Я иду по твоим следам

Глава 1

Построить дом из подушек просто. Одну подложила под голову – есть «стена», другую впереди себя пристроила – это «стена» другая. Натянула одеяло на голову — «крыша». Всё. Дом готов. И ты в нём.

Даша привыкла так засыпать. Но в последний месяц «дом» был не в радость. Они с мамой заболели коронавирусом. Россия пылала в огне экзотической и смертельно опасной лихорадки. Весь мир закрыл границы — замер, затаился. Но сначала казалось, что болезнь ещё очень далеко. О своём приближении она предупреждала как прокажённый перезвоном колокольчика. Вот уже в соседней области оставила тлеющий след и пожар разгорается, а теперь уж и в их область добралась, сжимается кольцо, тянутся щупальца неведомого чудовища… В больнице готовят койки. И вот один случай, другой…. И с каждым днем всё больше… зарево выше.

Мама сначала относилась к «короне» с лёгкой опаской – как к неведомому варианту гриппа. А потом в огне стали сгорать те, кого они знали. Сначала – дальние. Знакомые знакомых. Потом всё ближе. Уж и к дому стали подъезжать скорые – и из них первыми выходили «космонавты» .

— Герои, конечно, — говорила мама, глядя на медиков в противоэпидемических костюмах, — У них же дома семьи, дети. А они – на передний край.

Мама сжалась. Вот уже и в их многоэтажке первая смерть. Водитель «скорой помощи» . Худенький, маленький, почти уже старик дядя Гена, который все никак не мог бросить свою «линию фронта».

— Сколько я его помню – он всегда так переживал за тяжёлых больных, чтобы довезти их живыми,— говорила мама,— Гнал машину, сцепив зубы, а потом ему самому становилось плохо.

Они с Дашей даже не могли пойти утешить хоть немного жену шофёра. Просто обнять её, дать понять, что поддержат. Нельзя. Карантин.

— Только бы и она не заболела. Ведь и возраст уже, и такая она хрупкая, чисто одуванчик. Дунь на неё и слетит с этой Земли.

Даша запомнила эти слова, потому что соседка и вправду была похожа на одуванчик – худенькая, стрижка короткая, волосы седые, пушистые.

Одуванчик тоже заболела. Об этом сказала мама. Но это был день, когда они с мамой сами надели «корону». Поэтому Даша не всё помнила. Она ещё представила, как Одуванчика выносят на носилках. Или носилки тут не нужны, можно на руках, потому что она невесомая.

Но Дашу уже «ломало», было то жарко, то холодно. Она втихую от мамы поставила градусник, он показал 36,9С. Она перемерила — 37С. А потом захотелось лечь, и лежать всегда, и никогда не вставать, потому что даже голову поднять было очень трудно. В это время температура уже переползала за 38С, и стремилась выше, выше, в самый конец градусника. А через пару часов, когда слегла мама — она этот градусник разбила, так её трясло от озноба. И мама заказала по телефону новый, электронный, потому что оказалось – ртутных уже не выпускают. Курьер привёз градусник и опустил его в почтовый ящик, потому что заходить к ним было уже нельзя.

— Над нашей юртой чёрный флаг, — еле шевеля губами, сказала мама.

Пояснила — когда в Азии свирепствовала чума, над юртами, где лежали больные, вешали чёрные тряпки, чтобы люли издали видели – тут смерть, и и обходили стороной.

После этого Даша помнила только одно – диван. Широкий раскладной диван за шкафом. Они с мамой пролежали тут две недели, почти не вставая. Было полутемно днём, а ночью – только свет из окна маленького мраморного домика-ночника. Такой мраморной избушки, с крыши которой сползал мраморный сугроб.

Приходил врач, друг их семьи. Мама ещё в школе с ним когда-то училась. Олег стал одним из немногих докторов, который лечит за совесть. Мама и Даша знали – ему можно позвонить в любое время дня и ночи. Он все знает, всё умеет, он не бросит, если можно – спасёт, вытащит.

Олег принёс плоские коробки с ампулами, шприцы. Уколы казались уже совсем нестрашными. Страшное наступало ночью, когда сна – ни в одном глазу, и нечем дышать. Маленький чёрный приборчик, похожий на прищепку для пальца, перекочёвывал от мамы к Даше — и обратно. У мамы дела были хуже. Пульсикометр часто показывал 94, 93 и ниже. Мама смотрела на Дашу, и в глазах её читался страх. Дышать было трудно. Мама боялась задохнуться.

— Если меня увезут в больницу…— начинала она.

Даша вцеплялась в неё, как медвежонок в медведицу:

— И меня тогда с тобой!

Мама замолкала. Время шло. Ночи казались бесконечными – они обе, мама и Даша, искали позы, в которых легче бы было дышать. Потом наступало очередное утро, но не был сил встать. Глазами они отмечали время – десять часов, полдень, четыре… Начинало темнеть. Приближалась очередная ночь.

Вставать они старались как можно реже – ноги не держали. Но надо было отмерить лекарства, сделать уколы, приготовить хоть что-то поесть. В основном они пили горячий сладкий чай с лимоном или хлебали какой-нибудь овощной суп, который у мамы хватало сил сварить.

Потом мама сказала:

— А ты знаешь, что прошло уже две недели? Не одна неделя, а две. Пролетели.

— Бабушка говорила: «Как корова языком слизала», — сказала Даша.

Через две недели с начала болезни они начали понемногу оживать. Стало ясно, что организм и лекарства берут верх над тёмным, мрачным, звериным, змеиным коронавирусом. Захотелось есть. Они заказывали – да побольше! Метали еду в себя, как кочегар забрасывает уголь в топку. Остановиться невозможно. Жевать, жевать, что-нибудь жевать…

Потом захотелось сидеть, хотя воздуха еще не хватало, одышка мучила. Захотелось говорить. Что-то сделать. Мама присела к своей швейной машинке, погладила её по чёрному блестящему боку. Кивнула манекенам, точно вернулась в избранное общество.

А Даша опять стала устраивать себе вечером, ложась спать, дом из подушек. И если прежде голова соображала просто отчаянно плохо – только и хватало, чтобы просматривать картинки в социальных сетях, даже подписи к ним читать было лень. То теперь снова начали придумываться истории, и не было им числа.

Когда-то к маме пришёл в гости знакомый журналист. Он застал их за делами. Даша рисовала. Мама шила – сочиняла платье для Панночки. Она была театральным мастером на все руки – и эскизы костюмов, и их воплощение — всё было на ней.

Журналист посидел, поболтал с ними о том, о сём, а потом развёл руками и спросил:

— Как вы можете тут творить? В таком доме? Это же Третья улица строителей. Всё типовое, безличное. Тут не может быть никакого вдохновения.

Мама улыбнулась. Она умела улыбаться так, вроде и не споря, и мягко…Но так, словно знала секрет. Какая бы ни была Третья улица Строителей, типовые девятиэтажки. У них были тут свои тайны. Квартира – верхний этаж, сразу над головой, крыша и небо. На крышу присаживался месяц. Вчера мама позвала Дашу:

— Посмотри, как он нынче лежит…

Он лежал на «спинке», рожками вверх, тоненький, новорожденный, золотой и был ничуть не хуже, чем гоголевский месяц над Диканькой. И Волгу было видно у них с балкона. Спустись в город, как на дно колодца - и вокруг только мегаполис, гудящий от пролетающих машин. Поднимись сюда, к небу – и увидишь, что вдали лежит серебристое зеркало Волги, а за нею поднимаются Жигулёвские горы. И вот это – мир, а их город – это что-то маленькое, что мнит себя большим.

И ещё фантастические закаты. Отчего-то в их краях они такие. Учёные пытались объяснять движением большой массы воды, омывающей Самарскую Луку. Волга берёт её почти в кольцо и движется, течёт плавно. Но до научных объяснений Даша ещё не доросла. А мама пересказывала ей книгу «Туманность Андромеды». Там была такая машина, которая позволяла в небе видеть пейзажи другой планеты. Находилась та планета в другой галактике.

— Есть легенда, что у нас под Жигулями тоже есть такая машина, только она разрушилась за тысячи лет, и сейчас показывает иные миры лишь иногда, случайно…— говорила мама.

И эти самые закаты были — картинами иных миров. В небе расстилались фантастические розовые озёра, вокруг них поднимались фиолетовые горы, в неведомые глубины уходили жемчужные скалы. И всё это было вот, воочию – перед глазами, огромное – горело в небе. А потом медленно таяло.

И даже если не брать то, что за окном – тут, в их комнатах, тоже жило волшебство. За окнами зимний вечер – меркнет свет, всё тонет в белизне и крупных хлопьях снега. Каждая снежинка – только сейчас из облаков. Загадочные, молчаливые гости – облака. Невесть откуда приплыли и невесть куда плывут. Даша с усилием сдвигает тяжёлые портьеры. Они отливают золотом. Отгораживают комнату от мира. Горит маленький камин. Он электрический, но поленья в нём рдеют и переливаются, повинуясь неведомым Даше законам.

Кажется, что главные хозяева комнаты – книги. Стеллажи занимают целую стену. Полок много, а сколько книг! Они теснятся от пола — до потолка. Перешедшие по наследству ещё от пра-пра-бабушки – коричневатая, неровная по краям бумага, «яти», старинные гравюры. Прабабушкины, дедушкины, бабушкины, собственные Дашины – всех времён и эпох.

Мамины подруги говорили:

— Выброси! Кто сейчас читает такую древность… бумажные. Всю твою библиотеку можно закачать в одну электронную книгу. А сколько пыли исчезнет вместе с этими старыми томиками! И место освободишь?

— Для чего? — спрашивала мама.

Она не видела равной замены книгам. Снимала очередной том с полки как следопыт:

— Смотри, Дашка, что я нашла! Цветок тысячелистника меж страниц. С этим томиков стихов я поднималась на Могутову гору. Ещё когда училась в десятом классе. И папа там, на склоне горы, показывал мне, как он умеет ходить на руках. А я всё боялась, что он поскользнётся – ты не представляешь, какая скользкая трава на склонах, как мыло! — и понесётся прямо до Волги.

Даша не помнит папу. Ей было всего два года, когда он погиб. Она точно знает, что её отец – не придуман мамой, как это бывает…Он был такой хороший, а потом умер – говорят матери иногда своим детям. А на самом деле отец жив и у него другие дети, и он даже не помнит о твоём существовании.

Даша сама сажала цветы на могиле отца. И навсегда запомнила этот запах весенней земли, пробуждающегося леса, беззаботное пение птиц, теплый мраморный памятник, нагретый солнцем. Всё было такое лёгкое, радостное, живое. Фотография отца была – на камне. А папы тут не было. Где-то там, за чертой, в неведомом краю.

— Он проезжал перекрёсток, осторожно… Всегда ездил осторожно. А этот депутатский сынок на своём черном мерседесе пронесся как вихрь. И папину машину отбросило, она впечаталась в стену. Папа умер в больнице, почти сразу. И, конечно, когда разбирали это дело, именно папу сочли во всём виноватым. Он уже мёртв, ему всё равно. А тому, кто хозяин жизни, и мнит всех выше себя, кто летел по городу, как по чистому полю – ему надо жить счастливо, — говорила мама.

Отец до сих пор жил в доме, как и бабушка, ушедшая годом раньше. В нижнем, выдвижном ящике старинного шкафа друг на друге лежали альбомы с фотографиями. Один из них был начала прошлого века. Покрыт вытертым уже плюшем шоколадного цвета, лоснящимся там, где его чаще всего касались человеческие руки. В этих альбомах, в сотнях фотографий, бережно вставленных в рамочки или наскоро вложенных меж страниц, были и юная бабушка, и дед, которого Даша никогда не видела, и папа – таким, каким она его не знала. Совсем юный мальчик с насмешливой улыбкой. О таком не скажешь – отец.

Сохранилось осязаемое – ящик с инструментами. Все эти молотки, гвозди, кусачки – было хозяйство отца, каждая вещь помнила его руки. И бабушкин стол ещё стоял у окна – большой, на нём так удобно было сидеть и смотреть в окно. Тут бабушка гладила. Она включала утюг и, пока он нагревался, они успевали прочесть главу-другую детской книги.

В столе — ящик, и долго ещё после бабушкиной смерти, Даша находила там то, что в данный момент искала. Будто бабушка заботливо прятала это для нее. То любимый журнал, то маленькие ножницы – как раз по руке Даше, то её колечко с зелёным стёклышком. Стоило открыть бабушкин ящик, и всё находилось.

А лежа по вечерам в постели, в своём домике – или норке? — сооружённом из подушек, засыпая уже, Даша слышала шаги отца, в полусне могла уловить запах бабушкиных духов. Родные не ушли из дома, они были тут. Даше хотелось обнять маму, и расплакаться, и сказать, как она скучает по отцу и бабушке. Хотелось прикрикнуть на судьбу: « Ты уже поиграла с ними, отдай их обратно!» Но Даша знала – мама держится из последних сил. Если она тоже рухнет в горе, оно затянет их в чёрную воронку и не выбраться уж обеим.

Поэтому обе молчали – и мама, и Даша, это был их тайный уговор. Мама шила. Даша любила её старую машинку, чёрную, бабушкину ещё – ту, где можно было крутить ручку. Мама что-то там от чего-то отсоединяла и давала Даше крутить эту самую ручку сколько душе угодно. А новая машинка, белая, электрическая – строчила, когда утопишь педаль ногой. Деловая была машинка, шутить не любила, только зазеваешься и… Один раз она прострочила Даше палец. Не столько больно было, сколько страшно, что иголка ушла так глубоко. С тех пор Даша обходила машинку стороной. Она вообще нередко наделяла вещи – душой и относилась к ним соответственно.

А мама просиживала за шитьём каждый день – до глубокой ночи. Ткани были сказочные. Пурпурный атлас и бархат цвета ночи, невесомая дымка и золотые стразы, от которых цветные огоньки зажигались на стенах.

— Это для кого? — спрашивала Даша.

— Спектакль «Щелкунчик».

Мама включала запись, и «Вальс цветов» кружил их — Дашу, комнату, дом — и весь город, весь мир, хлопья снега за окном — всё неслось в вальсе. Первой платья – тёплые — только что из-под иглы, мама перекусывала нитку — мерила Даша. Они были велики ей, до сказки ещё надо дорасти. Даша сидела не дыша. Потом в платья одевались манекены. Даша привыкла вечерами, проходя по дому, видеть тени, отбрасываемые ими. Мужчины в камзолах и плащах, дамы в бальных платьях. Призрачное общество, другое измерение.

Когда мама куда-нибудь уходила – Даша оставалась не одна. Дамы и кавалеры с безупречно правильными лицами, повернув друг к другу головы, вели неслышные разговоры, и Даша думала, что однажды ей станет понятен их язык. А в дни болезни, когда время от времени приходила весть о чьей-то смерти, девочка считала, что если и ей суждено будет исчезнуть – она присоединится к этим призракам. Станет такой же белоснежной, вечной, будет жить в чьём-то доме…

— Мама, как Одуванчик?

— Одуванчик умерла.

Мама закусила губу. Вставать она стала совсем недавно и ненадолго. Сидеть в кресле, ходить в кухню и обратно — всё ей было тяжело. А надо садиться, шить. Даже если наступит апокалипсис, надо смётывать, подшивать, строчить — и спускаться в мир, покупать «хлеб насущный», и жить им.

Впереди была полная неизвестность. Болезнь отступала, но не уходила, кружила вокруг, как хищник, готовый вцепиться снова. Были уж люди, которых накрывало и второй, и третий раз.

— Второй раз я этого не выдержу, — сказала мама.

— Что? — переспросила Даша.

— Ничего. Я в магазин. Побудешь одна?

Этот страх пришёл к обеим с болезнью. Страх перед наступающей ночью, страх остаться в одиночестве даже ненадолго, страх задохнуться. Те дни, когда каждый вдох и выдох давались с трудом они не забудут никогда. Те дни, когда их так легко было, как пылинки – сдуть, смести с Земли — куда-то в невесомость, в тонкий мир.

Мама ушла. Даша сидела, подставив лицо солнцу. Этой зимой почти не было солнечных дней, сплошь пасмурные, с низкими свинцовыми тучами. Из-за этого ещё позже светало, и раньше темнело, и днём хотелось зажечь свет. И теперь, когда вместе с началом весны пришло солнце, Даша с утра устраивалась так, чтобы первый луч, заглянувший в комнату, устроился на её лице, грел щеки и прижмуренные глаза. Луч двигался, и она переходила вместе с ним, с кресла ни диван, оттуда в другое кресло, возле окна. И вечером, когда солнце садилось – там, вдали, опускалось за горы, Даша прощалась с ним до следующего дня и нетерпеливо ожидала встречи.

Совсем скоро там, внизу, в колодцах-дворах будет властвовать весна. Ненадолго, но захватит город, выстелет парки и дворы изумрудными коврами молодой травы. Закрутит золотые спирали галактик-одуванчиков – они как с ума сойдут, будут цвести! Дома вступят в черёмуховые реки, и от сладкого запаха будет кружиться голова. Считанные дни! Потом всё отцветет, поблекнет, пожухнет, будет вытоптано тысячами ног, но ради этих дней – стоило пережить зиму!

А Одуванчик не пережила.

Пришла мама, сказала, выкладывая на стол ещё горячие буханки белого хлеба:

— Видела Олега.

— Да? — удивилась Даша. Их любимый доктор, которого — в крайнем случае — можно было вызвать среди ночи…Один раз Даша насмешила маму. Та читала дочке рассказы Джеймса Хэрриота. Сельский ветеринар из далёкой Англии, просыпался ночью от телефонного звонка и ехал на вызов, если где-нибудь на ферме, затерянной меж холмов, не могла разродиться корова или поросёнок мучился от неведомой хвори.

— Мам, а у нас даже к человеку так никто не придёт. Я не про скорую, я про врачей. Придёт только Олег.

И просто так увидеть на улице их доктора почти невозможно было. Или в больнице – без учета часов, до позднего времени, или у своих больных, которых обходил – в случае нужды и заполночь.

Сколько раз такое было. Болеет Даша — бронхит, и как бы в пневмонию не перешло. Уже хочется спать, но надо дождаться Олега. Он приезжает поздним вечером, смертельно усталый – сказал как-то, что усталость хирурга после операции ни с чем нельзя сравнить, если упадёшь, то уж не встанешь, даже если крыша будет на тебя рушиться. Олег слушает Дашу, говорит, что стало лучше, ставит очередную капельницу. Мама торопливо делает ему чай, который он выпьет, пока истекает из бутылки лекарство. После Дашиной капельницы Олегу идти ещё к одному больному.

— Но уже без десяти двенадцать, — это мама.

Олег машет рукой:

— Ничего, там поздно ложатся…

Сам он с пиететом относится к врачам талантливым, к тем, кто не жалеет себя, кто служит Медицине с верностью и самозабвением жреца. Но ни за что не соглашается считать героем себя.

— Мама, а папа был похож на Олега? Я не про внешность, — торопится Даша, — Я же видела фотографию, — Я про характер.

— Нет, доченька. В папе героического – ничего не было. Он нас просто очень любил. Когда в доме холодно, и человек встаёт раньше всех, чтобы затопить печку, и его родным было уже тепло и не страшно вылезать из-под одеяла – это любовь. Когда папа всю ночь носит тебя на руках, потому что у тебя режутся зубки, и ты плачешь – и он от жалости е тебе чуть не плачет тоже – это любовь. Дар любить – он даётся не каждому.

— А папа нас оттуда видит? Он не может нам дать знать, как ему там живётся?

Мама качает головой:

— Если бы он мог – он бы вышел на связь. Но он даже снится мне редко. Когда он погиб, так неожиданно… Я просила его: «Только не снись». Потому что я бы этого не выдержала: видеть его во сне живым, а потом просыпаться и осознавать, что его нет. И он не приходит. А то, что происходит там – я думаю, нельзя рассказывать нам, живущим. Сие есть великая тайна.

— Я думаю, это папа послал нам Олега, — убеждённо говорит Даша, — Он уже сколько раз нас спасал…

В их маленьком городе все знали друг друга. Когда-то мама училась с Олегом в школе. Он был несколькими классами старше. Один из самых талантливых учеников, к тому же красивый как восточный принц стал предметом обожания многих девчонок. Но он настолько далёк был от всего этого и так влюблён в науки, те самые, что потом привели его в медицину - он был лучшим в школе в биологии, химии — и ни на что его уже больше не хватало, и внимания от него девочкам доставалось мало.

А потом жизнь свела их уже много лет спустя, когда мама была уже замужем за папой. И — волей случая — стала одной из многих пациенток Олега, а он запоминал всех, и никого не упускал из виду, из круга заботы своей – до полного излечения или хотя бы облегчения. И так сложилось, что для их семьи, особенно после ухода отца, он уж окончательно сделался ангелом-хранителем. Вот и сейчас он не дал задушить их этой болезни со змеиным названием коронавирус, ковид – отчего-то при этих словах Даше всегда удав представлялся, который обовьётся вокруг, сожмёт кольцами, и нельзя дышать…

До сих пор дыхание порой сбивалось у них обеих, и страшно становилось – даже в разгар солнечного дня — уйти внезапно, вот, сейчас, от того, что в воздухе не стало воздуха.

— Лида, вам бы обеим на курорт, — сказал Олег маме, — В Ялту, например.

Мама только на него взглянула. Какая Ялта…Все деньги, что не уходило на еду и лекарства, она клала в конверт, а его в книгу Астрид Линдгрен«Братья Львиное Сердце». Книга стояла на полке, меж другими. Мама говорила, что это деньги «на крайний случай». Даша слышала — разговаривая по телефону с подругой, мама назвала их «гробовыми».

— Ведь едва выжили мы обе…Случись что – и ни копейки за душой.

А потом мама пришла и сказала:

— Дашка, я купила дачу…

Даша сперва даже не поняла. Дачи – это такие особняки с бассейнами, теннисными кортами, розариями и прочей хренью. Мама могла бы сказать, что она купила яхту. Или звезду.

— На что? — не поняла она, — На гробовые?

— Понимаешь, какая ерунда. Парень продавал дачу за копейки. Раньше она принадлежала его бабушке. А бабушка была блокадницей. Когда их, детей, вывезли из Ленинграда, они ели всё, что казалось им съедобным. Любую зелень. Как оленята – листочки, веточки… И, может быть, в память тех месяцев, что они оживали после голода, Вера Васильевна и не бросала дачу до глубокой старости. А потом она ушла…

— Коронавирус?

— Нет, сердце.

Даша вспомнила – бывает и такое. Ей уже казалось, что умереть можно только от ковида, все – рано или поздно — уйдут на тот свет от него.

— Вот. А её внук живёт в другом городе, и ему не с руки ездить сюда. Да большинство молодых и не собирается гнуть спину, растить огурцы и помидоры. И он буквально за гроши отдал мне дачу со словами: «Из одних хороших рук – в другие хорошие руки».

— И что мы там будем делать? Выращивать эти самые помидоры?

— Нет. Мы уедем на всё лето. Мы уже переболели – и не должны бы бояться. Но я боюсь. Тут как в клетке, и везде вокруг люди. Вокруг только и говорят, что вирус мутирует, что антитела у многих тают, как снег на солнце. А второй раз мы с тобой этого не выдержим. А там…Я съездила, посмотрела. Там маленький домик. И колодец с чистой водой. Там цветут деревья. А забор такой высокий, что можно загорать хоть нагишом.

И мы забудем про раскалённый асфальт и про то, что машины шумят даже ночью. Я возьму с собой машинку, и буду там шить. Осенью в театре начнётся сезон – и работы у меня полно, все костюмы для нового спектакля – на мне, мои. Мы возьмём телефон – для связи с большой землёй, а ноут оставим дома. Мы не пустим к нам интернет – этот мировой хлам, засоряющий наши мозги, как большое мусорное пятно – океан. Пусть весь мир останется за нашим забором. А нам нами будет только небо. Днём с неторопливыми облаками, похожими на воздушные замки, а ночью — со всею Вселенной и месяцем — в придачу. И вместо запаха бензина – тончайший аромат цветущей яблони, а вместо троллейбусов — пчелиный гул.

— А книжки? — в волнении спросила Даша, — Книжки мы возьмём с собой?

— Сколько душе угодно! Нам только их и брать. Вещей у нас мало…

— А у тебя есть хоть одна фотография этой дачи? Покажи!

Мама достала телефон, стала листать «альбом»:

— Вот, вот и вот… Видишь – это колодец, это сад, а этой сам домик.

— Ой…. — тихонько сказала Даша.

Помолчала пару минут и сказала:

— Да. Точно. Там всё сказочное. Сад – это чистая «Спящая красавица», когда там сто лет всё зарастало, а потом принц с мечом прорубался сквозь эти джунгли. В колодце за это время уже точно завелось какое-нибудь чудовище. А домик…

— Ну…— подтолкнула мама.

— Помнишь мы смотрели фильм с Чарли Чаплином «Новые времена». Там его подруга купила «Дом мечты», где всё падало, рассыпалось и разваливалось…

— Ну что ж, — сказала мама, — Так мы нашу виллу и назовём. У неё же должно быть имя. Пусть будет «Чаплинка». В принципе ничего страшного – надо только приложить руки.

— Чьи руки? Наши с тобой? Мне кажется тут нужны мужские руки…

— Где же мы их возьмём?…— задумчиво сказала мама, — Будем думать, что наши тоже на что-нибудь годятся. Зато там вокруг лес, и озеро…

— Ты уже говорила. Озеро тоже как в «Новых временах», когда Чарли Чаплин бухнулся в лужу?

В этот вечер, соорудив свой подушечный дом, Даша долго не могла понять – заснула она или нет, Она была не здесь, а в том маленьком деревянном домике о четырёх окошках на все стороны свете. Домике, увитым виноградом, как зелёными кружевами. Она лежала на тёплой крыше – солнце изрядно нагрело её за день, и смотрела, как наступает вечер. А вокруг были другие дома – такие же маленькие, как у троллей или хоббитов. И только вдали поднималась башня. И в самом верхнем её горел огонёк.

— Что там? Кто там живёт? — подумала Даша и, наконец, уснула.

Глава 2

Мама везла сумку на колесиках с вещами, в другой руке тащила ещё одну сумку – с продуктами. Даша тоже нагрузилась и – книжки, и фотоаппарат, и прочие её сокровища, которые непременно нужно было взять с собой.

И со всем этим предстояло сесть в автобус. Мама вспомнила, как когда-то она сама так ездила на родительскую дачу. Тогда машин у людей было гораздо меньше, чем сейчас, и никто не удивлялся, как они тащатся с таким грузом. Но как тяжелы были ведра с черной смородиной, которые надо было дотащить до автобусной остановки. Ей было тогда лет восемь. Теперь – целая жизнь позади, но дочери она не может дать ничего лучше того, чем мать дала ей.

Стояло чудесное майское утро, когда весь мир светится солнцем и зеленью, был легкомысленным беззаботным, ласковым и кружил головы тем, что после бесконечной зимы, после мерзкой слякоти, всё, наконец, распустилось и цветёт.

Даша была уверена, что сегодня им ни в чем не повезет, и уселась на сумку, приготовившись тоскливо ждать автобуса. Но «тройка» подошла довольно быстро, и оказалась почти пустой. Кто-то не работал из-за пандемии, а кто-то в это время дня уже уехал на работу. И они с мамой сели даже с комфортом – на последнем ряду, там, где и сумкам нашлось место.

Автобус ехал долго – кружил по всему городу. В окно дул тёплый майский ветер, и занавески цвета лимона взлетали как крылышки мотыльков.Потом начался пригород – давно заброшенный радиозавод, где делали когда-то приборы для военных самолетов, и, наконец, дачи.

Они сошли на самой последней остановке, на кольце. Спрыгнули на землю – будто с корабля сошли, открыв новый материк.

— Ну, — сказала мама, — с Богом.

От небольшой площадки, где стояли автобусы, лучами отходила дороги этого Города Дач, как окрестила его тут же Даша. Мама не слишком уверенно осматривалась и, наконец, сказала:

— Нам туда.

Это было время одуванчиков. Они сошли с ума, вытеснив траву, покрыв всё вокруг своим золотым ковром. Усиленный в тысячи раз бесчисленным множеством цветков этот солнечный свет казался таким ярким, что хотелось прижмурить глаза. На изумрудной основе – этой вселенной природы завивались спирали одуванчиковых галактик. И этот горьковатый аромат, наполнявший воздух – о, не только молодые тополиные листья. Хотя одуванчики почти не пахнут, но этой легкой горечью наполняли воздух именно они, и он пьянил, как вино.

Они шли. Очень разнородным было это место, которым они проходили. Некоторые дачи давно уже забросили, где-то – ветхость домиков, крошечных, как домик кума Тыквы, провалы окон, где-то и заборов уже не было. Заросшие огороды сейчас не являли отталкивающей картины, потому что тоже были полны весной. В них тоже — невестами в белом уборе — стояли цветущие вишни и яблони, пламенели алые чаши тюльпанов, которых в России повсеместно зовут просто «голландскими», и то, что после будет именоваться сорняками, сейчас тоже завораживало этим солнечным изумрудным цветом, своей проснувшейся после долгой зимы силой, заставлявшей тянуться вверх – как только в сказке травы растут. Вот нет – и вот уже есть. И все эти листья, и стебельки, и травинки расправлялись, наливались силой, кудрявились. Они были – сама жизнь.

И ещё тут было очень много неба. Не того, городского, которого и не видишь почти – а, что там наверху – солнышко? Дождь? Потому что в городе все основное – перед глазами, не надо закидывать голову. Небо там заслонено домами, исчеркано проводами – остаются жалкие ошметки. А тут оно огромное – над тобой, наедине с тобой. Ты – и оно. И так легко представить, что если вдруг отпустит на миг земное притяжение – в небо это можно сорваться – и унестись в эту торжествующую голубизну.

Попадались и совсем другие дачи – где уже бодро были натянуты парники, где работали люди, в основном, пожилые. Они копали или сажали, а кое-кто припозднившийся даже жёг листву, выполняя ритуал весны. Листва уже давно высохла, и не дымила, только воздух чуть дрожал над костром.

Люди были, по большей части, некрасивы, подумалось Даше Женщины полные, будто давно махнувшие на себя рукой. С короткими стрижками «под мальчика», хотя уж за мальчиков их принять точно невозможно, в обтягивающих старых футболка, в тренировочных штанах. Они так лелеяли каждый прутик, который сажали – а до себя руки давно уже не доходили. В чем же будет их счастье, их смысл жизни – съесть по осени все, что они сейчас вырастили? А съев – спать? И даже если не улечься в постель, то спать всё равно, сидя перед экраном, поглощая бесконечную тележвачку, чужую жизнь, жизнь тех людей, которые никогда не давали себе труда вот так что-то сажать, растить, собирать…

Хотелось дёрнуть каждую такую тётеньку за руку, и сказать – брось всё, пойдём в лес! Ведь ещё весна, ведь эти дивные недели пронесутся с головокружительной скоростью, Ведь на целый год ты останешься без весны, а ты - вместо того, чтобы смотреть на цветущие деревья – смотришь прямо в землю.

Но женщины не слышали, монотонно занимались своим делом, и жизнь текла мимо них – так вода даже быстрой реке не может сдвинуть тяжёлые замшелые камни.

А богатых дач тут и вовсе не было – здесь обосновалось уходящее поколение, последние могикане шести соток. А те, кто воспринимает выезд на дачу – как в свой персональный кусочек рая, уж точно выбрали бы не это место. А где-нибудь над рекой, над озером. И там бы у них был и газон как зелёный ковёр, и всякие там розы, и качели, и беседки, и неизменные шашлыки. Кому-то без шашлыка и отдых не отдых.

Они приезжают на дачу, и кто-нибудь из мужчин непременно скажет:

— Ну, я поехал за мясом.

И снова залезет в пахнущее бензином нутро машины и через некоторое время вернется с убоиной, которую все ждут.

Даша вспомнила запах крови и какой-то утробный запах внутренностеймясном лабазе на рынке (она ненавидела заходить туда с мамой) и её передернуло.

Они свернули с широкой дороге – посредине её зеленели узкие островки травы и золотились одуванчики – и пошли по дороге узкой. Прямо к лесу. Даше хотелось, чтобы они шли до самого конца, чтобы их дача оказалась самая близкая к лесу, и она такой и оказалась.

— Вот, — сказала мама, уверенно, по-хозяйски уже, открывая деревянную калитку, — Заходи, осматривай наши владения.

Даша подумала, что они пришли сюда первый раз, пришли вроде как в гости – к этому миру, который был тут, за деревянным штакетником. Но почему всё тут выглядело таким беззащитным.

Этот белый оштукатуренный домик в конце участка не слишком отличался от тех, что они видели всю дорогу. Так же стоял тут деревья в цвету, Видно, что прежние хозяева любили цветы. Тюльпаны, нарциссы, гиацинты. Но хозяева уехали, а они остались. И ждали своей участи. Ведь новые хозяева могли сделать с ними всё, что хотели – сорвать, затоптать, разбить на их месте беседку. Спилить деревья. И в головы бы не пришло подумать о той судьбе, которую они прожили. Может быть, эту высокую старую грушу сажал ещё дед прежнего хозяина, и она помнила его молодым. Он старел, она росла – и в это тоже было оправданье его жизни – вырастить такую красавицу. А теперь она снова стоит в цвету, готовая делиться этим летом урожаем, с ними, с незнакомыми. Может быть, мимоходом, с первого взгляда, замыслившими её под топор. А эта яблоня кормила всех румяными яблоками не летом, не в изобилье, а поздней осенью, и зимой. Яблоки наполняли погреб своим ароматом, хозяйка варила из них хмельной сидр, а дети уносили каждый день по яблоку в школу, прятали его в уголке портфеля – и кто-нибудь из товарищей непременно просил у них: «Дай откусить». Потому что это было не чета какому-нибудь заморскому плоду – который неизвестно, где вырос (может, такие и не растут нигде, может их просто сделали) – нет это был ларчик, в котором пряталась память о лете, таком же самом, прожитом у бабушки в деревне или на даче. И залог того, что лето ещё будет.

— Не бойтесь, — шёпотом сказала Даша, — Мы вас не обидим. Не срубим никого.

И в этот хор робких голосов - который она, казалось, услышала – может, это был шелест листвы, может, это был ветер – но голоса эти были здешние, они уверяли, что готовы любить и дружить. В этот хор вплелось нечто зловещее – и настолько ясно было, откуда оно доносится, что Даша не без трепета повернула в ту сторону голову.

Там, почти скрытый тремя кустами старой сирени, был сарай. Серые шелковистые доски, пасть входа. Даша сразу почувствовала недоброе.

— Да пошли же, копуша, — сказала мама, — Смотри дом.

Она отперла небольшую дверь, дощатую, видно, совсем недавно выкрашенную зелёной краской. Она еще блестела. Может быть, еще недавно хозяева не хотели продавать дом, а может быть, решили немного обновить его, придать ему более товарный вид – так старому псу, перед тем, как вывести его на рынок, надевают новый ошейник.

— Мам, а кто тут жил раньше? Эта бедная старушка

— Да. Я тебе говорила. Она умерла. А её сын…внук

Даша хотела спросить – от чего умерла, и побоялась. Вдруг её убило что-то зловещее, из того, что было здесь, было – и осталось.

Внук продал Лиде дачу вместе со всем, что тут было. Ему самому не было нужно это барахло. И в доме все осталось как было при той старушке. Маленькая застеклённая веранда. Тут стоял узкий диванчик – взрослому человеку не поспать, только посидеть. Комод с запертыми ящиками. Раковина и столик, на котором стояла электрическая плитка на две конфорки. Висели занавесочки из дешёвого белого тюля. Так, чепуха, превращающая солнечные лучи в кружевную тень. Над раковиной висело вафельное полотенце. В мыльнице лежал зелёный обмылок с пенными разводами, будто его захлестнуло морской волной.

И нехитрая посуда была на месте – ложки-плошки, поварешки.

Мама открыла двери в единственную комнату. Узкая железная кровать – спинки – будто железные кулаки стиснули перекладину. Кресло с деревянными ручками, покрытое вязаной синей накидкой, окно – в сад.

— Нравится? — спросила мама.

Даша пока ещё настороженно пожала плечами.

— Ты будешь вещи сейчас разбирать? — спросила мама, — Ну, иди, погуляй пока, осмотрись. Я начну тут обживаться и что-нибудь приготовлю нам на обед. Да, там колодец есть, так что ты поострожнее, смотри.

Даша вышла и подставила лицо солнцу. Оно было такое жаркое, ласковое, то же, что и в городе, точно она и не уезжала никуда. Даша пошла осматриваться. И самым первым делом – к сараю. Она почувствовала в нём – тайну? Врага? А врага надо знать в лицо.

Это был самый сырой уголок сада, где может быть, нашла себе последний приют зима. И из сарая тянуло сыростью. И пахло пылью. Даша шагнула внутрь, задержав дыхание.

Здесь была полутьма, разрезаемая солнечным лучом, падавшим из узкого окошка под крышей. В солнечном луче вили танец пылинки.

Тут были полки – тянулись вдоль стен. А на полках много чего лежало. Огромные книги – тяжелые – позже мама скажет, что это не настоящие книги, а страницы, переплетенные из журналов. Ряды пустых банок, таких банальных, скучных, но на них лежал слой пушистой пыли, древность – и на этой пыли можно было писать пальцем разные таинственные не значащие ничего, но завораживающие слова.

Под потолком висела легкая сухая, старинная тоже клетка для птицы. А рядом абажур, каких Даша тоже никогда не видела. Матерчатый, оранжевый, по форме он напоминал кринолин у дамы даже не минувшего, а пред-минувшего века. Абажур был обшит кремовой бахромой, которая чуть колыхалась.

А там, в углу, лежала тяжёлая мраморная доска – письменный прибор. На ней была укреплена мраморная же чернильница, и вставший на дыбы конь. Всё это на полу выглядело каким-то маленьким памятником.

Ещё на полках стояла пишущая машинка без ленты, подсвечник в виде причудливо изогнутого металлического стебелька – и даже с огарком свечи, деревянный ящичек, разделённый на отделение – в каждом гвозди своего размера. С торца полок висело несколько удочек, судя по виду – детских или подростковых, несерьезных, с расписными поплавками.

Несколько ящиков стояло тут ещё – были они тяжелы, даже ногой не сдвинешь – там лежали всякие заржавевшие инструменты. А совсем в углу, там где сходились полки – был и вовсе мрак. И туда Даша не решилась не только залезть, но даже взглянуть в ту сторону.

На цыпочках вышла она из сарая. Мелькнула мысль как-нибудь потом вынести оттуда мраморного коня и птичью клетку. Как мелькнула, так и ушла. Это тоже был свой мир, в своей цельности, и его нельзя было разрушать, нельзя вторгаться в чужое королевство, тревожить его.

Из живых существ тут имел право хозяйничать разве что большой паук, свивший свою паутину под потолком и деловито перебиравшийся по этой воздушной сетке.

А из неживых? Дашу не оставляла мысль, что тут живет что-то ещё, просто оно сейчас спит, но настанет его час, и оно проснётся, непременно проснётся, может быть, даже сегодня.

Еще – колодец. Мама говорила, что он тут есть. И его надо найти. Это был ещё один уголок тревоги, потому надо было сразу с ним познакомиться, чтобы в дальнейшем знать, где он.

Колодец обнаружился за торцом дома, в том самом узком и тесном закутке сада, со всех сторон окружённом соседским забором, где даже не сажали ничего – не вырастет в тени. Это было бетонное кольцо на великаньий палец. Может, когда-то его белили, но побелка давно стерлась уже, и теперь кольцо было грязно-серого цвета. Сверху его укрывала круглая деревянная крышка, старая, как и всё тут. Даша немедленно сдвинула её в сторону. Крышка оказалась легкой. Даша заглянула в глубину. Ей даже не пришло бы в голову, как взрослым, прикидывать – сколько тут метров. Она просто видела, что страшно глубоко, и темно, и сыро. Окажешься там, сорвёшься случайно – или будешь настолько глупа, что захочешь исследовать эту пропасть – сама не выберешься ни за что.

Там. В самой глубине стояла вода. Конечно, чёрная и маслянисто отбескивающая. Интересно, какая там была глубина. Даша просто обожала читать и смотреть всё о таинственных глубинах – начиная от заметок в интернете и заканчивая полноценными научными фильмами. И в то же время она ещё верила, что все воды на свете сообщаются – и что этот колодец имеет какую-то связь с Марианской впадиной. И, во всяком случае – палец водяного может высунуться и погрозить и из этого колодца.

Интересно, а звёзды оттуда видны.

Мама сражалась с обедом – варила на электрической плитке в маленькой – еще хозяйкиной – кастрюльке щавелевый суп. Когда-то такой варила её бабушка. И он был такой же неотъемлемой частью весны, как одуванчики или цветущие сады. И если бы зимой, когда их старый коттедж засыпал, закутанный снегом едва ли не до крыши, маленькую Лиду – малоежку и привередницу — спросили бы, чего она сейчас хочет, она ответила бы: «щавелевого супа». Это значило – весну. Этот прозрачнейший из супов напоминал аквариум, в котором высились скалы картошки, зелёные водоросли щавеля и петрушки, оранжевые рыбки морковных кружочков, и половинка яйца на поверхности – как кораблик. И даже маленький айсберг – ложка сметаны.

Лида включила чайник. Он выждал несколько секунд, а потом заворчал так тихо и уютно, начиная нагреваться. Лида вспомнила дом, как по утрам она собиралась на работу. Первое – выбраться из постели и включить чайник. И полежать в полной ещё темноте, глядя на его оранжевый огонёк, слушая скрипучую нехитрую песенку. Несколько блаженных минут, перед тем как встать, заварить кружку крепкого кофе, начать день, который ещё ночь.

Лида открыла дверь в сад, крикнула:

— Дашка, обедать!

Ближе к вечеру Даша спросила:

— Мам, а тут где-нибудь продают мороженое?

— Наверное, да, — не слишком уверенно сказала Лида, — Кажется там, на остановке, я видела маленький такой магазинчик. Пойдём, прогуляемся… Посмотрим, заодно, что там ещё продают.

Они снова вышли в тот лабиринт улиц и улочек, в котором Даша без мамы пока не разобралась бы никогда. Но она уже начинала примечать – вот тут на заборе растёт виноград, там – стоит фигурка садового гнома. Здесь – домик с мезонином и даже с балкончиком. Это были некие вешки, хлебные крошки Гензеля и Гретель, которые помогли бы ей добраться, если что – домой.

Домой… Она подумала об их оставленной квартире, ожидая, что заскучает по ней. Но этого не произошло. Дом был живым, а квартира – нет, просто ячейкой, ящичком в бюро, одним из многих, где другие люди обитали в других ящичках – по бокам тебя, и под твоими ногами, и над головой. В квартире не было никаких тайн.

Зато тут их было слишком много.

На кольце стояли, ожидая своей очереди к отправке, автобусы. Сядешь в один из них – и через полчаса окажешься в городе. Но Даше всё больше казалось, что он пока не существует. Растаял до поры до времени где-то вдали, потом возникнет из небытия.

Магазин и вправду оказался маленьким – металлический вагончик, крашеный синей краской. И мороженого тоже немного – всего одна холодильная витрина. Но Даша отнеслась к выбору со всей серьёзностью – уткнулась носом в стекло. Даже не видела, что выбирала и покупала мама.

— Ну, что тебе? — подошла мама.

Даша ткнула пальцем в ведёрко с шоколадным пломбиром. Она не любила мороженое с вафлями, как не любила и суп с хлебом. Посторонний вкус дарил сытность, но мешал чистому наслаждению.

— Самое большое? А никто не треснет?

— Я с тобой поделюсь, — пообещала Даша, — И возьми ещё вишнёвое варенье. Или малиновое.

— Если тут есть, — вздохнуламама.

Они сидели на крыльце, ели мороженое, политое вишнёвым вареньем. И наслаждались закатом. В саду сразу стало свежо, не просто прохладно, а потянуло зимой, недавно стаявшим снегом. И в этом влажном холодном воздухе особенно сильными стали запахи – всех трав, всех цветов. Тюльпанов, уже сложивших, замкнувших на замок свои чаши, и нежный сладкий запах нарциссов, и головокружительное – откуда-то донеслось – дыхание черёмухи.

— Цветёт черёмуха к похолоданию, — сказала мама строчку, наверное, из каких-то старых стихов, и добавила, — Моя бабушка всегда так говорила.

Солнце садилось где-то вдали, опускалось в степи. И если раньше оно было – за них, было их союзником, то теперь они оставались на откуп этой ночи, этой тишине, этому ближнему лесу, который вот, начинался справа, за забором. Теперь этот мир вступал в свои права, и тьма, что сгущалась в кустах сирени, скрывавших за собой сарай, говорила, что тому, что таилось там, тоже пришла пора просыпаться.

— Мама, раз уж мы здесь, давай возьмём собаку, — сказала Даша

— А? Слушай, да, наверное, надо взять собаку. Она предупредит, если что.

Значит, мама тоже чувствовала что-то. Даша всегда боялась ночного леса. В отличие от дневного, прозрачного, светлого, березового или соснового – ночной лес вставал глухой стеной. Ей казалось, что он может прятать в себе что угодно. Как в том стихотворении Гумилева.

В том лесу белесоватые стволы

Выступали неожиданно из мглы.

Из земли за корнем корень выходил,

Точно руки обитателей могил.

Может быть, первыми стражами – и воинами – ночного леса были волки. И готовы были хлынуть из темноты стремительной лавиной с фосфорически сверкающими глазами. А там, дальше можно было встретить всех существ Гоголя в их жуткой реальности. И женщину с кошачьей головой Гумилева, и лешего, и призраков, и самую настоящую ведьму. И теперь всё это было на расстоянии вытянутой руки, и только низкий старый штакетник разделял их сад – и лес.

— Новолуние, — сказала мама, — Видишь, какой красивый серп месяца. Нужно показать ему серебряную монетку – может, тогда разбогатеем.

Здесь, она неожиданно начала вспоминать то, что жизнь, казалось, уже заглушила в ней – все эти сказки и приметы детства, которые она когда-то помнила как Отче Наш а потом забыла.

Сейчас она вместе с дочерью прислушивалась к голосам ночного леса. Она была совершенно несведуща в этом. Вот ее дедушка, который еще маленьким лазал к птичьим гнёздах. Чтобы добыть по яичку для своей коллекции, протыкал их иглой. Выдувал содержимое, и хранил скорлупу в вате. Он начал сводить дружбу с лесом ещё мальчишкой и длилась она до последних дней его жизни. Уже совсем старый. Хрупкий. Как лист поздней осени, забирался он на подоконник, и насвистывал по-птичьему, и воробьи, и синицы слетались, чтобы взять корм с его руки. А мама могла отличить разве что кукушку, да известный всем стук дятла, да уханье филина. И ещё. Конечно, соловья.

Как пели соловьи в мае, перед тем безумным летом две тысячи десятого года – летом дикого зноя, пожарищ и испепеляющего солнца. Но в мае еще никто не знал, что так будет. Только соловьи знали, и пели. Как в последний раз. Тонули, захлебывались в своих трелях. Приходилось закрывать окно, чтобы уснуть. Это у них-то в городе.

— А волки тут водятся? — шёпотом спросила Даша.

Мама задумалась, вспоминая. У неё была подруга – бесстрашная женщина средних лет, исходившая всё вокруг, всю их Луку с рюкзаком, ночевавшая в самых диких и глухих местах, влюблённая в этот край.

— Нет, — сказала мама, — Лена – помнишь Лену? — рассказывала, что их тут практически не осталось. Она видела только одного подростка, худющего волчонка- тинейджера. Ходила послушать, как он поёт на луну.

— Но ведь где-то у него мама — раз он подросток, — резонно возразила Даша, — А значит. И папа имеется. И братья с сёстрами, скорее всего.

Мама потрепала её по голове, взъерошила лёгкие светлые завитки:

— Волчонок ты мой, а пойдём-ка и мы с тобой спать. Я от этого свежего воздуха как пьяная.

На скорую руку рождались традиции этого их летнего дома. Умыться из рукомойника в саду, почистить зубы. Мама постелили Даше на диванчике, на том самом, что стоял на веранде. Зажгла светильник.

Даша вздрогнула:

— Теперь для всего, что там – мы как на освещённой витрине. И даже если кто-то еще не знал, что мы здесь – теперь знает. Лес знает.

— Сказку? — спросила мама.

Даша была уже, конечно, слишком взрослая и искренне презирала сказки про всяких петушков, лисичек и зайчиков, которыми потчуют малышей, чтобы они доели свою кашу. И маме приходилось отыскивать и придумывать сказки необычные.

И потом, когда Даша рассказывала кому-нибудь из девчонок, с которыми отдыхала вместе в летнем лагере – никто этих историй не знал. Больше всего Даша любила сказку про маленькую портниху, которая шила платья волшебной красоты для знатных дам. Когда к ним приехал свататься принц. Но принц влюбился не в придворных красавиц, а в измученную срочной работой девушку-портниху. Жаль только. Что в конце молодой человек оказался лакеем принца, который хотел таким образом отбояриться от женитьбы.

Может быть, ей так близка была эта сказка, потому что она видела, как до поздней ночи за машинкой сидит мама. И думала, что когда-нибудь мама и ей сошьёт вот такое, волшебной красоты платье.

Лида принесла пуховый платок и укутала Дашу:

— Ночи ещё холодные.

Платок был такой тёплый, он пах их домом. Мама погасила свет и ушла к себе в комнату. Теперь веранду освещал лишь лунный свет. Листья винограда, приникшие к стеклу, заглядывали внутрь, просили пустить.

Даша боялась спустить ноги на пол. Она знала, что то, что жило в саду, видело ее теперь не хуже, чем при свете. Теперь наступал его час. И от него не скроешься под одеялом. Это тот, всепроникающий взгляд Вия:

— Поднимите мне веки.

Поднимите и я увижу. Ничто из вещей, бывших тут, его не заинтересует – ни чашки, ни сода в пачке, ни разделочная доска, ни старый стул. Только девочка, лежащая на диване.

Даша набросила на голову пуховый платок, спряталась под ним. И это тепло неожиданно начало её успокаивать. Тепло и пушистые завитки, пух живого существа, может быть – козы? Её защищала коза – встала боком между нею и ночью, прикрыла собой.

Даша ещё боялась. Но уже проваливалась в сон. Это было сильнее нее. А когда она открыла глаза – по всем часам еще ночью, но по законам весны – на рассвете, небо было уже отчетливо синее, и всё тонуло в соловьиных трелях.

**

Лида шила. Комнату освещал свет бра – старого, как и всё здесь. Длинный стеклянный плафон, потускневший, формой своей напоминающий цветок наперстянки. Почти такой же висел когда-то у нее в доме, где она росла с дедушкой и бабушкой.

Шить её тоже научила бабушка. А когда Лида была еще совсем маленькая, ей разрешалось покрутить колесо черной швейной машинки. Бабушка была великой мастерицей - даже когда было туго со всем – и с материалами, и с нитками – она превращала какие-то рогожки в произведения искусства, расшивая их букетами цветов, крестиком и гладью. Она же подарила Лиде свой «учебный альбом» - когда училась шить сама, ходить на курсы. С муравьиным терпением и тщательностью, она испещрила страницы крохотными буковками, описывающими процесс – как разложить ткань, как выкроить, в какой последовательности шить. Все это было проиллюстрировано схемами, и тут же наклеены крохотные модели – куколке впору – трусики, ночные сорочки, сарафанчики, кофточки…

Вышивание, вязание, шитье – бабушка творила иголкой, спицами, крючком. Не было дома числа вышитым закладкам-конвертам для носовых платков, каждый из которых был тоже обвязан изящным кружевом расшитым газетницам, полотенцам…

Лида потому переняла у бабушки все это, что становилось ей уютно и спокойно, когда она садилась с каким-нибудь рукодельем. Мысли сразу становились ясными, приходили в порядок – легко думалось обо всём. И что бы ни случилось в школе, начиная от двойки по немецкому языку, заканчивая ссорой с соседкой по парте – все теряло свою остроту, отходило в разряд «что ж, бывает».

Ей и сейчас хотелось посидеть спокойно, но не выходило. Даша уже спала, и Лида осталась один на один с этим миром, с ночным садом — чуть трепетали серебряные от лунного света листья.

Но радио оставалось включенным, и вести приходили тревожные, как с фронта. Фронт надвигался. Пули ложились все ближе. Число заболевших росло везде: в мире, в России, в областном центре, в их маленьком городе.

Давно уже отошли в область страшных сказок истории о средневековой чуме, которая выкашивала целые города. И одежда докторов, маски с длинными клювами тем более казались сказочными. И даже грипп-испанка, бушевавший столетие назад тоже казался чем-то нереальным, о чем они прежде знали, но не задумывались

В их детстве – когда Лида ходила в школу, самым страшным, что может случиться, считалась ядерная война. Лида записалась в стрелковый кружок. Собственно, их там ничему не учили. Кружок проходил один раз в неделю, по вторникам. И военрук давал каждому выстрелить в мишень по три раза из мелкокалиберной винтовки. Свою мишень можно было забрать домой. Лиде нравилось «сломать ствол», вставить крохотную металлическую пульку, снова распрямить ствол, прицелиться. У неё был острый глаз и твердая рука – она обычно попадала в «десятку» или «девятку». Один раз ее даже послали на соревнования.

Но на станах в кабинете «начальной военной подготовки» висели плакаты – как защититься от ядерного взрыва. Их учили так обыденно и просто, точно это произойдёт непременно, и надо будет просто выполнить все, что нарисовано на плакатах, написано в книжках – укрыть еду и воду, надеть закрытую одежду, выехать в укрытие. Не случайно рождались и анекдоты и даже песенки

Ядерный грибок висит качается

Под ногами плавится песок

Жаль что радиация кончается,

Я бы побалдел еще часок.

Может, мы обидели кого-то зря,

Сбросили сто лишних мегатонн,

Все, что от Америки останется,

Мы погрузим в голубой вагон.

Скатертью, скатертью хлорциан стелется,

И забирается под противогаз,

Каждому каждому, в лучшее верится,

Медленно падает ядерный фугас.

И это все – на фоне того, что ядерные страны наперебой наращивали свое вооружение, и гордились тем, что овладели новым способом убивать, и теперь могут убивать быстрее и больше – за меньшее время. Правда впрямую это слово «убивать» не говорилось, его заменял изящный термин «уничтожать противника», как будто речь шла о противнике условном – каких-нибудь там компьютерных человечках. Во всяком случае – только о военных. И не бралось в расчет, что костяк армии – это не матерые вояки, прошедшие «Крым и Рим», а по существу мальчишки, еще дети, чьи-то дети…Да и никогда на войне – тем более на такой – не бывает так, чтобы уничтожали только противника. Это неминуемо значило, что погибнут и старики, и женщины, и дети… Как это было в Хиросиме и Нагасаки. Об этих японских городах писали много, ведь атомные бомбы на них сбросил не Советский Союз, а Америка, которую приятно было подкусить.

И в памяти остались люди, превратившиеся в тени, неудержимая волна испепеляющего огня, перед которой не устоять никому. И ядерная зима, за которой не будет весны. А будет холод – не тот, к которому готовятся животные, делая запасы или впадая в спячку… А холод как преддверие всеобщей смерти, когда еще цепляешься за жизнь, но надежды нет, и не только потому, что разорено всё, но и от того, что уже запустил в тебя когти безжалостный зверь – радиация.

В доме, под кухней, был погреб. Туда вела железная лестница. Там пахло сыростью. Стены из крупных камней. Полки, на которых стояли припасы – трёхлитровые, постепенно покрывающиеся пылью банки с вишнёвыми и яблочными компотами, бесчисленное число банок всех размеров с маринованными огурцами и помидорами, кабачковой икрой и аджикой, салатами из баклажанов и сладкого перца, лечо и вареньями, самым ценным из которых было клубничное. Клубники в их пыльном маленьком огородике зрело мало, а покупать – дорого. У дедушки и бабушки не было иных доходов, кроме пенсии, поэтому бережно относились они к каждому рублю.

И бабушка, которая терпеть не могла готовить, всё-таки закатывала на зиму в банках эти соленья и маринады, компоты и соусы. Потому что зима – это кастрюля с горячей рассыпчатой картошкой, к которой открывали баночку «даров лета».

Впрочем, дары это тоже было условно. Скорее, как на фронте – бабушка сражалась на кухне до позднего вечера. Горели все конфорки на плите, бурлила в кастрюлях вода, дымились в операционной чистоте банки. Дедушка был на подхвате – бережно уносил банки, расставлял их с большой комнате на полу, укрывал зимним пальто. Маленькая Лида уже засыпала, а сражение всё продолжалось.

Погреб был не очень большой, узкий, но глубокий. И Лида думала, что это – единственное укрытие, где они могут все разместиться,, если начнется атомная война, и уже прикидывала – как устроить тут спальные места, сколько потребуется воды – и вообще, что нужно будет взять с собой. И смогут ли они потом выбраться, если дом над ними будет разрушен взрывом? Жалко было оставлять беззащитный дом. В лучше случае ударная волны вынесет окна и двери, полы будут засыпаны осколками, вещи, книги посуду – все разметает по дому. А в худшем – все, кроме каменных стен будет испепелено. И все же у них есть своё собственное убежище. И Лида привыкла относиться к погребу с трепетом, как к единственному месту, которое может их спасти. А бабушкины запасы помогут продержаться до того часа, когда таинственный зверь – радиация – уйдет и мир очистится.

Но куда бежать сейчас? Ростов, Волгоград, Нижний Новгород, Новосибирск, Челябинск, Самара – везде уже не хватало коек в больницах, падали от усталости врачи, вернувшись после сотни вызовов.

— А от этого как спасаться? — думала Лида, перекусывая нитку, — Вон, Подмосковье уже прокляло дачников, которые ринулись на природу, чтобы не быть запертыми в столице, в одной из клеток-квартир бесчисленных «человейников». Люди выбирались за город, им казалось, что там, среди цветущих деревьев и зеленой травы, где все такое солнечное, безмятежное – никакая хворь не достанет. Но они везли вирус с собой, и заболевали соседи, и те, с кем поздоровался в магазине или остановился поболтать на улице.

Умершие исчезали – их хоронили в закрытых гробах, на похоронах было немного народа. Перед тем, как начать засыпать могилу землей, могильщики снимали и сбрасывали туда свои антиковидные костюмы, в которых были похожи то ли на космонавтов, то ли на кукол в пластиковой упаковке.

А они с Дашкой второй раз не выдержат этой чумы.

Синее платье было почти готово. Настоящая, дорогая шерсть, кружева… И безупречное чувство вкуса самой портнихи. Лида держала марку – не жалела времени, чтобы переубедить заказчицу в том, что отдельные детали выбранного ей фасона – нелепы, Держала стиль. Сшитые ею вещи выглядели дорого, как от кутюрье…

Лида взглянула на деревянные часы с маятником, висевшие на стене и тихо охнула – половина второго. Поднялась, потянулась долго, с хрустом…Одела платье на плечики, повесила в шкаф.

А когда она пошла умываться – пугливо вступила в черный ночной сад, то увидела, что к ним в гости пришёл ежик. Средних размеров ёжик обнюхивал крыльцо. Лида невольно улыбнулась.

— Яблок еще нет, малыш… Чем же угостить тебя? Постой-ка…

Она вернулась с блюдечком, наполненным молоком. Поставила неподалёку от гостя, и тихо присела на ступеньках крыльца.

Ёж не выказывал особого страха. Он всю зиму прожил тут без людей. Может быть, никого из них и не видел, а может, люди его и не обижали. И он ещё не знал, что их надо бояться. Он залез передними лапками в блюдечко и начал лакать молоко – быстро, захлёбываясь.

— Да не спеши, я ещё принесу, — почти смеялась Лида.

И внезапно и этот сад, и лес за забором, и сама ночь стали казаться ей союзниками – она больше не испытывала страха. Ничто здесь не могло причинить им зла. Вся опасность шла оттуда – где небо светилось красноватым оттенком, где был город.

Внезапно, повинуясь какому-то порыву, Лида прошла туда, где не было в её саду деревьев, легла на траву. Теперь она была один на один с небом, полным звёзд. И это еще больше успокоило ее. Это всё было вечным. Не надо было искать убежища, надеяться выжить. Эти созвездия, что медленно – почти незаметно — плыли над ее головой, останутся и тогда, когда уже не будет никого их тех, кто живет на Земле. Она немного знала созвездий – помнила с детства Большую и Малую медведицы, знала Орион, могла найти Сириус…

Ее жизнь была, конечно, слишком коротка для того, чтобы дождаться полёта даже на Марс или Венеру… Сколько же поколений сменится, прежде, чем люди доберутся до ближайшей звезды? Если перед этим человечество не уничтожит само себя в безумной горячке ядерной или бактериологической войны.

А правда ли, что говорил Маленький Принц – можно услышать как смеются звезды?

Глава 3

Заскрипела калитка. Скоро они узнают её голос, и поймут, что калитка первая встречает гостей, здоровается с ними, и последняя провожает – желает счастливого пути своим скрипучим старческим голос. Но сейчас звуки были какие-то – ритмичные что ли?

— Глянь-ка, что там? — попросила мама, вытирая руки о фартук.

Даша пошла. Но и мама тоже пошла. Так что девочку они увидели одновременно. На калитке, как на качелях, каталась девочка лет восьми. Крепко сбитая, почти полненькая, щекастая, светлые волосы завязаны в два коротких хвостика. Одета девочка была в джинсовый комбинезон и кроссовки. Она отталкивалась – и калитка скользила вперёд, а потом влекла девочку назад – настоящие качели. При этом девочка смотрела на маму и Дашу, улыбаясь, точно не сомневаясь, что пришла к друзьям.

— Боже мой! — ахнула мама, — Ты её сломаешь! Заходи, заходи скорей! Только калитку оставь в покое… Нам же некому её починить, если что.

— Дядя Митрич может, — сказала девочка, охотно впрочем спрыгивая на землю, и шествуя вместе со всеми к дому, — Он тут всё чинит, кому что нужно.

— Может лучше просто не ломать? Ну вот, Дашка, а ты боялась, что у тебя тут не будет общества…Пожалуйста — подружка.

— Она же младше меня, — недовольно сказала Даша.

В школе к ней нередко липла мелюзга – старшие ребята всегда пользуются у малышей почётом. Конечно, трогательно, когда к тебе бегут на переменах, раскинув руки, чтобы обнять – беззаветно бегут, или когда с тобой готовы поделиться последней конфетой, но иногда так хочется покоя и уединения.

— Как тебя зовут? — спросила мама.

— Ульяша. А змеи у вас есть? — деловито спросила девочка.

— Нет… Кажется, нет. А что, тут водятся змеи? — испугалась мама.

— А то! Тётя Люда сказала, что к ней на дачу приползла двухметровая чёрная гадюка. Съела птенцов у сороки. И теперь тётя Люда боится по утрам открывать двери –вдруг гадюка греется на крыльце. И клубнику собирать тоже боится. А дядя Вова говорит, что тётя Люда сама — змея, и приманила гадюку. Родственную душу.

— Хочешь чаю? — спросила мама Ульяшу.

— А что-нибудь сладкое у вас есть? — с надеждой спросила Ульяша.

Мама положила в тостер пару ломтиков булки, и через несколько минут вынула их подрумянившимися. Открыла абрикосовый джем. Ульяша такого ещё не пробовала и оценила с восторгом:

— Ух ты, ещё вкуснее, чем конфеты! А все конфеты я съела ещё позавчера, и бабушка сказала, что в следующий раз купит только с пенсии.

— Ты здесь живёшь только с бабушкой? — поинтересовалась мама.

— Ну да, мама с папой работают, они в выходные приезжают. А ещё тут тётя Люда живёт, дядя Вова…

— Ну да, мы уже поняли. И змеи.

— Тётя Катя, дядя Серёжа, тот самый у которого все просят лестницу, тётя Лена…

— Так, — тихонько сказала мама, — Хорошо мы изолировались.

— А пошли гулять! — Ульяша обратилась к Даше так просто, словно и подумать не могла, что та не согласится, — Чего ты тут сидишь целый день? А я тебе озеро покажу…А замок видела?

— Какой замок? — недоумённо спросила Даша и взглянула на маму — идти ли ей? Ответный взгляд мамы был слегка растерянным:

— Ну вы же не свалитесь в это озеро? Не утонете?

— Там даже лягушки не тонут! — заверила Ульяша, вставая, вернее, вскакивая и вытирая ладошки о комбинезон, — Пошли!

И побежала по дорожке, только сандалики засверкали. Даша пожала плечами и пустилась её догонять.

— Тут много озёр, — поясняла ей Ульяша. Видно ходить спокойно она совсем не могла, и если не бежала, то подпрыгивала, — Только они всё больше как лужи. А вот то, которое я тебе покажу – оно нормальное такое, там даже рыба водится. Дядя Степан туда с удочкой ходил. Но рыба такая мелкая-мелкая, он сказал, что для кошки ловит. А когда он на банку не смотрел, я её в озеро перевернула обратно. Это же рыбы-дети, пусть подрастут.

А там дальше, в лесу – торопилась она, — Говорят, есть ещё озеро, совсем большое, и на нём даже остров. Но меня туда одну не пускают, папа говорит – вместе сходим. А ему всё некогда, когда он приезжает. Бабушка то грядки заставляет копать, то крышу чинить. Я папу пугаю, что тогда одна в лес уйду, и пусть он меня ищет.

Они дошли до конца дачной улочки, тут сразу начинался лес.

— А волки здесь водятся? — спросила Даша, не рассчитывая, впрочем, на внятный ответ.

— А шут его знает, — сказала Ульяша, — У дяди Семёна на днях велосипед пропал. Он его искал-искал. Я его спрашиваю: «Может, волки съели?» Он говорит: «Уля, ты что? Он же железный». А я ему: «Волки такие – они всё кряду едят».

— Так что ж, ты хотела уйти в лес, и попасться им в зубы?

— Так я ж днём, — объяснила Ульяша, — Днём – оно не страшно. А пойдём ночью послушаем – воют волки или нет? Если воют – значит, точно тут водятся.

— Кто бы сомневался, — пробормотала Даша, стараясь не отставать.

Ульяша прямо в лоб взяла небольшую горку. Наверху теснились заросли американского клёна – вездесущего, как баобабы на планете того же Маленького Принца. Ещё тут был ветхий деревянный забор, Ульяша скользнула в дыру, вслед за ней пришлось протискиваться и Даше. Она хотела спросить – далеко ли ещё? Но Ульяша уже стояла наверху и показывала

— Вот оно.

Они были тут вдвоём, и никого, кроме них, в этот час. Озеро изгибалось, уходило куда-то вдаль. Там, где оно заканчивалось, уже густо тянулись дачи, высились ЛЭП, была жизнь. А здесь, у ног девочек, почти круглая чаша. По берегам рос лес – сосны и берёзы. И тишина.

Тут, на этом берегу было даже подобие пляжа – мелководье. А там, с другой стороны, берег обрывался круто, и Даша подумала, что глубина там порядочная.

— Кто там живёт? — невольно спросила Даша.

Ульяша взглянула на неё, и так же деловито, как перед этим перечисляла тетю Люду, дядю Вову и прочих, стала называть:

— Лягушки, Головастики – это ещё маленькие лягушки. Караси и карасята, Комары, заразы. Стрекозы.

— А водяной? А русалки?

— Чего-о?

Даша уселась на траву, обняла колени руками.

— А ты, наверное, ни во что не веришь, да? — спросила она, — Ну, в то, что это всё может быть в жизни…

Ульяша плюхнулась рядом с ней:

— Скажи ещё, в деда Мороза верить, — презрительно сказала она, — Если я знаю, что у нас в школе его играет физрук переодетый. А красная шуба и борода весь год в школьном чулане висят. Мне один раз мама достала билет на ёлку во Дворец культуры. Там такой Дед Мороз был, ну прямо роскошный. У него шуба и шапка в серебре и блёстках. А потом мы ходили хороводом, он меня за руку взял, и я посмотрела вблизи, борода-то у него тоже привязанная. Наверное во Дворце культуры просто богатый дворник. Купил себе такую шубу…

— Я не про то, — задумчиво сказала Даша,— В Деда Мороза я тоже не верю. Но я к тому, что тут, вот в этом лесу, в этом озере, может жить что-то такое, во что люди не верят, что оно существует. А оно вправду живёт.

Ульяша смотрела на неё с жадным любопытством и Даша продолжала:

— Вот в призраков я верю. В то, что в заброшенных и опустевших домах обитают души тех, кто тут жил когда-то. Когда я прихожу в лес, мне кажется, что тут где-то в чаще можно увидеть лешего. И он, если захочет, действительно заведёт и заманит, так что домой и не выберешься. Мало ли людей пропадало в лесах, и никто их не нашёл, и не знал, что с ними случилось.

А озеро, — продолжала она, — Ты ведь не знаешь, какая тут глубина? Никто ведь не мерил… А вдруг там есть омут, и там живёт самый настоящий водяной? Ну, как в фильме «Марья-искусница». Пойдёшь купаться, а тебе по ноги что-то холодное как скользнёт… Это водяной тебе пятку пощекотал. И русалки. У меня дома есть картина, там нарисовано, как они в лунную ночь отдыхают на берегу. Они там совсем как живые. Русалками становятся те девушки, кто топится – от несчастной любви или просто от несчастной жизни. Может и в этих краях такие были. И когда настанет полнолуние, они выйдут на берег, чтобы посмотреть на землю, расчесать свои длинные волосы, а может – и заманить неосторожного путника к себе в омут.

Ульяша сидела, глубоко задумавшись, почёсывая пятку.

— Я приду сюда, когда луна будет круглая, — пообещала она то ли Даше, то ли самой себе. А потом спросила, — Хочешь, я покажу тебе замок, где живёт заколдованный мальчик.

— Шутишь? — недоверчиво спросила Даша, — Какой тут может быть замок? Дачи…

Ульяша вскочила. Ходить она, похоже, совсем не умела, сразу срывалась на бег или прыжки.

— Пошли смотреть!

— Я же тебя не догоню….

По этим извилистым, поросшим травой улочкам, о которых Даша думала, что она никогда их не запомнит, и в одиночку тут же здесь заплутается, Ульяша мчалась как стрела, которую спустили с тетивы. Свернула в какой-то проулок и ткнула пальцем:

— Вот!

И тогда Даша его увидела. Это действительно был замок, но маленький, величиною с двухэтажный особняк. И оттого он казался игрушечным. Но видно владелец очень любил Средневековье, потому что это был не новодел – подобно бесчисленным конструкторам, где из пластиковых деталей можно создать что угодно. Тяжёлый камень какого-то удивительного серебристого оттенка словно пришёл из веков минувших. И башни – Даша насчитала их семь – с кровлей из серебряной черепицы. И фонарь над входом – светил ли он? Стекло тёмное, точно закопчённое. А наверху самой высокой башни – окно с витражом и маленький балкон, на котором, кажется, только ласточкам впору сидеть.

— Видишь? — Ульяша прищурилась.

И никто тут не выращивал картошку с капустой. Несколько голубых елей окружало замок. И ещё тут цвели зелёные – вы подумайте — розы.

— А что за заколдованный мальчик? — теперь Даша верила всему.

— Понимаешь, тут вроде и никто не живёт, кроме него. Он один выходит отсюда каждый день за молоком. А вечером загорается то высокое окошко. Вот ты сказала, и я теперь думаю – может, мальчика заколдовали, и он не может покинуть замок никогда? Представляешь — ни взрослых, никого. Один он. А ещё он такой красивый, что просто – кошмар, караул, катастрофа!

Даша улыбнулась, на этот раз – с ласковой насмешкой. Она решила, что Ульяша в этого мальчика влюблена.

— Раз в день выходит? Ну, тогда мы точно его не дождёмся…

И тут, словно опровергая её уверенные слова, дверь замка открылась, и по ступеням сбежал тот самый мальчик. Было ему лет четырнадцать, а может, пятнадцать. Загар того оттенка, который бывает у светлокожих людей, если они целые месяцы проводят под солнцем. Золотистые волосы отросли и вились живописными кудрями. Разлёт черных бровей, очень светлые серо-голубые глаза, пухлые чётко-очерченные губы… Ульяша, пожалуй, не преувеличила, а даже преуменьшила.

Мальчик был в белой рубашке и шортах, с белым же пластиковым пакетом в руках. Он видно не раз уже видел Ульяшу и хотел кивнуть ей, но тут заметил рядом незнакомое лицо. На Дашу он взглянул заинтересованно и даже чуть помедлил. Словно бы хотел что-то сказать. И против воли Даша почувствовала, что у неё начинает гореть лицо. А значит, она отчаянно краснеет.

— Ты ему понравилась! — Ульяша дернула её за руку.

— Ну вот видишь – выходит же он из своего замка,— сказала Даша, — Значит, совсем не заколдованный, может пойти куда угодно.

— Но он всегда возвращается!

— И ты бы вернулась туда, где живёшь.

Но Ульяшей уже овладела новая мысль:

— А он дверь за собой запер? Может быть, можно тихонько заглянуть внутрь и посмотреть, что там? Мне страшно интересно, я никогда не была в замке.

— Ты с ума сошла? — но Даша увидела, что её маленькая подружка полна решимости, и поняла, что её надо отвлечь, — Слушай, твоя бабушка не волнуется, что ты исчезаешь на целый день?

— Не-а. Она раньше боялась, что я голодная до вечера бегаю. Но я говорю, что меня всегда кто-нибудь кормит. Дядя Саша картошку умеет жарить, у тёти Люды целый обед бывает, а дядя Гриша – он ничего не умеет. Мы с ним чай пьем. С сушками.

— Может быть, пойдём к нам домой? Сушек у нас, кажется, нет. Но на обед мама варит разные вкусные вещи.

— Погоди! — нетерпеливо сказала Ульяша, — Он скоро домой вернётся. Всё равно у твоей мамы борщ не красивее, чем он.

Даша фыркнула. Ей хотелось сказать: «Хорошо, тогда оставайся тут и жди, а я…». Она сама не знала, что её удержало на месте. Она опустилась рядом с Ульяшей на траву.

— И что же, он только молоком питается? Больше ничего не приносит? — с интересом спросила она.

Ульяша только плечом дёрнула, и Даша поняла, что надо перевести разговор на другую тему. Как бы между прочим, она начала рассказывать о вещах, которые обнаружила в старом сарае. И ещё упомянула, что у них в саду есть колодец.

— А оттуда звёзды видно? — живо заинтересовалась Ульяша.

— Откуда я знаю? Там темно, страшно…

— Так вот потому и видно! Здесь — день, а там — ночь. И конечно, на небе есть звёзды, и луна даже. Давай завтра слазаем, посмотрим…

— Э, нет, я пас, — засмеялась Даша, — Если ты хочешь звёзды, я тебе лучше телескоп покажу.

— А это чего такое? — телескопы в сферу Ульяшиных интересов явно до сих пор не входили.

«Это» было самой дорогой вещью для Даши. Есть такие вещи, за которые отдашь все остальные – не глядя. И если нужно будет уходить из дома, взяв что-то одно – не задумаешься, рука сама потянется к ним. Вещи, в которых живёт Душа.

Телескоп Даше подарила мама. Вернее, ей бы это в голову не пришло, но её сумасшедший знакомый (а у мамы все друзья были немножко сумасшедшие) купил себе новый – дорогой, тот в который можно наблюдать дальний космос.

— А с этого я начинал, — сказал он маме, протягивая коробку, — Возьми для Дашки.

Даша в тот день не могла дождаться вечера. Ей казалось, что взглянув в этот лёгкий, почти детский телескоп, она увидит всю ту звёздную роскошь, которую обещал Хаббл, рассказы Брэдбери и Ефремова. Она не знала, что даже с этим простейшим устройством сначала ей, а потом и маме тоже – придётся долго мучиться. Сперва пытаясь навести его на небо – в неумелых руках телескоп превратился, скорее, в подзорную трубу и показывал окрестные дома. А потом стараясь тщетно увидеть хоть что-нибудь – мешала городская засветка.

— Пойдём в тот детский сад, — предложила мама немного смущённо.

Смущённо – потому что какая мать туда поведёт ребенка среди ночи? Детским садом это одноэтажное здание было давно, ещё в советские годы. Потом малышей – в трудные девяностые — рождалось всё меньше, и садик прикрыли. Сделали там кожный диспансер, но и это не прижилось. И теперь садик пустовал, ожидая новых хозяев. Окружала его довольно большая территория, и всё тут одичало.Ещё видно было, что прежде за клумбами заботливо ухаживали, а в саду до сих пор росли вишни и яблони. Но уже густо забито всё это было сорняками, и только ночной сторож в опустевшем здании следил, чтобы тут не безобразничала молодежь.

— Пойдём,— откликнулась Даша.

Это путешествие запомнилось ей потом, как какой-то сказочный сон. Никого не было – пустынные улицы, переулки, и сад – серебряные листья в свете луны. Ночью всё становится живым, одухотворённым, один на один с небом – и эта ива, и щебень на дорожке, отблёскивающий вкрапленными кристаллами кварца, и даже выщербленные ступени – помнившие столько шагов…

Да, здесь не было засветки! Только звезды над головой. И когда установили телескоп на штативе, и навели его на резкость – они проступили, как магический шифр, невидимые ранее. А потом Даша чуть повернула прибор, и небо осветилось – это было предчувствие… Еще левее… И выплыла Луна – впервые Даша видела её такой. Не той луной – полной, или месяцем, который почти каждый вечер отмечаешь взглядом. И тонкому месяцу, новорожденному – согласно примете — надо показать серебряную денежку. Чтобы месяц рос – и денег у тебя в кошельке множилось. Нет – теперь перед Дашей был каменный шар, огромный, непостижимым образом (сейчас начисто забылись все физические законы) висевший в пустоте. Наглядность всех кратеров – о которых прежде только читала! Моря и океаны — и каменная пустыня, и Бог весть, ступала ли туда действительно нога человека. Сейчас не верилось в это.

Даше не смогла бы – не хватало её знаний – отыскать планеты, она была заворожена уже тем, что сама, своими глазами открыла для себя Вселенную

— Посмотри, — шепнула она маме, стараясь не сдвинуть телескоп.

Что может быть больше, прекраснее того, чтобы пролежать всю ночь на сухой тёплой траве – глядя в лицо звёздному небу? Позже, уже в августе, они приходили сюда, когда Земля проходила через потом Персеид. Невозможно успеть загадать желание! Звезды чиркают по небу, будто Бог пытается зажечь спичку — мгновенно! И не угадаешь где…Охватываешь взглядом всё небо – там упадёт? Тут? Где следующая? И росчерк искры, неожиданный совершенно – вот!

Даша пыталась найти Марс, тот самый, где жили все герои, воплотившиеся в мечтах фантастов – от Аэлиты до смуглых и золотоглазых марсиан Брэдбери, где виллы из белого камня, и древние каналы, и красный песок… Но не удалось ей отыскать это зёрнышко граната, эту пылающую планету… Взглянув на астрономические расчеты, где сплошные цифры – чувствовала она себя абсолютно беспомощной. Вся математика, весь мир цифр – были для нее гибельными ловушками. В школе – это ещё игра, там, благодаря помощи мамы, удавалось ей избежать плохих оценок. Но когда пытаешься разобраться во всём этом не для учителя, для себя…

А что будет видно из колодца? Неужели – звёзды, посреди дня? И это не может быть просто так – участок неба. Там, когда ты приникла к самой земле, ты — в глубине её, и неизвестно, выберешься ли отсюда – для тебя в открывшемся небе будет виден какой-то знак свыше, который нужно ещё разгадать…

В дни болезни, когда сны и бред невозможно было отделить друг от друга, Даша видела небо в каких-то странных следах. Будто кто-то прошёл тут, оставив светящиеся отпечатки ног. Горели они призрачным голубым светом, и даже в бреду она понимала, что не может такого быть, но несомненно видела это снова и снова. Зачем дано ей это было? Ей становилось страшно так, как никогда ещё не было, и она понимала, что, не разгадав тайну этих следов – не сможет предотвратить нечто надвигающееся, гибельное. Она просыпалась в поту, и в отчаянье, что сон опять оборвался слишком рано, и разгадка вновь ускользнула от неё. И никто – никто — не может ей помочь, не сделает за неё это, не разгадает…

Глава 4

— Почему тебя всюду тянет? — задыхаясь, спросила Даша.

Она еле поспевала за Ульяшей, порой видела только её зелёные брючки с оттопыренным задним карманом. Ульяша летела по лесу, как дух. Ранним утром она зашла за Дашей. Показалось, что не вошла, а возникла под окном в тон самый час, когда небо только начинало синеть на востоке. Появилась из тьмы, сгущавшейся возле куста сирени. И тихо свистнула. И ведь не предупредила, чертовка! Если бы Даша не спала в эту ночь так чутко, ни разу не нырнув в омут снов, она бы и не услышала. Ульяше пришлось бы лезть в окно и тормошить её.

Но Даша, услышав свист, сразу подняла голову. В течение нескольких секунд осознала, что ей это не снится. Уже рассвет, и кто-то её зовёт. Всё же она не решилась сразу открыть дверь и выглянула в форточку.

— Скоро ты? — Ульяша переминалась, готовая сорваться с места.

— А что? Куда? — не могла понять Даша.

— Так на озеро! У меня бабушка такая, что вечером не выпустит. Она сначала все комнаты обходит, дверь запирает и следит, чтобы и окна закрыты были. А потом рядом со мной сидит, пока я не усну. Вечером не сбежишь! А вот утром….

— И как же ты выбралась? — безнадёжно спросила Даша.

— Через форточку. Там прыгать, конечно, высоко, но…, — и Ульяша махнула рукой, — Может, русалки ещё там сидят, не ушли. Айда, проверим.

Даша в ту же секунду поняла, что выхода у неё нет. Стоит ей замешкаться, отказаться, и девочка помчится в лес одна, так что пятки засверкают. Найдёт ли она потом дорогу назад, и, главное, не свалится ли в это треклятое озеро?

Даша поднесла палец к губам – мол, тихо, и сделала знак, чтобы Ульяша подождала её, она сейчас выберется из дома. Тут уж было не до всяких утренних дел, вроде умывания и чистки зубов. Не разбудить бы маму! И в то же время дать ей знать, чтобы не упала в обморок, когда поймёт, что дочки нет.

Даша через голову натянула голубое платьице. Уже через несколько минут в лесу она поймёт, что это было ошибкой. Холодно на рассвете, кофточку бы! И брючки – потому что крапива хлещет по голым ногам. А пока Даша набрасывала записку – карандашом на листке, наскоро вырванном из тетради: «Пошла смотреть восход солнца. Скоро вернусь». Про озеро маме знать совершенно необязательно.

И вот теперь они неслись по какой-то – Ульяша уверяла, что тут есть тропинка, но явно видимая ей одной — неслись по неведомой дороге, и пару раз уже Даша оступилась, провалившись в неглубокие ямки, почему-то всё время только правой ногой (хорошо еще не подвернула, но щиколотка уже ныла). Папоротники тут росли высокие — только б не проговориться Ульяше случайно, что в ночь на Ивана Купала ему полагается цвести. Эта ненормальная весь лес обшарит, каждому папоротнику заглянет под пушистый зелёный хвост. А крапивы-то сколько было! Ноги горели.

Они подошли к озеру с другой стороны. Не было теперь тут забора, и лазейки в нём. А неожиданно открылась перед ними водная гладь. Сейчас, на рассвете она напоминала зеркало, отражая небо.

Ульяша рыскала глазами, выглядывая русалок и, не найдя на берегах стайку девушек в белых, до полу рубашках – если они выходят из воды, значит, у них ноги, и не хвост — хотела сбежать к воде, и заглянуть в глубину – может, там их увидит.

— А ну, стой! — тут уж Даша решительно схватила её за плечо.

— А чего? А если они там? — Ульяша пыталась вывернуться из цепких пальцев.

— Смотри, тут камыш, берега топкие – если провалишься, я тебя и вытащить не смогу. Не умею плавать. Успокойся, тут русалки на берег не выйдут, в такую грязь…

— Понятно! Ночнушки испачкают, — Ульяша наморщила нос, обдумывая, — Пошли тогда, с мостка посмотрим.

— Откуда?

— Да вон, с мостика.

Даша его и не заметила сразу – справа от них, шагах в двадцати, тянулись над водой мостки – в три старые дощечки. И никаких перил.

— С них купаются, — объяснила Ульяша, — Кто хочет сразу не по грязи шлёпать, а на чистое дно… Если плавать не умеешь, то можно держаться за доски и купаться. Потому что дальше сразу глубоко.

Даша недоверчиво посмотрела на девочку:

— Ты проверяла, что ли?

Ульяша вздохнула:

— Меня погнали отсюда, не дали. Дядя Сеня погнал. Он потом и рассказывал. Даже показал. Нырнул с поднятой рукой и кончики пальцев из воды высунул. Вот, мол, какая тут глубина.

Даша обхватила себя за плечи. В этот рассветный час царил ещё тот леденящий холод, которым зима будто напоминает о себе – я есть, недавно была и опять приду…В середине лета она на такое не осмеливается, посреди знойных дней даже ждёшь ночной прохлады, чтобы отдохнуть от духоты. Но там именно прохлада, а сейчас ледник…. Будто айсберг где-то рядом. Даша знала, что это не страшно, скоро взойдёт солнце и будет тёплый день. Но пока… Кофточку бы или свитер сейчас.

Она оглядывалась, надеясь отвлечься от того, что замёрзла. Может, поэтому и увидела….Что-то светилось в нескольких шагах от неё, в траве, совсем рядом с водой. С Ульяшей рядом надо было быть очень острожной. Даша поднялась, потянулась, сделала вид, что разминает затекшее тело. Сделала несколько шагов к воде. И замерла, будто о стекло ударилась.

…Это был след. Крупной собаки? Когда-то класс Даши водили на экскурсию в национальный парк. Там им показали ящик с песком, и женщина, проводившая экскурсию, прикладывала к песку оттиски лап разных зверей и предлагала угадать – кто это пробежал. Заяц? Косуля? Лиса? Волк? Вроде помнилось, что у волка более собранная лапа, чем у собаки.

Так пес или хищник? Но главное было не это. След горел мягким голубоватым светом. И поглядев вокруг, Даша увидела следов этих – целую цепочку. Зверь бежал к воде – и тут след обрывался.

Когда-то раньше, когда ещё живы были бабушка и дедушка, и Даша проводила у них новогодние каникулы, главным праздником для неё был не сам Новый год, а – наряжать ёлку. Дедушка приносил несколько коробок, которым тоже было Бог весть сколько лет. Одна длинная – из-под куклы Насти, которую Даше подарили, когда она лежала с тяжёлым гриппом. У Насти были розовые волосы, а резина, из которой сделали куклу, оказалась такой мягкой и нежной, что пахла молоком. Другой ящичек посылочный. Надежный. Такой хорошо, если отдадут в полное твое пользование. В нём можно устроить настоящий дом дли игрушек. А третий ящик – деревянный чемодан, с ним прадедушка когда-то пришёл из лагеря, отсидев по доносу восемь лет. Всё было запылённое, и не просто присыпанное, а обросшее мохнатым слоем пыли. И прежде, чем открывать коробки, надо было поработать тряпкой, не раз, и не два бегая к крану сполоснуть её.

Но, наконец, крышки подняты, и переложенные старыми газетами и дождём для мягкости, игрушки точно просыпались после сна, длившегося целый год, тяжёлого, обморочного сна-дурмана, как в «Спящей красавице», и оживали, занимая свои привычные места на ёлке. Спереди – старик с неводом, стеклянный мандарин, очень точно воспроизводивший настоящий, серебристая люстра с подвесками, гном, держащий в руках маленький фонарик. И шары, шары, шары… Всех размеров и цветов – золотые, синие, малиновые, зелёные. На некоторые из них были нанесены узоры, которые в темноте светились.

И не было для Даши большего волшебства, чем в следующую ночь после того, как поставили ёлку, войти в большую комнату, в зал, где так необычно и волнующе пахнет хвоей, и увидеть это призрачное сияние веточек, листиков, цветов. Они манили не хуже папоротника, расцветшего в купальскую ночь — шагнуть туда — в густые ветви, в сказку…

И теперь, увидев светящиеся следы, Даша вспомнила их – те узоры, такие сейчас безобидные, скромные. Но это?

— Уля, — позвала она почему-то шёпотом.

— Чего? — Ульяша стояла рядом с ней и вытирала мокрые от росы ладошки о штанишки.

— Ты это видишь? — Даша указала пальцем на след.

— Там улитка? Ракушка? — Ульяша нагнулась, стараясь рассмотреть, — Бабушка говорит, надо взять улитку в руку и сказать: «Равлик-павлик, высунь рожки…» И он высунет и поползёт. А если пустая ракушка, то их можно копить, и сделать потом бусы.

Даша подняла, что девочка не видит ничего. А перед ней самой следы горели так явно, так несомненно. И не было их – прочь бегущих от воды. Зверь отсюда не ушел.

— Смотри! — выпалила вдруг Ульяша, — Кто пришёл! Ты только посмотри!

Даша с невольным испугом вскинула голову. Тот самый пёс или волк? Но нет, на мостках присел мальчик из замка. Он подошёл так незаметно, неслышно, что обе увидели его вот только сейчас. Он тоже смотрел на них с несказанным удивлением.

— Ба! Это что за полуночницы?!

— Полурассветницы, — уточнила Ульяша, — Скоро взойдёт солнце. А ты здесь что делаешь так рано? Тоже русалок ищешь?

Мальчик вскинул брови и перевел взгляд на Дашу, ожидая пояснений. Та смутилась. Можно подумать, и она пришла за этим же, всерьёз надеясь увидеть стайку девушек в белых рубашках, нежащихся в лунном свете, как на картине Крамского. Но след, господа хорошие, след?...

— Легенды, предания, — почти пропела Даша тем голосом, которым говорят меж собой взрослые, когда не хотят, чтобы дети их поняли, — Можно не верить, а можно проверить.

И слегка кивнула за Ульяшу – вот, мол, зачинщица.

— Да только берега тут топкие, — продолжала Даша тем же голосом, — Так что вряд ли кто тут поселится. Чисто лишь у мостков, а на тот берег и не перебраться.

— Почему? — парень выпрямился, — Вон там дальше плот привязан, на нём перебираются…

Даша стояла чуть позади своей маленькой спутницы, поэтому Ульяша не видела, как она замахала руками, скрещивая их и делая гримасы – не продолжай, мол, тему, чревато! Но парень не понял:

— На тот берег осенью часто плавают. Здесь дачи, всё истоптано, тысячи тропок, а там лес довольно глухой. Ну, и грибы…

— А что ещё? — допрашивала Ульяша с загоревшимися глазами.

Парень пожал плечами:

— Я там был-то раза два. Озеро-то оно небольшое, но я опасаюсь.

Улыбка его была быстрой и смущённой. Он подошёл к ним, чтобы не повышать голос, рассказывая. И Даша заметила, что она ему — до подбородка. Сколько ж ему лет?

— Не думал я, что на таком маленьком и тихом озерце это возможно. Но там, в центре – вот смотрите – если от той ивы мысленно линию к этому берегу провести, и разделить ее пополам. Да, там… водоворот. Я плыл, отталкиваясь от дна шестом, и вдруг шест потерял опору, и чувствую, плот тянет, кружит… Перехватил шест, начал грести им как веслом, но думал поначалу – не выберусь. Спрыгнуть с плота, доплыть? Но водоворот и хорошего пловца утянуть может… И не ожидал я его здесь. Но выбрался всё-таки. На тот берег уж не стал, вернулся на плоту сюда. А потом мы ещё с другом узнать хотели – какова глубина-то там? Если в водоворот попал, надо позволить ему увлечь себя на дно, и уж от дна оттолкнуться и по косой выплыть.

Но тут везде – метра два с небольшим максимум. А там, ближе к тому месту, мы верёвку кидали с привязанным к ней камнем. Не достали до дна. Две верёвки связали – и опять не хватило. Тут уж лучше не нырять. Не удержишь в груди столько воздуха, чтобы всплыть. Нахлебаешься, утонень.

Ульяша взглянула на Дашу с таким торжествующим видом, точно говорила: «Вот! А ты сомневалась! Есть тут вход в подводное царство».

— Как тебя зовут? — спросила Даша парня.

И снова та же смущённая улыбка:

— Василий. Я понимаю, что в шестнадцать лет полным именем… Отчества ещё не хватает. Но не Васькой же представляться, как кот.

— Почему же сразу кот? Лев… Василий пошло от греческого слова «базилевс» - царь. Царь зверей, в общем…

— В общем, каждого льва можно тоже называть Васькой, — засмеялся Василий, но Даша почувствовала, что ему было приятно, — Так всё-таки, вы только за русалками сюда пришли?

— А ты? — с напором спросила Ульяша.

— Я за рыбой, — Василий, кажется, понял, как с ней надо разговаривать, — Я живу тут с дедом, он и рассказал мне, что вечером надо ставить сеть. Да только сегодня улова нет. А вас вот так запросто отпускают из дома в потёмках?

— Я так думаю, наши взрослые пока не догадываются, что этот живчик опять сбежал, — Даша положила руку девочке на плечо, — Не знаю, попадёт ли ей, а мне, скорее всего, да. Надеюсь, что маму спасёт от обморока моя записка. Я типа на восход солнца пошла смотреть.

— Ну раз так… Пойдёмте к нам пить кофе. Дед встаёт рано, а иной раз и вовсе не ложится ночью, работает. Я когда уходил, уже слышал, как он ставил на плиту кофейник.

По заблестевшим глазам Ульяши было понятно, что предложение это ей очень по душе. И она рассчитывает, что к кофе есть пирожки или бутерброды, или ещё хоть что-нибудь. чем можно утолить голод. «Растёт ребёнок», — подумала Даша жалостливо, как взрослая. Ей же самой больше хотелось увидеть — каков замок внутри.

Они шли по дачным улочкам, и Даша их уже узнавала — как быстро обжилась здесь, и ей приятно было, что Василий, что держался на пару шагов впереди, всё время оглядывался, чтобы взглянуть на неё – не отстала ли они, идёт ли?

…Он так просто толкнул эту дверь замка, что Даше захотелось спросить – понимает ли он до сих пор, как волшебно выглядит этот дом? Или уже привык, и ему всё равно? Ульяша топала за Василием без всяких сомнений, а Даша оглядывалась. Отчего-то ей больно было бы увидеть, если бы всё внутри оказалось стилизацией. Ей уже приходилось сталкиваться с таким. В городе, где они с мамой жили, было несколько таких улиц – местных «Рублёвок». В лучших местах. У леса, у реки… Там теснились, наползали друг на друга особняки, стилизованные — то под дворец девятнадцатого века, то под какое-нибудь итальянское палаццо, то под сказочный Восток. Но, стремясь продемонстрировать роскошь, которую могут себе позволить, владельцы наперебой ставили пластиковые окна, мастерили навесы из поликарбоната. Никто не подходил к своему дому бережно, точно к музею. Не собирал старину – по вещице. И получалось смешно. Будто капуста претендовала быть – розой, да ещё редкой розой – зелёной. Но никого не могла обмануть.

Дед Василия ничего не испортил. И вот они сидели в кухне, просторной, но темноватой – узкие окна были здесь только под потолком. Вместо лампы свешивался с потолка фонарь, и Даша водила пальцем по дощатому столу, обводя рисунки дерева. Помнил этот стол – сколько? Было ему не меньше полувека. А Василий разливал кофе- из большой турки – в маленькие чашки, и – подмигнув Даше — отшматовал большой кусок хлеба, положил на него два толстых кружка варёной колбасы, и протянул этот бутерброд-гигант Ульяше, принявшей его с восторгом.

Они пили кофе, настоящий, и аромат его вызвал в памяти Даши сказки Алладина (ещё бы восточные сладости сюда), и Василий спрашивал Дашу:

— Ты что здесь вообще делаешь целыми днями? Не скучно тебе?

Даша чуть дёрнула плечами:

— Мы приехали – только вот…Пока меня завертел этот вихрь (кивок на Ульяшу). А тебе?

— С моим дедом не заскучаешь. Я к тому, что обычно молодые тут изнывают. Пока у родителей дела дачные – всякие прополки и заготовки — им и пойти некуда. Озеро и лес – все развлечения тут. А интернет плохо ловит. Не поиграешь, и в чатах не посидишь. И все просятся назад, в город… Дед говорил мне: «Васька, что же ты торчишь тут, возле меня? Я бы уже с пацанами всё облазил, добрался до лесного кордона, отыскал Несси на дне озера, а ты пристегнул себя к дому…» Но все ребята здесь…ждут не дождутся отъезда… точно их сослали сюда. Такого не позовёшь на дальний кордон.

— А твой дед не хочет пойти с тобой?

— Пошли, я вас познакомлю, — Василий встал, — Если спешите, так хоть на несколько минут к нему заглянем. Он в кабинете у себя, в башне.

Как можно было уйти – в башне не побывав, когда звали? К изумлению обеих девочек в замке на два этажа – был лифт. И когда они поднялись наверх, Василий открыл перед ними дверь. Первое что увидела Даша – окна, высокие – узкие, полукругом. Ей бы тоже хотелось так у себя в комнате, чтобы солнце переходило из одного окна в другое – от рассвета, до заката. И ночью вокруг её постели хороводом медленно скользили звёзды. А потом она увидела человека. Он сидел за письменным столом, и развернулся к вошедшим вместе с инвалидным креслом. Возможно, фигура его из-за долгих месяцев неподвижности стала тщедушной — при первой встрече Даша не заметила этого. Кресло необычное – большое, величественное, точно не инвалид – воин в колеснице. Удлинённое лицо, высокий лоб, прищуренные глаза, и трубка, дымящаяся трубка… Только в старинных фильмах было такое.

— Ранние гости, — сказал дед, — Что может быть лучше? Прошу…

И он повёл рукой, приглашая девочек сесть. Теперь, когда они стали оглядываться, ища, куда бы им примоститься, они смогли уже и кабинет разглядеть. В первые минуты ничего не видели, кроме деда. У одного из центральных окон стоял стол, необычного красно-коричневого дерева, обтянутый зелёным сукном. И никакого компьютера, привычного уже глазу, только стопки бумаг.

Пауза в несколько секунд показалась Ульяше затянувшейся.

— Что вы пишете? — спросила она, и неожиданно для старших ребят выразила мысль совершенно точно — Истории сочиняете?

— Понимаешь, — сказал дед, — Мне порой хочется примерить на себя такие приключения, которые я не смогу найти в книгах. Тогда я сочиняю их сам. Так я побываю не только в любом уголке Земли, но даже в прошлом и будущем. Согласись, что это великолепные ощущения! Тем более, что с реальными приключениями мне сейчас трудно.

— Потому что у вас не ходят ножки? Вы болеете?

Даше хотелось ущипнуть девочку так, чтобы она замолчала. Но Ульяша устроилась ближе всех к деду – на табуретке почти у самого его кресла. Её было не так-то просто остать.

— Да, именно поэтому. Раньше я не писал книг, но мог носиться так, как сейчас носишься ты. Как ветер! И чаще всего меня заносило в горы. Вот там это и случилось. Да, дружочек мой. И по собственной моей глупости я свалился в трещину. Мороз. Руки я уж и в перчатках чувствовал мало. Снял левую, чтобы растереть пальцы – и уронил. А ветер её подхватил – и понёс. Не то, что перчатки дорогие, а вообще ж без рук останусь. Гляжу – лежит моя левая шагах в пятидесяти ниже, чернеет на снегу. И я поспешил туда напрямую, боялся, что ветер опять унесёт.

И полетел вниз. Метров на пять, наверное, но мне хватило. Упал на спину, о камни крепко приложился. От боли дышать не могу. И такое чувство было, что не найдут меня никогда. Лежу, и вижу меж краём трещины небо. Так красиво – лёд, и чистая-чистая синева…Что даже умирать не страшно, ей Богу. Но гид у нас ответственный был, спохватился сразу. Нашли меня тут же. А потом уж у ребят хлопоты были – спускаться ко мне, укол обезболивающий делать, тушку мою поднимать, а потом вниз спускать на акье. Это такие сани-волокуши спасательные. И сделали мне в Нальчике операцию ночью. Помню, врач мой потом ходил невесёлый. Не сразу сказал, время прошло – мол, сложный у тебя перелом ноги, Илья Григорьевич, ты бы в любом случае хромал. Хромал бы, но и ходил. Но с позвоночником твоим ничего сделать невозможно, так что подбирай теперь себе кресло, в нём и будешь кататься по жизни.

Что же мне оставалось делать? Я был ещё молодым, сил много…И я решил — если не работает тело, пусть работает воображение. И переносит меня туда, куда не могут донести ноги. И первую свою книгу я написал тоже о Кавказе. Собрал все странные, необъяснимые, загадочные истории, которые происходили с альпинистами. И оказалось, что в жизни гораздо больше мистического, чем думают маловеры.

Прежде Даша спросила бы что-нибудь о йети, снежном человеке – верит дед в него или нет. И в легенду о Чёрном альпинисте? И о том, правда ли, что в горах в ходу особенное мороженое – из снега и сгущённого молока. Но теперь она почти против воли, и смущаясь, что говорит это при всех, спросила:

— Скажите, а следы? Светящиеся голубые следы вам видеть не приходилось?

И дед не отмахнулся, не засмеялся, а выждав несколько мгновений – не скажет ли Даша что-нибудь ещё, выпустил из трубки несколько колечек дыма (Ульяша заворожено следила, как они поднимаются, меняют форму, исчезают), серьёзно кивнул:

—След? Это я знаешь где слышал, дорогая моя…Ещё в Румынии, когда я ходячий был. И думали мы с друзьями моими поставить на старушке Европе крест. Пройти от Скандинавии до Греции, от Гибралтарского пролива до Бреста. И вот сидели мы в какой-то румынской деревушке, в трактире. А там есть такие места, где старину бережно хранят, а не портят особняками-новоделами, которые у нас, как грибы-поганки в исторических местах растут. И пластиковыми окнами в бревёнчатых избах тоже не портят.

Сидим, пьём пиво, и завели разговор о вампирах — места-то самые что ни на есть, родина кровососов. Среди нас кто верит, кто не верит, но всё ж таки большинство как байки страшные перед сном воспринимает. И один гость спрашивает хозяина – мол, сегодня двадцать первый век на дворе. А о вампирах что-нибудь слышали вы здесь?

И посмотрел хозяин на нас, так посмотрел, и говорит только:

— А вы оставайтесь с нами зимовать.

И не было у него никаких сомнений, что, если останемся, то и мы с ними свидимся.

Я в тот день последним спать ушёл. Хозяин посуду убирал, мне сказал:

— У нас ещё есть потомок тех, кто видит их следы. И если потомок скажет, что вот он, след, голубым светится – то пиши пропало. Если кровосос себе кормушку приглядел, то избавиться от него, ох, как нелегко! Порой нескольким поколениям это не удаётся.

— А что значит — потомок? — волнуясь, спросила Даша, — Не все эти следы видят, что ли?

— Конечно, не все. Это вроде как дар Божий. Таких людей там едва ли не за святых почитают. Во всяком случае — за стражей, за охранителей.

Дед смотрел Даше прямо в глаза, и ей показалось, что ему всё известно.

Глава 5

— Нет, ну никогда не думала, что поссорюсь с тобой, — Лида ходила туда-сюда по маленькой веранде, и сразу становилось заметно, как здесь тесно — такими размашистыми были её шаги, — Я всегда мечтала, что с дочерью мы будем, как две подруги… А ты…посреди ночи….

Даша молчала. Она знала, что маме надо дать высказать всё, до дна. Только тогда – и то через какое-то время — можно будет жить как раньше.

— Ну, девчонка эта… Перекати-поле… Ладно, если её бабушке всё равно – переживёт этот шарик ртути лето или нет. Но тебе сбежать неизвестно куда… В темноте… Ты знаешь, что там могли быть пьяные? Да-да, какая-нибудь подвыпившая компания, и вот вы забредаете прямо к ним в руки...

— Мам, ну какие пьяные в четыре часа утра? Они спят уж давно в это время…

— Откуда ты знаешь? — Лида остановилась и пристально взглянула на дочь.

— Мам, я сейчас как Ульяша начну. Это же у неё всё время на языке – дядя Саша, тётя Люба…Но ты хоть вспомни алкоголиков из нашего подъезда. Они до поздней ночи горланят под окошком, а потом засыпают как мёртвые, их ещё ухитриться разбудить надо. Мы бы с Ульяшей, даже если б набрели на алкашню, этим бы точно не занимались.

Лида только рукой махнула. И вдруг резко повернулась к дочери:

— Ну, а провалиться в это треклятое озеро вы могли? Это ведь в любое время суток – пожалуйста…. Я всё-таки наивная дура… Вывезла, называется, ребёнка, спасла от эпидемии…. Нет уж, если вы будете искать приключений на свою голову, вы их получите на свою, извини, задницу! Чтобы больше в одиночку… без меня… никуда… никогда…

Даша подумала о том, слышит ли разбушевавшуюся маму их маленькая гостья. Ульяша после их утреннего вояжа сбегала домой, «сказалась бабушке», и через полчаса уже каталась на калитке у Даши. Ульяша была девочкой воспитанной, она дожидалась, когда ее пригласят. Чтобы ускорить этот момент, она отталкивалась ногой, калитка, скрипя, то открывалась, то закрывалась…

— Это выше моих сил! — сказала мама, — Хуже, чем ножом по стеклу. Позови свою новую подружку, будем пить чай с булочками.

Ульяша оценила не только плюшки, но и бутерброды с колбасой, вчерашний суп, макароны с сыром и шоколадку. После этого Лида заметила, что глаза у девочки закрываются – и немудрено, встала-то она ни свет, ни заря. В прямом смысле слова.

— Уложи её в гамак, — вдохнула Лида, — Возьми там, в комнате, одеяла и подушки…

Теперь девочка безмятежно спала в гамаке, а Лида пыталась воззвать к Дашиной совести. Даша в очередной раз подумала, что мама совершенно не умеет ругаться.

— Я понимаю, тебе скучно будет всё лето тут просидеть — на даче,— Лида задумалась, — и сверстников здесь же нет твоих, да? Или — вот этот мальчик…Но уж если маленькая Ульяша до подобной вылазки додумалась, я уж не знаю, что большому мальчишке в голову взбредет. Ладно! Я что-нибудь придумаю, будем выбираться куда-нибудь вместе.

Сама Лида не умела скучать. Сейчас она опять сядет за швейную машинку, и не сегодня-завтра очередной манекен наденет новый наряд. Вот уж во что не играла Даша в детстве, так это в бумажных кукол, для которых полагалось вырезать из цветной бумаги платья. Она помогала маме обряжать «больших кукол» — манекены. И возможно раньше эта горящая золотом, расшитая камнями чадра, что лежала у мамы на постели, ожидая примерки, заворожила бы Дашу. Но не теперь.

Ульяша вышла к вечернему чаю, разрумянившаяся после сна на свежем воздухе. Лида, намазывая хлеб маслом, строго сказала ей:

— Дашу я больше со двора не выпускаю. Она может быть только у нас в саду. Не зови её никуда, поняла?

— Ну и ладно! — согласилась Ульяша, — Мы и тут найдём, чем заняться. Дашка, мы ж с тобой в колодец собрались залезть, звёзды смотреть, помнишь?

Не отдавая себе отчёта, Лида прижала руку к груди и опустилась на стул. Ульяша даже не представляла, какое она впечатление произвела на маму подружки. И ждала, когда ей разрешат спуститься прямо туда, в чёрную пасть колодца. Даша тихо фыркнула.

Когда девочка закончила ужинать, Лида крепко ухватила её за запястье (она слышала, что маленьких детей нужно держать именно так – чтобы точно не вырвались) и повела к бабушке. Даша ещё какое-то время слышала затихающие Ульяшины крики:

— Нет! Она меня скоро спать уложит! Она меня запрёт! На два замка! Я хочу к Ваське, к дедушке! Он интересно рассказывает! Я больше спать не буду никогдаааааа……

Даша невольно перевела дыхание. Теперь и ей можно, наконец, взять книжку и прилечь, и может быть, задремать. Она ведь тоже не выспалась. Будто сквозь дрёму Даша слышала, как вернулась мама:

— Там замечательная бабушка! Интеллигентная…Но такую внучку надо держать в ежовых рукавицах, а не увещевать её нежно. Во всяком случае, на сегодняшний вечер бабушка мне клятвенно пообещала — и двери на замке держать, и за форточками следить.

Мама принесла плед и укрыла Дашу, и больше та уж ничего не помнила, «камушком упала и уснула». Так говорила её собственная бабушка.

Даше приснилось, что оказалась она в каком-то странном месте. На вершине горы. Если ниже был лес, то тут не росли деревья. Тянулась в небо игла телевышки, густо завешанная сверху донизу «тарелками». Рядом стояло несколько стеклянных зданий. И люди ходили группами, так обычно передвигаются экскурсанты. Что могло быть интересного тут для них? И куда идти ей, Даше? Там, внизу, у подножья горы, лежал её город. Она это знала. Но не видела домов, улиц, знакомых «маяков», по которым легко сориентироваться – Дворца культуры, театра, Дома природы, увенчанного высоким серебряным шпилем. Всё это сейчас тонуло в тумане.

И Даша пошла в самое больше из тех зданий, что стояли на вершине. Толкнула дверь. Гулкий пустой зал, стеклянные стены… И людей нет внутри. Справа что-то вроде табло, касс… Всё здесь отчего-то напомнило Даше вокзал. Если это так – на табло должно отображаться расписание. Может быть, вниз по графику идут поезда, или скользят над склоном горы вагончики канатной дороги. Надо купить билеты…

Какой-то мальчик дёрнул Дашу за подол голубого платьица:

— А ты уже была у ведьм? — спросил он.

Забавный мальчишка. Полненький такой, лёгкие светлые волосы курчавятся как стружки, и очки отблёскивают.

— У каких ведьм? — Даша присела перед ним на корточки.

— Ну, как же? Что же ты собралась уезжать? Ведь все приезжают сюда к ведьмам. Вон лавочка, где продаются ведьмы-куклы. И есть ведьмино кафе, и ведьмина гостиница. Тут всегда жили колдуньи, они появились на этой горе раньше, чем динозавры. Пойдём, я тебе покажу.

Мальчик крепко уцепил Дашу за руку, вывел её наружу и показал:

— Ты посмотри, сколько гор вокруг! А эта, на которой мы стоим – самая высокая. Отсюда удобно разогнаться, вскочить на метлу, и полететь над этой долиной, окидывая взглядом каждый её уголок. Тебе повезло – внизу обычно лежит туман, а сейчас он рассеялся.

И точно – теперь куда ни глянь, лежали зелёные долины, подымались горные хребты. Но где же город? Он исчез вместе с туманом.

— А в гостинице, — доверительно сообщил мальчик, — Если останешься на ночь, то утром тебя может никто не найти. Ведьмы по ночам собираются у своего древнего каменного круга, и жгут там костёр. И ты можешь увидеть пламя, услышать их голоса, но если пойдешь на огонек, то уж не вернёшься, останешься с ними. А если будешь тосковать по своим родным, которых оставила на земле, то станешь являться людям в тумане – таким светящимся призраком. Примешься просить всех, чтобы они передали весточку твоим близким, но люди начнут пугаться тебя, шарахаться прочь. И тщетно ты будешь бежать за ними.

— А это что за пещера? — указала Даша.

На этой горе была ещё одна вершина, круглая, каменистая, она поднималась по левую руку. Темнел вход в пещеру, и именно туда стекался туман. Вот уж и последние его хлопья…

— Что это? — повторила Даша.

Но никого не было рядом с ней. И тогда она пошла туда, в эту пещеру — пошла против воли, обречённо, точно уж зная, что не вернётся.

Проснулась она в самый глухой час, где-то в два ночи, когда и летом ещё нельзя ожидать рассвета. Сердце колотилось, как сумасшедшее, хотя казалось бы, что же страшного? Ну гора, ну мальчик, пещера…

Но это странное чувство обречённости….

И лёгкий топоток чьих-то ножек, от которого всё оборвалось внутри. Даша приподнялась рывком, сметая с лица волосы, всматриваясь… А это ёжик заглянул посмотреть – не налили ли ему молока.

… Лида сдержала слово, и стала обследовать их дачный уголок, пытаясь найти тут что-то интересное. Но с Дашей они видели всё по-разному. Прошли вдоль дороги, по которой автобус привёз их сюда. По обеим сторонам тянулись маленькие дачки. На одних хлопотливо трудились хозяева, другие были заброшенными, встретились даже несколько сожжённых. Дачный Гарлем. Ни одного особняка не было в округе. Люди богатые теперь уже строили не крохотные домики кума Тыквы а загородные поместья, и места выбирали более красивые – у реки где-нибудь, у леса.

Потом дачный массив оборвался, и началась просека, через которую тянулись линии ЛЭП. Поднимались тут деревца – и густо, но были они ещё малы – не выше человеческого роста. Куда-то сквозь них вилась тропинка, и Даша подумала, что шагнуть на нее – как в леса Амазонки, продираться придётся. И, тем не менее, её манила эта дорога, шагнуть бы на тропку – и узнать, куда она приведёт. Сладко пахли жёлтые и белые цветы, будто воздух перемешали со свежим мёдом. И кузнечики стрекотали так громко, словно выступали в театр, на публике, и перепевали гудение проводов. За просекой шёл лес.

— Видишь? — Лида вытерла вспотевший лоб, — Дальше ничего интересного, всё то же самое.

Даже подняла глаза и увидела гору, нависавшую над лесом. То есть видела она её всегда, и знала, что любят сюда приезжать туристы, и фотографировать, поднявшись на вершину. Но будто только сейчас она заметила на горе телевышку. Это была та вершина, из сна. Она осознала это, и снова забилось сердце.

— Мам, — сказала она, — А давай как-нибудь пойдём туда…

— Куда? — Лида прищурилась и прислонила ладонь козырьком ко лбу, — Туда, на самый верх? Тебе правда хочется? Я слышала, на склоне есть асфальтированная дорога. Автобус каждый день возит тех, кто работает на телевидении. А почему тебе интересно?

Даша пожала плечами с видом – ну, мол, тут же других развлечений нет. «Если забраться наверх, на самую мачту-иглу, — подумала она, — Это, наверное, головокружительно». Она вообще плохо переносила высоту. Прежде, каждую весну, когда они с мамой гуляли в городском парке, то непременно поднимались на Колесе обозрения. Это было прекрасно – тёплый весенний ветер, город, тонувший в цветущих садах, плавный подъём колеса, плывущие вниз вершины тополей….

Но на самом верху, когда вертикально стояла ось, удерживающая их кабинку, и приходило осознание – как далеко до земли – тогда Даша вцеплялась в поручни, и боялась, что вопреки своей воле — вдруг неудержимым движением метнётся к краю, и прыгнет вниз. Об этом она маме никогда не говорила. Почему же рождается это чувство – я себе не хозяин, против своей воли сделаю?

— Можно завтра же пойти, — сказала Лида, — Сегодня закончу костюм…. Только мне надо будет отвезти его в город. Ты можешь побыть одна так, чтобы мне было спокойно? Никаких побегов, никаких колодцев….

Даша приподняла руку, сжала пальцы в кулак:

— Обещаю!

Конечно, Ульяша уже дожидалась их, и даже на калитке ей на этот раз не удалось покататься, та была заперта. Поэтому она сидела прямо на траве, у забора, и завидела их издали, и бросилась навстречу, раскинув руки, как птица.

— Куда вы без меня ходили?!

— По делам, — Лида решила не вдаваться в подробности, — Завтра, если захочешь, и бабушка твоя позволит, можем взять тебя с собой. А нынче, Христа ради, никаких приключений! Я только до театра, сдам костюмы – и назад, одна нога здесь, другая там.

Но девочки не скучали. Проводив Лиду, они уселись на крылечке, и Даша раскрыла книгу Гоголя. Она сама не знала, зачем взяла её с собой. Как память о детстве, которое останется с тобой, даже если весь мир вокруг изменился? Даша никогда не любила сказок о животных, о всяких там медведях и зайчиках. Да, легко было представить, что зверята двигаются и разговаривают, как в мультфильмах. Но завораживала девочку нежить – русалки и кикиморы, лешаки и ведьмы. В говорящего зайчика она могла поверить лишь условно – для малышей сочинили! Но в то, что в лесу леший может тебя заморочить, сбить с тропинки… Что где – то там,в чаще, стоит избушка, и её хозяйка умеет колдовать – в это Даша верила свято. Гоголь уверил её когда-то в этом, описывая мистические существа так достоверно, что и сомнений быть не могло – они есть, только не приведи Бог их увидеть!

И в тысячный раз, Даша трепетала над «Майской ночью», и вся история убеждала Ульяшу, что на озеро лучше не ходить, потому что среди русалок есть ведьма, она снова затесалась в их стайку, и если встретишься с нею, то….

Лёгкий стук в калитку спугнул девочек, и даже Ульяша сильно вздрогнула.

— Кто это? Твоя мама ведь просто открыла бы и вошла…

Даша невольно встала со ступенек, и увидела, что за калиткой переминается Василий.

— Дедушка просил вас позвать, — начала он, и Даша заметила, что он не мог скрыть своей радости .Он был счастлив, что она оказалась дома.

— Нам нельзя, — с сожалением сказала Ульяша,— Вот когда у Даши мама вернётся, и она у неё отпросится.

Лида приехала уставшая и расстроенная – в театре тоже многие подхватили заразу, а жена режиссёра лежала в больнице, и шёл разговор о том, чтобы перевести её в реанимацию. Отлучиться Даше она разрешила легко.

— Только не засиживайся до темноты.

…И они сидели в кухне, за длинным столом, все вместе, и ели шашлык.

— Дедушка позвонил знакомым торговцам – можно, мол, у вас купить мяса на шашлык? Там говорят: «Приезжайте, нам привезли баранов, в какого ткнёте пальцем, того и зарежем». Дедушка поморщился и говорит: «Васька, не могу я никого к смерти приговорить! Ты поезжай, знаешь, магазин птицефабрики…. Возьми у них чего-нибудь, что можно нанизать на шампуры. Курица – птица безмозглая, её не жалко». Ну вот, а соус дед сам сделал. Его научили друзья с Кавказа.

— Может, это и есть такой тайный знак дружбы? — задумчиво сказал Илья Григорьевич, — Пробуй цахтон… каждый раз, когда я готовлю его – вспоминаю своих приятелей. Памятка. Дружба в осязании. Не только в сердце, но и на языке.

…На следующий день прогулка чуть было не сорвалась. Когда Даша проснулась, ей показалось, что ещё слишком рано, толком даже не рассвело. Но, выглянув в окно, она увидела, что небо затянуто низкими тучами. Вышла в сад – было тепло и безветренно, но время от времени накрапывал мелкий дождь.

— И куда мы пойдём? — вслух рассуждала Лида, стараясь убедить не только дочку, но и себя. Она тоже уже настроилась провести сегодня день праздно, — Только отойдём от дома, как ливанет… А там и укрыться негде.

Лида заварила кофе, не торопясь нарезала хлеб, сыр, колбасу. Поставила на стол масло. Даша представила – они целый день сидят тут, на маленькой даче. В сад и носа не высунешь – сырость и грязь. Мама шьёт, а она сама мается за книгами, потому что, сев за них с утра, перечитает уже к вечеру. Да и большинство книжек, которые она привезла сюда, изначально уже прочитанные, так идти по кругу? Денёк ещё можно перетерпеть, но если плохая погода установилась надолго?

— Ну, давай всё-таки пойдём, — попросила Даша мать, не рассчитывая особо на успех, — Там же везде асфальт, ты говорила…Значит, не раскисло. Зонтик возьмём…

Только одно могло быть интересно в сегодняшнем дне. Подняться туда, на вершину. То мучительное, тревожное чувство, которое она испытала во сне – ей надо было знать, что на вершине его не будет. Что там всё иначе, не как в её сне. Тогда можно спокойно жить дальше. А то будто стоит что-то у тебя за плечом, а ты не решаешься оглянуться…А сделать это надо, необходимо понять, что опасность не подкрадывается незаметно.

Лида колебалась. В лесу сейчас так славно пахнет мокрой листвой, землёй…Но всё решилось само собой. Они ещё не закончили пить кофе, как сквозь тучи проглянуло солнце, зажгло алмазами капли дождя на стекле.

— Одевайся, — сказала Лида, — Но зонтик мы всё-таки возьмём.

Обе, не говоря друг другу, задумались о том, брать ли с собой Ульяшу. Если проигнорировать девочку, обида будет смертельной.

— Я даже не знаю, где она живёт, — сказала Даша.

Лида поняла её без слов:

— Ладно. Давай на усмотрение бабушки. Если она отпустит внучку с нами… Но на покой в этом случае рассчитывать уже не приходится.

Через четверть часа они стучались в деревянную калитку. Дача, где жила Ульяша, была лишь ненамного больше, чем их собственная. Но видно было, что люди тут живут давно, и всё уже приспособили для своего удобства. Голубая кабина летнего душа, аккуратно подстриженный газон, на котором лежал большой надувной мяч – белый, в красную полоску, под яблоней – стол, покрытый клеёнкой, и две скамьи.

— Мы тоже всё так устроим, — сказала Лида, с лёгким оттенком зависти.

И Даша знала, почему. Мама прекрасно шила, преображала ткань, кружева, тесьму. Но преобразить быт вокруг себя, навести уют – не умела никогда. «Руки-крюки», — ругала она себя, попытавшись в очередной раз сделать дома какое-то подобие косметического ремонта. Своими руками, потому что лишних денег на мастеров не было никогда. Обои и краску – и то чаще всего приходилось покупать на распродаже. Обои ложились криво, краска вздувалась, будто за кисточку взялся первоклассник….

Дверь домика приоткрылась, они услышали сердитый плач, а по дорожке к ним уже спешила пожилая полная женщина. Она куталась в синий платок с кистями, и была такой классической бабушкой, каких Даша видела на картинках для малышей. Ещё бы кресло-качалку, спицы с вязаньем и кошку у ног.

— Извините, пожалуйста, — торопилась она, ещё не подойдя к ним, — Моя сегодня с вами не пойдёт. Лежит с температурой тридцать восемь. Нет-нет, не ковид! Вместо того, чтобы вечером сидеть дома и пить чай с ватрушками, она отправилась к дяде Сене, а тот её угостил колбасой. А холодильника у него нет. Бог весть – сколько и где лежала у него та колбаса. Ульяшу всю ночь тошнило, я с ней сидела…

— Может в аптеку надо? Какие-то лекарства? — Лида взглянула на дочь, — Мы можем сходить. Или посидим с Ульяшей, пока вы сходите…

— Вы знаете, я лекарств с собой взяла, наверное, больше, чем в больнице есть. Вы уже представляете, на что этот пострелёнок способен…

Вопли сзади усилились. Бабушка опасливо оглянулась и вздохнула:

— Вы уж идите, куда собрались, а я постараюсь выдержать этот бой.

…Конечно, они сделали ошибку. Не пошли по асфальтированной дороге, которая вилась по склону – идти так показалось им слишком долгим, и они решили взять гору в лоб. Тем более, что уже распогодилось. Дождь перестал окончательно, земля стала подсыхать. Лишь вершина горы была ещё – то ли в низких тучах, то ли в тумане…

Лида шла первой. Ясно было, куда подниматься – всё выше и выше. Но даже подобия тропинки тут не имелось, и местами приходилось продираться сквозь траву, порой просто карабкаться по каменистому склону, оступаясь в ямы. А потом Лида вдруг остановилась так резко, будто наткнулась на что-то, и сказала:

— Извините, пожалуйста.

— Что там? — спросила Даша.

— Змея, представляешь? Кажется, гадюка. Нет, мы всё-таки две идиотки. Надо было по дороге…

Лида несколько минут выискивала глазами палку, наконец, нашла её – достаточно длинную, и теперь ощупывала траву, прежде, чем туда ступить.

Пару раз они делали перекур. Обе уже запыхались от трудного подъёма и отдыхивались долго.

Вышли, выкарабкались они — к финальному отрезку дороги, которая теперь шла полого по вершине — к телемачте. И Даша вздохнула с облегчением – ничего похожего на её сон не было здесь. Если бы она не знала, то подумала бы, что они в обычном лесу, сквозь который ведёт трасса. Ничего необычного, загадочного не было тут. Впереди – металлический забор, узкая калитка в нем, и кнопка звонка. Просто так сюда не пускали. За забором – двухэтажное здание, и мачта, иглой уходящая в небо. Теперь можно было рассмотреть её близко. Но тут она уже не казалась такой тонкой и острой – какой виделась у подножья горы. Действительно, вся она от макушки до пят была увешана тарелками. И от этого «растолстела».

Казалось, забор не обогнуть – лес везде.

— Ну и куда нам теперь? — немного растерянно спросила Лида, — Я думала, тут хоть есть смотровая площадка…. Полюбуемся сверху на город. Сфотографируем на телефон.

— Какое сфотографируем! Внизу всё дымкой скрыто…

Они заметили охранника, который прохаживался по ту сторону ограждения. Невысокий, сухощавый седой человек в черном форменном костюме.

— К нам нельзя без пропуска, — сказал он.

— Да мы понимаем, — вздохнула Лида, — Снизу гора смотрится как-то иначе….А тут прямо чаща.

Охранник их понял:

— Вы сверните направо. Вдоль самого забора вьётся тропинка, она выведет вас на поляну. Туристы обычно туда идут….

Лида поблагодарила с чувством облегчения. Не зря они, оказывается, целый час поднимались. Она представила, как завтра будут болеть все мышцы….Тропа действительно скоро привела их в то место, где лес отступил. И Лида чуть не ахнула:

— Дашка, посмотри! Я так высоко никогда не была! Весь город как на ладони…

И не только город – с его районами — был перед ними, под ними. Вдалеке, серебристой лентой лежала Волга, и все окрестные горы тянулись — ниже.

Но Даша замерла. Вот тут, в том месте, где они сейчас стояли, всё было как в её сне. И группа людей – туристы, наверное? — поодаль. И каменная «шишка» неподалёку. И пещера в ней.

А ещё в той пещере стояли два человека. Один высокий, черноволосый, немолодой уже, высокого роста. Замшевые брюки и такая же куртка. Черты лица – правильные, твёрдые, точно резцом высеченные. Прищуренные глаза. Во всём его облике было непередаваемое ощущение величия.

Если не первом мужчине была одежда – вне времени – в такой можно было представить и охотника века из восемнадцатого, то второй был вполне современен. Джинсы и светло-голубая рубашка, короткая стрижка… темноволосый тоже, и с голубыми глазами, он был хорош, как модель из журналов. От таких тащатся девочки.

Первый взглянул на девочку сначала мельком, потом задержал взгляд. Помедлил, и словно против воли сказал:

— Она нас видит.

— Кто? — откликнулся второй небрежно. Он будто поразвлечься сюда пришёл. И сейчас во вкусом закуривал.

Первый дёрнул подбородком, указывая на девочку. Тогда и второй всмотрелся. И зорким, цепким стал его взгляд. Даша в это время тоже изучала их. Глаза их встретились.

— Видит! — второё затянулся, но как-то нервно, на задумываясь об этом, и тут же бросил сигарету под ноги, — Я зову её….

— Нет, — сказал первый.

— Когда в последний раз ты видел такое? — заговорил второй, и в голосе его чувствовалась какая-то даже страсть, — Что ж, младенцев забирать из люльки, у которых ещё есть зачатки дара? Так потом, когда подрастут, они все потеряют его…

— Вот уже много лет ты отдаешь мне детей, чтобы я учил их, — первый заговорил медленно, точно подбирал слова, которые могут убедить второго, — И каждый раз я знал о трагедии, которая стоит за плечами каждого моего ученика. Я понимал, что чувствует его мать, потеряв своего ребёнка навсегда. Я знал, что почти все мои ученики, как бы хорошо я ни готовил их – обречены на гибель. Я не мог дождаться того дня, когда уйду на покой. И этот день настал. Я не возьму больше никого, Йэн. Я понимаю, что ты – паромщик, и это твоя работа. Но теперь ты будешь искать детям другого учителя.

— Но ты же понимаешь, ради чего всё это делается?! Пусть она будет последней, Горан! Я больше никого не приведу к тебе…

— Нет!

Но Йэн его уже не слушал. Он вздохнул, а потом лицо его преобразилось, расцвело улыбкой. И он поманил девочку, которая его видела.

В это время Лида говорила с туристической группой. Ребята приехали из Подмосковья, и были в восторге от здешних мест. На ночь они собирались встать тут лагерем.

— Это ведь древнее место! Люди тут жили в незапамятные времена. Археологи находили здесь бронзовые и железные украшения, — делился с Лидой парнишка лет шестнадцати в клетчатой рубашке, — А знаете, переночевать там, где несколько тысячелетий назад тоже горели костры – это такой ощущение…

Даша, не отрываясь, смотрела в эти голубые глаза, которые звали, приказывали, гпнотизировали. И этот приглашающий жест рукой… Она сделала шаг, другой… И уже сама не заметила, как стояла у входа в пещеру.

Йэн подал ей руку. Она приняла её – и шагнула во тьму. Туда, где ещё раньше растворился Горан.

Глава 6

Лида не знала, какой смысл для неё теперь жить. Она говорила себе – когда Дашу найдут, надо будет её похоронить. Поставить памятник. Сделать как все. Достойный памятник из гранита, чтобы её дочь не лежала под заросшим могильным холмиком.

Это была внешняя причина, лежащая на поверхности, понятная для всех, кто её сейчас окружал. Потому что никто не верил, что пропавшая девочка найдётся живой. Если её не отыскали в первые дни, то…Она не маленькая, была бы возможность прийти или шанс позвать на помощь, она бы этим воспользовалась. А если нет, то…

О том, что могло случиться, мнения расходились. Ясно было, что это не несчастный случай. Гору обыскали многократно – и полиция, и волонтёры. Обошли вокруг каждого дерева, заглянули под каждый куст. Обрывов, с которых можно упасть и разбиться, тут не было. Не только тела, но и следов крови – ничего, от вершины до подножья. Значит, кто-то Дашу украл, забрал с собой? Но хоть что-то должно было остаться…Следы борьбы – какие-нибудь сломанные ветки, обрывок ткани от её платьица, что-то…

Пойти по доброй воле с похитителями она не могла. Какой бы историей они её не манили, она бы предупредила мать. В этом Лида не сомневалась, в отличие от полиции. Там почему-то допускали, что Даша могла среагировать на чьё-то: «Девочка, поди сюда, помоги… На минутку…»

Конечно, привлекли собак. Приехали два кинолога. Парень с ротвейлером и девушка со спаниелем. Это были все служебные собаки в их городе. Их тренировали, прежде всего, на поиски взрывчатки и наркотиков. Ротвейлер не нашёл ничего. Проверил тщательно – посопел – всю смотровую площадку, и сел с видом: «Можешь не волноваться, хозяин. Тут ни бомбы, ни героина нет».

Но спаниель Амбал, понюхав зелёную вязаную кофточку Даши, буквально ведя носом по земле, затрусил по едва заметной тропинке. И не только кинолог Галя, но и остальные – полицейские, и зеваки-туристы, которых как только не гнали, поспешили за ним. И Лида тоже, хотя её ноги не несли. Она представляла, что собака приведёт к телу.

Амбал сначала нырнул в небольшую ложбинку, а потом поднялся ко второй вершине, к Шишке. И без колебаний устремился в маленькую пещерку, освещённую солнцем, видную насквозь. Она была такой мелкой, что лишь два-три человека могли укрыться здесь, что и делали порой туристы во время дождя. Пещерку отсмотрели, чуть ли не с лупой – но даже нитки, даже волоска не обнаружили. Амбал же тихо скулил и скрёб стену.

— Может, вы сюда вдвоём заходили? — спросила Галя, оттаскивая собаку, боясь, что та поранит лапы о камни.

Лида покачала головой. Ею всё больше овладевало ощущение нереальности. Оно сменяло то ощущение холодного ужаса, которое она испытала, обнаружив, что Даши нет рядом. Только несколько минут после этого она оставалась спокойной – ждала, что девочка отлучилась «в кустики», или что-то привлекло её внимание – она отошла, но сейчас вернётся.

А потом Лида металась и кричала, звала дочь, и умоляла тех туристов, с которыми только что беседовала, вызвать полицию. И как звонку не сразу поверили, предложили ещё походить по окрестностям, и ещё позвать:

— У нас людей мало, сейчас кого-то сорвём с места, отправим к вам… К тому моменту как подойдут, ваша дочка уже найдётся. А тут серьёзный вызов случится – нам и послать некого будет. Да что вы плачете…У нас отродясь никого не похищали, не было такого просто.

Это уж потом – были и полицейские, и кинологи, и зеваки, и волонтёры из «Лизы Аллерт». В ту ночь в городе, наверное, недоумевали, видя, что гора светится. Лучи многочисленных фонариков скользили, переплетались, множились…

Лиду много раз пытались увезти домой. Она отказывалась с такой нотой в ужасе в голосе, будто уйти ей отсюда – значило, что Даша пропадёт насовсем. Её уже никогда не найдут. Нет, она должна сидеть на том самом месте, где была те минуты, когда дочка исчезла. Если Даша вернется, то только сюда, она знает, что мать её ждёт и тревожится. Так что нужно быть тут, иначе они разминутся.

Наконец, кто-то из этих людей, которых в эту ночь много прошло перед её лицом, сказал, что необходимо ехать в полицию, и там её обо всём подробно расспросят и запишут ее показания. А здесь, на горе, всё равно останутся полицейские и волонтёры, и если Даша придёт….

…Потом Лида сидела в маленьком кабинете женщины-следователя. Всё время хотелось пить, во рту пересыхало так, что даже когда Лида пила, эта сухость не исчезала. Следачка была немолодой, худощавой, с рыжими крашеными волосами. От форменного пиджака шёл слабый запах пота.

Следачка попросила сначала в деталях рассказать, как всё произошло, когда мать заметила, что дочь исчезла. Потом стала задавать вопросы. Может быть, у Даши были друзья и в городе, и девочка хотела встретиться с ними, а мать её не пускала? Не замечала ли Лида, что дочь употребляет наркотики? Пропадала ли она раньше? Лиде хотелось зажать уши и вместо ответов кричать только: «Нет! Нет! Нет!» Никто тут не знал её девочку. Даша не могла уйти, не предупредив. Даже, когда она на рассвете ушла с дачи, она оставила записку…

— Вам нужно поговорить с кризисным психологом, — сказала женщина, — Обязательно.

Видимо Лида сейчас была настолько не похожа на нормального человека, что это бросалось в глаза.

— Я сейчас напишу телефон, утром договоритесь, она вас примет. Очень хороший специалист.

— Зачем? — обычно голос у Лиды был звучный, но тут получился какой-то полузадушенный. Она хотела прокашляться, потому что сама себя не слышала, но получилось не то, что хотела. Ее накрыл приступ, в горле была уже наждачная бумага, и она докашлялась до того, что испугалась – её сейчас вырвет. Лида выбежала на крыльцо, на свежий воздух. Тут её, скорчившуюся на ступенях, и нашла следачка. Она погладила Лиду по плечу и сказала – уже другим голосом, человечным. Наверное, у нее у самой были дети.

— Вас сейчас отвезут…. У вас есть с собой ключ от городской квартиры?

— Квартиры? — спросила Лида, не совсем понимая. Потом до нее дошло, — Нет, мне обещали, что я только поговорю с вами, и меня вернут обратно. Туда.

Она указала на гору. И снова начала дышать ритмично, осторожно, чтобы приступ не повторился.

— Ну, куда вы сейчас поедете? — почти шептала ей в ухо следачка, — Там люди будут всю ночь. А вам сейчас надо, после такого потрясения, выпить что-нибудь и поспать. Ну хоть…водки выпейте.

— Я пойду, — сказала Лида, поднимаясь.

— Куда вы?

— На гору.

— Стойте, — следачка вздохнула безнадёжно, — Я сейчас отвезу вас. Потом вернусь. Погоди, не уходите. Я ключи от машины возьму только, и своих предупрежу. И давайте всё-таки заедем к вам домой за фотографиями девочки. Самыми последними, какие есть.

Лучше бы она сказала – самыми свежими. Последние фотографии….

Уже начинало рассветать. Даша осталась в дне вчерашнем. Начинался новый день, в котором её уже не было. И никаких зацепок. Лида сидела на том же месте, ждала. Кинологи уехали. Парень с ротвейлером прошёл мимо Лиды, молча. Галя задержалась. Стояла в двух шагах, медлила заговорить.

— Амбал сделал всё, что мог. Дальше след просто обрывается. И вокруг — ничего, даже намека. Никаких запахов.

Повисла пауза. Лида не знала, сколько она длилась. Когда она, встрепенувшись, посмотрела на место, где стояла Галя, той уже не было. Один из полицейских сказал, что информация о пропавшей девочке уже сегодня будет передана по местному телевидению, радио, а завтра появится в газетах. По городу расклеят листовки.

Но гору люди покидали. И полицейские, и волонтёры. Тут уже всё обшарили тысячу раз, и понимали, что теперь надо искать Дашу в других местах, может быть – далеко отсюда.

— Хотя бы держите постоянно при себе включённый телефон, — сказала, расставаясь с Лидой женщина-следователь, — Мы должны всё время быть с вами на связи. Какие-то новости….Какие-то вопросы…

Лида смертельно устала, она понимала, что может вот-вот опуститься на траву и заснуть, точнее провалиться в небытиё на какое-то время, хоть на несколько минут. Но она боялась заснуть. Ей может присниться какой-нибудь счастливый или просто спокойный сон. А потом она проснётся и заново осознает, что Даши нет. Это будут такие качели, что у неё разорвётся сердце.

Там, где по вершине горы была проложена дорога, проезжали машины, вышли на работу те, кто обслуживал телевидение. Сменились сторожа. Появятся скоро и туристы.

…Она не удивилась, увидев идущего к ней Олега. В самые трудные минуты он всегда возникал, точно из неоткуда. Не зря они с дочерью звали его «ангелом-хранителем». Более точных и не таких банальных слов, описывающих суть их отношений, нельзя было найти. Лучше бы сейчас Олег был с Дашей.

— Пошли, — сказал он, подойдя к Лиде.

Она покачала головой.

— Пошли, — повторил он, и крепко взял её под локоть.

У него были изящные руки с длинными пальцами. Они могли принадлежать и музыканту, и хирургу. Но его сил сейчас хватило, чтобы заставить Лиду встать. Олег повёл её к своей машине, белой «тойоте». У неё был номер «911».Наверное, гаишники специально такой дали. Был ли кто-то у них в городе, кому Олег не помог, кого он не лечил?

Лида не спрашивала его, откуда он узнал. Наверное, знал уже весь город.

Он привёз её к себе в больницу, в приёмное отделение, которое возглавлял, которым «володел». Все медсёстры тут боготворили его, заглядывали ему в рот. Он провёл Лиду в свой кабинет, где не только работал, но и жил в прямом смысле. Сколько раз он ночевал здесь, на диване!

— Ложись, — сказал он Лиде, доставая из шкафа подушку и одеяло.

Она покачала головой.

— Мне нельзя спать, — сказала она, и он не узнал её голос. Было в нем что-то механическое, не вполне человеческое.

— Я сделаю укол.

Положить голову на подушку было удобно в том смысле, что теперь слёзы текли вбок, впитывалась в наволочку. Расплывался свет от зажжённой лампы на письменном столе Олега. У него в кабинете всегда было немного полутемно.

Когда игла вошла в её руку, Лида вспомнила.

— Да, телефон… — оказывается, он был зажат в её руке. Не так-то просто было разжать пальцы. Она сунула аппарат – горячий и влажный от её ладони — Олегу, — Мне же могут звонить. Если какие-то новости…

Он кивнул, погасил лампу и вышел, унося её мобильник. Она услышала, как в двери повернулся ключ. Потом, уже сквозь сон, она несколько раз понимала, что в дверь стучат, ищут Олега. В этом сне или забытьи Лида провела весь день. Лишь когда стало темнеть, она села на диване, пытаясь прийти в себя. Голова была такой тяжёлой, что она трясла ей, как лошадь.

Вошёл Олег. Наверное, он заходил к ней и раньше, время от времени, проверял, как она.

— Никаких новостей, — сказал он, понимая, что ей раньше всего надо от него знать, — Ищут. Все ищут. Я сейчас сварю кофе. Тебе с сахаром или с шоколадкой? Лида…Лида… Перестань. Тебе надо что-то поесть. Хотя бы выпить кофе. У тебя сейчас дома будет как штаб-квартира. Надо держаться. Тебе станут звонить…

— Звать на опознание? Ты понимаешь, что если её до сих пор не нашли, значит, Дашки уже нет в живых!

И Лида наконец-то разрыдалась, страшно, со стонами, с подвываниями. Больнице не впервые было слышать такие рыдания. На первый этаж, в приёмник, привозили бывало, таких тяжёлых, что врачи ничего не могли сделать. На четвёртом этаже была операционная, и там тоже порой «оставляли на столе» больных. Или они уходили чуть позже, в реанимации. И сейчас, если кто-то шёл по коридору мимо кабинета, то может, лишь вздрогнул чуть, поежился, подумал, что кто-то только что умер.

Олег не сказал, что Даша обязательно найдётся. Он не умел врать.

— Лида, — сказал он, — Сейчас всё равно придётся собраться. Пройти через всё это. А там как Бог даст.

— Бог? — вскинулась она, — Я помню эту легенду, что тебе рассказали в монастыре. Двое парней рыбачили и утонули в Волге. У одного мать была верующая, и молилась страстно. И тело этого парня нашли, она смогла его похоронить. А второй так и сгинул. Типа «молитва матери со дна достанет». Зачем ты это мне рассказываешь?! Зачем?! Я вообще не смогу ни в кого верить, если с Дашкой…

— Пей кофе, — сказал он, — У меня кончился рабочий день, я отвезу тебя сейчас домой. Правда, там тебя ждут журналисты. Дежурят у подъезда. И не мотай головой, на гору ты сейчас не вернёшься.

— Не на гору. К себе на дачу. Телефон будет у меня, так что полиции не важно, где я осяду. Главное, чтобы была на связи.

— Ах да, мобильник, — Олег достал телефон из кармана, протянул ей, — Ну на дачу ещё ладно.

…Тут никого не было. Никто из прессы не прознал пока, что она купила этот убогий домик, обнесённый ветхим деревянным забором. Машина ныряла, подъезжая, точно лодка в волнах. Дом стоял, глядя на них тёмными окнами. Последний раз они уходили отсюда с Дашей.

Но вокруг люди жили. Огоньки светились. И Олег сдержался, не задал вопрос, который собирался: «Не страшно тебе здесь будет?». Вместо этого он сказал:

— Мне бы не хотелось, чтобы ты сделала какую-нибудь глупость.

— Я не пойду ночью на вершину. И не наложу на себя руки, если ты об этом. Спасибо за то, что ты сделал. Спасибо, что побыл рядом. А теперь я хочу остаться одна, понимаешь? Поезжай к маме.

У него была старенькая мама, которая давно бы уже как пушинка одуванчика сорвалась с этой земли в вечность, если бы не его искусные руки и то, что он каждую минуту был начеку.

Лида пошла к дому. Ему и, правда, было страшно оставлять её одну. Он очень устал, как почти каждый день смертельно уставал на работе, но ему было бы легче сейчас сидеть рядом с Лидой, и хвататься за мобильник, принимая звонки. Надеясь каждый раз, что вот сейчас всё-таки будет чудо… А что станется с Лидой, если её действительно попросят приехать на опознание?

Когда он ехал обратно – Лида была права, маму, которой девяносто с лишним лет, невозможно оставить одну на ночь – но слёзы стояли и у него в горле, и трудно было дышать.

…В ту ночь, уже вторую ночь, как не было Даши рядом, Лиде не звонили. Она звонила в полицию, заставляла себя отсчитать пару часов, и снова нажимала на кнопки мобильника. Когда-то она так звонила в реанимацию, когда там лежала её мать после операции. У матери начался перитонит, и неизвестно было, доживёт ли она до утра. Звонок давал острое чувство облегчения – пока жива, которое уже через несколько минут сменялось тревогой и ожиданием следующего звонка.

Так и сейчас, для Лиды важнее всего была весть, что Дашу не нашли ещё мёртвой. А значит – поиски продолжаются. Она понимала разницу — в реанимации всё решилось в течение нескольких часов. Матери, в конце концов, стало лучше. А сейчас сколько придётся ждать? День за днём, неделя за неделей, может быть, год за годом, или всю жизнь ждать…Может, настанет миг, когда она не выдержит этой пытки надеждой, и возжелает, чтобы нашли хотя бы тело дочери. Чтобы всё кончилось.

Но пока – нет, только не это…

Утром пришёл Василий. Лида вскинулась на стук открывшейся калитки, но увидев, кто это – снова застыла. С горы её прогнали. Но тут она сможет сидеть, сколько захочет, погрузившись в полуоцепенение. Единственное, что принесло ей облегчение – то, что Василию ничего не надо было объяснять. Всё знали уже и дачники.

— Пойдёмте к нам, — сказал мальчик, — Поживите у нас. Дедушка зовёт. Места много. Сюда скоро доберутся журналисты, и покоя вам не будет. А наш замок они не смогут взять, он выдержит любую осаду.

Васька руководил Лидой, как будто он был старшим:

— Я помогу вам перенести вещи. В несколько приёмов всё утащу. И швейную машинку, и манекены.

— Ты думаешь, я смогу шить? — спросила Лида.

…Лето было прекрасным. Безмятежным. Полным ласковой истомы.

Где-то там задыхались в ковидных госпиталях люди, и врачи сходили с ума от бессилия и запредельной усталости. Где-то умирали и оплакивали, обретали надежду и теряли её…

Но тут зрела в свой срок земляника, и Ульяша сплела венок в ночь на Ивана Купала, и вместе с бабушкой пришла к озеру, чтобы пустить его по воде. Пахло яблоками на Спас. Даша всегда любила этот праздник. Они с Лидой наливали в хрустальные бокалы медовый сидр, в котором искрились и танцевали, струясь вверх, пузырьки. Мать и дочь. сидели на балконе, едва ли не всю ночь, смотрели, как падали звёзды…

Теперь Лида была одна. Упала звезда Даши или ещё горит?

А потом ветер принёс грустную ноту первого холода, который приближался неотвратимо, и ночи становились всё темнее, и рассвет всё позже, будто солнце тоже заболело, и тяжело было ему утром встать в своё время…

— Когда вы вернётесь в город, Лида? — спросил дед, — Васька уезжает на днях – пора в школу. Всё-таки выпускной класс.

В летние месяцы молодую женщину чаще всего можно было увидеть на балконе, выходившем во внутренний двор. Она просиживала там с утра до вечера, неподвижная, как статуя. Здесь её не могли достать любопытные – хотя история с девочкой давно уже уступила место на страницах газет другим новостям. Но отсюда же была видна и маленькая дача Лиды, и дорога, ведущая к ней.

Иногда Лида приходила сюда и ночью, когда не могла спать от душевной боли, а это случалось часто. Она ворочалась в постели то и дело, меняя позу, будто надеялась найти в конце концов такую, в которой меньше станет болеть.

Лида представляла, что могли сделать с Дашей те, кто её увез или те, кому её отдали — и её накрывал такой ужас, что она вскакивала, и выбегала на балкон, и как-то удерживала себя на грани, чтобы не броситься вниз…

Один шанс…Может есть ещё один-единственный шанс из миллиона, что Даша жива. Неподалёку шумел ночной лес, пахло озёрной водой, и маттиолой, которая росла во дворе, в больших глиняных вазонах.

Выйдя утром за молоком, Васька нередко видел распущенные волосы Лиды, перевесившиеся через железное ограждение. Значит, она опять уснула на балконе, уронив голову на руки.

Но скоро осень… Теперь она тут лишняя.

— Я поняла, — сказала Лида, — Я уйду. Вы столько сделали для меня, укрыли от всех, и я не была одна. Ульяша и Василий весь лес обыскали, все тропинки облазили. Вы все старались найти слова надежды… Но… Но конечно, пора и честь знать.

— Что же вы хотите делать? — дед смотрел на Лиду поверх очков, точно, отпуская её в свободное плавание, боялся ужасно, что она совершит ошибку, — Вы вернетесь в город?

— Нет, я останусь зимовать тут. На своей даче.

— Что за бред! — даже прикрикнул он, — Ваш домишко не приспособлен для русской зимы… Вы схватите пневмонию уже в ноябре. Не ковид, обычную пневмонию!

Лида пожала плечами:

— Какой-нибудь обогреватель включу. Это всё совершенно неважно.

Дед вздохнул так глубоко и трудно, будто на груди у него лежала тяжесть, и не хватало воздуха:

— Вот что. Я думал перебираться отсюда в город тоже. Васька уедет – и кто мне станет помогать? Но если вы останетесь всё равно, то живите здесь. Купим дров, будем топить печи. Будем вместе зимовать…. И ждать.

Лида только кинула. Но дед перехватил её взгляд, и понял, насколько она была ему благодарна.

…Зима прошла как в отдельной стране. Отрезанной от всего мира белоснежными снегами, такой белизны снега не бывает в городе. И лес отгораживал их, его бесконечно тоскливые песни на зимнем ветру. Все разъехались с дач. Остались только Лида и дед.

Вести ещё приходили, поиски Даши ещё велись. Но не было в её деле зацепок, как в других делах. Достоверного — того, что кто-то где-то видел именно её. Ничего, кроме слухов. Женщина сказала. Мужчина позвонил. Ворожея нагадала. Кажется, похожая девочка мелькнула… Слухи не подтверждались. И Лида знала, что и поиски вскоре неизбежно сойдут на нет, затухнут.

Глава 7

Даша никак не могла проснуться. Две мягкие подушки, одну из которых она обнимала, а в другую уткнулась щекой, пахли какими-то травами. И словно сами травы не давали отогнать забытье. И одеяло такое тёплое… Окончательно пробудил Дашу запах кофе, кто-то его только что сварил – крепкий ароматный кофе.

Девочка подняла голову. Потом она задаст себе вопрос – отчего она совершенно не поразилась тому, что увидела? Она лежала в постели, в избе, а за столом пила кофе старуха. Всё это было так далеко от обычной жизни Даши, что она восприняла это, как естественное. Так, совершенно не удивляешься ничему, что явится во сне.

— Проснулась? Вставать будешь? — спросила старушка и голос её звучал ласково, и вроде бы даже – с жалостью, — Или ещё поспишь?

Постель, на которой лежала Даша, была низкой и довольно широкой, одеяло сшито из лоскутков – мастерски, по цветам лоскутки подобраны с большим вкусом, вот только ткань была уже старой, она выцвела, поблекла.

Стены дома были сложены из грубого камня. Два небольших окна пропускали не так уж много света, и вокруг царила мягкая полутьма. Даша села и оглядывалась. Топилась печь. Посреди комнаты стоял большой стол, за таким могло разместиться человек восемь. И сам стол, и лавки по его сторонам, и постель, занятая сейчас Дашей, всё это было сделано грубо, но чувствовалось – очень надёжно. Казалось –ударь великан кулаком по такой мебели – она выдержит, не развалится. И чего только не развешано по стенам! Кухонная утварь, полотенца, какие-то инструменты тоже висят на петельках, сушеные травы, связанные в веники, тазики, плетёные корзины, растянутая шкурка зверька….

Тонкий аромат кофе перебил запах картошки, жаренной с луком.

— Вставай, — сказала старушка, — Я знаю, что ты голодная. Садись к столу…А, тебе нужно одеться… На.

Она подошла к сундуку, достала несколько вещей, подала Даше. На девочке была длинна сорочка из небеленого полотна. Рассмотрев вещи, поняв, что ей дали, Даша поверх рубашки надела юбку – длинную тоже, серую. И блузку с красной вышивкой по вороту. Накинула на плечи вязаную пушистую шаль. Теперь наряд её был почти как у старушки. Только у той – без вышивки, всё застиранное, блеклое…

— Хорошо, — одобрила старушка, — Я рада, что сохранила одёжку, и она тебе подошла. Ведь я совсем не ждала, что нам приведут новую девочку. Думала, так уж и будем доживать свой век с Гораном вдвоём. Как тебя зовут?

— Даша, — и, видя, что старушка пытается вычленить в непривычном для нее сочетании звуков что-то знакомое, девочка добавила, — Дарья.

— Дори, — удовлетворенно сказала старушка, — Очень красивое у тебя имя, Дори. А я –Михая. Ну давай, садись за стол. Да обуйся. Хоть и постелила я дорожки на пол, а холодом от двери всё равно тянет.

Пол был застелен сплошь — вязаными дорожками и половиками, и Дашу ждали войлочные тапочки. Но девочка удивилась – лето же…Должно быть жарко уже с утра. Однако, когда она выглянула в окно, то увидела обнажившийся лес. Опавшая листва уже утратила свою желтизну, стала тускло-коричневой. Шёл дождь, который готов был смениться снегом. Такая погода бывает в ноябре. И опять Даша восприняла это, как должное. Всё это – сон.

Михая поставила на стол скороводу, в которой шкворчала картошка, жаренная с грибами и луком. Налила чёрный кофе в глиняную чашку, подлила молока из кувшина.

— Ты любишь коз, Дори?

— Что? — откликнулась Даша, с трудом отрываясь от окна, — А… да, наверное. Я один раз видела, как стадо коз забрело в парк. Одна из козочек стала жевать рукав моей куртки. Зажевала до локтя –и выплюнула. У них такие смешные глаза — с этими зрачками поперёк.

Михая внимательно смотрела Дашу опять-таки пытаясь представить, что та ей сейчас рассказала. Она поняла, что с живностью девочка дела не имела.

— Потом подёшь со мной, — сказала она, — Молоко кончается. Я тебе покажу, как доить, как кормить коз, убирать за ними. Они у меня тут, живут, рядом, вход – из дома. Я не захотела, чтобы Горан строил им отдельный сарай, и он согласился. Слишком много волков кругом.

Даша невольно вздрогнула. На стене висело ружьё, и теперь она посмотрела на него другими глазами. Оно здесь было насущно. Интересно, Михая умеет стрелять? Старуха перехватила её взгляд и усмехнулась:

— Это моё ружьё, да. До сих пор я ещё не промахивалась. Своё оружие Горан всегда берёт с собой. Не бойся, деточка. Но пока Горан тебя не обучит, не ходи в лес одна. Тут водятся не только волки. Ну что, пойдёшь со мной?

Вслед за Михаей Даша шагнула в низенькую дверь, миновала холодный тесный коридорчик, опять таки заставленный всякой утварью, и шагнула в хлев, который тоже чем-то напоминал крепость – сложенную из тяжёлых брёвен, с маленькими оконцами под самой крышей. Золотилась пышная солома под ногами, видно подстилку недавно сменили, и запах от животных не был резким и неприятным, каким он бывает в давно нечищенном хлеву. Запах чувствовался, но ощущался естественным, как сама жизнь. Вот и козы – два белые, черная, и хозяин над ними, козёл с могучими, загнутыми рогами. Он стоял отдельно, он же первым и подал голос, и потянулся к ведерку с зерном, которое несла Михая. Голос у него был каким-то стонущим.

— Ну, тебе-то уж молчать следовало бы, — голос старушки был таким, будто Михая отчитывала ребёнка. Даша поняла, что она каждый день говорит так с козами, больше ей говорить тут не с кем было, — Толку с тебя, как с козла… Девочки вот доятся, им и зерна дам первым. Ладно-ладно, не голоси только, и тебе насыплю маленько.

— Вот неуёмная тварь, — продолжала Михая, оделяя козла, — Целую ночь его голос слышу. Всё старается козочек подманить, раз сам к ним подойти не может. Того и гляди, на петуха поглядывать начнёт. Как говорится, на безрыбье…

Козы уж знали порядок. Самая старая, черная, безрогая, первой вскочила на деревянный подмост. Михая опустилась рядом на табуретку, обтерла мокрой тряпкой набухшее вымя и принялась за дойку. Даше это казалось чудом – так мягко, плавано двигались руки старушки, и наполнялось ведёрко, поднималась пена на молоке.

— Теперь ты садись, — предложила Михая, когда место на помосте заняла другая коза – белая, — Не бойся, Белка смирная, и доится легко.

Даша опустилась на табуретку со страхом. И также боязливо потянулась к вымени. Ей подумалось, что коза может обидеться, что с ней обращаются, так бесцеремонно.

— Не так немножко, — Михая положила свои руки поверх Дашиных, — Вот так, мягко, тянешь вниз и выжимаешь, одновременно…

И брызнуло теплое молоко. Даша покачнулась на табуретке, на миг прижавшись щекой к боку козы. И поняла, что та не возражает против дойки ничуть, занятая вкусным зерном. Даша стала смелее, и через минуты Михая сняла свои руки:

— Молодец, девочка! Видишь, как хорошо у тебя получается. А вон ту, козочку, доить мы не будем, у неё скоро будут козлята. Я позову тебя смотреть.

Когда они вернулись в избу, Михая процедила молоко и налила Даше кружку. Теплое, с пеной ещё.

— Пей, деточка. Пусть силы прибывают.

Короткий осенний день пролетел мгновенно. Даша помогала старухе в делах, и одно сменяло другое. Когда поспели щи в котелке, обе пообедали – никогда ещё девочка не пробовала таких вкусных щей. Вымыли в лохани посуду. Михая чисто вытерла стол.

— Деточка, поможешь мне с травами?

Она доставала завёрнутые в белые тряпочки, пучки трав – один за другим.

— Будем мы с тобой делать лечебные сборы. А в субботу пойдём в деревню. Все заказы – оттуда. Раньше, бывало, никто у меня не спрашивал – все в травах разбирались, сами собирали, заваривали, настаивали. А теперь, не пойму…Не то, чтобы лень, ведь каждому там приходится трудиться будь-будь. Только уж молодые с десяток самых известных целебных растений знает, да и за теми – если понадобятся – ко мне ходят. Ближний лес начисто вытоптали, там и грибов, поди, уже не растет. А в дальний никто, кроме меня и Горана не сунется…. Из-за этого, наверное, и позабыли травы.

— Из-за волков, да?

Михая подняла голову, и во взгляде ее Даша прочла печаль.

— Из-за следов. Опять появились следы…Чем это все кончится — не знаю. Слишком близко их логово, и всё это время Горан ходил вокруг него на цыпочках, не хотел будить. Не дай Бог разбудить их всех…

Когда начало темнеть, Даша сидела у окна и смотрела, как медленно сгущаются сумерки. Лес, который был совсем рядом — двух минут хватило бы, чтобы до него дойти, чем дальше, тем больше становился живым существом, в душу которого не заглянешь – там уже черным-черно. И в этот час, когда думалось – достаточно ли крепки запоры на дверях — вернулся Горан.

Первой его услышала Михая, хотя слух у старух должен быть слаб. Но только не у этой. Михая встала и подбросила дров в печь, и помешала суп в котелке.

— Ну, слава Богу, — только и сказала она.

Даша лишь позже поняла, к чему относились эти слова. Несколькими минутами позже тяжёлая дверь отворилась неслышно. Горан умел беззвучно делать всё – приходил, как тень, исчезал как дух. Появившись на пороге, он одним взглядом окинул всё, и, не смотря на быстроту – Даша ощутила всю цепкость этого взгляда. Михая ничего не спросила, но подняла на мужчину глаза, в которых был вопрос: «Ну?»

Горан кивнул и она чуть слышно выдохнула. Всё было спокойно.

— Твой ужин уже горячий, — сказала она, — Садись и ешь.

Он сбросил меховую безрукавку, и долго плескался над лоханью, отмывая лицо и руки. Но сосульки в его волосах, склееные льдом пряди, оттаяли не сразу. Он был голоден, ведь целый день его не было дома, но погружал ложку в миску так неторопливо, что никто не заподозрил бы этого голода.

— Завтра ты возьмёшь Дори с собой? — спросила Михая.

— Нет, — сказал Горан.

Даша в первый раз услышала его голос. Негромкий, но звучный, певучий, но властный.

— Она пока будет с тобой. Пусть привыкает и набирается сил.

Михая вздохнула с облегчением:

— Как славно! И верно – пусть девочка пообвыкнет. Чем больше она пробудет со мной, тем большему я научу ее. Завтра, наверное, ляжет первый снег. И ты отвезёшь нас в деревню. Пусть Дори познакомится с Марийкой – будет у неё тут хоть одна подружка. И…Горан…

— Да?

— Я была так рада повидать Йэна! Пусть и совсем ненадолго. Он такой же шебутной мальчишка. Самая опасная тропа у тебя, но я всё время боюсь за него. Мне всё время кажется, что он чего-нибудь выкинет, а не тебя, ни меня не будет рядом…Паромщики не бессмертны.

Горан молчал, но в этом молчании было согласие.

— Ложись спать, — сказала Михая, — Я сниму с печи одеяло, укрою тебя и ты согреешься, будто сидишь у костра. Спи крепко. Ведь завтра ты опять уйдёшь до рассвета. И, Горан, запасы наши на исходе.

— Завтра я не вернусь с пустыми руками. Но сегодня я ходил к самому замку, и мне было не до охоты.

Михая подошла, и погладила его по плечу, как маленького. А он на мгновение прижался щекой к её руке.

Позже любимым временем Даши станет тот час, когда она уже улеглась в своей постели, и занавеска, отделяющая её уголок, задернута. Полутьма, и Михая сидит в ногах у Даши со своими спицами. Вяжет она больше наощупь, но никогда не путает узор. И рассказывает то, о чём не заведёшь с ней разговор днём. И потом не знаешь, приснилось ли тебе всё это – или нет.

— Мы давным-давно живём тут, на краю леса. Горан – он страж, а я…просто при нём. Когда-то всё тут было иначе. Средоточием здешнего мира был замок. Но его Хозяева – они не были людьми. Пусть они могли выходить и править бал только по ночам, но люди боялись их и днём. О них говорили шёпотом. Хотя все знали, что днём Хозяева спали непробудным сном, но казалось, они следят за нами и днём. Вокруг замка было много деревень. И по ночам, когда Хозяева замка пробуждались – они могли приходить в любой дом, и пить кровь любого из своих подданных. О, они знали меру! Они оставляли свою жертву ослабевшей, но живой. Ведь это был их огород, из заповедник, приходилось заботиться о том, чтобы корма всегда было достаточно.

И, конечно, Хозяева были не одни – везде, везде по всей земле, хоронились от света их логова. Йэн говорил как-то об этих выродках – отдельная раса. Казалось весь мир, они опутали своей паучьей сетью. Долго люди не знали, как противиться тем, кого нельзя убить. Ни ножом, ни стрелой, ни мечом… Их нельзя было услышать, их появление – нельзя предсказать. Они появлялись неожиданно у вас за спиной, и вам только и оставалось, что подставить свои жилы…

И казалось, люди смирились навеки, в этом негласном соглашении с кровососами – жизнь за покорность — пройдут века.

Но потом Хозяева перестали знать меру. Им и всегда было трудно остановиться, не высосать человека досуха, и они решили что порой – всё чаще и чаще — можно себя не сдерживать. Особенно им нравилась детская кровь. Стали пустеть дома и расти кладбища. Люди начали роптать. Кто-то пытался убежать подальше, куда не дотянулись бы костлявые руки Хозяев. Кто-то учился бороться. Искать способы, как их остановить. И однажды к там пришёл монах. Древний-древний старец, он проделал долгий путь из своей обители, которая там, на юге. Там синее море и небо такое жаркое, а солнце светит так долго каждый день, что нет уголка, где могли бы спрятаться порождения тьмы. Обитель эта видела учеников Христа.

И монах наложил на замок заклятье. Он сделал это днём, когда слуги дьявола спали. И много среди нас было тех, кто трясся от страха. Мы не верили, что это поможет, и не сомневались – ночью кровососы растерзают целые деревни, за то, что в лице этого монаха люди вступили в открытую борьбу. Но той ночью из замка впервые никто не вышел. Он погрузился в вековой сон, в оцепененье. Но Хозяева не умерли, о, нет! Чьей силы хватит уничтожить их?

Горан был лучшим воином, которого знали наши края. И тот древних монах оставил его стражем этих мест. Он живёт здесь, на краю леса, то есть, мы живём тут как отшельники. Иногда спускаемся в ближнюю деревню — за патронами, солью, мукой…Мы обходимся малым, сама видишь. Горан – охотник, голод нам не грозит. Но главная его задача – смотреть, не проснулись ли Хозяева, не протянулись ли от замка цепочки голубых следов. Потому Горан и не стареет, и не постареет, пока Хозяева не будут уничтожены. Он — страж.

Ты, наверное, думаешь, почему Йэна называют Паромщиком? Он наделён даром проходить сквозь время, отыскивая новых учеников. Те, кто может увидеть Паромщика, увидят и следы нежити, светящиеся в ночи. Некоторых из ребят он приводит к Горану, чтобы тот учил их, прочие дети получают других наставников. Когда они овладеют всеми навыками – тогда Паромщик переправит их туда, где они нужны…

Но Хозяева сильны, они везде сильны. Поэтому Горан так не любит брать учеников. Детей отнимают у матерей, учат – а потом всё-таки отправляют на почти верную погибель. Так мало тех, кто способен выдержать бой и уцелеть.

— А вы? Что ж вы? — спросила Даша.

— Я? — старуха усмехнулась, но и усмешка у неё была какой-то ласковой, — Я сестра Горана. Я тоже могла бы не стареть с ним рядом. Но я выпросила себе право прожить обычную жизнь, и остаться на долгие года в том возрасте, в каком я должна была уйти. Я любила, рожала и растила детей, я старилась и держала на руках своих внуков и правнуков. Теперь моих потомков жизнь разбросала по всей земле, а у меня осталось одно дело, ради которого я и живу – помогать Горану. Спи, деточка, уже не вечер, уже ночь…

— Но ведь воинов растить, наверное, нужно из мальчиков? Зачем вам я? Что я могу?

Михая сидела, глядя в окно, точно задумалась о своём. Но всё же она откликнулась:

— Деточка, сейчас почти нет тех, кто наделен даром видеть. Если Бог одарил им девочку – так тому и быть. Ты, наверное, и не будешь биться с врагами, но ты способна предупредить других об опасности. Горан хочет, чтобы пока ты была со мной. Я могу научить тебя различать травы, останавливать кровь, заговаривать безумне. Не знаю, поверила ли ты в то, что я рассказала тебе. Йэн приводит детей, которые всё дальше от нас во времени. Всё, что я говорю, кажется им сказкой. Если бы ты спустилась в ту деревню, какой она была ещё несколько веков назад – многие показали тебе шрамы на шее, оставшиеся от их зубов. Матери рассказали бы, как умоляли упырей пощадить детей. А теперь что ж? Я могу только проводить тебя на старое кладбище, ты увидишь, сколько могил там прежде прибавлялось каждый год. А ведь у нас не было чумы, и войны не прокатывались огненным кольцом через наши земли. Спи, маленькая, Христос с тобой! И ничего не бойся этой ночью. Горан говорит – дорогу от замка в лес уже заметает снег, и нет свежих следов, а значит, всё хорошо.

Михая ушла, и Даша слышала, как она раздевается, чтобы тоже лечь спать. Тень старухи скользила по занавеске. Потом тень дунула на свечу, и воцарилась тьма.

…Горан проснулся среди ночи, в тот самый глухой час, когда ещё ничто не предвещает рассвет. Даже ему, стражу, было рано подниматься в это время. Он лежал. Невольно прислушиваясь. Стараясь даже не услышать, нет, а почувствовать – тех, чьё приближение ощутить людям было не дано.

Три недели назад он глазам своим не поверил, увидев цепочку волчьих следов, ещё излучающую мертвенное голубое сиянье. Через несколько часов свечение поблекнет и исчезнет. След был свежий. И тут Горан совершил непростительную глупость. Он пошёл по следам, туда, куда они вели. На что он надеялся – схлестнуться с вампиром? К такой встрече Горан был не готов. Пусть он сильнее любого человека в здешних местах, а быстротой не уступает зверю. Против нежити нельзя идти с голыми руками. Единственный шанс давало соколиное зрение Горана. Выследить пришельца, затаившись так далеко, что он не сможет тебя почуять. Понять, зачем незваный гость пришёл в этот лес…

В замок. Он пришёл туда. Горан помертвел, когда увидел, что одинокий волк закончил свой путь у замковых ворот. Так говорил след. Но отпечатков лап, ведущих обратно — не было. Значит…Все жители окрестных деревень верили, что замок «запечатан» так надёжно, что на их век, на век их детей и внуков хватит. Те, кто спит внутри, высохли от голода, превратились в мумии, которые почти невозможно пробудить. Замок уже не пахнет кровью, он – как старая выбеленная кость, которая не приманит хищника. Но нет. Волк пришёл – и он внутри. Сможет ли он поднять от векового сна тех, чьи имена стали сказкой, нарицательными символами ужаса?

Только теперь Горан понял, что ему надо было изначально идти в противоположном направлении. Узнать, откуда пришёл волк, были ли он один, или с ним — целая стая, и она разбежалась, чтобы вершить своё черное дело. Горан понёсся в туда, цепляясь взглядом за гаснущий след, почти угадывая его, и, наконец, в глухой чаще тот померк окончательно.

Горан не боялся заблудиться. Он ощупью бы нашёл путь в этом лесу, завяжи ему глаза – прошёл бы сквозь него как по нитке. Хотя мало про какой лес шла столь дурная слава, как про тот, что окружал замок, и чьи границы заканчивались у крестьянских полей. Сколько Горан знал – и по собственному опыту, и из преданий, передававшийхся от прадедов — правнукам, тут всегда пропадали люди. И до Хозяев, и с их приходом, и после них. Первым исчезнувшим стал скотопрогонщик, решивший срезать путь, и погнавший упиравшихся животных прямо в лес. В тот день ни он сам, ни овцы — не появились на рынке, где их ждали. И поиски ничего не дали, хотя все взрослые мужчины той деревни прочёсывали лес несколько дней. С тех пор за этим местом закрепилась дурная слава. Дети уже не бегали сюда за грибами, женщины опасались и приближаться к той границе, где густо вставали деревья. Только парни, которым хотелось показать свою лихость, да подвыпившие мужики – да и те очень редко — заходили сюда. В большинстве случаев все возвращались благополучно.

Но всё же каждый год — человека два или три исчезали тут бесследно, и ни один из них не был найден.

А уж когда появились Хозяева — лес стал полной их вотчиной. Люди теперь не то что не ходили туда, но крестились, лишь мельком глядя в ту сторону. И тогда Горан сделал то, что создало ему славу не просто безумца, но особенного безумцы, защищённого какой-то сверхъестественной силой. Горан провёл в лесу несколько дней. Придя утром, когда солнце еще не пробудилось, он остался тут до ночи. Он и всегда старался стать своим в тех местах, где довелось ему побывать. И тут, развязав и положив у ног свой узелок с едой, покормив крошками хлеба птах, а после затаившись меж деревьев, он оставался неподвижным час за часом. Казалось – он врос корнями в землю, и шелест крон, и пенье птиц – всё это тоже стало частью его.

И лес его принял. Именно тут Горан начал чувствовать приближение Хозяев. Он ощущал их, что не было дано никому. Нежить выдавал лёгкий знобящий холодок – Горан чуял его, и отступал, и снова затаивался, подобно зверю. С приходом Хозяев большинство животных и птиц покинуло лес, но некоторые остались. И всё живое замолкало, когда на охоту выходили они, скользили через лес сгустками мрака.

Может, потому монах и оставил стражем именно Горана – зная, что ни у кого больше не хватит духу, день за днём, год за годом, век за веком жить больше здесь, в лесу, чем дома. Горан подходил к замку, останавливаясь на том самом месте, где прочёл своё заклинание монах. И долго стоял, скрестив на груди руки, прислушиваясь к ощущением. Нет ли хоть слабого холодка, предвещающего пробуждение Хозяев?

После того дня, когда за каменной оградой замка исчез волк, всё было внешне мирно, тихо. Но Горан уже не мог быть спокоен. Поэтому он и согласился взять девочку, последнюю ученицу, как он надеялся. Он чувствствовал, что дарованное ему время истекает, то, что казалось вечным — приближается к краю…До сих пор он должен был готовить учеников, которые уйдут куда-то, в неведомые ему века и края, и он, Горан, никогда не узнает, с какими врагами им довелось сражаться. Разве что Йэн расскажет о гибели очередного мальчишки, которого Горан вырастил. На этот раз ему Горан хотел воспитать смену себе самому. Но девочка? Какой от неё может быть толк?

Будет помогать Михае, скрашивать одиночество сестре, которую он помнил смешливой, чернокосой девушкой. Ещё девчонка научится распознавать травы, лечить людей – и только.

Глава 8

Зима была в том году необыкновенно красивой. Тёплой и снежной. Если бы не темнело так рано, подумалось бы — февраль. Но светало поздно, точно солнце никак не могло проснуться. И в четвёртом часу начинало уже темнеть. Там, в полукилометре от дачного посёлка лежала трасса, и неслись машины так густо, что не находилосьпешеходов достаточно отчаянных, чтобы попробовать перейти дорогу. Одолевали мост с обледеневшими ступеньками, разбитыми стеклянными стенами. Мост-остов, мост-призрак. Мир спешил, не замечая зимних красот, торопился успеть в короткие дни подбить итоги к Новому году, завершить дела.

На дачах время остановилось, всё уснуло до зимы. Лида не могла заставить себя вернуться, вновь занять то место, какое принадлежало ей раньше. Тут была тишина, и Лида напоминала себе человека, замершего в одной позе, чтобы не так чувствовалась боль.

Ранним утром, когда за окнами была ещё непроглядная тьма, она поднималась по крутой лестнице в кабинет деда. Ставила на краешек письменного стола две чашечки с крепким дымящимся кофе. Дед работал. Лида не могла бы сказать – давно ли он встал, ей казалось, он не спит вовсе. Если вечером она выходила во двор, из его окна лился свет. Порой достаточно яркий – от настольной лампы. Порой окно чуть светилось – Дед зажигал ночник. Но вот как шла у него работа – Лида понять могла. Если в комнате было дымно – Дед обдумывал то, о чём будет писать дальше. Приоткрытая форточка, свежий холодный воздух – Дед устал. Ему нужен отдых. А если Лида входила, и Дед в это время писал, он мог и не заметить её, как не замечал в такие минуты ничего вокруг. Жил в своём мире.

Дед был единственным собеседником Лиды. И если кто-то помогал ей не терять надежду, то это он. Принадлежал он к той породе людей, кто чудеса воспринимает, как что-то естественное. И, благодаря ему, Лида заставляла себя не думать о том, чего боялись бы другие матери – о маньяках, о продаже людей в рабство – о страшных реалиях. Она становилась верующей – но не в христианском смысле. Ей казалось, что она ощущает параллельный мир, который может забрать человека – выхватить его в мгновение ока, так что никто не заметит. Но мир этот может и отдать, вернуть похищенного обратно. Этим Лида и держалась.

День за днём она проводила в маленькой комнате, где стояла её швейная машинка. Дед сказал ей выбирать – она могла поселиться в доме там, где бы ей понравилось. Но она облюбовала эту комнатку возле кухни. Выходила Лида изредка – чистила от снега дорожку, ведущую к воротам. На дачах жил сторож, и старик этот заботился о том, чтобы и главная дачная дорога расчищалась после снегопадов, и можно было дойти до магазина. Если вдруг что-то кончалось – сахар, или кофе, или масло – Лида шла, покупала. Обычно же всё, что могло понадобиться, им с Дедом привозил Васька. Появлялся с большой сумкой.

— Ничего? — спрашивал он у Деда.

Это значило – не нашлась? И даже вести никакой? Дед пожимал плечами. Зачем спрашивать? Достаточно было увидеть Лиду, её потухшие глаза. Где-то там, в городе, а может, и по всей стране, Даша числилась в пропавших, но ясно было, что поиски уже не велись, полиция считала, что время упущено, уже безнадёжно. Разве что – случай, Провидение, вдруг кто-то увидит, узнает, приведёт беглянку за руку. Один шанс на миллион.

Лида пекла хлеб. Она цеплялась за нехитрые домашние дела, за живые запахи – теста, дрожжей, сдобы…Если тебе кажется, что вещи живут, и думают, и говорят между собой, когда думают, что ты их не слышишь…Если запах хлеба или смолы, которую ты сняла со ствола ели и растёрла между пальцами, держат тебя в этой жизни – значит, ты приобщаешься к тому миру, где теперь Даша.

Лида отдавала Ваське театральные заказы, костюмы, которые она успела сшить. Сначала она боялась,что слезы, когда высохнут, превратятся в соль, и ткань затвереет. Но слёзы высыхали бесследно. И Васька увозил бальные платья, гусарские мундиры, лохмотья ведьм, и корелевские мантии. А на вырученные деньги привозил муку и дрожжи, мёд, сладость которого Лида теперь не ощущала.

Выйдя впервые после снегопада, она думала, что в Индии цвет траура – белый, и значит лес, и земля, и само небо, засыпавшее мир снегом – переживают с ней её горе. Но потом, когда Лида стала приноравливаться к боли, учиться жить с ней – не было у нее другого выхода — тогда она уже и остановиться могла, и подолгу смотрела на ветку рябину, покрытую снегом, или на сияющий дождь - когда в солнечный день прица перелетала с дерева на дерево, и лился водопад снежинок.

Как-то до Лиды дозвонилась женщина из театра, которую прежде она считала своей подругой. Но в последние месяцы даже не вспоминала о ней, а значит – дружбы не было. Или просто боль была слишком сильна.

— Сходи к бабке, — говорила Нина,— К бабе Маше. Совсем рядом с тобой живёт. Она русская, но семья долго жила в Средней Азии, а потом они с мужем получились – беженцы. Там к ней, к бабке этой, люди толпами ходили. Денег она не берёт, если сможет тебе что-то сказать, судьбу твою увидеть – бесплатно скажет. Но всё-таки… хоть конфет принеси. Живут они с мужем бедно, домик им всем миром строили. Кто остатки кирпича отдавал, кто старый шифер, кто полбанки краски. Сходи. Я сейчас скажу адрес. Это надо в гору подняться.

— В гору подняться,— повторила Лида.

И подруга не узнала её голос. Он был чужим, нездешним. Будто Лида уже перешла черту. Нина в тот момент решила в первые же выходные приехать к ней. Спасать. Но к выходным и Лида, и её голос забылись – слишком много было у Нины своих, насущных дел. Своя дочка, которой она обещала сходить вместе в кино. И если потом Нина вспоминала Лиду, то инстинктивно гнала эти мысли, чтобы забыть ту мертвую интонацию, которой испугалась до жути.

…Лида инстинктивно ждала увидеть колдунью, ведьму. Хоть что-то бросилось бы в глаза, что выдавало её ремесло – чёрный кот, пучки трав, развешанные по дому, длинные заострённые ногти. Но нет, в нищей избушке, притулившейся на склоне горы, её встретила маленького роста, крепкая ещё женщина. И одета, как сплошь и рядом одеваются деревенские тётки. Поношенное свободное платье, треники – для тепла, платок, повязанный сзади. Внешность – самая, что ни на есть русская, никакой Азии.

Баба Маша выслушала Лиду в сенях, кивнула и провела её в комнату. Хоть и кроха-избушка, а комнат тут было две. С дивана поднялся пожилой мужчина. Поздоровался. Видимо он привык к «клиентам». Выключил телевизор, взял газету, ушел во вторую комнатку. Вместо двери тут была цветастая занавеска, и Лида увидела, что в той комнате помещалась только кровать. Мужчина лёг и стал читать.

Баба Маша принесла стул, велела Лиде сесть.

— Почитаю над тобой, — сказала она.

— Зачем? — Лиде теперь часто приходилось повторять фразы – в первый раз получалось совсем неслышно. Она прокашлялась и пояснила, — Мне про себя ничего не надо знать. Только про дочку. Жива она или нет? Я никакой вещи её с собой не взяла, и фотографии тоже. Если скажете, я принесу.

— Почитаю, тогда, может, что и скажу.

Баба Маша сняла с шеи крестик. Очень простой, маленький – такие в храме продают за копейки. Цепочки тоже не было, только потёртый гайтанчик. Она стала шептать и прикладывать крестик к Лиде – к голове, плечам, к груди, спине. Читала баба Маша не на публику — никаких таинственных заклинаний, которые могли бы произвести впечатление. Лида с трудом различала отдельные слова.

Длилось всё это с полчаса. Лида заметила, что начинает успокаиваться. Дома она мучилась бессонницей, а тут могла бы и заснуть. Настал момент, когда она уже с трудом разлепляла слипающиеся глаза.

Закончив, баба Маша снова надела крестик, села напротив молодой женщины. Помолчала. Пауза повисла, и длилась, длилась.. Лиде всё страшнее было спросить.

— Жива она, — наконец сказала баба Маша, — Знаю, что ты мне не поверишь, пока её не увидишь. Да и отсюда выйдешь – так всё больше сомневаться начнёшь.

Лида перевела дыхание.

— Я ведь как, — почти оправдываясь, сказала баба Маша, — Никакой картинки перед глазами не вижу. Никаких пророчеств тебе сказать не могу. Где твоя дочка – я не знаю. А только, когда высшие силы о мёртвых спрашиваешь – там, впереди, будто глухая стена. Ничего не чувствую. А если жив человек – я могу понять, больно ему сейчас, или страшно, или у него всё хорошо. Даша твоя с надёжными людьми.

Лида вскрикнула.

— О ней заботятся, её берегут, — продолжала старуха, — Ты думаешь, что у неё душа страдает, тоскует она по тебе ? Нет, ничего такого. Она точно спит сейчас

— Но я её ещё увижу?

— Говорю же тебе – не пророчица я. Не знаю! Не могу тебя успокоить. Тут на смерть сделано. Смерть рядом ходит. И возле тебя, и возле неё. Совсем рядом. В глаза смотрит. Твоя судьба от тебя зависит, справишься ты с собой или нет. А её судьба ей неподвластна. Ей схлестнуться со смертью придётся. И ничего больше я тебе не скажу, потому что врать и выдумывать не стану. И деньги убери, нашла, за что платить! Я эту дверь только на щёлочку приоткрыть могу, а в щёлку много не увидишь.

Перед Новым годом приехала Ульяша. Конечно, не одна, а с бабушкой, и даже с родителями. Они собрались встречать здесь праздник. Пока родители выгружали из машины замаринованное мясо, разные свертки и банки, Ульяша, едва сказавшись бабушке, рванула к Деду, аж каблучки сапожек засверкали. Застучала в дверь.

Открыла ей, конечно, Лида. Ульяше не надо было спрашивать, нашлась ли Даша, есть ли какие-то вести о ней. Ей было достаточно взглянуть Лиде в лицо. Ульяша повисла у молодой женщины не шее, крепко обняла её, прильнула губами к щеке.

— Она придёт, —зашептала Ульяша, — Вот точно, я знаю.

— И я знаю,— шептала ей в ухо Лида, — Я буду туда ходить, на то место, где она исчезла. И рано или поздно она туда придёт.

И они замерли – голова к голове – точно заключили негласное соглашение.

О том, что нынче суббота, Даша узнала от Михаи.

— Сегодня поедем в деревню деточка, — с утра сказала старуха, — Нам многое нужно, запасы кончаются.

— Я думала, у вас всё своё, — простодушно сказала Даша, — Горан охотится, овощи растут в огороде…

Михая рассмеялась. У неё был хороший смех – негромкий, но по-молодому звонкий и заразительный. Услышишь – и рассмеешься тоже.

— И-и-и, нет. Это была бы моя мечта, чтобы запасы не заканчивались. Но куда там! Когда Горана нет, я езжу сама, и далеко не всегда дорога бывает безопасной. Особенно зимой. А зима вот-вот настанет. Первый снег всегда непрочный, в наших краях обычно третий или четвёртый снежок — уже до весны ложится.

— А что такого опасного зимой? Заметает путь, нет дороги?

— Волки выходят, деточка. Летом им и в лесу пищи хватает, а зимой к людям поживиться идут. Хоть лошадка у нас и старая, и спокойная, а и то нервничает. Езжу я всегда с ружьем. Да и темнеет зимой рано. Дни короткие делаются, только-только успеешь свои дела в деревне справить – и торопишься назад. Сама увидишь – как солнце садится, никого на улице не остается. Безопасно сейчас или нет, выползет ли нежить… А только никто этого проверять не хочет. Даже молодёжь не рискует.

Ты спрашиваешь, что мне надо, если у нас хозяйство своё? Кофе и сахар,мука и патроны…Мы с Гораном туда повезем мясо и шкуры, сыр, который я делаю, целебные травы, а обратно погрузим то, чего у нас тут нет. С ночевкой поедем нынче. Когда ещё к людям выберемся, хоть посмотришь, как живут люди в наших краях. Отвезёт нас Горан, а завтра сами вернёмся.

Дашу надо было ещё снарядить в дорогу. В первый раз в жизни она надела валенки. Вроде и бы и жёсткие, и негнущиеся по сравнению с сапогами, но ногам в них было удивительно тепло.

— Как давно к нам не приводили девочек, — Даша уже поняла, что Михая будет приговаривать это часто, каждый раз, когда ей не удаётся что-то устроить, найти для неё. Но на дне сундука старуха все-таки отыскала шубейку, но ещё перед тем сама накинула на головку новой воспитанницы тёплый платок.

— Пух-то козий… Всю зиму я сижу, вяжу, люблю это дело необыкновенно. Вот, постой, варежки ещё возьми… Всякие жакетки, да платки, да носки – это тоже охотно у меня раскупают. Я уж Горану говорю, что когда он будет стар, и не сможет ходить на охоту, я его сама прокомлю, своими руками заработаю.

Выйдя в сени, а потом во двор, Даша остановилась. Свежий воздух точно заставил её на миг пробудиться. С мукой на лице она коснулась пальцами висков. Это сон, и жить в нём следовало по законам сна! Иначе сойдёшь с ума. Снова пошёл снег. Даше показалось, что морозный воздух пахнет свежим хлебом. Она вспомнила, что впервые это сравнение пришло к ней у бабушки, когда та заносила в дом бельё, высохшее на улице – оно было твёрдое, будто его можно сломать. И если уткнуться в него носом, то так и пахло – будто где-то вдали пекли хлеб.

Даша закинула лицо. Если смотреть на небо — падающие нежинки были темными. Они чуть покалывали кожу, и голова кружилась – когда их хоровод нёсся навстречу.

Фыркнула лошадь. И только сейчас Даша заметила что поодаль уже стоит Горан, и рядом с ним, запряжённая в сани белая кобыла. Очень хотелось её погладить, чем-нибудь угостить. Но Даша лишь развела руками, показала лошади пустые ладони – у неё ничего не было. Кобыла выглядела ухоженной и сытой, но Даше стало жаль её. Раньше она никогда не имела дела с лошадьми, и ей представлялось, что это ужасно тяжело – везти так далеко в санях трёх человек. Да ещё вон то, что сложено грудой и прикрыто мешками… Городская девочка Даша, что с нее возьмёшь.

— Садись, — сказал Горан.

Забиралась Даша неловко.Попутно она поняла, что не только жалеет лошадей, но и боится их. Такая силища! Как красиво всадники выглядят в кино, но сейчас, она не решилась бы сесть верхом. Может быть, позже, если ей придётся тут задержаться.

— Я сейчас, сейчас, - торопилась от дома Михая.

Она была одета как и Даша – шубейка, платок. Только валенки девочке были велики, а Михае, по размеру. Но если с Дашей Горан говорил бесстрастным тоном, то сестре чуть улыбнулся:

— Не беги, без тебя не уедем…

— Хорошо, что морозец, а не грязь непролазная. Ушанке легче будет, — Михая уселась рядом с Дашей.

И белая кобыла со смешным именем Ушанка, пошла рысью, наверное, действительно застоялась в конюшне. Даша сначала боялась, вдруг на повороте вылетит из саней, но Михая обняла её, и страх прошёл.

До деревни дорога шла по краю леса, и ехать было недалеко, когда показались первые дома, Даша подумала, что в тёплую пору не составит труда бегать туда-сюда — да не по одному разу в день. Еще больше удивила её сама деревня. Даша никогда ещё не бывала в старинных селеньях, представляла их только по фильмам. На Руси это, наверное, терема…Деревянные терема, похожие на сказочные дворцы. В них жили люди зажиточные. И ютились рядом избы простонародья.

Здесь же по обеим сторонам главной улицы стояли домики одинаковые, сложенные из камня. Маленькие окна едва ли пропускали много света, в двери человек среднего роста мог бы войти, только пригнувшись. Зато крыши были высокие, тёмно-коричневые, смотри, прищурившись, и покажется, будто это большие муравейники.

— Тут с весны до осени красиво, — рассказывала Михая, — Цветов столько… Сейчас-то понятно, пока еще зима в свои права не вступила – какая красота…Всё унылое.

Но Даше понравилось уже то, что всё здесь было всамделишное. Сколько раз раздражал её в городе контраст – домик из потемневших брёвен с белоснежными пластиковыми окнами, или здание девятнацатого века, с лепниной –а на нём яркий рекламный плакат. Здесь же не было ни одного чужеродного штриха, просто маленькая деревенька, оторванная от большого мира.

Горан остановил Ушанку возле одного из домов, ничем не отличавшегося от прочих.

— Я могу завтра приехать за вами.

— Э…, — Михая махнула рукой, — Не трудись. Мы вернёмся засветло. Сами доберемся с дочкой.

Это она уже так называла Дашу. А на пороге стол, ожидая их, грузный мужчина. Черные волосы с проседью, чёрные усы, жилетка из чёрного меха.

***

— Это мои мама и папа, — рассказывала Марийка.

Она была младше Даши на пару лет, но такая хорошенькая, что Даша искренне любовалась ею. Сама стройная, а щёки пухленькие и румяные. Чёрные, очень густые и вьющиеся волосы заплетены в косу, доходящую до середины спины. Глаза небольшие, чёрные тоже. Куколка! Рубашка и юбка простые, но фартучек нарядный, вышитый пёстро цветами. Марийка очень обрадовалась тому, что приехала к ним в гости не одна старуха, которая, видимо, бывала тут часто, а привезла с собой ей новую подружку.

Девочек накормили обедом. Горячий суп – мясо, картошка и морковь, был ещё и наперчён от души. Дашетут же стало жарко, она сбросила с плеч пуховый платок, и поискала, куда бы положить его, чтобы не забыть, уезжая.

— Пойдём ко мне, — потянула её за руку Марийка.

У единственной и, верно, очень любимой дочки, был отгорожен занавеской свой уголок, лучший в доме. Тут и печка рядом – даже в самую студёную зиму не замёрзнешь. Постель, крытая лоскутным одеялом. И одно из немногочисленных окошек с широким подоконником. На него Марийка и уселась, и похлопала рукой, приглашая Дашу – садись, мол. Только по другую сторону горшка с геранью.

— Как хорошо, что ты пришла, — продолжала радоваться Марийка, — Мама терпеть не может, когда я без дела сижу. Сейчас бы посадила за работу. Простыни подрубать или полотенца красивым узором обвязывать.

Мать Марийки – плотная женщина лет тридцати сейчас разливала вино по кружкам, обедали взрослые.

— Вот это одеяло видишь? Сама сшила — Марийка провела ножкой в вязаном носочке по лоскутному узорочью, — Хорошо?

Лицо у Даши затуманилось. Сюда бы маму, а не её. Чтобы мама посмотрела на эти одеяла, полотенца и безрукавки. Чтобы женщины, которые тут живут, посмотрели на её работы… Вот бы удивились сказочным бальным платьям, которые шьёт мама для спектаклей! А Даша ничего не умеет, разве что дырку заштопать. Мама хотела ее научить, но Даша всегда была каким-то антиталантом в этой области.

— Ползай задом наперёд, делай всё наоборот, — как-то мама стукнула Даше по лбу узелком, который та завязала на нитке, — Ну и узлище! Таким посильнее размахнуться — с ног сшибёшь.

И отступилась мама.

— Когда мне совсем работать не хочется, я маму смешить начинаю или пугать, — сказала Марийка, — Истории всякие рассказываю… Зимой вечера длинные. Мама тогда говорит: «Вечера длинные, а жизнь короткая. Если ты себе к свадьбе сундук с приданым не приготовишь – я со стыда сгорю». А меня Демих и без всякого сундука возьмёт! А то я не знаю, что он меня любит ещё больше, чем я его…

«Такая маленькая, а уже про любовь», — удивленно подумала Даша.

— Ну как же, — продолжала Марийка, точно подслушав её мысли, — Как мне хотелось с ним минувшим летом походить под звездопадом, желанья загодать. Он звал, да я не решилась. Я не такая смелая как ты.

— Я? –в голосе Даши было столько искреннего удивления, что Марийка вскинула глаза.

— Ну это же ты —ученица Горана. Ты –в проклятом лесу живешь. Тебе –если что — нас всех защищать придётся.

— Да это же сказки все! Про нежить, — не выдержала Даша. Тверди ей об этом хоть сто лет, она всё равно в вурдалаков не поверит.

Марийка поразилась так, что схватила новую подружку за руки.

— Сказки?! И про Иванкову дочку Люцу тоже сказки? Как к ней вампир приходил. Не тот, не из замка. Замок уж давно спит мёртвым сном. Забрёл видно кровосос-одиночка в наши края. Сначала мужика нашего мёртвым нашли. Поутру, в поле тело его лежало. Решили, что упился накануне, потому и не вернулся домой. Ну, мало ли что бывает… Сердце остановилось. А через две ночи, такой крик слышим! Нечеловеческий! Всё село побудил! Сперва и не понял никто ничего, мы тут все подорвались, переглядываемся с ужасом, даже отец побледнел. А потом на улице кричат: «Люца!Люца это!» Побегли мы все туда.

А она бедная, в постели сидит, белая, вот как снег нынешний. Говорить не может, за шею держится.А шея вся в крови. И окошко открыто. Потом уж Люца сказала, что это мужик тот самый к ней приходил. Похоронили его, а он из могилы поднялся. Значит – упырем стал.

Ночью никто не решился, а на другой день все на кладбище пошли. Когда раскопали могилу, видят – правда. Лежит Тиман будто живой, даже губы красные. Тут разговор короткий. Отрубили ему мужики голову, а потом тело на костре сожгли. Только перед этим платок в его крови намочили и приложили Люце к шее, к тому месту, где он её укусил. Кровь-то гнилая уже была к тому времени, так смердела!

И хоть расправились с упырем, а Люца через месяц всё равно умерла. Угасла, точно всё равно Тиман её с собой забрал. С Люцей, когда она в гробу лежала, все страшились сидеть. Надо, чтобы родные рядом были три ночи, так у нас положено. И никто не шёл. Все боялись, что Люца тоже встанет. И загрызёт. Только мать с ней сидела.

Марийка перевела дыхание.

— И что? — чуть слышно спросила Даша.

— Ничего. Похоронили бедняжку, крест над могилой поставили. И с тех пор всё тихо было.Но Люцу я сама видела, понимаешь? Как я могу не верить?

Марийка показала пальцем в окно и сказала так же тихо:

— Солнце заходит. Видишь?

В тот же момент раздался металлический звук — отец Марийки задвигал щеколду на входной двери.

Глава 9

Зима легла сразу. Какой там второй снег, третий, и прочие — непрочные, которые обычно опять сменяет слякоть. Несколько дней шли снегопады, такие обильные – что гляди в окошко, не гляди, всё равно ничего не увидишь. Впрочем, сидеть на подоконнике и смотреть на хоровод снежинок, времени не было совсем.

Снег надо было чистить. Освобождать дорожки, чтобы можно было пройти к конюшне, к сараю, к бане. Да и всему двору нельзя было позволить превратиться в один большой сугроб, который растает к весне. Сначала Даша уставала так, что сил не было поднять руки с лопатой, закончить работу. Потом втянулась, только спина была взмокшей, да лицо горело.

Домашней работы тоже хватало. Даша сердилась на петуха, который начинал кричать, кажется, среди ночи. «Хуже, чем часы с кукушкой» — думала она. Михая спала чутко. После того, как петух крикнет несколько раз, старуха поднималась, и принималась за дела. Она не будила Дашу, но той самой было стыдно нежиться под одеялом, оставляя все хлопоты на хозяйку. Но всё же девочка медлила, ожидая, когда Михая затопит печь. Делала она это удивительно быстро и ловко. Кажется, только руку поднесла – и меж поленьев и щепок затеплился огонёк. И начал расти, захватывать принесённую для него пищу, и вот уже полыхают дрова.

В избе теплело, Даша вставала, ныряла ногами в валенки, одевалась. С этой минуты и до вечера, она была у Михаи на подхвате – училась нехитрому крестьянскому быту – стряпать, наводить порядок, ухаживать за скотиной. Она сама замечала, как стала крепче, руки будто налились силой. Теперь Дашу радовали самые простые вещи – горячий, только что из печи хлеб, румяная горбушка, которую можно запивать холодным молоком. Котёнок, вспрыгнувший на колени, чтобы свернуться клубком и замурлыкать свою нескончаемую песню, вечную для всех кошек — на все времена. Козы — Даша, покормив их, неизменно задерживалась, сидела, окружённая этими рогатыми наглыми мордами, которые тянулись, чтобы почесала, погладила – и глаза прикрывали от удовольствия.

С травами тоже было много возни. Михая рассказывала не только о том, как составлять сборы, но и — когда собирать каждую траву, в какой день и час, чтобы полностью раскрылась её целебная сила.

Но больше всего Даша любила тот вечерний час, когда дела заканчивались, и она забиралась снова в постель, а Михая садилась у неё в ногах и начинала что-нибудь рассказывать. Вспоминать прошлое, когда она была ещё молодой, или передавать легенды, бытовавшие в здешних краях, или приходили старухе на ум те истории, которые случались на её веку, и некоторые их них были такими, что страшно делалось спать – впору умолять Михаю не гасить свечу.

Первое время Горан почти не присутствовал в Дашиной жизни. Приходил затемно, наскоро ел, и тут же засыпал мёртвым сном. А когда Даша просыпалась – его уже не было.

— Учи девочку, — однажды сказала ему Михая, — Настанет час, и Йэн придёт за ней, и если она ничего не будет знать…

Михая замолчала, но дальше всё было понятно без слов. Не будет ничего знать и уметь – не выживет. И Горан сдался.

— Завтра пойдёшь со мной, — сказал он Даше.

В тот день он вернулся непривычно рано. Солнце было ещё высоко.

— К обеду поспел, — тон Михаи был удивлённым и радостным.

Даша хлебала щи – наваристые, вкусные, но сама неотрывно смотрела на Горана, едва ли не в первый раз получив возможность рассмотреть его при свете дня. Какой он большой, сильный — разве она может стать ему помощницей? Разве ей по силам с утра до ночи пропадать лесу как это делает он? И охотиться… Упаси Бог, если он заставит её охотиться, или сам подстрелит кого-то на её глазах. Она и в кино когда-то – в той, другой жизни – отворачивалась, если гибло зверье.

Но они не охотились. Горан стал учить её азам. Как запоминать дорогу, когда идёшь по лесу, чтобы в любой момент можно было вернуться обратно. Как определять время без всяких часов. Как различать следы – и понять, насколько след свежий. Как не выдать своё присутствие тому, кому не надо знать, что ты здесь. Подержи снег во рту – и пар от дыхания исчезнет. Учись шагать неслышно, постигай искусство сохранять неподвижность – часами, если нужно. Береги силы – неизвестно, когда они тебе понадобятся. Учись подавлять голод и жажду, терпеть боль и преодолевать страх. Учись ежечасно, и никогда не чувствуй себя в безопасности. Даже в своей постели, глухой ночью. Особенно глухой ночью. Привыкай просыпаться мгновенно, точно тебя окатили ледяной водой. Не позволяй себе негу медленного пробуждения. В любую секунду ты должен быть готов или спрятаться, затаиться, или вступить в бой.

Что же касается оружия…

Горан без промаха попадал в цель из ружья, из лука, нож, посланный его рукой, трепетал в том месте, куда был послан, точно Горан вложил его туда рукой. Не было у Даши времени, чтобы овладеть таким мастерством. Не было и такого таланта, как у её наставника.

Лучше всего у неё пошло дело с ножами. Горан хотел, чтобы она метала их в дерево.

— Оно в чём виновато? — спросила Даша,— Оно ж живое…

Горан внимательно посмотрел на неё, и на другой день поставил для неё возле стены сарая — наскоро сделанный щит. Он объяснял Даше, как правильно держать нож, как по его приходу в щит определить – далеко или близко ты стояла. Важно соотнести расстояние и силу броска, ведь нужно было не ранить, а убить врага. Метать нужно уметь из любого положения, даже из-за спины.

Даша училась и стрелять и ружья, и — с огромным усилием — натягивать тетиву лука (Горан не давал ей свой, отыскал где-то меньший, хотя и с ним Даша едва справлялась) Но всё же ножи увлекли её больше всего. И теперь, если у неё выдавалась свободная минута, её можно было увидеть у щита, и только у щита. У неё начинало получаться, и никогда она не испытывала такой гордости, как в ту минуту, когда остриё ножа вонзалось в середину креста, нарисованного углём.

Ела Даша теперь за троих, и Михая смотрела на нее с улыбкой умиленной и грустной.

— Учись, деточка,— она проводила ладонью по Дашиным волосам, — Что уметь – за плечами не носить. Глядишь – и уцелеешь.

От этих слов Даше становилось холодно. И пуще всего её страшило не то, когда Горан брал её в лес – хотя тут можно было встретиться и с кабаном, и с медведем. Но кого бояться, если ты рядом с наставником? Страшнее всего было идти к Замку. Хотя они задерживались рядом с его воротами всего на несколько минут, проверяя – нет ли следов? Но приближаться к замку было всё равно, что подходить к чудовищу, которое вот-вот может проснуться, само дыхание которого – ядовито.

«Что же мы будем делать, если след появится? — думала Даша, — Если мы столкнемся с тем, кто его оставил?» Она, которая когда-то так любила смотреть фильмы ужасов, слушать страшные сказки про колдунов и русалок, теперь цепенела от мысли, что придётся заглянуть в глаза нежити. А ведь Горан её к этому и готовил! И не только заглянуть, а потом – если повезет – унести ноги – нет, нужно было не пропустить нежить дальше того места, где ты стоишь, не пустить её к людям.

— Разве мы сможем справиться с не-мертвыми? — осмеливалась задать вопрос Даша, — Они же изначально быстрее, сильнее, они почти неуязвимы.

Горан всегда говорил мало. Даша уже не раз запоминала какую-нибудь сказанную им фразу, и после обдумывала её. И только спустя время понимала своего наставника вполне. Из того, что она читала, Даша помнила, что орудием может быть осиновый кол, святая вода, крест. Михая подтвердила, что это верно.

— Если тебе повезёт наткнуться на спящего вурдалака – ты счастливица. Тогда сгодится и кол, пусть даже не из осины. Но если ты встретишь упыря ночью, — Горан пожал плечами, — Тогда не совершай ошибки. Серебряная пуля в сердце или нож, перерезавший горло – только это его остановит. А если он не заметил тебя, и у тебя есть несколько минут, то заклинание поможет сделать его более уязвимым. Это шанс.

— Но я ведь не проживу столько, сколько ты и Михая. В лучшем случае, у меня будет короткий человеческий век. А если я никогда не увижу ни одного следа? Что же, мне всю жизнь посвятить тому, чтобы быть стражем?

— Ты увидишь, — Горан усмехался очень редко, но сейчас в движении его губ читалась горечь,— Йэн придёт за тобой, когда ты понадобишься.

— Но как же я одна, без тебя? — воскликнула Даша, едва ли не в отчаянье.

Горан смотрел мимо нее. Вот об этом он и говорил Йэну. Горан не знал, в каких веках, и в каких ситуациях окажутся его выученики. Йэн убеждал, что древние вкладывают их как мозаику – в то единственное место, которое предназначено для каждого из них. Паромщик нечасто появлялся в избушке, затерявшейся в лесу. Порой он приходил сюда раз в несколько лет. И каждый раз дружба подвергалась испытанию — ибо Йэн либо приводил новых ребят, либо забирал выучеников. И мимоходом говорил о тех, кого больше нет. Михая плакала – беззвучно, думая, что никто не замечает. Но мужчины видели её слезы.

Но Горан и сам знал, когда погибали его ребята. Через несколько дней после того, как не стало очередного выученика, он приходил к своему наставнику во сне. Это был очень светлый сон, парень или девушка представали радостными, точно уверяя Горана, что у них всё хорошо. Волна любви, покоя, даже счастья – исходившая от каждого из ушедших – значила, что он прощается навеки. И больше никогда — никаких вестей, даже снов.

Когда Горан просыпался, его подушка тоже была мокрой от слез.

Йэн жестче, он научился ставить преграду между собой и чувствами. Мужчины были ровесниками, но Йэн всегда выглядел младше. И по его глазам нельзя было догадаться, что ему дано испытывать сострадание.

Йэн пронизывал время, его заносило в разные уголки мира, он с одинаковой лёгкостью носил и рыцарский плащ, и джинсы. Именно Йэну выпадала самая трудная задача – отыскать бриллиант, порой – один на целую пустыню, околдовать, заманить, увести юный талант с собой. Зная, какое горе будут испытывать родные, пуще всего – мать, когда ребёнок исчезнет, как в воду канет.

Никогда и никого не возвращал ещё Йэн обратно. Те, кто побеждал, кто оставался жив, рано или поздно сливался с толпой, оставался при ней стражем – вдруг когда-то ещё он будет нужен.

— Я когда-нибудь увижу маму? — спросила Даша.

И Горан ничего не мог ответить ей.

Воздух уже пах Рождеством, и хоть не водилось в здешних краях мандаринов, но ёлок было в избытке. И те, которые росли на окраине леса, перекочевывали в дома. Марийка вязала кружева для праздничного платья. Михая волновалась – получится ли у неё в нынешнем году такой же большой и вкусный сладкий пирог. Это был её неизменный дар, с которым она приезжала к друзьям в деревню. Один раз пирог подгорел – и она от стыда решила не ехать! Тогда отец Марийки сам прикатил на санях за нею.

Добраться к Замку можно было уже только на лыжах, и приходилось быстро оборачиваться туда и обратно – дорога занимала всю светлую часть дня.

— На Рождество можешь остаться у подружки, — сказал Горан Даше, — Я один посмотрю – всё ли спокойно.

Они стояли возле ворот. Замок, всегда выглядевший мрачным и зловещим, словно поддался чарам зимы. Заснеженный, он приобрёл сказочный вид. Легко было вообразить, что тут погрузилась в глубокий сон Спящая Красавица, и поцелуй принца сотворит чудо – разбудит девушку, и вместе с нею пробудится всё вокруг.

Даша вдруг, повинуясь какому-то наитию, опустилась на одно колено, и разгребла снег. Перед ней мертвенной голубизной сиял след. Он вёл в сторону деревни.

Глава 10

Кто был этот неведомый гость, и куда он держал путь – Бог весть. Но в деревню он не заглядывал. Прошли рождественские праздники. Эти дни были такими короткими, что их можно было бы назвать вспышками, если бы не было в них той основательной. неторопливой радости, которая сопровождала каждый.

Во всякой семье были свои традиции — в сундуках хранились скатерти, которые расшивали ещё бабушки или прабабушки, и которые хозяйки вынимали и расстилали на столах не более двух-трёх раз в году. И запахи борща, жареного мяса, сдобы, плывшие по улице, гнали ребят быстрее возвращаться домой. Ледяные горки и снежные крепости подождут!

Даша опять сидела у Марийки за занавеской, а за окном сгущались сумерки. Взрослые ушли праздновать к соседям, справедливо рассудив, что нечисти нечего делать возле людей в святые дни. Девочки остались вдвоём во всём доме. Елка, которая днём выглядела обычным лесным деревцем, пронизанным светом, сейчас преобразилась. Сгустились тени, и казалось, что из глубины их может выйти кто-то, живущий в том, таинственном мире.

Даша даже подумала на миг, что это будет Йэн. Это он держал её за руку в той пещере, с ним она прошла неведомую границу. Она должна была ненавидеть его – и не могла. Для неё он был последней связью с домом. В ней даже теплилась безумная надежда, что когда-нибудь, если она заслужит — он отведёт её обратно. И она окажется в том же самом дне, на вершине горы, и мама будет стоять тут же. Она лишь на миг отвернулась. А обернется мама – и увидит дочь.

Марийка всё-таки тщательно проверила - закрыт ли засов на двери.

— Привыкла, — пояснила она. Босиком пробежала в свой уголок и с размаху запрыгнула на постель, — Наши вернутся, так постучат. Пирожки бери….С вареньем.

— Я уж не могу больше, — отказалась Даша, — Твоя мама сегодня меня всё время чем-то угощала.

— Это она может, — согласилась Марийка, — Говорит, что гостя надо так накормить, чтоб еле до дому дошёл.

У девочек горела свеча. Даша уже должна была привыкнуть к тому, что по вечерам это единственное освещение здесь. Но каждый раз её восхищал огонёк – точно живой. Подрагивает, боится ветра… И этот запах воска…

— А давай задуем свечу, — предложила Марийка, — И будем рассказывать друг другу страшные святочные истории.

— Я с тобой не сравнюсь,— честно сказала Даша.

Что она могла рассказать? Попробовать воссоздать в подробностях гоголевскго «Вия»? Или модные в её время «Сумерки»? Разве могут они произвести впечатление на Марийку, которая привыкла крепко запирать двери, чтобы нежить не вошла в дом? Марийку, помнившую тысячу легенд и сказаний, хранившихся в памяти жителей деревушки. Героями этих легенд были их предки.

— Ладно, — Марийка снисходительно вздохнула и дунула на свечу.

В доме стало темно, зато посветлело за окном. Было полнолуние, и снег за окном светился, сиял сам по себе. Только тропка от крыльца была расчищена. Высокие сугробы были девственно чисты, не потревожены даже птичьими следами.

— А говорят, — начала Марийка, — Что жили у нас в деревне когда-то мать с сыном. Их дом стоял на краю села. Парень был очень красивый, и все девушки сходили по нему с ума. Но мать у него была такая злющая и нелюдимая, что никто и никогда не заходил к ним домой, и когда эта женщина шла по улице, дети начинали плакать, увидев её, и даже мужчины не решались заговорить с ней.

Настало время, и парень всё-таки решил жениться. Посватал девушку из соседней деревни. И та, бедняжка, согласилась – она думала, что люди зря наговаривают на старуху, и она сможет ужиться со свекровью.

И вот уже завтра свадьба. Сын говорит матери: «Хочешь - не хочешь, а приведу я в дом свою жену. Полюбил я эту красавицу, и без нее не будет мне счастья». Пригорюнилась мать, думала долго, а потом и говорит: «Ты был мне хорошим сыном. И настало моё время сказать тебе правду. Не сможешь ты жить здесь с молодой женой. Сживу я её со света. Потому что я — ведьма. И только тогда настанет в этом доме покой, когда ты отведешь меня к тому старому дубу, что растет посреди поля. Встану я возле него, а ты выстрели в меня из ружья. И тогда я сгину без следа.

Марийка выдержала паузу.

— Представляешь? — сказала она, спустя несколько секунд, — Родную мать? Парень, конечно, отказывался-отказывался. Как мог. Говорил, что лучше умрет, а на мать руку не поднимет. Только ведьма посмотрела на него с такой тоской, что горло у него сжалось. И просит: «Убей меня, освободи. Так устала я за долгие века, что живу, зло творить, и страдания людские видеть. Да не вольна я над собой. Родилась такой, дьявольская сила к судьбе моей меня приговорила. Подумай о том, скольких ещё я со света сживу. Не убить, отпустить меня, только ты и можешь. Освободи!»

Сняла она со стены ружье, взяла сына за локоть твёрдой рукой: «Пойдём». И делать нечего, пошёл он. Сама она его к тому дубу привела и встала под ним. Стоит неподвижно. А сын медлит. Она спрашивает: «Ну? Дуло я себе в грудь наставить могу, а вот выстрелить — нет. Если хочешь получить моё материнское благословение на всю оставшуюся жизнь – стреляй!» Он закрыл глаза – и нажал на курок. Стоял так долго. Потом через силу веки разлепил. Смотрит – никого под дубом нет. Только дымок сизый вьется. Сгинула мать».

Дашу передернуло:

— Нет-нет, я бы не смогла! Я бы на тот свет лучше вместе с мамой пошла. Может, её можно было как-то освободить?...

И тут же смолкла Даша. А что с нею самой приключилось? Со своею мамой она тоже по разные стороны света. И не может соединиться, что бы ни делала.

Марийка посмотрела на подругу с некоторым даже торжеством – мол, ну что, хороша я, рассказчица? Чем ты ответишь? А Даше все глупые какие-то истории в голову приходили. Вроде лагерных страшилок. Когда у девочки умерла мать, а потом радио ее предупреждало: «Девочка-девочка, прячься, жёлтая тумбочка поднимается из могилы». Эта самая тумбочка – ведь не было же никакой логики, чтобы ее бояться, ни рук, ни ног у тумбочки не было – как же она могла двигаться, чем стала бы угрожать? Но тумбочка выходила с кладбища, ехала в автобусе, подходила к дому, поднималась по лестнице, стояла на пороге… А глупая девочка чего-то ждала, наверное, финального «бу» рассказчика, когда он неожиданно хватал жертву за плечи и вскрикивал не своим голосом: «Мать тебя зарезала!» Чем брала эта страшилка? Тем, что будто погружаешься в сон? Опасность приближается, настигает, а ты не прячешься, шевельнуться не можешь, ноги будто отнялись.

Ничего, кроме этого, не шло на ум Даше, и она решила сыграть маленький спектакль, только «тумбочку», непонятную Марийке, заменить на что-нибудь. Например, на «жёлтую скамейку».

— Дай нож, — попросила она Марийку.

Подружка широко раскрыла глаза:

— Зачем тебе?

— Без ножа эту историю не расскажешь…

— Про нечисть, да? — Марийка соскочила с постели, зашлепали босые ноги.

Даша думала, что девочка принесёт ей обычный нож, один из тех, которыми мать Марийки орудовала на кухне. Но подружка протянула на ладони…

— Что это? Кинжал? – поразилась Даша.

— Да. Фамильный. От прадеда ещё лежит. Или даже от прапрадеда. Видишь, какая полоска идёт по краям? Это серебром покрыто. С ним на нежить охотиться ходили. А теперь он у мамы возле икон хранится.

— Так, наверное, нельзя его брать? — Даша медлила, — Мы же просто развлекаемся. Как это говорят? Грех…

— Ничего с ним не будет, — Марийка вложила ей в руку кинжал, — Ну давай, рассказывай. Ой, я уже заранее боюсь.

И она передернулась под пуховым платком, точно ей зябко стало. А Даша всё медлила. Необычное чувство пришло к ней, когда пальцы сжали гладкую рукоять. Будто кинжал был частью её самой, такой же, как рука, как глаза, как голос.

— Ну, — начала она и откашлялась.

— Постой, идёт кто-то, — Марийка встала на колени и приникла к окну, — Калитка отворилась, я слышала. Она у нас такая… голосистая. Первой с гостями встречается, последней их провожает.

Даша взглянула тоже. И замерла. От калитки к дому шёл…человек. Высокий, очень худой. Даже черная свободная одежда не скрадывала эту худобу. Что-то было не так. Марийке не дано было заметить этого, а Даша несколько мгновений спустя, поняла. На улице стоял мороз, а снег под ногами незнакомца не скрипел. Касался ли гость земли вовсе? Шаг его был не быстрым, но таким плавным… Незнакомец точно скользил – все ближе и ближе к двери.

«Это глупость, что их надо приглашать, — вдруг всплыли в памяти слова Горана, — Если не защитить вход, их не остановишь».

Не может быть. Потустороннего нет. Это – обычный гость, который сейчас постучит… Но отчего внутри такой ледяной холод? Михая сто раз говорила, что она почувствует, когда…

Не отдавая себе отчёта в том, что она делает, Даша стала произносить древнее заклинание. Слова приходили на ум сами, а язык покорно произносил их. Даша не верила, абсолютно не верила, что произойдёт то, что должно было – по словам наставника. У двери точно сгустится завеса, сквозь которую нежити хода нет. На какое-то время…И за эти минуты, может быть, подоспеет помощь.

Существо было уже у двери, протянуло руку… И вздрогнуло, точно ожегшись. Даша угадала, что будет в следующий миг — даже раньше, чем это произошло. Она решила, что нежить поймёт, откуда идёт угроза. Повернёт голову, глянет ей прямо в глаза… Неудержимое желание — отпрянуть от окна, спрятаться в темноту, утащить за собой Марийку – туда, где оно не сможет их видеть. Если от него вообще можно спрятаться.

Но лицо вампира было уже перед ней – по ту сторону окна. Оно отчего-то показалось огромным – может, потому что Даша ничего больше не видела, кроме этого белого, как слоновая кость, лица, кроме этих глаз – круглых, ярких, серебряного цвета – не глядеть в них было просто невозможно.

Марийка вскрикнула как-то придушенно, и рука её выскользнула из Дашиной ладони. Порыв ледяного ветра распахнул окно настежь. Существо уже стояло на подоконнике, и вместе с ним в комнату влетела буря – вихрь снега, заслепившего глаза, парализовавшего.

Даша начинала было снова шептать те слова, которые могли остановить… Хотя разум ей подсказывал, что она не успеет, что доканчивать заклинание, всё равно, что выходить со стеблем крапивы против меча…

Но рука сама опередила разум. И кинжал, отделанный серебром, служивший ещё прапрадеду, жившему сотню лет назад – полетел туда, куда она его направляла – в горло страшного гостя. Вошёл точно — будто Даша вложила его в мертвую плоть.

И существо, уже склонившееся было к девочкам, уже протянувшее крючковатые пальцы, потеряло опору, забыло обо всём. Вампир переступал с места на место, схватившись обеими руками за горло. Существо будто умоляло тело справиться со смертельным ударом, выстоять, но избавиться от ножа было не его в силах. Несколько секунд прошло в этой борьбе, и сердце Даши не билось в эти секунды.

Потом вампир упал спиной на подоконник, и вывалился за окно. Когда Даша, не чувствуя холода, подбежала, и высунулась из окна по пояс – она не увидела ничего. Пустой ночной двор, занесённый снегом. Ни одного следа, которого могли бы видеть люди. А голубое сияние, запятнавшее снег, различала лишь она, это было только её проклятье. Закрыта калитка. На подоконнике лежал кинжал — то, что от него осталось. Он расплавился по самую рукоять.

Марийка была как мертвая — неподвижная, только глаза открыты. Но Даша знала, что подруга жива, и в безопасности. Если только не сойдет с ума от всего увиденного. Даша не понимала, как ей самой удалось сохранить рассудок, как она может делать всё, что нужно. Она с силой захлопнула окно, подсобив защёлке ещё и заговором. А потом неумело стала приводить подругу в чувство. Брызгала на неё водой из кувшина, похлопывала по щекам. И тревожилась, что Марийка всё не открывает глаз.

Наконец, девочка вздохнула тяжело, судорожно. В первые минуты она и вправду вела себя, как безумная. Оглядывалась, ничего не соображала, не слышала, что говорит ей Даша. А потом вцепилась в неё, в старшую, в защитницу, и рыдала так, что Даша снова лила на неё воду.

Визит страшного гостя поначалу не переполошил деревню. Ведь всё было тихо. Так тихо… Вампир не издал ни звука. Свист воздуха, рассекаемого ножом, и рыдания Марийки — тоже никто не услышал. Взрослые узнали обо всём, только когда вернулись. И вот тогда всё смешалось, и на улице стало людно, как днем, и во всех домах горел свет, слышались вскрики, голоса.

Больше рассказа Марийки, больше слов Даши – взрослых убедил кинжал.

— Я слышал об этом легенду, — говорил отец Марийки, сокрушенно разглядывая рукоять, — Это особый металл. Закаленный, заговоренный. Нож может убить вампира, но сам растает как масло в неживой плоти. Думал я, что это бабкины сказки. Значит, прадед наш лишь пытался сразиться с нежитью, но ни разу не сходился с ней. А ты, девочка… Хорошо тебя выучил Горан.

— Я не знаю, как всё это вышло, — сказала Даша, и наконец, заплакала.

А когда на другой день Михая привезла её домой, Даша ждала, что она расскажет всё Горану, и они вместе решат, как быть дальше. Тот вампир, след которого они увидели возле Замка, убит. Но точно ли он был один? Действует ли ещё заклятье монаха? Или вся дорога от Замка залита теперь голубым сиянием? Они идут…

Михая насторожилась.

— Кажется, у нас гости, — сказала она, — Горан не затопит печь, если он один дома. А тут, видишь, дымок над трубой…

Михая не ошиблась. Они сидели у стола оба – Горан и Йэн. Последний показался девочке пришельцем из другого мира. Джинсы и кожаная куртка, короткая стрижка… Ещё байк бы рядом для полной картины. Йэн пришёл из той жизни, в существование которой Даша уже верила с трудом. Особенно после вчерашнего.

Михая готова была расцвести улыбкой, она радовалась, видя Йэна живым и благополучным, но она понимала также, что означает его приход. И всё же она обняла его и поцеловала в макушку, как маленького. А лицо Горана было неподвижным, бесстрастным.

— Горан, — начала Михая.

— Он знает, и я знаю, — сказал Йэн, — Иначе бы меня не было тут. Девчонка выдержала экзамен. Хоть он и был случайным. Впрочем — кто знает волю древних. Но я здесь – и я пришёл за девчонкой.

— Ей ещё рано, Йэн, — сказала Михая и заплакала, — Она такая маленькая! И она почти ничего ещё не умеет.

— Горан считает также. Вон, молчит… Но вариантов нет. Там, куда она пойдёт — её время. Там — такие же девочки, как она. И никто, кроме неё, не сможет их защитить.

— Ты ведь на смерть её посылаешь, — слёзы катились по морщинистым щекам Михаи просто ручейками.

Йэн повернул голову и посмотрел на Дашу. Их глаза встретились. И они не могли их отвести друг от друга.

— Если что-то… Никто из нас ведь не сможет помочь ей? — услышала Даша голос Михаи.

— Если мы вмешаемся, древние будут судить нас, это – конец, — голос Горана был таким хриплым, точно он не говорил сутки.

Йэн с трудом отвел глаза, встал и протянул Даше руку:

— Пойдём.

Даша покорно поднялась. Его рука была такой крепкой, и сил, чтобы вырваться, у нее не осталось.

Глава 11

— Ну что они, не могут посидеть до сентября дома? — Елена Петровна сидела над списком пансионерок, которых требовалось вывезти на отдых. И ворчала, зная, что это ни к чему не приведет. Только позволит самой немного разрядиться.

Пансион был женским, вернее, девачьим, элитным и закрытым. В конце весны тут, как всегда, прошли экзамены. В других обстоятельствах большинство девчонок разъехалось бы на лето к родным. Но не все готовы принять собственных детей даже на несколько месяцев – бизнесмены и их жены – народ занятой. Для девочек, вынужденных оставаться на лето в пансионе, организовывали какое-нибудь путешествие. Географические рамки были весьма широкими – от Парижа до Питера. Родители охотно раскошеливались, убивая сразу двух зайцев. И дочки довольны, и самим – свобода.

Но нынешнее, второе уже коронавирусное лето, спутало все планы. Путешествовать как бы нельзя, во всяком случае в места привлекательные и одновременно людные. Но оставшиеся девицы, числом чуть более десяти, ни домой ехать не собирались, ни в пансионе до начала сентября сидеть не желали.

Приглядывать за девушками остались две наставницы. Завуч Наталья Давыдовна – седая строгая дама, и Елена Петровна, преподавательница истории. Было Елена Петровне тридцать пять лет, учитель знающий, но девушки считали её самой мягкой из преподавательского состава, числили «за свою», и не всегда подчинялись.

Обе женщины ломали головы – чем занять пансионерок в июле и августе, и не могли ничего им предложить, кроме библиотеки, просмотра фильмов и тенниса.

— Доведут они нас — взвоем, — совсем непедагогично сказала Наталья Давыдовна.

Но тут объявилась её знакомая – женщина, профессионально занимавшаяся туризмом, и предложила вариант. Дворянская усадьба в глухомани.

— Очень интересный полуостров, где она стоит, оч-чень интересный, — приговаривала Лидия, — Живописнейшее место. Озеро, высокие утесы, сколько птиц там гнездится! Когда-то в этих краях упал метеорит – памятный знак там установлен. Опять же – остатки древнего поселения. Кто историей увлекается – за уши не оттащишь. А само озеро – это же красота неописуемая – какие виды! Среди ваших девочек нет художниц?

— Про саму усадьбу расскажите, — прервала Наталья Давыдовна этот поток красноречья.

Лидия перешла к подробностям. Усадьба девятнадцатого века, отреставрирована еще не вся, но одно крыло уже переделали в своего рода гостиницу. Правда надолго туда народ не приезжает – нынешним избалованным туристам скучно. Пока скучно. Потом там, конечно, организуют кучу развлечений. Но покамест обеспеченные люди останавливаются там на несколько дней – сыграть свадьбу, отдохнуть с рыбалкой и фотоохотой, ну и тому подобное.

— Ты думаешь, наши девицы подобным удовлетворятся? — скептически спросила Наталья Давыдовна, — Им же, в первую очередь, не красоты природы, а именно развлекалово всякое подавай.

— Можно на лодках покататься, — начала перечислять Лидия, — На том берегу деревня, там храм заброшенный живописный очень (молчу-молчу), конный клуб есть, магазин. Экскурсии по окрестностям не составит труда устроить – ну, там, экзотика всякая с крестьянским уклоном. Сено сгребать, козу доить…

Наталья Давыдовна только тяжело вздохнула, вспомнив маникюр Иры Прохоровой – каждый ноготок как расписной кинжал. С таким только дойкой заниматься. Не говоря уж о том, что Ира боится любой живности, начиная с комаров и муравьев.

Это гораздо позже они узнают, что на острове водятся гадюки, а порой туда забредают и медведи, что вокруг единственной дороги, ведущей на «материк» — сплошные болота, что «все удобства» ограничиваются горячей и холодной водой и электричеством, что дозвониться родным можно с огромным трудом и не всегда – мобильники «ловят» лишь на крошечном пятачке, который они обнаружат случайно. Шаг влево – шаг вправо – и связи нет. Всё это будет потом.

А пока Наталья Давыдовна вздохнула:

— Ну что ж…для разнообразия. Предложим девочкам такой вариант. Елена Петровна им там исторический экскурс сделает…

Девицы оживились и изъявили горячее желание ехать на полуостров. Может быть их – пресыщенных – ждут там какие-то новые впечатления. В крайнем случае, можно будет сморщить нос и сказать: «Фи! Куда нас завезли!»

«А в последнюю минуту, — думала Елена Петровна, — Нам подбросили еще и новую пансионерку. Мало нам своих забот! Всегда бываешь настороже, когда берешь еще одну девочку. Как другие ее примут? Как она сама освоится? А сейчас, ну вот право не до нее!»

Девочку привез брат, одновременно являющийся ее опекуном. Елена Петровна ещё тогда подумала, что это странная пара. Светленькая, худенькая, точно прозрачная девчонка. И накачанный, как культурист, смуглый братец – образчик той мужской красоты, которую так ценят модельеры и режиссеры, снимающие боевики. Но документы были в порядке и плата за девочку внесена, так что отказать причин не имелось. Брат не стал задавать вопросов, к которым привыкла Елена Петровна, принимая новых девочек. Какие условия проживания – можно ли посмотреть спальни. Чем кормят? Кому из педагогов звонить, если девочка будет жаловаться, что её обижают? Как тут вообще с этим? Понятно, что не армия, о дедовщине речь не идет. Но девочки тоже могут затравить новую товарку, если она им не понравится.

Нет. Никаких условий, никаких просьб приглядеть. Елене Петровне почудилось даже, что к ним прибыла не новая пансионерка, а девушка, которая будет тут работать.

Простились брат с сестрой тоже весьма своеобразно. Ян – как представился опекун – отвел Дашу в сторонку. Девочка смотрела мимо, не выказывая никаких чувств – ни сожаления, ни радости, что приехала в пансион. Другие девчонки обычно щебетали, вспоминая тысячу мелочей, которые забыли сказать, просили передать то-то и тому то, об этом не забыть, звонить, присылать фотографии, кое-кто смахивал слезы. Даша глядела мимо брата и выглядела застывшей. Ян начал что-то говорить, и Елена Петровна невольно прислушалась.

— И не жалей себя. Ты всего лишь нож в руке судьбы, - этой странной фразой Ян простился с сестрой.

Потом подтолкнул её ладонью в сторону учительницы, и, не оглядываясь, пошёл к воротам.

Елена Петровна была настороже. Мало ли, как поведёт себя девочка. В любом случае её надо ободрить. Учительница подошла с мягкой улыбкой, положила новенькой ладонь на плечо.

— Пойдём, я отведу тебя в спальню, познакомлю с девочками.

Она ждала какой-то зацепки, позволяющей завязать разговор. Новенькая о чем-то спросит, чем-то поделится. Но Даша молчала. Плечо под рукой Елены Петровны было таким худеньким, костлявым, что учительница подумала: «Надо сказать в столовой, чтобы девочке накладывали порции побольше. А на полдник давали не одну, а две булочки».

Елена Петровна сразу поняла, что новенькую не полюбит Оля Колбасина – девушка, выглядевшая старше своих лет из-за грубых черт лица и чрезмерной полноты. Оля страстно хотела похудеть, выписывала в тетрадку разные диеты, делала по утрам зарядку. Но по-настоящему бороться с собой она была не в силах. Еда производила на Олю даже какое-то наркотическое действие – она была в хорошем настроении, и даже в эйфории, когда наедалась до отвала, так что уж и дышать ей трудно было. Взгляд в зеркало всегда портил Оле настроение. И в душ она неизменно ходила одна, чтобы подруги не видели ее грузного бесформенного тела. Оля недолюбливала всех девчонок, которые оставались худыми без всяких усилий, и новенькая, конечно, попадёт в их число.

«К Любе и Вере её поселю, — решили Елена Петровна, — Подумаешь, всего-то на одну ночь, завтра мы уезжаем. А на каникулах девочка наверняка подружится с кем-нибудь, и поселится с новыми товарками».

Хотя все обитательницы пансиона были из семей обеспеченных, отдельных комнат им не полагалось. И малыши, и старшие, взрослые уже девушки, жили по трое-четверо. Свободное место было в угловой комнате, где обитали не совсем подруги – слишком разными они были — но девицы спокойные и не скандальные.

Верочка была самой высокой из пансионерок. Натуральная блондинка, волосы почти белые, завивались у плеч. Черты лица мелкие, носик вздернутый, глаза голубые. Если бы не рост баскетболистки Верочка имела бы много поклонников. А ей только этого и надо было, лишь это ее интересовало – мальчики, юноши, мужчины. Верочка очень хотела им нравиться. Никогда она не заговорила о том, кем хочет стать, какую профессию получить. Но вот о будущем замужестве она мечтала постоянно.

Её соседка Люба была девушкой на редкость некрасивой. Хотя, казалось бы, замечательное сочетание – голубые глаза и темно-каштановые волосы. Но черты лица неправильные, глаза слишком близко посажены, крупный длинный нос. Несмотря на внешнюю непривлекательность, с Любой приятно общаться. Её семья была одной из самых богатых в городе, родители владели несколькими туристическими фирмами. Люба имела всё лучшее – дорогие вещи, косметику и разные мелочи, о которых другие девчонки могли только грезить . Вместе с тем Люба держалась очень просто, ничуть не высокомерно, с ней было интересно разговаривать. Она объездила уже множество стран и была отличной рассказчицей.

Елена Петровна знала, что в этой комнате, с этими девочками Дашу никто травить не будет.

— Принимайте новую соседку, — сказала Елена Петровна, с улыбкой открывая дверь, — Даша, вот это Люба, а это Вера. Думаю, общий язык вы найдете без проблем.

Даша сразу поняла, как кровать предназначается ей – вот эта, у двери, по-казённому заправленная. За окном уже темнело, девочки сидели на своих постелях с ногами. Люба – у окна, по-турецки подвернув ноги, Верочка — у стены, завернувшись в пуховый платок. Видно, они о чём-то говорили, и эта увлекательная беседа была прервана. На новенькую они смотрели с любопытством, но оно было вполне дружелюбным.

— Ну? — спросила Верочка, как только Елена Петровна закрыла за собой дверь, — Откуда ты к нам приехала? Почему в конце года, а не в начале?

«Знали бы вы – откуда», — подумала Даша, вспоминая средневековую деревеньку. Она прислонила свою синюю, на колесиках сумку к стене, присела на постель, выигрывая время и думая, как лучше ответить. А потом назвала тот город, где когда-то жила с мамой.

— Так издалека? — удивилась Верочка, — Там своих школ нет, что ли?

— Ты иностранные языки изучать хочешь, да? — понимающе спросила Люба, — Тут с этим дело хорошо поставлено, пожалуй, второй такой школы в России действительно не найдешь.

— И ты завтра с нами отправишься? — продолжала выпытывать Верочка, — Вот уж действительно – с корабля на бал. Я и к пансиону-то привыкала долго, а тебе сразу несколько мест сменить придётся! Помню, мне больше всего не нравилось, что тут — как режимная зона. За ворота не выйдешь без разрешения. Кругом одни и те же лица. Родители приезжают только на выходные, а нас домой отпускают лишь на каникулы. Учительницы – пожилые тетки, влюбиться совершенно не в кого.

— Вот, главная причина её тоски была в этом, — объяснила Люба новенькой, — Верка, я предполагаю, что там, куда нас отправят, будет такая же проблема. Мы – как всегда за высоким забором, А в соседней деревне в лучшем случае из мужского населения – пара быков и пастух.

— Тьфу на тебя, — Верочка потянулась к туалетному столику. Это была ее главная привычка – то и дело смотреться в зеркало. То поправит золотистый локон, то подкрасит ресницы, то просто повернёт личико перед зеркальцем вправо и влево, убедится, что всё хорошо, — Даша, хочешь, пойдём, я тебе пансион покажу, где тут что…

Новенькая помедлила пару мгновений, а потом искренне спросила:

— Зачем?

Даша знала, что сюда она вряд ли вернется. Но девочки переглянулись — странная какая-то новенькая! Еще раз они убедились в этом, когда ложились спать. Они привыкли подолгу болтать перед сном. Но теперь в комнате был новый человек, и девочки подстраивали разговор так, чтобы уж о совсем личном не упоминать, но в то же время затрагивать такие темы, чтобы и Даша могла присоединиться к разговору. Однако новенькая молчала. Она не спала – вон, перевернулась с боку на бок, вздохула… Однако не сказала ни слова.

Но утром, когда девочки проснулись, Даша уже была готова. Она сидела на застеленной кровати, полностью одетая. Сумка стояла у ног. Новенькая смотрела в окно. В другое время клумбы и мощеные камнем дорожки показались бы очень красивыми. Но день утро было серенькое, дождливое, и двор пансиона выглядел неуютно. Хотелось завернуться в теплое одеяло и спать дальше.

— Боже, зачем ты так рано вскочила? — поразилась Люба, — Мы же не в армии. Всё равно без нас не уедут. Вот как к нам Елена Петровна постучит, можно еще два часа отсчитывать – Идка все равно раньше не соберется.

И действительно, только после того как наставница легким шагом прошла по коридору, и отбила легкую дробь пальцами на каждой двери – пансион стал оживать. Огромный белый туристический автобус уже медленно въехал во двор, а девушки еще сидели в столовой, пили какао с горячими булочками и болтали. Никто не спешил

Пришла Наталья Давыдовна, хлопнула в ладоши, выжидая, когда стихнет шум.

— Если кто-то из вас является поклонником фильма «Один дома» — можем обеспечить, — сказала она.

— Ну а почему автобус, почему не самолет? — проворчала Ира Прохорова, — Ехать же далеко.

Голос у Иры был хрипловатый, может быть, потому, что она тайком много курила. Конечно, об этом знала – табаком от Иры несло за версту. Но главное было соблюдать правило – не дымить открыто, не попадаться с сигаретой на глаза воспитательницам. Ира шла навстречу – правила соблюдала. Девчонки выделяли Иру – во-первых, у нее всегда можно было стрельнуть дорогие сигареты, во-вторых, она была компьютерным богом, разбиралась в программах ничуть не хуже преподавателя информатики.

— Мы вам уже несколько раз объясняли, — Наталья Давыдовна вздохнула, — В мире свирепствует коронавирус. В автобусе контакты будут сведены до минимума, а в самолете, в аэропортах… Короче, через пятнадцать минут жду всех во дворе – начинается посадка .

В отъехали через час. Последней – отдельно пришлось за ней бегать — выплыла из пансиона Ида Лёвкина, невысокая девочка, с такой нежной кожей лица, какой она бывает разве лишь у младенцев. Глядя на Иду, казалось, что она всё время дремлет – глаза полуприкрыты, движения медленные, чтобы она торопилась – это невозможно было себе представить. Она была лучшей в пансионе по иностранным языкам. Люба обещала ей карьеру в туристическом бизнесе.

— А я, может, дипломатом хочу быть. Люблю цивилизацию, удобства, образно говоря, икру на серебряном подносе. Весь этот полевой быт не для меня, — Ида морщилась, — Комары, природа – тьфу….

Сейчас она совершенно не хотела ехать, но не оставаться же, в самом деле, одной в пансионе.

— Не нужна мне с неба манна,

Мне бы только ванна, ванна,

И уютная квартира,

С антресолью или без.

Мне бы виллу, мне бы дачу

И машину "Мерседес", да Идка? — Ирка Прохорова заталкивала свою неприподъёмную сумку в багажный отсек, — Эй, девки, на два передних места не садиться, мы с Натахой их уже заняли.

— Ирина, что это за выражение – девки?!

— Пардон, Наталья Давыдовна! Девицы, лучшие места не занимать, потому что они предназначены под нашей с Натахой задницы!

Наталья Давыдовна только рукой махнула.

А Даша оказалась в автобусе одна. Ни с кем она не успела за эти сутки подружиться, да и правду сказать – ничего не сделала для этого. Так не годится. Ей нужно больше узнать об этих девушках – их привычках, мечтах, даже об их капризах. Тогда у нее будет больше шансов предостеречь их, защитить. Но сейчас Даша не жалела о том, что всю дорогу будет в одиночестве, на заднем ряду. Она прикрыла глаза, и ощутила, что автобус тронулся, стал медленно выруливать на дорогу. Если бы у нее был шанс – хоть строчку написать маме! Но Йэн предупредил её – только Паромщик может связывать людей и времена. Для других расплата будет страшной. Да и зачем мучить маму призрачной надеждой. Ведь почти наверняка – шансов вернуться назад нет.

***

— Это старинная усадьба? — Ира Прохорова сказала это пренебрежительно, — Тут, наверное, прислуга жила. Стоило тащить нас за тридевять земель ради этого деревянного дома.

— Видишь ли, Ирина, люди тогда жили скромнее, чем сейчас. И особняков из красного кирпича не возводили, — Наталья Давыдовно промокнула лоб бумажной салфеткой, — Об удобстве думали, а не о том, как сразить соседей наповал.

— Никогда не поверю, чтобы им не хотелось пустить соседям пыль в глаза, — Ирина фыркнула, и с обреченным видом (всё равно, мол, альтернативы не предвидится, придется жить здесь) подошла к багажному отделению автобуса за сумкой.

Девочки были измучены долгой дорогой. Ночью автобус не делал остановок, хотя Люся Хантова и просила – дать им переночевать в каком-нибудь хорошем отеле по дороге. Отец Люси, когда семья ездила на отдых, всегда снимал люксы или президентские номера. Конечно, ночь в автобусе – это, своего рода, экстрим, экзотика, но не слишком-то привлекательная.

Снимать номера воспитательницы категорически отказались. Но не из-за того, что не было денег. Та же Люся предлагала заплатить за всех девочек. Однако Наталья Давыдовна получила строгие инструкции – контакты детей надо свести к минимуму. Не дай Бог, кто-то подхватит «корону», а потом заразит других.

— Блин, я не смогу ночью спать в машине! — расстроилась Ира,— Я никогда сидя не засыпаю. Тут еще огоньки за окнами мелькают, мотор шумит.

Марина Котова положила ей на ладонь маленькие жёлтые таблетки:

— Это валерьянка, выпей – и заснешь как миленькая.

Марина была дочерью известного врача. Маленькая, волосы рыжеватые, вьющиеся от природы. И очень красивая стрижка. Она всегда рассуждала здраво, сохраняла трезвую голову в любых обстоятельствах. К ней прислушивались.

Последняя «санитарная» остановка автобуса часов, сделанная часов в одиннадцать вечера, затянулась. Стоянка была возле маленькой пригородной остановки. Уборная и крошечное кафе – больше тут не имелось ничего. Хотя кафе работало, внутрь Наталья Давыдовна зайти не разрешила:

— Вот столики под навесом. Доставайте, у кого что с собой на ужин. Кипяток для чая и кофе – в автобусе. Потом сходите в туалет, почистите зубы – и занимайте свои места. Теперь до утра будем мчаться, и так отстаем уже….Все у нас такие неторопливые…

Ирка подмигнула, и у ее столика тут же оказались Верочка и Наташа Соколова – ближайшие подружки. Ира достала фляжку и понемножку долила из нее каждой девчонке в чашку, чтобы не заметили воспитательницы.

— Чай с коньяком куда лучше валерьянки, — шепнула она.

Еще один столик заняли Ленки. В выпускном классе пансиона было три Елены, и все они дружили – не разлей вода. Чтобы подозвать одну, и не обернулись все три, девчонки придумали каждой из них свое имя. Алена была самой высокой, светловолосой, с завидным цветом лица – такой румянец раньше встречался у продавщиц молочных отделов – «кровь с молоком». Леля — черненькая, изящная, с мелкими чертами лица. Третья осталась Еленой, с добавлением «Прекрасная» – это была самая хорошенькая девочка в пансионе. Каштановые гладкие волосы заплетены в косу, соболиные брови и большие какие-то удивительно яркие глаза. Ленкам, как всегда, никто не был нужен, они шептались между собой и то и дело смеялись.

Люся, которая всё время мечтала похудеть, от ужина отказалась, неторопливо чистила зубы.

— Люська, не вози ты щеткой так медленно и печально, тоску нагоняешь, — Марина энергично стряхнула воду с рук, вгляделась в маленькое зеркальце, висевшее в уборной, — Хоть и везут нас в тьму-таракань, надеюсь, элементарные удобства там все-таки будут.

Даша всю дорогу просидела с закрытыми глазами. Девчонки не сомневались в том, что летний отдых будет беззаботным, она же знала, что не зря ее забрали раньше времени от Горана, не дали обучиться толком всему, чему он мог научить ее. Что-то страшное грядет…И когда разговор заходил о том, что будут делать девчата осенью, у Даши подергивался уголок губ. Ей-то вряд ли суждено будет вернуться.

Сейчас она сидела за одним из столиков вместе с Любой, ела бутерброд с сыром, запивала его кофе. У нее не было с собой никаких припасов, ужином с ней поделилась Люба.

Неуютно ночью в дороге! Хоть и тепло было в автобусе, хоть и старались воспитательницы сделать всё, чтобы девочки и перекусили, и хоть как-то развлеклись, фильмы вон, всю дорогу показывали… А только взгляд Даши не отрывался от черного ночного леса, что начинался почти сразу за остановкой.

Люба зевнула и поднялась:

— Пойду я, пожалуй, — сказала она, — Вот это мне больше всего в пансионе и не нравится. Почти все девчонки – «совы», я одна чувствую себя тупым «жаворонком». Вечером, когда я уже третий сон вижу, к Верке обязательно кто-нибудь в гости придет, или она сама задержится в соседней комнате и заявится в три часа ночи. А потом как же – надо макияж снять, бигуди накрутить… Без верхнего света никак. А я просыпаюсь в шесть, и тут уж, изволь, сиди тихо, не мешай – невыспавшаяся Верка – это страшно. И я приспособилась, читаю книжки с телефона. Наверное, из-за моей соседки стала самой читающей девочкой в пансионе.

И когда все вернулись в автобус, Люба уже спала, укрывшись мягким красным пледом.

…Утром они увидели, как всё переменилось. Теперь вместо сосенок и березок за окнами автобуса проплывали ели, такие густые – Даша подумала, что в таком лесу всегда должна быть полутьма. А в здешних реках, наверное, холодно купаться.

Особенное впечатление произвел на них девочек путь на полуостров, где ждало поместье. Узкий перешеек, автобус ехал по грунтовой дороге. А с обеих сторон – раскинулось озеро.

— Неглубокое, — пояснила Елена Петровна, — Но… кто у нас плавать не умеет? Люся? Не вздумай заходить далеко от берега. Все-таки двенадцать метров тут в среднем, чтобы утонуть – вполне хватит.

— А это что? — глаза Ирки расширилась.

— Болота, — бросил водитель автобуса, — На всем полуострове там и сям – болота, причем трясины настоящие, гибельные. Из-за этого сюда и не едут туристы. Вволю не погуляешь, как наш народ привык. У берега – там оно раздолье, да… Лес, пляж, в озере вода чистая… Но чуть вглубь полуострова отойдешь — и все, нужно каждый шаг с опаской делать, ногу ставить на выверенное место. Я все думаю, если лето выдастся ненастное, проливные дожди пойдут — дорогу размоют… Ведь те, кто в этот момент на полуострове окажется — отрезаны будут от «Большой земли». Как их вывозить, если что? Катером? Вертолетом?

— Наталья Давыдовна, по-моему, вам нужно придушить ту свою подружку, которая отправила нас в это прекрасное местечко… Но я не про топи спрашивала, а вон там – что? — Ирка вытянула палец,— Каменюки какие-то….

Водитель даже немного сбросил скорость:

— Тут был городок в древности. Это остатки крепостной стены. Вот странно! Поселились люди среди трясин – зачем такое место выбрали? Хотя, с другой стороны – болота, если они в то время уже были – обороняли не хуже крепостного рва. Только свои люди, знающие, в крепость прийти могли. А чужаки, враги — шаг влево или вправо в сторону, и ведь провалятся, погибнут….

— Сюда же археологи приезжают, да? — вступила в разговор Елена Петровна.

— Была тут экспедиция несколько лет назад. Ребята эту стену и отрыли. Много чего тогда находили — остатки древних мастерских, железные изделия разные, кувшины, бусы, пряжки…

— И что, на жителей всё же кто-то напал? — спросила Ида. Она очень редко вмешивалась в беседу, но тут, видимо, даже ей стало интересно, — Ведь если бы люди ушли сами, то, забрали бы все свое добро с собой. Значит, враг все-таки подкрался незаметно?

Автобус давно уже проехал мимо древнего городка, теперь с обеих сторон дороги тянулся лес, но тема продолжала занимать всех.

— В том-то и дело, что вряд ли напали, — водитель, видимо, интересовался историей, и читал немало, — В то время принято было… Жестокость, кровожадность… Захватчики вырезали всех жителей, до единого. И, археологи, конечно, нашли бы наконечники стрел, какое-то оружие, хоть те же ножи… И тела…скелеты, то есть. Ведь убитых завоеватели просто бросили бы. Никто б их не хоронил. Останки сохранились бы, хоть черепа…. А тут что-то странное. Ни оружия, ни останков. Всё добро на месте, не разграблено.

Несколько минут ехали молча.

— Говорят еще, что иногда, на рассвете, — продолжил водитель, — Люди видят этот древний город. Будто мираж. В свое время городок был дивно красив. Башни, минареты… Но приближаешься — и все исчезает, как и положено миражу. Только несколько человек все-таки ступили на улицы города, прошли его насквозь. Вошли в одни крепостные ворота, и вышли в другие. На улицах там пустынно, ни одного человека. Стены домов и башен меняют цвет, переливаются, то синими, то алыми, то золотыми оттенками. И звучит музыка, будто кто-то играет на арфе, и тихо позванивают хрустальные подвески на дверях и окнах… А выйдешь из ворот, оглянешься – и нет ничего.

— Эту байку кто-то трезвый сочинил, вы уверены? — спросила Наташка.

Водитель только плечами пожал. А Наталья Давыдовна, чтобы сгладить неловкость, спросила:

— Надеюсь, никакой живности тут нет, в этих лесах? Птичек и комаров я не считаю. Ежей тоже… Опасной живности, я имею в виду.

— Ну как же без зверья! Места-то достаточно дикие, людей тут мало. Зимой волков в ближней деревне видели. В холодные месяцы они смелее, к жилью подходят. Летом еще попробуй, отыщи волка в чаще! Он от людей прячется. А вот в стужу…. Еще медведи сюда заходят. Они этот полуостров любят. Озеро же вокруг, рыба… Но вас много – вам не страшно… Когда люди толпой идут, медведь к ним не сунется. Но поодиночке тут не бегайте. И это… в лес без сапог не ходите. Змей много. Гадюк, в том числе.

— Наталья Давыдовна, можно я этим же автобусом назад вернусь? — спросила Оля Колбасина, и голос у нее дрожал, — Я просто ужас как боюсь змей… Не говоря уж о медведях.

— Кажется, я сама убью эту менеджериху, — тихо, не на публику, сказала Елена Петровна, — Надо же было сосватать такое место отдыха! И как нам теперь целых два месяца за девочек отвечать? А если что-то случится?

…И вот теперь они стояли перед старинным домом, и почти все испытывали чувство разочарования. Их, видевших Санкт-Петербург и Париж, Лондон и Рим, - каждая из девушек уже успела вдоволь попутешествовать со своими родителями, - их привезли, куда? Бессонная ночь, лесная глушь, возможность столкнуться с медведями – все ради того, чтобы поселиться в этом скромном доме.

— Ладно, — устало вздохнула Наталья Давыдовна, — Пошли заселяться в комнаты. Давайте тем же составом, что жили в пансионе.

Но «тем же» не получилось. Прежде девушки жили по три человека А здесь в каждом номере стояло лишь по две кровати. Как ни странно, комнатки девушкам приглянулись. Те, кто занимался реконструкцией усадьбы, превратил дом в гостиницу, не испортив ничего. Не было тут пластиковых окон, которые так дико смотрятся в старинных домах, подвесных потолков и линолеума на полу не было тоже. Высокие, узкие окна с широкими подоконниками, на которых приятно будет сидеть… Вид на озеро, на поверхности которого сейчас играли солнечные блики. Дощатые полы, лепнина, в каждой комнате – камин. Если гостиницу сделают всесезонной – гости непременно их затопят зимой. Узкие кровати, столики на точеных ножках…

— Вот, прекрасный повод повторить «Войну и мир», — Наталья Давыдовна прохаживалась из комнаты в комнату, следя за тем, кто как расселился, — На таком подоконнике могла сидеть ночью Наташа Ростова, и беседовать с Соней, и жалеть, что нельзя подхватить себя под коленки и полететь. Алена, Леля, Боже мой, куда вы тащите эту кровать? Нельзя!

— Ну, Наталья Давыдовна, мы же не можем кого-то бросить, мы же всегда втроем!

За хлопотами девушек следила женщина средних лет, полная, на голове косынка.

— Да ничего, — сказала она воспитательнице, — Пусть делают, как им удобно. Все равно до осени тут не будет никаких гостей, кроме вас…

— А вы…? — начала Наталья Давыдовна.

— Я Фрося, повариха. Готовить буду вашим девочкам.

— Прекрасно! Развлечений тут, кажется, не слишком много… Так что, Фрося, мы вам будем благодарны, если научите наших девиц чему-нибудь простому. Булочки там печь, или что…Надо же их чем-то занять. Как я поняла, тут лучше не отходить от усадьбы.

— По дороге гулять – почему ж нет. Пусть гуляют. Я сама домой, в деревню на велосипеде езжу. Вон наша деревня, на том берегу озера. На моторке еще можно туда… А вот просто в лес – действительно, лучше не соваться. Местные ребятишки ходят, но ваши барышни – народ изнеженный. Неровен час — попадут в беду.

— Например? — быстро спросила Наталья Давыдовна.

Фрося замялась:

— Ну, первое дело – болота. Стоит с дороги сойти… Девчонкам недолго соблазинться – ягоды ли поманили, полянка ли глянулась, шаг шагнула – и в трясину. Наши, местные люди, стараются всегда по двое-трое ходить. Змея укусит – тоже, не смертельно, конечно, но неприятно. До медпомощи еще добраться надо…

— А что, «скорую» сюда вызвать нельзя? Это в двадцать первом-то веке?

Фрося покачала головой.

— Тут даже связь не всегда ловит. Бывает, как обрежет – молчат телефоны и все. Так что лучше всего — пострадавшего в моторную лодку, и на тот берег. Там и медпункт есть, а если он закрыт, то фельдшерица в самой деревне и живет. Прямо домой к ней бежать…

— Да-а…, — уж на что Елена Петровна была невозмутима, но тут и она не выдержала, — Что-то я сильно сомневаюсь, что тут когда-нибудь раскрутят туристический центр. Даже охотникам не посоветую…

— Ну почему? — в голосе Фроси чувствовалась некая обида, — Если к старому графу — то точно будут приезжать. Особенно эти молодые, ненормальные...

— Кто, простите? — Наталья Давыдовна посмотрела с недоумением, — К какому графу?

— Так мы ж с вами сейчас в его доме и находимся, — тон Фроси переменился. Если прежде она будто стеснялась говорить, тушуясь перед «городскими» собеседницами, то тему, которой они коснулись сейчас – женщина знала, и смущение ее исчезло, — Я все говорю – если бы в Европе это было, его б на костре сожгли, наверное, этого Павла Михайловича.

— У нас говорят, — Фрося понизила голос — Что из Петербурга его выслали. И не за какую-нибудь государственную измену, не за вольнодумство, не за растраты, не за дуэль… А только упырь он был…

— Кто? — Елена Петровна даже поморщилась.

— Он. И при этом — первейший в свое время красавец и богач, я портрет видела. Они же там все обычно смешные, мужчины на этих старинных портретах. Лица белые, как у женщин, нежные… Парики. И красились они, эти кавалеры…

— Фрося, вы с восемнадцатым веком путаете.

— Ну, все одно. А только изысканные они такие, женственные. А Павел Михайлович… Тут посмотришь – и глаз не отведешь. Взор огненный, черты как резцом очерчены… Правду говорю – это обаяние его, оно через века… Стоишь и стоишь перед портретом, в холст и краски готова влюбиться. Наверное, в жизни мало кто из женщин перед ним устоять мог. Но был Павел тот не женат, и невесты у него никогда не водилось. А только скупал он крепостных девчонок – и всё, как привезут их к нему в имение – так через короткое время, они будто в воду… И следов нет. Вроде было у него в лесу тайное кладбище, о котором знал лишь один его самый близкий слуга. И если хозяин был красив, как ангел, то слуга этот – страшнее самого черта. Одноглазый причём еще…

В то время за крепостного брата, вернее, сестру – не очень-то власти заступались, и долгое время это дело не всплывало. Пока, наконец, родители одной из девушек не нашли возможность в Петербург приехать, и одному важному лицу в ноги броситься. А как начали расследовать, — Фрося приложила руку к щеке, — Так выяснилось, что девушек этих исчезнувших – если граф и вправду их на тот свет отправлял – целое кладбище наберется. Тогда и сослали Павла Михайловича сюда, в эту глушь. И говорят, что приговор царский он принял без возражений.

В деревне жить не захотел. Обосновался на этом вот полуострове, дом ему тут выстроили. Слухи быстро катятся, и ни одна женщина местная не захотела служить барину. Знал народ, что есть у него в прислужниках несколько человек, и главный над ними – вот этот одноглазый черт. Еще приметили, что время от времени дорога эта единственная, которая сюда ведет, скрывается туманом, и тогда добраться до графского дома вообще невозможно. Вроде как слепому в путь по бездорожью пускаться. Прежде так не было, лишь с тех пор как тут барин поселился.

Ну а когда в деревне девки пропадать стали… Пошли люди… толпой отправились к священнику местному. Старый тогда батюшка тут служил, лет уж более восьмидесяти ему было. Он и сказал: «Уходите отсюда. Переселяйтесь так далеко, чтобы даже за самую долгую зимнюю ночь, отсюда до вас не дойти, не успеть. Не могу я благословить вас идти с кольями на барина, или дом его жечь. Ни вам, ни мне не поздоровится. Уходите».

И опустела деревня надолго. Тут уж гораздо позже, после гражданской войны, наверное, люди селиться стали. Дом графский стоял брошенный. Пробовали тут что-то открывать, то детский дом, то контору какую-нибудь – а только неудобно – далеко дом, на отшибе, да еще туман этот. Он так время от времени и спускается на полуостров, закрывает его от мира.

— Куда ж граф делся?

— А он похоронен неподалеку, — объяснила Фрося, — Но от чего он умер– неведомо. Тут разные слухи ходят. Одни люди говорит, что без свежей крови состарился граф и опочил. Другие – что священник в селе остался, и это он молитвами своими графа уморил… Еще известно, что склеп с телом Павла Михайловича находился возле церкви, внутри ограды церковной. Все это разрушено сейчас, раскурочено… Первое дело, конечно, разбойники склеп взломали – думали там поживиться. Ну и храм – сначала его новые власти складом сделали, потом он в запустенье пришёл, сейчас там одни руины остались.

— Но тело-то? Тело нашли?

— Ни-че-го не знаю, — Фрося покачала головой, — Может тот, кто первым в склеп вошел, и видел гроб и усопшего. Но только никто в этом не признался. Все, с кем я говорила, только и твердили – нет там ничего, пусто. Мы-то здесь думали, что и дом графский та же судьба постигнет. Разрушится он. Но нет, приехали сюда молодые люди, походили, поахали: «Девятнадцатого века особняк! Прекрасно сохранился!» И решили сделать из него приманку для туристов. Вот, довели до ума одно крыло… Теперь сюда время от времени гости приезжают. Ну, больше всякие богатые мужики. Порыбачить, значит, в баньке попариться. Рыбалка тут отменная. Я из улова уху каждый раз варю, да подаю им с водочкой…

Но если объявить эти края — местом последнего упокоения упыря, то понаедут сюда толпами всякие ненормальные. Знаете, такие… Которые в черное одеваются, ночи на кладбище проводят….Тьфу!…Вот что я имела в виду, когда говорила, что на имени графа можно славу сделать.

А вот очень я удивилась, что девочек сюда привезли. Оно, конечно, тыщу лет тут уже ничего не происходило, но все равно народ думает, что место плохое. Особенно, вот для таких молоденьких…

Глава 12

Так получилось, что Даша осталась одна. Все девочки в комнатах по двое, Ленки решили поселиться втроем, и теперь у Даши не было соседки. И комната – самая дальняя, сразу у лестницы. Но это было и хорошо. Хотя первый этаж подошёл бы еще лучше. Лечь у входа, как сторожевая собака.

Люба заглянула, жалостливо свела брови:

— Ну, хочешь, давай попросимся у Елены, и ты к нам с Веркой перейдешь?

Даша покачала головой. Она понимала, что на самом деле, девочкам не очень-то хочется тесниться. Они не успели ни полюбить новенькую, ни привязаться к ней. Просто Люба добрая.

Комнату свою Даша рассматривала с особой точки зрения. Подошла к окну. Ни деревья, ни кусты не заслоняют обзор. Впереди зеленеет лужайка, за ней – гладь озера. Деревню видно на том берегу. Крыши домов, темно-багровые кирпичи полуразрушенной церкви. Никто незамеченным к дому не подойдет. Отлично.

Даша подергала раму, поняла, что она открывается вовнутрь. И запирается на засов, довольно тугой, нужно несколько лишних секунд, чтобы с ним справиться. А вот на двери всего лишь крючок, и очень хлипкий, символический. Стены в доме были очень толстыми, и что делается в соседней комнате, Даша слышать не могла. А вот звуки из коридора долетали прекрасно. И еще – скрип половиц. Они тоже будут ее сторожами, эти скрипучие половицы, предупредят о том, что происходит.

Даша не стала распаковывать вещи. Она торопилась познакомиться со всем домом. Вернее, с тем крылом, которое было обитаемо. Здесь, на втором этаже, где их поселили, ничего, считай, и не было, кроме комнат девочек и учительниц. Крыло оканчивалось открытым балконом, выходящим на лес. Дверь на балкон была заперта, и ключ – Бог весть у кого.

Еще одна запертая дверь обнаружилась в другом конце коридора. Там, за ней, была центральная часть здания, о реставрации которой отчего-то никто не заговаривал. Не входила она в планы. И ступени, ведущие к главному входу, и парадная лестница, может быть, какие-то залы – всё это скрыто от глаз, девочки не увидят. Второе же крыло, как после бомбежки. Пустые прогалы окон. На полу – обломки досок и вековая пыль. Крыша во многих местах провалена. И отсюда нельзя было попасть внутрь центральной части. Дверь не просто закрыта, но еще и заколочена крест накрест. Это на первом этаже. На второй же подняться нельзя – полы еле держатся, сквозь щели видно небо. Даша медленно обошла всё здание, потом еще раз – с закрытыми глазами, проверяя себя – вот тут, через пятнадцать шагов должны быть ступени, еще десять шагов – можно сворачивать влево…

Ночью не очень-то сориентируешься в незнакомом месте. Должна быть еще память тела – куда можно отступить, что – вырастет препятствием на пути. Почти случайно обнаружила Даша и подвальное окошко, полускрытое разросшейся крапивой. Оно было прямоугольным, узким, но человек сюда пролезть мог, если он достаточно щуплый. Окно не было забрано решеткой и открывалось изнутри. Даша присела, пытаясь разглядеть, что за ним. Но стекло было таким запыленным! Темнота – и ничего не разберешь. С сожалением она поднялась, отряхнула руки, прошлась еще раз вдоль стены, ожидая обнаружить еще окна. Но нет. Оно было одно. Справа от главного входа. Примерно… Метрах в трех.

Вернувшись в дом, Даша услышала рассказ Фроси. Она хотела было пройти мимо, но слова о графе и о густом тумане заставили ее задержаться, застыть у лестницы там, где собеседницы не могла ее видеть. Тут она и стояла, пока женщина не закончила говорить. Послышались голоса учительниц – уверенные, увещевающие. Даша поняла, что ни на грош они не поверили стряпухе, сочли всё сказанное ею местными легендами.

— Вы, пожалуйста, этих страшилок девочкам не пересказывайте, — просила Наталья Давыдовна, — Хоть и большие они уже девицы, а могут испугаться какой-нибудь Чёрной руки или Красного пятна. Алёна у нас замечательная рассказчица, такого ужаса нагонит, что визг подымется, и будем мы с Еленой Петровной полночи бегать по комнатам в валерьянкой. Знаете, как она у нас в пансионе идет? Литрами…

«Пусть, — подумала Даша, — Лучше со взвинченными нервами быть настороже, чем – не опасаясь ничего, полезть исследовать ту же часовню. Нет, к ней девчонок и близко подпускать нельзя».

Но в тот день они никуда не ходили. Елена Петровна пообещала, что все будет потом. Она и с лодочником договорится, и на ту сторону, в деревню они все непременно съездят. Можно даже пешком – обойти озеро, и… Получится настоящий поход. А нынче просьба – далеко от лагеря, то есть от усадьбы не забираться, разве что спуститься к пляжу и к мосткам.

Тут Фрося позвала их обедать. Столовая была маленькая, совсем не такая, как в пансионе. Там – целый зал, а тут разместились по-домашнему, за одним столом. Окно приоткрыто, и так славно пахло садом, омытым дождем – свежестью и розами. Фрося несла на подносе мисочки с дымящимся борщом, картошку с грибами. А еще у нее был «фирменный» кисель, малиновый. Когда луч солнца падал на стаканы, они горели мягким опаловым светом. И от плюшек, посыпанных сахаром, отказаться не смогла даже Ирка, которая так гордилась своей тонкой талией.

— Девки, я в такую Квазиморду тут превращусь, — она расстегнула молнию на юбке.

— Ирина!

— Девицы, я буду прилагать все силы для сохранения фигуры. Довольны, Наталья Давыдовна?

А вот Люсе полнота шла. Удивительно гармонично сочеталась с ее мягким характером, нежным голосом. Люся постояла у окна, разглядывая задумчиво озеро, и предложила:

— А пойдемте погуляем….

Согласились все, кроме Оли Колбасиной. Ольгу в дороге так укачало, что еле заставили ее спуститься в столовую, хоть что-то положить в рот. Но чувствовала она себя всё еще неважно, и сейчас объявила, что попробует поспать хоть пару часов.

— Меня всю ночь в этом клятом автобусе полоскало. Сейчас сижу — и глаза закрываются.

Её отпустили с миром. До пляжа было идти всего-ничего, по тропинке сбежать на берег. Впрочем, еще рано было именовать это место пляжем. Так, полоса песка, метров десять длиной. Если тут когда-нибудь все же откроют турбазу, такого пятачка точно не хватит. Но вода чистая и теплая, и дно – песчаное тоже, камней нет, даже мелких. Сначала девчонки пожалели, что отправились гулять, заранее не переодевшись в купальники, кое-кто вернулся в номер за ними. Ленки притащили еще и мяч, и стали играть в него, зайдя в воду. Очень удобно было — упустишь мячик, и он рядом плавает, наклоняться не надо. Даша сидела на мостках, не примкнув ни к одной из маленьких компаний.

Никуда больше девчонки не пошли, загорали и купались, пока не начало темнеть. И только тогда Даша, не проронившая за это время ни слова, поняла почему ее взгляд настойчиво возвращается к зарослям ивы. В сгущающейся тьме обозначилась одинокая цепочка маленьких голубоватых следов, уже блекнувшая. Следы эти могли бы принадлежать ребенку. Они вели к усадьбе.

Йэн, куда ты меня завез?

**

— Девочки, тут что, окна совсем не открываются? — спросила Люся за завтраком, — Ночью такая духота была…Я пробовала форточку раскрыть…ну пусть комары, я «Раптор» специально с собой привезла, но думала, хоть ночным воздухом подышу. Дергала раму – ничего. Сейчас таблетку от головной боли пришлось пить.

Даша опустила голову, и чайной ложечкой выводила узоры на джеме. Вкусные были оладушки, которые нажарила Фрося, но горло у Даши сжало. Долго ли удастся держать девчонок взаперти. О том, что ручки на рамах закреплены так, чтобы их нельзя было открыть, они догадаются сегодня же. И нынешней ночью в каждой комнате окно будет распахнуто… Рассказать все? Да ее тут же запрут где-нибудь до прибытия санитаров из дурдома.

— В этом основная проблема, — говорил ей Йэн, — Чёртов двадцать первый век! В любом другом достаточно упомянуть вампиров или другую нежить, и твои подопечные затаятся или будут трястись как мышь под метлой. А тут – тебя или сочтут за безумную и начнут пичкать лекарствами, или народ ломанется знакомиться с гостями из другого мира. Я слышал анекдот про туриста, гоняющегося за акулой с криком: «Вау! Дельфин!» Так вот, тут примерно то же самое.

— Мне тоже было жарко, — Верочка зевнула, прикрыв рот ладонью, — Но я спустилась вниз, открыла дверь и посидела на крыльце… Ой, Дашка, ты чего на меня так смотришь?

Даша поспешно отвела глаза, чтобы Верочка не прочла плескавшегося в них ужаса.

— Девочки, а давайте сегодня до деревни прогуляемся, — предложила Люба, помешивая чай, — Вот как нам вчера шофер рассказывал. Не на лодке, а по берегу, в обход. Ну что мы тут будем делать весь день? Опять купаться? Нет, я понимаю, в плане коронавируса здесь изоляция отличная. Но ведь скучно же, и даже интернет не ловит. Кино не посмотришь.

— Елена Петровна, отпустите? — попросила Наташка воспитательницу, которая только что вошла в столовую.

— А? Что? Куда?

Узнав о планах девочек, Елена Петровна вызвалась пойти с ними. Она понимала, что удержать молодежь в усадьбе не удастся. Это вам не рыбаки-охотники. Девчонки будут искать развлечений. Фрося успела ей рассказать, что путь до села достаточно долгий, зато идти нужно все время по дороге. Гораздо хуже, если бы молодежь собралась к «городу мертвых» — древним стенам. Там нужно знать путь между болотами. Без сопровождающего лучше не ходить.

Собирались девчонки неспешно, хотя Елена Петровна и торопила:

— Если мы хотим вернуться к обеду…Это далеко…Мы успеем только туда и обратно…У нас нет велосипедов, как у Фроси. И лодки тоже нет…

Но пока Наташа бегала за шляпой, а Лёля искала фотоаппарат, завалившийся на дно сумки, Верочка наливала воду в бутылку…

— Ты одна у нас дисциплинированная, — похвалила Елена Петровна Дашу, которая уже давно стояла рядом с ней, поджидая других девчонок.

На самом деле расстояние оказалось даже больше, чем они предполагали. И дорога скучная – лес с двух сторон, и не было ему конца краю. У девчонок устали ноги, у Даши – глаза. Она осматривалась непрерывно, стараясь не привлекать внимания других – нет ли чего необычного, того, что ей надо запомнить? Все было спокойно.

Когда добрались, наконец, до деревни, были разочарованы. Захудалое местечко! Несколько улочек, разбросанные далеко друг от друга домики - все как один скромные, никто тут не жил богато. Магазинчик, напоминавший сараюшку, похоже, единственный.

— И, конечно, тут продают все – от хлеба, до зимних сапог, — фыркнула Ирка, сбегая с его крылечка.

— Ну ладно, будем хоть знать, где покупать лимонад и зубную пасту, — пробовала успокоить ее Люба.

— А вон смотрите, — указала Марина, — Не об этих ли развалинах храма шла речь?

— Глазастая, — удивилась Елена Петровна,— Я бы не заметила.

Это действительно была когда-то церковь. Но не только куполов не осталось, но и колокольня была почти разрушена. Штукатурка осыпалась почти полностью, обнажая багровые кирпичи. Все тут густо поросло травой, и кусты сирени теснились, прикрывая и храм, и тянувшееся за ним кладбище.

— Пошлите, посмотрим! — загорелась Наташка.

— А если туда нельзя заходить? — возражала, впрочем, не категорично, Елена Петровна, спеша за девочками, — Кирпичи там с потолка сыплются…

— Ага, и прямо нам по темечку. Ой, зараза…, — Ирка споткнулась, не заметив канавку, скрытую пышно разросшимися желтыми цветами с медовым запахом.

— Какой тут воздух! — Люба была равнодушна к старинной архитектуре, и настроение у нее сейчас было мечтательное. Ей нравилось тут все – и этот солнечный теплый день, и бескрайнее небо – в городе не увидишь его таким – от горизонта до горизонта. И легкие, как белые пушинки облака. И эта тропинка, по которой они шли, с двух сторон дикие цветы – белые, синие, лиловые, за пять минут можно нарвать букет.

Когда они приблизились к церкви, стало ясно, что место это не совсем заброшено. Тут же, рядом, примостился молельный домик, явный новодел – прямоугольное кирпичное строеньице, икона святителя Николая над входом. Восстанавливать старый храм народ не стал – разрушение было уже необратимо, проще снести. И большую стройку люди не осилили. Не по деньгам. Но место намоленное, вот и поставили здесь этот домик, где верующие собирались по выходным и праздникам.

Дверь открылась, и на пороге встал высокий молодой человек в черном монашеском одеянии. Видно, услышал голоса, решил встретить гостей.

— Как вас много! — обратился он к девушкам удивленно и радостно,— На экскурсию, что ли, приехали?

— Пришли, — откликнулась Ирка.

— Мы из старой усадьбы, — пояснила Елена Петровна, промокая платочком вспотевший лоб, — Городские девочки, отдыхать тут будут летом. Так что вот… сегодня у нас осмотр местных достопримечательностей.

— Интересуетесь храмом? Он того заслуживает. В восемнадцатом веке построен — видите, какой кирпич? В известковый раствор тогда яйца добавляли для прочности. А после революции тут первым делом колокола с храма сняли, погрузили на баржу, повезли на переплавку. Но было явлено чудо, колокола каким-то образом соскользнули в воду и затонули. Дело было ночью, днем народ нырял, но найти их нигде не смог. Так что лежат они сейчас на дне озера и ждут своего часа. Не Китеж-град у нас, конечно, тут, а всё же озеро таит свою диковинку.

Даша приблизилась, и чуть ли не впервые девочки услышали ее голос:

— Как можно вас называть.

— Отец Роман…Иеромонах Роман, — молодой человек улыбнулся несколько застенчиво,— Такая уж традиция сложилась, что здешний приход окормляет монах в сане священника.

— Отец Роман, а склеп…тот, где похоронен был старый граф, он ведь тоже здесь… то, что от него осталось…

— Ах, это…, — лицо монаха стало замкнутым, — Уже наслушались наших местных страшилок? Вы что, тоже потусторонним увлекаетесь? Большой грех…Если верующие, в нем исповедаться надо. Кто из вас православный?

Несколько девочек подняло руки – как в школе. Но Даша не обернулась. Она смотрела отцу Роману прямо в глаза.

— Покажите мне это место, пожалуйста, — попросила она.

И что-то было в ее тоне… Монах пожал плечами, и повел девочек по дорожке. От старой церковной ограды мало что осталось. Камни в траве. Все прочее давно уже растащили местные жители на стройку, поправку своих домов. Несколько могил было внутри ограды, все прочее кладбище – по другую сторону ее. Но здесь, внутри, почти на границе – возле калитки, стояло каменное строение на удивление хорошо сохранившееся. Девочкам он напомнил нечто даже сказочное. Вход обрамлен двумя колоннами, остроконечный шпиль, резьба по камню, ступени… Проржавевшая железная дверь, металлический рисунок - кресты…День был сухой и теплый, но тут, в этом уголке, явная сырость, и потому — мох скрывал основание.

— Вот тут, — с легкой усмешкой сказал отец Роман, указывая на склеп, — Только никаких доподлинных подтверждений о связи старого графа с бесами не имеется. Грешник, конечно, но кто ж без грехов. А вот, что жертвовал он приходу, и немало — это да…

Железная дверь была приоткрыта, и, разумеется, все девчонки поспешили в склеп. Что там внутри? Там было пусто и неинтересно. Маленькое пространство, куда с трудом поместились все пансионерки. Грязные стены, сыро, холодно, толстые каменные стены точно не пропускали сюда летнее тепло.

— А покойника нет? — донесся из склепа резкий голос Ирки.

— Вот такие они у нас дурочки, — извиняющим тоном сказала Елена Петровна, пытаясь сгладить ситуацию, а потом повысила голос, — Ира, нам же объясняли – склеп давно пуст!

Даше удалось присесть на корточки в толпе пансионерок. Она провела рукой по каменным плитам и сказала:

— Он лежал вон там, под полом.

— Где? — Ирка присела так резко, что чуть не стукнулась с ней лбом.

— Помогите сдвинуть плиту. Чуть-чуть…

Тут же, дружно к плите потянулись руки. Тонкие пальцы, наманикюренные ноготки… Чей-то возглас:

— Ой, девчонки, держите, не уроните, а то она меня сейчас по ногам…

Плиту удалось приподнять и отодвинуть – хорошо, что Елена Петровна не видела.

— Ну, что видно? — требовала Оля Колбасина. Ей, из-за ее габаритов особенно трудно было протиснуться между девчонок.

— Ничего там нет,— разочарованно ответила Наташка Соколова, разгибаясь, — Погреб какой-то, только картошку и хранить.

— Там, наверное, гроб стоял. Один или несколько. Удобненько. Могилу копать-засыпать не надо, и в любой момент можно посмотреть на дорогого покойника.

— Ну, что, закрываем? А то нам влетит,— торопила Лёля.

— Погоди минутку, — Даша присела и замерла.

Да, там давно уже никого не было. Наташка была права – подземная комната имело сходство с погребом. Церковные воры давно уже унесли отсюда все, если что тут и было. Не осталось даже огарка свечи. Только голый камень и мрак.

Что-то побудило Дашу опустить в открывшуюся щель руку. И Люба, сидевшая на корточках рядом с ней, ощутила, как девочка вздрогнула.

— Ты что? — спросила она.

Люба не видела, а Даша не могла отвести глаз. Её руку сковал холод, она до локтя, до того места, как Даша опустила ее в яму, покрылась голубой изморозью. Девочка отдернула руку, но только, когда она вышла из склепа, и солнце окутало ее своими лучами, мертвенный бело-голубой цвет стал исчезать. Больше никаких доказательств ей и не требовалось.

— А все эти девушки, ну, которые пропали, это что – правда? Вымысел? — допытывалась Елена Петровна у отца Романа.

— Ну, помилуйте, тогда ведь и умирало народу много. Вполне возможно, что была какая-то эпидемия – оспа, холера… Усопших и хоронили отдельно, не на общем кладбище. Я не поднимал документы, знаете…И так уже хватает…Вон, недавно приезжали эти самые, то ли экстрасенсы, то ли уфологии. Причем некоторые крещеные… Я им говорю – мол, потрудитесь во славу Божью, помогите мне в старой церкви… Мусор вынесите… Там ведь фрески сохранились, я все мечтаю, может, ради них храм реставрировать начнут. Нет, пусти их в склеп, да и только! И все допытывались, может, я еще что о старом графе знаю.

— А почему здесь должен служить не просто священник, а обязательно монах? Что за традиция? — Даша смахнула со лба светлые волосы.

Роман только рукой махнул:

— А, повелось еще с той поры, когда молитвами старого монаха здешние места… Опять вы меня к этой теме возвращаете….

…Они не только безбожно опоздали на обед, но едва не пропустили ужин. Стало ясно, что часто ходить в деревню не получится – слишком до нее далеко. Все устали, девчонки жаловались на то, что болят ноги. Фрося сочувствовала и обещала — когда молодёжь следующий раз решит совершить вылазку – договориться с лодочником, так значительно быстрее и легче.

Пшенная каша, приготовленная поварихой, энтузиазма не вызвала. Хоть все и проголодались, но, как сказала Оля Колбасина «не настолько». Начали потрошить запасы, доставать последнее, что завалялось в сумках после долгой дороги.

Фрося уехала тотчас после ужина – оседлала старенький велосипед, и только пыль заклубилась. Девчонки воспользовались моментом, чтобы сварить кофе, почувствовать себя хозяйками на кухне. Маринка отыскала хлеб, на скорую руку нажарила гренок. Сидели не в столовой, а прямо у плиты, за длинным дощатым столом, пили кофе и не расходились долго. Обсуждали поход в деревню, и сошлись на мысли, что всем хотелось бы, чтобы склеп был немножечко «пострашнее».

— Ну, как у Стивена Кинга, когда прочитаешь книжку, а потом в собственном доме боишься ночью в туалет идти, — сказала Елена Прекрасная.

— Но если все это правда, то где граф прятал тела? — Люся слегка поежилась, — Может, в этих самых болотах, в трясинах? Привязывал что-нибудь тяжелое, и…

— Ага, а теперь они тут все бродят в виде призраков. Ы-ы-ы, — Ирка скрючила руки и полюбовалась тенями, которые они отбросили на стены.

От страшилок разговор перешел к обыденной теме – что делать завтра? Похоже, теперь каждый вечер придется ломать голову – чем занять следующий день. Бесконечно длинный, летний… Купаться до изнеможения? Научиться ловить рыбу? Проверить ближний лес – нет ли там грибов и ягод? Елена Петровна слушала чуть улыбаясь. Когда девчонки смолкли, ни на чем окончательно не сойдясь, она сказала с легкой улыбкой:

— Я тут договорилась кое с кем. Завтра местные ребята приведут вам лошадей, покатаетесь.

Верочка даже в ладони захлопала – так обрадовалась.

— Только слушать внимательно, что вам говорят…Ребята лошадей знают, а среди вас, если не ошибаюсь, опытных всадниц нет,— наставляла Наталья Давыдовна.

Вернулась Люся (никто и не заметил, что она уже ушла ложиться) и сказала с раздражением:

— Кто в моей комнате опять закрутил окно на эту самую проволочку? Сегодня утром полчаса раскручивала! Не могу спать в духоте! У кого мания – плести из проволоки косички? Идите, открывайте!

Конечно, никто не признался. Люся ушла, бросив напоследок:

— В последний раз сейчас раскручу! Если и завтра такое повторится – вытащу матрас на лужайку, и буду спать там!

…Утро встретило Дашу, сидящей на крыльце. Стоял тот рассветный час, когда одни засыпают, а другие просыпаются. Было холодно, и Даша поняла, что теперь-то она может отлучиться. Вот-вот поднимется солнце. И туман, который сейчас клубился над озером, уже нестрашен.

Она поднялась, разогнулась с трудом — ноги затекли, Даша замерзла и очень устала. Лечь бы сейчас под теплое одеяло, и никаких лошадей не надо. Она зевнула и пошла… сама не знала почему, пошла к озеру. Может быть, потому, что ей показалось – там, в тумане, мелькнула какая-то фигура.

Дойдя почти до кромки воды, до того места, где росли уже камыши, и из-под ног срывались в воду лягушки, она свернула налево, и тогда увидела Йэна. Этого быть не могло, Бог знает, по каким векам он сейчас шлялся. Но вот он, стоит. В черной кожаной куртке, в джинсах с заклепками и сапогах. Аромат его одеколона, больше напоминающий запах травы, чем парфюмерию. Стоит и смотрит на нее.

— Куда ты меня отправил? — спросила она вместо приветствия, — Разве я тут справлюсь? Тут такая сила…я это чувствую…Я не то, что одолеть, я даже помочь никому не смогу.

Йэн стал смотреть мимо нее, на поверхность воды, где уже мелькали солнечные блики.

— Тебе и не велели всех побеждать. Ты должна… предупредить…

— Йэн, тогда я просто уйду первая. Как часовых убирают на посту, чтобы пробраться незаметно в лагерь. Я…я не жалуюсь, но ты сможешь передать потом какую-то весть моей маме. Хоть три строчки.

Он молчал.

— Йэн — сказала она, — Ты не мог прийти, не имел права прийти! Эти древние… они тебя просто убьют за это, и все!

Он помедлил миг и пожал плечами, точно отмахнулся. Убить его было можно – это она знала. Но кто его мог испугать? Какая угроза заставила бы его испытать страх?

Значит – он все же придет ей на помощь в роковую минуту?

— Йэн, — сказала она и приподнялась на цыпочки, — Поцелуй меня…

Она давно об этом мечтала, может быть, всегда мечтала, с тех пор как увидела его в тумане возле той пещеры. Если бы его не было, если бы там стоял один Горан, она бы не шагнула к нему – в никуда. Потому что она точно знала, идёт –в никуда.

И если Йэн откажет ей, то откажет навсегда, и этого никогда уже между ними не будет, как и такой минуты не будет – когда она сама призналась ему во всем перед – может быть — смертью?

Но он шагнул к ней, и нежно взял её за плечи, и это стало неотвратимо. Она подняла лицо к нему как к солнцу — всегда, всегда она о него грелась…Даже слова его не были нужны, одно присутствие…. И как на солнце нельзя смотреть, невозможно просто, так и она глаза теперь закрыла. И ощутила — сперва его дыхание на лице. Миг, еще миг…. И она свела губы точно в муке – неужели же этого не будет? И потом его губы на её губах. Он целовал её долго, так долго, что она успела напиться из этого живительного источника

…Он исчез в тумане так же внезапно, как и появился. Она шла в усадьбу, и если бы не губы, которые все еще горели, не было бы сомнения, что это все привиделось ей – от усталости, и от той нереальности, какой была ее жизнь в последнее время.

Верочка в одной ночной рубашке высунулась по пояс в окно, прислушиваясь к пению птиц.

— Это соловьи? — окликнула она Дашу, — Я их совершенно не различаю, но поют так, что аж сердце плачет.

***

Завтрак не вызвал энтузиазма. Отчего-то все повара всего мира, если речь идет об организованной кормежке – будь то дети в садике или недужные в санатории — повара варят всегда на утро варят кашу. От запаха горячего молока Дашу начало слегка подташнивать.

Верочка размазывала кашу ложкой. Ей не хотелось огорчать Фросю, и она делала вид, что ест. Или во всяком случае, вот-вот начнет.

Люба вздохнула и сказала, ни к кому не обращаясь:

— А я дома по утрам люблю намазать бутерброд икрой. Ну и, кофе, конечно. пару чашек…

Ирка бросила на тарелку взгляд, полный отвращения.

— Пойду покурю, — сказала она.

Если рядом были воспитательницы, слово «покурю» Ирка умудрялась произносить как чревовещатель – не шевеля губами. Не поймешь, кто сказал, и сказал ли вообще.

Несколько девчонок проводило ее взглядом. Сразу всем вслед за ней уходить нельзя. Иначе Елена Петровна немедленно возвысит голос:

— Куда всей толпой ломанулись? А ну, назад…

Помолчали минутку.

— Ну что, никому никакие призраки не снились? — спросила Люся больше для того, чтобы переменить тему разговора.

Даша вскинула голову и внимательно оглядела девушек. И поскольку никто не ответил, Люся продолжала:

— Я думала, что после вчерашней прогулки буду спать без задних ног. У меня в жизни был только один период, когда приходили очень яркие сны, как сейчас говорят «три дэ». Но это после антидепрессантов. Родители разводились, я все время плакала, и врач мне назначил. Девочки, там такое странное чувство было – будто ты живешь в иной реальности, и не хочешь из нее уходить. И вот вчера, то есть, сегодня ночью – опять… Но я уже давно не пью никаких таблеток. И из успокоительных у меня с собой – только аромакулон с мелиссой…

Если бы Ирка не ушла, она бы непременно сказала, что чужие сны — это самое скучное, что можно себе представить. Но Ирки не было, и Даша спросила.

— А что тебе привиделось?

— Мой покойный брат, — сказала Люся, — Я до сих пор считаю, что мои родители из-за него и разошлись. Мы тогда были маленькими, мне восемь лет, Юрику – три. И мама нас выпустила играть во двор. Ну, представляете, восьмилетний ребенок, да? Что стоит забыть о том, что рядом с тобой малыш, отвернуться…

— Да ты сама еще малыш, — сказала Наташка.

— И, девочки, я до сих пор не знаю, как на него наехала машина. Двор же, никто не гоняет, не лихачит, машины или подъезжают медленно, чтобы припарковаться, или так же тихо двигаются с места, — Люда спрятала лицо в ладони, шелковистые длинные волосы упали на стол, став «второй линией защиты» ее — от чужих взглядов, — Столько времени прошло, а я до сих пор связно все это рассказать не могу. Помню какими-то обрывками вроде точка — тире.

— Ну и не надо.

— Нет, я расскажу, потому что… Сначала был короткий крик, какой-то совершенно нечеловеческий. Будто что-то чавкнуло и закричало не горлом, а как-то внутри себя… Потом сразу – ну это, не сразу конечно было, это для меня все слилось… «скорая» под мигалками. Мы с мамой там обе. Я держусь очень крепко, потому что машина мчится так, что мне кажется — меня сейчас оторвет от сиденья, и я повисну, как в невесомости. И повороты эти в Медгородке по дорожкам – туда, сюда… Заносило. Потом взрослые все по очереди прыгают на землю, дребезжат носилки, а я выбираюсь последняя, сама. Про меня все забыли.

И дальше картинка в памяти – я одна сижу в коридоре. Ни мамы, никого…Я понимаю, что все с Юриком, и жду, окаменев от ужаса. А потом, через целую вечность, там, в кабинете за моей спиной, прозвенел телефон, и одна медсестра сказала другой: «Умер мальчик». Я зашла к ним и спрашиваю так: «Умер?» Не знаю, что они увидели на моем лице, потому что обе кинулись меня утешать: «Нет, солнышко, все хорошо…»… И больше ничего не помню. Даже похороны. Теперь мне кажется, что отец не простил этого матери, того, что она отправила Юрика во двор только со мной. Не пошла сама, не приглядела… С тех пор у нас была не семья, а будто… осколки… Не то слово скажешь, не так посмотришь, вещь ли какая Юркина попадется под руку…и словно режешься, глубоко и больно.

На миг воцарилось молчание. Люся встрепенулась.

— Так вот. Сегодня мне снилось, что я дома. И в мою комнату пришел Юрка. Большой уже, взрослый совсем парень. На нем черный балахон с капюшоном. И он снимает со стены мои картины, собирает со стола мои вещи. У него в руках большая спортивная сумка, и он все туда складывает. Я его спрашиваю: «Что ты делаешь?» Он говорит: «Покажи мне, что еще тут твое, я заберу. И тебя заберу с собой». Я во сне не понимаю, что он мертвый, и помогаю ему – подаю то одно, то другое, чтобы ничего не забыть.

А потом мы идем на берег. Утро такое раннее, что не поймешь – это еще ночь, или уже рассвет. Над озером стоит туман. Только над водой. Будто это не озеро, а какая-то курительная чаша. На берегу растут густые камыши, и там у брата спрятана лодка. Я иду вслед за ним, и спрашиваю: «Ты мне поможешь в лодку забраться? Я такая неуклюжая. Тут глубоко? Есть пиявки?». А он уже в лодке, стоит в этом черном своем балахоне, спиной ко мне, и в руках не весло а какой-то шест. Брат говорит: «Ты будь здесь, я скоро за тобой приду».

— Мисссс-тика, — от вернувшейся Ирки так пахло сигаретным дымом, что ей бы несдобровать, окажись рядом Елена Петровна.

— Говорят, что покойники к перемене погоды снятся, — Верочка, как всегда, хотела успокоить, она видела, что Люсе не по себе.

Завтрак заканчивали в молчании, а потом Верочка вызвалась помочь Фросе убрать со стола и помыть посуду.

Девушки еще не успели выйти из столовой, когда раздался стук каблучков. Наталья Давыдовна даже здесь, в «полевых условиях» не позволяла себе расслабиться. Волосы ее были гладко зачесаны, темно-синий костюм, нитка жемчуга на шее, туфли на каблучках, а как же… Будто не усадьба старого графа, затерянная на полуострове, а родные стены пансионата.

— Далеко не расходимся, — Наталья Давыдовна оглядела всех подопечных. Девушки по опыту знали, что от ее взгляда трудно что-нибудь скрыть. Заметит все: от дырочки на колготках — до плохого настроения пансионерки, — Говорю, никуда из усадьбы не расходимся, на сегодня у нас намечена интересная программа.

— Изучаем, что растет вокруг дома, учимся отличать одуванчик от незабудки, считаем ворон, — своим чревовещательским шепотом начала Ирка.

Наталья Давыдовна направилась прямо к ней. Протянула раскрытую ладонь.

— Сигареты!

— Поклеп!

— Ирина, обыск – это не мои методы, но из усадьбы ты до конца каникул не выйдешь. Решай сама. Или ты сейчас отдаешь мне сигареты, или я запираю твою комнату на ключ. Соседку твою вон, к Даше переселю, а ты у нас будешь «узница замка Иф». Я хочу, чтобы ты тут чистым воздухом дышала, а не отравляла сама себя. У тебя легкие – одни на всю жизнь.

Наталья Давыдовна, в общем-то знала бесполезность этой борьбы. Ирка курила с двенадцати лет, и сейчас, конечно, успела распихать свои заначки по укромным местам. Так что, если сейчас отобрать у нее одну пачку – почти ничего не изменится. Но Ирке придется прятать сигареты еще тщательнее, и прилагать все усилия, чтобы не попадаться. Если же сейчас сделать вид, что воспитатели ничего не замечают, завтра половина девчонок начнет затягиваться, уже не скрываясь.

— Люся, — пока все отвлеклись на Ирину с ее пачкой сигарет во внутреннем кармане курки, Даша тихонько потянула девушку за рукав, — Ты не можешь со мной отлучиться на четверть часа…

— Сказали же — никуда не уходить…

— Да мы сейчас вернемся. Прогуляемся до озера. Ты помнишь то место, которое тебе приснилось?

— Да вроде, — сказала Люся неуверенно, — Там еще такая рощиц была. Осиновая. Светила луна, и листья трепетали от ветерка и казались совсем серебряными.

— Прекрасно. Покажешь?

— Зачем? — удивилась Люся.

Даша молча смотрела на нее – действительно, зачем?

— Может мне снился тот же сон? — вопросом на вопрос ответила она. — Озеро, туман…Проверить хочу.

Она не могла объяснить пока ничего – перед ней вставали загадки, которые необходимо было разгадать до того, как кто-то – или что-то — придет по их души.

***

Удивительно, но Люся, страдавшая, как она сама говорила, «географическим кретинизмом», усугублявшимся тем, что она без очков не ориентировалась вообще, нашла место, которое ей приснилось.

— Точно, — радостно удивилась она, — Надо же! Точь-в-точь как в моем сне. Только теперь здесь совершенно нет той жути ночной… Конечно – днем-то, при солнышке. Но — веришь — мне и тогда страшно не было. Кто-то боится покойников, а я так по Юрке соскучилась, что обрадовалась ему до слез. Честно, проснулась, и подушка была мокрая… Так не хотелось, чтобы он уходил.

— Верю, — коротко сказала Даша.

Она привыкла уже осматриваться не так, как другие. Не оглядываясь, не делала по несколько бестолковых шагов в каждую сторону. Вперед, назад – что там?... Стояла, замерев, только глаза перебегали. с предмета на предмет. В такие минуты ей казалось, что она видит даже спиной. И чтобы повстречать опасность, ей не надо оборачиваться к ней.

— Удивительная вещь — подсознание, — сказала Люся со знанием дела, — Наверное, вчера днем, когда мы тут гуляли, я это место запомнила, и вот оно привиделось. А осины днем совсем обыкновенные, и листья у них зеленые. Ночью они были гораздо красивее, как серебряные монетки. Казалось, сейчас зазвенят. Ты не знаешь, случайно, почему осина считается мистическим деревом? Ну, там, осиновый кол в легендах…

Даша чуть вздрогнула:

— Потому что на осине повесился Иуда Искариот. Так считается… Так что древние верили — дерево может одолеть злую силу… Спасибо тебе, что привела меня сюда.

— Да я сама не ожидала, что найду, — продолжала удивляться Люся, — Ну что, похоже на то, что снилось тебе? И нам, наверное, уже надо возвращаться.

— Причем галопом, — подхватила Даша, чтобы уйти от ответа на последний вопрос. Да, она и не сомневалась. Это было то самое место, где она встречалась с Йэном. Видимо, тут сходились какие-то дороги. Но больше Даша не чувствовала ни-че-го. Ни тревоги, заставляющей сердце сбиваться с ритма. Ни, упаси Господи, мороза, охватывающего пальцы рук, заставляя их неметь.

Все было обыденно.

Обычная, не слишком-то даже утоптанная тропинка вилась по берегу озера. Справа густо росли камыши. Они оставляли проход к «большой воде», узкая лодка тут могла бы проплыть, но тогда на берегу отпечатались бы следы. Топкая земля сохранила бы их…А никаких следов не было, даже трава не примялась. За осиновой рощицей начинался настоящий уже лес, плотной стеной, попробуй продерись сквозь эти ветви.

Разве что по тропинке немного вперед пройти — посмотреть, что там? Но времени действительно не было.

Даша сдерживала себя, чтобы не разговориться с Люсей. Ей очень хотелось иметь среди девушек подругу. И потому что чувствовала она себя сейчас одинокой и слабой, и страшно ей было, и так нужна была помощница, которой она могла бы довериться, и положиться на нее хоть отчасти. Но не пришло еще время открываться, это Даша понимала.

…Обещанной «интересной программой» стали лошади. Во дворе усадьбы царило радостное оживление. Лошадей — уже оседланных — привели с собой двое парней. Оба одеты были очень просто – какие-то стеганые куртки защитного цвета, такие же брюки, запыленные сапоги. Но один из ребят вид имел сугубо деревенский, и видно, страшно стеснялся такого количества девушек. Во всяком случае, никто так и не услышал его голоса.

— Женя Сухов, — представился второй парень.

Был он темненький, невысокий, приятной внешности, и Верочка сразу непроизвольно облизала губки. Они у нее были накрашены розовой, чуть поблескивающей помадой, и пахли карамелью.

Елена Петровна пояснила, что Женя — хозяин конного клуба, что находится тут, неподалеку. И сейчас они все отправятся на верховую прогулку. Сначала показалось, что лошадей очень много. Но всего их было по числу девушек и сопровождающих. Кони самые простые – башкиры, невысокие, с крупными головами. И кто-то из пансионерок чуть хмыкнул.

Даша сообразила – это обычные девчонки пришли бы в восторг и спешили покормить и погладить «лошадок». Но тут же — элита… некоторые из пансионерок давно занимались верховой ездой, а кое у кого дома были и свои конюшни. Сама она максимум чему успела научиться – это подходить к лошади без страха и взбираться наверх без поддержки.

— А куда поедем? — спросила Ирка.

Она не колебалась долго, и уже была в седле. Выбрав из небольшого табуна единственного белого жеребца, причем глаза у него были голубыми.

— Как его зовут?

— Лимон, — ответил Женя Сухов.

Конечно, все тут же начали разбирать коней и спрашивать их имена. Люсю пришлось подсаживать в седло, причем втроем. Помимо Жени наверх ее заталкивали Елена Петровна и Наташка Соколова.

— Ну ты, мать, отъелась, — не выдержала Наташка.

— Может, я не поеду? — тут же озаботилась Люся, — Мне лошадку жалко. У нее спина треснет.

— Вы бы видели, каких гицелей нашим коням приходится таскать, — хмыкнул Женя, — Под сто килограммов, а если это поход на несколько дней, то еще с рюкзаками, палатками и прочим.

Под ним самим был красавец – вороной Дарьял. К нему большинство девчонок и подойти бы не решилось. Могучий конь переступал на месте и слегка ржал, торопя хозяина. Жене не нужны были стремена. Только что стоял на земле, одно неуловимое движение — и он уже в седле.

— У нас есть несколько маршрутов, — сказал он, — Если захотите, на Троицу поедем с ночевой. Красивое место мы обустроили — горы рядом, озеро опять же. Будем купаться с лошадьми, венки плести, через костер прыгать.

Елена Петровна, чувствуя, что замещает сейчас Наталью Петровну, бдительно оглядела зашумевших девчонок.

— Но-но-но, — сказала она, — Это мы еще посмотрим…По вашему поведению. А сейчас…

— А сейчас мы поедем к охотничьему домику, — пояснил Женя, — Давно просим, чтобы его отдали нам под приют для туристов, но власти пока не соглашаются. Домик этот принадлежит усадьбе, он ее часть.

— Тут вправду охотились?

— А на кого?

— Эти звери сейчас остались?

— А кто тут самый опасный?

Женя пытался ответить на все вопросы разом.

— Самые опасные – клещи. Так что лучше надевать одежду с длинным рукавом, сапоги или хотя бы носки, и что-то на головы. Кепки, косынки…Ну, кабана можно встретить… редко очень. Не бойтесь, в этом году я еще ни разу ни одного не встречал. Да кабан— это что! Когда мы ездили на Байкал, там экологическая тропа и написало было «Осторожно! Медведи!» Мы с ребятами спрашиваем лесника: «Правда можно топтыгиных встретить? А что нам тогда делать?». Мужик этот нас оглядел так спа-а-а-а-акойненько и отвечает: «Ну, вас же трое….Вряд ли они подойдут, если что – кричите на них погромче».

— А змеи? — спросила одна из Ленок? — Я тут одну видела, кстати…

— Ага, я слышала, как ты орала, — бросила с лошади Ирка.

— Она не ползла даже, а будто струйка воды текла. Черная. И так быстро…Прямо к моим ногам.

— Чаще всего тут ужи попадаются, — снисходительно объяснил Женя, — Если пятнышки такие желтые на морде, все, отбой тревоги – уж… Его хоть в руки брать… С гадюкой, конечно, понеприятнее встреча будет, но и она просто так не бросится. Я недавно на рыбалке был, там такую здоровую гадюку видел. Она шипела-шипела, все хотела меня напугать. Только когда сапогом ее тронул, уж тогда ей деваться было некуда – впилась. Но сапог, конечно, прокусить не смогла.

— А зачем вы…, — начала Люся, явно собираясь сказать что-то в духе «провоцировали бедную гадюку».

Но тут Женя вспомнил, поднял руку и сказал словами Фроси:

— Болота! Вот о чем забыл сказать. Сейчас мы с вами поедем по тропе и по ней же вернемся. Тут бояться нечего. Но упаси Бог, если вы тем же маршрутом пойдете сами разведать, что там слева-справа… Километр-два и в такую трясину можно попасть…Пока помощь вызовешь, да люди приедут – уже десять раз утонуть можно. Хорошо, если потом хоть найдут где потопли.

Женя оглядел пансионерок, и убедился, что все уже верхом на лошадях.

— Трогаемся! — велел он, и пустил Дарьяла по тропе, ведущей к лесу.

Глава 13

Женя привык заботиться о туристах, которые взгромождались на коней впервые в жизни. И часто им было «жестко, неудобно, тряско и страшно». Поэтому кони — кроме Дарьяла — были настолько флегматичными, что даже на рысь их заставить перейти было крайне сложно, под седлами, кроме вальтрапов, лежали еще меховушки. Женя, ехавший впереди, предупреждал о каждой ветке, нависшей над тропинкой, а его помощник Мишка, замыкавший кавалькаду, бдительно следил, чтобы ни одна из лошадей «не забаловала», хотя вряд ли им это могло прийти в голову.

День был настолько ясный и теплый, солнечный и безмятежный, что любая мистика казалось сном. Если не привиделось во сне, то мелькнуло наяву — в грезах. Даже тени сейчас были какими-то веселыми — трепетали листья, качались ветки, колыхались травы. Тени играли с людьми и друг с другом.

Елена Петровна, державшаяся на лошади вполне прилично, окликнула Женю:

— Может быть, вы нам сейчас расскажете о том месте, куда мы едем?

— А? Да, конечно, — Сухов возвысил голос, чтобы его слышали все, включая Мишку.

— Изначально это было все одно….как бы сейчас сказали — проект…комплекс… . И охотничий домик построили даже раньше, чем усадьбу. Сделали это быстро – предполагалось, что тут, во-первых, будет жить сам граф, пока возводят большое имение. Во-вторых, сюда легче было добираться «с материка» и обратно, в-третьих, тут можно реально не опасаться затопления, зато, если только-только сюда переселяешься, то весной точно узнаешь, какие части полуострова заливает водой.

Мы говорим «охотничий домик», но это ничего общего… Сегодня для нас такой домик…в нашем понимании — это избушка в лесу. А тут красивый такой коттедж. Вернее, был красивым. И в свое время, когда граф был жив, он часто уезжал туда.

— Охотиться? — спросила Ида Левкина.

— Вряд ли. Зверья в ту пору — его пору — тут развелось столько, что охотники долго потом не могли избавиться от волков. Да что там – здесь даже медведи водились. Вряд ли у заядлого охотника звери ходили бы прямо под носом. Тем более, как говорили, они были непуганые…

Сейчас с волком трудно встретиться, он издали чует человека и прячется. Я в прошлом году только один раз, когда мы с туристами были в походе с ночевкой, услышал ночью отдаленный вой, и подобрался посмотреть. Да это и не матерый волк был, а так волчонок-тинейджер. Все же сообразил, то я поблизости и… только серые пятки засверкали. А тогда… Матерый волчище мог сидеть на краю чащи, и смотреть на людей… Что ты будешь делать! Так что я думаю, характер у хозяина был своеобразный, и он просто уезжал сюда, чтобы его никто не мог найти. Никаких гостей, неожиданных визитеров….

— Так чем же он тут все-таки занимался? — не отставала Оля Колбасина.

Женя пожал плечами:

— Да шут его знает. Наверное, читал. Говорили, что тут была большая библиотека. Может, писал мемуары. Две вещи могут показаться удивительными – комната для прислуги одна, маленькая. Видно, челядь граф тоже не жаловал. И еще… Ни часовни, и ничего связанного с религией не имелось. Язычником он был, что ли… Ну а после его смерти место это забросили первым.

— Почему? — это Елена Петровна поинтересовалась.

— Посудите сами – глухой лес, до озера далеко, ну что тут делать? Наследников у графа не осталось, а никому из местных жителей так далеко отправляться на охоту и пользоваться такими хоромами – и в голову бы не пришло. Им все по простому надо. Обычная избушка в лесу — с печкой и дровами — и хватит.

Даже теперь, когда начинают восстанавливать усадьбу, про охотничий домик уже никто не вспоминает. Он довольно сильно разрушен, дорог, чтобы подвозить стройматериалы, в помине нет. Да и опять же – туристы в лесу заскучают. Им озеро, пляж подавай… Это я тут на домик глаз положил. Нам… то есть клубу, он как раз подошел. Доехали бы с группой до него на конях – это часа два, удобно… Там устроили бы привал… Можно хотя б первый этаж приспособить под приют.

А если на одну ночь там остаться – народу тоже интересно будет, знаете, разные легенды стали бы рассказывать, там для этого обстановка подходящая. Внутри, конечно, все разворовано, одни стены остались, но архитектура…

…Что обстановка подходящая, стало ясно, когда всадники доехали до места. Дом жил на поляне, окруженной лесом. Именно такое чувство складывалось — не стоял, а жил. Став частью этого места, встречая тут рассветы, перемогая зиму. Ночами его освещала зеленоватая луна, а весною дороги к нему становились непроходимыми. Да, собственно, только летом и можно было прийти сюда, посмотреть на этого заколдованного принца, которого уже не разбудить от его тяжелого сна.

Дом и вправду был небольшим, но удивлял своей архитектурой уже при первом взгляде. Хотя и вправду сильно пострадал. Крыша не сохранилась вовсе, а стены, когда-то покрытые белой штукатуркой, сейчас сбросили ее, обнажив темно-красные кирпичи. Две колонны у входа и небольшая башня справа – четырехгранник, где еще сохранились высокие узкие окна – по три — с каждой стороны света.

— Мы внутри устроим пикник? — с жадным любопытством спрашивала Оля.

— Нет, — Женя даже засмеялся, — Там сначала генеральную уборку устроить пришлось бы. Посмотрите, что внутри, там один хлам. Не осталось даже того, что на растопку годилось бы. Но наверх не поднимайтесь – лестницы ветхие.

— Слышите, девочки? Все слышали? — с нажимом поинтересовалась Елена Петровна, — Только внизу можно ходить — и очень осторожно.

Девушки спрыгивали с коней, впрочем, кто и сползал. Никому не пришло в голову привязать свою лошадь, как-то позаботиться о ней – все спешили к дому. И если бы не Мишка, взявший на себя заботу о маленьком табуне… Еще предстояло научиться той осмотрительности, без которой – никак, особенно, если помощь – далеко.

Впрочем, Сухин оказался прав – внутри дома было мало интересного. Пустые комнаты – две маленьких — одна для прислуги и вторая — что-то вроде кухни. Зал где, видимо, и протекала основная жизнь, тут сохранились остатки камина, и была еще светлая комната с эркером – может, кабинет хозяина, или его библиотека. Стекол давно выбили, конечно. О том, чтобы подняться на башню, не приходилось и думать – от металлической витой лестницы мало что осталось.

С Дашей происходило что-то непонятное. В дом она вошла последней, но увидела не то, что другие. Иное. В голове у нее все смешалось. Дитя двадцать первого века, она лишь могла сравнить происходящее с кинотеатром «три дэ», когда видишь и ощущаешь то, что не знает никто за стенами. Может, она уже сходит с ума? Даже наверняка… Даша будто жила в дне сегодняшнем, но принадлежала и к той, ушедшей эпохе. Словно она много лет жила в этом доме, и могла вспомнить .что делала вчера. И подумать о том, что станет делать завтра.

В зале, где глазам других девушек предстали ободранные половицы, и ветхий, полупроваливающийся потолок, увидела она гладкие доски пола — из странного, почти черного дерева. Диван, крытый зеленым сукном. Часть стены над камином была выложена камнем, а в самом очаге горел огонь. И блики его бросали отсветы, обозначали тени — и все это рождало на каменной кладке огромное лицо – или морду… Было ли то чудовище, или какой-то древний демон — чей образ перед ней? Только ли воображение создало его? И что за человек мог просиживать тут часами, подбрасывая дрова в огонь, и завороженно глядя на уродливые черты, на растянутые черные губы, которые, кривясь, словно бы шепчут что-то.

Даша знала и то, что в башне, которая почти уже перестала существовать. Хотя она не поднималась туда — видела мысленным взором. Маленькая комната, которую пересечешь в четыре шага. Лампа под потолком, три части которой напоминали клыки, сходящиеся друг к другу. Желтоватый цвет их заставлял думать о том, что лампа и вправду сделана из кости. У каменной стены стояла узкая постель, и здесь было то же зеленое сукно… Лаз в полу и лестница, ведущая к нему, узкие металлические ступени. Лестница подвешена на цепях, и они скрипят, когда кто-то начинает подниматься. Лаз можно заложить, и этот деревянный щит — последняя преграда, потому что из комнаты нельзя сбежать через окна. Они узки – не проскользнуть и ребенку… Разве что птице или летучей мыши.

А в комнате с эркером Даша видела одно – портрет. Портрет на стене. Живописец, живший несколько веков назад, запечатлел мужчину. За его спиною была стена, погруженная в сумрак. На стене висел герб – голова волка. Мужчина был молод, или — точнее сказать — не имел возраста, Ему можно было дать и двадцать лет, и сорок. Черный мундир, меховая накидка и меч. Серебристый меч мужчина держа в руке, острие клинка лежало на ручке кресла.

Лицо мужчины свет и тьма разделили надвое – правая сторона в тени, левая освещена. А глаза – серые — не смотрели на зрителя, они точно слегка закатились, будто человек был в наркотическом опьянении. Но через этот морок он все же видел вас…

— Мать, — Ирка тронула Дашу за плечо, — Ты жрать пойдешь или как? Там уже последние шпикачки остались. Сейчас девки все схавают, тебе останется только с лошадьми травку жевать.

Глава 17

«А зима будет большая», — повторяла Лида снова и снова. Такое с ней в последнее время часто бывало. Она могла вслух произносить какие-то слова, не связанные ни с насущными делами, ни с людьми, которые были рядом. Это было что-то вроде нервного тика, с которым она не могла справиться. Единственное, что удалось ей – научиться, чтобы эти рвущиеся на волю слова звучали достаточно тихо – и не привлекали внимания тех, кто в это время окружал ее. Если же ее все-таки спрашивали, думая, что не дослышали: «А? Что вы сказали?» Она только рукой махала – мол, я так, про себя…

Но с этой старой песенкой Визбора про бесконечную зиму было по-иному. Когда пришла первая зима после исчезновения Даши – Лиде и вправду казалось, что она будет вечной. Не хватит сил одолеть холода. А если хватит, то начнется новый год, а Даша останется в прошедшем. В прошлом, которое жизнь будет относить все дальше – как лодку от причала.

— А зима будет большая, — снова сказала Лида.

На самом деле она ее одолела, холода уже были позади. Стоял апрель. Лида сидела на склоне той самой горы, у той, второй ее, маленькой круглой вершины, напоминавшей шишку. Так ее народ и прозвал. Зимою сюда невозможно было приходить. Дорогу расчищали далеко от этого места – вверх от города до телемачты. И Лида время от времени поднималась по этой дороге – и в декабре, и в январе, и до весны. И подолгу, потеряв представление о том, который час — стояла и смотрела на Шишку.

А теперь зима тяжело отступила. Снег уже сошел, и, хотя не было пока даже первой робкой травки, солнце — если подставить ему лицо — грело даже жарко. Теперь долго можно будет приходить сюда и сидеть возле той самой скалы, гладить ее тихонько кончиками пальцев. До самой осени. До новой зимы.

— А зима будет большая…

Лида не боялась сойти с ума. Она вообще ничего теперь не боялась. В ее городской квартире давно уже жили квартиранты — молодые муж с женой. Они были довольны и местом, и ценой, но им сразу захотелось хозяйничать по-своему. Тот быт, что создала Лида, они отвергали. Сделать ремонт – муж говорил «ремонтик», привезти свою мебель….Они собирались поселиться тут надолго. Может быть — родить детей и принести их в эти стены.

Лиде было все равно, лишь бы платили аккуратно. Искать новых жильцов было хлопотно, и не хотелось на это тратить силы. Супруги переводили ей деньги на карточку, и ей хватало. Ела она сейчас ровно столько, чтобы не ослабеть от голода, или — старая формулировка была точнее — чтобы таскать ноги.

Когда пришла весна, она снова перебралась от Деда — на свою маленькую дачу, хотя старик и отговаривал. Лиде хотелось остаться одной. Она мало шила, потому что слишком хорошо знала эту работу – руки все делали сами, а голова оставалась свободной, и сразу заполнялась мыслями. А это было мучительно.

Лида начала искать себе работу в саду, и теперь проводила там целые дни. До изнеможения копала грядки, а потом вставала на колени и разбирала комья руками. Ее тянуло к земле, к ее сырому запаху. Она точно становилась ближе к Даше. Когда грядка становилась ровной, а земля – как пух, Лида сажала семена – бережно, по одному, что-то им нашептывая… Просила ли высшие силы о том, чтобы каждое ожило, пробудилось, тронулось в рост?… Давать хоть кому-то жизнь, как можно больше жизни…

Лида сгребала прошлогоднюю траву, отламывала старые сучья от кустов и деревьев. Костры жечь на дачах было запрещено, но Дед шепнул пару слов Ваське, и тот принес ей костровую чашу.

— У нас она в сарае стоит, — говорил он чуть ли не с просящими интонациями, так ему хотелось, чтобы Лида приняла подарок, — Не нужна совсем…

Лида взяла чашу. И теперь она засиживалась на крыльце подолгу. Рисунок чаши был – звери на фоне леса. Лоси, волки… Когда горел огонь, казалось, что в лесу – пожар, и это черные силуэты деревьев, зверей — на фоне огня. Искры поднимались в небо. Если люди видят падающие звезды и загадывают желания, то может, Бог видит даже эти искры от костра. И молитвы можно отправить с ними?

Приехал Олег. Просто, чтобы убедиться, что Лида жива, и узнать — не нужно ли ей чего.

— Как жизнь на большой земле? — спросила Лида.

Этот маленький дачный поселок был островом. А весь остальной мир – материком.

— Я теперь начмед, — сказал Олег.

Его жизнь текла дальше. До Лиды все эти новости доносились с опозданием, даже не как эхо, а как сигнал, посланный с далекой звезды.

— Давно? — спросила Лида.

— С нового года.

Лида не знала – поздравлять Олега или нет. Несколько раз ему предлагали место главврача. Он оказывался категорически. Говорил:

— Я лечить хочу, а не тонуть в бумагах.

Он хотел взять самые сложные операции, какие только может сегодня наука. Но в их маленьком городе делали лишь «чепуху», как Олег говорил – грыжи, аппендициты… Всех серьезных больных отправляли в область. Олег считал себя неудачником. Он, рыцарь медицины, не может достойно послужить ей. Но разве аппендицит — это мало? Без операции человек бы умер, а теперь живет… Разве незначительно то, что Олег спас их тогда с Дашкой от ковида?

— Ты рад? — осторожно спросила Лида, — Ну, в смысле тому, что начмед?

— Во всяком случае, меня теперь не будет задевать Валохин.

Это был второй ведущий хирург в отделении, амбициозный, но с таким склочным, невыносимым характером, что восхищаться им могли лишь пациенты. Коллеги его ненавидели. Валохин обладал талантом выжать из больного и его родственников деньги. Это была не банальная страсть к взяткам, а именно талант. Больные, приносившие ему купюры в конвертах, еще и были до слез благодарны – они считали Валохина великим врачом. Который выложился за операционным столом полностью, спас человека в безнадежном случае, вытащил с того света.

Валохин не терпел конкурентов – рядом могли работать лишь юнцы-ассистенты, не претендующие на другие роли.

И пуще всего ненавидел он Олега – чуждого любому апломбу, сомневающегося в себе, как все талантливые люди. Который подолгу возился с интернами, обучая их тому, до чего опытом дошел сам.

Этого конкурента выжить не удавалось. За Олега стояли местные бандиты. Причем редкий случай – стояли бескорыстно. Так же как он лечил их — не боясь, не заискивая, не ожидая от них ничего. Он и не подходил к больным иначе, для каждого делал, все, что мог и более того.

— Главврач мне сказал: «Валохина я уволить не могу — у него блат. За тебя попросили хорошие люди. Что мне делать? Только развести вас по разным углам, как бойцов на ринге». Послал меня в хоспис.

— Кку-да? — Лида даже поперхнулась.

— Инспектировать хоспис. Я там час побыл, и… Его нужно закрывать, Лида! Толкнул случайно не ту дверь. Вижу в комнате кто-то лежит, укрыт с головой простыней. Труп? Почему не вывезли? Поднимаю простыню, а там старушка. Живая. Мне говорят: «Ах, не трогайте, пожалуйста, бабушку, она все равно скоро умрет». Медсестры в это время смеются в дежурке, пьют чай с конфетами… И лишь бы их не тревожили – эти дедушки, бабушки…

Олег потер лоб. Теперь об это будут его мысли, он станет воевать за хоспис. Сделает его совсем другим… Лида с невольной нежностью погладила Олега по руке.

— Слушай, а иди ты туда работать, — предложил он, — Тебе это сейчас нужно. Кого-то выхаживать. Иначе ты сама на ноги не встанешь.

Лида знала, что Олег ставит диагнозы безошибочно. Она ему верила с закрытыми глазами. Но едва ли не впервые в жизни – не согласилась.

— Не могу, — сказала она, — Не тронь меня сейчас, пожалуйста… Дай жить по-своему. Я только так и могу дышать. Молюсь, со своими грядками разговариваю, и жду…

— Тебе было бы легче, если бы ее нашли…? — Олег не добавил «мертвой», но Лида поняла, — Пытка надеждой – это самое…

Лида покачала головой:

— Нет. Пусть так. Лучше так… Хоть до конца моей жизни.

Она знала, что скоро наступил лето. Приедет Ульяша – как она, наверное, повзрослела, выросла… Начнутся каникулы у Васьки. И они будут ждать все втроем, в стотысячный раз обходя знакомые тропинки. Но не в поиске уже реальных следов, а к высшим силам обращаясь, чтобы подали знак.

…Лида с Олегом еще долго сидели на крыльце, пока не взошла Луна. Ее бледный глаз видел все – и их, сидящих в молчании, и Дашу – где бы она ни была.

Глава 14

Во второй половине дня погода неожиданно испортилась, и пошел дождь. Причем не ливень — шумный и скоротечный, от которого только радость. Какой чистый воздух потом, как пахнет цветами и травами! И все вокруг – яркое и сияющее, умытое рукою неба… Нет, этот дождик был обложной и холодный.

— Может, еще развиднется? — с надеждой спросила Верочка. Слова, впрочем, адресовались в никуда. Как и надежда на ясную погоду.

Фрося только головой покачала:

— Еще мой дед говорил: «Если дождь с утра — надевай шапку и езжай со двора. А если дождь с обеду — то никуда не еду».

— Вот этого я и боялась, — личико Иды Левкиной было, как всегда, непроницаемо, — Когда вы все в такой восторг пришли – старинная усадьба, деревня… Первый же дождь, и всё — мы тут заперты. Будет сыро, холодно и скучно… Пойти некуда. Дом старый, тут не то, что сплит-систему, обогреватель страшно включать. Замкнет… Вот что нам делать до вечера, а?

— Хотите, горяченьких пирожков испеку? — жалея девчонок, предложила Фрося, — Вам с картошкой или сладких, с повидлом?

Но Елена Петровна слишком хорошо знала свое «стадо». Здесь блюли фигуру, следили за здоровым питанием, некоторые юные леди и устрицы не всякие съедят.

— Лучше заварите нам, Фрося, чаю, — попросила она, — Ну, что приуныли, девочки? У всех же телефоны. Там, у нас дома, в пансионе, попробуй вас вытащи из интернета. Вот вам пожалуйста — сиди в чатах сколько хочешь. Книги привезли, вышивание... Можно какой-нибудь конкурс устроить…Песен, например.

— Ой, только без этого, пожалуйста, — Ида свела брови, как будто у нее заболела голова, — Все эти потуги — я сейчас сама себя развеселю, это вроде плохого массовика-затейника….

В итоге разбрелись по комнатам, поняв — и вправду будет сыро и холодно. Может, прежде в такую погоду граф тут топил камин? Сейчас же оставалось только завернуться в одеяла, и снова и снова ходить в кухню за чаем. Кто-то лег пораньше — были среди девчонок те, кто умел спать целыми сутками.

Но в комнате у Ирки и Наташи собралась целая компания. Сколько-то времени резались в карты, потом надоело. Хотели было попросить Люсю принести гитару, но передумали.

— Лен Петровна обожает, когда играют, сейчас припрется, — выказала опасение Марина, — И будет с нами сидеть весь вечер. А давайте теперь это споем, а давайте то…

Устраивать концерт бардовской песни по заявкам никому не хотелось.

— Ир, а поищи в интернете про этого графа, — вдруг попросила Ида, — Мы же сюда ехали ну просто…отдых на природе, пока везде ковид. Подальше от заразы. А здесь кто что рассказывает. Эти местные легенды… С бухты-барахты верить не хочется, чувствуешь себя круглой дурочкой.

Даша навострила уши. Сначала ей показалось странным, что Ида обратилась с этой просьбой к циничной Ирке, которая мистику воспринимала лишь с точки зрения «поржать». Позже она узнала, что именно Ира — асс в компьютерах и всемирной паутине, и даже из смартфона может выудить такие вещи, которые другим девчонкам вовек не отыскать.

Ирка вроде бы не прислушалась к просьбе. Она лежала на кровати, закинув ногу на ногу, и недалеко от Даши покачивалась ее узкая ступня в вязаном полосатом носке. Но телефон был у Ирки в руках, как, впрочем, и у всех. Девчонки настолько сжились со своими мобильниками, что никому даже в голову не приходило оставить смартфон в комнате.

Вдруг Ирка слегка присвистнула.

— Нашла что-то? — спросила Марина.

— Ну, девки… Чисто сказки братьев Гримм…

— Что ты откопала? — Марина устроилась у Ирки в изголовье, и та слегка повернула к ней экран. Подошла неслышно и Даша, заглянула Марине через плечо.

— На краеведческом сайте нашла. Конечно, сказки! Тут группа занималась аномальными явлениями…

— Так что же, граф из зеленых человечков будет?

— Э нет, мать… Но посмотри, в какой он славной компании. Названия статей смотри. Вот про метеорит, который упал в здешнее озеро. Вот про то, что под озером есть подземный ход – и на самом деле это пищевод какого-то огромного древнего млекопитающего, окаменевшего, ессно… Теперь получи графа… Вон он какой красавчик, даже портрет сохранился…

Тут уже все девчонки сгрудились возле Ирки. А Даше и смотреть было не надо. Она знала, кого увидит – то самое лицо, игрою света разделенное пополам – светящееся, бледное с одной стороны и тонущее во мраке — с другой.

— Девчонки, он под кайфом, что ли? — неуверенно спросила Люся, — Глядите, глаза закатил…

— Вполне возможно, — кивнула Ирка, — А пишут про него, что он тут под землю…это, значит…

— Че-го?

— Вон, прочитала… Давно все местные знали — это я про девятнадцатый век, что тут есть полезные ископаемые, и их до фига… До фига – это когда месторождение. Но добычей заниматься власти не спешили. Если б золото-брильянты – одно дело, а с железными рудами…Не заморачивались – место было глухое, все с нуля начинать, везти далеко… Но, когда граф этот самый, Пал Михалыч приехал, местные подумали сначала – он этим и будет заниматься. Добычу вести станет, завод построит. Кто обрадовался – на работу же, наверняка, здешних мужиков наймет. Кто посожалел – прежде тут народ чем жил? Охота-рыбалка, ягоды-грибы, мед еще… А сейчас, мол, лес изведут, дороги проложат. И компания у ПалМихалыча была еще та – инженер по горному делу, потом слуга этот, который с одним глазом – он вообще у графа как правая рука был. И колдуна местного они позвали. О чем уж они его расспрашивали… Про пещеры какие-то, про подземные ходы. Толком этот колдун местным потом ничего не рассказал. Рукой махнул: «Не по силам мне это. И для графа добром не кончится. Не на то он замахнулся, что человеку дозволено».

Как вернулся колдун из усадьбы, так и стал отшельником. Никого к себе не пускал, ночью на три замка запирался.

— А зачем он вообще был нужен? — снова вскинула Ида тонкие бровки, — Девятнадцатый век уже, христианство давно, церковь в селе стояла…

— Зубную боль заговаривал, кровотечение останавливал, отвороты-привороты разные. И народ к нему шел.

— Ясно, — протянула Наташа, — Короче он был вроде той бабки, которая у иконы Страшного суда, черту свечку ставила. Мол, надо же и в аду иметь своего человечка. Фиг знаешь, куда после смерти попадешь.

— А потом колдун этот вообще ушел, — сказала Ирка, — И вон пишут, на прощанье шепнул односельчанину, что теперь оставаться тут никак нельзя, потому что нашел чертов барин то место, где из мира мертвых в мир живых проходить можно. «На крови там все, — вот его слова, — И у вас он вскоре кровушку-то повысосет»… Местные думали, что старик с ума сошел, потому и сорвался с насиженного места. А потом началась эта история с пропавшими девушками. Братья Гримм, я же вам с самого начала сказала.

Глава 15

В конце вечера неожиданно собралась буря. До этого всем думалось, что природа так и ограничится мелким нудным дождичком, и еще хуже - если он зарядит на несколько дней: будет мокро, холодно и уныло. Но часам к десяти все стихло, и воцарилась такая тишина, что невольно становилось не по себе. Не дрогнет ни один лист – ни ветерка, ни птичьего голоса - хотя бы робкого, хотя бы на секундочку...

Елена Петровна спустилась в кухню, к Фросе. Наталья Давыдовна занималась делами – заполнением бесконечных бумаг, и делала это внешне спокойно. Но Елена Петровна была молода, впечатлительна, и чем дальше, тем больше тревожилась.

- Что-то странное на улице творится, - сказала она, останавливаясь на пороге кухни.

Голос ее звучал неуверенно, и даже смущенно. Ишь, явилась городская фифа, чтобы вести светский разговор о погоде…

В кухне все было в порядке. Фрося уже перемыла посуду, оставшуюся после ужина, и теперь возилась с тестом. Она не отказалась от своей идеи – напечь девчонкам пирожков. Любой стол без пирогов казался ей - убогим.

Здесь, у плиты было не просто тепло – даже жарко. Кухарка, мука, тесто, две большущие миски с начинками – в одной капуста, в другой – рис с зеленью, все это выглядело так мирно, что Елена Петровна почувствовала себя абсолютной дурочкой.

Но Фрося сказала коротко:

- Гроза будет.

И от этих слов, а может быть от тона, которым Фрося их произнесла, Елене Петровне снова стало не по себе.

- У нас бывает так иногда, - продолжала Фрося, а руки ее делали свое дело – раскатывали тесто, - Вроде погода и не располагает совсем. Холод да морось. А потом стихнет – вот как сейчас, и воздух сделается такой горячечный, точно природу лихорадит, точно она в бреду. А потом как налетит, как ударит…

Не к лицу было человеку двадцать первого века бояться грозы, в городе все неприятности ограничивались тем, что в сильный ветер мог ненадолго погаснуть свет – что-то там оборвет, и пока электрики всё восстановят… Но сейчас Елена Петровна нервно уточнила про громоотводы. Ей все какие-то старые истории припоминались, о том, как от молний случались пожары…

- Да кто этим будет заниматься, - сказала Фрося, - С громоотводами вашими. Ну что ж, что гроза…. Страшно – да, нам тут бывает, потому как до людей далеко, если что – и помочь некому. Но чтоб реально молния ударила в усадьбу – не было такого, ни я ни припомню, и никто не говорил…

Она присела, и только по тому, как тяжело она опустилась на табуретку, стало заметно, как она устала. Весь день на ногах.

- Я другого боюсь, - сказала Фрося, - Вы ж заметили - тут дорога-то всего одна-единственная, на наш полуостров. Перешеек узенький … Всё идет речь о том, что надо его расширять, укреплять. Об этом уже лет двадцать говорят – и ничего. Дождутся – или весной, в половодье, или в такую вот сильную бурю - случится что-нибудь с дорогой – подмоет ее, или обвал – и всё. И вот тогда мы от всех и от всего отрезаны. Связь у нас тоже вырубает часто…

Елена Петрова мысленно пожелала тем, кто отправил сюда, в эту глушь, воспитанниц закрытой школы – провести лето как в передаче «Последний герой» - и чтобы борьба за выживание растянулась для них на возможно долгое время.

Она возвращалась к себе в комнату со стаканом горячего, очень сладкого чаю, немного ободренная уверениями Фроси, что грозы тут не бывают долгими (налетит ветер, повоет всласть, дождь хлынет такой, то жаба захлебнется, а через полчаса – глядишь, небо и очистилось). И все же Елене Петровне хотелось, чтобы гроза, которую так твердо ждала Фрося, осталась уже позади.

…Даша проснулась в тот час, который не любила больше всего – сразу после полуночи. Если ожидаешь чего-то плохого – к этому времени нужно готовиться, перед ним нельзя спать, потому что внезапно пробужденный – ты беззащитен.

А теперь в последний миг, что Даша находилась в стране снов - ясно привиделось, как Горан положил ей руку на плечо. Так он делал на охоте, давая понять, что вот сейчас… Все чувства обострялись, Даша избегала даже дышать, чтобы этим не проявить себя. Только сердце билось как сумасшедшее.

Даша села на постели. Бывало так, что ощущения, инстинкты просыпались раньше разума -и пришлось приучить себя доверять им, это тоже могло спасти…

Гул – то усиливающийся, то стихающий – это ветер, ветер такой силы, что он хочет унести с собою крышу… А дождь бьет в окно, будто чья-то рука стучит.

Но не неистовство бури, что-то еще тревожило Дашу, и в первые мгновения она не сразу поняла – что. Взглянула на светящийся циферблат часов – двадцать минут первого. Даша сидела и прислушивалась, словно пыталась сквозь шум ветра различить что-то.

И вдруг поняла – сквозняк. Легкий такой, чуть заметный сквознячок, его бы никто не ощутил, кроме нее. А ведь вечером они проверили все окна, все двери – и наставницы предупреждали, и Фрося:

- А то как хлобыстнет от ветра окошко – только стекла полетят…

… Одеваться не было нужды – из-за этой знобкой сырости девчонки даже в ночнушки не переодевались – почти все легли спать в спортивных костюмах. Одеяло-то тоненькие… Люда для верности еще и в шаль закуталась.

- Ты-то чего обмоталась? - спросила Ирка, - Ты ж как морж, или тюлень. А им не бывает холодно – жир спасает.

Неожиданно Люда, привыкшая к постоянным подначкам (Ирка существовать без них не могла) огорчилась почти до слез. Когда стелили постели она старалась поворачиваться так, чтобы девчонки не видели ее лица. И уж погасили свет, устроились, умостились, пригрелись кое-как, но Даша по дыханию понимала, что Люда плачет. Наверное, ей сейчас очень хотелось оказаться не здесь, в Богом забытой глухомани, а у себя дома.

Даша не могла разобраться, что происходит с нею самой.

Она ничего не забыла, она всё помнила. Вплоть до последних дней той, иной жизни, помнила – и смешную Ульяшу с ее хвостиками – один все время задран вверх, точно удивленно приподнятое собачье ухо. И красавца Ваську, и его благородного деда.

И маму.

Просто всё это в ее жизни было - давным-давно. Слово книга, прочитанная когда-то, словно потеря, случившаяся в незапамятные времена – и раны с тех пор уже не только затянулись, их сменили бесчувственные шрамы. И боли нет, почти нет…

Разумом Даша понимала, что всё это значит. Йэн ей объяснил. То, что она не тоскует по близким, не впадает в отчаяние, не мучается от желания вернуться назад – это потому, что она здесь, в каком-то другом мире, или – может быть – в ином измерении. Она тут не просто так, ей нужно работать, нужно сделать дело. Так буднично называется то, ради чего ей – возможно – придется умереть.

Но если она справится – она вернется туда, к своим. Йэн ей это обещал. Правда, обещал как-то странно, сквозь стиснутые зубы, словно он сам был не уверен в этом, и собирался за это бороться.

…А вот обуваться Даша не стала. Босиком можно ходить совсем неслышно. Она уже выучила, где находятся скрипучие половицы, и собиралась пройти так, чтобы не потревожить ни одну из них.

Когда она вышла в коридор, едва заметный сквознячок стал ощутимее, и Даша поняла, откуда он шел. Виною было не окно, по небрежности оставленное открытым. Тянуло с первого этажа, оттуда, где размещалась кухня.

Даша не позволяла себе – спешить. Главное – никакого шума. Ничего не упустить. Не обнаружить себя, и никого не спугнуть.

И все же она остановилась как вкопанная, заметив слабый, едва заметный голубоватый свет, льющийс в коридор их кухни. Даша знала, что свет такой силы – блеклый, гаснущий, говорит о том, что это – след. Всё, что осталось от существа, которое было здесь, но уже ушло.

Первым побуждением Даши было – пробежаться на цыпочках по спальням, проверить девчонок – но в следующее мгновение она поняла, что этого можно не делать – мертвым, призрачным светом была отмечена только кухня. А в коридоре – ничего, ни одного отпечатка ступни…

Даша подошла уже не таясь, и встала на пороге кухни.

…Вечером тут было тепло, почти жарко. Но теперь всё тепло вытянуло в приоткрытую дверь. Она на щелку всего была приоткрыта – и само по себе говорило о присутствии потустороннего. В такую грозу – дверь распахнулась бы, или хлопала, или мотало бы ее туда-сюда от ветра. А она оставалась неподвижной. Точно держала ее какая-то сила. Впрочем, через несколько мгновений дверь все же хлопнула – нечто ушло.

Даша поспешила набросить на нее крючок. И только тогда обратила внимание на сидящую Фросю.

Впрочем, в душе она сразу знала, что с этим можно уже не спешить. Кухарка сидела так, словно очень устала и заснула в неудобной позе – откинув голову. Лицо ее изменилось – Даша заметила это, хотя не включала свет. Только вспышки молний, только это призрачное голубоватое сияние.

Фрося выглядела… постаревшей. Брови ее были сведены в страдальческой гримасе, рот слегка приоткрыт. Теперь нельзя было даже представить ее – оживленной, улыбающейся, какой ее привыкли видеть девочки. В ней не осталось ни жизненных сил, ни самой жизни.

…Он держал ее за плечи - вот явственно голубым светятся следы пальцев. А здесь, в этом месте - он прильнул к ее шее…

Даша вскинула глаза. За окном, разыгралось настоящее светопреставление. И всё же там стоял мальчишка. Светловолосый мальчишечка лет восьми. Он прильнул к стеклу так, что нос расплющился и сделался белым. Мальчишка хихикал, он веселился вовсю, и Даша поняла – он сразу догадался, кто она.

Войди сюда любая из девушек, войди та же Елена Петровна, и этот маленький, безобидный, похожий на ангела пацаненок стучался бы в окошко и с жалобной миной просил впустить его – он заблудился в этом клятом лесу, он замерз…. И его бы, конечно, впустили…

Но вообще-то его прислали только посмотреть, разведать – правда ли, что здесь поселились люди, и какие люди… Этот пацаненок – слабейший, как в блатном мире говорят «шестерка», он и должен был только глянуть одним глазком, а потом рассказать тем, кто его послал…

Да вот незадача – не удержался. Слишком голоден, наверное, был – и слишком доступна, слишком легка добыча. Однако с Дашей он даже не попробовал схитрить. Он лишь откровенно радовался, что сумел обставить ее, обойти, урвать добычу – у нее из-под носа. У нее, которая здесь, чтобы защищать остальных.

За спиною послышались шаги. Даша не обернулась. Всех, кто поселился в доме, она уже на слух различала по шагам – это шла Елена Петровна.

- С кем ты?

Елена Петровна вгляделась в окно. Зрение у нее было не идеальное – читала она в очках. Наверное, глаза в очередной раз подвели – ей показалось, что на улице, за окном кто-то есть. Это в такую-то грозу! Елена Петровна прищурилась, вгляделась. Нет, показалось.

- Не спится? – спросила она у Даши, - Мне тоже… И интернета нет, связь пропала полностью. Не мудрено, такая гроза…

Елена Петровна перевела взгляд на Фросю.

- Вот что значит – человек устал, - она хотела сказать это весело, но не вышло – Елена Петровна понизила голос, чтобы не разбудить кухарку, - Правильно, весь день хлопотала… Давай осторожненько разбудим ее, пусть идет, ляжет. А то в такой позе – у нее шея затечет.

- Она умерла.

Елена Петровна не поняла или не расслышала. Она осторожно потрепала Фросю за плечо – и голова женщины упала на грудь. Больше можно было ничего не объяснять.

Елена Петровна медленно подняла глаза на Дашу. Девочка увидела, что глаза Елены наливаются ужасом.

*

Глава 16

Почти сразу стало ясно, что с вызовом «скорой» ничего не получится. Напрасно Елена Петровна терзала свой мобильник. Причем обе – и Даша, и наставница – понимали, что медики уже ничего не смогут сделать, что освидетельствование – всего лишь необходимая формальность.

Но для Елены в этой формальности было – всё. Она цеплялась за нее, чтобы не сойти с ума. Пробовала звонить и в «скорую», и в службу спасения, и в милицию, и даже – неизвестно зачем – в пожарку. Приехал бы хоть кто-нибудь! Даше показалось даже – если пожарные откликнутся, Елена Петровна что-нибудь подожжет, чтобы был повод их позвать.

- Это какой-то сюр, - шепотом пожаловалась Елена.

И голос у нее был такой, словно она не взрослая, не старшая тут, не командир над всеми, а такая же робкая, запуганная девчонка, которая вот-вот окончательно потеряет голову от страха.

- Давайте перенесем ее…Фросю… хотя бы в чулан, - тихо сказала Даша.

- Это нельзя! – всё также шепотом принялась уверять ее Елена Петровна, - Нельзя трогать…

- Боитесь – вдруг решат, что это мы ее убили? Или не хотите уничтожить следы?

Даша вдруг ощутила сильную усталость. То ужасное, что она предчувствовала, что должно было свершиться нынешней ночью – произошло. Теперь до утра все будет…тихо.

Фросе уже никто не поможет. И неизвестно, когда та «скорая» до них доедет. Значит, надо как-то всё устроить.

- Здесь одна кухня. Утром всё равно придется всех кормить. Или вы хотите, чтобы Фрося так и сидела, и девчонки её увидели?

…Понадобилась перестановка. В маленьком чулане, что был по соседству с кухней, хранились, коробки с продуктами, мешки с мукой и сахаром. Пришлось что-то переставить прямо в коридор, освободить место.

Потом Елена Петровна и Даша как смогли дотащили до чулана и уложили там кухарку. Даша нашла кусок пленки – плотной, не прозрачной, укрыла им Фросю.

- На случай, если кто-то из наших заглянет – чтобы им не бросилось всё это сразу в глаза…

- Как ты думаешь, - спрашивала Елена Петровна, - Что с ней могло случиться? Сердце? Инфаркт какой-нибудь?

Даша ответила не сразу.

- Наверное, - наконец, сказала она.

И добавила, помолчав:

- Пойдемте отсюда. Еще очень рано – до утра нам хватит времени выспаться.

- Да разве я теперь смогу заснуть?!

…Но Даша, едва забралась в постель, и подтянула одеяло повыше, сразу провалилась в сон.

Утро настало – серое, тусклое. Ничто не напоминало о грозе, разразившейся ночью. Конечно, если бы кто-то захотел побродить по лесу – наткнулся бы на поваленные деревья. Ведь еще несколько часов назад тут бушевал не просто ветер, а настоящий ураган.

Начальницы о чем-то долго говорили у себя в комнате, а потом устроили всем раннюю побудку. Прошли по коридору, постучали в каждую дверь

- Вставайте, девочки, соберемся все вместе, нам нужно поговорить…

В усадьбе была одна большая комната, которую Верочка, едва ее увидев, окрестила «бальным залом». Может быть, здесь когда-то и вправду танцевали, хотя, говорят, прежний хозяин был нелюдимым человеком.

Тут и собрались.

Елена Петровна к утру совсем раскисла. Глаза у нее были красными, заплаканными. Поэтому речь держала Наталья Давыдовна – еще более сдержанная и сухая, чем обычно. Она коротко рассказала о том, что случилось ночью, предположила, что причиной смерти Фроси стал сердечный приступ.

- Сегодня мы постараемся дозвониться до полиции и медиков. Рано или поздно удастся. Неудивительно, что после такой бури связь повреждена, но ее, конечно, починят. И к нам приедут.

- Не приедут, - вдруг подала голос Ирка, - Мне удалось прорваться в интернет на две минуты. Не спрашивайте, каким образом – я сама не знаю, чудом просто. Так вот – случилось то, чего боялась Фрося. Дороги к нам сюда – больше нет. Там обрушились какие-то камни – настоящий завал…. Теперь – глухо. Всё это надо разбирать. Так что я думаю - мы тут пока отрезаны от всего и всех.

Одна из Ленок тихо ахнула, а Оля Колбасина заплакала таким тоненьким голоском – будто в уголке заскулил брошенный щенок.

- Девочки, все взяли себя в руки, - Наталья Давыдовна вышла на середину зала и даже в ладоши хлопнула, чтобы отвлечь воспитанниц, добиться тишины.

- Я понимаю, - начала она, - История случилась очень неприятная. Но мы справимся. Думаю, скоро появится связь – все -таки мы живем в двадцать первом веке. Если кто-то забыл, что мы тут поселились – значит, мы напомним. И будем отсюда выбираться. Любой завал рано или поздно разберут. Конечно, отдых тут мы свернем, вернемся в школу. Что ж…. Хотел , как лучше, хотели устроить вам интересные каникулы, но не получилось…. И остаток лета проведем, очевидно, в родных пенатах.

- И слава Богу, - вздохнула Люда.

- Да. А пока - давайте постараемся все держаться. Не раскисать! Далеко не уходим, остаемся в усадьбе, чтобы – если за нами приедут – не пришлось никого искать. Продукты есть, будем готовить сами. У кого-то есть желание – сегодня дежурить по кухне? Нужен доброволец….

Верочка подняла руку. Ей в помощь отрядили Олю Колбасину. Завтрак приготовили на скорую руку. Девушки разлили по чашкам кофе, нарезали бутерброды. И как-то само собой получилось, что после все собрались в комнате у Ирки и устроили свое собственное совещание – уже без начальства.

- Нужно думать, - говорила Ида, - Как отсюда еще можно выбраться…Не может быть, чтобы существовал один-единственный путь.

- А там, где стоянки древних людей…, - размышляла Марина вслух, - Они же, наверняка, добирались как-то до «большой земли» эти древние…

-Может они - на лодках?

- Там – болота, - обрезала Ирка, - На любой гугл-карте видно – болота. Я уже смотрела. Кто-то хочет искать тропку через трясину?

- Да у нас родители раньше забеспокоятся, чем местные власти о нас вспомнят, - видно было, то Алена Федулова очень сердится, только непонятно на кого – то ли на эти самые власти, то ли просто – на обстоятельства, - Мне отец звонит через день. Вчера из-за грозы у нас разговор сорвался… Если я и сегодня не выйду на связь, отец всех на ноги поднимет – он найдет возможность.

На Алену смотрели с надеждой, расспрашивали ее, и только Даша оставалась безучастной. Она сидела на краю Иркиной койки, поджав ноги, и напряженно думала. Для нее ясно было, что им просто устроена ловушка. И тысяча мелких, но в совокупности непреодолимых препятствий – вырастет на пути тех, кто решил в ближайшее время добраться до усадьбы.

Даша вздрогнула, поймав на себе пытливый взгляд Марины – и отвела глаза. Девочка чувствовала себя очень неважно - и понять не могла, что с ней происходит. Она словно то и дело проваливалась в короткие сны, удивительно яркие и реальные. Даша видела старинный господский дом не таким, каким он предстал перед ними. Темные стены, цепочки ярких огоньков, какие-то фигуры – то неясные, то удивительно отчетливые. Это место… оно словно притягивало зло… притягивало с незапамятных времен.

- Но должны же быть какие-то пути через это болото, - настаивала Марина, - Надо проверить….

- Нет-нет, - вскинулась Елена Петровна, - Я не разрешаю!

Она оказывается, стояла в дверях, слушала.

- Тогда мы уже точно вас оттуда не вытащим, - повторяла она, - Из трясины-то! С ума сошли совсем!

- А еще можно разжечь костер… подать знак, может, кто-то заметит, хотя бы с воздуха…

- Чего это тебя, мать, в детство потянуло? Никак «Зарницу» в лагере вспомнила? – фыркнула Ирка.

Леля Кривова только смущенно пожала плечами – мол, а что остается. Ирка не выпускала из рук телефон – видно надеялась так или иначе прорваться во всемирную паутину. Но ничего не выходило у нее.

Тянулся день – серый, длинный, бесконечный. Верочка несколько раз ходила на кухню – то заваривала чай, то готовила какой-то немудреный супчик, звала всех к столу. И удивительно – даже от такой простой заботы на душе становилось немного легче.

А Марина подошла к Даше, постояла возле нее минутку, и вдруг спросила:

- Ты знаешь, что отличаешься от всех? Я за тобой наблюдала. У всех шок, все боятся, даже Ирка, хоть она и безбашенная… А ты иначе себя ведешь – будто от тебя что-то зависит…

Марина присела на край стула.

- Скажи… я правда буду молчать, если ты попросишь. Я умею молчать. Это сделал… человек? Я имею в виду Фросю…. Может, ты что-то слышала? Ну, маньяк какой-нибудь сбежал и бродит в наших краях…

Как же нужен был Даше - союзник, помощник… которому она могла бы объяснить, что происходит…насколько легче было бы вдвоем! Но невозможно заикнуться Марине про то, что за ними охотится нежить. В лучшем случае товарка решит, что она сошла с ума, и начнет избегать ее, как обычно избегают сумасшедших. А в худшем – Маринка не выдержит -и разболтает всем. И тогда начнется – кто-то поверит и реально обезумеет от страха, а та же Наталья Давыдовна велит запереть ее, Дашу – до приезда медиков…

Даша понимала, что в любом случае ей не удастся долго скрывать свою тайну, и все же до последнего хотела обойтись «малой кровью», устроить так, чтобы девчонки не увидели самого страшного.

Это вам не Марийка….Теперь Даша вспоминала подружку почти с нежностью. Девочка из глухой деревни, где царило настоящее Средневековье – Марийка, с трудом умевшая читать… Но она не стала бы крутить пальцем у виска, узнай, что ночью к ним заявятся незваные и страшные гости. Нет, она встала бы за спиной Даши, готовая сражаться – насколько хватит сил.

А эти девушки…такие вроде бы умненькие, развитые… но что с ним взять…надо было улыбнуться, надо было твердо ответить Маринке, что никаких маньяков в округе нет. Но Дашу вдруг подвел голос.

- Потом, ладно? – сказала она чуть слышно, - Я все расскажу потом. Ты права в одном - вы сейчас слушайте меня, если я прошу что-то сделать. Это и вправду важно.

…Вечером Даша сама обошла весь большой дом. Старые оконные рамы, облупившаяся краска…Несколько дверей на улицу, закрывавшихся на хлипкие задвижки. Хоть она об этом и не просила, но так получилось, что Марина шла вслед за ней.

- Что ты там бормочешь? – спросила она, и голос дрогнул, - Дашка, признайся…. Заклинания какие-то?

- Вроде того. И пожалуйста – никто – ни одну форточку, ни одну дверь до утра открывать не должен. Это очень просто, но это должно быть исполнено. Может быть, ты сама скажешь девочкам – они тебя лучше послушают?

Марина кивнула.

…Три Ленки у себя в комнате долго не могли угомониться – все говорили о чем-то, спорили. Наконец, стихли, и свет погасили. Время уже было – почти полночь. Даша еще около часа сидела в постели, прислонившись спиной к стене, только глаза поблескивали. На улице распогодилось, и видно было как светит луна. Даша всё смотрела – луна проплывала за окном так медленно, вот уже и скрылась за краем рамы.

…Разбудил Дашу тихий стук закрывшейся форточки. Она вскинулась, сразу поняв- окно! Но форточка в их комнате была закрыта плотно.

Даша выбралась из постели, уже не заботясь о том, чтобы никого не разбудить. Она выбежала из комнаты, пронеслась по коридору. Все двери были закрыты. Повинуясь тому, что Горан называл чутьем, девочка без колебаний ударила плечом в одну из дверей. Какие же ненадежные тут все-таки запоры…

…Даша стояла в комнате, где жили Наталья Давыдовна и Елена Петровна. Комната была пуста. Всего лишь чуть-чуть, на палец, приоткрыта форточка, а холодно, как в склепе.

Только постели – если их коснуться, наверняка были еще теплыми. Даша не выходила на улицу, но она знала – если бы она сейчас встала перед домом, ей показалось бы, что комната наставниц подсвечена голубой лампой.

*

Глава 17

Что ж значит, ничего не помогло…

Марина то ли задала вопрос, то ли констатировала факт. Они с Дашей сидели на берегу озера. Они двое – были единственными, кто решился выйти из дома. Среди девчонок, как Даша и предвидела – воцарилась паника. Ярче всего об этом свидетельствовала швабра, всунутая в дверную ручку. Такая «мера защиты» должна была если не преградить злоумышленникам путь через главный вход усадьбы, то хотя бы предостеречь об их появлении.

Даша знала как о том, то пробраться внутрь можно еще тридцатью тремя способами, так и о том, что днем им ничего не угрожает. Поэтому, когда Марина сказала, что хотела бы поговорить с ней наедине, Даша вывела новую подругу через малоприметную дверцу под лестницей.

И вот теперь они сидели возле озера, прямо на траве, и смотрели, как стелется над водой туман.

- Ты их-то предупредила?

Этот вопрос не был бы понятен постороннему, но Марина поняла отлично.

- Я им обеим говорила! Но они, наверное, мимо ушей пропустили….Может, подумали, что окна надо держать закрытыми – от комаров. Комары чтобы ночью не залетали….

- Комары…

Марина почувствовала – сколько в усмешке Даши было и боли, и горькой иронии – и коснулась ее руки.

- Ты себя-то не вини. Наталье Давыдовне всегда душно. Она хорохорилась…хорохорится… , - Марина явно не знала, как говорить об учительнице – как о живой, или…, - Ну не очень здоровый человек она. В классе у нас постоянно открытые форточки – даже зимой. И тут, наверное, плюнула на предостережение - и на автомате…

Обе помолчали. Потом Марина решилась спросить:

- А что с ними, как ты думаешь? Что с ними сталось?

Даша смотрела перед собой, точно задумавшись о чем-то, и это объяснило Марине всё – лучше всяких слов.

- Знаешь что, - сказала Марина и губы ее дрогнули, - Если всё так пойдет и дальше… Если сегодня ничего не изменится… Никто к нам не приедет, или хотя бы не выйдет на связь… если Ирке не удастся связаться ни с кем по интернету…. Я попробую доплыть.

- Что?!

- Я ведь очень неплохо плаваю. Мы с родителями постоянно ездили куда-то к морю, каждые мои летние каникулы…Я даже дайвингом занималась. А это озеро – оно не такое уж широкое… Я думаю, что его переплыву. Доберусь до деревни, и позову оттуда помощь… Ты же понимаешь – нам нужно только дать знать о том, что происходит. А дальше уж нас не оставят в беде. Там есть и рыбаки с лодками, и настоящих спасателей можно вызвать… Надо быстрее всех вывозить отсюда. Ведь каждую ночь… каждую ночь что-то происходит, мы кого-то теряем…

Даша поняла: Маринка уже дошла до той черты, когда согласна рискнуть всем – даже собственной жизнью. А знает и ей, Даше, не следовало больше колебаться.

- Вот что, - сказала она, - Оставь это как план – на самый крайний случай. Но сначала я сама пойду к ним.

- Ты про кого говоришь? Ты все-таки хочешь добраться до людей по тропинке через болота?

Даша медленно покачала головой. Она начала говорить – очень медленно, подбирая каждое слово, точно и вправду ощупью шла через болото и выверяла каждый шаг. Ей нужно было – хотя бы отчасти – дать подруге понять, что происходит, и в то же время не перепугать ее еще больше.

- Мне нужно пойти к охотничьему домику. Я помню туда дорогу, но… примерно… Но зато я видела, что Ирка скачала гугл-карту и сохранила ее в телефоне. Я у нее попрошу.

- А зачем тебе туда? Ты хочешь, чтобы мы бросили усадьбу, и – пока за нами е приедут – туда переселились? Но там все разрушено, жить невозможно! Там же в прямом смысле слова – ни окон, ни дверей….

- Я знаю. Но они там собираются… Это – их место.

- Кто – они? – голос Марины упал до шепота, - Те, кто… Фросю… и…

Повисала напряженная тишина.

- Но мы же видели, там никого нет… Никакого следа людей…

Так просто было сказать «они – не люди», но Даша медлила.

- Нет, тебе ни за что нельзя идти туда одной, - убежденно сказала Марина, - Какие-то отморозки… Ты просто пропадешь, вот и всё. Только, если мы вместе…

- Вы для них – легкая добыча. А у меня есть способ их … убедить. Я попробую договориться. Только идти нужно – на закате. Когда они уже там, но еще – не здесь.

- Что ты знаешь про них? – с ужасом спросила Марина, - Что ты знаешь такого, чего нам не говоришь?

- Я знаю твердо - лишь две вещи, - та же горькая усмешка тронула губы Даши, - Они очень-очень голодны. Это – первое. И второе – вы должны слушать меня и делать, что я говорю – слепо, как на войне. Ни шагу в сторону. И тебе пока – никуда не надо плыть. И в охотничий домик никто не будет переселяться. Нам некуда деться, кроме это усадьбы. Значит пока – я имею в виду, пока за нами не приехали – надо превратить ее – или хотя бы часть ее – в подобие крепости.

- Но что можешь ты, чего не можем мы?

Если бы Даша могла ответить с уверенностью на этот вопрос! Если бы у нее было ощущение, что она справится! Но пока она готова была расплакаться от чувства собственной беспомощности. Разве место тут ей – вчерашней ученице? Ей по силам пока – быть помощницей настоящего охотника, сильного и опытного. Ее дар так мал – она может всего лишь чувствовать присутствие нежити, видеть ее следы… И всё! И даже окажись тут Горан, Даша не была бы уверена, что его сил хватило бы…

Даша знала, то того или иного охотника выбирают и посылают туда, куда он «впишется органично», где его присутствие не вызовет удивления. Вот во этому признаку, очевидно, выбор и пал на нее. Только она могла прийти сюда под видом еще одной ученицы закрытой школы. То, что она находилась среди девочек – было так естественно! И будь у Даши больше сил – она действительно бы могла их защитить. Но сейчас она ощущала себя на удивление беспомощной.

- Керосин, - сказала она Марине.

- Что?

- Мне помнится, у Фроси были запасы керосина. А если поискать где-нибудь в погребе, то, наверняка и лампы найдутся. Разумная мера, раз тут время от времени отключают свет. Раз уж ты заговорила о самой крайней мере, то эти запасы керосина могут нам пригодиться. Пойдем, посмотрим, где они хранятся…

- Подожди, - Марина удержала ее за руку.

Она еще медлила вставать и, видимо, решилась сказать что-то для себя важное, что раньше произнести не решалась, опасаясь, что Даша над ней посмеется.

- Вот помнишь, нам рассказывали про метеорит. Что он когда-то упал в это озеро, да?

- Ну, - Даша не понимала, к чему Марина клонит.

- Может быть – ты только не подумай, что у меня бред – он пробил какой-то путь между мирами? Жутко мне как-то… Будто всё, что происходит у нас – не от мира сего. Я еще слышала, что где-то пробурили сверхглубокую скважину – на Кольском полуострове, что ли? – и оттуда, из глубин доносились звуки… как будто там кричат и стонут тысячи человек. Ученые решили даже, что им удалось добраться до самого ада. Может, здесь что-то подобное? Я не скажу об этом девочкам, они и так все на нервах, но мне почему-то кажется сейчас – у нас здесь вроде того….

Несколько мгновений Даша смотрела Марине прямо в глаза. И – всё равно не решилась.

- Пойдем, - сказала она, - Пойдем к нашим.

…Никто теперь не решался ходить по усадьбе в одиночку. Только группами – по трое-четверо, а то и все вместе. Ирка приходила в отчаянье от того, что интернет оставался глух ко всему, что она делала. Алена Федулова тоже не могла выйти на связь со своим всемогущим отцом, но уверяла остальных, что ее родители уже что-то предпринимают – может быть, даже выехали сюда.

- Но сначала они, конечно, позвонят в местную полицию и попросят съездить, проверить – как мы.

Но наиболее упавшей духом выглядела Верочка. С того момента, как рассвело – она предлагала (и почти умоляла) всех пойти на поиски воспитательниц.

- Я не знаю, что с ними могло случиться, - добрая душа Верочка прижимала руки к груди, - Но вы же понимаете – по своей воле они бы нас ни бросили. Просто ни за что! Значит, случилась какая-то беда… Значит, надо искать их, помочь…

- Ага… две бабочки, блин, через форточку вылетели – дорвались до свободы, - Ирка точно пыталась подбодрить сама себя.

- Ну а куда они делить?

Ирка только плечами пожимала. По ее мнению, здесь творилась какая-то чертовщина. Но заплаканная Верочка не оставляла попыток все-таки подбить подруг обследовать хотя бы окрестности.

- Никто никуда не пойдет, - сказала Даша, и почему-то никто не удивился властным ноткам, зазвучавшим в ее голосе.

И всё же Даша сочла нужным объяснить.

- Эти самые окрестности мы знаем очень плохо. Что вы предлагаете – вооружиться кухонными ножами (потому что иного оружия у нас нет) и бродить по лесу. Девчонки, если бы Наталья с Еленой были близко, они уже дали бы о себе знать. А если они где-то далеко…Нам нельзя разбредаться поодиночке…

Она свела брови, что-то обдумывая:

- Собираемся все в правом крыле, на втором этаже.

- Там, где душевые?

Даша кивнула.

- Пока светло, принесем туда еду, воду, матрасы, все, что может понадобиться для ночевки.

Именно в душевой на двери был самый крепкий замок. И никаких окон – в которые может кто-то заглянуть – и перепугать насмерть.

- А я сегодня видела брата, - вдруг сказала Люда, - Он опять приплыл на лодке… в том же плаще с темным капюшоном. Помните, я говорила вам, что в первый раз он меня с собой не взял, хоть я и просилась. А теперь сказал: «Ты пойдешь со мной. Скоро». Девчонки, я думаю – это добрый знак. Ведь считается, что наши близкие, которые уже там, на том свете – они нам помогают… За нами, наверное, кто-то придет – Юрка это имел в виду. И еще, знаете, если он в другой раз мне привидится – я таки сяду к нему в лодку.

- Не вздумай! - вырвалось у Даши, - То, что ты видела – это не просто сон, это – не добрый дух. Это – слуга, просто их слуга. Если ты с ним пойдешь – ты не обретешь там покоя. Там даже – не тот свет, там только смерть.

Даша прикрыла глаза на мгновение.

- Девочки, - сказала она, - Сегодня ночью меня здесь не будет. Не беспокойтесь, и не вздумайте меня искать. Я все потом расскажу. От вас нужно одно – крепко запереться, и не открывать дверь – никому. Даже если будут настойчиво стучать, если начнут просить пустить… И даже, если вы услышите голос, который покажется вам знакомым…например, голос Елены – или кого-то из ваших родных… если одна захочет открыть дверь, пусть ее удержит другая.

- А если ее просто выбьют? – спросила Ирка.

- Не выбьют. Я кое-то сделаю. И помните – если я вернусь, то это будет утром, когда уже светло. Если же я приду ночью – меня тоже нельзя пускать на порог.

Глава 18

Что ж значит, ничего не помогло…

Марина то ли задала вопрос, то ли констатировала факт. Они с Дашей сидели на берегу озера. Они двое – были единственными, кто решился выйти из дома. Среди девчонок, как Даша и предвидела – воцарилась паника. Ярче всего об этом свидетельствовала швабра, всунутая в дверную ручку. Такая «мера защиты» должна была если не преградить злоумышленникам путь через главный вход усадьбы, то хотя бы предостеречь об их появлении.

Даша знала как о том, то пробраться внутрь можно еще тридцатью тремя способами, так и о том, что днем им ничего не угрожает. Поэтому, когда Марина сказала, что хотела бы поговорить с ней наедине, Даша вывела новую подругу через малоприметную дверцу под лестницей.

И вот теперь они сидели возле озера, прямо на траве, и смотрели, как стелется над водой туман.

- Ты их-то предупредила?

Этот вопрос не был бы понятен постороннему, но Марина поняла отлично.

- Я им обеим говорила! Но они, наверное, мимо ушей пропустили….Может, подумали, что окна надо держать закрытыми – от комаров. Комары чтобы ночью не залетали….

- Комары…

Марина почувствовала – сколько в усмешке Даши было и боли, и горькой иронии – и коснулась ее руки.

- Ты себя-то не вини. Наталье Давыдовне всегда душно. Она хорохорилась…хорохорится… , - Марина явно не знала, как говорить об учительнице – как о живой, или…, - Ну не очень здоровый человек она. В классе у нас постоянно открытые форточки – даже зимой. И тут, наверное, плюнула на предостережение - и на автомате…

Обе помолчали. Потом Марина решилась спросить:

- А что с ними, как ты думаешь? Что с ними сталось?

Даша смотрела перед собой, точно задумавшись о чем-то, и это объяснило Марине всё – лучше всяких слов.

- Знаешь что, - сказала Марина и губы ее дрогнули, - Если всё так пойдет и дальше… Если сегодня ничего не изменится… Никто к нам не приедет, или хотя бы не выйдет на связь… если Ирке не удастся связаться ни с кем по интернету…. Я попробую доплыть.

- Что?!

- Я ведь очень неплохо плаваю. Мы с родителями постоянно ездили куда-то к морю, каждые мои летние каникулы…Я даже дайвингом занималась. А это озеро – оно не такое уж широкое… Я думаю, что его переплыву. Доберусь до деревни, и позову оттуда помощь… Ты же понимаешь – нам нужно только дать знать о том, что происходит. А дальше уж нас не оставят в беде. Там есть и рыбаки с лодками, и настоящих спасателей можно вызвать… Надо быстрее всех вывозить отсюда. Ведь каждую ночь… каждую ночь что-то происходит, мы кого-то теряем…

Даша поняла: Маринка уже дошла до той черты, когда согласна рискнуть всем – даже собственной жизнью. А знает и ей, Даше, не следовало больше колебаться.

- Вот что, - сказала она, - Оставь это как план – на самый крайний случай. Но сначала я сама пойду к ним.

- Ты про кого говоришь? Ты все-таки хочешь добраться до людей по тропинке через болота?

Даша медленно покачала головой. Она начала говорить – очень медленно, подбирая каждое слово, точно и вправду ощупью шла через болото и выверяла каждый шаг. Ей нужно было – хотя бы отчасти – дать подруге понять, что происходит, и в то же время не перепугать ее еще больше.

- Мне нужно пойти к охотничьему домику. Я помню туда дорогу, но… примерно… Но зато я видела, что Ирка скачала гугл-карту и сохранила ее в телефоне. Я у нее попрошу.

- А зачем тебе туда? Ты хочешь, чтобы мы бросили усадьбу, и – пока за нами е приедут – туда переселились? Но там все разрушено, жить невозможно! Там же в прямом смысле слова – ни окон, ни дверей….

- Я знаю. Но они там собираются… Это – их место.

- Кто – они? – голос Марины упал до шепота, - Те, кто… Фросю… и…

Повисала напряженная тишина.

- Но мы же видели, там никого нет… Никакого следа людей…

Так просто было сказать «они – не люди», но Даша медлила.

- Нет, тебе ни за что нельзя идти туда одной, - убежденно сказала Марина, - Какие-то отморозки… Ты просто пропадешь, вот и всё. Только, если мы вместе…

- Вы для них – легкая добыча. А у меня есть способ их … убедить. Я попробую договориться. Только идти нужно – на закате. Когда они уже там, но еще – не здесь.

- Что ты знаешь про них? – с ужасом спросила Марина, - Что ты знаешь такого, чего нам не говоришь?

- Я знаю твердо - лишь две вещи, - та же горькая усмешка тронула губы Даши, - Они очень-очень голодны. Это – первое. И второе – вы должны слушать меня и делать, что я говорю – слепо, как на войне. Ни шагу в сторону. И тебе пока – никуда не надо плыть. И в охотничий домик никто не будет переселяться. Нам некуда деться, кроме это усадьбы. Значит пока – я имею в виду, пока за нами не приехали – надо превратить ее – или хотя бы часть ее – в подобие крепости.

- Но что можешь ты, чего не можем мы?

Если бы Даша могла ответить с уверенностью на этот вопрос! Если бы у нее было ощущение, что она справится! Но пока она готова была расплакаться от чувства собственной беспомощности. Разве место тут ей – вчерашней ученице? Ей по силам пока – быть помощницей настоящего охотника, сильного и опытного. Ее дар так мал – она может всего лишь чувствовать присутствие нежити, видеть ее следы… И всё! И даже окажись тут Горан, Даша не была бы уверена, что его сил хватило бы…

Даша знала, то того или иного охотника выбирают и посылают туда, куда он «впишется органично», где его присутствие не вызовет удивления. Вот во этому признаку, очевидно, выбор и пал на нее. Только она могла прийти сюда под видом еще одной ученицы закрытой школы. То, что она находилась среди девочек – было так естественно! И будь у Даши больше сил – она действительно бы могла их защитить. Но сейчас она ощущала себя на удивление беспомощной.

- Керосин, - сказала она Марине.

- Что?

- Мне помнится, у Фроси были запасы керосина. А если поискать где-нибудь в погребе, то, наверняка и лампы найдутся. Разумная мера, раз тут время от времени отключают свет. Раз уж ты заговорила о самой крайней мере, то эти запасы керосина могут нам пригодиться. Пойдем, посмотрим, где они хранятся…

- Подожди, - Марина удержала ее за руку.

Она еще медлила вставать и, видимо, решилась сказать что-то для себя важное, что раньше произнести не решалась, опасаясь, что Даша над ней посмеется.

- Вот помнишь, нам рассказывали про метеорит. Что он когда-то упал в это озеро, да?

- Ну, - Даша не понимала, к чему Марина клонит.

- Может быть – ты только не подумай, что у меня бред – он пробил какой-то путь между мирами? Жутко мне как-то… Будто всё, что происходит у нас – не от мира сего. Я еще слышала, что где-то пробурили сверхглубокую скважину – на Кольском полуострове, что ли? – и оттуда, из глубин доносились звуки… как будто там кричат и стонут тысячи человек. Ученые решили даже, что им удалось добраться до самого ада. Может, здесь что-то подобное? Я не скажу об этом девочкам, они и так все на нервах, но мне почему-то кажется сейчас – у нас здесь вроде того….

Несколько мгновений Даша смотрела Марине прямо в глаза. И – всё равно не решилась.

- Пойдем, - сказала она, - Пойдем к нашим.

…Никто теперь не решался ходить по усадьбе в одиночку. Только группами – по трое-четверо, а то и все вместе. Ирка приходила в отчаянье от того, что интернет оставался глух ко всему, что она делала. Алена Федулова тоже не могла выйти на связь со своим всемогущим отцом, но уверяла остальных, что ее родители уже что-то предпринимают – может быть, даже выехали сюда.

- Но сначала они, конечно, позвонят в местную полицию и попросят съездить, проверить – как мы.

Но наиболее упавшей духом выглядела Верочка. С того момента, как рассвело – она предлагала (и почти умоляла) всех пойти на поиски воспитательниц.

- Я не знаю, что с ними могло случиться, - добрая душа Верочка прижимала руки к груди, - Но вы же понимаете – по своей воле они бы нас ни бросили. Просто ни за что! Значит, случилась какая-то беда… Значит, надо искать их, помочь…

- Ага… две бабочки, блин, через форточку вылетели – дорвались до свободы, - Ирка точно пыталась подбодрить сама себя.

- Ну а куда они делить?

Ирка только плечами пожимала. По ее мнению, здесь творилась какая-то чертовщина. Но заплаканная Верочка не оставляла попыток все-таки подбить подруг обследовать хотя бы окрестности.

- Никто никуда не пойдет, - сказала Даша, и почему-то никто не удивился властным ноткам, зазвучавшим в ее голосе.

И всё же Даша сочла нужным объяснить.

- Эти самые окрестности мы знаем очень плохо. Что вы предлагаете – вооружиться кухонными ножами (потому что иного оружия у нас нет) и бродить по лесу. Девчонки, если бы Наталья с Еленой были близко, они уже дали бы о себе знать. А если они где-то далеко…Нам нельзя разбредаться поодиночке…

Она свела брови, что-то обдумывая:

- Собираемся все в правом крыле, на втором этаже.

- Там, где душевые?

Даша кивнула.

- Пока светло, принесем туда еду, воду, матрасы, все, что может понадобиться для ночевки.

Именно в душевой на двери был самый крепкий замок. И никаких окон – в которые может кто-то заглянуть – и перепугать насмерть.

- А я сегодня видела брата, - вдруг сказала Люда, - Он опять приплыл на лодке… в том же плаще с темным капюшоном. Помните, я говорила вам, что в первый раз он меня с собой не взял, хоть я и просилась. А теперь сказал: «Ты пойдешь со мной. Скоро». Девчонки, я думаю – это добрый знак. Ведь считается, что наши близкие, которые уже там, на том свете – они нам помогают… За нами, наверное, кто-то придет – Юрка это имел в виду. И еще, знаете, если он в другой раз мне привидится – я таки сяду к нему в лодку.

- Не вздумай! - вырвалось у Даши, - То, что ты видела – это не просто сон, это – не добрый дух. Это – слуга, просто их слуга. Если ты с ним пойдешь – ты не обретешь там покоя. Там даже – не тот свет, там только смерть.

Даша прикрыла глаза на мгновение.

- Девочки, - сказала она, - Сегодня ночью меня здесь не будет. Не беспокойтесь, и не вздумайте меня искать. Я все потом расскажу. От вас нужно одно – крепко запереться, и не открывать дверь – никому. Даже если будут настойчиво стучать, если начнут просить пустить… И даже, если вы услышите голос, который покажется вам знакомым…например, голос Елены – или кого-то из ваших родных… если одна захочет открыть дверь, пусть ее удержит другая.

- А если ее просто выбьют? – спросила Ирка.

- Не выбьют. Я кое-то сделаю. И помните – если я вернусь, то это будет утром, когда уже светло. Если же я приду ночью – меня тоже нельзя пускать на порог.

Глава 19

Если ты решишься на это, ты никогда не должна быть одна, - говорил ей Горан, -Рядом должен находиться кто-то из нас. Из таких, как мы. Иначе….

Даша знала, что имел в виду наставник. Её обучение уже заканчивалось, когда Горан показал ей этот прием «на крайний случай». Позже она узнала, что он не делился им ни с одним из своих учеников. Почему же он решился рассказать ей - слабейшей из его подопечных? Может быть, догадывался, что однажды она будет стоять на черте между жизнью и смертью, и всё вокруг будет подталкивать ее туда – откуда нет возврата.

Даша знала, что ей грозит, о чем предупреждал Горан.

Он показал ей, как полностью отрешиться от себя, от своей сущности. Это иное состояние, не то - когда душа покидает тело.

Это – сильнее, и – страшнее.

Там – остается хотя бы сама душа. А тут - ты просто перестаешь существовать – в каком бы то ни было виде. Есть мир вокруг, есть Вселенная, а тебя – нет. Ты можешь стать, кем угодно, чем угодно. Осенним листом, качающимся на ветке, скрипучей дверью, цветком у дороги, бродячей собакой…

Нет, физически ты не превратиться во что-то иное.

Но на какое-то время ощутишь себя тем - во что хочешь воплотиться. Твоя сущность станет тем самым бездомным псом. И когда ты вернешься – ты сохранишь память об этом. Вся жизнь этого пса, все его чувства – будут тебе ведомы, станут твоей жизнью и твоими чувствами…

Только надо вернуться, а не застрять между мирами. Нужно, чтобы рядом был кто-то, кто поможет тебе вернуться. А потом, после того, как ты узнаешь нужно тебе, надо суметь все забыть, чтобы не раздвоилась личность, чтобы не сойти с ума.

Даша понимала, что можешь не вернуться, но другого выхода не было. Война объявлена, а значит – придется решиться и на этот шаг. Марина бы поняла ее, она многое понимала. Может быть, Марина даже смогла бы помочь… Но ее нет, а значит, придется уйти куда-то, чтобы никто из девочек не видел, что с ней происходит. Даша искала возможность скрыться, как больной эпилепсией, ощущая приближение припадка, хочет закрыть за собой двери, чтобы никто не стал свидетелем…

Даша каким-то – ей самой непонятным - инстинктом ощущала, что основное зло таится где-то здесь, в доме, но она не могла его найти. И не было иного способа узнать все тайны старой усадьбы, и тех, кто в ней кроется….

Здесь был мезонин. Может быть – и даже, наверное - устраивая этот дом для туристов– и его рано или поздно привели бы в порядок. Но пока руки ни у кого не дошли, и мезонин играл роль чердака – пустой, пыльный, только немного ветхой мебели стояло здесь, и пустая рама от большого зеркала.

Сюда, в мезонин, и поднялась Даша, строго настрого запретив кому-нибудь идти за нею, и для верности захватив с собой ключ, которым заперла дверь изнутри. Больше она ничего не прихватила с собой – за исключением свечи. Но свечка была нужна ей вовсе не для ритуала.

Даша опустилась прямо на пол, села так, как может сесть очень усталый человек – привалившись к стене, вытянув ноги. Свечу она зажгла, подождала, когда возле фитилька соберется немного жидкого парафина, слила его на доски пола, и так укрепила свечку радом с собой – рукой можно дотянуться.

Даша ощущала безмерную усталость – ей так хотелось откинуть голову, закрыть глаза… Ей и предстояло поступить именно так – вот только об отдыхе не шла речь. Девочка прикусила губу, чтобы боль помогла ей собраться. Что будет, если она забыла нужные слова, если они не всплывут в памяти одно другим, если что-то будет упущено?

Не думать об этом…

Первую фразу Даша произнесла с открытыми глазами. Потом-таки оперлась на стену, прикрыла веки и продолжала шептать…

Она переставала чувствовать собственное тело. Вот уже и говорить не могла – не было у нее языка. Не было ни тела, ни собственных мыслей. Она стала старым домом – раскинувшим два крыла. Открывались и закрывались двери, и не было больше у дома тайн – от мезонина, до тех глубин, на которые дом уходил под землю. Где находятся девушки, где таятся в своих норах мыши, где нашла себе место каждая из вещей – все было ведомо старой усадьбе.

И внизу, под тем погребом, где положено было хозяевам хранить припасы – обнаружилось подземелье, в которое не попасть так просто. Подземелье огромное, как пещера, и вот там-то…

Но где ключ?

Если бы в этот момент кто-то наблюдал за Дашей со стороны, он увидел бы, как девочка страдальчески свела брови – в усилии, которое было ей почти не по силам. Увидеть…то, что забыто… То, что было скрыто давным-давно…

Печь… Старая печь-голландка в одном из закутков коридора… ее никто не собирался топить, ее хотели разобрать, но она никому не мешала – и отложили на потом. Дверца, маленькая квадратная дверца с вытесненным на ней цветом… Ручка, которая с трудом повернется… И там, в глубине, у задней стенки, прикрепленный к кирпичам невзрачный предмет, который никто и не примет за ключ…

Но какова цель? Какова цель?

Долгое время Даша оставалась совершенно неподвижной. А потом забилась вдруг, как человек, оказавшийся на глубине – и любыми силами пытающийся выбраться на поверхность. Вот только слишком далеко до нее – до той поверхности. И нет уже сил, и воздуха нет – слишком долго, и мутится уже разум…

И тогда Даша увидела Йэна – его лицо – очень ясно, а все остальное – расплывалось, точно в тумане. Но Йэн – был, она тянулась к нему, он протягивал ей руку, и она протянула свою, чтобы он вытащил ее отсюда.

Пламя свечи опалило ее протянутую вперед ладонь, и от боли Даша очнулась. Некоторое время она сидела, вся в поту, с колотящимся сердцем, как после кошмара. Потом задула свечу, которая уже догорала, и огонек теплился близко в полу, угрожая пожаром.

… С огромным трудом Даша поднялась, вышла на лестницу, ведущую в мезонин, лестницу с высокими крутыми ступенями – и стала спускаться по ней, держась обеими руками за перила.

Первой ей встретилась Люда – и перепугалась.

- Что с тобою? Ты белая как стена….

- Пойдемте, - сказала Даша чуть слышно, - Пойдемте, сядем куда-нибудь… чтобы быть всем месте… Теперь я могу рассказать вам, что происходит. Теперь я знаю….

*

- Он всё это время был здесь, - сказала Даша, - Они были здесь…

Девушки сидели в том самом «бальном зале» и слушали ее, и веря, и не веря, и ужасаясь, и думая, что кто-то сошел с ума – или Даша, или они – все вместе.

- Вы можете воспринимать это как страшную сказку, но на какое-то время в нее придется поверить. Это место и всегда было проклятым, но потом оно точно заснуло, а теперь его разбудили снова.

Глава 20

Даша рассказывала, глядя на сцепленные пальцы. Подбирала слова. В другое время девочки отнеслись бы к тому, что услышали иначе. В лучшем случае – и вправду, как к страшной сказке. В худшем – оборвали бы Дашу и высмеяли её.

Но не сейчас.

Сейчас нервы у всех были оголены.

Даша говорила, что вампиры тоже бывают сентиментальными, или хотя бы… чувствительными … И граф Павел Михайлович не собирался век за веком лежать в фамильном склепе. План у него был иным. Усадьба выстроена на полуострове, именно на этом месте – не просто так. Прямо под нею лежит подземная пещера. Когда-то древние люди спускались в нее, чтобы поклоняться своим богам и совершать жертвоприношения.

Бывают места – намоленные. Стояла какая-нибудь скромная часовенка, в которую приходили люди, а потом на ее месте поставили церковь. А бывают места – проклятые. И Павел Михайлович облюбовал одно из них. Тут он и решил устроиться, так сказать, навечно.

И важная – почти главная роль в этом – отводилась его одноглазому слуге. Стараниями тогдашних монахов граф был заговорен крепко – сам он не мог пробудиться, не мог подняться, и слуга тайком перенес его тело в пещеру, о существовании которой никто, кроме них двоих – не знал.

И до конца своей - хоть и долгой, но всё же человеческой - жизни одноглазый слуга жил тут отшельником, сторожил покой хозяина. Средств ему Павел Михайлович оставил достаточно – на поколения вперед хватило бы.

Обязанностей же было – всего две.

Слуга не должен пускать никого в усадьбу, а, чувствуя приближение собственного ухода – должен был подготовить себе преемника.

Так и повелось.

Один слуга сменял другого. Конечно, не так просто найти другого, кто согласится, кто не подведет и не предаст. Но если цель твоей жизни – найти человека замкнутого, нелюдимого, верного слову, человека, который тебя заменит – в конце концов, ты такового найдешь.

И все же долгое время все шло тихо. Церковь – будто чувствуя что-то – присылала сюда служить монахов – особо крепких в вере, неподкупных, тех, кто помнил, что зло может пробудиться, кто творил особые молитвы, чтобы нежить не восстала.

Даже после революции, когда графская усадьба была национализирована - тогдашнему ее хранителю удалось остаться тут. Жил мужичонка бедно, согласился работать и вовсе за гроши – сторожем и дворником. Ни у кого он не вызывал зависти, никто не стремился его подсидеть, занять его место.

И цепочка не прервалась.

Возможно, хрупкое равновесие так и сохранилось бы. Хотя каждый последующий слуга знал наказ графа – нужно стеречь момент, когда можно будет снять заговор. И тогда…

Это не легенда и не выдумка, что жертвы вампиров тоже становятся упырями. Когда найдется монах, который совершит нужный обряд, первыми пробудятся именно они – слабейшие. Прежние жертвы графа - те, кто давно уже стал нежитью, могут оборачиваться туманом, струйкой дыма, мелькнувшей тенью, летучей мышью…

Слуги графа, его клыкастые проснутся страшно изголодавшимися. Вот тогда и начнут тут пропадать люди. И кто бы ни поселился к тому времени в усадьбе – человек этот в страхе покинет ее,

Народ заговорит о том, что место это – проклято, и никому нельзя тут селиться. Тогда и появится сам Павел Михайлович – богатый меценат со странностями, который выкупит у местных властей усадьбу, и поселится тут навсегда. Обоснуется в своем родовом гнезде…

Его слуги будут жить при нем, но чрезмерно бесчинствовать он им не даст. Заведет ферму, хозяйство… Кровь животных – тоже кровь…Но время от времени слугам можно будет полакомиться и человеком. Заезжим… странником… Таким, кого не станут потом слишком рьяно искать…

Для себя же граф сумеет устроить так, чтобы выбрать глянувшуюся жертву – без последствий, чтобы смерть ее – сошла ему с рук…

Отдаленная ферма… молчаливые замкнутые работники, их нестареющий хозяин…

- Он… уже проснулся? – не выдержала Люба.

Даша покачала головой:

- Пока нет. Слуги выкармливают его – нашей кровью, нашим страхом – как пчелы выкармливают будущую матку. Но он вот-вот проснется.

- Но кто же предал…

- Вы знаете – кто….

- Отец Роман?

Даша кивнула, не поднимая головы.

- Но ему-то в том что?

- Как что? – Ирка не сомневалась ни минуты, - Наверное, деньги… Большие деньги… Или драгоценности какие-нибудь. Графские.

- И возможность творить «чудеса», - сказала Даша, - Вампиры устроят так, что время от времени отец Роман будет «находить» кого-то из пропавших людей – живыми. И станет «воскрешать» тех, кто уже почти перешел черту… Да ему за это поклоняться будут, к нему начнут приезжать издалека… Слава, а с ней – и карьера.

- Но кто же нынешний слуга? – вдруг спросила Ида.

Она редко говорила, но сейчас обратила внимание всех на то, о чем не задумались другие девочки.

- Женька, - Даша слышала, как кто-то из девчонок ахнул, - Трудно себе представить, да? Но именно ему удобнее всего было зазывать сюда туристов, в том числе –и одиночек… И лошадей он приводил в эти места не просто так…. Их кровь – она тоже шла в дело.

- И что же теперь?

- Надо туда пойти и его убить, - просто сказала Даша, и все поняли, что она имеет в виду не Женьку, а графа.

- Как?!

- Я не знаю, смогу ли я.. Я еще слишком неопытная… Я пыталась с ними договориться…но раз они после этого… Маринка… Верочка… Значит - война…так война…Но мне страшно… И отцу Роману тоже страшно. Вчера, на озере, он воочию увидел, что они делают с нами…

- А тех, кто пропал… их уже…, - голос Любы был чуть слышным.

Даша покачала головой.

- Я говорила уже… Те, кто давно – они как струйка тумана, как дым…а те, кто только что перешел на ту сторону… они еще нескоро встанут… Им надо… созреть…

- И что ты хочешь делать?

- Я спущусь туда. И вот что, Ирка, – Даша посмотрела прямо в глаза той, кто была среди них – самой безбашенной, самой отвязной, - Если я не вернусь, этой же ночью, вы разольете тут керосин – и подожжете усадьбу.

Что?

- Костер будет таким, что его не смогут не заметить… и тогда люди вас вызволят… хотя бы вас… А наши… будут решать, что делать дальше.

Глава 21

«Костер будет… будет костер….»

Даша спускалась по узким и крутым каменным ступеням, куда-то глубоко под землю, казалось - в саму преисподнюю. Ступени такие древние…Может быть, и динозавры еще не вымерли, когда они появились. Такие неудобные… может, вампирам и не нужны они - ступени. Им взлететь вверх, слететь вниз – все просто.

Ключ – небольшой, напоминающий обычную четырехгранную палочку, Даша больше всего боялась выпустить из рук. Если он упадет туда, вниз, в темноту – она может и не отыскать его. И что тогда? Эту дверь не взломаешь…

Из прочего снаряжения у нее был фонарик – самый простой, висел на шнурке, на шее. Было бы удобнее на лбу – как у шахтеров, но Даша попробовала прикрепить его так, и оставила эту затею, она не была уверена, что получилось надежно… И если придется вступить в схватку, фонарик слетит, откатится в сторону, она останется в темноте. Вампирам-то что… Они в темноте видят лучше, и чувствуют себя гораздо увереннее, чем днем. Днем вообще единицы могут показаться – только самые сильные, самые древние…

Сколько лет Павлу Михайловичу – или сколько веков? Под какими именами он жил раньше? Даша почти не сомневалась, что граф не из тех, кого обратили в период новейшей и даже новой истории. Она скорее бы поверила, что он был вождем племени, и когда-то приносил жертвы в этой пещере. Оттого и решил вернуться сюда, что место это ему дорого.

Даше следовало бы чувствовать себя воином, идущим на битву. Но она отчетливо – и чем дальше, тем сильнее, ощущала себя жертвой. Очередной жертвой, добровольно спускающейся в подземелье.

Не было у нее с собой почти ничего из того арсенала, о котором написано в книгах, и в каждом фильме о вампирах всё это показано. Святая вода, осиновые колья, молоток, чтобы их забивать…

Всего-то небольшой кинжал с простою ручкой из потемневшей кости.

Его Даше передал Горан.

- Это, наверное, самое ценное и верное оружие, какое у меня есть. Да будет тверда твоя рука…

…Только спустившись на самое дно каменного колодца, Даша поняла, что ей не понадобится фонарик – и погасила его. Здесь все сияло мягким голубым светом. Даша отчетливо видела дверь – небольшую, ей пришлось бы пригнуться, чтобы войти. И, что особенно важно, Даша отчетливо видела замочную скважину.

Существовала тысяча вероятностей, что открыть ее не удастся. Ключ не подойдет, или сломается в замке, а может, вход защищен еще каким-нибудь заклинанием. Может быть, это заклинание погубит всякого, кто осмелится…

Даша отчетливо представила: она вкладывает ключ в скважину – и руки ее загораются, а миг спустя – сама она превращается в пылающий факел…

Не думать. Что бы ни стало с ней самой, Ирка не будет колебаться. Скоро на месте самого дома вспыхнет костер до небес….

Даша вставила ключ, и сердце у нее оборвалось, когда он легко, без всяких усилий повернулся в замке.

Дверь открывала вовнутрь. Даша толкнула ее, потом нагнула голову, вошла – и замерла в одном шаге от порога.

…Это действительно была большая пещера, не искусственная, я природного происхождения. И для Даши, обладавшей особым зрением, освещалась она так, словно тут зажгли сотни голубых свечей.

…Не было никакого тайного кладбища в лесу, где покоились жертвы упыря – это Даша теперь понимала. Все они нашли приют тут. Даше полагалось отрешиться от всего, забыть обо всем при виде такого зрелище, но отчего-то ей вспоминались фильмы и картины художников – батальные сцены, где показывают одновременно сотни павших – тех, о ком образно говорят, что «спят они мертвым сном».

Были среди лежащих те, кто, видимо, давно не поднимался уже наверх, за добычей. В истлевшей одежде, с серыми лицами, с запавшими щеками и провалившимися глазницами, больше всего напоминали они – мумии. Другие - те, кому удалось дорваться до крови, несли в себе что-то от зверей. Их не волновала опрятность: засохшие кровавые пятна на ткани, свалявшие волосы, отросшие ногти… Но спали они крепко, утомились от тяжелой работы и теперь восстанавливали силы. Притягивали взгляд их губы – у всех, у мужчин и у женщин они были точно накрашены темной помадой. При обычном освещении – цвет этот был бы красным.

Но вот от кого Даша отводила глаза – так это от тех, кто еще недавно был рядом с нею, с кем она говорила, с кем рядом сидела, кому протягивала руку…

Они все тоже - точно крепко спали. Но Даша знала, что ей их – не разбудить. В урочный час они проснутся сами по себе, и проснутся уже – не людьми.

Только Фроси не было здесь, и Даша поняла, что женщина избежала страшной участи.

А вот куда ей самой нужно было идти – так это в дальний конец подземного зала, где на возвышении, ни в каком ни в гробу, а на гладком плоском камне, покрытом тяжелой парчовой тканью, лежал тот – к кому она и пришла.

Видимо, камень был тот самый – на котором тысячелетия назад – и приносились жертвы. Такие имеют особую силу.

Теперь Даша держала кинжал. Она вынула его из ножен, и те упали наземь. Но Даша не нагнулась, чтобы поднять их. Кинжалу предстояла последняя служба, которую он – либо сослужит, либо нет.

Даша шла туда, к жертвенному камню, не замечая больше ничего – ни собственной тени, скользящей вслед за ней, ни тех, кто лежал здесь, ожидая грядущей ночи, когда можно будет пробудиться.

Ей казалось, что шла она очень долго. И чувство, что она не воин, а жертва – это гибельное чувство, отнимающее силы – все крепло.

К камню вело несколько ступеней. Таких же древних, как и та лестница, по которой Даша спускалась в колодец. Вытесанные из камня, истертые до гладкости ступени. Только бы не поскользнуться, не упасть, не выронить кинжал.

И вот она стоит рядом с ним, возле его ног, стоит неподвижно, со склоненной головой, точно пришла поклониться усопшему.

Каждое мгновение проведенное здесь – смертельно опасно, более того, здесь сам воздух словно бы ядовит, он пропитан едва ощутимым запахом, исходящим от этих тварей – не живых, но и не мертвых. Запахом, от которого бы у собаки встала шерсть дыбом, а у нее, у Даши, кажется, вот-вот остановится сердце.

Надо решиться, надо ударить его туда, где у живого человека билось бы сердце. Оставить кинжал в этом существе – и уйти.

Даша решилась поднять взгляд на лицо того, кто лежал перед ней и словно бы спал.

И замерла

Это была – сама красота: разящая, завораживающая и страшная. Совершенные, точно вырезанные скульптором черты лица. И два цвета, всего два цвета… Кожа – цвета слоновой кости, черные - волосы, брови и ресницы. Черным был и костюм, не-здешнего покоя, такой увидеть можно было только на старинных картинах…

Но Даша это едва отметила – во что был одет не-мертвый, как лежали его руки – одна на другой, на груди… И снова вернулась к его лицу. Веки закрыты, но невозможно оторвать взгляд – словно бы он смотрит на нее из-под закрытых век…

Даша переставала понимать, где она, и что происходит. Всё яснее становилось ей, что в этом человеке воплотились все ее грезы, он снился ей по ночам, та любовь – какой не бывает на земле, возможна была – с ним… И не важно – на один миг любовь, или на целую вечность… Гибельное блаженство, когда рай можно променять на ад.

Веки дрогнули, глаза приоткрылись – черные, как Вселенная, как космос – так то, что не имеет ни конца, ни края.

Никого не было вокруг. Ни человеческой души, ни злого духа.

Всех забрал сон.

Были только - он и она.

Он уже сидел на каменном ложе, и руки, которые до того были сложены на груди, он развел, как для объятия…. Да, для объятия. Он звал ее.

Он стоял напротив нее, и кинжал, который она подняла бессознательным движением, упирался ему в грудь. Но это не имело никакого значения, потому что никакой силы не осталось в ее руке, и пальцы потеряли чувствительность.

«Да будет крепка твоя рука»

Кинжал упал – но Даша не услышала звона – металла о камень. Потому что в следующее мгновение – тень, стремительная, как ветер, мелькнула за спиной не-мертвого. Граф вздрогнул, а потом голова его начала запрокидываться…

Время стремительно мчалось назад. Мелькали пожары, исчезали города, и на их месте возникали другие, потом и они таяли тоже, наступали леса, поглощая под собою земли, на которых когда-то будут жить люди… Небо становилось то багровым, то черным… Камень был залит кровью последней жертвы…нет, первой жертвы, принесенной на нем…

А потом всё кончилось… Остался только кинжал, совершивший и первое, и последнее жертвоприношения. И он поглотил последние капли крови, точно сам был живым, или был - богом.

- Йэн…

Во всем этом таилось что-то невозможное, то, что имеет роковые последствия. Даша силилась понять. Морок отпускал ее, но так медленно…

- Ты же… паромщик…. Тебе можно только искать и приводить учеников. Тебе нельзя… вмешиваться…

Паромщикам дарована долгая жизнь, почти бессмертие. В наказание за серьезную провинность всё - сверх обычных человеческих лет - отнималось. Тогда Йэн сам превратится в прах.

Но, наверное, никто не совершал таких тяжелых преступлений раньше. И тот, наверху, кто решал их судьбы, кто определял - какой будет расплата за совершенный грех - замешкался…

- Йэн…

В пещеру медленно вползали струйки дыма. Там, наверху, разгорался огонь в усадьбе.

*

Девчонки сгрудились во дворе. В другое время им было бы холодно, но старый дом занялся как один большой костер, и чем выше поднималось пламя – тем дальше приходилось отходить от него. К озеру…

Девочки видели только Дашу, но не стоящего поодаль Иэна.

- Скоро… . – говорила Даша, - Скоро будут лодки… За вами приедут…

- Нас убьют, - сокрушалась Ида, - Мы старинный особняк… подожгли… Наши родители не расплатятся теперь… Все в лучшем случае сядем. Все - в тюрьму….

- Брось, - у Ирки были опалены брови, а от одежды несло керосином, - У нас что, был другой выход?

Выглядели девочки как настоящие погорельцы. Кто-то завернут в одеяло, кто-то плачет, все выскочили без вещей, лица перепачканы сажей…

- Всё сгорит дотла, и те из наших, кто…погиб…. Будут думать, что они тоже сгорели… остался только прах… Не бойтесь…Никого из вас не накажут… И … и я уже вижу первую лодку… моторку….

- Где? – Люба приподнялась на цыпочки.

Все всматривались туда, куда указала Даша - в далекий туманный край озера… там… на том берегу была деревня, были люди…

А когда отвлеклись, начали оборачиваться… Даши уже не было рядом с ними.

*

- И что теперь? – Даша вслед за Йэном шла по узкой лесной тропинке.

Она снова взяла на себя роль ученицы, и сделала это с готовностью, более того – с радостью. Это была незнакомая тропинка, не виданные ею прежде места, но что с того?

Йэн понял, о чем она спрашивает.

- Я не буду больше паромщиком, только и всего. Не стану переходить на ту сторону и обратно, отыскивать способных и передавать их в обучение. Я сам буду учить. Вместе с Гораном…

Ему сохранили жизнь, потому что дело, порученное Даше, оказалось выше ее сил… А враг – могущественнее, чем казалось вначале. И то, что сделал Йэн – тоже было чудом.

Простой паромщик, давно не бравших в руки оружия. Какою силою он победил?

Не станут больше погибать люди… на месте старой усадьбы… сквозь камни пробьется молодая поросль…

- Вы оба… будете учить… А я?

Куда ее пошлют теперь? Что ей поручат? Увидит ли она еще когда-нибудь Горана и Йэна, тех, кто стал ей - дороже близких друзей и роднее тех - чья кровь текла в ней самой.

- Пошли, - и Йэн свернул с тропинки в какие-то заросли. Даша стала пробираться вслед за ним… этот вездесущий «американский клен», он хуже баобабов на планете Маленького Принца. Он проник даже в потусторонний мир. Ветки хлестали по лицу, Даша выпустила руку своего спутника, чтобы очередная ветка не хлестнула ее по глазу. Поскорее бы выбраться из этих дебрей, но кажется, они никогда не кончатся…

С облегчением увидела Даша просвет впереди. Осталось всего несколько шагов…

…Она стояла посреди знакомого двора. Американский клен густо разросся во дворе заброшенного детского сада. Давно уж говорили о том, что корпус нужно снести – все-таки городская земля дорогая, двор надо очистить – и тогда места хватит на то, чтобы построить очередной многоквартирный дом.

А та пятиэтажка, где Даша жила с мамой… в какой-то иной жизни, в жизни, которая теперь казалась сном – вот она, стоит напротив. Дети на площадке, где качели и песочница, старушки у подъезда…

Все это было сном?…Или…

Даша ощущала, что у нее заложило уши, как на большой глубине. Она вообще плохо понимала, что происходит. Но тщетно она оглядывалась. Даже она, со своим особенным зрением, больше не видела его.

Не видела Йэна.

*

Все будет завтра. Полиция, вопросы, ответы, близкие, друзья, и журналисты – в маленьком городе это событие. Исчезнувшая девочка нашлась – пришла сама. Осунувшаяся, похудевшая, повзрослевшая, рассказывающая какие-то небылицы, но при этом – целая и невредимая.

Все это будет завтра.

А пока – Лида не позвонила даже Олегу. Она все время была рядом с Дашей. Держала ее за руку. То и дело - не то обнимала, не то просто прижимала к себе, дотрагивалась кончиками пальцев до волос дочери, до ее лица.

Лида не понимала, что плачет. Не замечала. Все отступило на второй план. То, что ее девочку увели, что она пропадала Бог знает где, сколько времени….

Даша уверяла, что никто не обращался с ней жестоко. Просто она не могла прийти раньше. Не могла дать о себе знать.

Но и это тоже уже не играло роли. Лида стискивала двумя ладонями руку дочери, и замирала, закрыв глаза. И сидела так подолгу, чуть покачиваясь.

- Мама, у тебя мокрое все…

Лида открывала глаза.

- Мокрые руки… лицо… платье на груди… Ты вся изошла на слезы.

- Да? – удивлялась Лида, и тут же спрашивала, - А ты помнишь?

Единственное, что было более-менее важно для нее (первое, главное – что Даша жива и рядом) – мать хотела знать, помнит ли дочь что-нибудь из прежней жизни? Хотя бы из последнего, что она тут застала. Помнит ли свою маленькую подругу Ульяшу? Ваську, который до сих пор время от времени звонит и спрашивает про нее? Его деда, который тоже осведомляется о самой Лиде, и о том, не нашлась ли Даша?

Матери хотелось, чтобы Даша вернулась мыслями в свою, прежнюю жизнь.

- Я все помню. Даже ежика, который жил у нас на веранде. Прости меня…

И Лида снова приникала к дочери и замирала. Слезы лились и лились.

Только поздно вечером Даша попросила:

- Мам, можно я лягу спать? Как раньше – в своей комнате, в своей постели?

- А я буду сидеть возле тебя…

- Нет. Тебе нужно лечь тоже. Ты столько пережила за последний год! Прости меня. Прости меня… Прости меня…

- Зачем ты повторяешь это все время? Ты же ни в чем не виновата.

- Ну, все равно… Прости меня.

Ночью мать несколько раз заходила в маленькую комнату, чтобы посмотреть, как Даша спит. Стояла возле ее постели – и не могла отойти. Потом взяла желтого зайца со свалявшейся шерсткой – любимую игрушку, с которой Даша когда-то спала, и положила нее возле дочки.

…Уже рассветало, когда Лида в очередной раз приоткрыла дверь. Постель была пуста, и ветер колыхал занавеску на окне. Как он не сдул на пол листок бумаги?

«Я буду возвращаться к тебе, но я нужна им» - писала дочь. Записка была «приколота», голубиным пером, которое каким-то чудом укрепилось в трещинке на старом подоконнике.

Я буду возвращаться.