Я крорк

Пролог

Комната была кошмаром архитектора и мечтой современного художника одновременно. Часы на стене шли то вперёд, то назад, а иногда просто задумчиво стояли. Шкафы вытягивались вверх так, что верхних полок не было видно. Ковёр под ногами медленно менял узор, будто стеснялся показать одно и то же дважды. А двери, которых здесь было штук двадцать, вели в стены, потолки и, кажется, в пол.

— Говорили, будет весело, отдохнём, а потом довезут до дома, — пробормотал я. — Но это место точно не мой дом. И где я, чёрт возьми?

— Юноша, на вашем месте я бы не посылал никого к чёрту, — раздалось за спиной. — А то я могу устроить такую встречу.

Я обернулся. Передо мной стояло существо, белое, как лист бумаги, и такое же гладкое. Лица у него не было, но я нутром чувствовал, что оно улыбается. Хуже того, оно, кажется, получало от этого удовольствие.

— А вы кто? — выдавил я. Страх, как всегда, достал из меня самый глупый вопрос.

— Кто я, сейчас не имеет значения. Ты всё равно не запомнишь. Важно другое.

— Как это не запомню? Вы что, сотрёте мне память?

— Нет. Просто ты слишком маленький, чтобы вместить такой ответ.

Мне захотелось обидеться, но я решил приберечь это на потом.

— У меня есть для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

— А если откажусь? Со мной случится что-то плохое? — спросил я с большой опаской.

— Нет. Плохое уже случилось. Знаешь, выпивка и руль — очень плохое сочетание, особенно для пассажиров.

Я замер.

— Так стоп. Я умер?

— И да, и нет. Пока что ты у меня в гостях. Но в любой момент можешь оказаться в преисподней, и поверь, тебе там не понравится.

— Ясно. И что за предложение? — спросил я с ещё большей опаской.

— Вот так бы сразу. Я предлагаю тебе пройти моё испытание. Я превращу тебя в высший разум, или единый разум, как его называют в некоторых мирах. Соединю с орками из одного печально известного места. А в качестве бонуса подарю силу технарей из другого, ничуть не менее печально известного.

Я уже готовился услышать: «Суть в том, чтобы пережить превращение и сохранить рассудок». Это был бы выбор между молотом и наковальней: ему весело, мне грустно. Но он сказал другое.

— Суть в том, чтобы захватить пару миров.

Часы на стене остановились. Потом пошли назад, будто тоже решили подумать.

— Справишься, получишь приз, — добавил он почти по-бухгалтерски. — В захваченном мире появится новая раса, и она будет твоей армией.

— А если не справлюсь?

— Тогда приз станет больше.

Я моргнул.

— Больше? Это как?

— В прямом смысле. Ты не первый, кто проходит это испытание. Были и до тебя. Разные расы, разные характеры.

— И что с ними?

— Они проиграли.

— А кто они были?

— Не скажу. И тебе не советую интересоваться.

Мне показалось, что он улыбнулся шире. Отсутствие лица вдруг перестало быть шуткой.

Одна из дверей слева тихонько приоткрылась. За ней на секунду мелькнуло что-то вроде огромного зала, полного силуэтов, разных, множества, и все они смотрели в мою сторону. Дверь закрылась.

Я решил считать это добрым знаком.

— Согласен, — сказал я. — Хотя бы потому, что ад мне не нравится заранее.

Белое существо кивнуло, и в тот же миг мир взорвался. Я оказался везде сразу, и каждый кричал мне в ухо одно и то же слово, радостно и во всё горло:

*ВААААГХ!*

Я понял, что это был мой голос. Все голоса были моими.

Глава 1

Первое, что я понял в новом теле: тел у меня несколько тысяч.

Второе: все они были зелёные, все мужского пола, и ни у одного не было ни волоска. Ни бровей, ни ресниц, ни намёка на щетину. Четыре тысячи гладких зелёных черепов блестели на тусклом солнце, как поле перезрелых кабачков.

Третье я понял, когда попытался почесать нос. Почесали все четыре тысячи, одновременно и с одинаковым облегчением.

Тут надо объяснить, как это работает. Я не командую орками. Я и есть орки. Каждая пара глаз моя, каждая пара ушей моя, каждая дубина тоже. Когда я думаю, думают все. Когда я хочу есть, четыре тысячи желудков урчат хором, и это слышно далеко.

— Так, — сказал я.

— Так, — сказали четыре тысячи глоток с разной задержкой, и эхо покатилось по рядам, как волна на стадионе.

Я решил пока не разговаривать вслух. Это было слишком похоже на допрос самого себя.

Я сел. Сел сразу в четырёх тысячах мест. Земля оказалась холодной и сырой.

Потом огляделся, и тоже четыре тысячи раз, и собрал общую картину. Мы стояли у подножия горной гряды, серой, неприветливой, с зубчатыми гребнями. Справа тянулась тайга: тёмные ели, мох, туман между стволами. Слева темнела небольшая рощица, жидкая, но с настоящими деревьями. А за спиной, в склоне горы, зиял вход в пещеру, широкий и влажный. Оттуда тянуло прохладой и запахом грибного погреба.

Я принюхался, и все четыре тысячи носов принюхались вместе со мной. Нос у орка, надо сказать, отличный. Я учуял воду, смолу, прелую хвою и ещё что-то сладковатое, земляное, от чего по всем телам прошла тёплая дрожь.

*Дом*, подумал я. И понял, что думаю это не словами, а чем-то более древним.

Мир вокруг был живой: в тайге перекликались птицы, в траве шуршали мелкие зверьки, а где-то далеко в чаще ломал ветки кто-то крупный. Но разумных существ не нашлось. Ни следов, ни дыма, ни единой прямой линии, проведённой чьей-то рукой. Соседей нет, бить некого. Значит, нужна база.

Теперь про технарскую силу. Белое существо назвало её «бонусом», и я ожидал чего-то вроде лазерных пушек из воздуха. Нет. Бонус пришёл в виде знания. Я вдруг, без всякого обучения, понимал, как устроена выплавка стали, как строится конвейер, как ведёт себя ток в проводах и почему подшипник надо смазывать. Знал, как собрать из ничего целый мир. Вот только из ничего это не собирается.

Чтобы отлить сталь, нужна печь. Чтобы построить печь, нужен огнеупорный кирпич. Чтобы сделать кирпич, нужна глина и обжиг. Чтобы организовать обжиг, нужны дрова, много дров. Чтобы нарубить дрова, нужен топор. Чтобы сделать нормальный топор, нужна сталь.

Я просидел над этим кругом минут десять и пришёл к выводу, что вселенная устроена как бюрократия. Причём я был в ней сразу и просителем, и чиновником, и очередью.

— Ладно, — подумал я, и четыре тысячи голов кивнули почти синхронно. — Начинаем с простого. Тысяча идёт в рощу за деревьями. Остальные ищут камни.

Тысяча меня встала и пошла. Остальные три тысячи начали искать камни, и тут выяснилось, что я не умею делать каменный топор. Теоретически знаю всё: подбор породы, скол, оббивка, крепление. Практически четыре тысячи рук били камень о камень с самым счастливым видом и получали осколки разной степени бесполезности.

Минут сорок я учился. Один я, второй я, сотый я. К сотому получился первый топор, кривой, но настоящий. К тысячному я понял, как его держать. Дальше пошло быстрее, потому что опыт каждого тела мгновенно становился опытом всех. Это единственное нормальное преимущество единого разума: ошибаться приходится один раз, зато в четырёх тысячах экземпляров сразу.

К вечеру у входа в пещеру стоял первый частокол. Кривой, торчащий в разные стороны, но частокол. Я гордился им так, что четыре тысячи грудных клеток раздулись одновременно. Это выглядело внушительно, хотя смотреть на это было некому.

А потом я зашёл в пещеру. И выяснилось, зачем мне нужна грибница.

Пещера оказалась глубокой, сырой и тёплой, с низкими сводами, по которым стекала вода. Я вошёл в неё сразу всеми, кто был рядом, и вдруг все мы остановились. Что-то зудело под кожей, глубоко, там, где у нормальных млекопитающих находятся кости.

И тогда я понял про себя главное.

Орки не были ни зверьми, ни грибами. Они были гибридом: тёплая кровь и грибная плоть, мышцы, обросшие тонкими белыми нитями, которые тянутся сквозь тело от мозга до пяток. Именно эти нити связывали нас в одно. Именно в них, а не в голове, жил мой единый разум. А нитям, как любым нитям, нужен корень. Орки не рождались. Они вырастали в тёплой темноте из сети, раскинувшейся под землёй. Без неё мы могли жить, но не могли расти. Четыре тысячи, и всё. Ни одного нового.

— Значит, будем сажать, — подумал я.

Сажать оказалось просто и довольно неловко. Сотня тел встала на самом влажном участке пещеры и прижала ладони к гнилому дереву, которое мы притащили из рощи, а потом к мокрому камню. Из-под ногтей выступили тонкие белые нити, влажные, блестящие. Больно не было. Было щекотно и немного стыдно, как будто я показал публике что-то очень личное.

Нити прилипли к дереву. Вросли. Потянулись дальше.

Сначала ничего не происходило. Я уже готов был объявить это провалом, когда в полумраке что-то дрогнуло. По камню разошлась тонкая сеть, ветвясь, переплетаясь и светясь мягким бледным светом. Грибница. Живая, дышащая, растущая прямо на глазах.

Я почувствовал её сразу. Как открыть ещё один глаз, потом ещё один, потом тысячу. Нити уходили вглубь горы, нащупывали воду, трещины, пустоты. И в сотне шагов от входа они нащупали металл. Много. Настоящую жилу.

Четыре тысячи глоток радостно заревели:

— ВААААГХ!

Я заревел вместе с ними, потому что остановиться, как всегда, не смог. Это вообще оказалось самым сложным в новом теле: тормозов у него не было.

Уже ночью, когда костры горели у частокола, а я храпел в четыре тысячи глоток, часть меня, дежурившая у входа, не спала и думала. Хорошо ведь начали. База есть, грибница есть, руда рядом, лес под боком. Идиллия.

Только одно не давало покоя. Когда новая сеть дошла до дальней стены пещеры, она наткнулась на что-то. Я почувствовал это как лёгкий укол. Там, в темноте, тоже были нити. Старые, серые, мёртвые. Они не светились и не росли. Они просто лежали в камне, как выцветшие шрамы, и тянулись глубоко, гораздо дальше, чем успела дойти моя.

Кто-то уже растил здесь грибницу. Давно. И, судя по всему, ей не дали вырасти.

Я решил не думать об этом до утра. Но это было трудно: думали-то все.

Начало, прямо скажем, обнадёживало.

Глава 2

Грибница росла быстрее, чем я успевал её бояться.

Через три дня вся пещера была затянута белыми нитями. Они светились в темноте мягким бледным светом, и я вдруг поймал себя на мысли, что чувствую это как собственный пульс, только размазанный по полу, стенам и потолку.

Первые три дня я кормил себя тем, что нашлось вокруг. Выяснилось, что орочий желудок переваривает почти всё: лишайник со скал, мох, сосновые шишки, кору, гнилые пни. На вкус это было как жевать мокрый картон, зато работало. Часть меня ловила рыбу в ручье голыми руками, часть собирала ягоды и орехи в роще. Четыре тысячи желудков урчали недовольно, но не голодали.

Спали мы пока под открытым небом, у частокола, вповалку вокруг костров, накрывшись ветками и мхом. Первые ночи были холодными и очень храпящими. Когда пошли сквиги, я перебрался на их шкуры и войлок. Но настоящей крыши у нас не было, и сон в четыре тысячи глоток эхом гулял по долине.

На четвёртый день из сети полезли первые грибы. Через неделю их было столько, что пещера напоминала рынок, на котором торговали исключительно сюрпризами.

Первыми вылезли светящиеся. Они облепили своды и стены гроздьями: одни горели холодным голубым, другие зеленоватым, третьи молочно-белым. Самые крупные, размером с таз, давали света не меньше хорошей лампы. За сутки пещера из мрачной дыры превратилась во что-то вроде подводного собора, где можно было спокойно читать, если бы у меня было что читать и чем. Факелы я бросил в тот же вечер.

Потом пошли съедобные. Одни были с плотной тёплой мякотью и на вкус как свежий хлеб с хрустящей корочкой. Я съел такую шляпку сразу в сотне ртов, и сотня лиц одинаково замерла от счастья. Вторые пахли и пружинили, как овощи: один вкус напоминал печёную тыкву, другой сочную капусту, третий что-то среднее между морковью и репой. Были острые, от которых слёзы шли из четырёх тысяч глаз сразу, а в носу будто чиркнули спичкой. И были слегка сладкие, с карамельным послевкусием. Эти я оставлял напоследок, как десерт.

Еда стала настоящей. Впервые за всё время я не жевал мокрый картон.

На потолке, среди светящихся, набухли бледно-золотые шляпки, с которых по капле стекал густой нектар. Он был сладкий и тягучий, как мёд. Я лизнул каплю и понял, что никакой сахар из прошлых миров с этим не сравнится. Теперь у меня был мёд, а у четырёх тысяч ртов появилось любимое занятие: задрать головы и ждать, пока капнет.

В глубине пещеры, где было теплее и темнее, выросли тугие, лоснящиеся грибы-бочонки. Я раздавил один пальцами и обнаружил внутри плотную жёлтую массу, густую и скользкую. Технарское знание сразу заурчало: *смазка. Для подшипников, осей и всего, что трётся*. Я стоял с масляными пальцами и думал, что вселенная, оказывается, умеет быть заботливой.

Следом пришли грибы для тех, кто любит, чтобы всё громыхало. На стенах у входа, где почва была подкормлена нашими же отходами, наросла белая кристаллическая корка, горьковатая на вкус. Знание подсказало: селитра. В трещинах по соседству вырос жёлтый грибок, обсыпанный серой пудрой, от которой щипало в носу. Сера. Вместе с древесным углём, который мы уже умели жечь, это было почти всё, что нужно для пороха. Я не стал торопиться: сложил запасы в сухом углу, отгородил его камнями и дал себе слово не заходить туда с огнём. Светящиеся грибы, к счастью, освещали этот угол не хуже факела и не требовали обращаться с ними осторожно.

Для таких дел у нас был уговор: все ходили в дальний конец рощи, подальше от пещеры и ручья. Я не называл это туалетом. Туалет подразумевает конструкцию, а у нас была просто роща, которой не повезло.

Были и грибы, о которых не стоило думать как о еде. Круглые, глянцевые, цвета мокрой слюды, с тонкой, как бумага, шкуркой. Их нельзя было трогать, давить и пинать. Они лопались от прикосновения и разбрасывали вокруг себя едкую пену. Я заметил их, назвал «взрывчатками» и решил держаться подальше.

Я, конечно, ещё не знал, что держаться подальше получается не у всех частей меня.

Рост шёл по порядку, словно в сети была заложена очередность: сначала грибы, потом то, что их ест, потом то, что будет этим управлять. Я чувствовал это нутром, как чувствуют, что скоро придут гости.

На восьмой день сеть выпустила сквигов.

Они вылезли из влажных кочек сотнями, и сразу стало ясно, что сквиг это не вид, а направление. Самые простые были круглые, как кожаные мячи, с крошечными ножками и огромными зубастыми пастями, но на этом сходство заканчивалось.

Были красные, яркие, как ягоды, и очень нервные. Были зелёные, под цвет мха, которые сливались с кочками так, что я наступил на троих, прежде чем заметил. Были бурые, цвета мокрой глины, спокойные и тяжёлые. Одни смотрели на мир двумя глазами. Другие четырьмя, двумя парами, одна над другой, и смотрели сразу во все стороны с выражением мелкого чиновника, который всё видит и всё запомнит. Третьи обзавелись единственным огромным глазом посреди лба, мутным и задумчивым, как у философа. У четвёртых на макушках торчали рога, кривые и короткие, и они немедленно начали бодать всё подряд. У пятых спины покрылись костяными пластинами, как у броненосцев. У шестых по хребту топорщились шипы, и обнимать их не хотелось даже мне, хотя обнимать их было в каком-то смысле себя.

Первый открыл глаза, увидел меня, то есть сразу тысячу меня, и радостно куснул ближайшую ногу. Я почувствовал укус. Я почувствовал гордость за укус. Это становилось привычкой.

Сквиги не были орками, но и чужими не были. Нити, пронизывавшие их, были мои. Я не командовал ими, я их ощущал: голод, любопытство, готовность жрать всё, что не прибито. Вскоре выяснилось, что к этому относится и то, что прибито, если прибито плохо.

Потом сеть начала выпускать особые виды, и я перестал считать их случайностью.

Первыми появились жужжащие сквиги. Мелкие, размером с шершня, с тёмными полосатыми брюшками и быстрыми крыльями, они роились вокруг грибных кочек и жили там, словно в родном доме: ползали по шляпкам, пили нектар и жужжали так, что гудели камни. Кусались они больно, очень больно, и я почувствовал это на собственной шкуре сразу в нескольких местах. Но орочью кожу прокусить им не удалось. Они ползали по мне, сердито жужжали, пытались и так и эдак, потом обиженно улетали. Я почесался и решил, что это замечательно.

Но если бы я был не орком, а кем-то помягче, подумал я, этот рой обглодал бы меня до костей. Мысль была приятная и пока без применения.

За ними пошли рычащие сквиги. Эти были совсем другие: не мячики, а огромные звери, похожие на алабая, только ещё крупнее и гораздо более волосатые. В мире, где все вокруг были гладкие и лысые, их густая шерсть выглядела почти неприличной. Лапы толстые, грудь широкая, голова тяжёлая, и пасть, в которой можно было спрятать мою руку вместе с локтем. Рык у них шёл из самого нутра, низкий, раскатистый, и от него вибрировали рёбра. Я поставил двоих у входа в пещеру, и пока они там лежали, даже сородичи обходили проход по широкой дуге.

Потом появились сквиги-чистильщики, мелкие, серые, юркие, с длинными липкими языками. Они не ели ничего, кроме паразитов: клещей, червей, мошек, блох, какой-то ползучей дряни, которая завелась в сырой пещере и в моих собственных складках кожи. Я обнаружил это, когда один из них деловито залез мне за ухо, вернее, одному из четырёх тысяч меня, и вылизал оттуда нечто, про что лучше не знать. Зуд, который я принимал за нервы, прошёл. Я решил, что сквиги-чистильщики теперь у нас на постоянной должности.

А ещё были сквиги-деликатесы. Пухлые, розовые, медлительные, с добрыми глазами и подозрительно аппетитным запахом. Их жир имел вкус сливочного масла, мясо нежное и сладковатое, а сами они, насколько я мог судить, были совершенно счастливы лежать и толстеть. Я назвал их «десертом» и сказал себе, что есть буду только по праздникам. Потом посмотрел на четыре тысячи голодных желудков и поправился: по большим праздникам.

На двенадцатый день, когда я уже решил, что сквиги кончились, сеть выпустила сквигозавров.

Это были те же сквиги, только выросшие до размеров коня: массивные, на толстых лапах, с широкими спинами и короткими, мощными шеями. Пасти у них были как ворота, но вели себя они на удивление спокойно. Один из них посмотрел на меня тяжёлым взглядом и подставил бок. Я не сразу понял, чего он хочет. Потом понял: он предлагал сесть.

Я сел. Точнее, сел кто-то из меня, а остальные почувствовали, как под ними качается широкая тёплая спина, и охнули хором. Сквигозавр двинулся вперёд с такой скоростью, что трава слилась в зелёное пятно, а ветер выбил из глаз слёзы. Я скакал верхом сразу на десятке, потом на сотне, и первое время просто смеялся, потому что остановиться было невозможно, да и не хотелось.

Позже я догадался, что это идеальный транспорт для горной местности. Спины широкие, лапы цепкие, топливо ест любое. К вечеру я уже думал, какое седло для них сшить и как приделать упряжь для тяжёлых грузов.

Пока же я занялся тем, ради чего всё и затевалось.

Мне нужен был камень, песок, глина и что-то, что скрепит это в стену. И тут сквиги проявили себя с неожиданной стороны.

Слюна у них была густая, тягучая, как жидкий клей. Я смешал её с речным песком, глиной и мелким щебнем просто потому, что руки сами потянулись, и оставил на ночь. Утром смесь лежала на камне твёрдая, как бетон. Нет, лучше: она не крошилась и не трескалась, а просто держала. Технарское знание деловито подсказало термин «биоцемент» и вежливо умолчало о том, что в моих чертежах такого материала нет.

Я решил, что это подарок вселенной, и больше не спрашивал.

Первые настоящие стены встали за четыре дня. Тысяча тел носила камни с горного склона, тысяча месила смесь с помощью сквигов, которым было сказано плеваться в выдолбленное бревно, и тысяча клала. Бронированные сквиги таскали грузы, как маленькие танки. Частокол, который я так любил, оказался перед новой стеной смешным прутиком. Стена вышла приземистая, толстая и слегка кривая, как и всё, что строится с любовью и без чертежей. Но стояла. Я ударил по ней дубиной всеми сотнями рук сразу. Стена даже не заметила.

На пятнадцатый день сеть выпустила гретчинов.

Мелкие, зелёные, лысые, как и все мы, но вдвое ниже ростом и с непропорционально длинными пальцами. Сначала их было три десятка, потом сотня, потом я перестал считать. Они лезли из грибных кочек, моргали, озирались и немедленно начинали что-то ковырять, разбирать и тащить. Я чувствовал их так же, как всех остальных: бегущий, острый ум, нервный и быстрый, как у белки, которой выдали набор инструментов.

Огромные орочьи ладони хороши для того, чтобы колоть и поднимать. Для остального нужны были пальцы. Через два дня у меня были вёдра, плетёные из сквижьих жил, миски из черепов и первые весы из кости и верёвки.

А ещё через день один из гретчинов, сидя у грибных кочек, на которых роились жужжащие сквиги, задумчиво посмотрел на них, потом на свои длинные пальцы. Он сплёл из сквижьих жил небольшой горшочек с узким горлом, загнал туда десяток жужжащих, заткнул горлышко и метнул в подвешенную на верёвке тушу сквига-деликатеса. Горшок разбился. Рой вырвался наружу и накинулся на мясо. Через минуту на верёвке болтались чистые кости.

Я посмотрел на это, потом на свою руку, по которой ползали два жужжащих, не причиняя вреда, и почувствовал, как улыбаются сразу четыре тысячи моих лиц. Для орков это были безобидные мухи. Для всех остальных будет иначе.

Сквигов было много, и я быстро выяснил, что сквиг это ходячая кладовая, но кладовая не бездонная. Мясо у него было жирное, тёмное и сытное, но обратно оно не отрастало: что отрезано, то съедено. Поэтому я стал считать сквигов, как считают запасы. Деликатесов берёг на праздники. Ради мяса резали самых нервных и самых вредных, чтобы остальным жилось спокойнее. Кишки высушивали и скручивали в верёвки, прочные, как бельевой трос. Из кожи гретчины шили одежду и броню: плотные куртки и наплечники, на которых дубина оставляла только вмятину. Пластины бронированных сквигов, когда те сбрасывали их по осени (вернее, по привычке), шли на нагрудники. Рога и шипы превращались в наконечники, колья и крючья. Шерсть рычащих сквигов, которую гретчины вычёсывали костяными гребнями, пошла на тёплые подкладки и войлок. Кости шли на всё остальное: ножи, иглы, пилы, кирки. Правда, настоящая кирка получилась только с четвёртой попытки, потому что первые три рассыпались от энтузиазма.

Я смотрел на это и думал: если у меня и есть бог, то он, судя по всему, гриб. Причём бережливый, потому что на каждого сквига отпустил ровно одну жизнь.

А потом случилось то, чего я ждал и всё равно не ожидал.

Одно из моих тел, самое любопытное из четырёх тысяч (любопытство у нас, правда, общее), нашло глянцевый шарик взрывчатки и решило, что тот выглядит съедобным. Оно взяло его в рот и сжало зубами.

Грохнуло так, что в пещере осыпался потолок. Я ощутил, как вся нижняя часть лица разлетелась на куски, а потом боль, белая, яркая, как вспышка магния. Остальные три тысячи девятьсот девяносто девять тел одновременно схватились за челюсти и взвыли. Это было странно: болело одно, а ужасно было всем.

Сначала я лежал и тупо смотрел на потолок. Челюсть раскололась и висела на лоскуте кожи. Из раны торчала кость, сочилась тёмная кровь, а из белых нитей на краях потекла прозрачная жижа.

И тут пришла вторая часть технарского знания, о которой я до сих пор не подозревал.

Медицина.

Не лекарства, не пилюли, а ремесло. Я вдруг ясно понимал, как устроен скелет, где проходят сосуды, где нервы, как резать, чтобы не отрезать лишнего. Как обрабатывать рану и зачем нужен огонь. Как накладывать швы. Знание было спокойным и холодным, как инструмент на столе хирурга.

— Тихо, — подумал я, и вой стих. — Сейчас будем резать.

Гретчины были рядом, десятка три, с ловкими длинными пальцами. Я передал им то, что знал. Они кивнули, как будто поняли с полуслова (а они и поняли, потому что были мной), и принялись за дело.

Работали быстро. Один зажал рану, другой вымыл её отваром из горького гриба, который пах так, что глаза слезились, зато боль приглушил, а края раны перестали гореть. Третий принёс острую кость сквига, заточенную о камень. Раздробленную нижнюю часть челюсти, которую уже нельзя было спасти, отрезали ровно, одним движением. Сосуды прижгли раскалённым ножом. Края зашили жилами сквига, тонкими и плотными, как нити для швов. Рану сразу же облепили сквиги-чистильщики, и я готов был возразить, но они вылизали оттуда всё, что могло загноиться, ни разу не коснувшись шва. Я чувствовал каждый стежок, каждую иглу, каждый узел, и только крепче сжимал зубы (теми, которые остались).

Отрезанный кусок унесли и сожгли. Меня это почему-то не задело. Ампутация оказалась проще, чем ожидалось: это же просто часть тела, а тел у меня четыре тысячи.

Через три дня рана затянулась. Белые нити сами оплели обрубок и начали наращивать кость и мясо. Через неделю там была новая челюсть, пока бледная и немного кривая, но настоящая. Я решил, что в следующий раз буду думать, прежде чем что-то брать в рот. Хотя «думать» в моём случае звучит громко.

А выжившие взрывчатки я собрал в отдельный ящик с мягкими стенками и спрятал подальше. Мало ли.

Пока всё это происходило, настало время главного. Печь.

Руду мы взяли в жиле, которую нащупала грибница. Сквижьи кирки раскололи породу, а сквигозавры вывезли обломки на широких волокушах. Дрова превращали в уголь в земляных ямах у рощи: две ямы сгорели впустую, третья получилась. Для воздуха гретчины сшили меха из сквижьей кожи и вставили в них костяные трубки. Пальцы у них работали так ловко, что я ни разу не пожалел о том, что не сделал их крупнее.

Печь мы сложили из камня на сквижьей слюне и жаропрочной глине, добытой у ручья. Получилась странная башня, похожая на бочку, которую мучил архитектор. Я залил в неё руду, уголь и надежду, раздул меха и стал ждать.

Печь гудела. Печь краснела. Печь, кажется, начала плавиться.

Я понял это не сразу. Сначала просто почувствовал, как из камня что-то течёт, медленное и липкое, а потом услышал, как стена тихо вздохнула и поползла.

Слюна выдержала жар, а вот глина нет. Я успел вытащить меха и отскочить, но печь осела, как торт, и всё, что было внутри, залило пол жидкой серо-чёрной лужей. Лужа остыла комом шлака, в котором не было ни капли металла.

Гретчины тихонько отступили. Орки сделали вид, что их тут нет. Я, как единый организм, сделал глубокий вдох и решил считать это опытом.

Вторая попытка потребовала три дня. Я заменил глину на другую, с ближней стороны горы, добавил в смесь толчёный кварц, а стенки сделал вдвое толще. Печь вышла ещё уродливее. Сквиги, которым было велено не приближаться, сидели вокруг кружком и смотрели на огонь с видом критиков, пришедших на премьеру. Особенно выделялся одноглазый: он смотрел на печь так пристально, будто заранее знал, чем всё кончится.

Через шесть часов я разбил низ печи.

На земле лежал ком, неровный, красный, похожий на губку, и от него шёл жар. Я вытащил его клещами из рёбер сквига, положил на камень и ударил молотом. Из комка посыпались искры и шлак. Я бил, пока руки (все, какие были рядом) не онемели. Потом ещё раз прогрел в угле, чтобы железо впитало углерод, потом снова бил.

Выковывался он целый день. Вышел плохо, как всё первое: слишком толстый, слишком кривой, не слишком острый. Но когда я окунул остывающий клинок в воду и услышал шипение, а потом ударил им по камню и увидел, что на лезвии нет зазубрины, я понял, что получилось.

Первая сталь.

Я поднял топор и посмотрел на него глазами всех четырёх тысяч. Это было красиво. Неровно, коряво, с засечкой у обуха, и всё равно самое красивое, что я видел в этом мире.

Орки, гретчины и сквиги заревели. Жужжащие загудели, рычащие зарычали, сквигозавры топнули так, что с потолка посыпалась крошка. Я заревел вместе со всеми, и эхо покатилось по пещере, по стенам, по грибнице, по горе. Остановиться я, как водится, не смог.

Одно я сделал сразу: смазал оси первых тачек жёлтым маслом из грибов-бочонков. Колёса, которые до этого скрипели, как обиженная дверь, пошли тихо и ровно. Я смотрел на них минут пять и был абсолютно счастлив.

Через месяц после пробуждения, ночью, когда сталь уже остыла, а сквиги храпели у стен, сеть вздрогнула. Я почувствовал это раньше, чем увидел: глубоко под землёй, в самой тёплой и влажной части пещеры, на белых нитях набухли тёмные кочки, уже не похожие на грибы, а похожие на нечто куда более знакомое.

Я пришёл на это посмотреть. Первый бугор лопнул, и на мокрый камень выпал орк. Лысый, зелёный, мужского пола, с челюстью как у экскаватора. Он открыл глаза, и в ту секунду я открыл ещё одну пару.

Четыре тысячи один.

А потом, пока я ещё привыкал к новому телу, я почувствовал, что сеть дошла до самой дальней стены, до мёртвых серых нитей, и остановилась. Не потому, что не могла. А потому, что серые нити там были не просто мёртвые. Они были перерезаны. Аккуратно, ровно, как ножом. Не кем-то, кто хотел уничтожить грибницу, а кем-то, кто хотел, чтобы она больше не росла.

Я решил, что завтра нужно будет проверить это внимательно. Хотя бы потому, что на этот раз всё шло слишком хорошо, а это, как я уже начинал понимать, было подозрительнее любой беды.