Я, колдунья и полосатый кот 2. Дивнолесье

Глава 1

Когда произошедшее с тобой оказывается видением или мороком, самое обидное заключается в том, что ты понимаешь: этого не было. Ладно, когда плохое привиделось. Тут, скорее, облегчение испытываешь. А когда хорошее? Сеновал, объятья той, в кого ты, похоже, уже начинаешь влюбляться, страсть, стоны, прерывистое дыхание в финале… Потом — хлоп! — нет игры! Секс ты себе намечтал, и даже сено кололо зад не взаправду. Расходимся!

Последнее, что я помнил, — разрастающаяся над зерном хаоса тёмная воронка, куда мы с Эларой, бывшей королевой пепла, а теперь — рыжей зашуганной девчонкой, шагнули. Дальше — тьма и ничто. Ни тебе ощущения полёта, ни видения какого-то магического пространства меж мирами, ни пения сфер. Ни-че-го. И лишь спустя вечность я услышал знакомый голос. Потянулся к нему, направив то, чем я стал, к источнику звука.

Голос иногда странно искажался, но становился громче и громче. Наконец он заполнил всё вокруг, гремя в моих несуществующих ушах громогласным приказом: «Очнись!» Я подчинился. Открыл глаза. Надо мною склонилась Агриппина. Чуть поодаль стояла Горислава. Других травниц я не видел, просто ощущал их присутствие.

Поднял глаза вверх. Потолок. Значит, я в избе. Что ж, это лучше, чем болтаться посреди непонятно чего. Ладно бы, хтонь какая меня пленила, хаос обволок. Лещ там плавал! Полное и безмолвное ничто. И, похоже, меня оттуда сумели вытащить. Ох, никогда не расплатиться мне с Агриппиной за спасение. Не первый раз уже выручает, кстати.

Я сел.

— Жив?

Сегодня Агри была немногословна. Дождавшись моего кивка, она молча протянула мне ковшик. Я припал к нему не менее жадно, чем тогда, когда мы с Васькой упоролись брагой и настойками, а потом с утра «болели». Кстати, о нём. Я вернул ковш, почему-то спросив другое:

— Где девчонка?

Травницы переглянулись.

— Какая? — Горислава на всякий случай потрогала мой лоб.

— Рыжая! Элара!

— Аще и маковку о землю ушиб, — констатировала Агриппина. — Ты же их с челядью дыханием смертоносным извёл. А спустя некоторое время в обморок шмякнулся. Так што чушь не городи! Нет её на свете.

— Как нет?! — встрепенулся я. — Вы же её на цепь перед хатой посадили, а потом я девчонку домой повёл, в тот мир, откуда Элара родом!

Горислава взяла со стола плошку с чем-то вонючим, поднесла к моим губам, настойчиво пихнув её край между ними. Я послушно выпил. На вкус зелье оказалось сильно лучше, чем на запах. После первого же глотка меня начало клонить в сон. Знаете, как котёнка, когда он молока надулся: стоит себе на передних лапах, присев на задние, покачивается, пытаясь не упасть, а потом заваливается набок… Вот и со мной похоже получилось. Сначала к стене привалился, потом сполз с неё на лавку, а затем вообще выключился. Вероятно, ещё и слюни во сне пускал. Но здесь травницы сами виноваты. Нечего доброго молодца дрянью всякой опаивать. Теперь пусть смотрят.

***

Проснулся я на заре. Даже петуха успел опередить. Тот начал кукарекать минут через десять, но мне уже не хотелось его придушить. Голова была ясной, тело — отдохнувшим. Наверное, «микстура» сработала.

Я подошёл к окну, уселся на край. Отсюда открывался прекрасный вид на закат, а вот насладиться восходом я не мог. Для этого пришлось бы обойти дом, но тащиться наружу не хотелось. Небо светлело, постепенно выжимая из себя остатки ночной тьмы. Кроны деревьев заливало золотом. Снова прокричал петух, следом залаял пёс. Деревня просыпалась. Как ни в чём не бывало, словно недавний бой с тенями и их повелителями тоже произошёл у меня во сне. Только кострища на краю леса говорили об обратном, выделяясь посреди травы чёрными проплешинами.

Я мысленно вернулся к словам травниц. Значит, Элара не воскресала. А я, исчерпав все силы, вырубился. Тогда получается, что и Василий… Сердце защемило. Эх, Васька, Васька… Кототигр ты мой ненаглядный!

На глаза навернулись слёзы. Чтобы не зареветь, я начал крутить в голове версии того, почему мне не хочется верить, что произошедшее после боя привиделось мне в бреду. Первая была самой реалистичной: я не хочу смиряться с потерей. Но вторая казалась привлекательнее, несмотря на её фантастичность. Мне подумалось, что всё это случилось, просто не со мной. Точнее, со вторым мной. Тем тёмным, в которого я превращался. Когда Василий разрушил зерно хаоса, второй я ослаб, приняв человеческий облик. Именно тёмный увёл Элару в странствия, а я сумел увидеть часть происходящего его глазами, пока валялся в отключке, сохраняя с двойником слабую связь. Она порвалась лишь тогда, когда он шагнул в портал.

Идея, что под воздействием неведомых сил возникло два вектора реальности, мне понравилась. Она успокаивала. Хотя бы там кот превратился в тигра, и у него всё хорошо. А здесь…

Пострадать как следует мне не дали. На голову легла ладонь, пальцы ласково взлохматили волосы.

— Пробудился? — спросила Агри.

— Да. Где все?

— Ушли. Горислава пока погостит. Потом сговорились Ковыльники восстанавливать. Тем теням, што от твоей крови в людей превратились, дом нужен. Пока их по деревням расселили, но им полагается своим миром жить, а не по чужим углам обиваться.

Я посмотрел на травницу. Веки и нос опухшие, глаза красные. Поди, всю ночь ревела.

— Василий?

Она покачала головой, потом добавила, увидев, как белеет моё лицо:

— Непросто всё, ой, непросто! Он от зерна хаоса столько нахватался, што вернуться не может. Но и не так много, штобы тьма его убить сумела. Теперича ни жив ни мёртв, болтается меж мирами, ни в один ему не попасть.

— Кот Шрёдингера, — пробормотал я.

— Ась?

— Не обращай внимания. Спасти-то получится?

— Не знаю, — Агриппина шмыгнула. — У Гориславы кой-какие думки есть. Вернётся из лесу — покумекаем.

Я притянул её к себе, обнял, уткнувшись головой в грудь травницы. Агри вновь погладила меня по голове. В объятьях не было никакого подтекста. Нас объединяло общее горе, которому проще противостоять вместе.

***

Захотелось развеяться. Я вышел за околицу, направившись вглубь деревни. Её я толком не видел, решил таки поглазеть на округу. В отличие от виденного мной в сельской местности мира, откуда я родом, здесь участки не напирали друг на друга заборами, располагаясь на некотором расстоянии. Между плетнями и частоколами хватало места, где или проложили тропинки, или росли нетронутые кусты. Складывалось впечатление, что жители пытались очень бережно встроить жилища в ландшафт, чтобы как можно меньше навредить природе.

С другой стороны, просторы позволяли не кучковаться, дабы потом соседи не обсуждали, в какого цвета трусах ты пошёл в сортир. Интересно, кстати, а трусы тут носят?

Существовало и ещё одно объяснение «буферных зон» между участками. Случись пожар — огонь не начнёт прыгать с избы на избу, с забора на забор, тем самым не причиняя существенного вреда всему поселению. А хату погорельцу помогут отстроить заново. Ещё и пожитками поделятся.

Эх, какая красотища-то вокруг! Уютные садики с фруктовыми деревьями, огороды, живность… Понятно, что только со стороны пастораль выглядит умилительной, так-то все тут пашут от зари до заката, но всё могло бы быть сильно хуже без участия травниц, сдерживающих стихию и не дающих разгуляться природе. Как ни крути, а жизнь они делают комфортнее и безопаснее.

Не успел я пройти десятка метров, как ощутил на себе чьи-то взгляды. Боковым зрением увидел деревенских, побросавших свои дела и любопытно таращившихся на Агриппининого «дролю». Усмехнулся и пошёл дальше.

— Эй, молодяжнек! — окликнул меня кто-то.

Я обернулся. Здоровый мужик в кожаном фартуке прислонился к забору, вытирая руки ветошью. Похоже, кузнец. Я глянул на участок. Точно. Под большим настилом располагалась плавильная печь с прилаженными к ней мехами, у стены стояли молот и молоточки поменьше, какие-то корзины, на полках лежали клещи и щипцы.

— Правду бают, што ты нечисть в лесу одолел?

— Правду.

— А величают тебя как?

— Юрий. Или Юра. Как больше нравится.

— Имя странное, да и бес с ним! А я — дядя Кондрат! — мужик так сжал мою ладонь, что захрустели косточки. — Кой-то ты хлипкий! Ничего, сделаю я из тебя человека! Приходи ко мне подмастерьем.

— Обдумаю, дядя Кондрат, — ответил я.

— Обожди чутка! — мужик скрылся в доме, вскоре вернувшись с большой деревянной кружкой и свёртком вощёной ткани. — Хлебни кваску бодрящего. И сальца копчёного держи. Ты такого отродясь не пробовал.

Я сделал глоток, затем ещё и ещё, опустошив кружку и смачно рыгнув. Получилось спонтанно, но дядя Кондрат одобрительно заулыбался. Видать, другого он не ожидал.

— Каково? — поинтересовался он.

Не знаю, чем вчера напоили меня травницы, только после Кондратова кваса мне стало вдвойне лучше. Хотелось летать, скакать, даже петь. Нет, не от хмеля, которого не было. От волны бодрости, разливавшейся по телу.

— Божественно! — сообщил я.

— Ладно, пойду я. Гвозди сами себя не выкуют. Ты в гости-то захаживай, Юра. Вечерком и по чарке махнём, про жизнь побалакаем…

Слова об алкоголе немного поубавили моё желание наведаться к кузнецу с визитом. Вспоминая, как бухал кот, я боялся представить, на что способен кузнец.

От участка дяди Кондрата я сумел пройти только до следующего дома.

— Молодяжнечек!

Я силился вспомнить, откуда знаю игривый женский голос, затем увидел его обладательницу. Машка! Она мне и тогда глянулась, когда с травницей из-за убитой скотины скандалила, а сейчас ещё краше стала. Готовилась, зараза, к моему приходу, поджидала. Иначе бы простой сарафан надела, а не нарядный. Подрумянилась, глаза подвела. Явно на что-то рассчитывает. Сказать по совести, я понимал, на что именно.

— Куда же ты так спешишь, добрый молодец? Постой со мной, поболтаем.

Глядя, как Машка чуть заметно покачивается из стороны в сторону, отчего её большая грудь тоже слегка покачивается, я осознал, как чувствуют себя мыши под воздействием гипноза питона.

— Хорошо, — согласился я проморгавшись.

— Как тебе у Гриппы живётся? — проворковала девушка. — Всё ли нравится? Всё ли устраивает?

Я почесал затылок.

— Да не жалуюсь.

— А перина у неё мягкая?

— Вроде мягкая. Я на ней только раз спал, когда Агри с пьяным Васькой на сеновале ночевала.

Внезапно я понял, что попался. Мышеловка с лязгом захлопнулась.

— Энто она гостя на лавке спать заставляет?! Ой, соколик ты мой бедненький! Знаешь, а ты теперича ко мне на ночлег приходи. У меня перинка, аки пёрышко, лёгкая, аки травушка, мягкая, аки солнышко, тёплая. Я тебе волосы гребешком вычешу, спинку уставшую поглажу, обниму крепко да колыбельную спою. Мигом заснёшь!

Я отвесил челюсть. Ловко же она меня развела! Интересно, зачем оно ей? Насолить травнице, с которой они на ножах? Выглядит правдоподобно. Опять же, Машка статная. Тем не менее до сих пор в девках ходит. Скверный характер? Сварливая? Пилит? Очень даже вероятно. Я, может, и недотёпа по жизни, но не совсем дурак-то.

— Спасибо тебе, Мария, за предложение щедрое! — я слегка поклонился. — Обдумать его надобно. Ведь буду обязан отблагодарить тебя чем-то, коль приму его.

— Ой, нешто не договоримся! — хохотнула Машка. — Держи орешков медовых да подумай хорошенечко. А я на огород побегу!

Пихнула мне небольшой туесок и пошла, покачивая бёдрами. Хоть и крупные, но подтянутые ягодицы приковывали к себе взгляд не хуже груди. Нет, Юра, спасайся, пока не поздно!

***

Когда я вернулся к травнице, из моих рук буквально валились всевозможные гостинцы, которыми меня одарили деревенские. Удивительно, что никто из них не вспоминал о причинах случившейся битвы. Это же я притащил сюда теней, я перекидывался в «нага», я в первую же ночь сожрал их скотину. Ни один из встреченных мною ни в чём не упрекнул, наоборот, они выставляли меня спасителем поселения, благодарили, вручали всякие вкусняшки.

Заметив туесок с орешками, Агри хмыкнула. Ничего не сказала, всё читалось в её взгляде. Меня охватило любопытство: что за кошка между ними пробежала? Я подавил его. Какая разница? Будто впервые женщины поссорились.

Горислава сидела за столом. Она притащила из леса целый короб грибов. Увидела меня, кивнула, указала на лавку. Когда я уселся, вручила мне нож.

— Помогай чистить! — бросила она.

Я вздохнул. Есть грибы я всегда любил, а вот чистить… Хорошо хоть родители были заядлыми грибниками, поэтому процесс я знал. Не хватало ещё и тут облажаться. Меня тогда Агриппина бы до смерти заподкалывала. Травница тоже села и взяла из короба гриб с зеленоватой шляпкой.

— Суть такая, — без вступления принялась вещать Горислава. — Слыхала я в странствиях, што далеко на севере, в Красных горах, живёт одна чародейка силы невиданной. Ежели кто к ней со злым умыслом совался, обратно ни разу не вернулся. Токмо не в мощи её дело. Обладает она, по сказаниям, умением редким. Видеть может.

— Это как? — удивился я.

— Да так! Богатства, в земле сокрытые, што на душе и в уме человека, всё увидит, если возжелает. Но умение энто зело много сил да чар требует, она им по сторонам не разбрасывается. Надобно бы её отыскать, уговорить сюда прийти. Глядишь, сумеет Васеньку живым узреть…

— А вдруг она его мёртвым увидит? — возразил я, помня о втором состоянии кота Шрёдингера, которое равновероятно при появлении наблюдателя.

— Значит, упокоится наш тигр на веки вечные.

— И всё же шансы есть! Тогда в дорогу! — воскликнул я, бросив нож на лавку. — Агри, у тебя кусок ткани ненужной есть?

— Найдётся, — Агриппина недоумённо посмотрела на меня.

— Сейчас всё объясню!

В том, что Василия нужно спасать, я ни секунды не сомневался. Не колебался и по вопросу, кто пойдёт искать колдунью. Почему? Да потому что та моя, прошлая, жизнь напоминала день сурка и просто проносилась перед глазами, не обладая смыслом, не давая шанса оставить после себя хоть какой-то след, принести осязаемую пользу. Мне подумалось, что моё исчезновение с рабочего места заметили лишь по причине аварии, ведь кто-то должен был стать за неё ответственным. Иначе бы никто и не вспомнил.

Мир травниц и говорящего кота давал мне возможность всё исправить, осознать, кем являюсь и зачем существую. Не в плане избранности, а для понимания цели своего бытия.

Несмотря на лёгкую дрожь при мыслях о непростом и определённо опасном путешествии, я принял решение, от которого не отступлю. Лучше уж сгину в дороге, чем поверну назад!

Я выбежал в сени. Там до сих пор висел лабораторный халат, взамен которого травница выдала мне рубаху. Только бы не потерял! Я выгреб всё из карманов. Мультиметр, который по инструкции мы были обязаны держать при себе, но я не помню ни одного случая, когда им пользовался; горстка монеток, привезённых из зарубежных поездок коллегами, которые я так и не отнёс домой; небольшая упаковка фольги, что я машинально переложил из куртки в халат; пропуск; ключи от квартиры; зарядка; батарейки к пульту кондиционера в лаборатории, которые я забыл заменить… Вот он! Маркер!

За дверью послышался шёпот:

— Ой, Гориславушка, боязно мне потетеню одного отпускать. Убьётся же по дороге, аль звери дикие сожрут.

— Ступай с ним, тогда кручиниться не придётся.

— А деревня? Неможно мне селение оставлять. Равновесие пошатнётся. Проводишь его? Ты и местность знаешь, и странствовала много.

— Нет уж, голубка сизокрылая. Твой потетеня, ты с ним и тетёшкайся. За деревней я пригляжу. Што ж я, не травница?!

Я кашлянул. Разговор смолк.

В горнице Агри протянула мне старую скатерть. Сгодится!

— Горислава, ты же объяснишь, что где находится, места и направления укажешь? А я с твоих слов зарисую. Хоть какая-то карта будет, раз у вас тут с ГЛОНАСом беда.

Травница непонимающе вскинула брови.

— Ой, он порой такие словечки лепит, — махнула рукой Агриппина. — Его же как кличут? Юра. Сдаётся мне, што от «юродивый». Пусть малюет, коль желание есть.

Глава 2

Радость от того, что Агри решила отправиться в путешествие со мной, затмила её иронию. Да и «юродивый» она произнесла с такой нежностью, что я был бы не прочь ещё пару разков услышать это в исполнении травницы.

Поэтому и бровью не повёл, пока карту рисовал, вдумчиво слушая описания Гориславы и задавая время от времени уточняющие вопросы. Особое внимание уделил местоположению ручьёв: в дороге нужно будет пополнять запасы воды. Особенно перед тем как войдём в степь.

Выдвигаться договорились через день, отведя сутки на подготовку. Больше ушло времени на продумывание, что взять с собой, чем на сами сборы. Много вещей и провианта не потащишь, нести придётся на себе. Лошадей в селениях мало, все наперечёт — слишком дорогой ресурс.

Попробуй угадать, что может понадобиться в пути. Мы, конечно, рассчитывали управиться до осени, а травницы успокоили меня тем, что резких перепадов климата на много вёрст вокруг быть не должно. Разве что в предгорьях будет холоднее, но не так, как на вершинах гор, куда мы забираться не собираемся.

Съестного взяли много. Среди прочего — загадочный брусок с невероятно аппетитным запахом, обёрнутый травницами в рогожку. И даже не дали полюбопытствовать, надавав по рукам при попытке развернуть. Видимо, опасались, что мне не хватит выдержки, и я сожру всё до отбытия.

В итоге собрали несколько котомок и туесков, мне же, до кучи, отрядили вместительный короб, куда сложили всякое несъедобное — душегрейки, ложки, небольшой чугунок и прочий нужный скарб. В числе прочего Агриппина прихватила горку скатанных в шарики лечебных трав, которыми при необходимости мы сможем расплачиваться с жителями встречных селений за постой и ночлег. Травницы рассматривали это больше как страховку, объяснив, что здесь есть обычай давать путникам короткий приют без всякой платы. А задерживаться где-то нам без надобности. Впрочем, для переправы нам потребуется лодка, и там уже бесплатно не получится.

— Эй! — окликнула меня Агри, когда я тащил короб в сени. — Ты в энтих лаптях, што ль, в путь-дорогу собрался?

Указала на кроссовки.

— Что тебе не так? — удивился я. — Отличные кроссы! Американские! По параллельному импорту завезли.

— О, сызнова приступ начался! Бредить стал!

Она вышла, снова зашла, бросив передо мной пару сапог.

— Держи! Твой размер. Чуть портянки подмотаешь, и как влитые сядут!

Спорить я не стал. Сапоги мне понравились. Крепкие, почти не стоптанные. Наверное, предыдущему хозяину не подошли, раз он их носить отказался. Переобувшись, я задумался. Из того, что валялось по карманам лабораторного халата, мне в дороге вряд ли что-то пригодится. Нет! Кое-что имеет смысл взять. Монетки! Таких тут точно никто никогда не видел, вдруг получится расплатиться или выторговать чего в других деревнях. Товар штучный, уникальный. Кого-нибудь заинтересует.

Разглядывая карту, я осознал, что нам нужен компас. Откуда мне знать, растёт тут мох на северной стороне деревьев, строят ли муравьи свои дома на юге от пней или как ложатся тени в полдень? Мир другой, неизведанный, ориентироваться в котором требуется уже сейчас. Понятно, что Агриппина получше моего на местности разберётся, только хотелось подстраховаться.

Вспомнились школьные уроки географии, где Тамара Степановна показывала нам, как собрать компас из подручных средств. Самый простой способ — натереть о ткань иголку, подвесить её на нитку и посмотреть, куда укажет намагниченный кончик. Там и север расположен. Конечно, с водой и магнитом понадёжнее будет, но магнита у меня нет, взять его неоткуда. Придётся довольствоваться малым.

Выпросив у травницы иглу, я принялся за эксперименты, подключив к ним Гориславу. Она сначала покрутила пальцем у виска, потом поняла, зачем весь этот спектакль, и включилась. Мы вышли из избы, разложили карту, определили север, повернули ткань с нанесёнными на неё объектами сообразно указанию иголки. Горислава всмотрелась куда-то вдаль, выискивая знакомые ей ориентиры, глянула на рисунок, кивнула.

Значит, сработало! Я довольно замурлыкал под нос какую-то мелодию, вернувшись к сборам.

***

День сборов прошёл в напряжённых раздумьях о том, как взять побольше, взяв поменьше. В беготне, готовке, сворачивании одежды, уточнениях по нарисованной карте и в упорных попытках не думать о Ваське. Помогало и то, что находился он далеко. Там, куда слишком долго идти через густой лес, в окружении странных скал. Если бы он, обёрнутый клубящейся чёрной мглой, находился рядом с нами, я бы не смог внешне оставаться таким спокойным.

А внутренне… Хотелось залиться чем-то покрепче кваса и забыться дня на три, но это стало бы бегством от реальности. Только усугубляющим проблему. Кто знает, сколько кототигру нашему отпущено времени? Горислава предположила, что в таком состоянии он может находиться бесконечно, но была не слишком убедительна.

В дорогу вышли ранним утром, солнце только показалось над лесом. Над травой стояло лёгкое марево: солнце начало припекать с самого утра, испаряя ночную росу. Наш путь лежал в противоположную сторону от места битвы с воинством Элары. Нам предстояла дорога к переправе, после неё — через лес, а потом — в степь и, снова через дебри, к верхнему течению той же реки. Там мы наймём лодку и отправимся по воде, пока не доберёмся до долины, через которую лежит дальнейший путь к предгорьям и живущей там чародейке. Маршрут получался замысловатым, только выбирать не приходилось: крупными судами, способными преодолеть всё расстояние без лишних выходов на сушу, здесь никто не владел за ненадобностью.

Я покосился на Агри и вдруг заметил у неё за спиной посох на перевязи. Как проглядел-то?! Не проснулся, похоже, вот и не приметил. А посмотреть было на что: полированное древко венчало необычной формы навершие, напоминавшее сросшиеся между собой то ли плавники, то ли гребни. Внутри него покоился хрустальный шар размером с кулак дяди Кондрата. Он искрился на солнце и отбрасывал блики.

— Волшебный? — полюбопытствовал я.

— Кто? — сначала не поняла травница, потом сообразила. — Для кого как. Ежели им по хребтине ворога оттянуть, то самый што ни на есть. Враз волшба срабатывает, все сговорчивыми становятся. И шар светиться может. По ночам зело удобно.

Я хмыкнул, и мы продолжили путь.

Погода стояла по-настоящему летняя: ни облачка, день обещал выдаться жарким. Птички щебетали, как сумасшедшие, у меня даже в ушах позванивать начало. А ещё с трудом получалось сдержать улыбку, когда касался Агриппины. Придержал за локоть на неудобном спуске, задел пальцы, словно нечаянно, взял за руку, когда перепрыгивали ручей. Как пацан малолетний…

Но она тоже еле заметно улыбалась. Когда сквозь расстроенное выражение лица — переживает из-за Василия — пробивалась улыбка, в моей груди теплело. Словно ледышка вокруг сердца оттаивала. А потом леденела вновь.

На привале мы умяли по ватрушке с творогом, воду набрали из ручья. Питьевой запас, прихваченный с собой, пока не трогали. Карта — это хорошо, но Горислава могла не знать о недавних изменениях ландшафта. Что, если отмеченные на ней ручьи высохли?

Мы шли через поля. Золотистое море пшеницы колыхалось на ветру, вызывая странное ощущение, будто плывёшь в воздухе. Вскоре подошли к реке и вдоль берега подобрались к переправе в узком месте. С помощью доброго слова и двух лечебных травяных сборов оказались на другой стороне. А затем погрузились в лесную тень. Лес был не таким густым, как растущий рядом со Слободкой. Здесь росло больше лиственных деревьев, похожих на молодые дубы, клёны и берёзы. Изредка встречались молодые сосенки, но высоких многовековых хвойных тут не водилось. Под ногами шелестел ковёр из зелёных и красноватых листьев. Как только углубились, стало заметно прохладнее, потёк густой запах подгнивающей листвы, древесной коры, влажной земли.

Агри показала мне, как выглядят здешние съедобные грибы — благуши, сопливчики и поддубники. По дороге мы собирали их в холщовый мешок, и к вечернему привалу у нас собралась горка — для грибной похлёбки. Рассказала про местную ягоду — коростеник, соком которой можно солить еду. Хм, многое мне предстоит узнать об этом мире. Может, здесь и хмельные ягоды имеются? Да такие, чтобы сразу можно было употреблять, без всех этих плясок с самогонным аппаратом. Эх-х, мечты-мечты…

Похлёбка из грибов оказалась ароматной, наваристой и вкусной. Пока ел, думал, пальцы отгрызу вместе с деревянной ложкой. Агриппина даже рассмеялась, залюбовавшись, как её потетеня приговаривает грибное варево из котелка.

— Нешто грибов отродясь не ел?

Я на десяток секунд завис, глядя на её улыбку. Мотнул головой утвердительно, потом отрицательно. Задумался. Снова мотнул. Теперь совсем уж в неопределённом направлении. Сунул в рот лепёшку, вымоченную в грибной подливке, набил рот и уточнил:

— Ел, конефно. Но такую фкуфную — никофда.

Чем вызвал хохот, аж с похрюкиванием. Агри, похлопывая себя по бокам, заливалась с минуту. Потом погрустнела. Хоть не так сильно, как на протяжении пути сюда.

— Ну, поглядим, съедобны ли наши грибы для пришлого издалече.

— Эй! Об этом раньше надо было!

— Да не боись! Отпою тебя травками ежели што! — и снова в смех.

Вот же! Отпоёт она меня. Сама хоть поняла, как это прозвучало? Я отправил в рот очередную ложку похлёбки и кусок лепёшки, принялся агрессивно жевать.

Когда начало темнеть, мы устроились под невысоким, но раскидистым дубом, сложив очаг из камней. По некоторым приметам стало понятно, что река немного не в той стороне, как указала Горислава, и на следующий день придётся чуть изменить направление.

Что-то тихо бормоча, Агриппина рассыпала вокруг нас порошок из перетёртых трав, пояснив, что он отпугнёт лесных хищников. Мне даже не захотелось уточнять, каких именно. Поёжившись, я расстелил мешковину поверх ковра из опавших листьев, и мы улеглись на таком вот походном спальнике. Ночь выдалась прохладной, несмотря на костёр. Хотя без него было бы неуютнее.

Несмотря на холод, меня сморило быстро. Снились сумбурные сны, содержание которых быстро забылось, когда проснулся. Рассвет еле занимался, подсветив тёмно-синее, усыпанное звёздами небо розовато-сиреневым сполохом. Обнаружив, что сплю с травницей в обнимку, тесно прижавшись к ней, я сначала дёрнулся, чтобы отодвинуться. Потом, мысленно треснув себя по лбу, остался лежать так. Вдохнул запах её распущенных волос, поправил второй кусок мешковины, служившей нам покрывалом, и уснул снова.

— Ав! Ав! Г-р-р-р-а-а-ав!

Что за душераздирающий визгливый лай?! Это уже не сон? Так тяжело продрать глаза и переместиться из уютной темноты в прохладное из-за лесной тени утро…

— Глашка, да утихни! Разбудишь их, окаянная! Левашей да курников не раздобудем!

Громкий шёпот, шлепок, тонкий скулёж.

Агриппина рядом заворочалась и простонала:

— Нет у нас никаких левашей, идите лесом, гости незваные!

— Как, нет?! — детский возмущённый вскрик окончательно разбудил нас, и мы одновременно сели, разорвав мои объятия.

Агри бросила на меня быстрый взгляд, поняв, что во сне обнимал её, но отвернулась, хмыкнув. Теперь мы во все глаза таращились на весьма колоритную парочку, застывшую в двух метрах от нас.

Светловолосая девчонка, лет десяти, с огромными голубыми глазами, словно сбежала из анимэ. Одета в льняные рубашку и штаны. «Здесь только Машка сарафан носит?» — подумалось мне. В руках — длинная ветка, которой девчонка, видимо, собиралась утащить одну из наших котомок со снедью. Я бы, может, её и за мальчугана принял, только длинные волосы, собранные в косы и уложенные на голове, не позволили. Выражение лица одновременно отчаянное, наглое и испуганное.

К её ногам жалась тщедушная собачонка — белая, с рыжими пятнами и тёмно-коричневыми висячими ушами. Смешная, милая, но тощая и грязная. Белый цвет шерсти я просто угадал. В больших карих глазах — нетерпеливое ожидание кормёжки.

Ошалело переводя взгляд с ребёнка на собачонку и обратно, я отметил, что девчушка тоже не блещет чистотой. Мордашка в размазанных пятнах грязи, словно она плакала и тёрла щёки. Одежда в грязных потёках, на руках царапины.

Э-эх-х! Только деток, попавших в беду, нам не хватало. С собачками. Теперь нужно с ними что-то делать. Для начала накормить, умыть, потом выяснить, что с ними стряслось, и куда их теперь девать. Эта мысль нам с Агри, видимо, пришла в голову одновременно.

— Вы голодные, небось? — вопрос прозвучал хором, мы переглянулись и заржали.

В следующее мгновение испуг с лица нашей гостьи исчез:

— Ой, оголодали-и-и! Накормите, люди добрые, меня и мою собаченьку! Животы наши к спине прилипли, глазоньки почти не видят, ноженьки не иду-у-ут… А сладенькое есть?

Переход от завываний о голоде к сладкому оказался таким внезапным, что я даже вздрогнул. Девица-то не промах, даром, что вся в грязи измазана.

— Поначалу яичек варёных поешь, да ватрушку с творогом, да курника, а потом, глядишь, и сладкое найдём. Ежели расскажешь, как тут оказалась да куда путь держишь, — Агриппина начала доставать из котомки припасы и раскладывать на камне, служившем нам столом.

У хлебосольства травницы имелись вполне конкретные причины: прознав о нашем походе, селяне натащили нам столько снеди, что вдвоём с ней мы бы не справились. Пусть беспризорники трескают, не пропадать же еде?!

Глазёнки девчоночьи заблестели, она громко сглотнула слюну и придвинулась ближе. Поманила собачонку. Та, опасливо оглядываясь на нас, села рядом с хозяйкой.

— Как кличут тебя? — Агри раскладывала еду по деревянным плошкам и внимательно рассматривала нашу гостью.

— Ефросиньей, — важно ответила девочка.

— Фроськой, значит, — хмыкнула травница.

— А подружку твою — Глашкой? — встрял я.

Та, мгновенно поняв, что речь о ней, звонко гавкнула. От неожиданности мы с Агри вздрогнули, но девчонка даже бровью не повела.

— Как повстречала её в лесу на опушке — Глафирой нарекла, — важности в девчоночьем голоске прибавилось.

С трудом сдержав хохот, я услышал, как хрюкнула в кулак травница. А затем мы склонились над импровизированным столом и молча набросились на еду. В процессе до нас с Агриппиной быстро дошло, что клювом щёлкать не стоит. Фроська не только успевала сметать всё, что предложено. Ещё и Глашке сбрасывала ненароком больше, чем, по нашему мнению, полагается собаке такого размера.

— Надо быть, силки на зайца ставить придётся, — прошептала Агри, опасливо глядя на прожорливую засранку.

Установив над костром на палках котелок с водой для травяного чая, я отошёл на пару метров за новой порцией сухих веток для костра. Вокруг их было не так много, и я увлёкся поисками, отойдя за деревья. Поэтому и не уловил, как это случилось.

В одно мгновение я услышал, как ахнула травница, взвизгнула Фроська, зашлась лаем Глашка, и ещё что-то звякнуло, зашуршало и упало на землю. Рванул к ним, бросив охапку веток, и застыл перед немой сценой: Агриппина возвышалась над потухшим костром, держа за шкирку девчонку. Та, в свою очередь, держала за шкирку Глашку. Собачьи лапы болтались над валяющимся в кострище котелком, вода из которого и потушила костёр. В зубах у мелких были зажаты тонкие ветки с зелёными листьями и синими ягодами. У обоих. Зрелище оказалось эпичным, поэтому вымолвить хотя бы слово я не мог с полминуты.

Агри посмотрела на меня широкими от испуга глазами. Моргнула. Приложила к сердцу свободную руку, вдохнула и на выдохе высказалась куда-то в пространство:

— Да не быть мне травницей-ведуньей, коли я хотя б разочек свяжусь с девкой малолетней да псиной несмышлёной!

Стряхнула груз с руки. «Груз» приземлился на две ноги и четыре лапы и уставился друг на друга. Не поделили что-то? Я подошёл к ним, выдрал из Глашкиной пасти ветку, протянул руку к Фроськиному лицу для добровольной сдачи не разрешённых к употреблению ягод. Та сжала зубы ещё крепче и упрямо помотала головой. В глазах Глашки показалась обида на несправедливость. Ведь собачонка тоже могла сжать зубы покрепче, но сдалась на мою милость.

— Что это? — ткнул я пальцем в листья, свисающие изо рта нарушительницы спокойствия.

Краем глаза заметил, что Агриппина хотела что-то сказать, но, видимо, передумала. Фроська не выдержала затянувшейся паузы и прошамкала:

— Шладкие яхоты, не знаеф, што ли?

Под конец тирады «шладкие яхоты» выпали мне в руку. Я сжал обслюнявленный десерт в кулак и на всякий случай поднял повыше. Уточнил у травницы:

— Их можно есть?

Та кивнула.

— Токмо помыть, больно их лесная мошкара засиживает, хворь на них может жить, коли немытыми слопать.

Ого, а не плохо для местного уровня медицины иметь представления о санитарных нормах. Любопытно, единственный ли это сюрприз.

— Ладно, заварим чай, к нему и выдам. А чего не поделили-то? Неужто, Глашка такое любит?

— Сдаётся мне, Глашка всё любит, — усмехнулась травница.

— А что вообще произошло? А! Нет! Не рассказывай. Я даже знать не хочу.

Заметив понимание в глазах, я благодарно улыбнулся Агриппине. Переведя дух, мы занялись восстановлением очага. Когда она заварила наконец чай, предварительно кинув в него добавку сон-травы, я поинтересовался у нашей гостьи:

— Откуда же ты будешь, красна девица? И как оказалась здесь, в лесу, сама, без тятьки с мамкой?

Запоздало мелькнула мысль, не слишком ли прямолинейный вопрос. Вдруг она сирота, и я её только что обидел? Но девчонка в лице не переменилась. Наоборот, вдохновлённо распахнула анимэшные глазёнки, набрала воздуха в грудь, и дальше её понесло:

— Проживаю я в Залесово, тятя мой — староста наш. Мамка да сёстры старшие — прядильщицы. Село у нас большое, четыре по десять хат! — Фроська продемонстрировала ладони с растопыренными пальцами. — А аще у нас целых две травницы!

— Богато живёте: и хат много, и травниц цельных две, — недоверчиво протянула Агриппина, с трудом прервав поток слов.

— Селение наше на берегу реки, болот рядом почти нет, много земли плодоносной. А от суховеев из степи ограждает высокий лес сосновый да четыре скалы. Они не больно высокие, зато не пускают засуху и песок с ветрами.

Девчонка тараторила, умудряясь одновременно набивать рот завоёванными в честном бою ягодами.

— А я поспорила с мальчишками соседскими, што волос русалкин в реке раздобуду.

— Што?! — вскинулась Агриппина. — Откель у тебя такие заносы, на русалкины волосья охотиться? Мала сильно для таких дел!

— Вот и мальчишки сказали, што мала. А я плотик собрала да в путь-дорогу вниз по речке и отправилась. А на речке пороги стрёмные встретились мне. Весь плот расшвыряло, раскидало, меня уволокло, по каменьям пронесло. Еле до бережка доползла. Дом далече! Вверх по реке. А штобы дойти, болота непроходные обойти надоть. По лесу энтому, да по степи, да по реке аще проплыть немножко. Будет там и Залесово моё.

— А неплохо ты соображаешь, куда надобно идти, у тебя ведь карты нет. Откуда знаешь, бывала в здешних краях? — восхитился я вполне искренне.

— Батюшка возил меня в гости к прабабке, в Новосёлку, всю дорогу показывал да рассказывал, как добираться отсель до дома, ежели што. И в Слободку мы заглядывали, за мёдом вкуснейшим. А у вас нет медку в припасах?

— Ты погодь, бай дальше про дорогу с батюшкой, — болезненно отреагировала Агри на медок. — Так нешто не лучше тебе в Новосёлку поначалу, у прабабки погостить, а опосля уж дальше…

— Нету прабабки, упокоилась вот уже как три месяца, — перебила травницу девчонка.

Агри вздохнула. Я мягко похлопал её по плечу, прошептав:

— Хорошая попытка.

* * *

За следующие четыре дня мы покинули тенистую прохладу леса. Несколько часов по редкому пролеску — и перед нами бескрайняя степь во всей красе и безжалостности. Дальше нам предстояло двигаться по ночам.

За эти четыре дня на моей голове появилось штук сорок седых волосин, а у Агриппины начал дёргаться левый глаз. Время от времени она стала бормотать что-то мрачное и угрожающее, но я никак не мог разобрать отдельных слов. Впрочем, не очень-то и хотелось. Вдруг у меня от этого ещё и несварение случится.

Виновницами наших страданий были, разумеется, две шаловницы, которых хотелось уже связать. Две драки за еду до синяков и выдранного клока волос у одной и шерсти у другой, сгоревший куст, сломанная ложка, упущенный из силков заяц, разорённое осиное гнездо — это неполный список их деяний. А от ос пришлось сначала убегать, потом прикрывать Агриппину, пока она смешивала травы и раскидывала их вокруг нас, чтобы сбить разгневанных полосатых со следа. После пришлось залечивать укусы на моей спине, которые лишь к утру четвёртого дня перестали жечь.

Я взирал на однообразную степь с колышущимся над землёй маревом в надежде, что там у этой маленькой бандитки будет гораздо меньше шансов снова натворить что-нибудь, в глубине души понимая: просто успокаиваю себя. Если что-то должно случиться, то его не миновать.

Глава 3

Степь хороша тем, что в ней сложно заблудиться: бескрайние пространства тянутся до самого горизонта, кое-где их вспарывают русла высохших речушек да ручейков. Тем же она и плоха. Кажется, что степь никогда не кончится. От однообразия пейзажа — опалённой солнцем травы, редких чахлых деревьев, чьих-то нор, истлевших костей, — начинает клонить в сон. Только спать нельзя. Светило скоро окажется в зените и просто испепелит нас, стиснув в объятиях зноя.

Я тряхнул головой. Предыдущий привал был на закате, но поспать мы почти не успели. Едва я начал дремать, наконец-то угнездившись на жёсткой земле, норовившей то подсунуть камешек под спину, то кольнуть в бок огрызком травы, Агриппина скомандовала подъём. Фроська подпрыгнула сразу, я же для виду поворчал. Просто чтобы показать — вредной умеет быть не одна травница. Тем не менее Агри права: выдвигаться надо сейчас. Чем больше пройдём в темноте и на рассвете, тем меньше вымотаемся. А уже ближе к полудню придётся искать какое-то убежище, сидеть там до вечера и снова топать, поднимая серую пыль, от которой в носу уже образовались целые комки. Как я ни старался высмаркиваться и сплёвывать, она сразу же набивалась обратно. В итоге пришлось махнуть рукой, смирившись с неизбежным.

— Смотрите! — Фроська ткнула пальцем в какое-то тёмное пятно вдалеке.

Присмотревшись, я заметил что-то вроде тента, трепетавшего на ветру. Глазастая! Мы бы мимо прошли.

— Идём! — бросила травница.

За время путешествия она постоянно собирала изредка попадавшиеся на нашем пути сухие ветки и прутья, отчего у неё за спиной теперь болталась неплохая вязанка. Вечером, когда похолодает, ой как пригодится!

Приблизившись к находке, мы обнаружили что-то наподобие балки или небольшого овражка, вероятно, возникшего на месте маленького озерца или лужи. Слышал, что такие водоёмы называют «мертвячками». Сейчас вода уже высохла, выпитая травами и выпаренная солнцем, чем не преминул воспользоваться кто-то, вбивший в землю жерди и натянувший поверх них кусок ткани. Она кое-где порвалась, выгорела, утратив изначальный цвет, что не мешало «тенту» давать блаженную тень. Если слегка потесниться, то нам троим места хватит даже с нашим скарбом.

— Заберём с собой! — наказала Агриппина.

— Раскомандовалась-то сегодня! — буркнул я.

Фроська юркнула внутрь. Не прошло и секунды, как из-под навеса донёсся её пронзительный визг. Такой тоненький и противный, словно не девчонка кричит, а сверлильный станок на предельных оборотах работает. Кого там увидела? Смертоносную мышь? Самого опасного во вселенной паука размером с ноготь? Вторя хозяйке, загавкала Глашка.

Мы заглянули под ткань. Признаюсь, от неожиданности я сам дёрнулся. Немудрено, что девчонка перепугалась. Слева, прислонившись к склону, сидел мертвец. Точнее, скелет в истлевшей одежде. Куцые патлы покачивались из стороны в сторону от дуновения ветра, правая кисть, сжатая в кулак, лежала на груди, ноги раскинуты. Я, конечно, в медицине никогда особо не разбирался, но выглядело так, будто у путника прихватило на жаре сердце. Перегрелся, пока шёл по степи, а потом ставил «тент», вот и схватил инфаркт. Сколько нам ещё в дороге сгинувших попадётся?

Фроська больше не визжала. Успокоилась. Теперь девчонка с любопытством разглядывала мертвеца, иногда тыкая в него подобранной с земли соломинкой и отшатываясь, словно ждала, что скелет накажет её за проказы. Я бы на его месте так и поступил, если честно. А то лезут тут всякие, покой усопшего тревожат!

На фоне пришедшей в негодность одежды очень бросалась в глаза обувь покойника — добротные кожаные сапоги по колено. Их тоже присыпало пылью, но ни жара, ни ветер не причинили им серьёзного вреда. Отряхнуть да на ярмарку, с девицами плясать!

— Эх, — пробормотал я, — какая обувка пропадает!

— Так сымай, што зенки пялишь?! — отозвалась травница. — Тебе не подойдут, великоваты, зато сменять можно, как до Фроськиной деревни доберёмся.

— Подожди! — воскликнул я. — А мертвец разве мстить не будет?

Агри посмотрела на меня исподлобья.

— Аль совсем дурачок? На кой ему тебе мстить?

— Ну, у «КиШа» же в песне поётся: «Зря, братец, снял сапоги с мёртвой холодной ноги!», а потом сестре героя кранты настают.

Травница закатила глаза.

— А ты больше слушай, што там скоморохи поют! Они себе на харчи и кров зарабатывают. Вот и выдумывают всякое.

Я пожал плечами, стянул сапоги с ног покойника, запихнул обувку в короб. Сменяем. Местным о здешних порядках лучше знать, зачем мне спорить?! Спросил:

— Похороним?

— На кой? — удивилась Агриппина. — Токмо силы тратить. Его путь закончен, он уже упокоился. Лежит в стороне, нам не мешает. Если смущает, рубахой прикрой.

Я снова пожал плечами. Сел. Потом лёг. Эх, хорошо-то как! И земля совсем не твёрдая.

Травница достала свёрток вощёной ткани. Гостинец дяди Кондрата! Попробовать сало я не успел, но Агри, собирая припасы, неосознанно исправила это упущение. По мере того как она разворачивала ткань, наше убежище неотвратимо заполнял одуряющий запах копчёностей. Сначала появился лёгкий дубовый аромат, к которому вскоре добавилась ненавязчивая вишнёвая горечь, плавно перетёкшая в миндальные нотки и «амареттовые» тона. Мой желудок заурчал. Вторя ему, что-то жалобно заклокотало и забулькало в животе у Фроськи. Глашка тоже заскулила, облизнулась, уставившись на нас так, как умеют смотреть только собаки. Коты это делают иначе, с другим выражением морды, не менее жалостливым, и всё же другим.

Агриппина не обратила на нас внимания, продолжая распаковку. Судя по тому, как она пожёвывала губу, на неё запах тоже подействовал, но травница в нашей компании оказалась самой стойкой.

Наконец последний виток ткани спал с сала, открыв нашему взору что-то поистине завораживающее. Сказать по правде, я не испытывал такого вожделения, даже когда передо мной обнажались девушки. Верхний срез с толстым слоем мяса был тёмно-шоколадного цвета. Бока куска лоснились, буквально сияя медово-золотистым, корочка же отливала карамелью. Всё это великолепие покрывала мудрёная смесь трав и специй. Интересно, есть ли среди них знакомые мне? Или местные пряности вообще не похожи на те, что я пробовал раньше?

Держа сало на тряпице, как каравай — на полотенце, травница любовалась им не меньше нашего. Поднесла руки к лицу, принюхалась, томно вздохнула… В этот момент раздалось какое-то странное бульканье, за которым последовал надсадный кашель: Фроська подавилась слюной. Агри спохватилась, достала нож и отрезала первый кусок. На срезе мясо оказалось более бледным, с лёгкими красноватыми прожилками, а само сало белело полированным мрамором, активно просясь в рот.

По-собачьи глядя на травницу, девчонка заскулила и заёрзала. Глашка вообще повалилась набок, не издав ни звука. Агриппина достала из котомки хлеб, оторвала ломоть, после чего вручила Фроське вожделенную еду.

Следующим на очереди был я. Получив свою порцию, я сложил сало пополам, чтобы за один укус отхватить и мясо, и жир, и корочку. Примерился, куснул. Травница отрезала для себя, сложила, последовав моему примеру… Дальше — как в тумане.

Мы напоминали маленькое стадо коров, одновременно мыча и жуя. Уж не знаю, что там нахимичил дядя Кондрат, но вкуснее сала я действительно никогда не пробовал. Рот наполнял сложный букет дымки, специй и соли, которые, на удивление, совсем не перебивали вкуса мяса. Сало плыло на языке, его почти не требовалось жевать, а вот корочка упруго поигрывала на зубах, давая возможность всласть поработать челюстями. Всё-таки еда — это не только набивание желудка, это ещё и процесс смакования, где важен даже тактильный контакт с пищей.

Схомячив ещё по куску, мы попили воды и принялись готовиться ко сну. До заката времени много, можно покемарить в тенёчке. Я скинул сапоги, вытащил из короба душегрейку, скатал из неё подобие подушки. Мя-я-ягкая! Чего ж в прошлый раз не догадался, дурень?! Улёгся, почувствовав, что вырубаюсь. В животе было тепло, снаружи меня поглаживал горячий степной воздух, навес защищал от солнца.

Сам того не заметив, я вырубился.

***

Я снова оказался на том поле, где видел битву колдуний с «нагами». Одно это говорило, что всё происходит во сне. Тёмное небо нависало над головой. Облаков или туч я не видел, но звёзд почему-то не было. Как и луны. Будто крокодил из сказки в этот раз решил полакомиться чем-то другим, не солнцем. Вокруг раскинулась чёрная земля без единой травинки. Она словно бы подрагивала, как желе или пудинг, хотя ногами я ничего не ощущал. Несмотря на отсутствие света, я почему-то мог видеть во тьме. Хм, «почему-то». Я же во сне!

Темнота за спиной пришла в движение. Я ощутил это по колебаниям воздуха. Повернулся, уже зная, что увижу: в воздухе висели десятки, если не сотни чёрных ромбоидов — зёрен хаоса. С одним из таких до недавнего времени был связан и я, пока окончательно не порвал с ним.

Ромбоиды не двигались, но от них исходила едва заметная вибрация. Кто-то взял меня за руку. В реальности я бы взвизгнул, как Фроська сегодня, во сне же продолжил спокойно стоять, глядя на зёрна хаоса. К моему плечу прижалась щека. Мягкая, чуть прохладная. Сквозь рубаху я чувствовал тихое дыхание. Ровное, почти сонное, тёплое и успокаивающее.

— Вернись к нам, Юра! — наконец попросила Элара.

Я повернул голову. Всё та же девчонка, что привиделась мне в обмороке — рыжая, худенькая, беззащитная. Знает, змея, как меня зацепить! Не выйдет! Ничего этого не было на самом деле!

— Было, — возразила Элара, или прочитав мысли, или распознав их по выражению моего лица. — Второй ты спас меня, но без твоей помощи ему не справиться, не найти мой дом! Вам надо снова стать единым целым… Пожалуйста…

Последнее слово она прошептала. В глазах Элары стояли слёзы, губы дрожали, а лицо побелело. Продолжила:

— Я сделаю всё, что ты хочешь… Ведь… Ты же хочешь?

Она обхватила меня за шею, привстала на цыпочки и попыталась притянуть моё лицо к себе.

— Это неправильно! — я вырвался из её объятий и отошёл. — Не знаю, как у вас там, в королевстве пепла принято, а у нас нимфетки к взрослым мужикам не пристают!

Элара засмеялась. Не злобно, весело. Ситуация её явно забавляла.

— Юрашка-дурашка, — сказала она, — я старше тебя на века. Умею принимать любой облик. Просто мне показалось, что тебе понравится, если я буду похожа на ту девочку, в которую ты был когда-то влюблён. Дашку из 6В, только на пять лет постарше. Из-за которой тебя Маргарита Львовна пижмой отхлестала, когда ты цветы воровал.

Я хлопнул себя по лбу. Вот почему меня тянуло к ней! Дашу я не видел с восьмого класса, потому что мы переехали в новую квартиру, и я сменил школу. Но её черты сквозили во внешности говорившей со мной девчонки. «Девчонки», так правильнее. Оставалось их увидеть. И сейчас я увидел.

— Я могу измениться. Хочешь, превращусь в себя прежнюю? Или в Агриппину? Или в Машку? Или в двадцатипятилетнюю Сальму Хайек? Повелевай, Юра! Я подчинюсь!

— Ага. А хочешь «Жигули»? Представляешь, такой маленький, а уже «Жигули»? Нет! — отказался я. — Прочь из моего сна! Больше тут никогда не появляйся!

Элара наигранно шмыгнула носом. Взяла меня за руку и поднесла мою ладонь к своему лицу.

— Поцелую?

Я не возражал. Мы с ней больше не противники, а личину девчонки она на себя нацепила очень симпатичную. Пусть целует. Я кивнул. Элара припала губами к ладони, провела языком по коже. Сначала нежно, потом с нарастающей страстью. Дыхание её участилось, движения становились интенсивнее, затем зубы Элары впились в мою плоть с такой силой, что я заорал.

Боль пробудила меня. Я понял, что меня на самом деле жрут! Заорал ещё громче.

Вспыхнул зеленоватый свет: Агри, вскочив, зажгла кристалл на посохе.

— Што стряслось? — крикнула она и вдруг засмеялась.

Я скосил глаза, выругался и сел. Есть в степи один огромный минус: вода встречается редко, приходится её экономить, поэтому руки после сала я не помыл, просто вытерев об обрывок навеса. Да, они стали чище, но пахнуть не перестали, соблазняя вечно голодную Глашку манящими ароматами. Вот она и не удержалась. Котомку-то мы на один из жердей повесили, чтобы псина у нас весь провиант не стрескала.

Я осмотрел ладонь. Слава богу, ничего серьёзного. Так, кожа слегка ободрана. Погрозил Глашке кулаком. Та тявкнула, отбежала подальше — насколько позволяла площадь укрытия. Фроська прикинулась ветошью, делая вид, что спит. Не хотела по заднице получить — собака-то её.

Под навесом стояла полутьма. Травница «выключила» посох. Снаружи степь алела под закатными лучами, готовясь вскоре погрузиться во мрак.

— Пойдём? — спросил я.

— Да, — отозвалась Агриппина. — Фроська, подъём!

Девчонка вскочила, сгребла собачонку в охапку, выжидающе замерла. Я вздохнул и принялся разбирать навес. Если будем каждого мертвеца по дороге лутать, то нам скоро понадобится тачка или телега.

***

Короб заметно потяжелел. Лямки немного тёрли плечи, поэтому я подмотал их обрывками «тента», сделав подобие поролоновых подкладок на городских рюкзаках. Понятно, что несколько слоёв изношенной ткани не могли сравниться с современными материалами из моего мира, но стало комфортнее, этого не отнять.

Вообще, распределение груза у нас получилось не особо равномерным. Я тащил наиболее тяжёлое и нужное, а травница волокла всё остальное. По весу получалось не сильно меньше, чем у меня. Зато Фроська топала налегке, то пританцовывая, то прыгая на одной ножке. Про Глашку и говорить не приходилось. С одной стороны, стоило раскидать поклажу хотя бы на троих. Как приладить груз к собаке я пока не придумал. С другой, доверять мелкой обжоре котомки с едой было бы тактическим просчётом. Отстанет да сожрёт все запасы, пока мы её не хватимся. Тем более приличный кусок сала остался, девчонка об этом знает. Я заметил, как она внимательно наблюдала за Агри, паковавшей припасы. Запоминала, куда самое вкусное убирают.

Под унылые мысли о продовольственной безопасности и защите продуктов от двух ненасытных троглодитов я не заметил, как на горизонте появился лес. Если пойдём с той же скоростью, часа через три доберёмся.

Травница тоже увидела деревья и прибавила шагу.

— Пошто так быстро? Я не поспеваю! — загундосила Фроська.

— Оставайся тут, коль ноги короткие, — ответила ей Агриппина, не сбавляя скорости.

Девчонка забубнила себе под нос что-то неразборчивое, но пошла быстрее, периодически подгоняя Глашку. Собака восприняла поведение хозяйки, как новую игру, носилась туда-сюда с громким лаем и виляла хвостом. Минут через десять захотелось её придушить. Я посмотрел на травницу, обнаружив в её взгляде аналогичное желание.

Не знаю, прав ли я был в своих расчётах, ведь пока не научился определять время по солнцу, но до леса мы добрались несильно вымотанными. Взмокшими, слегка запыхавшимися, да. Только с ног от усталости не валились. Обнаружили ручеёк, напились, умылись, я ещё ноги помыл и сапоги прополоскал. Хорошо, что в кроссовках путешествовать не отправился. Они, конечно, на ногах сидели лучше, зато сапоги надёжнее защищали от всяких сучков, колючих огрызков травы и прочих травмирующих пакостей.

Осмотревшись, мы увидели некое подобие дороги, уходящей в недра леса. Когда-то ею пользовались активнее, сейчас же она поросла мелким кустарником. То здесь, то там валялись груды бурелома и валежника. Придётся попыхтеть, пробираясь через них. И всё же это лучше, чем через чащу продираться.

Лицо немного горело. Видимо, днём успел хватануть. Лишь бы нос не облез!

Словно прочитав мои мысли, Агри покопалась в котомке и протянула мне глиняный горшочек с мазью. Я прошёлся по щекам, носу, лбу, шее, растёр покрасневшие кисти. Ощутил ментоловый эффект. Кожу приятно холодило, убирая назойливый жар. Нет, если уж путешествовать, то в компании травницы! У неё любые снадобья на все случаи жизни припасены. Разве одной нет. Такой, что помажешь, и Фроська с Глашкой рассосутся, перестав нам докучать.

Ладно, тут я погорячился. Доставим девчонку до дома, не то пропадёт!

Хрустнула ветка. Мы обернулись и замерли. Из леса на нас смотрело не меньше полутора десятка хмурых мужиков, вооружённых дубинками и кольями. По их лицам я понял, что они явно не про философию Канта с нами говорить собираются.

В груди похолодело.

Глава 4

— Такось, путнички-страннички, давайте-ка карманы вывёртывайте да поклажу вынайте! Грабить вас будем!

Судя по всему, говоривший был главарём обступавшей нас шайки. Крепкий, коренастый, со всклокоченными бородой и шевелюрой. И соратники ему под стать. Разве что у одного глаза не хватает, а у многих — не все зубы на месте. Видать, не всегда грабёж успехом заканчивался. Внезапно я понял, кого они мне напоминают — разбойников из «Морозко». Будто именно они там и снимались. Жуть как похожи.

— Энто с чего нам соглашаться? — поинтересовалась Агриппина, выставив вперёд замерцавший посох. — Аль здоровья с избытком, раз супротив травницы идти надумали?

— Ну, эт самое… — смутился главарь. — Владения тут наши, дорога — тоже. Проход оплатить надобно.

— Коль дорога ваша, пошто ж она в таком запустении: пройти нельзя, об коряги не цепляясь?! Радивому хозяину заплатить не грех, а нерадивому — токмо посохом по хребту положено!

— Тады мы вас в полон берём! Мужиков у меня много, всех чародейством своим забороть не успеешь!

— Хорошо! — на удивление сразу согласилась Агри. — Пошли в ваш лагерь, а там переговоры проведём. Заодно накормите нас, штоб пленники раньше времени не окочурились.

Разбойники загалдели, но главарь поднял руку, и все затихли.

— Замётано! — он пригладил бороду. — Чай, не душегубы мы, честные лесные люди, накормим, напоим, а потом за свободу вашу поторгуемся.

Я вообще не понимал, что происходит. Взять, и без сопротивления сдаться! А ещё попереться в логово к банде! Травница на солнышке не перегрелась часом?.. Спорить я не стал. Да, решение выглядело для меня дурацким. Нет, идиотским! Только Агриппина — местная, я из понаехавших, хоть и против воли. Наверное, есть какие-то негласные договорённости, обычаи или традиции. Не зная их, я не мог объективно оценивать опасность или её отсутствие. Раз сразу не убили или не навалились толпой, отбирая пожитки, значит, побоялись вступать с травницей в прямой конфликт. Правда, гарантии, что нас, скажем, не отравят, никто не давал. Преступники не обязаны быть благородными.

Если с травницей я мог более-менее согласиться, то к Глашке у меня были даже не вопросы — претензии. Вместо того чтобы защищать девчонку от злодеев, собачонка заскулила и спряталась за хозяйку. Корми псину после этого!

Мы пробирались через заросли по едва заметным тропкам, которые не обнаружить, если не знать об их существовании, приближаясь к лагерю разбойников. В воздухе запахло дымком костра, стали слышны отдалённые голоса. Совсем не таятся злоумышленники! Точнее, спрятались хорошо, но конспирацию не соблюдают. Случайный грибник или сборщик ягод враз обнаружит. С другой стороны, в глуши ненужного свидетеля в расход пустить гораздо проще.

— Пришли! — сообщил главарь.

Раздвинул ветви кустарника, указал на образовавшийся лаз. Только оказавшись по другую его сторону, я понял, почему разбойники так беспечны: по периметру всего лагеря громоздились завалы из колючего сушняка, напоминавшего акацию, отрастившую себе десятисантиметровые шипы. Единственный прогал в заграждении располагался строго напротив секретного входа. Ни застать врасплох, ни напасть у несведущего бы не получилось.

В центре горел костёр. Неподалёку от него сидело ещё человек пять. У их ног валялись какие-то лесные птицы, среди которых я узнал лишь тетерева — по характерной форме тела и бородке. Видимо, обошли силки или вообще с луками, как туземцы, охотились, наколотив прилично дичи. Не особо крупной, зато с избытком. Что ж, не соврали. Накормят. Вон, уже глиной тушки обмазывают.

На другом конце лагеря притулилось несколько лачуг и штук пять летних шалашей.

Разбойники оценивающе глянули на нас, потом продолжили кашеварить, негромко переговариваясь и посмеиваясь.

***

— Чур, уговор! — сказала Агри, когда еда была готова. — Сначала мы все досыта едим, потом разговариваем.

— Обижаешь, душенька! — поморщился главарь. — Прохор своё слово держит!

Нам всем, включая Глашку, выдали по тёплому глиняному шару, из которого торчали «коленки» запечённых в них птиц. Я ещё во время готовки подметил, что разбойники оставляли лапки снаружи, а когда те со щелчком отстреливались, доставали шары из огня. Как я понял, «отделение первой ступени» говорило о готовности блюда.

Разбив глину, мы добрались до дымящегося мяса. По сравнению с салом от дяди Кондрата кулинарной ценности оно не представляло. Зато было сытным и свежим. Буквально час назад чирикало. Или как они там поют, птицы неведомые?

Фроська дважды попросила добавки, на третий ей отказали, сделав это с настолько выразительными лицами, что девчонка не решилась настаивать.

— Што ж, меня Прохором кличут, — теперь уже официально представился главарь. — Надобно к торгу приступать! Традиции соблюли, пора к делу переходить. На кону у нас три жизни человеческих да одна собачья. С кого начнём?

— Неможно тут делить, — возразила Агриппина. — Четверо как один идём!

Прохор заухмылялся.

— Надурить меня хочешь? Четверо всяко больше, чем один!

— Отнюдь. Вместе мы тяжелее получаемся, зачем нас разделять? И у каждого из нас тогда резон пропадает другого вместо себя предложить.

Разбойник закивал.

— Дело говоришь, согласен на твою ставку. Што взамен предложишь?

— Это ты нам поведай! — травница прищурилась. — Знаешь же, што я чары могу творить…

— На кой мне они?! — отмахнулся Прохор. — Барахло ваше нам стократ полезнее. Отдавайте его да катитесь, как я наперво предлагал!

— Ты лучше покумекай, Прохор. Не каждый день удача к тебе длани тянет да в объятья страстные заключить пытается. Дано мне узреть нешто, тебя поедом поедающее, кручину наводящее, аппетита лишающее. Откройся, не таись!

Я ни черта не понимал. Казалось, главарь с Агри играют в неведомую игру, делая ставки и увеличивая сумму выигрыша. Или проигрыша. В зависимости от того, на какой стороне ты окажешься в итоге. После слов травницы Прохор задумался. Блефовала или нет, а попала в яблочко, заронив сомнения в душу оппонента.

— Ладно! — сдался главарь. — Есть одно дельце. Если обстряпаете, как надоть, будем считать, што в расчёте. В самой чаще леса живёт один отшельник по имени Нум. Характер у него суровый, скрывать не стану, но договориться можно, коль язык подвешен. Хочу, штоб один из вас мне кой-чего принёс. То, што моё по праву, а Нум вертать не желает.

Агриппина внимательно посмотрела на Прохора.

— Череп тятьки моего убиенного, — ответил тот на незаданный вопрос.

— Кто пойдёт? — уточнила травница.

— Девчонка с барбосом не справятся. Тебя отпускать резона нет. Ежели сбежишь, я с носом останусь. А вот дроля твой сгодится. Бабу свою в полоне не бросит, прибежит обратно, портки топорща. Вы же покамест у нас погостите.

— Дорогу-то хоть покажешь? — подал голос я, поняв, что без меня меня женили, и отвертеться не удастся.

— Кривца с тобой отправлю, — Прохор указал на одноглазого.

— Што ж не сам-то? — в голосе Агри звучало ехидство.

— А тебя кто стеречь будет?

— Вон у тебя сколько разбойничков, атаман!

— Как они на тебя косятся, видела? Надобно мне здесь остаться, не то случится чего…

— Со мной?! — травница расхохоталась. — Да быстрее Юра дрова колоть научится!

— Пойдёт Кривец! — отрезал главарь.

***

Пока травница и главарь обсуждали условия сделки, Фроська возилась в сторонке, складывая из шишек пирамидки. Потом занятие ей наскучило, и девчонка принялась гонять Глашку, подманивая палкой, а затем бросая «игрушку» подальше, чтобы собачонка её принесла.

Увлечённый разговором оппонентов, я перестал обращать на Фроську внимание. Резвятся себе, больно надо за ними приглядывать! Тем более ничего предосудительного не вытворяют, разрушения не устраивают, беспорядки не нарушают, безобразия не хулиганят. Будто подменили их. Хотя, возможно, девчонке страшно, вот и ведёт себя паинькой. Иначе суровые бородатые мужики дубинкой поведение скорректируют.

Когда Агриппина с Прохором утрясли все вопросы, я осмотрелся по сторонам. Так, без конкретной цели. Понятно, что сейчас и выдвигаемся, чтобы не затягивать. Хулиганистая парочка как ни в чём не бывало сидела поодаль. Встретившись со мной взглядом, Фроська невинно захлопала глазами. Глашка, наоборот, отвернулась, словно понимая, что я о чём-то догадаюсь по выражению её морды. Не к добру, ох, не к добру они притихли!

Я повертел головой, не обнаружив ничего криминального. Костёр горит себе, лачуги и шалаши стоят, разбойники продолжают болтать.

Внезапно лагерь накрыло нечеловеческим воем. Вздрогнули все, включая «лесных людишек». Только Фроська оставалась подозрительно спокойной, делая вид, что не слышит нарастающего рёва.

Из ближайшего шалаша выскочил растрёпанный мужик и, бранясь последними словами, принялся лупить себя по босым ступням. Приглядевшись, я увидел у него между пальцами тоненькие горящие веточки. Они почти прогорели. Пламя подобралось к самой коже, подпалив даже не волосы, а натуральную шерсть, которой порос мужик. Видя, что потушить огонь не получается, он плюхнулся на задницу и принялся сучить ногами. Из старых фильмов про армию я знал, как это называется. «Велосипед». Правда, в кино использовали спички, вставив их между пальцами спящему, здесь же технология несколько поменялась, но результат остался прежним — мужик дёргал горящими ногами так, как велосипедист крутит педали.

Наконец, один из соратников мужика догадался схватить котелок и плеснуть водой, которая, как оказалось, уже почти закипела. Разбойник заорал благим матом, кинулся на товарища и стал его дубасить. Остальные бросились их разнимать.

— Ефросинья! — рявкнул я.

Фроська подпрыгнула, удивлённо заморгала, после чего скривила рот, делая вид, что я её напугал, и она вот-вот заплачет.

— Што рыкаешь, аки дикий зверь?! Я чуть штаны не обмочила!

— Я тебе седло так отобью, что месяц сидеть не сможешь! — проорал я, понимая, что с нами разбойники сделают, если у них хватит ума два и два сложить.

Агри взяла меня за руку, шепнула, прильнув щекой к моей: «Разберусь, иди уже!» Я растаял. Хотелось обнять её, сдавить в объятьях, ухватить за самое аппетитное… Внезапно мне вспомнился её посох. Как Агриппина говорила? По хребтине оттянуть? А вдруг по шарам выпишет?

Я отошёл в сторону. Слишком резко. Агриппина непонимающе глянула на меня, ничего не сказала и подошла к Фроське. Интересно, что сейчас будет? Травница не стала церемониться, ухватила девчонку за ухо, слегка скрутив его, подняла запищавшую хулиганку и свободной рукой накатила ей по заднице. Я облегчённо вздохнул: в этом мире с детьми не сюсюкаются, применяя все методы воспитания. Что не доходит через голову, дойдёт через зад.

— Ну, што, поковыляли, молодяжнек? — Кривец уже собрался и ждал только меня.

— Поковыляли, — кивнул я.

***

Огибая совсем уж непроходимые завалы, ныряя в овраги, перепрыгивая ручьи, протискиваясь между сплетавшимися друг с другом стволами, мы с Кривцом преодолели половину пути, после чего устроили привал. Попили воды, погрызли сухарей, перевели дух, справедливо решив, что никакой спешки нет: отец Прохора мёртв, его череп никуда не денется.

— Слушай, — мне захотелось удовлетворить любопытство, — а что за состязание твой главарь с моей чародейкой устроили?

— Ты с неба упал, што ль?! — удивился Кривец. — То ж Равнословие! Вот, скажем, встречаются в поле два воина. У одного конь хромает, зато копьё длинное есть. А у другого — конь лихой, да из оружия — токмо меч. Неведомо, как их поединок закончится. Ежели уважают друг дружку, не хотят судьбу испытывать, но и позором покрываться не желают, то каждый делает невыгодное для противника предложение. Прохор вам предложил в полон сдаться, а травница запросила всех вас накормить…

— Как-то не особо справедливо: мы — в плен, а вы нам — жратву! — проворчал я.

— Ой, брось! — Кривец покачал головой. — Всё твоя невеста заранее продумала. Пока дошли до лагеря, пока приготовили, пока поели… Кровь уже бурлить прекратила. Начни вы на месте сопротивляться, до греха могло дойти. А так — побаяли, вдарили по рукам, миром порешили. Умная баба, держись её!

Я хотел было возразить, что Агриппина мне не невеста. Подумал и промолчал. Пусть лучше этой версии придерживаются. Не то узнают, что она свободна, придётся поклонников отгонять. Что с моими физическими данными будет затруднительно.

— А в разбойники тебя как занесло? — невпопад спросил я. — Жизни блатной захотелось?

— Слово непонятное, но красивое, — Кривец потёр подбородок. — Да как и всех: выгнали из деревни, прибился к таким же горемыкам. Вместе выживать сподручнее.

— Ну да, конечно, толпой-то грабить проще! — согласился я.

Кривец замялся, потом выдохнул:

— Не грабители мы, молодяжнек! Кого тут грабить-то?! В соседних деревнях у многих родня есть, путников не бывает почти, да и што с них взять-то?! Для важности разбойниками себя величаем, а сами дары леса деревенским на всяко-разно меняем, шабашки берём изредка. Нравится нам энта жизнь — для себя и в удовольствие, без оглядки на общину.

— В смысле? А кто нас обобрать на дороге пытался?

— Мы. Для виду. Прохор сразу, как вас заприметили, ловушку коварную удумал. Говорит: «Бороду на отсечение даю, што колдунья равнословить захочет! Тогда мы их и захомутаем, а следом к Нуму за черепом спровадим».

— Выходит, не мы вас, а вы нас в итоге обхитрили, — констатировал я.

— Ото ж, — Кривец подмигнул оставшимся глазом. Выглядело жутко, я поёжился.

— Это всё, что мне знать следует, или ещё чём умолчал?

— И так я лишнего сболтнул… Поковыляли дальше. Поручение само себя не исполнит, череп тятькин ног не отрастит да сам к Прохору не явится.

— Да, ещё! — я решил продолжить оборвавшийся разговор, но уже на другую тему. — Как края здешние называются? Есть имя какое-то?

— Конечно! Отсюда и почти до самых Серых скал Дивнолесье раскинулось.

— Див-но-ле-сье… — повторил я за разбойником, покатав слово на языке, как сомелье — вино. — Красиво!

Кривец шагнул в кусты, я последовал за ним.

***

Домом Нума оказалась добротно сработанная изба за массивным частоколом. Меня удивило, что притолка дверного проёма располагалась на высоте где-то двух с половиной метров. Значит, там ещё и потолки высокие. Этакая «эко-сталинка» в тихом районе со спокойными соседями. Свежий воздух, гармония с природой, льготная ипотека, услуга трейд-ин. ЖК «Нум и Прохор»: воплощай мечту сейчас!

Размышляя, как лучше поступить – пойти к отшельнику с дружественным визитом и начать его убалтывать или прокрасться ночью и умыкнуть черепушку, — я не сразу обратил внимание на частокол. А когда пригляделся, то чуть не вскрикнул: почти на каждом из кольев красовался чей-то череп. В основном какого-нибудь животного, но было и несколько человеческих.

— Какой из них наш? — прошептал я.

Кривец пожал плечами.

— Хватай любой, да рванём обратно пошустрее! — предложил он.

— Может, тогда все лучше забрать? Пусть Прохор сам разбирается.

— Охота их с собой переть по буеракам? Мухой метнись, а я тут посторожу.

Я заприметил кол пониже. На него был насажен крупный череп с хорошо сохранившимися зубами. Нижняя челюсть уже отвалилась, упав в траву перед забором. Я хорошо видел её отсюда. Заберу полный комплект, вызволю своих, отправимся дальше.

Подкравшись к частоколу, я привстал на цыпочки и потянулся за своей добычей…

— Ага, попался, — прозвучало за моей спиной басом.

Медленно обернувшись, я почувствовал, что сейчас дам течь, словно фрегат с пробоем ниже ватерлинии. Надо мной возвышался здоровенный медведь! Глаза с помидор размером, уши с две ладони, клыки сантиметров по пятнадцать, кривые когти, которыми можно без труда любого напополам порвать…

— Выбирай! — проклокотал зверь.

— Что? — непонимающе пролепетал я.

— Кол, на который мы твою бестолковку насадим!

Медведь самым натуральным образом усмехнулся и плюхнулся на ягодицы, ожидая моего ответа.

Глава 5

— Негоже честных путников пугать из засады, не угостив их чайком с вареньем да сухарями, — произнёс мой рот, перестав подчиняться мозгу и зажив отдельной от него жизнью.

Пока звучали дерзкие слова, я успел приглядеться: рядом с усевшимся на траву зверем полулежал трясущийся Кривец. Медведь опирался передними лапами о землю, совсем как человек. Рубаху на спине разбойничка протыкал загнутый коготь, так что Кривец был вынужден лежать рядом с громадной лапой, словно рыба на крючке. «Помощи, значит, не дождёшься», — отстранённо пронеслось в голове, пока я продолжал уже молча оценивать обстановку.

Кривец зажмурился единственным глазом и, казалось, даже дышать перестал. А что насчёт меня? В голове не темнеет, сердечко работает? Прислушавшись к себе, я удивился, осознав, что ускоренный пульс успокаивается, а сердце, подскочившее к горлу, возвращается на положенное место. И даже в штаны ничего не упало.

Во-первых, несмотря на угрожающий вид и слова, мишка не нападал. Прямо сейчас, во всяком случае. Хотел бы — мог одним движением меня на клочки изорвать. Без предупреждения.

Во-вторых… Чёрт возьми! Да блин! Говорящий МЕДВЕДЬ! Ну, ладно — кот или тигр. Но медведь! Секундочку! Так это Нум и есть?!

В момент, когда до меня дошло, как сильно я удивлён способности именно косолапого разговаривать, я не смог бы ответить себе на вопрос — а что такого-то? Если можно котам, то почему нельзя медведям?

В-третьих, я заметил, что правая задняя лапа диковинного животного как бы не совсем лапа. Ниже коленного сустава её заменял деревянный протез. Удивительно, что зверь смог так тихо подобраться, разве что бродил где-то неподалёку, и мы его не заметили. Наверное, вышел за забор отдохнуть в тени кустов, а тут мы. Трава же заглушила звуки шагов.

Испытав неподдельный интерес к протезу, я уставился на него, почти забыв об испуге. Культя помещалась в обтянутую кожей чашу, которая крепилась к лапе ремешками. К чаше приладили деревянный конус, сужающийся книзу. На конце располагалось что-то вроде копыта, тоже деревянного.

— Энто откель же такие «честные» путники взялись, што решились брать чужое без спросу? — ехидно пробасил медведь, приподняв за шкирку Кривца и заглянув ему в глаз.

Без толку, правда, потому что открывать его тот не собирался. Болтался на когте, как котёнок, руки-ноги поджал. Я почувствовал, что сейчас начну хихикать, сдержался, плотнее сцепив зубы. Кто знает, насколько переменчива в настроении эта зверюга? У меня опыта общения с медведями ещё не было. Почему-то вспомнился мем про Путина, гарцующего на мишке по реке. Но я-то не Темнейший…

— Штобы заслужить чай с баранками, надобно постучаться в калитку да на пороге сапоги вытереть, поклон отвесить да попросить. А не думы думать про то, как умыкнуть чужое. Так што, окаянные, бестолковки ваши на колья нанизать, или поведаете мне, кто такие, да пошто пожаловали?

На последних словах медведь встряхнул Кривца, рубаха порвалась, и тот рухнул на землю. Правда, не свысока, да и трава удар смягчила. От неожиданности разбойник вскрикнул, присел на корточки, окинул безумным взглядом происходящее и плюхнулся на задницу, хлопая глазом. Я подумал, что он сейчас откинется окончательно, но разбойник, наконец, чуть пришёл в чувства. Понял, что идёт разговор, и никто нас жрать пока не собирается.

Кривец пополз в мою сторону. Нум лениво провожал его взглядом. Пасть шевельнулась, и теперь я был готов поклясться, что вижу усмешку. С ума сойти. Мало того, что говорит по-человечьи, ещё и сложные эмоции демонстрирует. Вот не знаю, почему меня это так шокирует, после Василия-то?

— Виноват, каюсь. Вернее, мы оба каемся. Просим всяческих извинений.

Я поправился, решив, что пока стоит говорить и за Кривца. Судьба его меня не то чтобы волновала, но и наблюдать за растерзанием представителя моего вида не хотелось бы.

— Может, в избу зайдём, поговорим? — продолжил я, аккуратно улыбнувшись, не показывая зубов.

Вспомнились какие-то научно-популярные статьи о мимике древних людей и значении выражения лица в разных ситуациях. Не показывать зубов, чтобы другой человек или животное не восприняли это как угрозу. Может, это всё выдумки, но я не хочу экспериментировать.

Зверь басовито рассмеялся. Чем ещё больше сбил меня с толку. Смеющийся медведь — это как-то… сюрреалистично.

— Ну, пошли в избу, так уж и быть. Угощу чайком с медком. А то скушно больно цельными днями тут одному куковать. Хоть какое-то развлечение. А ежели побаешь мне што интересное, не токмо чаем угощаться будем.

Я громко сглотнул, представив себе пьянку с медведем. Какой он после выпивки? Буянить будет или на плечо мне голову уложит и песню затянет? Сомневаюсь, что переживу как первое, так и второе.

Пока я пытался представить пьяного Нума, мы прошли в высокие ворота и пересекли немаленький двор. У избы под окнами оказался высокий стол и две скамьи. Вокруг фруктовые деревья и ягодные кусты. Три кадки с дождевой водой: две поменьше, а одна огромная — наверное, в ней зверь купался. Надо же, какая цивилизация!

Кривец молча следовал рядом, оглядываясь. Трясти его перестало, хотя он по-прежнему не мог вымолвить и слова. Любопытно, а он, что, не знал, что искомый Нум — медведь? Знал же наверняка! Тогда почему такая реакция? Это я здесь должен был заикой стать и облысеть от ужаса.

Нум прихрамывал, в целом держась на задних лапах хорошо. Медведям вроде бы свойственно подниматься на задние лапы, но ведь не постоянно. Всё вокруг — двор и его содержимое, интерьер избы, когда мы вошли внутрь, — было словно создано для великана. Возникло странное ощущение, будто я уменьшился в росте. Оно и понятно: всё действительно делалось под размеры Нума. Кажется, начинаю понимать, что могла чувствовать Алиса, съев пирожок, если бы существовала в реальности.

Оказавшись в просторной избе с высоким потолком, я огляделся. Длинный стол и лавки, печь, полки с глиняной посудой и плотно закрытыми горшками — консервы, приправы? — венички сухих трав, висящие по стенам метёлками вниз. Окна прикрыты занавесками с вышивкой. На лавках — покрывала, на печи — подушки, рядом с полками на крючках — полотенца, похожие на древнеславянские рушники.

Всё из довольно тонкого светлого льна и тоже с вышивкой. Не сам же он вышивал? Значит, кто-то из местных? Похожие вещи в таком количестве вряд ли Нум отобрал у кого-то. Да и больно аккуратно они выглядят для боевых трофеев. Скорее обменял или получил в дар. Хм, неожиданный интерьер для огромного басовитого медведя с протезом вместо лапы. А он сам, часом, не из другого мира? Может, и с Василием знаком?

Указав на лавку у окна, хозяин избы прохромал в кладовую, откуда донеслось звяканье, кряхтенье и шуршание. Мы уселись. Кривец осматривался уже вполне вменяемым взглядом. Пользуясь короткой передышкой, я ткнул его в плечо и поинтересовался шёпотом:

— Ты там оттаял уже, или тебе помочь? Оставил меня одного разбираться! Не предупредил ведь даже, скотина безрогая, с кем дело иметь придётся!

Разбойник взглянул на меня виновато:

— Не велено было тебя предупреждать. Токмо я и сам не ждал, што он таким огромным окажется. Не видел его ни разу, а байки всякую пургу метут, не больно-то я их и слушал.

— А ну-ка, подсоби! — послышалось из кладовки.

Я подошёл поближе, и вынырнувший из темноты Нум вывалил мне в руки какие-то мешочки, свёртки и горшки. У самого в лапах осталось раза в три больше.

— Одноглазый местный будет, из лесных людишек. Энто мне ясно, как солнышко в безоблачный день. А вот ты, парень, любопытство моё терзаешь. Не местный ты, чую. Не из наших краёв. Совсем не из наших.

Речь медвежья стала вкрадчивой, даже тембр голоса изменился. Я приложил усилия, чтобы не выронить доверенную мне снедь и успешно донести её до стола. Пока нёс, лихорадочно пытался придумать ответ или вопрос, чтобы сбить Нума с темы. Но, как назло, голова опустела. Медведь тем временем уселся на лавку напротив нас и положил морду на лапы. Снова чисто человеческая поза.

— Ты не пужайся, честный путник, — слово «честный» прозвучало более чем насмешливо, — я пытать тебя не стану. А ежели сам побаешь што интересное про себя да про края, откель ты родом, может, и обиду свою забуду. Не каждый день такие гости жалуют. Аще запах от тебя чую… Не травницы ли энтот запах? Ежели так, аще одна шишка в твою корзинку, штобы не драть с тебя шкуру.

Откуда он знает, как пахнет травница? Нум расплылся в хищной улыбке и прикрыл глаза, поведя носом:

— Ну, давайте расставлять съестное.

Мы разложили по столу туески, горшки, кувшины и мешочки, развернули рогожки и бересту, я сделал несколько ходок за посудой, и совместными усилиями стол был накрыт. Пьянящие ароматы заполнили избу. Несколько видов сала, окорок, квашеная капуста, печёная свёкла, солёные грибы, копчёная рыба, курник, пирожки с картошкой, квас, наливка из смородины, клюквенный морс, мёд гречишный, мёд из разнотравья и липовый, орехи…

— А ты, уважаемый Нум, разве не сырую пищу ешь? — любопытство победило страх, и я задал вопрос, плюнув на его провокационный характер. Ведь можно было подумать, что я предлагаю медведю пренебречь всей этой красотой и выбрать в качестве обеда нас с Кривцом.

— Ха-хах! — тот затрясся от хохота. — Смел ты, человек, раз не боишься спрашивать меня о таком. Но нет, я не ем сырое мясо. Охота меня развлекает, а снять шкуру с человечка, ежели тот ведёт себя непотребно, дело чести.

— Ого, чести, говоришь? Звучит как-то аристократично. Только откуда здесь взяться…

Я резко прервал размышления вслух и откусил кусок побольше от лепёшки с одуряюще пахнущим салом, на мгновение выпав из реальности. Налил смородиновой наливки в глиняный стакан. Сделал глоток, подержал во рту, заценив кисло-сладкий вкус, и опрокинул содержимое стакана грамм на двести. Надо снять стресс.

— А што, тебе знакомо слово «аристократ», издалече пришлый человек? — с хитринкой в глазах поинтересовался Нум, облизнув огромным языком нос.

— Эм-м. Не то чтобы знакомо… Просто я…

Чёрт, да как же отбрехаться?! Какого я ляпнул?! И всего-то двести грамм наливки выпил. Уже успела в голову ударить?

— О как, слова какие знает, — вновь медведь заухал, смеясь. — Так ты, значит, понимаешь, што ежели мы с тобой на чуть другом языке говорим, то оба пришлые и в мире энтом не рождены.

Я уставился на медведя, остановив руку над миской с квашеной капустой.

— Ну, такого быстрого признания не ожидал, честно сказать.

Покосившись на Кривца, я заметил, как тот быстро отвёл от меня удивлённый взгляд. Зараза! Лишние уши в такой откровенной беседе совсем ни к чему. Кто ж знал, что Нум окажется, как и Василий с травницами, пришельцем из другого мира и так быстро признается в этом? Да ещё и меня попутно сдаст перед одноглазым!

— Не хочешь баять про край свой при нём, да? Што ж, может, мне стоит… — Нум выразительно провёл когтем у горла и закатил глаза.

Кривец дёрнулся так, что лавка под нами жалобно скрипнула. А ведь рассчитана на медвежий вес.

— Эй, лесной житель, ты там не обделайся, смотри! Аппетит испортишь. Не стану я тебя трогать, пока. Оставим разговор энтот на потом, мил пришлый человек. Чай не в последний раз видимся. А как звать-то тебя?

Внезапная смена темы окончательно выбила меня из колеи. И вправду, ведь мы даже не представились, с перепугу-то.

— Юрий, а его Кри…

— Да не потребно мне его имя, разбойничка лесного. Сегодня он Кри, а завтра его бестолковка на кол мой насажена будет, — Нум повёл ушами и усмехнулся. — Коли об этом побаять сегодня не судьба, то о другом речь поведу. Хочешь узнать, за какую услугу отдам тебе то, што Прохор от тебя получить чает? Череп батюшки его — негораздка, а?

Я встрепенулся. Ещё бы не хотел, очень даже хочу! Навалившись на кусок окорока, торопливо кивнул.

— Тут недалече поселение есть — Поляны. А в нём живёт кузнец — Кузьма. Пускай он мне выкует лапу железную, взамен деревянной. Я, когда помоложе был, попал в капкан, коим лапу мне и отхватило. А деревянная недолго служит.

Нум приподнял лапу с протезом над полом, демонстрируя мне трещины и стёсанные места, которые я разглядел только сейчас, при приближении. Я изобразил сочувственный вздох, лихорадочно соображая, стоит ли соглашаться. Впрочем, если добровольно череп он мне не отдаст, сомневаюсь, что смогу забрать его силой или хитростью. Плавали, знаем.

— Ладно, схожу к кузнецу. А ты это, размеры мне скажи, по которым нужно протез изготовить.

— Скажу. И размеры скажу, и снеди в дорогу дам. Принесёшь мне лапу железную, не токмо черепушку отдам для Прохора, аще любопытным сказом поделюсь, может, тебе потом и сгодится для чего.

«Ах ты ж старый интриган», — подумалось мне. Поделится он сказом. Ладно, не буду скрывать от самого себя, что любопытство моё Нум разжёг. Да и к Агриппине поскорее бы вернуться. Хоть она и держала себя уверенно среди разбойников, а всё же неспокойно было надолго оставлять её в такой компании. Осталось найти Поляны и договориться с Кузьмой. Делов-то. После Нума я уже ничего не боюсь.

***

— А, Прохор сызнова хочет голову батюшки своего выменять? Ну, энто без меня! Не стану Нуму лапу новую ковать. Прохор, бзыря такой-растакой, пока отсель не выгнали, к моей Фёкле яйца подкатывал. И она хороша, симпатии ему оказывала, волочайка!

Статный мужик с густой рыжей шевелюрой и окладистой бородой, подбоченясь, излагал мне причину, по которой я должен забыть про вызволение Агриппины из плена. Что-то мне подсказывало, что, в крайнем случае и при очень сильном желании, она может и сама себя освободить. Но это обрушило бы моё чувство собственного достоинства на неизведанные ранее глубины. Нет, надо этого рыжего уломать!

— Слушай, мил человек! Подумай хорошенько, может, и тебе услуга какая-нибудь нужна? Я уже привык, что меня все за чем-то посылают. Вместо отказа, может, пользу друг другу принесём?

— Пользу? Да какая мне от тебя… Ай, погоди! Мож, и будет польза. Ежели добудешь камней особых в Серых скалах за тем лесом, — Кузнец махнул рукой куда-то вправо от поселения.

Я вгляделся вдаль: за избами и огородами действительно начинался лес, уходящий за горизонт.

— Мешок али два добудешь, я смогу улучшить железо. Тогда и тебе перепадёт. Сделаю для Нума лапу заместо деревянной, так уж и быть. Пойдёшь? Расскажу, как найти то место, и покажу, какие камни надобны, у меня осталось их немного.

— А сколько дней пути до этого места?

— Да недалеко, два-три дня не спеша на север.

— Лады, принесу тебе камней особых.

Что мне оставалось? Не заставлю же я Кузьму протез ковать против воли? Приходится выкручиваться. И хоть что-то скребло в глубине души, подозрение, что неспроста кузнец за минералами чужака посылает, а не кого-нибудь из своей деревни, радость от того, что удалось договориться, перевесила опасения.

Отведя Кривца в сторонку, я попробовал у него выведать, какие подводные камни могут ждать меня в Серых скалах к северу от Полян. Но тот вполне натурально морщил лоб, чесал затылок и пожимал плечами. Может, и впрямь не знает? М-да, все здесь себе на уме. А я пока остаюсь ведомым. Иду, куда пошлют. Спасибо, что каждый раз хотя бы известно, что нужно, а не «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

Ударили по рукам, после чего нас пригласили отужинать и заночевать. От чего я не смог отказаться: кормят — жри, бьют — беги. Стол накрывала та самая Фёкла, такая же рыжая, как и её супруг. В дополнение к цвету волос она вся была усыпана веснушками. Стряпня её оказалась простой, но вкусной, а главное — сытной.

Спать нас определили на сеновал. Вот уж где я предпочёл бы оказаться с особой противоположного пола. Даже знаю, как её зовут. Мы с разбойником разбрелись по разным углам, и спустя полчаса он уже похрапывал. Я заснул чуть позже, всё никак не мог привыкнуть к впивающейся в задницу сухой траве.

Глава 6

Когда мы вышли из деревни, Кривец хлопнул меня по плечу. Сообщил:

— Я к своим рвану, доложу, што тебя Нум не сожрал. Вот Прохор-то обрадуется! А ты Кузьме его камни доставь, пусть ногу куёт. Встретимся через пять дней. Ежели раньше обернёшься, подайте знак. Коль кузнец отнекиваться начнёт, Фёклу попросишь.

Разбойник захохотал, после чего отправился в сторону леса.

Я достал компас, сверил направление и зашагал на север. Было немного страшно. Одно дело, когда путешествуешь вместе с травницей, которая, если что, посохом недруга огреет, другое — в одиночку. Благо Кузьма мне в дорогу котомочку сухарей собрал, полный бурдюк выдал, примерные ориентиры на карте пометил, включая ручьи, где можно напиться и пополнить запасы воды. Ну, и Фёкла, потупив взор, мне мешочек с гостинцами за околицей вручила, пока кузнец не видит.

Вновь отправляется добрый молодец Юра в путь далёкий, опасностей полный да конфузов разных.

То, что всё пойдёт не по плану, я подозревал сразу. Кузнец явно что-то недоговаривал, ведь иначе он бы и сам добыл минералы, а не отправлял бы за ними меня. Где-то крылся подвох. После встречи с говорящим медведем я даже белок в лесу начал подозревать, не говоря о людях. Вроде мир этот не представлял такой опасности, как, скажем, наш во времена Древней Руси, но каждый всё равно пытался правдами и неправдами выкружить что-то в своих интересах. Разводили, надо сказать, красиво, отдуваться же предстояло мне.

В любом случае, пока я не пройду многоуровневый квест с черепом, не видать мне ни Агриппины, ни Фроськи, ни Глашки. Хотя двух последних я бы не спасал, будь моя воля. Оставил бы их в наказание разбойникам. Помнится, читал где-то, что в Индии раджи провинившейся деревне отдавали на содержание слона. Он большой, ест тоннами, гадит центнерами… Так вот, девчонка с её собачкой любому слону сто очков вперёд дадут. Поговорить, что ли, с травницей, предложить…

Ноги несли меня вперёд, вдоль кромки леса. Слева расстилались золотые поля, за которыми едва виднелись луга. Интересно, как тут хлеб растят? Двуполье или трёхполье используют? Думаю, второе. Просторы позволяют, перенаселения нет, крепостного права тоже. Последнее не то чтобы прямо влияло на методы хозяйствования, я просто отметил это для себя. Вероятно, централизованной власти тут тоже пока не сформировалось. Да и откуда ей взяться, если вокруг одни хлебопашцы, ремесленники и прочие совсем не военные люди?! Где-то даже старосты нет, любые вопросы на сходе решают.

— Трижды в глаз тебе конским хреном, поперёк хребта да по мордасам!

Я вздрогнул от неожиданности, остановился, прислушался. Голос доносился из-за поворота, куда убегала дорога. Говорившего я не видел, поэтому понять, кто кого костерит, не мог.

— А потом на шею намотать да вздёрнуть тебя на гнилой иглице, под коей мамаша твоя, блудница, закопана! Молнию тебе под хвост, штоб из ушей искры полетели!

Подумав, что встречи с бранящимся миновать не получиться, я сделал несколько шагов, затем заглянул за поворот. Рядом с дорогой меланхолично жевала траву пегая кляча. Неподалёку, в канаве, торчала телега, вокруг которой носилась поджарая загорелая бабулька, костерившая то ли лошадь, то ли ситуацию, то ли саму себя. Пожитков у неё было немного: пара тюков, три корзинки, штук пять узелков. Все они валялись на земле.

— Эй, молодяжнек, мать твою за ногу, сиську и промежность! — завопила бабулька, заметив меня. — Што стоишь, аки болван посреди капища?! Аль зенки на заднице?! Не видишь, што бабке подмога требуется?! Тащи сюда бубенцы, телегу выталкивать будем.

Обалдев от напора, я направился к ней. Хорошо, телега небольшая, явно сделанная под бабкины запросы, иначе бы мне пришлось за каждый сдвинутый сантиметр по часу кряхтеть. Приноровился, начал толкать. Бесполезно. Что-то словно держало телегу, не давая сдвинуться с места. Я присел, осматривая колёса, и внезапно заметил, что одно из них привязано верёвкой к выступающему из земли корню. Из-за высокой травы этого не было видно с дороги, а вот сейчас…

Сделать каких-то выводов я не успел: мне шарахнули по затылку, и в который раз в этом мире темнота спеленала меня.

***

Очнулся от ударов по щекам. Звонких таких, с оттягом. Похоже, долго не хотел очухиваться, потому меня и лупят. Могли бы ледяной водой окатить, в конце концов! Мне Агриппины хватает, чтобы меня кто-то ещё лупцевал нещадно! Попытался прикрыться руками, понял, что они связаны. В глазах наконец прояснилось. Я посмотрел на бившего меня и тихо ахнул. Надо мной склонилась уже знакомая мне женщина. Нет, не Элара в её первозданном обличии. И не бабка, что саданула доверчивого путника по затылку. Другая.

Я попытался вспомнить, где её видел. Сообразил почти сразу: в воспоминаниях травницы, что неудивительно. Именно там я не только всякой хтони насмотрелся, но и чародеев-противников повидал.

Женщина была из вражеского стана, правда, если не считать пощёчин, агрессии не проявляла, наоборот, улыбнулась, когда я пришёл в себя.

— Ну, здрав будь, Юра! — поприветствовала она. — Меня Чернавой величают!

Имя подходило женщине на все сто: чёрные волосы, чёрные глаза, тёмные румяна на щеках и подводка на веках, того же цвета сарафан и даже душегрейка. Возраст определить не получалось, только я особо и не стремился. Вспомнить Элару, которая «старше на века», а выглядит ни разу не пенсионеркой. Если так подумать, то и Агриппина вполне может… Отставить! По тонкому льду ходишь, Юра! Не стоит копать глубже!

— Руки развяжешь? — спросил я.

Чернава покачала головой.

— Не я тебя связала, не мне и путы снимать. Побаем лучше о делах насущных.

— А есть такие? — удивился я.

— Будто сам не ведаешь! — Чернава усмехнулась. — Помощь нам твоя нужна. Ты — единственная наша связь с энтим миром! Порвал ты с хаосом аль нет, всё одно его частица в тебе остаётся. Через неё мы с тобой и общаемся.

— И что вам нужно?

— Один пустячок, ништо серьёзное не просим. Сестру мы разыскиваем потерявшуюся. Есть подозрения, што где-то у вас она приблудилась. Встретишь — весточку от нас передай. Вот эту.

Чернава засунула мне в карман сложенный кусочек ткани. Разумеется, чёрного цвета.

— Как я её узнаю?

— Её Сияной зовут. Как увидишь, сразу поймёшь, што она. О награде не беспокойся. Не обидим. В виде задатка шепну тебе кой-што. Ты на Гриппу засматриваешься, любви и ласки её вожделеешь. Токмо не быть вам вместе никогда. Занято её сердце навеки вечные. Гришкой ту любовь кличут. Она его из нашего мира в ваш выкрала да спрятала. Не веришь — у Агриппины поспрашивай.

Я захотел что-нибудь возразить и не смог: мужская одежда в избе травницы сразу вызвала у меня вопросы, теперь, похоже, я получил на них ответы. На душе стало гадко, мерзко, тоскливо. Кто мешал сказать: «Прости, Юрок, нам не по пути! Есть у меня суженый, а ты навсегда занимаешь почётное место во френд-зоне»?! С другой стороны, я тоже хорош: нафантазировал всякого, а потом принялся расстраиваться, что грёзы грёзами оказались.

— Присмотрись к Эларе, — посоветовала Чернава.

— В моей реальности она мертва, — отозвался я. — Всех это устраивает.

— Как знать, как знать… — она помахала мне рукой. — До новых встреч, Юра! А сейчас очнись!

Я вдруг понял, что кроме меня и Чернавы вокруг нет никого и ничего. Нас окружала пустота.

Рывок, и я очутился в реальном мире.

***

— Пробудился, соколик, чёрта тебе в глотку да беса в срамную дырку!

Бабка злословила где-то в стороне, в паре метров от меня. Я лежал на боку со связанными руками и ногами. Пробовал потянуть верёвки. Узлы профессиональные, не распутать. Рядом притулились пожитки моей тюремщицы. Судя по покачиваниям и подпрыгиваниям, старушенция везла своего пленника то ли на продажу, то ли в персональное рабство. Запрёт в погребе и заставит пельмени лепить до кровавых мозолей. Или на цепь посадит и принудит огородом заниматься. А соседи будут смотреть, завидовать: «Ох, какого молодяжнечка себе Зинка отхватила!»

— Ты куда меня везёшь, гадюка беззубая?

Я подумал, что лучше перенять манеру общения. Вдруг прокатит?..

Бабка хмыкнула.

— Не дорос ты, лопух обгаженный, с Ильинишной в матерном загибе соревноваться! Ежели кутька мехом покрылась, не значит, што ума в пустом горшке прибавилось.

— Мой-то пустой, а твой — с дерьмом медвежьим, раз додумалась на путника напасть, ведро китовой мочи тебе на голову да пяток ежей в исподнее! — парировал я.

Выражения бабкиного лица я отсюда не видел, но соперница помолчала чуть дольше, чем до моей тирады.

— Ладно, — сказала она, — не так ты безнадёжен, петух ощипанный, как мне наперво показалось. Подучить слегка — будешь складно загибать, словно пахарь жену гончара на сеновале.

— Научи, за чем дело стало? — я попытался развить успех коммуникации. — Сядем у костра, я тебе сухарей в воде размочу, чтоб карге беззубой сподручнее кусать было, а ты мне знания передашь, пока не окочурилась. Вижу, со дня на день преставишься, торопиться надобно!

Ильинишна захихикала.

— Запел, соловей осипший! Всю бабку облизал и не поморщился! Нет, косатик, на тебя другие планы имеются, едрить всю твою родню до десятого колена! Нам аще два дня до Серых скал добираться. В дороге и поучишься.

— Серых скал?! — воскликнул я. — Мне ж туда и нужно, псина ты облезлая, которую даже волки рвать брезгуют.

Телега резко остановилась: бабка натянула поводья, отчего пегая лошадёнка недовольно заржала. Ильинишна протопала ко мне, присела, пронизывая взглядом с хитринкой.

— По своей воле туда прёшься, внучок-дурачок? Аль брешешь, штоб я бдительность потеряла?

— По своей. Поручение Кузьмы из Полян выполняю.

— Пошто раньше не сказал, опехтий?!

— Ты ж меня по темечку без расспросов приложила, жаба пупырчатая! — огрызнулся я.

— Эх, засади мне бык всю грядку! — обрадовалась бабка. — Зело ладно выходит! Тады грабли давай, путы развяжу да водицей напою, коль нам по пути выходит.

***

Первое время мы молчали, иногда искоса зыркая друг на друга. Затем Ильинишна затянула матерную песню. Я заслушался и забыл записать хотя бы куплет или парочку. Уж больно складно, разухабисто и нецензурно звучало.

Ближе к полудню бабке надоело управлять телегой, и она стала обучать меня, чтобы «польза от сосунка свинорожего появилась». Оказалось, что «водитель кобылы» — не такая сложная профессия, если ты на дороге один, и другого движения нет. Большую часть времени лошадь шла сама, иногда требовалось её слегка корректировать: дорога закончилась, мы катились по полю. Важнее было следить за кротовыми норами, чтобы кобыла не переломала ноги, влетев в одну или сразу в несколько.

Ильинишна задремала. Подмывало треснуть её по башке, связать и выпытать, что же такого в Серых скалах скрывается, какая тайна или загадка… Не зря же бабка меня вырубила, с какой-то целью. Я сдержался. Раз все интригуют, строят козни, хитрят, я включусь в игру. Пусть Ильинишна считает, будто я вообще с кукухой не дружу. Прикинусь простофилей, а затем… Оставалось это «затем» придумать. В любом случае лучше казаться глупее и наивнее, не вызывать подозрений и шифроваться.

Лес отполз левее и правее, уступив место лугам, рощицам, овражкам. Кое-где с флангов подбиралось мелколесье, но его быстро распихивали настырные травы, прогоняя обратно. По сравнению со степью жизнь бурлила и клокотала: зелень переливалась разными оттенками — от бледно-салатового до ярко-изумрудного; упитанные пчёлы медленно перелетали от цветка к цветку, игнорируя суетящихся бабочек, которые никак не могли определиться, где вкуснее нектар; мелкие грызуны сновали туда-сюда, подолгу не задерживаясь в одном месте, потому что в небе кружили их пернатые недруги; ароматы делали воздух плотным и тягучим, осязаемым кожей и обоняемым каждым рецептором.

Путешествие на телеге сильно отличалось от пешего. Приходилось использовать световой день, так как ночью ни лошадь, ни возница толком не видели дороги. Благо нам изредка попадался тенёк, где мы остужались от жара, спрятавшись под деревьями. Вскоре я не выдержал, нарезал длинных прутьев, приладил их к телеге, а поверх натянул ткань, валявшуюся у меня в коробе. Часть добра оттуда пришлось сдать разбойникам «на хранение», но «тент» я отстоял, ведь под ним я припрятал сапоги, которые, будь они обнаружены, у меня мгновенно бы отжали в пользу «бедных». С ходу предупредил бабку, что тряпку заберу, как доберёмся до скал. Ильинишна витиевато сравнила меня с половыми органами лишайной собаки, и всё же согласилась. Пусть временная, а тень. Грех отказываться.

Незадолго до заката мы нашли овражек, по дну которого бежал ручей, а склоны поросли криволистником, как его назвала моя спутница. Деревья чем-то напоминали клёны. Их красноватые листья причудливо скручивались и изгибались, действительно выглядя кривыми. Здесь мы устроили привал. Более подходящего места по округе не наблюдалось.

Ильинишна распрягла клячу, отправив её пастись. Споро развела костерок, покопалась в узелках с корзинками, вытащив оттуда незнакомые мне травы и клубни.

— Што пожрать с собой есть? — поинтересовалась бабка.

— Сухари, — я протянул ей котомку.

— Негусто, да не пусто, — прокомментировала Ильинишна.

Удивительно: уже две фразы произнесла, а ни разу не выматерилась. Не приболела ли?

Бабка тем временем достала небольшой чугунок, наполнила водой и оставила у самого края костра, обложив уже образовавшимися углями. По мере появления новых, она подгребала их к чугунку сучковатой палкой, подобранной в ближайших кустах, не забывая подкидывать в огонь новые дрова. Вскоре вода забулькала, и Ильинишна принялась стряпать.

Я наблюдал за ней вполглаза: не зная ингредиентов, вряд ли смогу потом воспроизвести блюдо, а спрашивать, влезая под руку, не очень-то хотелось. Опять же, сначала надо попробовать, затем делать выводы. Правда, небольшой опыт столования в здешних краях подсказывал мне, что вряд ли блюдо окажется несъедобным. В плане обжиралова в этом мире всё прекрасно. Никакого фаст-фуда, только здоровое плотное питание, в некоторых случаях вызывающее кулинарные оргазмы.

Сам того не заметив, я задремал. К счастью, без сновидений. Хватит с меня элар, чернав и всякого такого.

Проснулся от бесцеремонного пинка. Открыл было рот, собираясь пройтись по родне Ильинишны, заодно упомянув об их беспорядочных связях с лесными животными, только не произнёс ни слова: бабка протягивала мне миску с густым пюре или крем-супом, от которой сходил аромат, заставляющий забыть любые обиды и раздоры. Умеют же местные со специями обращаться!

— Сухари туда макай. Вкуснее будет! — проинструктировала Ильинишна.

Не обманула. Было очень вкусно. Несмотря на отсутствие мяса, еда насытила меня где-то на середине миски, но я упрямо добил порцию, понимая, что, возможно, нескоро сумею поесть чего-то кроме сухарей.

— Эх, — бабка откинулась на спину, — хорошо… Будь я помоложе, показала бы тебе, што не токмо кашеварить мастерица. Нынче же твоему дровосеку в моём лесу делать нечего. Одни пеньки там остались да овраг сухой…

Я чертыхнулся и отсел подальше. Ещё чего не хватало! Лишь бы ночью чудить не вздумала!

Становилось прохладнее, но тепло от костра не давало зябнуть. К утру, конечно, продрогнем, зато пока жаловаться не на что. Я сгрёб побольше прошлогодней листвы, соорудив из неё «перину», улёгся и почти сразу уснул.

***

Следующий день прошёл довольно быстро, несмотря на долгую дорогу. Мы с Ильинишной упражнялись в острословии, поочерёдно управляли повозкой и кемарили под навесом. Задушевных разговоров не вели, узнать о прошлом попутчика не пытались. Этому в том числе мешала набухшая на моём затылке шишка. Она немного саднила, напоминая о вероломном нападении.

Я в очередной раз потрогал ушиб, поморщился.

— Прощения просить не буду, не дождёшься, — подала голос бабка. — Содеянного не воротишь, а извиняться тут не за што.

Вновь прикинувшись дурачком, я пожал плечами. Мол, тебе лучше знать. Расспросы вызовут подозрения, что сыграет против меня. Выжидай, Юра, не расслабляйся!

Скалы возникли в поле зрения внезапно. Я аж подпрыгнул от неожиданности. Только-только мы поднимались на высокий холм, над вершиной которого серело мутное вечернее небо, как вдруг нам открылся вид, ранее скрывавшийся за возвышенностью. Противоположный склон холма плавно скатывался вниз, переходя в небольшую долину. Дальше начиналось предгорье. Точнее, «предскалье», потому что настоящие горы располагались далеко отсюда. В финальной точке нашего с Агриппиной маршрута, оказавшегося крайне непростым и запутанным.

У подножия скал кучковались небольшие деревца. Некоторым из них удалось залезть повыше, где-то на четверть высоты массива. Самой упорной оказалась трава или какая-то другая растительность. Она доползала примерно до трети скал, но уже там порода прорывала зелёные покровы серыми потрескавшимися валунами, а чуть выше вообще скидывала с себя «шкуру», превращаясь в обнажённые утёсы с ноздревато-шероховатой поверхностью. Здесь хватало и обрывов, и отвесных скал, куда без специальной подготовки не забраться, зато примерно по центру массива я рассмотрел нечто похожее на тропинку. Она петляла между камней, медленно поднимаясь всё выше и выше.

— Тпру! — скомандовала Ильинишна, когда мы подъехали настолько близко, насколько позволял ландшафт. — Прибыли, короста вонючая! Вали по холодку!

Я набросил на плечи короб, приладил рядом котомку и спрыгнул с телеги. Сделал шаг вперёд, затем остановился, вспомнив, что не забрал «тент». Это меня и спасло. Поворачиваясь, я заметил периферийным зрением движение, прыгнул в сторону, успев уклониться от удара. Бабка, матюкнувшись, пролетела мимо, впечатав неизвестно откуда взявшуюся дубинку в землю. Не дав ей опомниться, я пнул Ильинишну в старый сморщенный зад, отчего она опрокинулась на землю. Следующим пинком я выбил из её руки оружие, взгромоздился сверху и сжал бабкино горло.

— Пощади, добрый молодец! — прохрипела она. — Што хошь проси, всё исполню.

Продолжая держать её на удушающем, я поставил Ильинишну на ноги и поволок к телеге. Верёвки нашлись сразу. Похоже, для меня приготовила. Отлично, не надо в корзинках рыться!

Снова уложив бабку на землю, я принялся её вязать. Накрутил верёвок даже там, где обычно не связывают: помимо кистей и щиколоток перевязал руки до самых локтей и ноги — до колен, а потом соединил эти перевязи между собой. Если бы кто-то решил прямо сейчас устроить чемпионат по шибари, я бы однозначно попал в тройку лидеров среди новичков.

Ильинишна молчала, смирившись с судьбой.

Я подобрал дубинку, выдохнул и зашагал по склону. Сумерки сгущались, но тропинку пока было видно. Если станет совсем темно, переночую на склоне. Бабка вряд ли сумеет выпутаться, а телега для доставки «каменьев» Кузьме мне точно пригодится. На себе переть — плохая затея.

Протискиваясь между валунами, перепрыгивая с камня на камень, я не заметил, как добрался до нужного места. Прав был кузнец: мимо не пройти. Вкрапления породы сразу бросались в глаза на фоне потемневшего известняка. Рядом с начатой выработкой валялась кирка и несколько отколотых от жилы «каменьев».

Я достал из короба мешки, поднял кирку и почти сразу услышал громкое мурчание. Секундой позже в мою спину ткнулся крупный влажный нос.

— Х-р-р-р! Пахнешь вкусно! Надобно на зубок попробовать!

— Когда же это кончится?! — простонал я, поворачиваясь.