплывешь, лишь бурю боги не послали. Надо будет перед выходом их хорошей жертвой задобрить.

Я, в общем-то, и не думал кручиниться. Моя звезда уже взошла, оставалось лишь за ней следовать.

* * *

На следующее утро мы с Дорилаем и начальником порта шли вдоль берега, где на стапелях покоились царские корабли: длинные стройные биремы с высокими носами и поблекшей от солнца бортовой росписью. Путь наш лежал на самый край гавани к ремонтной верфи. Воздух здесь насквозь пропитался запахом битума, которым на Боспоре испокон веков смолили суда. Этот тяжелый, маслянистый дух с едкой горчинкой намертво въедался в одежду и кожу.

Шагавший рядом Дорилай поморщился и прикрыл нос краем плаща.

— Воняет как в преддверии Аида, — буркнул он. — Местные, видно, пропитались этой гарью насквозь, а меня уже мутит.

В ответ я лишь усмехнулся. Для него это было просто зловоние, тогда как для меня аромат будущих побед.

А вот и наше старье. Десятки вышедших в тираж судов лежали на килевых опорах вдоль береговой линии. В обшарпанных бортах зияли прорехи, некоторые корпуса стояли без мачт.

— И это говно поплывет? — усомнился Дорилай.

— Еще как поплывет, клянусь Посейдоном, — обнадежил нас начальник порта Филоксен и указал в середину инвалидного строя, где царил особенный ажиотаж.

Старый корабль постройки еще отцовских времен, был облеплен людьми, как кусок сахара муравьями. Работа кипела по всем фронтам: часть мастеровых скребками на длинных ручках споро обдирала днище. На песок со скрежетом летели ошметки краски вперемешку с водорослями и налипшими ракушками, обнажая серую потрескавшуюся древесину. Обнаруженные прорехи плотники сразу заделывали свежими досками.

Соседняя артель орудовала деревянными молотками и тупыми стамесками. Из швов очищенной обшивки безжалостно выдирали истлевшую паклю, выскребали пазы до чистого дерева и плотно забивали новую конопать. Труд монотонный и адски утомительный, зато жизненно важный. Стоит схалтурить с одним швом, и в первый же день судно наберет воды словно решето.

Наконец, мы подошли к группе, занятой самым ответственным делом. Рабочие густо мазали уже подготовленное днище черной блестящей массой. Битум разогревали прямо здесь в больших стоящих на углях медных котлах. Тряпичные швабры окунали в кипящую смолу и с силой втирали в дерево, стараясь заполнить все щели в обшивке. Борта прямо на глазах обретали глянцево-черный цвет. От едкого дыма слезились глаза, а перемазанные с ног до головы рабы казались чертями из подземного царства Аида.

— Земляное масло, — с гордостью пояснил стоявший рядом седобородый боспорский кораблестроитель. — Лучшей защиты для днища не сыскать. Если на совесть просмолить, гниль дерево не берет и морской червь его не точит. Лет пять судно отходит без проблем.

На самом корабле другие работники крепили мачты и меняли такелаж. Стук молотков, напевы тянущих канаты рабов и крики чаек не стихали до позднего вечера. Когда солнце зашло рабочую осветили десятки костров. К полуночи корабль с новыми мачтами и такелажем, покрытый свежей блестящей смолой, уже не казался выброшенной на берег дохлой рыбиной. Теперь это был грозный хищник, ненадолго выбравшийся на сушу перед новой охотой. Внутри еще копошились люди, но очередная смена плотников уже направилась к следующему «лучшему из худших» корпусу.

— Завтра подкину еще рабочих. Будем сдавать по кораблю в сутки и за декаду управимся, — пообещал Филоксен.

Я кивнул, следовало поторапливаться. Середина сентября, скоро пора штормов, а эти трухлявые лоханки, да еще и груженые сверх всякой меры, если и выдержат высокую волну, то не все. Берег, вдоль которого придется плыть негостеприимен и мест, где можно укрыться от бури совсем немного.

* * *

Нефть. Боспорцы звали ее земляным маслом. Здесь она вытекала на поверхность сама без человеческих усилий. И в Крыму, и на Таманском полуострове хватало самоизливающихся источников. Черная жижа сочилась из скальных трещин и скапливалась в низинах маслянистыми лужами с радужными разводами.

Местные собирали ее веками. Способ добычи выглядел до смешного примитивным. В месте выхода нефти выкапывали неглубокую яму–копанку. Грунтовые воды просачивались внутрь, а более легкая нефть всплывала наверх черным слоем толщиной в два-три пальца, а то и в ладонь.

Дальше за дело брались сборщики: обычно это были непригодные для тяжелого труда старики и дети. Они аккуратно черпали жижу деревянными ковшами и сливали в амфоры. Иногда в лужу просто окунали овечьи шкуры или конские хвосты, а затем выжимали впитавшуюся нефть в подставленные сосуды.

Боспорцы пускали земляное масло на сотни бытовых нужд, воспринимая его как совершенно заурядный ресурс вроде гончарной глины. Полезно, но ничего выдающегося. Смазанная нефтью конская сбруя сохраняла эластичность: не дубела на морозе и не рассыхалась под солнцем. Ей же промазывали тележные оси от скрипа и меньшего износа. Обрабатывали кожаные доспехи, плащи, обувь — нефть отталкивала воду лучше любого жира, и вещи не промокали даже под проливным дождем.

Жгли в светильниках. Глиняные лампы, наполненные нефтью, давали коптящее и чадное, но очень яркое пламя. Оно не гасло на ветру и горело дольше оливкового масла. Из-за отвратительного запаха такие светильники использовали разве что в портовых мастерских или кузницах, где и без того постоянно воняло.

В голой продуваемой ветрами степи дрова считались роскошью. Поэтому дефицит топлива решали просто: мешали навоз скота с глиной и нефтью, получая отличные жаркие брикеты для печей.

Ну и куда же без медицины. Земляное масло слыло первейшим средством от кожных болезней, им щедро мазали язвы и лишаи. Захворавшим коровам вливали ложку прямо в пойло от поноса. Люди тоже иногда принимали эту дрянь внутрь от кашля и грудной хрипоты. Зная о токсичности углеводородов, пробовать местную микстуру я бы не стал, но аборигены свято верили в целебную силу земного дара.

Все это давно известно, обыденно и скучно, боспорцы привыкли к нефти в быту так же, как к соли или железу. Но я смотрел на котлы с кипящим битумом и видел совсем другое — Греческий огонь Византии, который через восемьсот лет прославит ромеев и заставит содрогаться их врагов. Секретная смесь, охраняемая не менее ревностно, чем мы с Фомой бережем рецепт пороха. Текучее пламя, способное гореть на воде и намертво прилипать к бортам, превращая живых людей в вопящие факелы.

Историки моего времени вечно спорили, что именно византийцы намешивали в свои котлы. Серу, известь, какую-нибудь древесную смолу... Но в итоге пришли к выводу, что это обычная нефть. Главный секрет, в процессе подготовки. У химиков-органиков есть характеристика горючей жидкости – температура вспышки. Если перед залпом, как следует разогреть нефть в закрытом сосуде, она становилась жидкой, как вода и вспыхивала от малейшей искры.

Всякую тлеющую дрянь в глиняных горшках кидали в неприятеля испокон веков, тут ничего нового. А вот додуматься выплевывать жидкое пламя из медных труб-сифонов смогли только ромеи. Я помнил, чем это закончилось для арабского флота под стенами Константинополя. Защитники просто залили море огнем. Смесь намертво прилипала к веслам, доскам палубы и коже. Вода горела вместе с пытающимися спастись матросами, и потушить это было физически невозможно. Позже ни болгары, ни русы так и не нашли управы на византийские огнеметы.

Империя спасалась этим фокусом не один десяток раз, выигрывая совершенно безнадежные битвы. И вся основа их грядущего непобедимого могущества сейчас тупо булькала в мелких грязных ямах у меня под ногами, пока сопливые местные пацаны лениво вычерпывали ее деревянными ковшами.

Только вот ждать восемь столетий совершенно необязательно.

На вопрос, сколько источников земляного масла разбросано по Боспору, царский управляющий Лисикл лишь пожал плечами. Их были сотни, точный учет никто никогда не вел.

— Позволишь забрать с собой несколько десятков амфор? Для особых опытов, — поинтересовался у него.

Лисикл снисходительно усмехнулся:

— Да бери хоть сотню. Этого добра тут пруд пруди, боспорцы сколько надо, столько и начерпают.

Жидкое пламя. Оружие далекого будущего, которое вполне по силам воссоздать в настоящем.

Пока ставка сделана на порох, он привычнее и эффективнее для моих целей. Но и сырая нефть отличное подспорье. Скифам предстоит оценить их совместное действие на собственной шкуре совсем скоро.

Глава 6

Большая карта Понта Эвксинского и окрестностей лежала на столе. Она была красиво нарисована на выделанной коже ягненка, с чернильными обводами берегов и красными точками городов, со множеством пометок и обозначений разных местностей. Я склонился над ней, водя пальцем по маршруту и прикидывая расстояния в днях пути. Карта стоила целое состояние. Тут всё стоило состояние. Стать царем, не в лужу пернуть.

Перисад наблюдал за моей лихорадочной деятельностью с оценивающим прищуром.

— Ты работаешь как купец, организующий экспедицию, а не как царь, завоевывающий трон, — сказал он мне как-то вечером, застав за расчетами необходимого количества зерна и пресной воды для флота.

— Троны завоевываются логистикой, басилевс, — ответил я, не отрываясь от пергамента. — Боги дают попутный ветер, но паруса и канаты должны запасать люди.

Дорилай, стоявший рядом, рассмеялся.

— Раньше ты говорил о славе и доблести, теперь переживаешь о качестве канатов и торгуешься за цену пайков для гребцов. Молния Митры выжгла из тебя поэта и оставила стратега.

Станешь тут стратегом. Организовать движуху такой массы народу по морю на кораблях. Казалось бы, от Пантикапея до Синопы четыреста километров или, как считали здесь, две тысячи стадиев — при попутном ветре всего два-три дня. Но по прямой тут никто не ходит, кроме самых отчаянных и быстроходных. Во-первых, навигационного оборудования нет никакого, даже компаса нет (это безобразие я скоро исправлю), так что только по солнцу и звездам. А если облачность и звезд не видно, то извините, плывёте вслепую. Можете промахнуться мимо цели на сотню стадиев и не заметить. А во-вторых, Чёрное море коварное. Не зря греки поначалу называли его негостеприимным морем. Глубина свыше двух километров, волна высокая и крутая, а главная опасность — внезапные шквалы: даже летом море могло за час сменить лицо: с голубого зеркала на кипящий котёл. К этому ещё смена ветров. Летом дуют юго-западные и северо-восточные ветра, и если уйдёшь с попутным, обратно не вернёшься. Судно может просто вынести к открытой воде, где ни острова, ни берега. И будешь болтаться, как дерьмо в проруби — куда плыть, неизвестно. При наших судах — низкий борт, слабый парус, короткие весла — цена ошибки гарантированная гибель.

Военные триеры и биремы могли рискнуть прямым переходом, если требовалась скорость. При срочных посольствах или вестях между Синопой и Боспором шли напрямик, по самому краткому маршруту, с гребцами и минимумом груза. Обычно летом, под ясным небом, в один переход. Около двух суток при хорошей погоде. Но с моим довеском из десяти лоханок, доверху набитых людьми, это чистое самоубийство. Гаулы c грузом тяжёлые, медленные, неповоротливые. Одна большая волна — и они черпают воду бортом. Две — и начинают крениться. Три — и идут ко дну. В шторм они беззащитны, как младенцы.

Поэтому только каботаж, только вдоль берега, сперва Колхиды, потом Понта.

Кормчий постоянно сверяется с ориентирами: мысы, горные вершины, характерные группы деревьев, цвет скал, речные устья. У опытного кормчего в памяти десятки таких примет. Это живая, наследуемая карта. При этом нам придётся заходить по дороге в греческие города-колонии, чтоб пополнить припасы. Сразу всё тащить с собой нереально. У нас в экспедиции две тысячи двести пятьдесят человек, плюс-минус двадцать. На десять суток, которые растянется дорога, потребуются десятки тонн зерна, десятки тонн вина — без которого здесь не пьют воду, — и самой воды буквально прорва. Поэтому мы с моим триерархом Селевком, которого я временно назначил навархом-адмиралом, составили такой маршрут.

— Пункт первый: Горгиппия, — сказал Селевк, постучав пальцем по карте, — боспорский город, с ним проблем не будет. Здесь флотилия пополняет запасы пресной воды. Пункт второй: Диоскуриада. Это уже Колхида. Город привык к торговле и немного запуган соседством с горцами. Опять пополняем воду, закупаем хлеб, солёную рыбу и местное вино. Более кислое и терпкое, чем эгейское, но для сохранности воды это даже лучше. Стоянка — сутки, не больше. Пункт третий: Фасис. Богатейший торговый узел. Здесь загружаемся под завязку в последний раз: зерно из колхидских долин, вино, овощи, мясо, сыр. Последняя возможность спокойно отдохнуть перед длительным переходом вдоль безлюдного побережья Лазики. Дать людям передышку, починить снасти, если надо. Дальше — ключевой участок пути, от Фасиса до Трапезунта. Самый опасный и протяжённый. Берег дикий, горный, с малым количеством удобных бухт и источников воды. Флот полагается исключительно на припасы, взятые в Фасисе. Возможная мелкая стоянка где-нибудь в устье реки Архабис — для экстренного пополнения воды, если запасы станут подходить к концу. Но только в крайнем случае. Место дикое, племена враждебные. Могут напасть из засады. Лучше идти без остановок, если погода терпит. А вот и финишная прямая, — сказал он, обводя южную часть карты. — Понтийское побережье. Наше. Трапезунт. Сильнейшая крепость и ключевой порт. Для флота это почти что возвращение домой. Здесь не просто пополняют припасы, а проводят инспекцию: чинят оснастку, получившую повреждения в переходе, дают команде полноценный отдых в цитадели. Местный гарнизон и власти подчиняются напрямую Синопе, а значит, теперь тебе, басилевс. Стоянка — сутки. И наконец: Амис, второй по значимости город царства. Последний передых перед финальным рывком. Здесь уже можно отправить в Синопу гонца на быстром курьерском судне с вестью о скором прибытии. Закупки минимальны — разве что свежей рыбы к царскому столу. Флот приводят в парадный вид: моют палубы, наводят порядок, развешивают щиты по бортам. От Амиса до Синопы — меньше суток хода на траверсе родных гор.

На все про всё, в лучшем случае потребуется суток пятнадцать. В худшем… неизвестно сколько.

* * *

Когда мы согласовали все расходы с царским эпимелетом Лисиклом, получилась такая сумма, которую я даже называть не буду, чтоб никого не напугать.

Ладно, уговорили, скажу. Цена моего трона — полталанта золота.

Половина того, что Александр Македонский отсыпал своему любимцу Гефестиону за одну удачную битву.

И эти слитки сейчас превратятся во фрахт судов, вонючую солонину, кислое вино и пот тысячи гребцов. Только начни считать и увидишь, что золото, хоть и твердое, но утекает, как вода. Одна надежда, что все вернётся сторицей — налогами, землями, победами над врагами.

Я выдохнул, отгоняя сомнения.

— Эти деньги, — сказал я Дорилаю и Селевку, — согласился мне занять на год мой добрый Перисад.

Дорилай присвистнул.

— Полталанта в долг? Судя по всему, басилевс Боспора, очень верит в тебя.

Я усмехнулся.

— Перисад знает: если возьму Синопу, он получит своё обратно с процентами. А если не возьму… Нет, такого варианта не существует!

Селевк кивнул.

— Это хорошая ставка. С человеком готовым рискнуть золотом ради твоей победы, стоит дружить.

Я не ответил. Смотрел на карту, на нарисованный маршрут, на шестнадцать точек, обозначающих мои корабли.

Всё готово. Осталось дождаться хорошей погоды, загрузить припасы и двинуться в путь.

* * *

Утро стояло серое и холодное. Туман укрыл гавань призрачной пеленой, сквозь которую едва угадывались мачты кораблей. Город ещё только просыпался, а гавань уже кипела ключом. По мосткам бегали грузчики, пахло вином из разбившихся амфор, битумом и мокрыми канатами.

Перисад не пришёл, только прислал жреца совершить жертвоприношение на удачу похода. Царь-батюшка вчера наклюкался на прощальном пиру и видимо был не в форме. Я тоже пил, но немного и поэтому, несмотря на почти бессонную ночь, чувствовал себя на удивление бодро. Стоял на пирсе и наблюдал, как грузится личный состав. Офицеры ругались, распределяя воинов в тесном корабельном пространстве. Амфоры с зерном и вином, бочки с водой и соленой рыбой, тюки с амуницией и прочее, прочее, погрузили загодя, чтоб не терять драгоценного светлого времени суток.

Дорилай подошёл, прижал ладонь к сердцу в знак приветствия:

— Ветер наш. Значит, боги за нас!

Ветер дул прохладный с севера, быстро разгоняя туманную дымку.

Я ступил на трап своей триеры «Лаодика», за мной Гай, Дорилай, Гордий. Солнце вставало над Боспором, отливая медью.

Первым отчалил мой корабль. За ним, с некоторым запозданием, двинулись пять царских бирем, а потом длинная вереница пузатых гаул, набитых воинами, амфорами, ящиками и бочками.

Имея шестнадцать кораблей в строю, флотилия медленно вышла из бухты. Гребцы взялись за весла и город быстро стал уменьшаться, превращаясь в пепельно-серую линию с башнями и храмами на холме.

* * *

Утром в Синопу ворвалась быстроходная либурна. Ее кибернет, не тратя времени на формальности в порту, доложил прямо на пирсе: флот нового царя Митридата на подходе.

Для Диофанта, хилиарха агемы (царской стражи), эта новость поставила точку в старой игре и заглавную букву начала новой.

Он немедленно отдал приказ готовить торжественную встречу. Синопа взорвалась лихорадочной деятельностью.

По приказу хилиарха и городского совета на улицы высыпали шумные толпы. Никто не смел появиться в бедном или поношенном платье — это было бы расценено как знак неуважения к новому владыке. Медленно, как речные потоки, по улицам двигались процессии юных дев в белоснежных хитонах, увенчанных розами. Сверкали парадной броней патрули из царской тысячи. Всю ночь рабы скребли и мыли каменные плиты, вынося мусор за городские стены.

Синопа - процветающая столица, а вовсе не город на пороге гражданской войны. Диофант, облаченный в сверкающий анатомический панцирь и шлем с высоким поперечным гребнем из конского волоса, являл собой воплощение власти. С его плеч ниспадал тяжелый пурпурный плащ. Он ходил по каменным плитам набережной с подчеркнутой легкостью, отдавал короткие, точные приказания, а его колючий, испытующий взор, казалось, проникал в самую душу окружающих.

Вокруг него суетились городские архонты, купцы, жрецы. Вся городская знать, еще вчера клявшаяся в верности царице Лаодике. Но демонстрируя уверенность, Диофант ощущал себя, мягко говоря, неуютно. Ситуация была двойственной.

Народное брожение, вызванное слухом о «меченом богами» царевиче — ерунда на постном масле. Главным фактором, изменившим весь расклад, стало прибытие критских наемников Дорилая Тактика. Две тысячи закаленных в боях головорезов, занявших все ключевые высоты вокруг города, против его тысячи гвардейцев, развращенных долгой службой в столице. Соотношение сил было совсем не в пользу Диофанта.

Народное брожение, вызванное слухом о «меченом богами» царевиче — ерунда на постном масле. Главным фактором, изменившим весь расклад, стало прибытие критских наемников Дорилая Тактика. Две тысячи закаленных в боях головорезов, занявших все ключевые высоты вокруг города, против его тысячи гвардейцев, развращенных долгой службой в столице. Соотношение сил было совсем не в пользу Диофанта.

Царица Лаодика, его госпожа, заперлась в акрополе. Все ее советники, проримская партия «ромеофилов», испарились, как утренний туман, — кто-то бежал на кораблях, кто-то затаился в своих имениях. Диофант остался в одиночестве. В таких условиях выбор был один: склонить голову и продемонстрировать лояльность. А там, будь что будет.

Накануне он встретился с Дорилаем Тактиком. Два старых волка, они не угрожали друг другу. Они заключили деловое соглашение: никакого кровопролития до прибытия царя. Город остается под контролем Диофанта, подступы к нему — под контролем наемников. Они оба понимали, что все решит слово нового государя. И сейчас, когда толпа на набережной раздалась, пропуская стройные ряды смуглолицых критян, занимавших место почетного эскорта, Диофант почувствовал холод. Эти чужаки уже вели себя в его городе как хозяева. Он, хилиарх Понта, вынужден был делить власть с командиром наемной ватаги.

Неприятно, но ничего не поделать — служить надо тому, у кого в руках реальная сила, а значит, право на трон. Теперь надо доказать свою полезность, выжить и сохранить достойное место в новой реальности.

— Жертвенное животное готово? — спросил Диофант, повернувшись к сухому старичку, стоявшему чуть поодаль в окружении храмовых служителей.

Это был Ксенофан, верховный жрец храма Зевса Стратия. Его лысая, сверкающая на солнце голова была увенчана простым золотым обручем, знаком его сана. Ксенофан был фигурой почти мифической, говорили, что он помнит еще царя Фарнака, деда Митридата Евпатора. Его странности и отрешенность от мирской суеты внушали народу суеверный трепет и воспринимались как признак постоянного общения с богами. Ксенофан был одним из самых влиятельных людей Понта. Именно он, словно паук в центре паутины, поддерживал хрупкое равновесие между алчной греческой верхушкой и вечно недовольным демосом. Замечательной особенностью его внешности могли считаться ясные, как у младенца, лучистые глаза, которые все видели и примечали, хотя большую часть времени были обращены в сумерки храма, где он вел беседы с изваянием всесильного бога. Его маленький, сморщенный рот, скрытый в седой бороде, умел произносить слова, к которым прислушивались даже цари. Сейчас жрец что-то невнятно шептал, водя перед собой узловатыми руками, похожими на птичьи лапы. Он не отвечал Диофанту. Он обращался к невидимым силам.

— Белый бык, без единого изъяна, уже ждет у алтаря, хилиарх, — ответил за него молодой жрец, стоявший рядом. — Его рога позолочены, как того требует ритуал встречи царя, рожденного под знаком Митры.

Ксенофан наконец опустил руки и медленно повернул голову к Диофанту. Его ясные глаза на мгновение сфокусировались на лице гвардейца.

— Животные готовы, — проскрипел он. — Но важнее то, примет ли бог эту жертву. Он послал нам царя, отмеченного своей молнией. Но он еще не показал нам, принесет ли этот царь Понту спасение или гибель. Сегодня мы увидим знамения.

Сказав это, он отвернулся, снова погружаясь в свои мысли. Диофант почувствовал укол раздражения - старик всегда говорил загадками, но его слова имели вес. Сегодняшняя церемония будет не просто встречей, оценивать нового царя будут не только люди, но и боги, волю которых толковал этот высохший, как мумия, жрец. И его вердикт мог оказаться важнее верности целой тысячи гвардейцев.

— Жертва — это хорошо, — озабоченно вздохнул Диофант, глядя на палящее полуденное солнце. — Но это долго. Целый ритуал. Царь еще не раз посетит храмы, еще успеет воскурить богам фимиам. А сейчас, на такой жаре... народ устанет, да и сам царь, надо думать, желает отдохнуть с дороги, а не вдыхать дым горящего жира.

Ксенофан медленно повернул к нему голову, и в его детских глазах блеснул холодный огонек.

— О, хилиарх, ты мыслишь, как командир агемы, для которого главное — дисциплина и порядок. Диофант заметил, что жрец назвал его по воинскому званию, а не по придворному титулу «архистратег», жирно намекая на разницу их сфер влияния.

- Но есть порядок более древний, - продолжал старик. - Как можно нарушить обычаи, данные нам предками? Царь впервые ступит на землю отцов как владыка. Он должен немедленно предстать перед богами-покровителями Синопы и заверить их в своем почтении. Без крови жертвы слова лишь пустой звук. Боги могут обидеться. А их гнев повлечет последствия, которые не исправить никакими мечами и копьями.

Диофант поморщился. Он прекрасно понимал, что речь идет не столько о гневе богов, сколько о гневе народа, если жрецы объявят, что новый царь пренебрег священными традициями.

— Хорошо, твоя взяла, — проворчал Диофант. — Но я прошу тебя, обойдись без трехчасовых гимнов и гаданий по полету каждой птицы. Проведи ритуал быстро и по существу. Царю нужны благословение и отдых, а не урок богословия.

Ксенофан едва заметно улыбнулся одними уголками сморщенного рта.

— Длительность ритуала будет зависеть от благосклонности богов. И от благочестия самого царя.

— Сузамитра! Клянусь Гераклом, куда разбежался хор эфебов? — раздраженно прорычал Диофант, обращаясь к своему помощнику, лощеному персу, отвечавшему за гражданскую часть церемонии. — Кто будет петь пеан? Не я же с верховным жрецом! Собери этих бездельников, или я заставлю их петь в эргастуле!

Его взгляд зацепился за почтенного архонта Клеарха, державшего в руках папирусный свиток, длина которого угрожала затмить саму «Илиаду». Он готовился произнести приветственную речь. Диофант мысленно застонал.

— О мудрейший Клеарх, — с наигранной дружелюбностью обратился он к архонту, положив руку ему на плечо. — Я вижу, твое красноречие сегодня готово посрамить самого Демосфена. Но не кажется ли тебе, что твой свиток имеет не менее пяти локтей длины? Сам видишь, какой зной. Царь — молодой человек, выросший в горах, а не в тени портиков. Он растает под этим солнцем, пока выслушает тебя, и, чего доброго, разгневается. Подумай сам: сперва жертва, потом гимны, и вдобавок — твоя великая речь!

Он заговорщицки подмигнул.

— У тебя еще будет случай блеснуть умом на пирах, в прохладе дворца. Сократи речь раза в три. Краткость — сестра не только таланта, но и царской милости.

И, не давая оратору опомниться, Диофант круто развернулся к вернувшемуся Сузамитре.

— А ты проследи, чтобы охлос — рабы, портовые грузчики и прочий сброд, не хлынул на набережную и не оскорбил своим видом взор владыки! — грозно произнес он, подняв палец. — Раздачу еды для черни приготовили?

— Все готово, хилиарх, — спокойно ответил Сузамитра, изящным жестом поправляя складку своего белоснежного гиматия. — Котлы с похлебкой и амфоры с дешевым вином уже расставлены на Агоре.

— Почему не начинаете?

— Если мы начнем кормить их сейчас, к прибытию царя они будут пьяны, неуправляемы и все равно кинутся сюда, — пояснил помощник с логикой, которой Диофанту сейчас так не хватало. — Раздача начнется по сигналу трубы, как только флагманский корабль войдет в гавань. Их животы будут заняты, и им будет не до встречи.

— Хм. Пожалуй, это разумно, — кивнул хилиарх. — Действуй так, чтобы потом у меня не болела голова.

Это была его идея — устроить для нищего люда бесплатный обед, приурочив его к прибытию Митридата. Диофант был солдатом и знал простую истину: хлеб и дешевое вино — лучшая узда для толпы и самый надежный способ обеспечить порядок и благопристойность в решающий момент.

Диофанту нравился этот перс. Сузамитра был не просто расторопен. Он обладал смекалкой придворной ищейки и внешним блеском, которому сам хилиарх, солдат до мозга костей, мог только позавидовать. Его история была уроком о падениях и взлетах.

Некогда Сузамитра служил при дворе. Начав простым стражем, он, благодаря своему виртуозному владению мечом, дослужился до завидной должности гопломаха — учителя фехтования для царевичей и сыновей понтийской знати. Там, среди позолоты и мрамора, он быстро усвоил главный урок: угождать сильным мира сего. Он вошел во вкус хиосских вин и тонких лидийских тканей. Его атлетическую фигуру и дерзкую улыбку не раз отмечали молодые жены престарелых царедворцев. Окрыленный успехом, он осмелел до безумия и стал появляться возле гинекея, священной женской половины дворца.

Разумеется, это не могло кончиться добром. Бдительные евнухи, эти безмолвные тени, выследили его. Сузамитру бросили в подземную темницу как преступника, посягнувшего на царское достояние. Ему грозила либо быстрая смерть на кресте, либо вечное рабство на рудниках. Но и здесь перс извернулся. На допросе он поклялся всеми богами, что на честь царских жен и наложниц не посягал, а лишь искал свидания с одной из рабынь-служанок, с которой и впрямь имел тайную связь. Его любовницу заковали в цепи, а самого искателя приключений жестоко избили палками и по личному приказу царицы Лаодики сослали на южный край державы, в штрафной отряд, воевавший с дикими горцами Каппадокии.

Там, где другие ломались, Сузамитра расцвел. Виртуозный мастер клинка, он был рожден для битвы. В жестоких стычках с горцами он проявил себя так, что его заметил сам Диофант, тогда еще командовавший пограничной стражей. Он вытащил перса из штрафников, сделал его декадархом, потом — гекатонтархом.

Ныне Сузамитра чувствовал себя неплохо, он был правой рукой могущественного хилиарха. Но он тосковал. Тосковал по блеску двора, по запаху дорогих благовоний, по шелесту женских пеплосов. И сегодня, стоя на раскаленных плитах набережной, он питал тайную надежду: попасться на глаза новому, молодому царю. Произвести впечатление. И вернуться туда, откуда его когда-то с позором изгнали.

Именно поэтому его взгляд был острее, чем у всех остальных. Сузамитра первым заметил на горизонте точку, потом еще одну. Точки росли, превращаясь в силуэты.

— Корабли, хилиарх, — тихо произнес он, указывая на море. — Идут под пурпурными парусами. Это он.

* * *

Синопа материализовалась из утреннего тумана, как остров из снов. Сначала проступили контуры мощных стен акрополя на вершине холма, затем — башни, и, наконец, густой лес мачт в гавани. На берегу клубились толпы, а над крышами уже реяли два вида знамен: мой родовой Пегас и символ Митры – золотая восьмилучевая звезда с серебряным полумесяцем в основании.

Красавица Синопа, лучший и богатейший город на южном берегу Понта Эвксинского. Я не был здесь семь лет.

Голубые воды бухты оттеняли рыжие черепичные крыши и белизну крепостных стен. Как копья, вздымались башни царского дворца. Сверкали колонны бесчисленных храмов. Зеленели сады и оливковые рощи. Темные линии виноградных лоз тянулись вдоль прибрежных холмов

Синопцы гордятся своим прошлым, когда их город, как корабль, управляемый опытным кормчим, оставался целым и невредимым, пройдя сквозь бури войн и кровавых нашествий. Они считают Гомера своим земляком, а о философе Диогене говорят так, словно он жил вчера. Даже показывают приезжим черепки той глиняной бочки – пифоса, – что служила убежищем для мудреца и около которой застал его великий Александр.

Мой дед Фарнак захватил город, а затем сделал его своей столицей. Греки сперва бухтели, но потом, когда город стал процветать, поняли прелесть централизованного управления перед гнилой демократией. Это когда ты радуешься жизни и многократно усилившимся потокам денег, а о твоей безопасности заботится кто-то другой.

Ликование на берегу донеслось до нас раньше, чем мы смогли различить отдельные фигуры. Сначала глухой рокот, потом он перерос в рев, в котором можно было разобрать мое имя. Из гавани навстречу нашему флоту вышла легкая либурна. С её носа махал мне рукой седой, крепкий воин. Дорилай Тактик.

Когда наши корабли сблизились, он с ловкостью, не вязавшейся с его годами, перепрыгнул на борт моей триеры. Он подошел, и я увидел на его обветренном лице усталость и облегчение. Дорилай не стал кланяться. Он просто положил свои тяжелые, мозолистые руки мне на плечи и крепко сжал.

— Живой, — выдохнул он. — Слава богам, ты здесь.

— Благодарю тебя, что исполнил свой долг перед отцом, — ответил я, обняв его в ответ. Подняв кубки с вином, мы помянули моего отца, Митридата Эвергета.

— Он гордился бы тобой, — сказал старый стратег, и в его глазах блеснули слезы. — Он всегда говорил, что ты — истинный Ахеменид, а не изнеженный грек.

Но сентиментальность наша быстро прошла. Мы воины, и у нас есть неотложные дела.

— Дорилай, — спросил я, когда наш корабль, миновав мол, входил в синопскую гавань. — Каково положение дел в царстве?

Вообще-то я был в курсе. Между Понтом и Боспором велась оживленная торговля, а купцы – информированный народ. Да и лазутчики Перисада в Синопе имелись. Но тут, как говорится, возможность узнать из первых рук.

Седобородый воин нахмурился, его лицо снова стало жестким.

— Плохо, басилевс. За семь лет твоего отсутствия многое изменилось к худшему. Корабль Понта дал течь, и команда готова взбунтоваться.

— Говори прямо. Без придворных иносказаний.

— Греческие города ропщут, — начал рассказывать он. — Торговля едва дышит. Римляне обложили наши товары такими пошлинами в своих портах, что купцы работают себе в убыток. В прошлом году Амис едва не отложился, твоя мать силой возвращала его к покорности, пролив кровь. Трапезунт тайно шлет послов к армянскому царю. А здесь, в Синопе, твоя матушка окружила себя римскими «друзьями и советниками», которые на деле — шпионы и стервятники.

— А горные племена? Халибы, моссинойки?

— Горцы пока с нами. Вековая дружба с твоей династией для них значит больше, чем все римские обещания. Но, сам знаешь, если покажешь слабость... — Дорилай выразительно пожал плечами и смысл был понятен без слов.

Глава 7

Я смотрел на встречающий город, на белые храмы и мощные стены. Дворец-цитадель на холме, темный, молчаливый - моя конечная цель.

Наша флотилия входила в бухту на веслах. Я стоял на носу флагманской триеры, впервые в жизни облаченный в полный царский доспех. Бронзовая кираса холодила грудь, а тяжелый пурпурный хламис бил по ногам на ветру. Рядом стоял старый Дорилай, чуть поодаль его племянник-тезка. За моей спиной, как тень, — Гордий.

— Смотри, — выдохнул Дорилай. — Весь город вышел встречать тебя!

Берег действительно был черным от людей. Гул толпы донесся до нас гораздо раньше, чем мы пристали к молу. Крики: «Басилевс! Митридат! Дар Митры!» — летели по ветру. Легенда о молнии сработала. Я мог гордиться успешно проведенной информационной кампанией.

Борт триеры, притянутый швартовыми канатами, мягко ткнулся в причал, на котором для амортизации висели кожаные мешки с песком. Делегация городских старейшин в белых гиматиях уже прибыла, держа над головой золотые венки. Дорилай Тактик, седой и крепкий, как старый дуб, сошел по трапу первым и обернувшись ко мне четко, по-военному, отдал рапорт.

— Басилевс, столица под твоим контролем. Царица блокирована в акрополе и сопротивления не оказывает. Город встречает тебя, как законного владыку.

Я шагнул на каменные плиты пирса и прищурился от нестерпимого блеска, которым сияли на солнце полированные панцири наемников. В ушах звенело от криков: «Басилевс! Митридат! Евпатор! Дионис». Ну что ж, можно зафиксировать: первая фаза операции — захват города — завершена. Вторая, легитимация власти — ключевая. Во избежание кривотолков процедура должна быть хирургически чистой.

Я поднял руку, и толпа постепенно затихла.

— Народ Синопы, я вернулся! И я принес вам не прощение, а процветание. Понт больше не будет кормушкой для римских публиканов!

Ответный рев толпы был оглушительным, в ненависти к римским ростовщикам здесь все были солидарны.

Тут же ко мне подскочил городской архонт, толстый, потный грек в белоснежном гиматии, и с низким поклоном начал разворачивать папирусный свиток. Приветственная речь. Судя по длине свитка, она грозила затянуться до заката. Я выслушал первые цветистые фразы, сравнивавшие мое возвращение с восходом Гелиоса, а затем прервал его нетерпеливым жестом.

— Благодарю, архонт. Слова — это ветер. Я жду от вас дел.

Я оставил его стоять с открытым ртом и двинулся дальше, к временному алтарю, воздвигнутому прямо на площади. Теперь следовала самая неприятная часть — жертвоприношение. Необходимо. Религия — это главный инструмент управления массовым сознанием, и я должен был им воспользоваться.

Возле горящего жертвенника меня ждал верховный жрец. Высохший старик в черном хитоне, чьи глаза, казалось, видели не меня, а что-то за моей спиной. Дорилай сказал, что его зовут Ксенофон. А еще, хитро щурясь, он сказал, что с ним всё согласовано. Но что именно согласованно, объяснить не успел.

Круглый очаг-жертвенник в диаметре был больше метра. Он сделан из тесаного камня и видимо был очень тяжелым. Но тем не менее, как-то его сюда приперли.

Огонь весело полыхал в его каменном чреве, облизывая языками пламени железную решетку.

Жрец беспрерывно бормотал молитву, перебирая в руках четки из кости. Рядом двое дюжих храмовых служителей держали за толстые веревки огромного белого быка с позолоченными рогами.

Предназначенное богу животное мычало в недоумении, не получив сегодня положенную порцию корма. Животное хотело есть, и всем своим видом выражало озабоченность.

Твою мать. Мне что, резать его? Я химик, а не мясник. Одно дело — вскрыть лягушку на лабораторном столе, и совсем другое — перерезать горло этому быку, которое доверчиво смотрит на меня своими огромными, влажными, как маслины, глазами.

Я чувствовал, что та часть меня, которая была тем античным Митридатом испытывает недоумение – ему резать было не привыкать, что животных, что людей. Может и я освоюсь, но пока что…

Служка, молодой жрец с хитрыми глазами, видимо, прочитал все на моем лице.

— Великий государь, — прошептал он, — вам нужно лишь провести ножом по шее, пустив первую кровь. Дальше — дело жрецов. Так велит обычай.

Он протянул мне ритуальный нож — кривой, с рукоятью из слоновой кости, с лезвием, острым как бритва. Я взял его. Холодная сталь легла в потную ладонь. Подошел к быку. Он не сопротивлялся, лишь тяжело дышал, выпуская из ноздрей облачка пара. Толпа замерла в ожидании.

Я сделал то, что должен был. Короткое, быстрое движение. На белоснежной шерсти проступила тонкая красная линия. Кровь. Бык дернулся, укоризненно замычал. Жрецы тут же накинулись на него, повалили на землю и перерезали горло. Кровь хлынула на камень площади и жрец подставил под алую струю бронзовую чашу с ручками. Подождал пока наполнится и почтительно передал Ксенофону. Тот разразился нечленораздельным воем, что означало молитву, а потом передал чашу мне, кивнув на алтарь, лей мол. Я пожал плечами и щедро плеснул из чаши в огонь. Сперва раздалось противное шипение, а потом, вместо того что бы погаснуть и из каменной чаши ударил высокий столб пламени. Ты ж, мать!.. Я спешно отошел подальше, чтоб не опалить ненароком волосы, но пламя уже сникло. Судя по всему, Митра милостиво принял подношение.

Верховный жрец воздел руки к небу и напевно заголосил:

— Возрадуйтесь люди и возликуйте! Бог Митра благословил законного царя и принял жертву из его рук. Славьте этот день! Славьте нашего государя Митридата Евпатора!

Население Синопы начало орать от восторга. Совершенно незнакомые люди обнимались, смеялись и рыдали, вытирая слезы подолами туник. Радость-то какая! Ведь теперь снова появился тот, кто отвечает за течение их жизни — законный царь-батюшка. Басилевс!

Я отвернулся, протягивая чашу служке. На моих руках не было ни капли крови. Символично. Я начал свое правление не как убийца, а как тот, кто лишь дает сигнал к действию. Работа сделана. Народ получил свое зрелище. Боги — свою жертву. А я — еще один кирпичик в фундамент своей власти.

Дорилай сообщил, что самого быка изжарят целиком для угощения гостей на праздничном пиру. Богу, мол, достаточно и крови. Рачительный подход, ничего не скажешь

Мы двинулись вверх по широкой улице к дворцу. По обеим сторонам живым коридором стояли критские наемники Дорилая, держа копья наперевес. Демонстрация полного контроля.

Мы поднимались по крутой улице к акрополю. Толпа ревела за спиной, каменные стены Синопы, раскалённые солнцем, нависали по бокам. Перед нами возвышался дворец. Знакомый образ из детства и такой чужой мне взрослому.

У ступеней нас встретил отряд в пурпурных плащах — царская агема, стража дворца. Впереди — высокий, смуглый мужчина в рельефном панцире, с гербовой булавой.

Я знал его ещё мальчишкой: хилиарх Диофант, командир агемы, в верности которого сомневались все, но никто не мог доказать обратного. Теперь он кланялся мне.

Щекотливый момент. Если он сейчас не признает мою власть — вся конструкция посыплется и дело закончится немалой кровью.

— Ты знаешь, кто я? — задал я риторический вопрос.

Он поднял глаза:

— Да, басилевс. Знамёна развёрнуты. Царская тысяча за тебя.

Я удовлетворенно кивнул – сечет, значит, фишку.

— Где царица?

— Она внутри. С немногими слугами. Ждёт тебя.

— Хорошо. Откройте ворота. Никто не тронет царицу-мать и моих сестёр. Стража остаётся на постах. Крови не будет.

На лице Диофанта отразилось немалое облегчение.

— Так тому и быть, государь.

Я обернулся к своим.

— Дорилай, Гай, Гордий — остаётесь здесь. Ждите. Я войду один. Это семейное дело. Его нужно решать без свидетелей.

Дорилай нахмурился:

— Опасно, владыка!

— Знаю, но иначе нельзя.

Дворцовые двери, массивные, обитые бронзой, распахнулись передо мной. Изнутри потянуло прохладой, благовониями и затхлостью – видать не часто проветривали. Я чувствовал, как пот течет по спине. Неприятное ощущение, скажу я вам, возвращаться к прошлому изгнавшему меня семь лет назад.

Сделал шаг через порог, погрузившись в полумрак коридора. Каменные плиты пола холодили ноги даже через сандалии. Я прошел анфиладой комнат, не встретив ни души. Двери в мегарон были приоткрыты. В глубине, на троне из черного дерева с инкрустацией из золота и слоновой кости, сидела моя мать Лаодика. Правящая царица, которую я пришел свергать. Она была одета в простой белый гиматий, волосы убраны под золотую сетку. Бледная, как приведение, а под глазами залегли темные тени. Но спину, при этом, держала идеально ровно. По обе стороны от трона сидели мои сестры. Младшая Лаодика, Статира, Роксана, Ниса. Я догадывался, что мать использует их как живой щит — при девочках, думалось ей, я вряд ли её зарежу.

— Радуйся Митридат, — произнесла Лаодика. Её голос был слаб, но в нем еще оставались повелительные интонации. — Ты, наконец, вернулся.

Я склонил голову в формальном поклоне.

— Радуйся и ты. Я пришел по твоему зову, мать-царица. Как позвала, так сразу и вернулся.

Разумеется, я лукавил, и она это прекрасно понимала. Смотрела на меня долго, не моргая. Оценивала.

— Да, я хотела, чтобы ты вернулся в родовое гнездо. Я звала тебя, но я не думала, что ты приведешь с собой целую армию, словно собрался устроить войну. С кем ты собирался воевать? С нами? – она развела руки, словно обнимая дочерей. – С женщинами? Клянусь Зевсом, это очень храбрый поступок!

«Вот ведь хитрая стерва, как всё перевернула», – подумал я, внутренне ухмыляясь, но внешне оставаясь с каменной рожей. Сестры молчали. Их лица — смесь страха и плохо скрываемого любопытства. Я видел, как младшая Лаодика теребит край пеплоса, а Ниса, самая юная сестричка, смотрит на меня с вызовом.

— Мать, — сказал я, и мой голос прозвучал в тишине зала громко и отчетливо, — не строй из себя белую и пушистую, я много в чем могу тебя упрекнуть, но не собираюсь этого делать. Пусть прошлое останется в прошлом. Я пришел забрать то, что принадлежит мне по праву рождения.

Она едва заметно усмехнулась одними уголками губ.

— Право рождения… тогда зачем головорезы Дорилая Тактика в городе, флот Перисада в гавани? Ты не уверен в этом своем праве? Вот, что я скажу тебе дорогой мой: они зовут тебя царем, но я все еще сижу на этом троне. У тебя есть право силы. Но если мы сейчас не выйдем к народу вместе, и я не объявлю тебя своим сыном, многие захотят этим воспользоваться. Тебя назовут самозванцем, найдут десяток доказательств, что настоящий Митридат Евпатор давно умер в скитаниях. И те, кто сейчас так восторженно приветствуют, отвернутся от тебя. Будет кровь. Подумай – хочешь ты этого?

«Да она не просто стерва, а настоящая стервозина! – думал я. – Хитрая зараза – истинная царица! Понятно, как смогла удерживаться на троне семь лет. Но ведь она права – только моя мать может поставить точку в легитимизации, подтвердив наше родство. Все остальные помнили Митридата ребенком и, если их прижать к стенке, начнут сомневаться, юлить – может он, а может не он… Только Дорилай прошел со мной весь путь. Но кто станет слушать Дорилая? Убьют и концы в воду».

Я медленно двинулся вперед, как полководец, занимающий позицию.

Лаодика расценила это по-своему.

— Если ты собрался меня убить, знай, что на этот случай существует письмо с моим завещанием трона Понтийского царства Сенату и народу Рима. Не сомневайся – его доставят по назначению.

Я рассмеялся.

— Ну что ты, мама. Я не собираюсь тебя убивать, хоть ты и редкостная сука. Наоборот, я хочу заключить тебя и своих сестер в сыновьи и братские объятья. Оставим семейные ссоры. Гражданская война — непозволительная роскошь, когда у ворот стоят римляне.

— Хорошо, – сказала царица, – поклянись, что не причинишь зла ни мне ни моим детям.

Я пожал плечами.

— Я ведь тоже твой сын. Что, кровью клясться?

— Достаточно и вина, – она поднялась с трона.

У дальней стены, тронного зала стоял небольшой мраморный жертвенник — дар Гекаты, покровительницы города. На нём уже тлели угли, рядом на столике стоял кубок с вином.

Я с уважением глянул на мать.

— А ты серьезно подготовилась.

Лаодика подняла на меня глаза, и я впервые увидел в ней не царицу, а измученную женщину, проигравшую свою партию.

— Я устала и больше не хочу править, но я должна быть уверена... Скажи мне, кто передо мной — мой сын или тот, кто пришел отомстить за отца?

Я подошел к жертвеннику, взял кубок и посмотрел ей прямо в глаза.

— Перед тобой — Митридат Евпатор, царь Понта, — произнес я твердо. — Мой отец мертв. Месть не вернет его. Но и те, кто отравил его, не будут править Понтом.

Я подошел к жертвеннику, взял кубок и посмотрел ей прямо в глаза.

— Перед тобой — Митридат Евпатор, царь Понта, — произнес я твердо. — Мой отец мертв. Месть не вернет его. Но и те, кто отравил его, не будут править Понтом. Клянусь Митрой, что ведёт мою душу сквозь века, клянусь Зевсом-Статором и Гекатой, хранительницей Синопы. Ни тебе, ни твоим детям не грозит смерть от моей руки или по моему приказу. Клянусь не причинять вам зла, а охранять от него. Свидетельствуйте боги: я не лгу!

Я плеснул вино на угли, оно зашипело и пыхнуло пламенем с голубым оттенком.

Мать долго всматривалась в мое лицо, словно пытаясь прочесть что-то за моими словами. Сестры облегченно выдохнули, кто-то едва слышно всхлипнул.

— Возьми, — сказала Лаодика, снимая с головы золотую диадему. — Если боги вернули тебя, значит, у них на тебя свои планы.

Я взял диадему, непроизвольно взвесил в ладони. Тонкая, но тяжелая, каким и должен быть символ царской власти.

— Ты сохранишь титул царицы-матери и свои привилегии. Я хочу лишь одного – пусть в нашем доме, наконец-то, настанет мир.

Лаодика кивнула.

— Пусть так и будет. Митра и Зевс свидетели твоего слова.

— Вы все, — я повернулся, к сестрам, таращащих на меня любопытные глазенки, – моя семья. И вы будете в безопасности. Пока вы верны этой семье.

В зале воцарилась патетическая тишина. Впрочем, её хватило лишь несколько секунд, а потом все сестры стали говорить со мной одновременно. У них накопилась ко мне уйма вопросов. Все перебивали друг друга. Девчонки подняли гвалт как на птичьем базаре, а мать их почему-то не осаживала. И тут я задал вопрос, которого, очевидно, никто не ждал.

— А где мой брат, Митридат Хрест?

Тень прошла по лицу Лаодики. Она отвела глаза.

— Я отправила его в Амасию, в наш старый загородный дворец, — сказала она негромко. — Он слаб, болен... Я боялась, что, вернувшись, ты первым делом убьешь его. Так поступали наши предки. Так поступают все цари, когда возвращаются за трон.

Я поднял взгляд и посмотрел поочередно на каждую из сестер, затем снова на мать.

— Это расточительный и глупый обычай. Это варварство, которое Рим с удовольствием приписывает нам, чтобы оправдать свои завоевания.

Она вскинула брови.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я сделал еще один шаг и встал с ней на один уровень, рядом с троном.

— Я не собираюсь убивать своего брата. Единый дом — это сила. Дом, пожирающий сам себя, — это приманка для волков. А волки уже у наших границ. Пусть он вернется. Он будет жить во дворце и получит почести, достойные царевича.

Сестры переглянулись; Лаодика Младшая прижала руку ко рту, подавляя возглас изумления. Мать смотрела на меня долго, с подозрением, но потом что-то в её взгляде изменилось — она будто прикидывала, куда я клоню.

— Ты... мыслишь иначе, чем все цари, которых я знала, — произнесла она медленно. Голос её стал тише. Не облегчение — оторопь перед логикой, которая была ей попросту незнакома. — Если ты говоришь правду... если он будет в безопасности...

— Я ведь дал клятву, мама. Он будет в большей безопасности рядом со мной, чем в изгнании, где его могут использовать наши враги, — отрезал я. — Милосердие тут ни при чём. Государственная необходимость.

Она опустила глаза. Плечи, до того напряжённые, как тетива лука, чуть опустились.

— Я пошлю за ним гонца, — сказала она наконец. — Пусть вернётся.

Я кивнул.

— Пошли. И ещё… пошли гонца за тем письмом с завещанием.

Она кивнула.

— Конечно, сын мой, — она взяла у меня кубок, судорожно глотнула, — клянусь, что ты мой старший сын Митридат, шестой этого имени. Свидетельствуй Зевс Олимпиец и Дионис Покровитель, я не лгу. Клянусь никогда не замышлять против тебя зла и жить по твоему повелению.

Она плеснула вино на угли. В этот миг я почувствовал, как спало напряжение в зале. Моя мать и сестры получили от меня гарантии жизни, я — бескровную передачу власти. Сделка состоялась. Я надел диадемуОна идеально легла на голову. Реальный, осязаемый символ власти.

В наступившей тишине я вдруг поймал взгляд, чуждый атмосфере семейной идиллии, воцарившейся в мегароне. Младшая Лаодика смотрела на меня совсем не так, как должна смотреть сестра на только что обретенного брата. Память этого тела услужливо подсказала: последний раз я видел ее, когда ей только исполнилось одиннадцать лет. Тощая, угловатая девчонка с острыми коленками. Теперь передо мной стояла восемнадцатилетняя девушка. И какая девушка. Высокая, безупречно сложенная, в синем пеплосе из тонкой шерсти, перетянутом в талии золотым пояском, который лишь подчеркивал ее стать. Кожа оливкового оттенка казалось, излучала внутреннее тепло. Но главным были глаза. Удлиненные к вискам, светло-карие, они напоминали глаза пантеры. В них не было ни девичьей робости, ни сестринской радости. Она изучала меня без всякого родственного пиетета — скорее приценивалась к новому вожаку, подмявшему под себя стаю.

Тут мой внутренний историк, должен прерваться и навести порядок в собственном семейном древе, чтобы не запутаться. Почему я мысленно называю ее «младшей»? Потому что мой царственный отец, в приступе то ли династической простоты, то ли чудовищного отсутствия фантазии, решил назвать двух старших сыновей Митридатами, а двух старших дочерей — Лаодиками.

Итак, в наличии имелась Лаодика Старшая, которая ныне была замужем за царем соседней Каппадокии Ариаратом VI и играла в свои собственные политические игры. И была Лаодика Младшая, стоявшая сейчас передо мной. Миловидная девица с недетским, цепким взглядом.

Я смотрел ей в глаза на несколько секунд дольше, чем требовали приличия. В них читались немалые амбиции. Чертовка прикидывала, как можно использовать нового царя, который по совместительству был ее братом. Еще одна неизвестная величина в запутанных понтийских раскладах. Причем, судя по всему, на редкость деятельная. Придется искать для нее особый, весьма деликатный подход.

Мой внутренний историк прекрасно помнил: женитьба Митридата на младшей Лаодике в прежней реальности оказалась фатальной дуростью. Той самой, что в итоге вылилась в заговор и отменную резню. «Уж на эти грабли я не наступлю», — мысленно постановил я с самоуверенностью человека, подсмотревшего ответы в конце задачника.

Правда, рассуждать о выдержке легко на трезвую голову. А вот попробуйте сохранить холодный рассудок во время собственной коронационной попойки.

После того как мы всем семейством показались толпе, и мать публично назвала меня басилевсом, во дворце закатили грандиозный пир. Шумный, душный, с реками выпивки. Мне отвели главное место на почетной клинии. Справа, наглядно демонстрируя династическую стабильность, устроилась царица-мать. Слева присоседилась Лаодика. И как-то само собой получилось, что после череды дежурных здравиц все мое внимание зациклилось на младшей сестренке. К тому же густое, отдающее медом вино уже изрядно шумело в ушах. Бренчание кифар, хохот пирующих и звон кубков постепенно слились в сплошной душный гул. Внимание фокусировалось только на соседке. От ее волос ощутимо тянуло терпкой миррой, девичье тепло приятно грело бок. Опрокинув очередную чашу, я вдруг поймал себя на том, что вообще не разбираю голосов остальных гостей — слух выхватывал только Лаодику.

Она подалась ко мне. Локон коснулся плеча, и сестра заговорила — тихо, но так, чтобы я не упустил ни единого слова:

— Братец, когда окончательно утвердишься на отцовском троне, прошу тебя... не ищи жену на стороне. Не тащи во дворец дикую варварку или заносчивую гречанку. Возьми в жены меня.

Весь винный хмель как ветром выдуло. Та самая историческая развилка, которую я планировал обойти по широкой дуге, радостно шагнула мне навстречу.

— Я ведь тоже царских кровей, — продолжила она на удивление деловым тоном, будто мы торговались за партию привозного сукна. — А то, что мы брат с сестрой... Весь Восток от Египта до Персии так живет, бережет чистоту династии. Тот же Фарнак, дед наш, совершенно спокойно женился на родной сестре Нисе. Наш отец поступил бы так же, если бы тетка не умерла так рано.

Что тут скажешь? Историк во мне вынужден был признать: ее аргументы безупречны для этой эпохи. Но ученый кричал: "Стоп системная ошибка!" Но он уснул первым.

Я был изрядно пьян. Это молодое тело, не привыкшее к таким дозам крепкого вина, уже плохо слушалось. Оттолкнуть эту невероятную, хищную красоту, которая так близко и так настойчиво предлагала себя, воли не хватило. К тому же никаких братских чувств я к ней не испытывал. Бесконечные здравицы. Лицо матери, на время потерявшей свою вечную змеиную бдительность. И Лаодика — вплотную ко мне, напористая, не по возрасту убедительная. Всплыл в памяти ее шепот, эти ее железобетонные для здешних мест доводы.

А дальше… дальше пленка обрывалась. Помню только, что глушил чашу за чашей. Местное пойло, коварно подслащенное медом, рубило с ног совершенно незаметно. Я попытался сесть на ложе, но мышцы тут же взвыли. Специфическая ломота в коленях, стертая внутренняя поверхность бедер — мой прежний семидесятилетний багаж позволял трактовать такие симптомы вполне однозначно. Эту ночь я провел с женщиной.

С трудом заставил свой затуманенный мозг работать. С кем? Я пытался вспомнить ее лицо, голос, имя. Но перед мысленным взором, как навязчивый образ, все время возникала лишь одна фигура — царевна Лаодика. Причем память услужливо подсовывала два варианта: вот она в синем пеплосе за столом, а вот — без него.

«Невозможно! — мой разум отчаянно цеплялся за последнюю рациональную версию. — Я помню, как за ней пришел евнух. Мы попрощались у дверей ее покоев. Упоительный, долгий поцелуй — да, это было. Но потом я дошел до своей спальни, рухнул на ложе и провалился в сон».

Я оглядел постель в поисках подтверждения своей теории. И нашел опровержение. Прямо под подушкой, на смятых простынях, лежал тонкий золотой браслет в виде змеи, кусающей свой хвост. Тот самый, что я вчера видел на ее запястье. А рядом — несколько янтарных бусин, вырванных из ожерелья. Того самого, что было у нее на шее.

Вместо сладкого сна — безоговорочная капитуляция. Хваленая мудрость человека из будущего, хитроумные схемы перекройки истории, холодный расчет... Какая же чушь. Пустить всё под откос за единственную пьяную ночь.

Я ее трахнул. И судя по боли в натруженных мышцах пресса и ниже, сделал это неоднократно. Черт, если б я хотя бы помнил, как это все произошло.

Остается понять мамочкино это было наущение или личная инициатива юной, но не в меру честолюбивой женской особи.

Блин, горелый!

Мысль ударила в голову почище вчерашнего вина, мгновенно протрезвляя.

«А если она забеременела?»

Я стал вспоминать историю. Но там была такая каша из дат, что хрен поймешь. Кто-то пишет, что первый сын (естественно названный Митридатом) от Лаодики появился примерно через год после знакомства, а кто-то наоборот, что они поженились с Митридатом только через два года после прихода к власти. Даже сколько детей она ему родила точно не известно, ибо детей этих, от разных матерей было у него как блох на барбоске. Точно все указывают первого, а насчет остальных авторы путаются в показаниях. Точно неизвестно даже когда умерла Лаодика, казненная по приказу тирана и деспота.

Но допустим, она залетела… Это не просто инцест, это наследник. Незапланированный мной нынешним, преждевременный, рожденный от политически опасной женщины. В моем плане, в моей красивой схеме по переустройству истории, эта переменная отсутствовала. Наследник от сестры. Что с этим делать? Мозги закипели, лихорадочно перебирая выходы из тупика.

План первый: сыграть в классического восточного деспота. Сослать с глаз долой в какой-нибудь дальний храм — к жрицам Кибелы или богини Ма в Коману. Нет человека — нет проблемы. Если родится младенец, тупо объявить его бастардом от заезжего конюха. Сурово и вполне в духе времени. И абсолютно невыполнимо. Я же только вчера клялся перед богами беречь семью. Да и без всяких клятв... Я пока не стал тем самым Митридатом. Душа Димы Черняева к таким художествам еще не готова. Если начну с подобного, быстро скачусь в маньяка из римских хроник. В топку.

План второй: включить дурака. Сделать вид, что ничего не было и верить, что пронесет. Но это полная клиника — Лаодика не та девочка, что позволит забыть о себе. Стоит ей заподозрить беременность, она сама вытащит этот козырь на свет. Вцепится в него мертвой хваткой. Прятать голову в песок — верный путь к катастрофе. Тоже не годится.

Я сидел на смятой постели, сжимая в руке ее браслет. Холодный металл. Холодный расчет. Я не мог ее уничтожить, не мог игнорировать и не хотел на ней жениться, но хотел ей обладать.

Значит, нужен Вариант В. Нестандартный. Такой, которого этот мир не ожидает. Я должен перехватить инициативу. Не ждать, пока она объявит о беременности. Я должен сам объявить о нашем будущем союзе. Но на моих условиях. Я сделаю ей предложение, от которого она не сможет отказаться, но которое свяжет ей руки. Отложенный брак — это стабилизирует династию, укрепит мой шаткий пока трон, сделает мать и сестер моими союзниками, а не заговорщиками. Это логично. Это соответствует традициям.

Я встал с постели и поморщился - головная боль никуда не делась.

Одевшись, спрятал браслет Лаодики в складку хитона и вышел в смежный зал. Там уже толклись мои сподвижники. Пока я бухал и отдыхал, они вместе с архонтом Клеархом расквартировывали боспорцев. Дорилай сидел у окна, прилично одетый, наверно и не спал вовсе. Гай, наоборот, дрых, уронив голову на стол. Гордий тихо говорил что-то слуге. Внешне все было как обычно, но я поймал взгляд Дорилая, и в нем было все. Он не осуждал. Он беспокоился — не за друга, а за царя, который в первую же ночь в столице совершил стратегическую ошибку.

— Ты бледен, — сказал он негромко. — Тяжелая ночь вступления на престол?

Троллит, собака?

— Позови царевну Лаодику, — с царским достоинством произнес я. — Передай, что я желаю видеть ее немедленно. До утреннего совета.

Дорилай чуть приподнял бровь, но молча кивнул и вышел. Он понял. Время личных бесед кончилось, началось время приказов.

Комната для малых аудиенций была еще прохладной после ночи. Слуги хотели развести курильницы, но я запретил — вездесущий запах мирры уже допек. Свежий морской бриз из открытого окна выдувал остатки въевшихся в стены благовоний. Я стоял, глядя на город. Солнце поднималось над Понтом Эвксинским, и его лучи вытесняли ночные тени с узких улиц, с крепостных стен и с уступов акрополя.

Дверь отворилась. Лаодика вошла. Легкий утренний хитон, волосы просто собраны на затылке. Ее лицо было абсолютно спокойным, только уголки губ едва заметно изгибались в торжествующей улыбке. Она совершила формальную проскинезу — легкий поклон, в котором было больше вызова, чем почтения. Черт, я почувствовал, что меня к ней тянет, как магнитом. Наверняка тот Митридат втюрился в неё, как ненормальный. Он любил её, не желая замечать интриг, а после её смерти, поклялся, что больше никогда не женится.

— Ты звал меня, брат-царь? — голос Лаодики был сладок, как мед.

— Садись, — я указал ей на низкий стул из кедра, а сам остался стоять, возвышаясь над ней. Первое правило власти: контролируй пространство.

Она грациозно опустилась, сложив руки на коленях.

— Я думала, ты придешь в мои покои сам. После такой ночи, — сказала она, нанося первый укол, – могло быть не менее романтичное утро.

Я вынул из складок хитона браслет и бросил его на столик рядом с ней. Золотая змейка звякнула о мрамор.

— Ты оставила это. Очень неосторожно, — я сделал многозначительную паузу, - или, наоборот, очень расчетливо.

Ее глаза чуть сузились.

— Ну, забыла, что в этом такого? Мы девушки такие растеряхи… подумаешь, браслет, я кажется, голову от тебя потеряла, братец!

— Ты хочешь быть царицей? — прямо спросил я, стараясь говорить ровным голосом, без эмоций.

— Я рождена царевной. Стать царицей — моя судьба.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давай говорить о политике, а не о судьбе. То, что случилось ночью — не должно было случиться. Это системный сбой.

— Какой сбой? – она захлопала очаровательными глазками и мне захотелось прямо сейчас уложить её на ближайшем диване. Но тем не менее я продолжил:

— Ошибка, которая может разрушить мой авторитет и твою репутацию. Но эту ошибку можно превратить в фундамент для нового порядка. Я предлагаю тебе соглашение.

Ее глаза загорелись — не страстью, а чистым, холодным интересом.

— Как ты красиво говоришь брат-царь… Я аж заслушалась. Продолжай!

Я сделал шаг ближе.

— Я публично объявлю тебя своей невестой. Ты получишь статус, положение, защиту. Ты станешь первой женщиной Понта. Но сам брак будет отложен. Он состоится тогда, когда я решу, что государство достаточно стабильно. Например, после первой выигранной войны.

Она прищурилась.

— Это… необычно.

— Зато прагматично, — отрезал я. — Ты получаешь титул и гарантии, а я получаю время и лояльность нашей семьи. Если родится ребенок — он будет законным наследником, но его рождение не станет инструментом шантажа в твоих руках, потому что наш союз не будет скреплен публичной клятвой. Твоя семья будет под моей защитой, пока ты будешь гарантом её верности.

Лаодика наклонилась вперед, подперев подбородок рукой. Взгляд девушки был острым, оценивающим.

— Ты другой, — сказала она тихо. — Мой отец кричал бы и угрожал, а ты раскладываешь все по полочкам. Это убедительно и так возбуждает.

— Я просто знаю цену хаоса, — ответил я, игнорируя недвусмысленный намек. — Я семь лет жил в нем и не позволю ему воцариться в моем дворце.

Она улыбнулась уголками губ.

— А если я откажусь и расскажу всем, что царь провел со мной ночь, а теперь хочет выставить меня в дурном свете?

Я посмотрел на нее холодно.

— Тогда ты станешь проблемой.

Несколько секунд мы молчали, глядя друг другу в глаза. Лаодика нервно передернула плечиками.

— У тебя такой взгляд, братец, будто ты меня сейчас зажаришь и съешь. А между тем, ты клялся не причинять нам зла! Что я тебе такого сделала? Уж и пошутить нельзя.

— Не беспокойся, есть тебя я не собираюсь. Но достаточно других способов обойти клятву. Вы тут много кому надоели.

Лаодика медленно кивнула.

— Я принимаю твои условия. Но знай, если ты обманешь меня, я сожгу этот дворец вместе с собой в придачу.

— Не обману, — сказал я. — Пока ты не обманешь меня. Тогда берегись.

Она поднялась.

— У тебя стальной ум, брат. Но в тебе нет огня. Это пугает сильнее, чем любой гнев. Но от этого, я только сильней тебя хочу.

Царевна развернулась и пошла к двери. Я проводил жадным взглядом миниатюрную фигурку. Уже на пороге она обернулась.

— И все же… ты мой басилевс. И не волнуйся насчет детей. Матушка научила меня предохраняться. Если ты не захочешь, их не будет.

Дверь закрылась. Но перед тем, как грациозная задница Лаодики последний раз мелькнула в проходе, я уже захотел её вернуть. И только чудовищным напряжением воли, пресек желание. Она же тогда совсем обнаглеет. Моё молодое тело горело в костре гормонов. Я остался у окна, чувствуя, как утренний свет холодит кожу. Может это не случайно, может есть какое-то предназначение, которого не избежать?

Ладно, пока что я перехватил инициативу. Но тем не менее, это был лишь первый ход в долгой и опасной игре.

Глава 8

Первый месяц моей власти прошел не в пирах и празднествах, а в тотальной ревизии. Я перетряхивал весь государственный аппарат, как старый ковер, выбивая из него пыль, воров и предателей.

На четвертый день я заперся с главным казначеем Сосиклетом в его же кабинете. Старик был из тех чиновников, которые пережили три царствования благодаря умению быть незаметным и незаменимым одновременно. Он разложил передо мной пергаменты с приходно-расходными записями за семь лет, ожидая, что молодой царь полистает их для приличия и отправится к более интересным занятиям.

Я не отправился. Я сел напротив и начал читать. Методично, строчка за строчкой, сверяя суммы. Привычка ученого — доверяй цифрам, они не лгут. Лгут только те, кто их записывает.

К вечеру Сосиклет нервничал. К полуночи потел. К рассвету, когда я обнаружил, что расходы на ремонт крепостных стен за один год превышают стоимость строительства новой крепости, он рухнул на колени.

— Не губи государь, я лишь исполнял приказы царицы-матери...

— Вставай, — сказал я устало. — Деньги вернешь в казну или присядешь на кол. Выбирай сам, что страшнее.

Он, естественно, выбрал разорение. К концу месяца казна пополнилась на полторы тысячи статеров, а по столице пошел слух, что новый царь умеет считать. Для чиновников это оказалось страшнее молнии богов.

Гермей, начальник тайной стражи, которого я оставил на посту за его циничную эффективность, каждое утро приносил списки «ромеофилов» — сторонников союза с Римом. Я вычеркивал половину имен. Не из милосердия — из расчета. Казнить всех подозреваемых в симпатиях к Риму означало казнить половину знати. А мне нужна была знать, пусть и напуганная. Напуганная — так даже лучше.

Тоже самое и с ворами – если за воровство рубить руку, половина Понта будет одноруких.

Дорилай Тактик докладывал о состоянии армии, и эти доклады были единственным, что не вызывало желания разбить голову о стену. Войско хотя бы было в относительном порядке. Маленькое, но в порядке. Флот — тоже. Остальное государство напоминало корабль, который держится на плаву только потому, что еще не знает, что должен утонуть.

Я менял архонтов в городах, смещал некомпетентных стратегов, ставил своих людей — верность которых была проверена годами изгнания. Это была не государственная деятельность, а работа кризисного менеджера на обанкротившемся предприятии.

Но главным источником потенциальной нестабильности, эпицентром будущих заговоров, оставалась моя семья.

Мать. Лаодика бывшая сирийская принцесса династии Селевкидов, вдова и цареубийца (что, впрочем, не доказано, не пытать же мне её), женщина, которая семь лет правила Понтом и довела государство до ручки. Она могла не смириться с ролью царицы в отставке. А мои младшие сестры — Статира, Роксана и Ниса были слишком ценным активом для династических интриг. Римляне могли начать плести заговор вокруг любой из них или всех вместе. Держать их в Синопе, в самом сердце власти, было все равно что хранить бочку с порохом рядом с очагом.

Поэтому я принял решение, которое при дворе назвали актом сыновней заботы, а я про себя — операцией по политической изоляции.

Мать и младшие сестры будут отправлены в Лаодикею. Этот маленький, утопающий в садах городок у озера был построен во время ее правления, как личная резиденция царицы: мраморные колоннады, фрески с изображением нимф и богов плодородия, термы с горячими источниками, где пар клубился, как дым от жертвенного алтаря. Идеальное место для почетной ссылки. Достаточно роскошное, чтобы это выглядело как забота о здоровье царицы-матери, ослабленном годами правления и семью родами. Достаточно удаленное от столицы, портов и торговых путей, чтобы любая интрига заглохла, не успев начаться.

Классическая золотая клетка: стража вокруг — под видом почетного эскорта, гонцы с письмами — под моим контролем. Всё для того, чтобы «царица-мать могла спокойно ткать и молиться Митре в тишине, вдали от суеты двора».

***

Мать приняла меня в своих покоях на исходе дня. Она сидела у окна, сквозь которое падал косой свет заката, и вышивала. Простое, домашнее занятие, которое должно было изображать покорность судьбе. Но пальцы ее двигались резко, словно она вонзала иглу не в ткань, а в чье-то горло.

— Ты решил, — сказала она без вопроса.

— Решил. Лаодикея.

Она не подняла глаз от вышивки.

— Лаодикея. Прекрасный выбор. Я сама велела разбить там сады. Персиковые и вишневые деревья, розы, фонтаны. Место для отдыха. Место, где можно забыть обо всем.

— Место, где тебя забудут, — поправил я. — Здесь, в Синопе, каждый твой вздох будет поводом для заговора. Там ты сможешь жить спокойно. В почете. Со всеми удобствами. Но без власти.

Она усмехнулась, наконец подняв на меня взгляд. Глаза ее были темные, умные, с тем холодным блеском, который я помнил с детства.

— Ты говоришь, как купец, торгующийся о цене ковра. «В почете. Со всеми удобствами». Скажи прямо, сын мой: ты меня боишься.

Я мог бы соврать. Мог бы разыграть оскорбленное достоинство, сыновнюю любовь, заботу о ее здоровье. Но она бы не поверила. А я устал от лжи.

— Скажем так, опасаюсь твоего деструктивного влияния, — сказал я. — Ты опасна. Ты умна, ты знаешь, как плести интриги, и вокруг тебя всегда будут собираться те, кто недоволен моей властью. И в конце концов, ты можешь не удержаться от соблазна. Тогда мне придется принимать тяжелые решения, а я хочу этого избежать. Девочек тоже могут использовать. Поэтому ты права: я говорю как купец. Потому что это сделка. Я даю тебе жизнь, покой и почет. Ты даешь мне — свое отсутствие. Когда моя власть укрепится, сестер я верну ко двору, а тебя нет.

Она отложила вышивку. Встала. Подошла ко мне и положила руки мне на плечи. Легко, почти нежно.

— Ты не такой, как твой отец, — сказала она тихо. — Он был хорош в бою и плох в политике, — она помолчала, потом добавила: — Я не буду плести заговоры, сын мой. Я устала. Я правила семь лет, и это были тяжелые годы. Рим хотел проглотить нас, соседи рвали на части, а ты скитался по горам, как дикий зверь. Теперь ты царь. Правь как знаешь. А я... я действительно устала.

Я не знал, верить ли ей. Она была слишком хорошей актрисой. Но в этот момент, в косом свете заката, она впервые выглядела не как царица, а как старая женщина. Уставшая. Побежденная.

— В Лаодикее ты сможешь отдохнуть, — сказал я. — По-настоящему.

Она кивнула.

— Когда?

— Думаю, дней десять тебе хватит, чтоб собраться. Я дам тебе эскорт из полусотни воинов и десять повозок с вашими вещами. Статира, Роксана и Ниса поедут с тобой.

— А Лаодика Младшая?

Я промолчал. Моя невеста, оставалась в Синопе. Она была частью другой сделки, другой игры.

Мать улыбнулась.

— Не понимаю. Ты оставляешь себе самую опасную из нас. Смелое решение. Или глупое. Время покажет.

Она отвернулась к окну.

— Это всё, что ты хотел сказать, царь-сын мой?

— Да.

— Тогда дозволь мне остаться одной, басилевс. Нам с девочками нужно начинать собирать вещи. У меня, кажется, осталось немного времени, чтобы попрощаться с прежней жизнью.

Я вышел, а она осталась стоять у окна, глядя на закат над морем. Маленькая, прямая, несгибаемая. И впервые за все эти годы я почувствовал к ней что-то похожее на жалость.

* * *

К исходу второго месяца первичная фаза захвата власти была завершена. Административный хаос, оставшийся после семи лет материнского правления, я взял под контроль быстро и без церемоний. Благо, Понт был абсолютной монархией, а не греческим полисом, где каждое решение требует бесконечных дебатов в экклесии. Моя воля была законом, и я этим законом пользовался не стесняясь.

Кадровые перестановки я провел жестко, руководствуясь единственным принципом: эффективность важнее знатности рода. Пусть хоть из низов, если дело знает.

Гермей, начальник тайной стражи, остался на своем месте. Этот циничный паук с лицом евнуха и глазами убийцы был слишком ценным инструментом, чтобы его выбрасывать. Он умел то, чего не умел никто: видеть сквозь стены и слышать сквозь двери. Я просто развернул его сеть сикофантов в другую сторону. Раньше он шпионил за мной — теперь шпионил для меня. Казнокрады, предатели, заговорщики — все они теперь попадали в его паутину, а оттуда прямиком ко мне на стол. Гермей понял новые правила мгновенно. Такие всегда понимают.

Диофанта, хилиарха старой гвардии, я повысил до стратега-автократора. Этот седой вояка с рубленым лицом и шрамом через всю щеку скоро принесет мне первую славу, разгромив таврических скифов и приведя под мою руку Херсонес и Боспорское царство. Он был хорош в двух вещах: командовать в бою и считать мешки с ячменем. Он умел снабжать армию, организовывать обозы, распределять провиант и оружие. Я доверил ему все вооруженные силы Понта за исключением боспорцев и наемников Дорилая Тактика. Диофант был из тех солдат, которые понимают: лучше быть вторым при умном царе, чем первым при дураке.

А вот освободившийся пост хилиарха агемы, командира царской тысячи, я отдал Дорилаю. Мой друг детства, прошедший со мной семь лет изгнания, стал начальником моей личной гвардии. Теперь моя жизнь была в руках человека, которому я доверял больше, чем самому себе. Дорилай умел драться, умел молчать и никогда не лез не в свое дело. Идеальный телохранитель. К сожалению, он предаст, но это будет потом, в старости. Видимо тот Митридат, под конец жизни, раздосадованный поражениями и крахом своих усилий, творил много несправедливости. Что-то вроде нашего Ивана Грозного. Недаром, от него отвернулись все, включая собственного сына. Постараюсь сделать всё, чтобы это «потом» не случилось.

Финансы я поручил новому архитрапезиту — Аркесилаю, бывшему трапезиту из Родоса. Этот сухонький грек с вечно прищуренными глазами умел считать деньги так, что даже боги позавидуют. Он пришел ко мне сам, принес отчеты о расхищении казны при моей матери и предложил восстановить порядок за три месяца. Я дал ему два. Он справился за полтора.

Архонтом Синопы я оставил Клеарха, старого советника матери. Пусть знают: я не резню устраиваю, а государство строю. Клеарх был труслив, но не глуп. Он понял, что теперь его жизнь зависит от того, насколько хорошо он будет управлять столицей. И он старался из кожи вон лезть.

В череде перестановок, оставался один человек, чье место не было определено. Мой друг и вечный соперник — Гай. Он был родственником боспорского владыки, моим товарищем по изгнанию, но он не был моим подчиненным, как Дорилай или Гордий. Когда мы странствовали, он был мне почти ровней. Теперь, конечно, это не так, но всё равно, дать ему обычную должность — значило бы унизить и его, и нашу дружбу.

Он ничего не просил, лишь с усмешкой наблюдал за моей лихорадочной деятельностью, проводя большую часть времени на конюшнях или тренируясь с гвардейцами. Но я знал, что ему нужно дело. Дело, достойное его амбиций и нашей истории.

Я вызвал его к себе, когда разбирал отчеты о состоянии кавалерии.

— Ты засиделся без дела, Гай, — сказал я без предисловий.

— Я жду, когда ты закончишь играть в свои карты и каталоги, и начнется настоящая работа, — ответил он, ухмыляясь.

— Настоящая работа уже началась, — сказал я. — И для тебя у меня особое поручение. Наша конница — сброд из скифских наемников и ополченцев из знатных родов. Мне нужен элитный ударный кулак. Гвардия, но на конях.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Я воссоздаю корпус гетайров — «Царских товарищей», как у Александра. Это будет элитная тысяча всадников, набранная из детей понтийских и боспорских аристократов. Лучшие кони, лучшее оружие, лучшее жалованье. Они будут моим личным резервом и тараном в будущих битвах. И командовать ими, в чине гиппарха, будешь ты.

Глаза Гая блеснули. Это было не просто назначение. Это была высочайшая честь. Командир гетайров — это должность для самого близкого друга царя, как некогда было у Александра Великого.

— Кроме того, — добавил я, — твой отряд станет живым символом союза Понта и Боспора. Ты поведешь в бой и моих, и своих соотечественников.

Его усмешка исчезла, уступив место серьезному, сосредоточенному выражению. Он все понял. Я не просто дал ему игрушку. Я вплел его в самую ткань моей новой державы, сделав его ответственным за две важнейшие вещи: мою личную безопасность в бою и прочность моего главного союза.

— Я думал, ты дашь мне командовать флотом, чтобы я мог попиратствовать в свое удовольствие, — сказал он, но уже без прежней беззаботности. — Но это... это даже лучше. Мои гетайры будут готовы, царь.

Среди моих верных спутников Гордий-каппадокиец стоял особняком. Он был тенью. Он не произносил громких речей и не искал славы в бою. Его оружием были тишина, слухи и кинжал в темном переулке. Семь лет в изгнании он был моими глазами и ушами, человеком, который замечал наемного убийцу в толпе и слышал шепот заговорщиков через три стены.

Сделать его простым командиром в агеме, царской гвардии, было бы все равно что заставить хирурга копать траншеи. Его таланты были тоньше и опаснее.

Я оставил Гермея во главе официальной тайной стражи — большой, неповоротливой машины, которая занималась сбором информации, перлюстрацией писем и надзором за знатью. Но мне нужен был собственный, личный инструмент. Скальпель, а не топор.

Я вызвал Гордия в свой кабинет поздно ночью, когда во дворце все стихло.

— Гермей служит Понту, — сказал я ему. — Его доклады полезны, но они полны придворных интриг и слухов. Он — паук, плетущий паутину. Я же хочу, чтобы у меня был скорпион, чье жало всегда наготове.

Гордий молчал, его аскетичное лицо было непроницаемо.

— Ты больше не просто мой телохранитель, — продолжил я. — Я создаю новую службу. Небольшой отряд, не больше тридцати человек, набранных лично тобой. Лучшие следопыты, лучшие лазутчики, самые незаметные и самые смертоносные люди, которых ты сможешь найти. Они не будут носить форму и состоять в списках армии. Для всех они будут простыми торговцами, слугами, ремесленниками.

Я сделал паузу.

— Твоя новая должность — Архиеревсис, «Верховный Изыскатель». Ты будешь подчиняться только мне. Твоя задача — не просто собирать сведения. Твоя задача — решать проблемы. Тихо, быстро и окончательно. Устранять тех, кого нельзя судить публично. Проникать туда, куда не могут войти мои послы. Вербовать тех, кого нельзя купить золотом. Ты будешь моей тайной рукой.

На его тонких губах впервые появилась тень улыбки.

— Я всегда был твоей рукой, басилевс, — тихо ответил он. — Просто теперь у нее будет официальное имя.

— И солидный бюджет, — добавил я. — Мне нужны результаты, Гордий. А не оправдания. Есть еще одно дело, которое я не могу поручить Гермею – родственное. Мать и сестры будут сосланы в Лаодикею. Это город, где её возможности интриговать будут ограничены, но тем не менее, и оттуда можно наладить связь с кем угодно. С Римом, например, или с местными бузотерами. Я не хочу причинять ей зла, но я не могу позволить ей плести интриги у меня за спиной…

Гордий молчал, ожидая приказа.

— Ты отправишь в Лаодикею своих людей. Когда кортеж царицы туда доберется, они должны стать ее слугами, стражей, любовниками ее служанок — кем угодно. Я хочу знать о каждом ее шаге, каждом слове, каждом вздохе. Установить тотальную слежку. Все ее письма, все гонцы, все голуби — все должно проходить через тебя. Найди ее каналы связи и возьми под контроль. Она уверена, что я молодой дурак, которого легко обвести вокруг пальца. Пусть так и думает.

— Будет сделано, басилевс.

— Особое внимание — ее союзникам в Синопе и по всему царству. Недовольных сейчас хватает – я многим дал по загребущим рукам и намерен продолжать. Всех, кто будет пытаться выйти с ней на связь, бери на заметку. Список — мне на стол. Никого не трогать. Пока. Мы вырежем эту заразу под корень, но одним точным ударом, когда придет время.

Гордий едва заметно кивнул.

— Есть еще кое-что, — продолжил я. — Моя невеста. Моя сестра, Лаодика. Она остается здесь. Она красива, амбициозна и считает, что брак со мной — прямой путь к высшей власти. Она видела, как правила наша мать. Для нее это единственная понятная модель поведения.

Я помолчал, давая Гордию осознать сказанное.

— За ней тоже присмотри. Очень деликатно. Я должен знать, с кем она встречается, о чем говорит. Справишься?

— Да, басилевс.

Он склонил голову и прижал руку к сердцу. Теперь у меня была не только официальная разведка, но и личная спецслужба. Система обретала законченность.

Глава 9

Десять дней спустя царский кортеж собрался на юг.

Двор дворца с самого рассвета кипел, как растревоженный улей. Стояла глубокая осень. Небо низкое, серое, затянутое тучами, обещающими дождь. Ветер с моря был холодным, влажным, пах солью и водорослями. На мне был толстый шерстяной плащ, но всё равно пробирало.

Рабы таскали тюки и сундуки — одежду, украшения, постельное белье, посуду, косметические снадобья, благовония, все то, без чего знатная женщина не мыслит существования даже в изгнании. Конюхи выводили мулов, проверяли упряжь, смазывали оси повозок салом. Пахло конским навозом, кожей, пылью, оливковым маслом от факелов, которые еще не погасили после ночи. Надсмотрщики орали, подгоняя нерасторопных.

Для знатных женщин царских кровей путешествие из Синопы в Амасию — целое предприятие. Путь длиной две тысячи стадий, около трехсот пятидесяти километров по горным дорогам. К счастью, большая часть пути — царская дорога, построенная еще при Ахеменидах. Она проходила через эти места, вела из Сард в Сузы, и один из ее ключевых участков шел как раз через Анатолию. Настоящий античный хайвей – хорошо утрамбованная, мощеная щебнем и местами каменными плитами колея шириной, позволяющей разъехаться двум повозкам.

Мать и сестры поедут на гармамоксах — этаких каретах античности. Деревянный кузов на колесах, запряженный мулами, с примитивными рессорами, плетеными из воловьих сухожилий для смягчения тряски. Сверху — водонепроницаемый тент из кожи с пурпурными занавесями, которые можно отодвинуть. Внутри все устлано коврами, подушками, тюфяками, набитыми шерстью. Личный микромир знатной дамы в пути. Пять-шесть дней в этом медленном, но относительно комфортном дворце на колесах. От Амасии до Лаодикеи уже рукой подать — доедут в паланкинах.

Два гармамокса стояли у ворот, готовые к отправке. Пурпурные занавеси были отодвинуты, внутри виднелись подушки, сложенные горкой. Мулы нервно перебирали копытами, чувствуя долгую дорогу. Вокруг суетились служанки с последними узелками и коробочками.

Пятьдесят всадников уже выстроились вдоль дороги, образуя почетный эскорт. Десять повозок с поклажей громоздились позади карет. Все готово. Оставалось только проводить царственных изгнанниц.

Народ уже начал стекаться к воротам дворца. Слухи о великодушии царя, отправляющего мать на покой с почестями, разошлись по городу быстрее, чем дым от жертвенных костров. Люди толпились, переговаривались, кричали славословия. Никто не называл это ссылкой. Это была забота любящего сына о престарелой матери, желающей провести остаток дней в тишине и покое горячих источников Лаодикеи.

Прекрасная ложь. И все в нее верили, потому что хотели верить.

Сестры вышли из дворца первыми. Все трое кутались в меховые накидки. Статира, старшая — шестнадцати лет, в голубом хитоне под мехом северной куницы, закрывавшем половину лица, но не скрывавшем красных от слез глаз. Роксана, четырнадцати, — более сдержанная, в темно-красном, накидка из пятнистой рыси, губы поджаты, взгляд опущен. Ниса, младшая, двенадцати лет, в белом хитоне с золотой каймой под лисьей накидкой, сама как лисенок, держалась за руку служанки и оглядывалась по сторонам испуганно, словно ожидая, что сейчас на них набросятся с мечами.

Ниса была младше меня на девять лет — точнее, младше того Митридата, чьим телом я теперь владел. Для нее я был почти отцом. Защитником. Героем, вернувшимся из изгнания и отнявшим власть у злой матери. Теперь этот герой отправлял ее неизвестно куда, неизвестно зачем.

Статира первой подошла ко мне. Рыдала в голос, обнимая так, словно я отправлял ее на казнь, а не в поместье с садами и мраморными банями.

— Братец, за что? — всхлипывала она в мое плечо. — Мы ничего не сделали! Мы любим тебя! Зачем ты нас прогоняешь?

Я гладил ее по спине, чувствуя, как дрожит ее тело под пушистым мехом. То ли от холода, то ли от горя.

— Никто тебя не прогоняет, Статира. Мать хочет отдохнуть. А вам нужно быть рядом с ней. Это временно.

Роксана подошла следом. Не плакала, но губы дрожали. Обняла меня коротко, сухо, шепнула в ухо:

— Я понимаю. Ты прав. Береги себя, брат.

Умная девочка. Четырнадцать лет, а уже понимает больше, чем взрослая Статира. Понимает, что политика — это жертвы. И что иногда жертвами становятся даже царские дочери.

Я поцеловал ее в лоб.

— И ты берегись. Слушайся мать. Читай. Я пришлю вам свитки из библиотеки.

Она кивнула и отошла к карете, держа спину прямо. Гордая. Сдержанная. С тонкими чертами лица и серьезными темными глазами.

Лисичка Ниса подошла последней. Маленькая, худенькая, с огромными темными глазами. Прижалась ко мне, обхватила за талию тонкими руками и шепнула, так что никто, кроме меня, не услышал:

— Верни нас, брат, когда будет можно.

Я погладил ее по волосам. Они были мягкие, темные, пахли миррой и розовым маслом.

— Обязательно, — сказал я.

Ложь. Или правда? Я сам не знал.

Потому что исторические хроники хранили молчание о судьбе трех младших дочерей Лаодики. Античные историки не интересовались женщинами, если те не правили, не отравляли и не предавали громко и эффектно. Три девочки просто исчезли со страниц Аппиана, Плутарха и прочих, растворились в истории, как капли дождя в море. Выжили ли они? Вышли ли замуж? Умерли от болезни в той самой Лаодикее, так и не дождавшись возвращения в столицу?

Я не знал.

Тот Митридат, настоящий, мог убить их. Мог забыть. Мог оставить старыми девами, заточив до конца дней.

Но я не собирался повторять его ошибки.

— Будь умницей, — сказал я Нисе. — Слушайся мать. Учись музыке, читай. И не волнуйся. Я устрою твою судьбу. Обещаю.

Она кивнула, утирая слезы тыльной стороной ладони, и я помог ей взойти в карету, где уже сидела Статира, всхлипывающая в платок.

Роксана взошла сама, без помощи. Обернулась на пороге, посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде было понимание того, что скорей всего она не вернется сюда. Или вернется совсем другим человеком. Я кивнул ей. Она кивнула в ответ и скрылась за пурпурными занавесями.

Я оглянулся через плечо, ища взглядом еще одну фигуру, которая по всем правилам приличия должна была быть здесь. Лаодики Младшей не было. Моя невеста, которую я оставил при дворе, демонстративно не явилась проводить мать и сестер. Обида? Высокомерие? Или просто нежелание вставать на рассвете в холод и притворяться, что ей жаль расставаться с теми, кто ей безразличен?

Не знаю. Но отсутствие было красноречивым. Лаодика делала то, что умела лучше всего — показывала свою отдельность от семьи, свою близость ко мне. Она осталась. Они уехали. Она — победительница. Они — проигравшие.

А может, я наговариваю? Может сестры попрощались заранее, а не вышла она чтоб не рвать сердце расставанием и предстоящей разлукой?

Последней, как и положено, появилась мать.

Лаодика, вдовствующая царица, женщина, которая семь лет правила Понтом, грабя его и заигрывая с Римом. Она шла медленно, величественно, словно это не ее везли в ссылку, а она сама изволила соблаговолить посетить провинцию. На ней поверх пурпурного хитона, был накинут немыслимо дорогой, длинный химатион из соболя, схваченный на груди золотой фибулой. Соболей нам везли из земель за Танаисом, через боспорских купцов. Черный мех переливался в сером свете утра. Волосы покрывал вышитый золотом платок с собольей же оторочкой, оставляя отрытым лишь лицо – бледное, как мрамор, без единой эмоции. Глаза — серые, холодные, как зимнее море.

Мы встретились взглядами. Я на верхней ступени крыльца, она у подножия. Между нами — три метра расстояния и пропасть непонимания.

Я спустился и протянул ей ритуальную чашу с вином — традиционное благословение в дорогу. Она взяла чашу, пригубила, вернула мне. Все правильно, все по обычаю. Никто из толпы, наблюдавшей за нами, не мог бы упрекнуть меня в неуважении к матери.

Мы кивнули друг другу. Она — как царица, принимающая почести. Я — как царь, их воздающий. В этом кивке было все: прощение, которого не было, примирение, которое не наступит, и хрупкий мир, который держался только на обоюдной усталости от вражды.

Она развернулась и пошла к карете. Ветер трепал полы химатеона, но осанка оставалась прямой. Горделивой. Непреклонной. Служанки помогли ей взойти, занавеси закрылись за ней, я поднял руку – сигнал трогаться.

Начальник эскорта крикнул команду. Воины выровнялись. Мулы дернули постромки. Колеса скрипнули, и процессия тронулась.

Народ загудел, заревел славословиями. Кричали о великой любви басилевса к матери, о его заботе, о почестях, которые он ей воздает. Женщины махали платками. Мужчины поднимали руки в приветствии. Дети бежали рядом с повозками, визжа и смеясь.

Никто не назвал это ссылкой. Никто не увидел в этом изгнания. Это был триумф пропаганды — я отправлял в почетное заточение женщину, которая пыталась меня убить, и все вокруг восхваляли меня за сыновнюю любовь.

Я стоял на ступенях, глядя, как процессия удаляется. Два расписных гармамокса с пурпурными занавесями, десять повозок с поклажей, пятьдесят конных воинов в плащах от дождя. Пыль поднималась столбом над дорогой, смешиваясь с серым туманом. Удаляясь, процессия уменьшалась, превращалась в темную полоску на горизонте, потом исчезла за поворотом дороги.

Народ начал расходиться. Проводы закончились. Жизнь продолжалась. Ветер усилился, потянул моросящим дождем. Холодно. Мерзко. Осень в Анатолии умела быть неприятной.

Дорилай встал рядом.

— Правильное решение, царь мой.

— Знаю, — ответил я. Потом посмотрел на Дорилая и вдруг в моей голове выкристаллизовалась мысль, такая простая, такая очевидная, что было непонятно, как она раньше не пришла мне в голову.

Царские дочери — это не обуза и не угроза. Это валюта. Политическая валюта, которой можно расплачиваться за верность, за преданность соратников. Своих дочерей у меня пока нет, зато есть сестры.

Александр Великий женил своих полководцев на персидских принцессах, связывая их с собой узами крови и выгоды. Римские императоры раздавали дочерей и сестер консулам и легатам, чтобы привязать их к трону. Это была древняя как мир практика, работающая безотказно. Потому что мужчина, женатый на сестре царя, — это уже не просто слуга. Это родственник. Член семьи. Тот, кому выгодно, чтобы трон оставался именно в этих руках, а не в других.

Я смотрел на пустую дорогу, по которой только что уехали мои девочки, и в голове складывался план.

Статира. Эмоциональна, драматична, но не глупа. Ее можно вернуть через полгода весной и отдать в жены Дорилаю. Женить его на Статире — значит связать со мной узами, которые не порвать. Дорилай — из старой понтийской знати, но не царских кровей. Для него брак с царевной — это взлет. Это честь, от которой не отказываются. Даже если невеста плаксива и склонна к драмам. Даже если это приказ, замаскированный под милость.

Роксана. Умная, сдержанная, гордая. Ее можно вернуть через год, когда расцветет окончательно и отдать замуж за Гая. Он знатен, богат, амбициозен. Брак с сестрой царя Понта поднимет его статус до небес. И привяжет его ко мне крепче любой клятвы.

А Ниса... Тут я невольно усмехнулся, стоя под дождем. Нисе всего двенадцать. Рано еще. Но года через три вернется Диофант из крымской экспедиции. Старый вояка, стратег-автократор, покоритель скифов и освободитель Херсонеса. Герой. Ему будет под шестьдесят, ей — почти шестнадцать. Идеальное сочетание по меркам этого времени. Отдать молодую царевну седому победителю — это не оскорбление, это высшая награда. Почетнее триумфа, ценнее любого поместья. И пусть он попробует отказаться. Пусть только попробует.

Стало легче. Циничная мысль, да. Но в этом мире цинизм был формой выживания.

— Ты когда-нибудь думал о женитьбе? — спросил я вроде бы невзначай, не глядя на Дорилая.

Он удивленно повернулся ко мне.

— О женитьбе? Я? — он хмыкнул. — Думал. Но, как тебе известно царь, было как-то не до того. Да и невест, подходящих в тех местах не водилось. Всё больше лисы, рыси да медведицы.

— А если подходящая найдется? — продолжал я тем же тоном, словно обсуждали погоду.

Он пожал плечами.

— Почему бы и нет. Дом пустой. Постель холодная. По шлюхам бегать — недостойно командира гвардии. — Он усмехнулся. — Ты о ком-то конкретном говоришь, царь?

Я наконец повернулся к нему, посмотрел в глаза.

— Может быть. Может быть… но не сейчас. Дам тебе знать, когда время придет.

Он нахмурился, явно пытаясь понять, о чем я. Но промолчал. Знал, что если царь хочет — скажет. Если не хочет — приставать не рекомендуется.

— Теперь можно заняться делом, — сказал он, меняя тему.

— Знаю, — повторил я и развернулся к дворцу.

Да. Теперь — дело. Мать убрана с глаз долой. Двор зачищен. Финансы налаживаются. Разведка работает. Армия готовится.

Можно строить. Можно ковать. Да и война на пороге. А мы не готовы к войне. Дел невпроворот.

* * *

А вот с моим младшим братом, Митридатом Хрестом, я поступил иначе.

Отправить его к матери в Лаодикею было бы все равно что своими руками соединить фитиль с порохом. Она бы немедленно начала лепить из него знамя для всех недовольных. Законный наследник, обиженный старшим братом, изгнанный, страдающий. Идеальная фигура для заговора.

Когда брата привезли из Амасии под конвоем, я принял его в малом зале, где обычно разбирал судебные дела. Сделал это намеренно — не в мегароне с ее пышностью и угрозой, и не в кабинете, слишком интимно. Нужна была нейтральная территория.

Передо мной предстал бледный, тщедушный юноша семнадцати лет с тонкими запястьями и огромными темными глазами. Он был похож на отца — та же узкая кость, те же черты лица, — но словно нарисованный разбавленными красками. Бледная копия. Он держался прямо, из последних сил, но руки его дрожали.

Он не был воином. Это было видно сразу — по осанке, по движениям, по тому, как неловко висел на нем церемониальный меч. Он не был интриганом — слишком открытое лицо, слишком честные глаза. Он был книжником, которого судьба случайно забросила в змеиное гнездо большой политики.

Но в его глазах, помимо страха, я увидел что-то еще. Живой, ясный ум. Он смотрел на меня и думал. Не молился, не впадал в панику, не пытался заискивать. Думал. Просчитывал варианты своей судьбы: темница, яд, изгнание, смерть?

— Брат, — сказал я, и он вздрогнул от этого слова. — Твоя прежняя жизнь кончилась. Мать правила твоим именем семь лет, пока я скитался по горам. Теперь правлю я, и ты должен найти свое место в новом порядке.

Он сглотнул. Ждал приговора.

— Ты не годишься для войны, — продолжил я, и по его лицу скользнула тень облегчения: значит, не казнь. — И, слава богам, не имеешь склонности к интригам. Это делает тебя редкостью при нашем дворе. Но Понту нужны не только солдаты. Понту нужен порядок.

Я встал, подошел к окну. За спиной слышал его прерывистое дыхание.

— Государство, которое досталось мне от матери, разваливается. Казна разворована. Архивы в хаосе. Половина указов существует в трех копиях с разными текстами. Писцы воруют, врут и подделывают документы. Я могу казнить их всех, но это не решит проблему. Мне нужен человек, который наведет порядок. Умный, дотошный, не алчный. И тот, кому я могу доверять не потому, что он предан, а потому, что ему некуда идти.

Я обернулся. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Я назначаю тебя архиграмматевсом царства.

Тишина. Он даже не дышал.

— Хранителем государственных архивов, — пояснил я. — Главой всех царских писцов. Ты будешь следить за тем, чтобы каждый указ записывался правильно, каждый договор хранился там, где положено, каждая жалоба доходила до меня, а не оседала в столах чиновников. Ты будешь командовать не войсками, а порядком.

На его лице страх медленно, мучительно медленно сменялся изумлением.

— Это один из высших постов при дворе, — продолжал я. — Ты будешь присутствовать на советах. Твое имя будет стоять на царских документах рядом с моим. Ты будешь иметь право печатать документы моей печатью, когда я в походе. Без твоей подписи ни один указ не вступит в силу. В награду за труды, ты получишь дом в Синопе, доход в пять тысяч драхм в год и двадцать слуг. Кроме того, жалую тебе хору в окрестностях столицы, где ты сможешь на лоне природы отдыхать от трудов. Достаточно, чтобы жить с достоинством, но недостаточно, чтобы нанять армию.

Я поставил на стол ящик из кедра с царской печатью и восковыми табличками.

— Это твой меч теперь. Будь уверен, он острее любого клинка!

Хрест стоял с приоткрытым ртом, физиономия его – олицетворение изумления и сомнения.

— Но… я не знаю, как управлять людьми, брат. Я умею только читать и сравнивать тексты.

— Именно поэтому ты и нужен, — ответил я. — Но есть условия. Ты будешь докладывать только мне. Ты будешь указывать на дыры в корабле, который тонет, но затыкать их буду я. Никакой самодеятельности. Никаких решений без моего ведома. И главное: никаких контактов с матерью. Ни писем, ни визитов, ни передач через третьих лиц. Нарушишь — окажешься в той же Амасии, только без дворца.

Он стоял, ошеломленный. Я видел, как работает его ум, перебирая то, что я сказал. Он не ожидал от меня ничего хорошего, а получил министерский пост и шанс на достойную жизнь.

— Я... — голос его сорвался. Он откашлялся. — Я буду служить тебе верой и правдой, брат-царь.

Он склонился в поклоне, глубоком, почти до земли. Когда выпрямился, в глазах его стояли слезы.

— Я думал, ты убьешь меня, — сказал он тихо. — Мать говорила... она говорила, что ты убьешь всех нас. Что ты не простишь.

— Мать многое говорила, — ответил я. — Но я не она. Времена меняются, брат. Старые правила больше не работают.

Я подошел к нему, положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не отпрянул.

— Я даю тебе шанс. Один. Используй его правильно, и однажды летописцы напишут, что Митридат Хрест был мудрым советником великого царя своего брата. Используешь неправильно — и они вообще не вспомнят твоего имени.

Он кивнул, не в силах говорить.

— Можешь идти. Завтра утром представишься главному казначею Аркесилаю. Он покажет тебе царские архивы. Берегись: то, что ты там увидишь, может сломать веру в человечество. Но ты справишься. У тебя глаза умные.

Он поднялся с кресла и теперь топтался на месте, явно хотел, что-то спросить, но не решался.

— Если есть вопросы по предстоящей службе, задавай, – поощрил я его.

— Есть… не по службе… – заикаясь, начал он, – идя к тебе, я встретил нашу сестру… она мне сказала… это правда?..

— Да, Лаодика теперь моя невеста. Тебя, что-то смущает?

— Но зачем? Ведь она… тебя долго не было. Ты не знаешь…

— Что она самая вредная из сестер, да к тому же интриганка? Знаю. Но это божественный промысел. Ты, наверное, слышал, что сам Митра отметил меня своей молнией?

Он закивал головой так, что казалась она отвалится.

— Так вот, я теперь с ним общаюсь, и он мне это посоветовал. Ладно, если вопросов больше нет, можешь идти.

Ошарашенный брат, вышел, пятясь к дверям, с ящиком в охапку, все еще не веря, что жив. А я вернулся к окну и смотрел на город. А хорошую легенду я сейчас запустил – царь, общающийся с богом – сам почти бог! Не сомневаюсь, что быстро разойдется.

Ну что ж, еще одна потенциальная угроза нейтрализована и превращена в контролируемый актив.

На приёме у меня, Дорилай Тактик, после доклада о реформе армии, вдруг коснулся этой темы.

— Мягкотелость, царь мой, — сказал он без обиняков. — Брата надо было убить. Или хотя бы кастрировать и сделать евнухом при храме.

— Убить легко, — ответил я. — Сложнее сделать из врага союзника. Хрест не воин и не интриган. Он безопасен, пока я держу его на коротком поводке. А если он действительно умен, как мне кажется, то станет полезен.

— А если восстанет?

— Не восстанет. У него нет поддержки и нет базы. Армия предана мне, флот предан мне, города радуются, что я свергнул мать. Кто пойдет за тщедушным болезненным мальчишкой-книжником против царя, помеченного молнией богов?

Дорилай хмыкнул.

— Ты делаешь ставку на его слабость, но возможно это только дело времени. Сегодня он слаб, а завтра…

— Я делаю ставку на его ум. Слабые люди иногда бывают очень умными. Они знают, когда нужно склонить голову, чтобы сохранить ее на плечах.

Старый воин покачал головой, но возражать не стал. Он служил еще моему отцу, и знал, что с царями спорить себе дороже.

— Как скажешь, государь. Но если этот птенец когда-нибудь покажет когти — рубить надо без предупреждения и предубеждения.

* * *

Всех явных ромеофилов — сторонников Рима — я вычистил из царского совета и с ключевых постов. Никаких массовых посадок. Несколько десятков самых отъявленных я, конечно, заточил до суда. Но не больше. Куда их сажать? Царская темница в Синопе — не тюрьма, а скорее кладовка для неугодных: три камеры, решётки ржавые, на тридцать человек максимум — и то если стоять. Сотню другую преступников туда никак не запихнуть. Да и не хотелось мне начинать царствование с тотальных репрессий, ведь формально воровали они не у меня, а у матери. Поэтому знатным ворюгам, я также, как и Сосиклету предлагал честно откупиться. По совету Гермея, знавшего про этих жуликов всё, суммы я называл такие, чтоб после выплаты, разве что с сумой не пойти. И платили, куда деваться. Пример их жадных коллег, попавших в царский застенок, был перед глазами. Казна стала быстро пополняться. После этого лишил их должностей, влияния и доступа ко мне. Для этих напыщенных павлинов унижение было страшнее смерти. Пусть сидят в своих усадьбах-хорах, пьют разбавленное вино и вспоминают, как когда-то решали судьбы царства.

Самый решительный шаг я сделал против римских публиканов и ростовщиков. Эти пиявки присосались к телу Понта так крепко, что царство начало задыхаться. Через глашатаев им был зачитан мой эдикт: десять дней на то, чтобы убраться из царства. Навсегда.

Начался ропот. Один особо наглый италийский трапезит-меняла, державший в долговой кабале половину синопской знати (причем, как раз ту, которая не воровала), явился ко мне во дворец и пригрозил гневом Сената. Я внимательно выслушал его и возразил, что не нарушаю договор с Римом, изгоняю частных лиц, а не представителей Сената. Пусть Рим докажет, что они — его послы, а не паразиты. Потом велел проводить с почестями.

Через два дня он скоропостижно скончался от острого кишечного недуга после ужина в корчме «Дельфин». Гермей доложил мне об этом прискорбном происшествии с абсолютно невозмутимым лицом. Я лишь пожал плечами.

По моему личному указу все имущество покойного было конфисковано в казну, а его долговые книги я велел сжечь на агоре в жертвеннике Зевсу Стратию — чтобы дым их поднялся к богам как молитва освобождённых. Всех его рабов-должников я отпустил на свободу и дал каждому по десять драхм на обзаведение.

Эффект превзошел все ожидания. Оставшиеся ростовщики испарились из столицы за три дня. Некоторые даже побросали имущество, лишь бы успеть на корабль. А простой народ, освобожденный от долговой петли, начал слагать песни о царе-избавителе. Моя популярность взлетела до небес.

Я показал всем — и знати, и простолюдинам, и Риму — что в Понте появился новый хозяин. И правила теперь будут мои.

Глава 10

Я сидел на балконе, закутавшись с головой в теплый шерстяной паллий, словно афинский философ, расслабляясь после административной суеты кубком подогретого родосского вина. Закат над морем был великолепен, но я смотрел не на него. Я смотрел на запад, в сторону Италии.

Время.

Мне нужно время, чтобы превратить этот рыхлый, коррумпированный Понт в стальной кулак. И, хвала всем богам, которых я не знаю, у меня это время есть. Лет десять, не меньше.

Почему? Потому что мой главный враг, великий и ужасный Рим, сейчас болен.

Я химик. Я знаю, что такое катализатор — вещество, ускоряющее реакцию. В Риме катализатор — жадность. И она ускоряет их процесс распада с невероятной скоростью.

Римляне разделали под орех Карфаген, Македонию и Антиоха. И что? Они подавились этой добычей.

Их хваленая Республика? Это фикция. Закрытый клуб для избранных, где кучка семейных кланов — «послегракховские типы»— пилит бабло. Они сегодня клянутся в верности Сенату, а завтра продают его за мешок сестерциев.

Коррупция разъела их, как ржавчина. Взятки берут все. Сенатор, претор, последний центурион в легионе — все они думают только о набитом кошельке. Дай слабину — и плесень жадности лезет из всех щелей.

Но это все лирика. Главное — их армия. Их хваленые легионы.

Где они, эти железные легионы? Нет их! Есть бардак. Их старая система — ополчение по имущественному цензу — сдохла. Крестьяне нищают, их земли скупают латифундисты, а воевать за гроши идут одни пролетарии. В легионах — вечный некомплект, сброд, нулевая мораль. Дисциплина? Ха! Солдаты дезертируют пачками, грабят своих же союзников.

А офицеры? Эти «фрукты» берут мзду от врага, чтобы «забыть» о разведке, и превращают лагеря в передвижные бордели. Рим воюет непрерывно, а его армия — это старая, гнилая телега, которая скрипит и разваливается на ходу.

Они уже опозорились под Нуманцией — тянули осаду, как жвачку. А прямо сейчас, пока я пью это вино, потихоньку разгорается Югуртинская война. О, это моя любимая комедия! Нумидийский царек Югурта годами будет водить их за нос, подкупая консулов одного за другим.

И вот я сижу здесь, в Синопе, делаю глоток родосского и мысленно поднимаю кубок: «Спасибо тебе, Югурта! Ты даешь мне годы, чтобы подготовиться!»

А ведь за ним придут германцы. Готы и кимвры. Они годами будут терзать Италию, громя их тупых, ненавидящих друг друга консулов.

И только потом появится Марий. Вот он — настоящий враг. Он встряхнет эту гниль, он реформирует армию, сделает ее профессиональной.

Но если все сделать правильно, к тому времени я уже создам новый центр силы. Который не одолеть никому в этом мире.

От мыслей меня отвлек сладкий голосок Лаодики:

— Вот ты где, господин мой брат!

Я обернулся. Она стояла в дверях, залитая светом заката, как видение. Причем, отнюдь не мимолетное. На ней был тонкий алый хитон, и сквозь его шелк угадывалась вся линия бедра. Волнистые волосы в нарочитом беспорядке, а на плечах, на персидский манер безрукавка, подбитая горностаем – намек на царственность.

— Я уже с ног сбилась искать тебя по всему дворцу, ай-я-яй, ты совсем забыл свою маленькую подружку, – она сходу, без спросу втиснулась на кресло рядом со мной и стала ластиться, как кошка. От нее волнующе пахло миррой и сандалом. – Бр-р, холодно… Дай и мне выпить твоего горячего вина.

«Ну всё, вечер размышлений закончен», – понял я, когда её шаловливая ручка скользнула мне под хитон. «Что же мне с тобой делать, милая бесстыдница? Как приучить к порядку, – думал я, млея от прикосновений ласковых пальчиков, добравшихся до моего мужского хозяйства. – Ладно, после решу». Подхватив, победно мурчавшую Лаодику на руки, встал и повлек её на ложе, в теплый покой спальни. Моё тело непреодолимо вожделело эту женщину и я пока ничего не мог с этим поделать.

* * *

Когда я писал свой роман о Митридате — в той, прошлой жизни, где я был старым советским химиком, — я перелопатил кучу источников по античной химии. Не потому, что это было нужно для сюжета. Просто любопытство. Профессиональная деформация. Химик не может читать про древность и не задаваться вопросом: а что они там, собственно, умели? Как делали краски? Чем травили? Откуда брали кислоты?

И чем глубже я копал, тем больше поражался.

Египтяне. Вот кто были настоящими химическими монстрами! Они называли это «кем» — черное искусство, — и заворачивали все в такую мистическую шелуху, что черт ногу сломит. Но под этой шелухой... под ней была чистая, химическая технология.

Взять, к примеру, их «огневое золочение». Гениально и просто, как все, что я люблю. Рецепт? Нагреть медь и ртуть, кинуть золота. Ртуть испаряется — золото намертво прилипает к меди. И они держали этот метод в строжайшем секрете тысячу лет, передавая только жрецам. Монополия на роскошь. Вот это я понимаю, бизнес-модель.

А их прагматизм, достоин высшей похвалы. Вот они очищают серебро (аффинаж, как мы бы сказали). Получают кучу токсичного мусора — сурика, «красного свинца». Что с ним делать? Выбросить? Как бы не так! Они тут же превращают отходы в продукт. Начинают мазать им ленты для мумий. И вуаля: токсичный мусор становится «лекарством» от вредителей и грибка, наряду с натроном, смолами и маслами сохраняя тело. Безотходное производство!

Но они не просто находили. Они синтезировали. Самый яркий пример — «египетский синий». Настоящий лазурит? Его везли «из-за моря» (отсюда и «ультрамарин»), аж из Афганистана. Он ценился на вес золота. Что делают египтяне? Создали «искусственный лазурит» — дешевый, яркий, доступный заменитель. Это не магия, это промышленный синтез в чистом виде, удовлетворяющий спрос на модные побрякушки, краски и архитектуру.

А их косметика! Это же вишенка на торте. Они делали черную и белую тушь для глаз на основе свинца. Причем нужные соединения свинца в природе у них не встречались. То есть, они их целенаправленно получали в мастерских. И что самое поразительное: они знали, что это яд. Папирусы XVI века до нашей эры прямо советовали: «только наружно, не глотать!». Но они все равно мазали это на глаза. Зачем? Не только для моды. Они считали, что это стимулирует иммунитет и защищает от глазных инфекций, которые кишели в болотах после разлива Нила. Они использовали токсин как антибиотик! Додуматься до такого...

Они умели делать стекло, подделывать золото и много чего еще. И все это — за две тысячи лет до моего Митридата. Но все это было «тайным знанием», завернутым в ритуалы жрецов.

Потом пришел Александр. Разгромил Персию, захватил Египет, умер в тридцать три года, оставив после себя империю, которая тут же развалилась. Но один из его диадохов — Птолемей, хитрый македонянин, который успел послужить у Аристотеля и научился ценить знание, — захватил Египет и решил сделать из Александрии интеллектуальную столицу мира.

Александрийская библиотека. Мусейон. Семьсот тысяч свитков — или это преувеличение? Не важно. Даже если половина — это чудовищное собрание знаний. Египетские папирусы, вавилонские клинописные таблички, греческие трактаты, финикийские торговые записи. Всё в одном месте. И что важно — доступно для изучения.

Птолемеи были умны. Они понимали: знание — это сила, это власть, но только если оно работает. Поэтому при библиотеке создали что-то вроде научного комплекса. Анатомический театр, где Герофил и Эрасистрат резали трупы — и впервые описали нервную систему, сердце, мозг. Астрономическую обсерваторию, где Аристарх Самосский за тысячу восемьсот лет до Коперника предположил, что Земля вращается вокруг Солнца. И химические лаборатории.

Греки не были связаны египетскими табу. Для них знание не было священным — оно было интересным. Они брали египетские рецепты, экспериментировали, пытались понять, почему это работает. Рождалась наука.

Я помнил имена, которые мелькали в источниках: Болос из Менде, которого потом назовут Демокритом-алхимиком. Зосим Панополитанский, алхимик четвертого века, чьи трактаты дошли до нас. Мария Еврейка, которая изобрела водяную баню — «balneum Mariae», которую используют до сих пор.

Это было золотое время, когда химия могла стать наукой. Но не стала.

А потом явилось христианство — и добило остатки знаний.

Я не антихристианин. Я просто констатирую факт: когда религия становится государственной идеологией, науке приходит конец. Языческие храмы, где веками хранились знания, разрушили. Библиотеки сожгли — Александрийскую, кстати, жгли несколько раз, но последний, окончательный удар нанесли христианские фанатики в конце четвертого века. Философов-язычников выгнали или убили — как Гипатию, которую растерзала толпа монахов.

«Бесовское знание», «языческая мудрость», «козни дьявола». Вся античная наука оказалась под подозрением. Кому нужна химия, когда есть молитва? Кому нужна астрономия, когда Бог сам управляет звездами?

Тьма. Почти тысяча лет тьмы.

Пока арабы не вспомнили. Халифы были прагматичны: они хотели власти, а для власти нужны деньги, армия, технологии. Они собирали греческие рукописи, переводили на арабский, экспериментировали. Джабир ибн Хайян, Ар-Рази, Ибн Сина — они сохранили то, что Европа выбросила на помойку.

«Алхимия» — арабское слово. «Аль-кимия», от того самого египетского «кем». Они вернули химии жизнь.

И только в двенадцатом-тринадцатом веке Европа начала выползать из своей ямы. Переводы с арабского, университеты, схоласты, которые осторожно, оглядываясь на инквизицию, начали изучать природу.

Но это было через тысячу триста лет после того времени, в котором я сейчас нахожусь.

А я стою в 113 году до нашей эры, в Синопе, царь Понта, и в моих руках шанс. Шанс не дать всему этому умереть. Шанс построить какую никакую химическую промышленность не в восемнадцатом веке, а сейчас. Здесь.

У меня есть несметные природные богатства Анатолии, а скоро будут и всего Причерноморья. У меня есть деньги. У меня есть люди. У меня есть знание — знание из будущего, которое я могу применить здесь и сейчас.

Но сперва нужно понять, что здесь уже есть. Понять уровень местных технологий, найти тех, кто ими владеет. Тех, с кем можно начать делать прогресс.

* * *

Частично разобравшись с административной гнилью, я приступил к фундаменту. К тому, что определяло реальную, а не номинальную мощь державы. Понт должен был стать для меня открытой книгой, и я собирался прочесть в ней все, от запасов зерна до последней медной жилы в горах.

— Собери мне всех, кто именует себя философом природы, — приказал я Гермею. — Всех фисиологов, работающих с огнем, металлами, камнями и солями.

К моему удивлению, ответ был коротким. Из таких, во всей Синопе нашелся лишь один человек, чье имя было на слуху, и кто не считался откровенным шарлатаном. Фома Пирфор.

Как поведал мне Гермей, страстью Фомы было превращение веществ. Он, как многие до него, и после него, хотел превратить свинец или ртуть в золото, и обессмертить свое имя. Ну, и конечно же, стать богатым и знаменитым. Но, как это обычно бывало с алхимиками, золота он не получил, и был беден, на грани нищенства. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами и иметь возможность проводить свои опыты, он занимался таким презренным, для настоящего ученого делом, как выгонка эфирных масел для парфюмерных лавок.

— Мы нанесем ему визит, — сказал я. — И без предупреждения.

Я хотел увидеть его мастерскую, а не театральные декорации, наскоро возведенные к приезду царя.

Кто-то спросит: а для чего мне, современному ученому-химику понадобился античный алхимик ремесленник? Сам что ли сделать не можешь?

Отвечу этому «кому-то»: Я современный ученый-химик привык работать с современным оборудованием и с современными же реактивами. Я понятия не имею, с чем они тут работают. Какая есть химическая посуда? Приборы хоть какие-нибудь, весы хотя бы и песочные часы. А самое главное, мне надо как-то идентифицировать здешнее название нужных мне руд и солей с современным.

Поэтому будем действовать методом научного тыка и кавалерийского наскока – авось получится.

Лаборатория Фомы ютилась в боковой улочке Синопы, в приземистом доме, который больше походил на сарай гончара: низкая дверь, крошечные, затянутые бычьим пузырем окна, из глиняной трубы на крыше валил дым. Дверь, несмотря на прохладную погоду была распахнута настежь.

Мы вошли без стука и ужаснулись. Сразу стало понятно, для чего открыта дверь. Воздух здесь был густым от паров эфирных масел. Дышать им было трудно, скорей, его можно было жевать. И это несмотря на то, что в помещении горел камин, которой не только давал тепло, но и выполняя роль вытяжки

Фома сидел за грубым столом, склонившись над каменной ступой, в которой что-то растирал. Выглядел он неважно: тощий, лысый, сморщенное лицо в пятнах сажи, жидкая седая бороденка, хитон с прожженными дырами, пальцы, окрашенные в различные цвета, в зависимости от того, с чем он работал в настоящий момент – резиновых, да и каких-либо других перчаток в этом времени не водилось.

Когда он поднял глаза и увидел меня в сопровождении Дорилая и двух гвардейцев, он сперва ничего не понял. Что за вооруженные мужики ввалились в его халупу? Не хотят ли они востребовать деньги, которые он задолжал трапезиту. Потом, узнав меня, вскочил так резко, что опрокинул один из сосудов.

— Владыка!.. — он рухнул на колени, его лицо исказилось от ужаса. — Мое убогое жилище… я не ждал…

Я поднял руку.

— Встань, Фома. Сегодня я пришел не как царь, выносящий приговор за колдовство. Сегодня я твой коллега. Давай расскажи, что у тебя да как?

Он ошеломленно заморгал. Я прошел вглубь его логова. Полки ломились от амфор, горшков и бронзовых котелков. В углу заметил несколько сосудов из мутного стекла — реторт, драгоценный импорт из Сирии или Египта. Над очагом с горящими углями стояла чаша с водой. Судя по пару и пузырькам на дне, вода была на грани кипения. В неё был погружен медный цилиндр открытый сверху. Я заглянул, там тоже была вода, только холодная. В центре цилиндра была дырка, от неё шел желобок, по которому в склянку стекала густая жидкость. Судя по всему, именно ей принадлежал этот удушливо-сладкий парфюмерный запах, пропитавший все вокруг.

— Это что водяная баня? – показал я на чашу с горячей водой.

Истинно так, государь, когда гонишь цветочные эссенции нельзя ставить аламбик на угли – невозможно контролировать жар.

— Так это аламбик? – поразился я.

— Не похож? – усмехнулся Фома. – На настоящий у меня денег нет, поэтому вот такой. Гоню по конусу. Там внутри конус, направленный острием вниз, он охлаждается холодной водой. Под ним маленький стаканчик с отводом наружу. Пары эссенции поднимаются вверх, на поверхности конуса обретают жидкую форму. Плюсом такой конструкции – пар не скапливается внутри и не создает давление, что полезно для эссенции. А минусом – часть паров уходит наружу. Отсюда вот такой сильный запах.

— Ничего себе, – восхитился я, – так ты сам, всё это придумал? И баню и этот… самовар?

Фома не знал, что такое самовар, но на всякий случай согласился.

— Истинно так, владыка.

— Да ты талант!

Фома от царской похвалы расцвел, даже, кажется, морщины на лице разгладились, расправил костлявые плечики.

А между тем, я ему не льстил. Водяную баню впервые представит Мария Еврейка лет через двести. А такой вот самогонный аппарат придумать из того, что было… Простота сестра гениальности. Решено, беру Фому на службу.

— Значит, ты фисиолог? – позволил я себе выразить тень сомнения, чтоб изобретатель не зазнался…

Он только плечами пожал, мол, кто бы сомневался — если не он фисиолог, то кто?

— Ну давай, тогда Фома, расскажи мне формулу философского камня… или как у вас там… элексира. Не волнуйся, я никому не скажу.

Он против воли позволил себе усмехнуться, мол, он-то расскажет, да поймете ли вы? И начал завывать голосом пророка, читающего священные тексты:

— Чтобы приготовить эликсир мудрецов, о владыка, возьми философской ртути и накаливай, пока она не превратится в зелёного льва. После этого прокаливай сильнее — и она обратится в красного льва. Дигерируй этого красного льва на песчаной бане с кислым виноградным спиртом, выпари жидкость, и ртуть обратится в камедеобразное тело, которое можно резать ножом... — он говорил, делая театральные паузы, — ...ты увидишь безвкусную флегму, спирт и красные капли. Киммерийские тени покроют реторту, и ты найдёшь внутри её истинного дракона, который пожирает свой хвост…

— И что, – перебил я его, устав слушать этот бред, – ты уже получил золото из ртути или эликсир бессмертия? Или там… абсолютный растворитель?

— Пока нет. Не хватает некоторых компонентов. Я выписал из Египта…

Не дослушав, я встал и прошелся вдоль полок, заставленных склянками с надписями на греческом. Я снял одну: «βιτριόλ». И прочел вслух:

— Витриоль.Короче, философ природы… хочешь прославиться и послужить Понту?

Фома вздрогнул, словно я произнес запретное имя.

— Да, государь.

— Понимаешь, – я сел напротив него за стол с горелыми пятнами, – я открою тебе тайну, обещай, что никому не расскажешь?

Фома верноподданнически кивнул.

— Обещаю!

— Бог Митра говорит со мной, – сообщил я ему доверительно. – Бог хочет нам помочь, как Прометей зажечь огонь знаний. Но он не обязан разбираться, что у нас и как. Понимаешь?

Фома кивал головой, он не понимал.

— Оставь эти свои изыскания. Золото нам не нужно. Золота нам хватает. Нам нужны знания. Я предлагаю сделку. Ты будешь работать у меня. Ты покупаешь все, что тебе нужно для работы, деньги я тебе дам. Тебе выделят дом, тебя будут кормить, поить и одевать. Ты будешь получать жалование. Я заплачу меняле те деньги, что ты ему задолжал.

— Великий, я не верю своим ушам. Я и мечтать о таком не смел, — робко сказал Фома. – Но что я могу дать взамен?

— Для начала ты, в течение трех дней составишь мне список всех элементов, что ты нашел или получил… – я указал рукой на его обширную коллекцию склянок, – и подробно опишешь, как, из чего ты их получил и зачем. Потом мы будем с тобой общаться и приводить к согласию божественное видение к местным человеческим наблюдениям. Дальше ты создашь для меня кое-что поважнее. Карту ресурсов Понта. Ты и твои ученики обойдете каждую пещеру, каждый рудник, каждый соленый источник. Вы опишете все, что найдете. Не стихами, а простыми словами.

Его глаза загорелись. Это было не желание власти, а жажда настоящего дела.

— Вы дадите мне грамоту с царской печатью, владыка? — спросил он тихо. — Чтобы со мной говорили не только бедняки, но и архонты?

— Я дам, — кивнул я. — И точные весы. И сирийское стекло. И жалованье твоим ученикам. А ты научишь их отличать одну соль от другой не по мифам, а по признакам: по цвету, весу, поведению в огне.

— Многие сочтут это богохульством, владыка.

— Плевать, — отрезал я. – Нам нужна земля под ногами и то, что скрыто в ней. Ты станешь моим первым архифилософом.