Я - классный!

Глава 1

— Неба утреннего стяг! — что есть мочи хрипло заорал динамик моего старенького разбитого смартфона с трещиной на экране.

Я вздрогнул и с трудом разлепил сонные глаза.

Просыпаться не хотелось. Голова прилипла к подушке намертво. Будто жвачка к поношенным брюкам, на которую я недавно случайно сел в школе, зазевавшись. Старый надежный советский способ — положить штаны в морозилку, подождать, пока намертво застынет, и потом отодрать — почему-то не сработал.

Раньше помогало. А сейчас то ли лыжи не едут, то ли жвачки уже не те. Как и мороженое. Как и трава, которая раньше была зеленее. Как и колбаса, которая была вкуснее.

Век бы не просыпался! Тысячу лет мне уже ничего не снилось. А тут вдруг — как по заказу! И не просто какой-то сон, а шикарное видение! Смотрел бы его и смотрел!

Жаркий, солнечный летний день. Я плескаюсь в мутноватой и очень теплой воде. То ли в озере, то ли на речке.

Я — снова молодой, худой, поджарый. Руки — опять мощные, сильные. В воде я — как рыба. И ныряю здоровски, и плаваю великолепно! Пузо мое куда-то исчезло. И колено не болит. Чудеса, да и только! И на темечке, кажись — не лысина, в которой солнце отражается, а густые соломенные волосы. Я — такой, каким был в свои двадцать с небольшим.

Откуда-то с берега доносятся веселые возгласы отдыхающих. Кто-то в картишки режется, кто-то в шахматы играет, кто-то в бадминтон рубится. То и дело слышится: "Рыба!"— это старики в свое домино играют. Вот какие-то пацаны патлатые на гитаре бренчат и поют что-то хриплыми голосами. Поют негромко, вполголоса — а то вдруг дремлющие рядом пожилые дамочки заругают! Советская субординация-с.

Малышня какая-то у берега на мелководье плещется, весело крича: "Баба сеяла горох!" и ныряя под воду. Где-то вдалеке народ на водных лыжах рассекает. Кто-то журнальчики листает. А кто-то, накрывшись газеткой, просто свои "булки" жарит, разомлев под жаркими лучами на полотенце.

Ну а я с какой-то компанией ребят забурился в воду. В картишки играть неохота — жарища. Книжку читать в такое пекло тоже не тянет. Мы просто плаваем, беззаботно хохоча и перебрасываясь какими-то шутками.

Я не знаю, кто они. И даже точно не знаю, где я. Может, на Химкинском водохранилище? В молодости я частенько там купался.

На вид им всем — слегка за двадцать. Как и мне, кажется.

Один парень — коренастый, рыжий и веснушчатый. Второй — чернявый и глазастый. А вот и какая-то девчонка! Высокая, стройная, эффектная, в простеньком красном купальнике. Обалденно красивая без этих всяких ботоксов и силиконов, без накачанных губ, наклеенных ресниц и по-дурацки зачесанных бровей. По-настоящему красивая.

Такими и были девчонки во времена моей молодости. Не то что теперешние надутые живые "куклы", которые все на одно лицо со своими утиными губами. В каждой по литру ботокса.

Я пригляделся к девчонке. Плавает неспешно незнакомая красавица. Переворачивается время от времени, подставляет солнцу то свой плоский красивый животик, то спинку. Щебечет красотка о всякой ерунде то с одним, то с другим парнем. Иногда и мне улыбнется. Вроде со всеми приветлива, но никого к себе близко не подпускает. Незримо, но твердо держит дистанцию.

"Красивая девка — она как локоть. Вроде рядом, а хрен губами достанешь" — так говаривал мой острый на язык дед Коля. Прав был дед. Сейчас как раз та самая ситуация.

Я не знаю, кто эта девушка. Но знаю другое: нравится она мне очень. Я плаваю чуть поодаль, но то и дело будто невзначай оказываюсь рядом с красоткой. То руки ее гладенькой, в каплях, будто случайно дотронусь, то ножку словно ненароком задену своей ногой. Будто случайно.

Девчонка, конечно, обо всем догадывается. Стреляет глазками игриво и отплывает чуть дальше. Шалунья. Ничего-ничего, я своего добьюсь. Не мытьем, так катаньем. Обменяемся мы с ней майками. Дайте только время.

— В жизни важен первый шаг! — продолжала орать трубка бессмертные строки авторства Пахмутовой.

Да слышу, слышу.

Я прогнал остатки сна про СССР своей молодости и незнакомую красавицу и вгляделся в экран.

Что за номер такой незнакомый? +7 901...

Сквозь "узоры" на разбитом стекле толком ничего и не разглядишь! Долбаный смартфон! Заменить бы экран! Да что-то все руки не доходят. Точнее, ноги. Или как там правильно? Да неважно. И так сойдет, как говаривал Вовка из мультика про Тридевятое царство. Да, хорошие все ж мульты тогда снимали! Не то что сейчас.

Если б не работа, я б давно выкинул в мусорку эту орущую китайскую дрянь. Мне и моего старенького городского телефона с крутящимся диском за глаза хватает. Никаких тебе смс-ок. Не ответил — значит, нет меня дома, и все. Ищите, где хотите. Да и реально нужных номеров у меня — всего с десяток.

Я нажал на значок зеленой трубки.

— Алло! Слушаю!

Если это опять какой-нибудь назойливый провайдер со своим Интернетом, который скоростней скоростного, пошлю их в задницу отборным и трехэтажным! Мне сегодня можно ругаться, хоть я и классный руководитель. Я не в школе, а у себя дома. У меня, в конце концов, законный выходной!

— Дамир Маркович! — заорала трубка. — Наконец-то я до Вас дозвонилась!

Я ругнулся. Правда, про себя.

Опять она. Лариса Дмитриевна. Нет, не Огудалова. Милкина. Одна из самых активных мамаш моих подопечных сорванцов-одиннадцатиклассников. Вылитая Шурочка из фильма "Служебный роман". У нее тоже шило в заднице и во всех других жизненно важных органах. Только та коллег своих изо дня в день на работе доставала, а эта — учителей.

— Слушаю! — коротко и сухо ответил я, прозрачно намекая говорливой женщине: "Валяй коротко и по делу! Некогда мне с тобой рассусоливать!".

Но Милкина, председательница нашего школьного родительского комитета, в намеках разбирается, как свинья в апельсинах.

— Дамир Маркович! — продолжала тревожно орать трубка. — У нас в семье горе! Такое горе! Вы себе представить не можете!

— Что такое? — мигом подорвался я.

Что ни день, то новое ЧП с этими одиннадцатиклассниками! Прыщавые генераторы всяческих неприятностей! Опять, что ли, петарду в унитаз кинули?

— Я Вам с мужниного телефона звоню! — истошно верещала председательница родкома. — А то с моего почему-то Вам не дозвониться! Вы все время звонки сбрасываете. Беда с моим Витенькой случилась! Беда!

— Да что стряслось-то? — прервал я поток эмоций, слезая с кровати и наспех натягивая штаны.

Что с этим ботаником, ее сыночком, могло произойти? Бумагой, что ль, порезался ее масик Витенька?

Я не стал, разумеется, говорить маме-наседке, что я ее номер заблокировал везде и всюду. Достала она меня уже своими звонками по поводу Вити! Трясется над ним, будто ее дражайшему сыночку три года, а не восемнадцать.

А вдруг и вправду что-то серьезное стряслось с ее "корзиночкой"? Может, в драку с гопниками сдуру ввязался мой подопечный задохлик? Или телефон у него гопники отобрали, когда поздно вечером от репетитора домой возвращался?

— Беда, Дамир Маркович! Витя ушел! — орала слетевшая с катушек мамзель. — Сегодня утром! Только записку написал: "Ухожу, прощай!".

— Ч-чего? - переспросил я. — Куда ушел?

"Ушел?". Е-мое! "Ушел" в том самом смысле?

Неужто горе-мамаша его так достала, что тонкошеий пацаненок дошел до "ручки", написал прощальную записку, да и...

— Из дома ушел! — заходилась в крике трубка. — Сказал, у бабушки будет жить!

Уф-ф! Отлегло!

Я уж было подумал грешным делом, что ботан Витек нарочно траванулся паленой бормотухой или с балкона шагнул... А все нормально! И чего это ненормальная шороху навела? У меня чуть инфаркт миокарда с во-от таким рубцом не случился!

— И что? — поинтересовался я.

А про себя торжествующе подумал: "Молодец, пацан! Не зря я с ним раз "дцать" беседовал. Вырвался все-таки из-под мамкиной юбки! Красава Витек!".

— Это все Ваше дурное влияние, Дамир Маркович! Ваше! — перешла на щенячий визг мамаша Витька. — Это Вы виноваты! Я давно завучу говорила! Вы — типичный мужлан! Грубый, невоспитанный! Вы дурно влияете на подрастающее поколение! Зачем Вы прививаете детям свои мужицкие взгляды? Витя — совсем еще ребенок! Ему восемнадцать! Он такой юный! Ему нужна материнская забота.

— Послушайте, Лариса Дмитриевна! — перебил я ее. — Он не ребенок! Вы до пятидесяти собрались своему сыночке задницу подтирать? Витя Ваш уж под два метра вымахал! Усы растут гуще, чем у меня! Ему девок пора начинать щупать и на свиданках целоваться, а не Ваши нравоучения слушать! Вы его только год назад в школу провожать перестали! Пацаны в классе над ним угорают.

Молчание. Десять секунд. Двадцать. Может, она вообще отключилась?

Я аж представил себе, как Витькина мама, точно рыба, открывает и закрывает рот на том конце провода, обалдевая от моего хамства. А и пофиг.

— Да как Вы смеете! — перешла на ультразвук курица-наседка.

Нет, к сожалению, не отключилась.

— Вы.... вы... не понимаете! Он не просто ушел! Он сказал, что не будет поступать в консерваторию! Пойдет в военное училище! Какой ужас! Топтать сапоги и ходить строем!

Военное училище?

Вот это да! Вот это дал ботан Витек стране угля! И от мамки-наседки сбежал, и в военку намылился! Молодец парень! Перекантуется лето у бабушки, сдаст вступительные и осенью — в казарму, за парту, учиться тому, о чем сам давно мечтал, а не матушка.

Ложная тревога. Можно не волноваться. Я прямо выдохнул.

— Военное училище? — сквозь зубы спокойно проговорил я, закуривая сигарету на балконе. — Так это ж хорошо! Просто замечательно! Чего Вы так волнуетесь? Мужиком хоть станет ваш Витя!

— Витя должен заниматься музыкой! Профессионально! — пищала трубка. — Мы... мы с мужем столько денег в него вложили! Столько сил! Возили его на всякие конкурсы!

— И ради чего? — невежливо перебил ее я. — Это ж все Вам было нужно, а не ему.

Я на секунду умолк, выпустил пару красивых колечек дыма и сразу, не отходя от кассы, рубанул правду-матку:

— Игра на фортепиано вашему Витьке никогда не нравилась. А в том, что не нравится, никогда не преуспеешь. Витя и музыкалку-то окончил только потому, что Вы на него насели. Ну окончил бы он Вашу консерваторию. И что? Думаете, он у Вас вторым Мацуевым стал бы? Как бы не так! В кабаках лабал бы он за копейки. А потом бы спился!

— Я так и знала! — злобно отозвалась трубка.

Теперь она не орала, а шипела — точь-в-точь питон Каа из мультика про Маугли. Я сейчас не видел Ларису Дмитриевну. Но готов отдать свой старый зуб, Витькина мамаша уже пятнами пошла от гнева.

— Это все Ваше тлетворное влияние! — прошипела "питонесса". — Да Вас к нежным детским душам на километр нельзя подпускать! Я обязательно передам все директору!

— Да хоть министру образования, Лариса Дмитриевна! Всего доброго! — невозмутимо ответил я, отключился, докурил сигарету и, вернувшись в комнату, бросил старенький смартфон на стол.

Взбучки директора можно не бояться. Да я и не школота лопоухая, чтобы бояться кого-либо. Завтра я — уже не классный руководитель одиннадцатого "Б" московской школы и не учитель русского языка и литературы. С завтрашнего дня я, Дамир Маркович Силаев — обычный московский пенсионер. И все придирки чрезмерно активных мамаш из родительского комитета мне — до лампочки Ильича. Той самой, на "веревочке".

Пойду-ка заварю себе кофейку в старой турке, которая мне верой и правдой служит еще с восьмидесятых, и хряпну чашечку с бутером за здоровье Витька, вырвавшегося на свободу! А потом пересмотрю какой-нибудь старый добрый фильмец. "Бриллиантовую руку" там. Или "Операцию "Ы".

А хороший все же из меня вышел педагог! Выгорела моя "операция "Ы" по спасению пацана от мамкиной гипер-опеки...

***

— Ребята! Ребята! Кучнее! — суетилась Лариса Дмитриевна. — Сейчас сфотографируемся — и будем кушать!

Пацаны с блеском в глазах (поддали "шампуня", конечно, уже!) неохотно подчинились.

Нудная суета с вручением аттестатов, торжественными словами и напутственными речами осталась позади. Мы уже погрузились на теплоход. Погода для речной прогулки была, конечно, так себе — ветер дул довольно сильный. Мне, кажется, даже МЧС сегодня мне какую-то смс-ку про непогоду присылало!

— Еще кучнее! — скомандовала председательница родительского комитета и обратилась к дражайшему сынульке: — Витенька! Поправь галстучек!

Пацаны заржали в голос. А девчонки мерзко захихикали. Даже нанятый по случаю выпускного фотограф — и тот презрительно скривился.

А Витька... Витька неожиданно встал из-за стола, сдернул с себя галстук и, подойдя к матери, всучил ей тряпицу прямо в руки.

— На! Держи! Мне эта удавка нафиг не сдалась!

Воцарилось молчание. А Витька, нетвердо шагая, пошел к выходу и исчез на палубе.

— Чего это Милкин шатается? — спросил я у Ленки Дубцовой, одной из своих подопечных. Любопытная проныра всегда все и про всех знала. — Вечер же еще только начался.

— Ой, Дамир Маркович! — захихикала Ленка. — Ему мальчишки в шампанское водки подлили. Для смеху.

— Для смеху? — повторил я и встревоженно глянул в окно. На палубе Витька нигде не было видно. — А кто, не знаешь?

— Не знаю! — покраснела Ленка.

"Зато я знаю!" — мрачно подумал я. — "Руднев и Сокольский! Кто же еще! Я их гадости давно изучил!".

— Дамир! — окликнул меня трудовик. — Эй, Дамир! Ты куда? Шашлыки уже несут!

Но я уже быстро шагал на палубу. Проверю-ка я на всякий случай, что будет с этим бедолагой после дегустации "коктейля", который любезно взболтали для него наши "бармены".

Тут никого. И здесь никого нет. Да где же он?

Внезапно теплоход качнуло. Еще раз. И еще! Вовремя я выбежал!

Осторожно держась за поручень, я двинулся вдоль палубы в поисках Витька. Из каюты доносились громкий смех и оживленный разговор. Прощались детишки со школьной жизнью. Ну а преподы просто радовались предстоящему долгому отпуску и возможности хорошо поесть на халяву.

Вон мой Витек! Нашел таки! Стоит в уголке бедолага, опершись на перила. Смотрит на убегающие волны.

Кажись, пацану все-таки поплохело! И немудрено: наши хохмачи-выпускники напоследок решили подшутить над непьющим одноклассником и угостили его "ершом". Вот и скрючило Витька с непривычки.

Витек перегнулся через поручень, сложившись почти пополам. И тут теплоход снова с силой шатнуло. Шатнуло так, что я, грузный дядька ростом за метр восемьдесят, едва удержался на ногах. А Витек... А задохлик Витек не устоял на ногах и полетел за борт.

Я и сам не помню, как сиганул вслед за ним. Прыгнул как был — в рубашке и брюках. Только ботинки по-быстрому скинуть успел.

— Атас! Человек за бортом! — успел крикнуть я.

Этот бедолага, кажись, и плавать-то не умеет. А эти сорванцы его еще и набухали!

Над моей головой сомкнулась темная толща воды. Через пару мгновений я вынырнул и отчаянно стал искать глазами Витька. Где же он? Где? Успеть, скорее успеть!

На мгновение из воды показалась рука и тут же снова исчезла. В мгновение ока я подплыл туда, борясь с волнами, и ухватил Витька за подмышки. Не давая ему вцепиться в себя (все, как учили на уроках первой помощи), я живо поплыл к теплоходу. Его голова болталась на тонкой шее, точно шарик на ниточке.

"Какой же ты тяжелый!" — думал я, активно работая ногами и стараясь держать голову пацана над водой. — "А с виду и не скажешь!"

Вроде живой. Лишь бы успеть! Лишь бы доплыть!

Плыл я довольно быстро, несмотря на то, что был уже не молод. Не зря когда-то стал КМС по плаванию! Тело помнит!

— Держи! — кинул кто-то мне оранжевый спасательный круг. Я поймал его одной рукой. Стало чуть полегче. Только сердечко чуток барахлило. Две недели назад мне сделали операцию на сердце. Врачи советовали старому пловцу еще месяц воздерживаться от физических нагрузок.

Интересно, ныряние ночью в холодную воду и плавание со спринтерской скоростью на седьмом десятке считается физической нагрузкой? Или так, легонькая зарядка, которую я в детстве под передачу из радиоприемника делал?

Народ уже высыпал посмотреть на зрелище.

— Уходите с палубы! Все с палубы, кроме команды! — кричал им какой-то мужик в форме.

Я подплыл к теплоходу.

— Где он? Где? — голосила Милкина-старшая, безумно бегая по палубе в цветастом платье, похожем на штору. — Где мой сыночек? Витя! Витя!

Мигом скинули трап. Суровые мужики втащили пацана на борт. Витек, кажется, даже в сознании был. Только плакал навзрыд. Мать тут же кинулась к нему, облапила и тоже зарыдала.

"В порядке твой Витя!" — хотел было сказать я. — "Не реви!"

Но тут у меня в глазах потемнело. Острая боль пронзила грудь. Я попытался было вздохнуть, но не смог.

И все померкло. Заплясали мушки. Рука соскользнула с трапа. Надо мной снова сомкнулась толща воды.

"Ну хоть мальчишку спас!" — успел подумать я перед тем, как отключиться. — "Не зря жизнь прожил!"

Глава 2

Внезапно я вынырнул на поверхность. Темная, давящая, вязкая толща воды будто растворилась. В глаза ударил яркий свет.

Боль в груди куда-то исчезла. Будто и не было ее вовсе. Я вздохнул еще раз. И еще.

Неужто я живой? Повезло?

Стоп! А с чего вдруг так стало светло? Только что был вечер! А сейчас будто шпарят сотни ярких прожекторов! И вдобавок жарища, как в баньке где-нибудь на даче. И вода какая теплая! Как парное молоко! Не то что секунду назад!

Я крепко зажмурился и снова открыл глаза. Ничего не изменилось.

Что за финт ушами такой случился? Где теплоход? И где набережная Москва-реки? Где мои слегка поддатые балбесы-желторотики с ленточками "Выпускник 2025", которые высыпали на борт после моего истошного крика: "Человек за бортом!"? Где другие родители прыщавых жертв ЕГЭ во главе с сумасшедшей мамашей Милкиной? Она ж еще секунду назад металась взад-вперед вдоль борта теплохода. Волочила за собой подол платья-шторы и отчаянно голосила!

Можете больше не рыдать, Лариса Дмитриевна! В порядке Ваша "корзиночка"! Успел я.

А куда же подевались мои рубашка со штанами, в которых я сиганул в мутную воду Москва-реки?

Я же точно все помню! До мельчайших подробностей. Всего секунду назад я, вытолкнув на трап к команде теплохода захмелевшего выпускника Витьку, который чуть было не пополнил ряды утопленников, сам попытался вылезти.

Но не вышло.

Помню только, что я почувствовал жуткую боль в груди и слабость, и снова сорвался в воду. Фиг его знает, почему так вышло. Никогда я глубины не боялся. Вода — это моя родная стихия. Наверное, просто мой старенький "мотор" в груди дал сбой. Не рассчитывало немолодое тело на внезапное испытание в стиле шоу "Форт Боярд". Особенно — через пару недель после операции на сердце.

Вот и двинул я коней. Или почти двинул? Что-то нет нигде света в конце тоннеля. Или что там полагается видеть?

Что произошло? Кто стащил с меня налипшую одежду?

Неужто та красавица из сна? Я был бы отнюдь не против.

А, все ясно! Допер я наконец!

Нигде я уже не плаваю. И нет никакого солнца. Просто смешались у меня в голове сон и реальность. Вытащили меня матросы, откачали и привезли в больничку. Вот и валяюсь я пока почти голый в реанимации. Сердчишко мое медработники чинят. И раздели меня в больнице они, а отнюдь не та симпатичная краля. Размечтался я на седьмом десятке. Как говорится, вспомнил, дед, как в армию ходил.

Я потряс головой, пытаясь откинуть налипшие на лоб волосы.

Стоп машина! Волосы! Откуда они у меня взялись?

Я провел ладонью по голове. Сто лет у меня нет уж никаких волос наверху. Только щетина. Башка у меня давно абсолютно лысая и гладкая, как попка у младенца. Я ж давно лысеть начал — когда еще тридцати лет мне не исполнилось. Сначала появились залысины, а потом и блин на темечке нарисовался. Вот и стал я просто-напросто бриться наголо, чтобы жалкие три волоса с боков на темя не зачесывать. Брутально и красиво. Дамам нравится. Ну, когда они у меня бывают. Слив не засоряется. И на шампуне экономлю.

А тут — прямо грива. Как и была у меня в двадцать с небольшим. Мокрая, прилизанная, но довольно густая.

— Рыба! — раздался с берега громкий возглас.

Я обернулся на голос и подплыл ближе к берегу.

Вон они, старички! Точно такие же, как в моем сне. В майках-алкоголичках. Прикрыли лысины старыми кепариками и сидят на каком-то тряпье. Рубятся в домино. Поэтому и кричат то и дело: "Рыба"! Значит, нет больше костей для добора. Игра зашла в тупик.

Жарятся дедки на солнышке. Радуются жизни. А чего? На работу ходить не надо. Хоть каждый день езди на пляж загорать. Рядом на газетке нехитрый перекус — треугольные пакеты с молоком, батон и пустые стаканы. Чуть поодаль, в тени — пара бутылочек припасена. Сбежали, наверное, от надоевших жен на пляж.

А вон и мелочь пузатая у берега плещется, весело вскрикивая: "Баба сеяла горох!". На своем месте и пацаны патлатые — те самые, которых я во сне видел. Бренчат на гитаре что-то не нашенское и тихонечко чокаются гранеными стаканами с каким-то пойлом.

Где такое видано, чтобы один и тот же сон два раза снился?

Или это не сон?

И откуда эти пакеты с молоком треугольные взялись? Тысячу лет я молоко в пластиковых бутылках беру. Треугольные пакеты и стеклянные бутылки с крышечкой из фольги давно уж в лету канули. Их теперь разве что в музее увидишь. Кино про СССР тут, что ли, снимают? А где же тогда дядьки с матюгальниками и операторы?

— Ну что, Эдик? — вдруг весело спросил меня кто-то, подплывший сзади. — Гуляй, рванина?

Я от неожиданности отпрянул в сторону. Это еще кто такой?

— Весь головняк позади? Ни тебе сессий больше, ни зачетов, ни двоек... Новая жизнь!

— А? — встрепенулся я.

Это что за парень? И с хрена ли я теперь Эдик? Всю жизнь Дамиром был. И нет, я вовсе не казах. Русский я. Просто дед Коля меня так назвал. Рогом уперся. Решил — и точка. Дамир — и все тут. "Даешь мир" значит. Назвал — и точка.

— Все позади, говорю, Эдик! — повторил подплывший пацан, коренастый и рыжий. — Теперь уже мы будем пионерам "параши" ставить и в дневники замечания писать. Как и нам в школе когда-то писали!

— Только мы тут будем, а ты там! — появился рядом другой пловец — примерно такого же возраста, только чернявый и глазастый. — Уедешь ты, Санек, в свою всесоюзную житницу. Я так и знал, что распределят тебя куда Макар телят не гонял. Пять лет вместе бок о бок были. А теперь кто его знает, когда увидимся?

— Ну и ладно! — беззаботно отозвался рыжий парень.

У него явно было веселое и беззаботное настроение. Даже перспектива ближайшего отъезда надолго его ничуть, кажется, не пугала.

— Чего гундишь, Пашка? — весело продолжил он, нырнул и снова вынырнул. — Потом и будет потом! А сейчас, пацаны, давайте плавать! Погодка — просто блеск! Да, Эдик?

Он с наслаждением нырнул и снова вынырнул.

— Да, пацаны! — согласился я. Просто чтобы не молчать.

Я решил вдруг кое-что проверить. Тоже нырнул. Потом еще раз. И еще. Ловко перекувырнулся в воде, толкнулся и снова вынырнул. А потом на скорости сплавал метров на пятьдесят вперед и обратно, меняя стили: брасс, баттерфляй, кроль... Перевернулся на спину и, с наслаждением делая мощные, профессиональные гребки, снова проплыл отрезок.

Кайф! Красота! Наслаждение! Давно я, признаться, не получал такого удовольствия!

Молодое, спортивное, поджарое тело ловко выполняло отточенные движения. Будто мощный, хорошо налаженный и смазанный механизм. Я ни разу не запнулся, не ошибся, не провалил локоть, ничего не забыл. Не сбил дыхалку. Проплыл идеально. Хоть сейчас на разряд сдавай.

Неужто все взаправду? Ничего себе я спринтер! Значит...

Не может быть! Или все-таки может?

Вдруг моя нога до чего-то дотронулась.

— Ой! — воскликнул чей-то незнакомый голос.

Я поднял лицо из воды.

А вот и та девчонка, которая мне давеча снилась. Все в том же скромном красном купальнике, но такая же обалденно красивая, как и в моем сне. Не то что теперешние девки-утконосы. Плавает чуть поодаль на спине, подставив плоский животик палящему солнцу и снисходительно слушая нашу пацанскую болтовню.

— Извини! — улыбнулся я и пригладил мокрые от воды волосы. — Виноват. Не хотел.

Красотка лениво улыбнулась мне, поправила свои намокшие каштановые прядки и перевернулась на живот.

— Аккуратней, чемпион! — лениво пожурила она меня. — Напугал...

Кажется, так оно и есть, каким бы это ни казалось невозможным! Все взаправду. Я не сплю! Не бывает таких реалистичных снов!

Я вернулся в СССР.

Вот почему мне на глаза попались треугольные пакеты с молоком! Тут это — не музейный экспонат, а часть обыденной жизни. Молоко — в пакетах, пиво — в бидонах и банках, продукты — в авоськах. А еще — песни ВИА "Песняры", передача "Пионерская зорька", журнал "Мурзилка" и много-много всего, о чем я, казалось, уже забыл.

Мне опять двадцать с небольшим. У меня снова то самое, налитое силой молодое тело. Как тогда, когда я после долгих лет тренировок все-таки стал кандидатом в мастера спорта по плаванию. Только я почему-то не Дамир, а Эдик.

Ну что ж, так тому и быть. В жизни бы не поверил, что такой пердимонокль может случиться. А вишь ты...

— Ну хорош, хорош красоваться перед Маринкой, Эдик! — недовольно пробурчал мой новый знакомый — чернявый Пашка, увидев, что я болтаю с девчонкой. — И так все знают, что ты у нас Буре!

Я нахмурился. С фига ли я Буре? Силаев я.

А, стоп! Я же теперь Эдик! Откуда у меня такая заковыристая фамилия? Может, он про часовщика? Или про хоккеиста?

Через секунду дошло. Всплыло в памяти. Пашка про Владимира Буре пошутил. Пловец такой был в СССР, очень известный. Блистал в семидесятых. На чемпионатах и мира, и Европы.

А сейчас какой год, интересно? И с чего Пашка на меня чуток набычился, когда я до ляжки нашей подруги чуток дотронулся? Сделал он это будто невзначай, но я хитрый лис. Меня не проведешь. На ходу все подмечаю!

А! Ясен пень! Мой новый приятель (или старый?) тоже запал на красоточку из нашей компании. К бабке не ходи. Вон как зыркает! Так-так. Кажись, тут у нас любовный треугольник намечается.

Ладно. Надо сначала на новом месте освоиться. А потом уже и про шуры-муры с девицей можно подумать.

— Пойдем обсохнем! — предложил я всем и, с наслаждением поводя плечами, поплыл к берегу.

Мне вдруг захотелось чего-то перекусить. Оголодал, видимо, после активных заплывов.

— А и правда! — охотно подхватила Маринка мое предложение. — Я уже вдоволь наплавалась! Того и гляди — в русалку превращусь. Поплыли к берегу, ребята!

Пашка, который тоже явно на нее запал, слегонца скривился, но ничего не сказал.

Мы вчетвером вышли на берег, отряхнули налипший песок с ног, подобрали каждый свои шлепки и двинулись к занятому местечку.

— Ой! — восхитилась Маринка и показала рукой на расстеленные у деревьев четыре полотенца. — Солнышко на другую сторону ушло. — Как здорово! Вот повезло нам, ребята! Отдохнем в тенечке. А то тут яблоку негде упасть!

Отлично! Теперь я знаю, где мы расположились. Не попаду впросак. Туда я и направился, весело насвистывая. Ребята шли за мной. Пашка будто невзначай пристроился рядом с Маринкой.

Краем глаза я посмотрел, кто из ребят к какой сумке потянулся, и методом исключения нашел свою. Сверху на ней лежали майка, сухое вафельное полотенце и штаны с кепкой. Я наскоро обтерся полотенцем и тут же напялил кепку. Очень кстати. Солнце пекло нещадно, хоть нас и прикрывала крона раскидистого деревца.

Я старался держаться уверенно и даже слегка небрежно. Никто не должен знать, что еще полчаса назад я был школьным учителем Дамиром Марковичем Силаев, который разменял седьмой десяток.

Все осталось в прошлом: и моя старая "хрущевка", и допотопный смартфон с разбитым экраном, и звонки повернутых на чрезмерной опеке мамаш спозаранку, и недавний выпускной, и дурацкие ОГЭ с ЕГЭ, и спасение из темных вод Москва-реки маминой "корзиночки".

Я начал все заново. Сидя на потертом стареньком полотенце в тени раскидистого дерева, я с удовольствием рассматривал свое давно забытое молодое тело. Ни тебе пузика надоевшего, ни растяжек, ни морщин. Сухие, поджарые мышцы, на которых блестят и переливаются капельки воды.

Рассматривал я не только свое тело. Взгляд так и тянулся чуток налево. Там, поодаль, всего в полуметре от меня, уселась Маринка. Она деловито вытирала полотенцем свои длиннющие волосы. Эта грива ей доходила аж до вторых девяноста. Красавица, да и только! Хоть сейчас на обложку журнала "Бурда Моден", который во-он та тетка читает!

Я будто невзначай вытянул шею и покосился направо — посмотреть, какой год на обложке, где была изображена стройная улыбающаяся девушка в берете и блузке с пышными рукавами. 1979-й. Июнь. Значит, если эта загорелая тетка в солнечных очках и большом полосатом купальнике не старую макулатуру читает, а свежий выпуск, то сейчас на дворе — самый конец семидесятых?

И Высоцкий еще жив? И Олимпиады-80 еще не было? И, судя по разговору моих новых приятелей, мы все — однокурсники, только-только получившие дипломы и распределение? Вот этого рыжего Сашку, судя по словам чернявого, распределили во всесоюзную житницу — то есть на Кубань. А куда нас тогда с чернявым? И эту красавицу-русалку?

— Перекусить бы неплохо! — потянулся Сашка, разминая спину. — И пивка! Пивка-то я взял, а вот еды...

— Обижаешь, начальник! — деловито потянулся к большой кожаной сумке Пашка. — Все, как договаривались! С меня курочка.

Он достал из своей сумки большой сверток и раскрыл. По пляжу поплыл одуряюще прекрасный аромат жареной курицы. Той самой, без всяких этих пестицидов и прочей дури, которой нас америкосы через розетки облучают.

— Так-с! Держи, Мариша! Тебе ножку! Специально приберег!

— Вау! — обрадовалась наша прекрасная подружка, принимая угощение. — Премного благодарна! Погоди, я сейчас свою долю достану.

Она деловито раскрыла авоську и выложила на заранее аккуратно подстеленный выпуск "Правды" четыре металлических кружки, большой термос в красно-черную клетку - настоящий СССР-овский флешбэк, и кулек с ирисками "Кис-кис". Теми самыми, которые намертво склеивали зубы.

— До чая мы еще дойдем! А сейчас по пивку! Пивко, кстати, не нагрелось! Красота! — с удовольствием констатировал Сашка, доставая большую трехлитровую банку. — А ну, народ, подставляй кружки! И делитесь, кто что принес!

Я тоже не остался в стороне. Потянулся к своей — сине-белой, чуть покоцанной по углам, с большой голубой надписью "Спорт" по диагонали. Точно такая же у меня была когда-то, в той далекой молодости.

И сейчас есть! В новой, второй молодости, когда так неожиданно наступила!

Пошарив в недрах сумки, я выудил на свет стандартный набор для советского пикника: штук шесть вареных яиц в фольге, огурчики-помидорчики и соль — как полагается, в спичечном коробке, батон белого хлеба и четыре треугольных пакета с молоком. Все по красоте. Как у образцовых советских туристов одного дня. Срезаешь уголок ножницами - и пьешь.

— Отлично! — довольно потер руки Пашка, глядя на накрытую "поляну". — Ну вот! С миру по нитке — и обед готов! Ух как лопать охота! Не знаю, как Вы, а я — голодный, как сто китайцев!

— Налетай, народ, пока курочка еще горячая, а пивко холодное! — подхватил я и, не обращая внимания на недовольный взгляд нового приятеля Пашки, улыбнулся красавице Маринке.

***

А уже через часок-другой, сидя на старом махровом полотенце в компании своих нежданно-негаданно свалившихся новых друзей, я вовсю болтал с ними о том о сем. Замолкал, где надо, а где надо — поддакивал. Все в меру. Шифровался я мощно — будто какой-нибудь агент 007, работающий под прикрытием. Держу пари, никто и подумать не мог, что я на самом деле — пожилой препод в теле молодого крепкого парня, который еще недавно был советским студентом.

Ну и пусть считают меня молодым парнем! Я, в конце концов, сейчас такой и есть!

Моя прошлая жизнь завершилась там, в мутной воде Москва-реки 2025 года. Я спас чужую жизнь, пожертвовав собственной. А сейчас я — молодой выпускник педагогического института Эдик Ланцов. И больше никто мою тайну знать не должен. Она будет за семью печатями.

Фамилию свою я узнал как бы невзначай, между прочим — от говорливого однокурсника Пашки. Пашка был москвичом, как и я. Жил он с родителями в большой коммуналке на улице Кирова — которая теперь Мясницкая. Давным-давно когда то батя его в Москву из Куйбышева приехал и со временем комнату получил. Там и живет со всем семейством. Квартиру им пока не дали.

А вот мне, как выяснилось, подфартило больше. Моя новая маменька еще в середине пятидесятых, как только мое альтер эго вылупилось на свет, получила квартиру в хрущевке — крохотную двушку в Черемушках. Зато отдельную.

Еще недавно мы все вчетвером учились на одном курсе, в одной группе педагогического института. Все только пару дней назад получили дипломы. У меня — единственного из нашей компании — он был красного цвета. Головастым парнем, оказывается, был мой двойник — настоящий Эдик Ланцов! Мало того, что спортсмен, так еще и отличник! Придется соответствовать, чтобы не ударить в грязь лицом!

Маринка тоже, как выяснилось, была москвичкой. Я жутко обрадовался, узнав об этом. Где именно она в Москве живет, я пока не выяснил. А в лоб спрашивать было бы очень странно. Я ж, согласно легенде, ее с первого курса знаю. Ну да не суть. Это я быстренько разузнаю. Главное — что она осталась в Москве работать. Она мне сразу понравилась, и у меня на нее были планы.

Как и у Пашки, впрочем. Вон как он на красотку то и дело зыркает! Пашку, кстати, тоже в Москве оставили по распределению. Распределение у нас, как и у всех выпускников в СССР, было целых два месяца назад. Но я о своей участи узнал, естественно, только сегодня.

А вот Сашке — моему третьему приятелю — Маринка, кажется, была по барабану. Может, у него другая какая краля на примете имеется?

— Куда Ритка-то твоя делась, Мариш? Чего с нами не поехала? — будто прочитав мои мысли, спросил он у Маринки.

Глава 3

— Мама ее не пустила! — пояснила Сашке Маринка, разворачивая ириску "Кис-кис". — Дома наша Фирсова сегодня кукует. До самого вечера.

От пива наша пляжная красотка воздержалась — скромно ограничилась "Дюшесом" из бутылки. Ну а мы с пацанами скромничать не стали. Трехлитровую банку "пивчанского" живо приговорили — за милую душу. Я смаковал каждый глоток, наслаждаясь тем самым, давно забытым вкусом "настоящего" "Жигулевского".

Развезло меня чуток, правда, хоть и выпил я всего треть трехлитровой банки. Остальное жадно вылакали мои новые приятели — Сашка с Пашкой. Но я все равно захмелел. И немудрено — при такой-то жаре!

— А чего не пустила? — полюбопытствовал я, с все нарастающим интересом глядя на нашу прекрасную спутницу. Я знать не знал, кто такая эта Рита Фирсова. Просто воспользовался возможностью поболтать с Маринкой.

Надо быстро перетянуть на себя одеяло — вызвать интерес у новой знакомой. Как говорится, куй железо, не отходя от кассы. В старых советских фильмах плохого не посоветуют.

— За дефицитом тетя Соня куда-то поехала, — будничным тоном пояснила Маринка. — То ли чулки, то ли колготки капроновые присмотрела где-то недорого себе и Рите.

— Тетя Соня? — переспросил я.

Маринка закатила прелестные синие глазки.

— Эдик! Проснись! Тетя Соня Фирсова — это мама Риты. Та, которая варенье нам всем раздает. Кстати, все время забываю банки ей вернуть. Вот и поехала она за колготками. А дочку дома оставила — "СБ" ждать.

— Чего? — я поперхнулся пивом, услышав знакомые буквы. — Какую "СБ"? Службу безопасности?

С чего вдруг суровые СБ-шники решили наведаться домой к не знакомой мне пока Рите Фирсовой, Маринкиной подружке? Может, я чего не расслышал? Просто говорила Маринка слегка невнятно. Видимо, легендарный "Кис-кис" по семнадцать копеек все-таки склеил ей зубки.

Не зря во времена моей молодости некоторые острые на язык советские граждане называли эти ириски по-другому: "Прощай, пломба!". У меня она, кстати, реально однажды выпала.

— Службу быта, садовая твоя голова! — Маринка шутя смазала меня по козырьку кепки, надвинув его практически на нос.

Я не обиделся. Даже приятно было. А вот мой новый приятель Пашка, увидев это, нахмурился. Но снова промолчал.

"Ревнует парень!" — подумал я, но вслух, как и мой товарищ, ничего не сказал. Только улыбнулся красотке. Так приветливо, как только мог.

— Разморило тебя, видать, Эдик! — встревоженно глядя на меня, продолжала Маринка. — Какая еще "безопасность?" Кран им должны починить. Неделю уж капает. Замучились они с тетей Соней тряпочку подкладывать. Вот и сидит дома наша Риточка с самого утра. Ждет этих товарищей. Держу пари, эти мужики или на ночь глядя придут, или вовсе могут не прийти. На следующий день объявятся, как ни в чем не бывало. У нас не раз такое было.

— А! — дошло до меня наконец. — Понял, не дурак! Был бы дурак, не понял бы.

И, на всякий случай, чтобы не вызвать подозрения, я поспешно согласился:

— Да, и впрямь разморило меня слегонца.

Вспомнил я, что это за "служба быта". Позабыл просто сначала. И немудрено — сколько лет-то прошло! К нам домой тоже пару раз приходили эти красавцы — в те старые добрые времена. Правда, в отличие от времен, работники этой службы были не такими добрыми. Хамоватые мужички в форменных халатах. У некоторых на груди значок еще красовался: "Отличник службы быта".

Особой разницы, на мой взгляд, не было: что отличник службы быта, что середнячок, что двоечник. Хамили и те, и другие одинаково. Одно слово — ненавязчивый советский сервис. Точнее, три слова. Если совсем уж придраться.

Первые — отличники службы быта — зачастую хамили даже больше. Они ж отличники! Мастера супер-класса! Художники, блин. От слова "худо". Один раз, я помню, эти "мастера" нам кран чинили, который капал и жутко раздражал маму, другой — окна мыли. И то, и то сделали фигово. Взяли за работу только не фигово.

Больше мы к ним не обращались. Сломанные бачки, потекшие краны и прочие случающиеся в жизни каждого советского гражданина катаклизмы с тех пор нам чинили только рукастые соседи. С ними и договориться об оплате можно было — по-соседски, в отличие от "отличников" из службы быта. Соседские мужики охотно откликались помочь за мелкий прайс или просто за магарыч. А то и просто так.

А окна мы с маменькой, когда я малость подрос, мыли сами на пару и протирали газетами. Благо газет у нас было навалом — не зря же жители СССР считались самой читающей нацией в мире!

— Ну и ладно! — подытожил Пашка и наслаждением высосал последние капли пива прямо из большой банки, в которой Сашка привез "Жигулевское". — Шикарный пивас, Санчос! И не разбавленный! Молодчага ты! Где взял?

— А то! — довольно откликнулся Сашка. Он тоже уже разомлел. — Места надо знать. Проверенные. Там и разбавлять не будут. Где взял, там уже нету!

— Кстати! — оживился Пашка. — Я че вспомнил-то? Батя мой с матушкой на днях из отпуска вернулись. В Куйбышев мотались, к бабуле, на целый месяц. Так вот! Батя говорит, там в кружках пиво вообще не купить!

— Интересно девки пляшут! — протянул я. — А почему это не купить?

Мне и впрямь все было интересно. И не только про девок. Просто я ловил один флешбэк за другим.

— Только в банках, что ль, пиво в Куйбышеве продают?

— Да в чем хочешь! — воскликнул Пашка. — Банки, канистры, бидоны, да хоть бочки — что у тебя с собой будет, в то и нальют. Будет своя кружка — нальют в кружку. Со своей тарой главное прийти. Батя говорит, он там кента одного видел, который с пакетом целлофановым пришел.

— И что, его послали?

— Почему послали? — удивился Пашка. — Ничего не послали. Налили как родному. За деньги жалко, что ли? Он потом через дырочку пивко посасывал. Смех да и только. Кстати, знаете, чего мой батя учудил?

— Опять гвоздик в электрический счетчик поставил? — спросил Сашка.

— Да не! Батя мой хотел продавщицу из ларька надурить, — пояснил Пашка. — Канистру старую нашел дома на чердаке, кипятком заполнил и так оставил — чтобы больше пива потом входило. А тетка-наливайка все равно в выигрыше осталась — просекла хитрость и пиво ему разбавила. А батя мой разбавленное категорически не пьет. Принцип у него.

— Ну-ка, ну-ка? — развеселилась Маринка. — Рассказывай! Я вся внимание!

Она прилегла загорать на спину, накрыв лицо газеткой. Но тут приподнялась даже — так ей хотелось дослушать конец истории.

— Ну и хотел вылить всю канистру — от злости! — продолжил приятель, довольный тем, что Маринка проявила интерес. Пусть пока не к нему, так хоть к его рассказу. — Сначала тетку эту хотел окатить с головы до ног. Уже полдороги до пивнушки прошел. На себе эту канистру пер. Злой, как собака. Ну а потом выдохнул, успокоился и домой вернулся. Просто решил в унитаз вылить.

— И что, вылил? — спросила девушка.

— Не-а! — рисуясь, продолжал Пашка. Он заулыбался во все тридцать два. — Мамка с бабулей отговорили выливать. Оставь, говорят, в хозяйстве пригодится. Они на пиво себе кудри вертят. Застывают, говорят, локоны и держатся хорошо. А еще маски какие-то вонючие делают. Чего только не придумают эти женщины!

Маринка рассмеялась.

— А я слышал, — включился я в разговор, — что раньше колбаса в магазинах свободно лежала. И к "пивчанскому" можно было запросто крабов взять. Их, говорят, вообще чуть ли не насильно всучивали — за копейки. А народ еще кочевряжился, не брал.

— Слышал я про такое! — подтвердил рыжий Сашка. — Батя мне рассказывал. Они с мужиками после работы частенько в пивнушки захаживали. Щелкали этих крабов, как семечки — за милую душу.

Я обрадовался: значит, в точку попал!

— Это потом гайки начали закручивать, — уточнил мой новый приятель. — Моя мамка говорит: "Раньше было лучше!".

"И ты потом так будешь говорить, Санек!" — подумал я, мысленно улыбнувшись. — "Про семидесятые. Когда тебе полтинник стукнет. Или все шестьдесят". Все так говорят.

— И чем история с твоим батей закончилась? — с интересом спросила Маринка, чуть приподнявшись на локте. Выглядела она в этой вальяжной позе, надо сказать, просто изумительно. — Так и остался он несолоно хлебавши? Без пива?

— Как бы не так! — усмехнулся Пашка. — Чтобы мой батя, да без пива остался? У ханыг каких-то бутылочное "Жигулевское" взял. За двойную цену, правда, зато неразбавленное.

Маринка улыбнулась ему и перекатилась на спину. Пашка довольно улыбнулся, не отрывая от нее заинтересованного взгляда. Зуб даю, он себя считал великолепным рассказчиком.

— А я прошлым летом после практики в Судак ездил с бывшими одноклассниками! — вдруг вклинился в беседу Сашка. Он уже догрыз последнее куриное крылышко. — Там вообще вино в автоматах можно запросто купить. Как у нас газировку. Я белое сухое пробовал — просто отпад! Мы с друганами постоянно на шесть рублей две трехлитровые банки затаривали — и айда на пляж или в горы! До самого вечера! Хорошее было времечко!

— Пиво в автоматах? — недоверчиво переспросил Пашка. — И вино? Прям как газировка?

— Ага! — подтвердил Сашка. — Точно так. Пиво — десять копеек за стакан, вино — двадцать.

— Бодяга, наверное, какая-нибудь? — нахмурился я.

— Не! Ты че, Эдик? — возмутился новый приятель. — Какая бодяга? Обижаешь! Натурпродукт, все по красоте! Там по соседству завод есть шампанских вин. Вот оттуда и возят излишки.

— Тогда все окей! — со знанием дела кивнул я.

Кажется, я уже схожу тут за своего: говорю уверенно, знаю, что где происходит. Даже про раков вспомнил. Никто не догадывается, кто я на самом деле. И никогда ни за что не догадается.

— Ребзя, а хотите, в следующем году все вместе туда сгоняем? — воодушевленно предложил Сашка. — Там просто зашибись! Море, горы! Красота! У нас в Куйбышеве отродясь такой красоты не было. И Фирсову с собой возьмем! Ты как, Мариш?

Но Маринка не ответила. Разомлев от яркого солнышка, она задремала — прямо на спине. Даже не дослушала рассказ рыжего Сашки о чудесной продукции крымской вино-водочной промышленности.

— Пусть поспит девчонка! — сказал я и решительно накрыл свою новую подругу свободным сухим полотенцем. — А мы, может, в картишки зарубимся?

— Давай! — охотно согласился Сашка. — В подкидного? Я б с удовольствием.

— В картишки так в картишки! — покладисто согласился Пашка и потянулся к колоде, лежащей рядышком с его спортивной сумкой. — Я раздам!

Раздавая карты, мой приятель снова будто ненароком окинул прелестную фигуру Маринки, накрытую полотенцем.

Я был абсолютно, совершенно и невероятно счастлив. Вся моя прошлая жизнь осталась где-то там, в мутной воде Москва-реки 2025 года. Я снова молод, здоров, силен, весел и вроде бы даже симпатичен. Меня больше не будут беспокоить с утра пораньше повернутые на "успешном будущем детей" современные мамаши вроде Милкиной. Застарелые болячки куда-то испарились. Дамир Маркович Силаев канул в небытие.

А я теперь — Эдик Ланцов, выпускник пединститута, отличник и спортсмен-пловец. Мне двадцать два. У меня впереди новая жизнь. И в этой жизни, я уверен, будет масса всего самого интересного!

***

Чтобы добраться от пляжа до дома, мне пришлось изрядно попотеть — причем как в прямом, так и в переносном смысле. Жара шпарила — будь здоров, даже к вечеру. Майка взмокла — хоть выжимай. В душ бы сейчас!

Но до душа еще дойти надо. То есть доехать.

До метро "Водный стадион", ближайшего к Химкинскому водохранилищу, где отдыхала наша шумная компания, мы добрались на автобусе — пузатом бочкообразном "ЛиАЗе". Я уж и забыл, когда последний раз эти "ЛиАЗы" видел.

Дружной компанией мы ввалились внутрь салона автобуса. Пришлось потесниться: кроме нас, еще много народу возвращались после принятия солнечных ванн и прожарки телес на пляже.

— Эдик! Кинь пятачок! — быстро сунул мне в руку монетку Сашка.

— И за меня, Эдик, пробей, пожалуйста! — пошарив в кошелечке, попросила Маринка.

— Я заплачу за тебя, Мариш! — неожиданно вклинился Пашка.

Все ясно. Парнишка опять предпринял попытку поухаживать за дамой.

Но не вышло.

— Спасибо! — с достоинством отозвалась Маринка. — Но не стоит, Павлик. Я сама. Эдик, кинь, пожалуйста!

Я довольно улыбнулся. Кажись, Пашка прочно во френдзоне сидит. Сейчас бы так сказала молодежь.

Маринка положила мне в руку монетку. Я мысленно вздрогнул, когда она случайно прикоснулась к моим пальцам своей маленькой ладошкой.

— А куда кинуть-то? — все еще пребывая в восторге от недавнего прикосновения, спросил я.

— Вот же касса-копилка, Эдик! — вздохнув, повернул мою голову налево Сашка. — Кидаешь, отрываешь билет и компостируешь. В первый раз, что ли?

"Как сказать! В первый раз за много-много лет!" — подумал я, бросая поочередно пятикопеечные монеты 1961 года выпуска в кассу-копилку и ловя флешбэк за флешбэком, а еще — удивленные взгляды других пассажиров. Им было невдомек, чего это я на обычный советский атрибут уставился, как на восьмое чудо света. Вон и та полная тетка, у которой я подсмотрел на журнале, в каком году нахожусь. Плюхнулась на сиденье, делает вид, что вяжет, а сама то и дело зыркает на меня поверх очков.

А и пофиг. Мне есть на кого зыркать. Главное, что бабки на проезд нашлись — в штанах, который неизвестный мне настоящий Эдик Ланцов оставил на пляже Химкинского водохранилища. Кстати, несмотря на жару, в шортах в автобусе почти никого не было. Почти все мужики и парни — в штанах.

Болтая о том о сем, мы спустились в метро и вместе доехали до "Пушкинской".

— Эдик, а ты куда? Ты тоже выходишь, что ли? — недоумевающе спросил меня Пашка, когда я вместе со всей компанией вышел на платформу.

— Я? — тоже, в свою очередь, удивился я. — Ага. А что?

Пашка молча пожал плечами и как-то подозрительно посмотрел на меня.

— Тэк-с! — деловито посмотрел на часы Сашка. — Мне на другую ветку. В "общагу" я еду.

— Ты еще не съехал оттуда, что ль, Саня? — удивился я. — Мы ж дипломы получили! Вроде и не студенты уже. Да и общага на лето наверняка закрывается.

Сашка с удивлением глянул на меня.

— Я ж тебе говорил, Эдик! Я в общагу нашу студенческую маляром подрядился — ремонт делать. Вот и разрешили пожить пока. И хату снимать не надо, и деньжат подзаработаю. А ближе к сентябрю на новое место дислокации двину.

— Шикарно! — одобрил я. — Ты один там?

— А то! — согласился Сашка. — Не, не один. Там еще Леха с Михой — из другой группы. Мы втроем живенько там все стены прошпаклюем, парты покрасим. Бывайте! До скорого! Да не забудьте! Седьмого числа Спартак с ЦСКА играет! Чемпионат СССР! Все на стадион!

Седьмого чего? Июня, июля? Ладно, потом гляну.

— Без меня! — уточнила Маринка. — Это ваши мальчишеские развлечения. Никогда не понимала этого вашего футбола. Одиннадцать парней в трусах гоняют мяч по полю...

— Двадцать два, а не одиннадцать! — поправил ее Сашка. Он поочередно всем нам, включая Маринку, пожал руки и кивнул: — Ладно! Всем пока! Мариш, Фирсовой привет!

Размашисто шагая, мой новый приятель потопал к переходу на другую ветку.

А мы втроем остались на платформе.

— Я тоже, пожалуй, пойду! — сказала Маринка и поправила сумку на плече.

— Проводить тебя, Мариш? — предложил я по-свойски.

А вдруг повезет? И чего стесняться? Согласно легенде, мы с Маринкой уже пять лет знакомы. И дружим давно и с ней, и с Пашкой, и с Сашкой. Могу и проводить. И сумку донести, само собой.

— Слушай, Эдик! — расстроенно сказала Маринка. — Меня на переходе уже Катюшка ждет. Мы с ней к Фирсовой поедем - на "Баррикадную". Есть у нас там один девчачий разговор. Давай попозже, ладно? Счастливо, ребят!

Маринка не стала нежничать при Пашке. Но я-то заметил, как она мне нежно мигнула глазками: "Еще встретимся!". Шансов у меня гораздо больше, чем у приятеля! И я мысленно восторжествовал.

Но не успел я снова открыть рот, как моя новая знакомая уже растворилась в толпе других пассажиров.

— Поехали, что ль? — мрачно спросил я Пашку.

— Куда?

— Куда-куда? По домам!

Я поправил сумку на плече. Ух, как я взмок!

— Так мне ж на "Тургеневскую", Эдик! — ответил удивленно мой новый приятель. — А тебе еще до "Новокузнецкой" по зеленой ехать. Я поэтому и спросил, чего ты подорвался.

Елки-палки! А я и забыл совсем, что в Черемушках живу!

Я попрощался с Пашкой и поехал дальше — до станции "Новокузнецкой". Там я перешел на "Третьяковскую" и дальше поехал по оранжевой ветке. Странное ощущение: будто проезжаю привычные станции, а будто бы — и нет. До "Битцевского парка" метростроевцы еще не протянули линию. Пока "Беляево" — конечная.

Но мне туда не нужно. Я вышел на станции "Новые Черемушки" и пошел к эскалатору. Поднимаясь наверх, я пошарил в карманах брюк и нашел там... красненькую книжку с гербом. Мой советский паспорт!

Я раскрыл книжечку и вгляделся. Ланцов Эдуард Григорьевич, 1957 года рождения. И фотка. Вылитый я!

А вот и прописка! Ну, теперь я точно не пропаду!

Глава 4

Власова... Власова... Это где ж такая улица в Москве находится?

Я почесал затылок, все еще с удивлением ощущая, что на темени у меня — не лысина, а густые волосы.

Хоть я и родился, и вырос в Москве, но в Черемушках ни разу не бывал. Как-то не доводилось. Поэтому фиг его знает, где эта улица, где этот дом...

Смартфона у меня больше нет. Даже старенького и с разбитым экраном. И не будет. Как и планшета, как и прочих приблуд, которыми нас, ленивых, технический прогресс разбаловал. Поэтому в Интернете ничего не посмотреть. Не изобрели его еще, Интернет этот? с электронными картами... Или ищи бумажную карту где хочешь, или...

Или воспользуйся старым, надежным, проверенным способом — спроси у прохожих.

— Эй, пионер! — окликнул я какого-то мальчишку. — Подойди на минутку!

Бегущий мимо загорелый пацаненок остановился и вопросительно посмотрел на меня. На ходу он доедал эскимо. А под мышкой у него был старенький футбольный мяч.

— Чего?

— Улица Архитектора Власова не знаешь, где? — спросил у него я. — Далеко отсюда? На чем доехать можно?

Мальчишка шмыгнул носом и вытер тыльной стороной руки измазанный мороженым рот. Он весь был загорелый, будто негритенок. Только волосы - почти белые, выгоревшие на солнце.

— А зачем ехать-то, дяденька? — удивленно спросил он. — Там идти-то — всего ничего! Вот так налево идете и потом еще раз налево!

И он махнул куда-то в сторону худенькой рукой цвета темного шоколада.

— А двадцать первый дом далеко?

Мальчишка нахмурился.

— Двадцать первый... А, вспомнил! Друг у меня там живет! Минут десять, наверное, топать. Если нога за ногу. А то и меньше!

— Спасибо! — обрадовался я.

Повезло мне! Только-только в СССР попал, а уже и квартира имеется! Пусть даже не в собственности, а в пользовании, и живу я там не один. Зато бесплатно! И ничего, что почти на окраине. Зато от метро недалеко!

— Петя! Домой! — внезапно заорал кто-то из окна ближайшего дома. — Ужинать!

— Иду! — неожиданно зычным голосом крикнул парнишка и, взяв мяч поудобнее, понесся к дому. Его лимит на сегодняшние прогулки закончился. Загорелый пацан мигом слился с темнотой.

Ну а я зашагал к "себе" домой. Пятнадцатый дом... семнадцатый... девятнадцатый...

А вот и она — обычная пятиэтажная панелька на улице Архитектора Власова! И не старая еще совсем! Лет двадцать назад построена, а то и того меньше.

Эти панельки, как грибы после дождя, начали расти в Москве в середине прошлого века. Бывшие жители московских коммуналок, получив долгожданный ордер на квартиру, с радостью сюда переезжали. Пусть и крохотная квартирка, зато своя!

Я остановился, поставил уже надоевшую за время пути спортивную сумку на скамейку и огляделся вокруг.

Обычный советский двор. Скамейка, которую завтра с утра пораньше займут бдительные бабушки-старушки, воспетые в бессмертной песне Добрынина. Сейчас она пустует. Нарисованные кем-то на асфальте полустертые "классики", еле различимые в полутьме. Площадка со скрипучими качелями. На скамейке — забытый кем-то из мелюзги плюшевый мишка с оторванным ухом.

А еще гаражи. И площадка с чуть покосившимися футбольными воротами. Все по красоте!

Ну и конечно, коронный ежевечерний ор из всех окон:

— Шурик! Домой!

— Валерик! Домой! Без разговоров!

— Дима! Домой! Домой, я сказала!

Перекличка через старый советский "мессенджер" закончилась. Шурик, Валерик и Димка с унылым видом побрели домой. Каждый держал в руках атрибут советского детства: мяч, рогатку или деревянный меч.

А подъездов-то четыре! Понятия не имею, в какой мне нужно. Ладно, по номерам квартир посмотрю. Я поудобнее взял свою сумку с надписью "Спорт", поправил промокшую почти насквозь от пота майку и хотел было уже отправиться на поиски ностальгического пристанища с ковром на стене, как меня вдруг окликнули.

— Эдик! Да стой же! Эдик! Я за тобой не поспеваю!

Я обернулся.

Ко мне быстро семенила какая-то старушка. Одета она была, несмотря на жару, в плотный коричневый плащ. И как только бабушка в нем не сварилась? А с кончика длинного носа у нее почти свисали огромные очки в большой оправе. Точь-в-точь стрекоза!

— Кричу тебя, кричу, а ты не слышишь! — недовольно сказала бабуля. — Вот! Держи!

И бабулька пихнула мне прямо с ходу в руки какую-то авоську. Я аж опешил.

— Это че? — спросил я, машинально беря "подарок".

— Как чего? — удивилась бабуля. — Банки! Вернешь матери! Все равно ж домой идешь! Вот и занесешь по дороге!

Понял! Круговорот банок в природе. Соседи в СССР друг друга постоянно угощали — то вареньем, то закрутками, то еще какими-нибудь кулинарными извращениями. Принцип простой: угощенье съел, банку помыл и вернул.

Что ж, назвался Эдиком — бери банки. Отнесу домой. Мне не трудно.

А бабуля тем временем подняла вверх заскорузлый указательный палец и продолжила вещать тоном строгой училки:

— А еще передай матери, пусть Степке вашему скажет: не надо у людей под окнами с утра пораньше мячом стучать! У Клавдии Кузьминичны, которая на первом этаже живет, сердце больное. Она и так еле ходит. Ей с утра поспать нужно!

Что за баночные новости под конец дня? Кто такой этот провинившийся Степка? И кто такая Клавдия Кузьминична?

— Ладно, ладно! Все передам! До свидания! — коротко ответил я бабке-стрекозе, деловито свернул разговор и, взяв банки, отправился искать нужную квартиру.

Бабулька продолжала что-то недовольно бубнить вслед. Жаловалась, наверное, сама себе под нос на "теперешнюю молодежь". Но я ее не слушал. Ушел — и все тут. У меня, как у всякого пацана, рожденного в СССР, в ДНК была вшита привычка: с дворовыми бабушками — не пререкаться.

Снова повезло: нужная мне квартира находилась в ближайшем подъезде, рядом с которым я и остановился вначале. Пришлось только пешком на пятый этаж подняться, качнуть, так сказать, заднюю поверхность бедра. Лифты в домах высотой ниже шести этажей советскими строителями не были предусмотрены. А в панельке — всего пять.

Еще на днях я, пожилой учитель Дамир Маркович, в своей "хрущевке" в Алтуфьево поднимался наверх не спеша, потихонечку. Староват я был уже для быстрых забегов наверх по лестнице.

Но спортсмену Эдику такой "забег" не составил ровным счетом никакого труда. Как классно все-таки снова находиться в своем юном теле! На свой этаж я взлетел одним махом — даром что сумка в руках и авоська с банками.

А вот и моя квартира!

Я остановился у двери, обитой кожей молодого "дерматина", нашарил в кармане длинный железный ключ и, волнуясь, повернул его в замке.

Дверь отворилась.

***

— Явился наконец, гулена! — раздался чей-то обеспокоенный голос.

Не успел я втащить в квартиру свою сумку, авоську с банками и оглядеться, как послышались торопливые шаги, и в прихожую торопливо вышла улыбчивая полная женщина в цветастом халате. Поверх халата у нее был повязан фартук. На ходу хозяйка вытирала руки полотенцем.

— Заждались мы тебя, Эдик! — пожурила дама меня, впрочем, не строго. И тут же затараторила: — Я картошку со шкварками нажарила. И блинов напекла. Степка уже сидит, вовсю блины трескает. Как бы все не слопал, троглодит! Растет, как на дрожжах. Вот и ест за троих! Сорок первый размер ему жмет уже! Я только сегодня ему ногу обводила.

И она обняла меня, как родного.

А ведь я для этой улыбчивой говорливой женщины, уютно пахнущей блинами, родной и есть! Родной сын Эдик, которого она с рождения растила. Значит, и какой-то неизвестный Степка мне родным доводится? Раз он тут обретается.

— Привет, мам! — сказал я и тут же удивился, как легко и складно у меня это получилось. Даже не ожидал! Свою настоящую мать я давно похоронил. Никогда бы не подумал, что еще кого-нибудь когда-нибудь смогу так назвать!

А вишь ты! Смог! Кто бы знал, что судьба так повернется?

Тут из кухни вышел большой толстый кот, деловито меня обнюхал и, задрав хвост трубой, стал виться вокруг ног хозяйки, мурча и потираясь.

— Иди, иди, Мурзик! — выпустив меня из объятий, слегка шуганула кота женщина полотенцем. — Не дам тебе сметаны больше!

Кот, все так же довольно мурча, потянулся и неторопливо удалился. Знал, наверное, обормот ушастый, что дадут ему и сметанки, и всего, что попросит... Ну разве может такая добрая тетушка обидеть животинку?

— Как там ребята-то твои поживают? — деловито расспрашивала меня моя названная мама, пока я скидывал сандалии и переобувался в тапки со стоптанным задником. — Все, закончилась студенческая жизнь? Вдоволь наплавались, наболтались? Кого куда распределили?

— Да вроде ничего! Хорошо все у них! — ответил я, стараясь придерживаться обычного, будничного тона. И наобум продолжил: — Пашку в Москве оставили, Маринку — тоже. Сашку в Краснодар отправили. Он же сам с Кубани, со станицы какой-то.

А вдруг мама и знать не знает, кто такие Пашка, Сашка и Маринка? Вдруг она про каких-то других моих однокашников говорит?

Но мама ничуть не удивилась. Видать, знакома была со всеми институтскими друзьями сына.

— А Рита? — спросила она. — Эта, как ее... Фирсова! Маленькая такая, с веснушками! На вручении дипломов с вами была. Хорошенькая девочка. Мне понравилась.

— Дома сидит! — ответил я, довольный, что не облажался, а попал в яблочко. — Ремонтников каких-то из службы быта ждет.

— Ну и здорово! — добродушно кивнула мама и позвала меня на кухню. — Проходи, сынок, проходи скорей! Ой, ты и банки принес! Молодец, сынок? Макаровна передала?

— Да, да, Макаровна! — уверенно сказал я.

Я и знать не знал, кем была бабуля, которая всучила мне банки у подъезда: Макаровна она, Николаевна или вовсе даже Петровна. Я и собственную-то "мать" впервые видел. И про Степку всего минуту назад узнал. Ну, пускай будет Макаровна.

Мама с тревогой поглядела на меня. А потом вдруг обняла меня за шею и прижалась губами к моему лбу:

— Как-то плохо ты выглядишь, сынок! Ты не солнечный удар ли схватил? Температуры вроде нет...

— Да нет, мам, все в порядке! — я осторожно высвободился из ее объятий. Взрослый же парень все-таки! — Не волнуйся! Жарко просто очень, вот и подустал чуток.

— Тогда проходи сынок, проходи скорей! — засуетилась мама. — Заболтала я тебя. Только руки помой.

Приведя себя в порядок и пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, я раздвинул шторы-соломки и вошел на самую обычную советскую кухню. И сразу же мои ноздри заполнил наивкуснейший, дурманящий аромат блинчиков. Аж слюнки потекли!

На крохотной кухне, кроме мамы, был еще один обитатель. За столом сидел мальчишка лет двенадцати. Тот самый Степка, наверное, и есть. Почти такой же загорелый, как и тот парнишка, у которого я недавно спрашивал дорогу у метро. И очень похожий на меня. Только нос чуток поострее. И волосы не соломенного цвета, а каштановые.

Увидев меня, паренек буднично кивнул и поднял руку в знак приветствия.

— Здорово! — невнятно пробурчал он. Рот его был занят большим куском блина.

— Привет! — приветливо сказал я, с интересом глядя на парнишку. — Как дела?

Паренек молча поднял большой палец вверх и продолжил уминать блинчики. Правильно! Когда я ем, я глух и нем. Тем более рот когда набит мамиными вкусностями.

— Какие у него дела? — добродушно взъерошила парню волосы мама. — Уроки закончились. Каникулы. Завтра в лагерь.

Так-так. Значит, у меня, помимо мамы, еще и братец имеется, который с утра пораньше любит поколотить мячом под окнами. Маме я жалобы соседки передавать, естественно, не стал. Поговорку про ябеду-корябеду и соленый огурец хорошо помню.

А отец тогда где? Надо бы разузнать. Может, как обычно? "Космонавт" или подводник? Ну, из тех, которые, отметившись, "под воду" уходят и не возвращаются?

Ладно. Позже разберемся.

— Ешь, сынок, ешь! — мама налила мне чаю из красного в белый горох чайника и пододвинула тарелку с блинами. — Кушай! Я и сгущенки сварила.

— Я все, мам! — поднялся из-за стола Степка. — Спасибо! Объелся!

— На здоровье, молоко коровье! Спать ложись! — скомандовала мать.

— Ну ма-а-ам! — запротестовал братец.

— Спать, я сказала! — мама была непреклонна. — И не вздумай опять с фонариком под одеялом до утра своего Жюля Верна читать! Тебе вставать завтра рано! Давай сюда фонарь, кстати.

Недовольно закатив глаза, Степка удалился в комнату. А потом, вернувшись, грустно положил на стол фонарик.

— Спать! — грозно повторила мама, пряча фонарь в карман халата. — Ноги только помой. А то пятки черные, как у негра подмышка. Я тебе там в тазике воды согрела.

Братец уныло поплелся в ванную. Да уж, парадокс! У теперешних детей родители смартфоны отбирают и чуть ли не силой заставляют за книжку сесть! А у Степки фонарь на ночь отобрали, чтобы приключенческой книжкой до утра не зачитывался.

Я старался вести себя, как будто я у себя дома. Ведь я у себя, в общем-то, дома и был. В обычной советской "хрущевке". Там, где на столе — клеенка с узором. Там, где любовно растят чайный гриб. Где пекут блины, шарлотку и делают орешки со сгущенкой в тяжелой-претяжелой "формочке". Где на кухне стоит холодильник "Бирюса", тарахтящий по ночам громче трактора. Где ходят без спроса в гости. Где люди живут свою лучшую жизнь.

Уминая за обе щеки мамины блинчики с топовым советским деликатесом — вареной сгущенкой, я думал, как жить дальше. И на что жить.

Работа у меня будет. И это хорошо. Меня распределили в московскую школу. Это еще лучше. Не придется ехать в тьмутаракань и терять в связи с этим московскую прописку. Надо бы на днях узнать, в какую именно школу меня распределили.

Но уроки в школе начнутся еще не скоро. Впереди больше полутора месяцев. На календаре с большой надписью "1979", который висел на холодильнике, были зачеркнуты все дни до пятого июля. Значит, лето еще даже за экватор не перевалило. Надо бы работу поискать.

— Ты представляешь, сынок! — тараторила мама, дожаривая последнюю партию блинчиков. — К Лопуховым-то из второго подъезда ОБХСС наведалось!

— Да ну? — удивился я.

Кто такие Лопуховы, я не знал. Зато я прекрасно знал, что такое "ОБХСС". Видать, что-то серьезное соседи наши натворили, коли их за задницу взяли. Неужто попались голубчики на нетрудовых доходах?

Мама плюхнула на тарелку последний шкворчащий блин, выключила плиту, уселась за стол и начала рассказывать:

— Генку нашего помнишь? Нос у него еще кривой — по молодости в драке сломали.

Я, естественно, кивнул. Играть — так уж до конца.

— Так вот! — заговорщически продолжала мама, прикрыв на всякий случай дверь в кухню. — Вроде бы семья у них — самая обычная. Генка в магазине товароведом работает, Катюшка, жена его, — уборщицей там же. По документам вроде бы работает, а по факту — дома целый день. А вот к Лопуховым гости постоянно наведываются. Да не простые, а "золотые" — тетки какие-то, все в драгоценностях, и одеты дорого.

Я вздохнул. Все ясно. Скорее всего, неизвестная мне тетя Катя нелегально стала "самозанятой". То ли шьет что-то на дому, то ли прически делает — барыжит, короче. А кто-то из соседей их взял и слил. Наверняка это Клавдия Кузьминична, старая сплетница, малину Лопуховым обломала. Или Макаровна, которая мне давеча банки всучила.

А какое еще развлечение у старушек? На скамейках соседям кости перемывать, да через окно за ними же шпионить. Таким все подряд мешают — и пацаны, которые мячом стучат, и взрослые — потому что живут лучше.

— Так вот! — продолжала вещать родительница. — Наведались к ним из "органов". А там — мама дорогая! — стенка дорогущая за несколько тысяч, драгоценности, дефицит... И попугай... этот... большой такой!

— Ара?

— Точно, ара! Тоже в кругленькую сумму встанет. Это не канарейка за копейку. В общем, попали наши Лопуховы, как кур в ощип. Катюшка наша, оказывается, маникюршей у богатеньких дамочек работала.

— Да ну? Не может быть! — усомнился я. — Это что же, мама, тетя Катя столько на маникюрных нетрудовых доходах подняла? Чет не сходится у меня бухгалтерия.

— Нет, конечно, сынок! — воскликнула мама. — Ногти — это так. Чтобы Кате дома не скучать. Я ж тебе втолковываю: Генка ее товароведом в обувном магазине работал. Чего-то там они химичили с цеховиками. Вроде каждую десятую пару списывали, как брак, по документам, а сами продавали. Навар хороший шел. А потом попались.

— Да уж! Дела... — поддакнул я.

— Ладно! Посидели и будет! — деловито сказала мама. — Я завтра с утра со Степкой на вокзал! Поезд у них в одиннадцать. А ты дома побудь!

— На вокзал? — переспросил я.

Интересно, у кого это "у них"?

— На вокзал! — подтвердила мама. — Куда же еще? Не пешком же он в свой "Орленок" пойдет. А потом, — она подложила мне в тарелку еще блинчик, — к нам Светочка зайдет, тети Машина дочка. Дождись ее. Она карпа принесет. Тетя Маша нам из-под прилавка в своем гастрономе обещала продать.

— Ладно! Дождусь! — кивнул я и так же легко, как и в первый раз, сказал: — Спасибо, мамуль! Блины просто обалденные!

— Иди, иди, сынок, отдыхай! — благодушно кивнула мама. — Я сама все приберу. Посмотри там, чтобы этот капитан Грант недоделанный опять на подоконник на всю ночь с книжкой не уселся!

Я улыбнулся и, пожелав маме спокойной ночи, пошел в нашу со Степкой комнату. Едва я тихонько отворил скрипучую дверь, как тут же снова словил мощный приступ ностальгии.

Глава 5

Старый потертый дощатый пол. Ковер на стене. Палас на полу. Куда же без ковров-то? Без них Советский Союз — не союз. И еще какой-то маленький коврик — над разложенным креслом-кроватью, где, свернувшись калачиком, посапывает Степка.

Не посмел, видать, мой названный младший братец ослушаться маминого приказа. Накрылся с головой одеялом и сопит себе тихонько. Не видно совсем вихрастой головенки. Только пятка ободранная из-под одеяла торчит. Уже чистая. Даже занавески оконные не задернул малец — уснул.

Завтра парнишка в "Орленок" отправляется. Туда, где тысячи советских детей провели свои самые счастливые недели. Будет Степка целых три недели кайфовать: плавать, загорать, лопать запеканку с киселем на полдник, играть в "Зарницу", мазать пастой девчонок во время королевской ночи. Небось запасся уже пастой впрок.

А еще, конечно же, Степка будет обливать водой вожатых и других пионеров на дне Нептуна, драться подушками на тихом часе... Словом, жить свою лучшую жизнь, сопровождая ее бессменными атрибутами любого пионерского отдыха!

Повезло парняге. Ну и мне, в общем-то, повезло не меньше — выпал супер-шанс второй раз прожить молодость! И не где-нибудь, а в лучшей стране мира!

Я огляделся.

Обстановка в нашей с братом комнате была самая что ни на есть обычная, знакомая каждому моему ровеснику. Да и не совсем ровеснику, пожалуй, тоже. Вот моя кровать — напротив Степкиного узенького кресла-кровати, у другой стены. Застелена аккуратно. Будто армеец какой-нибудь застилал. Разве что кантик не отбит. Рядом на полу — пара черных гантелей. И у меня когда-то такие же были. На старенькой тумбочке журнал "Ровесник" валяется — тот самый, с желтым корешком.

А над кроватью в рамочках — несколько фотографий.

Я подошел ближе и всмотрелся повнимательнее. Вот какое-то цветное фото, на вид — совсем свежее. Так это же Эдик, то есть теперешний я! С дипломом в руках! С одной стороны от него — довольная, улыбающаяся мама, а с другой — Степка.

А вот и другая фотография, черно-белая. На ней мой двойник чуток моложе — в бассейне, с резиновой шапочкой на голове и по пояс в воде. Один в один — я. Не отличить! Настоящий Эдик Ланцов походил на меня больше, чем Электроник на Сыроежкина. Довольный, улыбается во все тридцать два, в обнимку с какими-то другими ребятами, тоже пловцами. Чему-то очень радуется. А вот он, то есть теперешний я — с медалью на шее.

Вот и сама медалька, вживую. Висит рядышком на гвоздике. И не одна, а вместе с целой гроздью. Штук пять, не меньше. Эдик постарался! Ну и я, его двойник, в грязь лицом не ударю!

А чуть поодаль над моей кроватью — другая фотография, тоже в рамке, с чуть треснутым стеклом. На ней — суровый усатый мужчина в военной форме. На вид — лет тридцать пять.

Присев на корточки, я открыл дверцу прикроватной тумбочки. И тут же раздался противный, протяжный скрип. Я моментально замер и кинул взгляд сначала на дверь комнаты, потом — на Степкину кровать. А ну как проснется мелкий?

Но комок под одеялом даже не пошевелился. Сопит младший братец, как сурок. И все ему по барабану. Снится ему, наверное, теплый ламповый сон, как он уже в море "бомбочкой" прыгает. Как девочкой симпатичной на полднике втихаря любуется, поедая запеканку. Как, шагая с ребятами по дорожке, песню про чибиса поет.

Зачем только пацан в такую жару одеяло на себя напялил? Простыни с головой было бы достаточно. А то и без нее можно! Ладно, пускай спит, как хочет.

Я подошел к окну и, стараясь не шуметь, открыл створки. Чуть-чуть посвежело к ночи! Здорово как! Уже не так парит. Ветерок приятный поднялся. Почти совсем стемнело. Тишина вокруг. Почти как в "Неуловимых мстителях", где "мертвые с косами стоят".

Окна двухкомнатной "хрущевки", в которой мне теперь предстояло жить, выходили на детскую площадку. Я слегка прищурился, вглядываясь в тьму.

Обычный советский двор. Вон качель скрипучая слегка раскачивается от ветра. "Ракета" опять же виднеется. Я когда-то в точно такой же от дождя прятался — когда внезапно во время бесконечных игр в "казаки-разбойники" начинался ливень. Домой идти категорически нельзя было — а то назад предки уже не выпустят.

Я выглянул чуть дальше. А вот и скамейка под нашими окнами. Забытый какой-то мелюзгой медведь с оторванным ухом, которого я видел, так и ночует в одиночестве. Надеюсь, хозяйка его завтра заберет.

Шума от дороги почти не было слышно. Да и какой там шум? Поливалка только с утра разве что поедет. А обычных машин не так, конечно, мало, как в каком-нибудь поселке, но и не сильно много. Не каждому по карману такая роскошь. Ни ВАЗ-2101, ни "Волга", ни "Москвич" 412-й. "Машина - не роскошь, а средство передвижения" — это пока не про нас.

Я притворил оконные створки, подошел к старенькому секретеру и тихонечко открыл откидную крышку, щелкнув замком чуть слышно. Так-так, что у нас тут? Посмотрим.

Старые Степкины школьные тетради. Цена - две копейки. Двенадцать листов. На обороте - пионерская клятва. Торжественное обещание то есть. "Я, (фамилия, имя), вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации...". Помню-помню.

А вот и Степкин дневник. Нет, не личный, с секретными записями вроде: "Люда Иванова из шестого "А" мне очень нравится. Хочу, чтобы Петров сломал ногу и перестал носить ей портфель до дома". В личные тайны своего братца я бы не полез.

Школьный дневник. Уже, в общем-то, и не нужный. Я свой дневник каждый год тридцать первого мая традиционно сжигал в костре — вместе с другими пацанами во дворе. А Степка не сжег.

"Четыре" по географии. "Пять" по арифметике. "Пять" по природоведению. Молодец!

И не ботан! Все положенное имеется. Замечания, то есть. "Плевался жеваной бумагой на уроке". "На переменке подрался с Гришкиным"... Все как положено. Интересно, "Гришкин" — это фамилия? Или мой Степка сына какого-то Гришки отдубасил?

А вот и альбом. В бархатной бордовой обложке, с картонными листами, где есть вырезы под фотографии. Ба! Да тут вся моя жизнь. И не только моя. Вот мама в пышной фате и букетом в одной руке стоит рядышком с тем самым офицером, которого я видел на фотографии. Только тут он — в курсантской форме. Надевает маме колечко на пальчик.

Я снова кинул взгляд на фотографию, висящую на стене. А мужчина-то здоровски похож на меня! Точнее — на него. Впрочем, удивительно. Отец все-таки.

А вот я — крохотный, не больше кошки. В одеяле, перевязанном ленточкой. На крыльце роддома, на руках у папы. Мама, усталая, но очень радостная, держит его под локать.

Я пролистнул несколько голопопых и детсадовских фоток. Ага! А тут уже поинтереснее. Это я, наверное, в первый класс пошел. Стою, одной рукой опершись на какой-то резной столик, а другой — держу себя за бляху на ремне. Наверняка после суетного дня первого сентября меня в фотоателье затащили — увековечить, так сказать, момент. Только форма на мне не такая, в какой Степка в школу осенью побежит. Тогда она другая была.

Я напряг память. Давным-давно канувшие в лету события вновь возникли в мозгу и замелькали, будто слайды на старом проекторе. Так и есть! Мальчишки тогда носили другую, серую форму. А еще — фуражку. Будто какие-то дореволюционные гимназисты.

А вот мне, то есть настоящему Эдику, лет двенадцать. Он — будто вылитый теперешний Степка. Только губы другие и нос. И подбородок — не пухлый, с ямочкой, мамин, как у Степки, а отцовский — резко очерченный и выдающийся вперед. Вместе с мамой и папой стоим у того же роддома. Мама держит другую мелюзгу в одеяльце — ту, которая сейчас съежилась в клубок на соседней кровати.

А здесь мы — всем классом. Девочки — аккуратные и прилизанных, в платьях и фартучках. Пацаны — тощие, скуластые и вихрастые. Правда, для фотоснимка все же причесались. Вот он "я" — третий слева в первом ряду. Это я, наверное, в пионерлагере, в большой компании веселых загорелых ребят с выгоревшими на солнце волосами.

Я перевернул снимок. На оборотной стороне заботливой рукой было выведено: "Эдик. 1970 год. Лагерь "Артек". Знаю, знаю. И я бывал в "Артеке". И Степка еще съездит.

Кстати, о Степке.

Кажись, и не спит он вовсе! А проверю-ка я сейчас кое-что.

Я слегонца пощекотал высунувшуюся из-под одеяла пятку брата.

— Ай! — вскрикнул он и мигом убрал ногу.

Из под одеяла высунулась недовольная вихрастая Степкина голова. Так я и думал. Хитрец, прекрасно зная, что мама имеет привычку прятать от него фонарь, завел другой. Прячет, наверное, его где-нибудь в глубине секретера. Или в другом удобном месте — например, под половицей. Спать он даже и не собирался. Читает вовсю "Таинственный остров".

— Читаешь... — констатировал я.

Степка мрачно кивнул.

— Сколько уже прочел? — полюбопытствовал я.

— Пятьдесят три страницы!

— И как, интересно?

Интересно — не то слово! Я в свои двенадцать лет эту книжку за ночь проглотил! А потом, естественно, проспал два первых урока в школе.

— Очень! Эдик! — взмолился Степка. — Ну мне только десять страничек осталось дочитать! Про Герберта! Я быстро, ладно?

Да пожалуйста! Лишь бы на пользу, как говорится. Что я, изверг какой?

— Да на здоровье! — пожал я плечами. — Хоть зачитайся. Все равно тебе мама утром на поезд проспать не даст. А там на полке отоспишься. Может, и ты великим писателем станешь.

— Не! — довольно сказал Степка, потягиваясь и устраиваясь поудобнее. А потом уверенно добавил: — Я милиционером буду. Как папа наш был. Преступников буду ловить. Жаль, я его так и не увидел.

И он с нежностью посмотрел на отцовское фото над моей кроватью.

О как! "Преступников ловить". Полезным делом занимался мой отец. А почему "был"?

Я вспомнил фотографии, которые смотрел недавно. А ведь и правда: последняя фотография, на которой я видел своего названного отца — это фото выписки из роддома. А на всех остальных семейных фотографиях — либо мама со Степкой, либо я с ним, либо мы втроем.

Ушел? Или что-то с ним случилось?

Ладно. Я подумаю об этом завтра.

— Эдик! — вдруг окликнул меня Степка.

— Чего тебе? — рассеянно откликнулся я, разбирая свою постель.

— А ты мне двойки будешь ставить?

— Это с какой такой радости? — удивился я.

— Ну, — Степка деловито приподнялся на локте. — Ты же институт окончил, так? Теперь ты учителем будешь. Мне тебя в школе как называть? Эдуард Григорьевич?

Так-так. А информация-то сама в руки идет! И ничего узнавать специально не надо! Значит, мой младший братец, любитель довести до истерики стуком мяча старую соседку, учится в той же школе, что и я буду преподавать!

Ну и отлично! Посмотрю на тетрадке номер школы и наведаюсь —узнать, что да как.. Только в августе. Все равно я там пока не нужен.

— Зови меня просто "Владыка!". Дочитывай и спи! — изобразил я строгого старшего брата. — А то прямо сейчас "лебедя" поставлю. Авансом. За четверть.

— Угу! — покладисто отозвался Степка. — Один минут! А знаешь, я что еще хотел сказать? Ты...

И он вдруг уснул, не успев договорить. А всего через минутку в объятия Морфея поплыл и я. Длинный, суетный, но самый счастливый день закончился.

"Обязательно перечитаю про Герберта!" — успел подумать я, прежде чем отключиться.

***

Над моим ухом раздавался резкий, пронзительный, назойливый звонок. Еще и еще. Не просыпаясь окончательно, перевернулся на бок и накрылся подушкой.

Не буду брать смартфон!

Опять, наверное, назойливая мамаша Милкина звонит. Неужто снова ее "корзиночка" с прогулки на полминуты задержалась, и теперь Милкина-старшая обзванивает всех учителей, а заодно морги и больницы?

Я открыл глаза. Никакого смартфона рядом с подушкой не было. Да чего там смартфона? И привычной мне комнаты не было! Я сел на кровати, нащупал шлепанцы и...

И все вспомнил. То, что случилось со мной вчера, было взаправду! Еще не веря в это окончательно, я погляделся в небольшое зеркало. Да, это я вчерашний! В молодом, здоровом, крепком теле!

Значит, мама со Степкой уехали на вокзал. И я в квартире пока совершенно один!

Я вскочил с кровати, присел, встал, потом снова присел, сделал несколько упражнений. Колено, которое еще несколько дней назад хрустело почти при каждом сгибании, сейчас меня абсолютно не беспокоило. Я даже отжался от пола — раз десять.

Может, и звонок смартфона мне приснился?

А, нет, стоп! У меня же не звонок там стоит на рингтоне. А песня Пахмутовой про стяг. А кто же тогда звонил?

Снова звонят. Все. Понял.

Зевая, я поплелся к двери.

— Кто там?

Неразборчивый детский голос что-то ответил.

Степка, что ли, уже из лагеря вернулся? Ничего не понятно.

Я открыл дверь. На пороге стояли двое взлохмаченных ребят. Это их, кажется, вчера загоняли домой родители, что есть силы горланя из окон. У одного пацаненка в руках был деревянный меч, у другого — пустая брызгалка.

— Здрасте! — нестройно поздоровались они. — А Степка... то есть Степа выйдет?

— Не-а! — зевнув, почесал я затылок. — Он еще недели три не выйдет!

Пацаны переглянулись. А потом один из них другого пихнул локтем в бок.

— Ой, за что вы его так? — затараторил второй, веснушчатый и полненький, правильно поняв пинок. — Если из-за Клавдии Кузьминичны, то Вы ей не верьте. Ничего ей Степка не попал мячом в окно! Это она на всех наговаривает!

— Отбой воздушной тревоге, пацаны! — улыбнулся я. Хорошие оказались друзья у Степки! — Никто его не наказывал. В лагерь Степка уехал. На три недели. В августе только объявится.

Пацаны тоже облегченно заулыбались. Но уходить не спешили.

— А... это самое...

— Которое? — недоумевающе спросил я, но тут же заметил пустую брызгалку в руках у одного из пацанов и все понял. — Воды набрать? Валяйте, проходите! Жалко, что ли...

Проводив Степкиных друзей с наполненной брызгалкой, я решил, что дальше дрыхнуть не стоит. И так уже, как говаривал мой дед Коля, солнце в задницу упирается. Двенадцатый час. Степка уже в плацкарте трясется. А мама вроде на рынок потом собиралась. Завтрак готовить никто не будет. Надо позаботиться о себе самому.

Я пошарил в холодильнике, нашел, яйца, молоко и сделал себе омлет. А еще подогрел вчерашние блины. Вдоволь наевшись и напившись "того самого" чаю "со слоном", я приоделся и стал ждать неизвестную мне Светочку с карпом. А заодно нашел у себя в комнате записную книжку, где значились номера всех моих приятелей.

Я больше не студент, а значит, стипендия мне не полагается. Поэтому хотя бы временно, до сентября, но надо свои телеса куда-то пристроить. Не будешь же целыми днями на диване валяться да в потолок плеваться жеваной бумагой через трубочку! Это только моему названному братцу Степке пока позволительно.

Мой однокурсник Сашка в маляры вон подался. В общагу работать устроился. Может, и мне к нему присоседиться? А то мелочь в кармане настоящего Эдика того и гляди скоро закончится. Не у мамы же просить!

В тех, старых, ценах, я плохо ориентировался. Подзабыл уже за давностью лет, что сколько стоило. Но по моим скромным подсчетам, пригоршни мелочи, которую я нашел у Эдика в штанах, хватит разве что на пару походов в кино и два-три мороженых "Лакомка" по двадцать восемь копеек. Даже шести рублей, чтобы месячный проездной купить, не наберется.

Телефон общаги пединститута, где жил Сашка, у меня был накарябан на самой первой странице записной книжки. Однако не успел я взять в руки трубку проводного телефона, как раздался еще один звонок в дверь.

На пороге стояло милое воздушное создание лет двадцати в легком летнем платьице в мелкий цветочек и босоножках. В руках у девушки был длинный сверток.

— Привет! — весело сказала мне девушка. — Я Света!

Глава 6

— Привет! А я Эдик! — я посторонился, радушно приглашая новую знакомую в квартиру. — Проходи! Гостем будешь.

Девчушка, снова одарив меня своей приветливой улыбкой, впорхнула в прихожую. Я взял сверток, который она мне сунула, закрыл дверь и, пока Света наскоро скидывала свои бежевые босоножки, мимоходом оглядел новую знакомую.

Симпатичная барышня! Даже очень! Воздушная какая-то вся. Миниатюрная. Ростом — чуть выше ребятишек, которые давеча с утра забегали спросить: "А Степка выйдет?". Худенькая, стройная, с облачком кудрявых волос. Будто сестренка Сережки Сыроежкина из "Приключений Электроника". Только постарше.

Я развернул коричневатую плотную бумагу. На меня тут же вытаращила глаза обреченная рыбья морда. Лупоглазый карп глядел с укоризной. Будто я был виновен в его безвременной кончине по приказу неизвестной мне тети Маши, Светиной мамы.

— Ого! Какой зверь! — восхитился я и покачал карпа на ладони, взвешивая его наугад. Тетя Маша, судя по всему, не поскупилась и выбрала для нас самого лучшего. — Мощная махина! Кило на три с половиной потянет, если не на четыре.

Отлично! Значит, ждет меня вечером вкуснейшая уха! Или рыбные котлетки с пюре. Или что там еще мама сварганит. А готовит она так, что за уши не оттащишь! Наверное, как и все мамы в СССР. Добрые, теплые, пахнущие пирогами и домашним уютом.

— Ага! — весело отозвалась Света, надевая мамины тапки. — Мама твоя, тетя Клава, просила заранее его... того. А то живых ей жалко... Животинка все-таки! Знаешь, а мне тоже жалко. Представляешь, когда я маленькая была, мама моя как-то живого карпа домой с работы принесла. Пустила в ванную поплавать, пока на кухне с пирогами возилась. А я, мелкая, забежала в ванную, увидела его. Ну и заигралась. Уточку ему резиновую пустила, чтобы в ванне плавать не скучно было. Даже имя ему придумала — Рыжик. Эдик, а где руки-то можно помыть?

— По коридору прямо и налево! — указал я на дверь, на которой был изображен довольный карапуз, плескающийся под душем.

— Сей минут! — весело чирикнула новая знакомая и исчезла.

"Приятная девчонка!" — подумал я. С ней легко будет общаться. И пошутить всегда можно. А друзья мне сейчас ой как нужны! И подруги тоже!

Я тем временем протопал на кухню, временно упокоил Рыжикова родственника в морозилке холодильника "Бирюса", поставил на плиту большой эмалированный чайник и еще раз огляделся.

Никого рядом нет. Мой братец Степка еще недели три дома не объявится. А мама — только ближе к вечеру. Света в ванной носик пудрит. Так что можно не изображать из себя давнишнего обитателя квартиры и глазеть всюду сколько влезет, и на что хочешь.

Вот это квартира у нас, Ланцовых! Будто в какой-то музей СССР забрел ненароком! Куда ни кинь взгляд — то и дело ловишь ностальгический приступ. Холодильник "Бирюса", банка с плавающим чайным грибом на столе, алоэ на подоконнике, шторы-соломка при входе на кухню, старенькое радио. А под столом — целая батарея банок разного калибра. Ждут своей очереди на закрутку разносолов для поедания и раздачи соседям.

Точно такой же эмалированный чайник был у меня когда-то. Точнее — у меня прошлого. То есть у Дамира Марковича, пожилого школьного учителя русского языка и литературы, который вот-вот должен был уйти на пенсию. Эта покоцанная посудина дважды горела на плите, когда я то чересчур увлекался просмотром футбольного матча, то на "Возвращение Будулая" залипал. Вот вода и выкипала — аж до самого донышка.

Однако, несмотря ни на все кухонные катаклизмы, этот неказистый советский чайник служил мне верой и правдой много лет. Этот агрегат пережил с пяток своих новых электрических собратьев, которые уже через год использования ломались за здорово живешь. А этому — хоть бы хны! Отмыл от гари содой — и снова пользуйся! Умели все-таки в СССР делать вещи надолго!

Звук из старенького радио доносился едва слышно. И не разберешь. Я чуток его прибавил, покрутив пластмассовую ручку. И тут же полилась знакомая до боли песня:

— Хочешь я в глаза взгляну в твои глаза?

И слова припомню все и снова повторю...

Очень хочу. Хочу, как никогда.

Под эту песню я, выпускник пединститута, когда-то танцевал, нежно прижавшись щекой к щеке хорошенькой девчонки... Прижаться бы сейчас так же! Только уже к другой щечке. Другой девушки.

Скоро все будет!

— Прошу к столу! — радушно пригласил я гостью, когда та вернулась на кухню. — Садись. Блины будешь?

— Ой, спасибо, Эдик! Только если один, самый маленький! — отозвалась новая знакомая и, наморщив носик, обеспокоенно оглядела свои тщедушные бока. — А то мне за фигурой надо следить!

Я с удивлением посмотрел на нее. Неужто Светка серьезно? Или шутит!

Да вроде нет. Гостья отнюдь не кокетничала. Похоже, эта Дюймовочка и впрямь себя полноватой считает. Вот же любят загоняться девчонки!

— Один так один, как скажешь, — не стал я настаивать. Положил себе и гостье на тарелку по блинчику и щедро плеснул чайку в кружки с ягодками.

Света, аккуратно поддернув платьице, присела за стол. Я подождал, пока она расправится с "ужасно калорийным" кружевным блином, грозой девчачьей талии, и спросил у нее с интересом:

— А чем история с Рыжиком-то закончилась? Рыбиной этой то бишь?

Света чуток нахмурилась.

— Да весьма прозаично. Я потом во двор гулять убежала. А когда вернулась — папа сказал, что Рыжик через унитаз в озерцо вернулся. Ну, рядом с дачей нашей которое, в Ступино. Лет пять мне тогда было. Поверила, конечно. А на ужин в тот день были котлеты. Я уже потом дотяпала: мама тогда специально кусками жарить не стала, чтобы я не сообразила.

— Ясно-понятно, — улыбнулся я и, спохватившись, спросил: — Свет, а ты работаешь, учишься где?

— Ни то, ни другое! — беззаботно ответила Светочка, беря из вазочки конфету-подушечку. Разумеется, только одну. За фигурой же "нужно следить". — Пока бездельничаю. Бью баклуши, как бабушка моя любит говорить.

— А, ты школу только закончила?

Неужто Светка и впрямь только недавно только-только "Советское" шампанское на школьном выпускном попробовала?

— Школу я лет пять назад закончила. А в этом году из Станкина выпустилась, — пояснила новая знакомая, промокнув губы салфеткой. — Неделю назад диплом выдали.

Станкин? Ничего себе! Такая маленькая, худенькая — и в машиностроении рубит! Будет работать на большом предприятии в окружении больших и суровых мужчин.

— Красный небось диплом? — поинтересовался я.

— Не! — без всякого сожаления тряхнула кудрявой головой Светка. — Не красный. Даже тройбан один имеется.

Легкий характер у девчушки. Молодец. Не парится из-за мелочей. С таким характером по жизни легко будет идти.

— И куда поедешь? — задал я популярный вопрос.

Теперь этот вопрос, конечно, вызвал бы удивление у выпускников институтов. А тогда — вполне актуальная тема. Неважно, москвич ты или вовсе даже ленинградец. Отправить могли куда угодно. Хочешь не хочешь — отработай положенное. И не факт, что в родном городе. Все же любимое, государство на тебя, студент, потратилось. Изволь компенсировать затраты. Старались, конечно, распределить выпускника по месту жительства, но не всегда получалось.

Был в этом, несомненно, и свой огромный плюс. Работу искать не надо — все уже заранее известно.

— В Москве остаюсь, — довольно ответила Светочка и подлила себе сама заварки из небольшого чайничка в красно-белый горох. — Никуда не поеду. Из нашей группы много кого в Москве оставили, даже не местных. А вот те, кто "от завода", те к себе уехали.

— "От завода"? — переспросил я. — А это как?

— Ну так, — будничным тоном ответила гостья. — Арам вот у нас "заводской", например. Парнишка из другой группы. Его Ереванский станкостроительный завод в Станкин учиться направил. Вроде как ему и стипендию завод все пять лет платил. Так он говорит. Представляешь, Арам нам рассказывал, что как только он институт закончит и домой в Ереван вернется, будет на тамошнем заводе главным инженером, большой шишкой! Деловая колбаса...

— Главным инженером? — не поверил я. — Сразу после института? Да ладно! Враки это все! Это в двадцать-то с небольшим? Я бы еще поверил, если в тридцать пять, да с опытом... По-моему, врал вам с три короба этот Арам. Все пять лет.

— Может! — звонко рассмеялась Светка, пожав худыми плечиками. — Он вообще — приврать и сказки Венского леса посочинять любитель. А может, и правда. Кто его знает? Говорит, высшее техническое образование — теперь только у него будет и у директора завода. А еще у нас в институте...

И полилась непринужденная беседа бывших студентов, а ныне — обычных советских выпускников.

Почти час мы со Светкой проболтали. Легко, весело и непринужденно. Будто знакомы мы были с ней не всего ничего, а целую вечность. Вспоминали разные истории из студенческой жизни. Она мне про свое рассказывала, время от времени смешно морща носик, я ей — про свое.

Попасть впросак я не боялся. Мы ведь только сегодня со Светкой познакомились! Она обо и знает-то всего ничего. Как и я о ней. Новая знакомая вовсю тараторила об учебе, о курьезных случаях на экзаменах, о практике... Рассказчицей она была великолепной. Я кивал, поддакивал и время от времени вворачивал что-то свое. Получалось складно. Даже очень. Я не прокололся.

Только был один нюанс. Вчерашняя студентка "Станкина" Светочка рассказывала о том, что действительно приключалось с ней совсем недавно, а я — о том, что было лет сорок назад. С большим таким хвостиком. Как у нашего кота. Как говорится, почувствуйте разницу. Хоть мы и говорили с ней об одной и той же эпохе — семидесятых. Поэтому пришлось основательно покопаться в самых дальних закоулках своей памяти.

Кое-что, я думал, забылось навсегда. А оказалось — нет. Слушал я, слушал веселую говорливую гостью — и воспоминания, как разрозненные стеклышки в Степкином калейдоскопе, начали складываться в причудливые, но цельные фигуры.

Выпускной в школе. Мы уже получили аттестаты, поплакали на груди у самых строгих учителей, приложились втихаря к винишку, попили все вместе чаю в столовой. Набрались еще храбрости вместе с винишком и наконец объяснились в любви одноклассницам, которым раньше осмеливались только писать записки. Прошатались большой и шумной компанией всю ночь по Москве...

"Калейдоскоп" встряхнулся.

А вот и нервяк перед вступительными экзаменами в институт. Вытирая платком испарину на лбу, я подхожу к накрытому матерчатой тканью столу и беру билет. Строгая преподавательница в очках, надвинутых на самый нос, сурово смотрит на меня.

Повезло! Попалось как раз то, что учил вчера вечером. Не зря я положил под пятку в ботинок "счастливый" пятак. А еще пять раз с утра отжался. И выпил стакан чая с пятью чайными ложками сахара. И...

Снова встряска временного калейдоскопа.

Экзамены позади. Вместе с толпой других взволнованных абитуриентов несусь к доске, на которой вывешены результаты. Тянусь через головы других, чтобы разглядеть свою фамилию. Скрещиваю пальчики и...

И вот он я! В середине списка.

Перечитываю еще раз. И еще. Вдруг ошибся? Нет! Поступил!

Уверенной поступью отхожу в сторону. Теперь волноваться не о чем. Жизнь на целых пять лет вперед расписана. Бегом бегу вниз, на первый этаж, к телефону-автомату. Там уже целая очередь. То один, то другой вчерашний выпускник, а теперь — студент — торопливо вертит указательным пальцем старенький диск с цифрами.

— Але! Але! Мам! Мам! Это я! Поступил!

— Бабуля! Бабуль! Бабуль, это Сема! Сема, говорю! Плохо слышно! Поступил! Поступил, говорю!

Так же пять лет назад, взволнованно набирая цифры на диске, звонил домой Эдик Ланцов...

— А хорошее было время, да? — сказала Светка. Она, видать, и сама не заметила, как под приятную беседу умяла целых три страшно вредных для фигуры блинчика. — Учишься себе и все. Ни о чем не думаешь. И сорок рублей каждый месяц капает.

— Ага! — с удовольствием подхватил я. — Целых сорок рублей! Ни много ни мало — треть обычной зарплаты.

— Точно!

— А если поднапрячься — вспомнил я, — то можно и на повышенную выйти. Тогда лишний пятачок будет капать. Итого — сорок пять. Можно жить! От сессии до сессии и очень даже весело!

Светка согласно кивнула.

А что? Правда же! Месячный студенческий проездной — всего одна мятая трешка. Комплексный обед в студенческой столовке — тридцать копеек. Талон только не забудь. Выкупаешь сразу в конце месяца на следующий. Ну а если ты в общаге — берешь сразу шестьдесят талонов — и об ужине, который полагается отдавать врагу, можно не волноваться. Наверняка мой новый старый приятель Сашка, живущий в общежитии, так делал. Враг обойдется. Самому мало.

— А к вам "сваты" в институт приезжали? — спросила вдруг Света, устраиваясь поудобнее.

— Чего? — изумился я.

Жениться я вроде пока не собирался.

— Ну, "сваты", — как о чем-то, само собой разумеющемся, сказала гостья. — К нам — приезжали. С заводов всяких или от министерств, с заявками.

Ах, вот она о чем! Сваты — это не про свадьбу. Это взрослые и серьезные дяди и тети, жаждущие свежей "крови", то есть молодых и горячих специалистов.

— Угу! — кивнул я, изо всех сил стараясь разыскать в недрах памяти те давние события. — Было такое дело.

— А нас еще в "ящики" звали! — опять ввернула Светка какую-то загогулину.

— Ящики? А это еще что за зверь?

— Ну, на закрытое какое-нибудь предприятие! — пояснила Светка. — Там и платят чуть больше — сто сорок, кажется.

Понял, не дурак.

Вдруг мне в голову пришла одна идея.

— Слушай, Света! — предложил я. — А пойдем-ка погуляем! Ты как, не очень занята?

Мне вдруг жутко захотелось увидеть Москву семидесятых. Увидеть спустя сорок с лишним лет. Снова пройтись по широким проспектам, тихим улочкам... Только не потихонечку, медленно, шаркая, как старый дед. А уверенной, твердой поступью молодого спортсмена-выпускника.

Поесть жутко калорийного мороженого, от которого никто не поправлялся. Купить журнал "Ровесник" в "Союзпечати" — там, где в детстве я, наверное, вагон марок для альбома купил. Попить той самой газировки из автомата. Да-да, из жутко негигиеничного стакана, из которого пили все подряд, а потом просто ополаскивали, и ставили назад. И никто не заражался.

Снова побыть собой. Тем самым, юным. И не одному.

— Пойдем! — охотно согласилась Светочка. Вот же молодец! Легкая на подъем! — Мне как раз надо растрясти калории. Ух я и объелась! Спасибо, Эдик!

Я закатил глаза, но так, чтобы моя гостья не видела. А то еще обидится! А обижать девушек — не в моих принципах.

— Да на здоровье! — доброжелательно ответил я и поднялся. — Пойдем тогда. Ах да, мне же тебе денежку за карпа еще надо дать...

"Вовремя приоделся!" — подумал я, наскоро оглядев себя в зеркало перед выходом и причесавшись карманной расческой. — "Как знал!".

Фото: https://ic.pics.livejournal.com/sovietdetstvo/31076964/665736/665736_original.jpg

***

Я неторопливо шел вместе со Светой по улице Горького, смакуя каждое мгновение своей второй молодости. Погодка стояла просто шикарная! Не так жарко, как вчера. И не парит! Но тоже тепло и солнечно.

А вот и оно — то самое. Самое вкусное на свете.

— Хочешь мороженого? — спросил я у Светы. — Да не бойся, не поправишься. С одной-то порции.

Светочка, поколебавшись, кивнула.

— Две "Лакомки"! — сказал я и протянул улыбчивой продавщице рубль.

— Да не, надо, Эдик! — вдруг запротестовала Света и потянулась к своей сумочке. — У меня есть!

Да сговорились они все, что ли? Тихие советские скромницы. То Маринка вчера Пашке не дала за себя в "ЛиАЗе" заплатить, то теперь Света...

— Убери! — вежливо, но строго сказал я, нахмурившись. — И больше никогда не доставай.

— Ладно! — просияла Света, с улыбкой глядя на меня.

В тот день я твердо решил больше ни о чем не думать. Мы с моей спутницей гуляли, болтая обо всем на свете. Москва вовсю готовилась к Олимпиаде. Ну а я... а я ни к чему не готовился. Я просто жил свою лучшую жизнь! Вторую жизнь.