Я иду искать!

Глава 1. Город, где ничего не происходит

Среброгорск просыпался медленно, словно старый кот на печи. Лёгкий туман стлался над речкой, крадучись пробирался во дворы частных домиков на окраинах, цеплялся за их облупленные заборы и стекал к пустынной пристани. Вода пахла сыростью, илом и железом. Сквозь серую пелену тумана, сгустившегося над водной гладью, пробивались лишь смутные очертания деревянных баркасов, которые давно сгнили и лежали на боку, словно усталые животные. Ещё не пахло нагретой июльским зноем пылью – царили последние минуты утренней прохлады. Город жил тихо и лениво – так тихо, что звуки редких грузовиков на трассе казались чужими, как эхо далёкой войны.

На центральной улице, выложенной неровной брусчаткой, первыми открывались булочные. Аппетитно пахло свежим хлебом, но в очередях у витрин стояли не за ароматом – за нормированными батонами, как и везде в стране. Старушки в цветастых платочках обсуждали цены на картошку и ругали завскладом за «левые» списания. Мужчины в потертых пиджаках курили «Беломор», глядя в сторону почтового отделения, будто ожидая письма из будущего. Но письма в Среброгорске приходили редко, а новости ещё реже.

Среброгорск был городом, где ничего не происходило. Здесь не строили больших заводов, не снимали кино, не проводили парадов. Жизнь текла одинаково изо дня в день: люди работали, выпивали по пятницам, обсуждали цены на сахар и картошку. Газета и та выходила тонкая, в ней печатали одно и то же – о трудовых достижениях и планах пятилетки. Никто не ждал перемен.

Лишь дети умели шуметь и оживлять серые улицы. Их не заботили сплетни и цены, а для счастья хватало малого – пробежаться босиком по лужам, пробраться в заброшенный сад с кустами уже полудикой малины, сбежать тайком от родителей на речку и ловить там карасей на самодельные снасти. Каждый детский день был наполнен десятками, если не сотнями самых разных – больших и малых – открытий. Занятость у каждого ребенка была удивительная – ни единой свободной минутки.

Самые ответственные и сознательные из ребят на время каникул записывались ещё и в ряды «Юных друзей милиции». В ряды ЮДН попадали только самые лучшие ученики – активисты и отличники. Подростки в возрасте от 10 до 16 лет с огромной радостью помогали в работе участковых уполномоченных милиции – участвовали в рейдах, патрулировали дворы и улицы. Каждый из них стоял на страже порядка и сигнализировал о любом нарушении – пьяной драке, вандализме, мелком воровстве и пр. Даже их сверстники попадали в поле зрения бдительных ЮДНовцев. Ребята не просто хотели сделать свой родной город чище, а горожан порядочнее. Многие из них действительно готовились стать милиционерами в будущем.

Быть в рядах ЮДН было не просто весело и общественно полезно. Это было ещё и очень почетно. Юных друзей милиции повсеместно отмечали, ставили в пример и награждали грамотами, ценными подарками. Одним из самых приятных поощрений была путевка в летний лагерь. Так, в пионерском лагере «Сосновая поляна», расположенном неподалеку от Среброгорска, этим летом работала целая смена для ЮДН.

Лагерь «Сосновая Поляна» располагался в живописном месте – среди дремучего соснового леса. На многие километры вокруг - ни единого жилого поселения, лишь пара тюрем, да и они специально выстроены так, чтобы затеряться в глуши и не иметь доступа к добропорядочным советским гражданам. Случались и побеги: редкие и безрезультатные, которые заканчивались расстрелом сбежавшего заключенного на месте. До Среброгорска доходили лишь отголоски слухов, а детей и вовсе ограждали от таких новостей. Единственной дорогой, связывающей эту закрытую лесную опушку с городом, был грунтовый проселок, который постоянно размывало дождями. Транспорт из города в лагерь ходил исправно и часто – привозили продукты и медикаменты, воду, диафильмы. Родители приезжали навещать детей два раза за смену – в начале и в конце, чтобы забрать их домой. На время смены за детей отвечали вожатые и начальник лагеря. Каждое лето они принимали по три смены длительностью в 27 дней, в которых участвовали дети от 7 до 15 лет. Их комплектовали в отряды по возрасту – в каждом было от 20 до 40 человек, в зависимости от того, сколько было выделено путевок и квот.

Сама территория «Сосновой поляны» выделялась ярким пятном среди леса – корпуса были выкрашены в разные цвета: красный, желтый, оранжевый и голубой. Лишь административное здание и столовая остались не покрашены. Всё вокруг было выстроено из древесного материала – досок и брусов. От леса лагерь отделял забор с одними въездными воротами и калиткой, у которой всегда дежурил сторож. Лачуга, в которой он жил, находилась неподалеку.

В центре лагеря обустроили главную площадку для торжественных линеек и мероприятий. Здесь, в самом сердце «Сосновой Поляны» стоял флагшток, возле которого каждое утро и вечер собирались все дети и взрослые. Утром, после звонкой побудки горниста, весь лагерь собирался на церемонию поднятия флага, а вечером, так же коллективно, его приспускали. Вокруг площади красовались аккуратные, ухоженные клумбы с цветами. За ними, как и за всей остальной растительностью на территории лагеря, присматривал отдельный человек.

Лагерная жизнь была размеренной и весёлой. Утром всех будил звук горна, и начиналась суета – все готовились на линейку. Если забыл с вечера засунуть галстук под матрас, приходилось бежать к общему на лагерь утюгу и выжидать очередь. Следовало быть в парадном виде – в белой рубашке, с галстуком и пилоткой. Вожатые строго проверяли внешний вид подопечных и наказывали тех, кто выглядел неопрятно. Каждый отряд строем шел на площадку, где их уже встречало начальство лагеря. Здесь проводили церемонию поднятия флага и дружно исполняли гимн, а затем расходились по корпусам – переодеваться и идти на завтрак.

Столовую разместили в отдельном корпусе, из открытых окон которого всегда шел призывный аромат, и по нему легко можно было определить, что готовят. На завтрак дети шли так же строем, под руководством вожатых, но уже в своей одежде – майках и футболках, шортах, юбочках. Для свободного времени не было особых требований и все могли одевать то, что хочется. На завтрак в лагере обычно готовили кашу – рисовую, овсянку, манную. Давали кисель, сваренный из желтых брикетов – густой, плотный и очень вкусный. Многие из детей не особо любили кашу, но не есть было нельзя – иначе они могли остаться на целый день голодными. А кормили их три раза – завтрак, обед и ужин. После каждого приема пищи все дружно вставали и благодарили поваров заготовленной речевкой: «Спасибо нашим поварам, за то, что вкусно варят нам!».

После завтрака начиналось свободное время. Дети разбредались кто куда: некоторые играли в футбол или пионербол, кто-то шёл в библиотеку, какая-то часть занималась в шахматном клубе под руководством старшей вожатой, у кого-то был талант к рисованию еженедельной лагерной газеты, самодеятельности. Для отрядов помладше придумывали досуг молодые вожатые – студенты педагогических училищ. Несколько раз за смену ходили купаться на реку, если погода позволяла. Иногда вожатые устраивали танцы или просмотры кино и диафильмов.

Два раза за смену устраивались игры в «Зарницу». В них участвовал весь лагерь без исключения. Детей делили ровно на две команды. Задачей каждой команды было захватить флаг, при этом «уничтожив» как можно большее количество соперников. Уничтожение заключалось в срывании пагонов, пришитых к одежде – рубашкам, футболкам, платьям. Во время игры случалось всякое: бывали даже серьёзные потасовки и драки. Каждый из ребят использовал «Зарницу» в своих целях: кто-то украдкой щупал понравившуюся девчонку, ну а кто-то бил давнего обидчика. В привычной лагерной жизни царила суровая дисциплина, и за любые нарушения распорядка дня тут же наказывали. Но на то, что происходило в рамках игры, вожатые реагировали не так строго. Многие из них понимали, что дальше обычной мальчишеской драки тут дело не дойдет.

Для того чтобы выиграть в «Зарницу», многие ребята, и, в особенности те, кто старше и опытнее, решались на ухищрения. Все старались пришить свои пагоны настолько крепко, чтобы их нельзя было сорвать ни с первого, ни даже с пятого рывка. В ход тут шли и проволока, и фанерка, и пластиковые детали. Некоторые хитрецы надевали сразу несколько слоев одежды и делали нашивки на каждый слой. Игра могла продолжаться целые сутки, пока одна из команд всё-таки не выигрывала или пока её не останавливали вожатые.

В конце смены происходило самое масштабное мероприятие – большой пионерский костёр. Его складывали из многометровых сухих деревьев, нарубленных в лесу, и торжественно сжигали. Вокруг этого костра дети выступали с различными концертными номерами: пели, танцевали, показывали фокусы, декламировали стихи, играли на разных музыкальных инструментах. Веселье продолжалось всю ночь до утра.

Большую часть своего времени в лагере ребята чем-то занимались и это были действительно полезные занятия. Но куда более приятные приключения их ждали после отбоя. Как правило, вожатые их проверяли и сами расходились спать. У каждого вожатого была своя отдельная комната в корпусе. Сам же корпус был устроен так, что дальше от входа располагались девочки, а ближе к нему – мальчики. Расселялись все вне зависимости от возраста – в одной комнате могли жить и совсем малыши, и подростки. Для мальчиков постарше самым любимым занятием было сбегать после отбоя в корпуса других отрядов и мазать спящих зубной пастой. Чаще всего они выбирали жертвой своей забавы тех девочек, которые им нравились. Так интересно проявлялась их юношеская симпатия. Девочки если и просыпались в процессе, то продолжали делать вид, что спят. У каждой из них тоже был свой тайный романтический интерес.

Смена пролетала незаметно. Многие ребята начинали дружить в лагере и их общение продолжалось даже после возвращения домой. Порою бывало и так, что они обменивались письмами, ездили друг к другу в гости. Летние каникулы в лагере иногда служили началом и для робкой юношеской влюбленности. Всё лето в лагере бурлила жизнь, а остаток года дети проводили своё время в приятных воспоминаниях и очень ждали новую смену.

Глава 2. Первая жертва

В то утро в лагере всё начиналось, как обычно. Звук горна поднял ребят на побудку. Сквозь сон кто-то потянулся к умывальникам, кто-то лениво застилал кровать, кто-то дразнил соседей по комнате. Из окна столовой уже тянуло овсянкой, и вожатые подгоняли ребят, пока те заканчивали свои утренние дела. Идти было недалеко – сначала на большую площадку в центре лагеря, чтобы торжественно поднять флаг, а затем в соседний корпус – на завтрак. На линейку все шли неизменно строем, и выглядеть следовало подобающе. Поэтому ребята не просто умывались и чистили зубы, но и надевали пилотки с галстуками.

Только одно выбивалось из привычной глазу картины.

– Лариса Петровна! - закричал внезапно худой мальчишка с торчащими ушами. – Кольки нет!

Сначала вожатая не придала этому значения. Колька Баринов был известным проказником: то убегал тайком к реке, то прятался на чердаке, то пугал девочек лягушками и жуками. Но когда дежурные обошли корпус и вернулись с растерянными лицами, стало понятно – мальчика нигде нет. Кровать Коли была аккуратно застелена, будто он ушел заранее, чтобы никто не заметил. Но пионерский галстук аккуратно висел на спинке стула, а рубашка – на гвоздике у кровати.

– Он бы без галстука не ушёл, - сказал сосед Коли по комнате – веснушчатый Коля. – Его бы сразу заругали.

После завтрака сразу же начались поиски. Сначала обошли корпус, затем территорию лагеря. Заглянули и в спортзал, и на склад, даже в медпункт и тот заглянули. Мальчишки нигде не было.

Когда добрались до кромки леса, один из мальчишек нашел нечто странное и подозвал друзей. Гладкая деревянная палочка, выструганная ножом, была воткнута в землю, а на нёё нанизана записка с коротким посланием, выведенным корявым детским почерком: «Я тебя нашёл! Тебе водить!». На палочке углем была нацарапана цифра 12.

Ребята замерли в недоумении. На их лицах отражалась явная растерянность. Каждый из них знал эту игру – «Двенадцать палочек», часто играли в неё по вечерам во дворе. Но здесь, в лесу, игровая палочка выглядела иначе – пугающе и непонятно. Заговорили все и разом: каждый придумывал свою версию происходящего – одну страннее другой.

– Тише! Хватит галдеть! – вожатая Лариса Петровна постаралась восстановить порядок, но у неё это получилось из рук вон плохо. По голосу было понятно – она и сама нервничает. – Это просто кто-то пошутил!

Она сунула палочку в карман халата и никому не показала. Но внутри у неё всё сжалось. Она вспомнила, как два года назад из соседнего района привезли девочку – она тоже пропала и её так и не нашли. Тогда власти всё замяли, сослались на семейные обстоятельства. Но Лариса знала: дети сами по себе не пропадают.

Тем временем в лагере уже начиналось беспокойство. Дети шептались: кто-то видел Кольку ночью у окна, кто-то слышал, что он ругался с вожатым. Слухи множились, а вместе с ними росло и чувство тревоги. Хотелось этого или нет, но нужно было доложить начальству, и Лариса отправилась в административный корпус.

*

Лариса Петровна шла по коридору к кабинету начальника лагеря, сжимая палочку в кармане так крепко, что ногти впивались в ладонь. В её голове заполошно билась лишь одна мысль: «Только бы всё это оказалось глупой шуткой! Вот бы мальчишка вернулся сейчас, смеясь, и всё бы закончилось!».

Начальник лагеря - полный мужчина в кипенно-белой рубашке - сидел за столом и что-то писал. Время от времени он делал странные движения щеками, будто жевал язык. Когда он поднял глаза на вожатую, то сразу стало ясно – ему уже всё донесли, и он тоже не хочет верить в плохое.

– Пропал мальчик, - нервно выпалила Лариса и положила палочку на стол. – Коля Баринов, двенадцать лет.

Начальник долго молчал, а потом взял палочку двумя пальцами, будто боялся испачкаться.

– И кто-нибудь видел, куда он ушёл?

– Никто.

– Может, в лес сбежал. Дети любят… – он оборвал себя, но взгляд его стал жёстче. – Ладно. Подождём.

– Подождём? - выдохнула возмущенно Лариса. Ей вмиг захотелось высказать всё, что накопилось на душе. – Но он уже три часа, как исчез!

– Тише! - начальник поднял ладонь. – Родителей пока не тревожить. Паники нам не нужно! Шумихи тоже.

Лариса согласно кивнула, но внутри у неё бушевал настоящий пожар. Внутри всё буквально переворачивалось от тревоги. Она знала: если Колька не вернулся за три часа, значит, с ним что-то случилось.

– Он никогда прежде не пропадал так надолго, - замялась вожатая.

– Но пропадал же, верно? – по насупленным бровям и мрачному взгляду начальника стало понятно – ещё немного и чересчур сознательную женщину отправят домой. – Вот что, Лариса… Вы у нас уже не первый год. Вот и найдите слова, чтобы всех успокоить. И сами, того… Чайку, что ли, попейте! Всё!

*

К обеду дети стали всерьёз беспокоиться. В столовой шумели сильнее обычного, но смеха не было. Кто-то шепнул про «чёрного человека», который живет в лесу, и шёпот разошелся, как волна. Девочки в младшем отряде тихо плакали от страха. Вожатые делали вид, что всё под контролем, но и их глаза выдавали тревогу. Даже привычное «Спасибо нашим поварам, за то, что вкусно варят нам!» вышло каким-то тихим и вялым.

На тихом часу Лариса обошла корпус. Она знала, что дети не спят – многие лежали с открытыми глазами. Кто-то даже натянул одеяло на голову, прячась от неизвестного монстра, утащившего в лес их друга.

– Лариса Петровна, - спросила у вожатой Юля – тихоня со смешными косичками пшенично-светлых волос, – а Кольку найдут?

– Конечно, - ответила та, стараясь улыбнуться, – Может, он в город убежал, к маме.

Но Лариса и сама понимала, что врёт.

К вечеру в лагере дети отказались петь у костра. Даже вожатые не настаивали. Сидели группами, грызли сухари и семечки, играли в молчаливые игры.

И только один мальчик, тот самый, с торчащими ушами, нашёл и вторую палочку. Она лежала прямо перед окнами столовой. Надпись на записке была той же: «Я тебя нашёл. Тебе водить!». Но цифра на палочке в этот раз была другой – 11.

Мальчик, которого звали Толя, побледнел от такой находки и поначалу порывался её выбросить, но руки дрожали. Он отнёс её Ларисе Петровне и больше ни слова не сказал. Та спрятала палочку в карман, как и первую. Сердце её билось так громко, что казалось, дети могут услышать.

Ни у кого не хватало духу пересчитать детей. В глубине души у каждого из вожатых зарождалась уверенность, что они обязательно кого-то не досчитаются. И от этого становилось ещё более жутко.

И всё же, Лариса смогла набраться смелости и провела перекличку. Действительно, не хватало одной девочки. Пропала совсем малышка - восьмилетняя Женя Назарова. В последний раз её видели там же, где и всех – на площади у костра. Складывалось впечатление, будто ребёнок просто растворился в воздухе: никто не видел, куда и когда она ушла. Несмотря на тёплый летний вечер и наличие костра, мурашки поползли по спинам каждого: и взрослого, и ребёнка.

Значит, это не случайность и не игра. Это охота. Эта мысль буквально витала в воздухе. Детей будто приманивали чем-то, как наживкой, и уводили в лес. Ни следов, ни шума.

*

Ночь в лагере выдалась тревожной. Дежурные вожатые ходили вдоль корпусов с фонариками, но и сами дрожали от темноты. В коридорах пахло влажными простынями, хлоркой и детским страхом.

Лариса Петровна не ложилась. Она сидела на стуле у входа в корпус и слушала, как в тишине скрипят половицы. Казалось, что кто-то ходит снаружи – легкие шаги, будто детские, а может, просто ветер шевелил траву. Она вдруг вспомнила историю пятилетней давности. Тогда в лагере тоже исчез мальчик. Его нашли через неделю – мертвым, в старом карьере. Дело замяли, сказали: «несчастный случай». Но все знали – сам он туда не пошел бы.

Снаружи хрустнула ветка. Лариса поднялась, открыла дверь. Фонарик выхватил лишь пустые качели, которые тихо покачивались, словно их только что толкнули.

Тем временем в лагере дети почти не спали. В старшем отряде ребята устроили ночное дежурство: сидели у окон, вслушивались в лес.

– Я видел, - прошептал один из мальчишек помладше, - как вечером в кустах светились глаза.

– Врёшь! – отозвался другой. Но голос его дрогнул.

Они сидели до рассвета. Никто не решался выходить на улицу. Казалось, что стены деревянного корпуса были пусть зыбкой, но защитой. Защищали от неизвестного и оттого ещё более жуткого монстра, который начал охоту на детей.

Утром в лагере нашли ещё одну палочку. Она лежала прямо на крыльце столовой, как подарок. Надпись на записке та же. Но теперь цифра — 10.

Дети заметили её первыми. Кто-то закричал, кто-то заплакал. Лариса Петровна схватила находку, но понимала: слишком поздно. Скрывать дальше бессмысленно. Слишком многие видели.

За завтраком действительно недосчитались ещё одного ребенка. Третьим из пропавших детей был Федя - мальчик на год младше Кольки Баранова. Все трое - активисты из ЮДН. Коля и Федя учились в одном классе и дружили, часто патрулировали улицы с участковым их района.

Лариса Петровна не вытерпела напряжения и мук совести. Сразу после завтрака она пошла к начальнику лагеря. Тот сидел за столом, лицо серое, губы сжаты.

— Это уже нельзя замять, — сказала она. — Нужно звонить в милицию.

Он молча смотрел на палочки. Потом тяжело поднялся, достал телефонную книгу и набрал номер городского отдела милиции.

Гудки тянулись мучительно долго.

Телефон в кабинете начальника лагеря трещал и щёлкал, будто не хотел соединять. Наконец послышался сонный голос дежурного.

— Отдел.

— В лагере «Сосновая поляна» пропали дети, — сказал начальник. Голос дрогнул. — Вторые сутки не можем найти. Нашли… странные вещи.

В трубке долго молчали. Потом последовал сухой ответ:

— Примем заявление. Следователь прибудет.

Начальник положил трубку и провёл ладонью по лицу.

— Теперь всё. Вернётся шум, проверка, газеты.

— Пусть лучше шум, чем ещё один труп, — резко сказала Лариса Петровна.

К вечеру в лагерь приехала первая машина из отдела. Два милиционера вышли, лениво оглядывая территорию. Один был молодой, другой постарше, с животом и усами. Они выглядели так, будто не особенно верили в серьёзность ситуации.

— Сами разберёмся, — сказал старший из милиционеров, выслушав начальника. — Подростки — они такие. Убегут в город, к родителям, к девчонкам. Вернётся сам.

— А палочки? — робко спросила Лариса.

Милиционер хмыкнул, покрутил находку в руках.

— Ну, дети же. Играют.

Он хотел уже убрать палочку в карман, но Лариса вырвала её обратно.

— Это не игра.

Её голос дрогнул так, что даже дети, стоявшие неподалёку, обернулись.

Ночью в лагере снова не спали. Вожатые сидели у костра, переглядывались, не решаясь идти спать. Дети сбивались в кучки, держались за руки.

В два часа ночи раздался визг. В младшем отряде девочка проснулась и закричала, что видела Кольку в окне. Его лицо, бледное, белое, прилипло к стеклу и тут же исчезло. Вожатые бросились проверять, но никого не нашли.

Вечером Лариса Петровна снова обошла лагерь. В темнеющем небе загорелись первые звёзды, качели слегка скрипели на ветру. У лесной кромки, где нашли первую палочку, она остановилась. Трава была примята, словно там недавно кто-то стоял. Она присела, прислушалась. Из глубины леса донёсся тихий, тянущийся свист. Лариса Петровна побледнела. Она знала этот звук.

И впервые за всё время ей стало ясно: это не случайность. Не бегство. Не игра.

Кто-то играет с ними. И он не собирается останавливаться.

***

Тем временем в Среброгорске у почты собиралась толпа. Газеты привезли поздно, и люди стояли в очереди, переговариваясь.

– Слыхали? – сказала продавщица хлеба соседке. – В лагере мальчонка пропал!

– Да ну? – та поправила платок и с удивлением огляделась, будто ища поддержки у окружающих. – Опять?

– Ну! – важно подтвердили ей. – Мне племянница шепнула, она у них на кухне работает.

Слух пролетел по городу быстрее, чем можно было подумать. К вечеру уже каждый ларёк, каждая лавка, каждый двор обсуждали исчезновение. Кто-то говорил про маньяка, кто-то вспоминал сказки про леших. Среброгорск был не так уж велик, чтобы молва растворилась в нём, как капля йода в воде. И в то же время был так преступно мал, что слухи о пропавшем мальчике стали сродни настоящему взрыву в головах.

А мать Кольки всё ещё не знала. Она стояла в тёмной кладовой роддома, намывая полы, и думала о том, какой вкусный сварит борщ для сына, когда тот вернется из лагеря. Ей предстояло об этом узнать лишь вечером, когда в её квартире раздастся телефонный звонок.

Она вернулась домой поздно вечером. У неё было странное чувство — как будто в квартире кто-то побывал. На кухонном столе лежала деталь от игрушечной машинки сына. Хотя он и должен был быть в лагере.

Телефон зазвонил, когда она только сняла кофту. В трубке был голос начальника лагеря, сухой и официальный.

— Ваш сын… временно отсутствует. Мы ищем. Просим вас сохранять спокойствие.

Вера выронила трубку. Слова «временно отсутствует» звучали, как приговор.

На следующий день в городе всё гудело. На базаре обсуждали, сколько же детей уже пропало. У булочной шептались, что милиция ничего не делает. В бараке на окраине старуха сказала соседке, что видела «тень» у леса, и та новость разлетелась, обрастая подробностями.

Мать Кольки уже сидела в отделе милиции, прижимая к груди фотографию сына. Её глаза были сухими — все слёзы она выплакала ещё ночью.

— Найдите его, — сказала она. — Он же ещё маленький. Он всегда смеялся. Он не мог просто уйти.

Но милиционеры только переглядывались и разводили руками.

*

А город жил своей жизнью. По улицам всё так же ходили люди с авоськами, в булочной обсуждали картошку, в школе готовились к началу учебного года.

Среброгорск был городом, где «ничего не происходит».

Но теперь это было неправдой.

Глава 3. Москва, прощай!

Москва была городом резких запахов и многоголосого шума. В один стойкий аромат сливалось всё: и запах асфальта, который только что полили водой; и запах бензина у заправок; и хлеба у булочных. Шум был тоже разный — от трамваев, автобусов, криков на рынке, грохота стройки. Люди постоянно куда-то спешили, что-то делали, но глаза у многих были усталыми, потухшими.

Анатолий Сергеевич Грачёв стоял у окна своего кабинета на Петровке и, отодвинув в сторону тяжелую пыльную портьеру, наблюдал за тем, что происходит на улице. Внизу, во дворе, молодые патрульные грузили в машину ящики. Они смеялись, курили «Приму», переговаривались, не зная ещё, что жизнь в их профессии редко оставляет место для смеха.

На столе лежала стопка папок. Каждая папка была делом, которое он так и не успел довести до конца. Вчера вечером ему велели передать всё «новому назначенному». «Новый» был молодой и амбициозный, и главное — умел молчать там, где требовали.

Грачёв закурил «Яву». Дым медленно наполнил комнату сизыми росчерками. Открыть бы форточку, да голова забита другим. Благо, кабинет у него был комфортабельным - на одного. До сих пор можно было не переживать о том, что сигаретный дым кому-то помешает. И лишь суровая уборщица тётя Люда, она же Людмила Петровна, постоянно устраивала головомойку следователю за бардак в кабинете.

Он вспомнил свое последнее дело — громкое, политически неудобное. Там слишком много нитей вели наверх. Он тянул их, пока мог, но однажды его вызвали «на разговор» и ясно дали понять: либо закрыть глаза, либо лишиться не только работы, но и всего.

Он выбрал правду. И проиграл.

В дверь постучали. Вошёл коллега — следователь Климов, худой, с острым носом.

— Толян, слышал? Завтра на Урал тебя, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал шутливо. — Проветриться, мол, съезди.

Грачёв усмехнулся.

— Проветриться, да. Только обратно в Москву уже не пустят.

Климов замялся. Он хотел что-то сказать — то ли извиниться, то ли пожелать удачи, — но только пожал руку и вышел.

Когда дверь закрылась, Грачёв остался один. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене. И он вдруг остро почувствовал, что это — конец целой эпохи в его жизни.

Здесь буквально всё напоминало о работе - о многочисленных делах, которые прошли через него. Следователю казалось, что он помнит буквально каждого человека, с которым приходилось работать за эти без малого десять лет. Он помнил и застенчивую учительницу Ксению, которая подарила ему дешёвое, но симпатичное малахитовое пресс-папье, красующееся на столе поверх серой кипы бумаг. И водителя грузовика Диму, с тяжелым взглядом исподлобья - бывшего зэка - которого вновь хотели “загнать” по статье - о растрате казенного имущества. Дима тогда удивил подарком даже Грачёва - выжег на обрезке дерева портрет Высоцкого, да настолько реалистичный, что казалось ещё мгновение и любимый певец следователя моргнет, возьмёт в руки гитару и зазвучит первый аккорд.

*

Вечером Грачёв вернулся домой. Его квартира на Преображенке была такой же, как тысячи других: книжный шкаф с «Библиотекой приключений», ковёр и выжженный на обрезке берёзы портрет Высоцкого на стене, диван с продавленным сиденьем. На кухне тикали часы, пахло чёрным хлебом и вчерашней картошкой со шкварками.

Он включил радио — тихо заиграла эстрадная песня, но тут же выключил. Слишком жизнерадостная музыка только раздражала.

На столе лежала фотография — старая, выцветшая. Жена и сын. Жены уже не было: умерла несколько лет назад от неизлечимой болезни. Сына он почти не видел — тот учился в Ленинграде, редко приезжал. Эта фотография оставалась единственным напоминанием о том, что у него когда-то была семья, а не только работа.

Он достал из шкафа чемодан. Положил туда самое необходимое: пару смен белья и рубашек, бритву, блокнот, несколько книг. Больше ничего не нужно. Он не собирался в отпуск, и тем более — не на новое место. Он ехал в ссылку.

Поздним вечером позвонил телефон. Грачёв снял трубку.

— Толя, — голос был знакомым, тем самым, — зачем ты вообще полез? Ведь тебя же предупреждали.

— Потому что не могу иначе, — ответил он и повесил трубку.

Он лёг поздно, но сон не пришёл. Всё время слышался гул города за окном: машины, редкие голоса, далёкий поезд. Москва не спала. И он не спал вместе с ней, зная, что завтра придётся оставить всё это навсегда.

Утро началось с привычного шума: дворники мели асфальт; соседка сверху выколачивала ковёр, повесив на самодельный турник. Но для Грачёва это утро было другим. Оно неуловимо отличалось от всех остальных. Казалось, в воздухе висело ощущение безысходности и грусти. Сам город будто понимал, что прощается с ним навсегда.

Он надел серый костюм, потёртый плащ, взял чемодан и вышел, не бросив на свою квартиру даже взгляда. Он никогда не любил прощаться. Сколько не оттягивай прощение - оно неминуемо.

На улице пахло бензином и свежеиспеченным хлебом из булочной. Люди спешили, переговаривались. Никто не обращал внимания на мужчину с чемоданом, который уходил из Москвы в неизвестность. Следователю Грачёву никто и не удосужился дать вводные, ограничившись коротким “Введут в курс дела на месте”. Он не имел ни малейшего понятия, что его ждёт в городке с необычным названием Среброгорск.

На Ярославском вокзале было многолюдно. Дети в пионерских галстуках ехали в лагеря, женщины с авоськами ждали электричек, офицеры в отпуске курили у киосков. Гул, запах пирожков, крики проводников - всё это создавало ту незабываемую атмосферу вокзала, за которую неисправимые романтики и любят путешествия на поездах. Грачёв к таким романтикам не относился. Он был практичен - купил себе бутылку кефира и яблочный пирожок, газету в дорогу.

Он купил газету, но даже не раскрыл. Заголовки были такие же, как всегда: план перевыполнен, колхоз передовой, встреча делегации, началась какая-то выставка, умер очередной партийный деятель. Всё казалось пустым.

В поезде ему досталось купе. Соседей не было. Он сел, закурил и посмотрел на платформу. Москва осталась за стеклом: огни, люди, вокзальный гул. Поезд дернулся, медленно пошёл вперёд. И в этот момент Грачёв окончательно осознал: он больше не вернётся.

Поезд тянулся сквозь вечернюю Москву: огни домов мелькали в окне, как огарки свечей. За городом наступала тьма, и в стекле отражался сам Грачёв — усталый, с морщинами на лице, с прищуренными глазами человека, который слишком многое видел.

Он достал из кармана блокнот. В блокноте — имена, даты, заметки по последнему делу. Он пролистал страницы и остановился на одной: фамилия крупными буквами, обведенная кружком. Тот человек, который должен был сесть. Но вместо него с должности сняли следователя.

Закрыл блокнот и сунул обратно в карман. Когда-нибудь, возможно, он вернется в Москву и сможет дать ход своим наработкам. Но не сейчас…

В купе пахло табаком и железной дорогой. Стук колёс успокаивал, но сон не шёл. Он смотрел на дорогу и думал: “А вдруг там, на Урале, будет легче? Вдруг он найдет хоть кусочек покоя?”

Он вспомнил жену. Последние месяцы ее болезни — бессонные ночи, больничный запах хлорки. Он вспоминал сына — мальчик, который любил строить из кубиков башни и говорил, что «папа всегда всё может». Но теперь сын жил своей жизнью, и папа не мог ничего.

В коридоре послышались шаги. Кто-то проходил мимо купе, остановился у двери. Грачёв насторожился. Но шаги ушли дальше, растворились в стуке рельсов.

Он налил себе из термоса крепкий чай, сделал глоток. Горечь обожгла горло.

Вдруг он заметил: на столике лежит чужая спичечная коробка. Он был уверен, что садился в чистое купе. На коробке — красная надпись «Москва. Метрополитен».

Грачёв долго вертел ее в руках. Внутри оказалось всего две спички. Он задумался: случайность это или кто-то оставил знак?

Положил коробок в карман.

*

Ночь прошла тяжело. Сон приходил рывками, скошенными снами: ему снились темные леса, детский смех, лица без глаз. Он просыпался в холодном поту и снова слушал стук рельсов.

Утром поезд остановился в Свердловске. На платформе было прохладно, пахло углем и пылью. Люди выходили с чемоданами, переговаривались. Дальше ему предстояло пересесть на местный состав до Среброгорска. Маленький город, о котором он почти ничего не знал, ждал его.

Грачёв вдохнул воздух и почувствовал, как в груди сжалось. Он ехал туда не по своей воле. Но что-то подсказывало — именно там его ждёт главное дело жизни.

Пересадочный поезд был совсем другим — короткий, старый, с облезлыми сиденьями и прокуренными коридорами. В вагоне ехали в основном женщины с корзинами, старики и парочка солдат. Грачёв занял место у окна и молчал.

За стеклом тянулись уральские просторы. Сначала — заводские трубы и серые окраины Свердловска. Потом — бесконечный лес, темно-зеленый, вязкий, будто окутывающий всё вокруг плотным одеялом.

Люди в вагоне переговаривались: кто-то обсуждал урожай, кто-то — слухи о дефиците сахара. Солдаты пели вполголоса песню, сбиваясь на смех. Но все эти голоса звучали для Грачёва глухо, как сквозь стекло.

Он думал о Москве. О том, что оставил кабинет, в котором проработал десять лет. Коллег, которые не решились заступиться. Квартиру, которая теперь будет казаться пустой, даже если туда вернётся сын.

Зачем всё это было? — думал он. Все допросы, все ночи без сна, все отчёты? Чтобы однажды тебя вычеркнули одной подписью?

Поезд замедлился на маленькой станции. Вышли две женщины, вошёл старик с клеткой, где щебетала канарейка. Воздух пах дымом и соснами.

Грачёв закурил, но бросил сигарету в окно после первой затяжки. Вдруг понял: впереди его ждет не отдых и не новая работа, а что-то иное. И это «иное» уже чувствовалось в воздухе.

К вечеру поезд въехал на станцию Среброгорск. Перрон был низким, деревянным, с облупившейся вывеской «Добро пожаловать!». Вокзал — маленькое здание с часами, которые отставали на пятнадцать минут.

На платформе стояло всего несколько человек. Среди них он сразу заметил женщину в милицейской форме. Невысокая, с собранными в узел тёмными волосами, она стояла, сунув руки в карманы кителя, и смотрела прямо на него, словно узнавая старого знакомого. На вид - лет тридцать пять, не больше. Серьезная, аккуратная и смертельно усталая. Должно быть, именно она и была тем, кто введет его в курс дела на месте.

Грачёв поднял чемодан, сошел с подножки. Их взгляды встретились.

Он ещё не знал, что эта женщина станет его единственным союзником в новом деле. И что вместе они войдут во тьму, из которой не все возвращаются прежними.

Глава 4. Вера

Перрон Среброгорска казался игрушечным после московского вокзала: деревянные доски, облупленные фонари, ржавый колокол, который давно не звонил. Воздух был густым, пахло смолой, углём и речной влагой.

Грачёв, сошедший с поезда, огляделся. Несколько женщин с сумками торопились к выходу, мальчишка в кепке продавал семечки, в углу спал бродячий пёс. И среди этого — фигура в форме.

Женщина стояла неподалёку, в милицейском кителе, с руками в карманах. Тёмные волосы собраны в узел, глаза — холодные, внимательные. Когда их взгляды встретились, она чуть приподняла бровь.

— Следователь Грачёв? — спросила она, не делая ни шага.

— Он самый, — кивнул Анатолий, ставя чемодан на землю.

— Майор Громова. Вера.

Рукопожатие было крепким. Не вежливым женским жестом, а настоящим — сухая ладонь, сила, уверенность.

— Машина у ворот, — сказала она коротко. — До города полчаса, если не встрянем за лесовозом.

Они вышли со станции. Возле здания стояла «Волга», видавшая виды, но ухоженная. Вера села за руль, Грачёв рядом. Машина тронулась, колёса гулко застучали по дощатому настилу.

Дорога вела через лес. Солнце садилось, и лучи резали сквозь сосны, выхватывая из тени то ствол, то куст, то фигуру вдалеке — но это оказывался просто пень.

Грачёв невольно залюбовался открывшимися видами. В Москве он редко выбирался на природу - работа занимала почти всё время. Не имел он и привычных многим мужчинам увлечений - ни рыбалка, ни охота, ни турпоходы его не развлекали. Редкие вылазки с коллегами, в основном на майские праздники, обычно заканчивались попойками и кроме раздражения ничего не приносили.

— Говорят, вы из Москвы, — заговорила Вера, не отрывая взгляда от дороги.

— Из Москвы, — подтвердил Грачёв.

— Значит, шишка большая?

— Была, — усмехнулся он.

Она посмотрела на него краем глаза.

— И что же вы такого натворили, что вас сослали к нам?

— Работал, — ответил он сухо.

Вера хмыкнула.

— У нас тут таких не любят. Умников.

— И вы, значит, не любите?

— Я люблю, когда делают, а не умничают.

Машина выехала на просёлок. Колёса вздымали пыль, и за машиной тянулся длинный жёлтый хвост. Вера вела уверенно, но резко — будто всегда торопилась, будто дорога ей принадлежала.

— Город у вас тихий? — спросил Грачёв.

— Слишком, — ответила она. — Тишина иногда страшнее крика.

Он посмотрел на неё внимательнее. Женщина была не старше тридцати пяти, но в её взгляде чувствовался опыт человека, который давно перестал верить в простые ответы.

Машина нырнула в низину, дорога стала хуже. Колёса подпрыгивали на ямах, в багажнике что-то грохотало - канистра, вероятнее всего. Грачёв молчал, глядя в окно: теперь лес казался бесконечным, густым, будто специально созданным, чтобы скрывать в себе тайны.

— А вы давно здесь? — спросил он, наконец.

— В Среброгорске? — уточнила Вера. — С детства. Сначала школа, потом милиция. Другого пути не было.

— Муж есть?

Она усмехнулась уголком губ.

— Был. Бил.

Грачёв понял намёк и решил тему не развивать.

Через несколько километров показались первые дома. Город встретил их молчаливыми улицами: низкие деревянные бараки, редкие пятиэтажки, облупленные вывески. Люди сидели на лавочках, глядели на проезжающую «Волгу» с любопытством и недоверием.

— Вот он, Среброгорск, — сказала Вера. — Город, где ничего не происходит.

Слова её прозвучали с лёгкой усмешкой, но в голосе чувствовалось другое — горечь. Какого ей, молодой и вполне симпатичной женщине, застрять в глуши провинциального городка и заплесневелого отдела милиции, знала только она сама. Грачёв мог представить, через какие трудности и испытания ей приходится пройти, чтобы заслужить авторитет среди коллег - мужчин. О том, как участковая работала “на земле” судить было ещё рано.

Они остановились у облупленного здания отдела. Деревянные серые стены, окна с решётками, над дверью проржавевшая вывеска: «Милиция». Если бы не вывеска, со стороны могло показаться, что это какой-то склад или сарай. Грачёв привычно подмечал детали и ловил себя на мысли, что нужно будет заняться внешним видом отдела. Если его выслали из Москвы, то он хотя бы мог выбрать, какого вида будет его “ленинский шалаш”.

— Ваш новый дом, — сказала Вера, глуша двигатель. — Добро пожаловать.

В отделе пахло дешёвым табаком и старой бумагой. В коридоре сидели задержанные — двое подростков, пойманных за драку, и пьяница с перевязанной головой.

Коллеги-мужчины встречали Грачёва без особого энтузиазма. Кто-то пожал руку, кто-то просто кивнул. Он видел в их глазах любопытство: «Столичный следователь, интересно, как он у нас вывернется?». Благо, откровенной неприязни не было.

Начальник отдела - полковник с красным лицом - принял его в кабинете. На столе лежали стопки бумаг, дела в картонных папках, стоял телефон с тяжёлой трубкой. На стене висели портреты вождей.

— Ну что, товарищ Грачёв, — сказал он, не глядя прямо в глаза, — работать придётся много. Город тихий, но свои проблемы есть. Надеюсь, справитесь.

— Справлюсь, — ответил Анатолий.

Полковник кивнул и отпустил его.

Вера провела Грачёва дальше по коридору, показала его кабинет. Маленькая комната, стол, два стула, сейф, облезлые стены с часами на них. В углу стоял вентилятор, который не работал.

— Вот и всё, — сказала она. — В Москве, небось, у вас по-другому?

— По-другому, — кивнул он. — Но запах тот же.

Она посмотрела на него пристально, словно пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно.

— Не надейтесь, что тут всё пойдёт по книжке, — сказала Вера. — У нас свои законы.

Грачёв усмехнулся.

— Законы везде одинаковые. Люди разные.

Она хмыкнула.

— Вот и проверим.

Первый вечер в Среброгорске выдался тяжёлым. Грачёв остался в своём новом кабинете, раскладывал по ящикам немногочисленные вещи из чемодана: блокнот, пачку «Явы», несколько карандашей. В углу на стуле висел его плащ — чужеродно, словно он попал сюда по ошибке.

За окном темнело. В городе ночь наступала быстро: солнце скрывалось за лесом, и улицы тут же тонули в сумраке. На соседней со зданием отдела лавке кто-то громко спорил, в коридоре громко хлопала дверь. Милиционеры здесь работали допоздна: то ли действительно в городе было достаточно проблем с правопорядком и сотрудники “горели” своей работой; то ли - и это казалось более реальным - им просто не хотелось возвращаться по домам.

Грачёв прошёлся по кабинету, посмотрел на облупившиеся стены, на сейф со ржавым замком. Всё казалось таким же усталым, как и люди, которых он видел днём.

Раздался стук. Вера Громова вошла, не дожидаясь разрешения. В руках — два стакана и бутылка настойки. Клюквенной, если судить по цельным ягодам, осевшим на донышке.

— У нас так принято, — сказала она. — Новеньких встречать.

Она налила, протянула ему один стакан. Они чокнулись. Настойка оказалась сладкой, но жгла горло.

— И как вам наш отдел? — спросила Вера, присаживаясь на край стола.

— Словно машина без колёс, — ответил он. — Стоит, но ехать не может.

Она усмехнулась.

— Правильно подметили. Здесь люди больше бумаги двигают, чем дела расследуют.

— А вы?

Её взгляд был прямым и цепким. По всему было ясно, что она не кривит душой – играет, что называется, в открытую.

— А я работаю. Хотя понимаю, что лишняя. Женщина в милиции — это всегда как бельмо на глазу.

Он молчал, и в тишине слышался только перестук старых часов на стене.

— Зачем Вы сюда приехали? — спросила она вдруг.

— Приказ, — пожал плечами он.

— Нет, я не про это. Вы ведь могли промолчать, могли закрыть глаза. Почему не сделали?

Он посмотрел на неё устало.

— Потому что если закрывать глаза, то зачем вообще глаза нужны?

Вера медленно кивнула, будто приняла этот ответ. Они, молча, выпили ещё по стакану. Грачёв с удивлением подметил в себе, что тугой узел безысходности в груди немного ослаб. Говорить с его новой коллегой не просто не хотелось - молчание казалось естественным и приятным. После шумной Москвы и навязанного общения с сотнями неприятных людей такая тишина была дороже золота.

Позже она проводила его до квартиры, которую выделили. Хрущёвка на окраине, второй этаж, обшарпанный подъезд. Квартира была пустая, с голыми стенами, столом и кроватью.

— Не роскошь, — сказала Вера. — Но крыша над головой есть.

— Мне многого и не нужно, — заверил он.

Они простились у двери. Она ушла, а он остался в тишине. В квартире пахло сыростью, в кране текла ржавая вода. Анатолий лёг на жёсткую кровать, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. Сон не шел, хотя усталость бетонной плитой давила на плечи.

Вдруг за окном раздался странный звук — будто кто-то тихо свистнул в темноте. Грачёв поднялся, выглянул. На дворе никого. Только тени деревьев, шевелящиеся на ветру. Он закрыл окно и понял: спокойной жизни здесь не будет.

*

Утро началось с телефонного звонка. Грачёв проснулся от резкого трезвона старого аппарата в коридоре. В трубке был дежурный из отдела:

— Товарищ следователь, вас вызывают. Майор Громова уже на месте.

— Где?

— У вас. За вами выехала.

Слова ударили, как холодной водой. Грачёв быстро оделся, вышел на улицу. На дворе было серо, воздух густой от тумана.

У ворот ждала та же «Волга». За рулём Вера, сосредоточенная, с мрачным лицом.

— В лагере “Сосновая поляна” шум, — сказала она коротко. — Пропали дети.

— Дети? - непонимающе спросил Грачёв. — Их много уже, я правильно понял?

— Не хотели поднимать шум, - тяжело вздохнула Вера. — Но теперь слухи поползли по городу, уже не замять. Пропали трое детей.

Машина сорвалась с места. Дорога вела мимо бараков, потом — к лесу. Деревья стояли плотной стеной, и казалось, что сама природа не хочет впускать тех, кто заходит слишком глубоко.

— Такое уже было? — спросил Грачёв, когда они свернули к просёлку.

— Несколько лет назад, — ответила Вера. — Тогда тоже всё замяли. Сказали — несчастный случай. Но мы-то знаем…

Она не договорила.

У ворот лагеря толпились дети, вожатые, милиционеры. Атмосфера была тяжёлой: тревожные лица, шёпот, плач.

Вера шагала уверенно, отдавая короткие распоряжения. Грачёв держался чуть в стороне, присматриваясь. Он видел: здесь её знают, слушаются, уважают. А некоторые и побаиваются. Это вызывало не просто уважение её профессионализмом, но и простое человеческое восхищение. Обычного участкового, да ещё и женщину, слушались даже офицеры старше возрастом и званием.

Они подошли к корпусу, где располагалось руководство лагеря. На дощатом крыльце уже встречали - начальник и какая-то женщина средних лет, должно быть, старшая из вожатых. На багровом лице мужчины отражались лишь недовольство и раздражение. Не нужно было быть Вольфом Мессингом, чтобы понять - ему глубоко безразлична участь детей. Начальник заботился лишь о личном покое, и шумиха вокруг исчезновения детей уже принесла достаточно проблем. В противовес ему вожатая, представившаяся как Лариса Петровна, выглядела искренне опечаленной. Она то и дело промокала платком покрасневшие от слез глаза и судорожно сжимала его в руках.

— Нам доложили, что на местах пропажи детей были найдены какие-то улики, - Вера не стала церемониться и представляться. Правда, только сама. — Мой коллега, следователь Анатолий Грачёв.

Грачёв коротко кивнул и принял из дрожащих рук вожатой деревянные палочки. Всего их было три штуки и на каждой углем написаны цифры обратного отсчета - 12, 11, 10.

Он подержал палочки в руках. Дерево было гладкое, идеально обструганное ножом. Это не походило на детскую забаву или случайность. Это был явный знак.

— Что-то ещё? - спросил Грачёв.

Лариса Петровна вынула из кармана халата несколько обрывков бумаги со сквозными дырками в них. На каждом из них корявым детским почерком была написана лишь одна фраза: “Я тебя нашёл! Тебе водить!”.

— Он оставляет эти записки на каждом месте преступления, - дрожащим голосом пробормотала вожатая. Она украдкой взглянула на начальника и тут же смолкла, съежившись от страха. Было заметно, что она очень боится руководства, но всё-таки с ним не согласна.

Грачёв поднял глаза и встретился взглядом с Верой. В её глазах было то же, что и в его собственных мыслях: они оба понимали — руководство лагеря не на их стороне. Начальник лишь сыпал дежурными фразами о содействии и сочувствии, но на деле - смотрел волком. Вот Лариса Петровна - другое дело. С ней можно было поработать. Стоило лишь избавиться от руководства в непосредственной близости.

И Вера, и Анатолий поняли в этот момент — началось нечто страшное. И с этого момента судьбы всех, участвующих в этом расследовании, будут связаны.

Глава 5. Шаг за шагом

Медлить было нельзя. Грачёву, который и суток не провёл в новом городе, пришлось взять инициативу в свои руки. Милиционеры смотрели на него косо, но им пришлось смириться. Московский следователь с момента своего приезда оказался вторым по старшинству звания (после начальника отдела) представителем милиции в этом провинциальном городке.

— Так, мужики, - коротко и по-деловому начал Анатолий, собрав всех милиционеров вокруг себя. — Нет времени на официальные расшаркивания. Меня зовут Анатолий Грачёв, я следователь из Москвы. Так уж сложилось, что я теперь старший. Вопросы есть? Вопросов нет. Отлично!

Грачёв закурил сигарету и с минуту стоял, молча выпуская сизые струйки дыма.

— Делимся на две группы, - сухо проговорил он. — Первая группа – рассредоточиваетесь по периметру территории. Ваша задача обыскать каждый кустик, под каждый камешек заглянуть. Не может быть, чтобы не осталось следов. Вторая группа – расспросите всех работников лагеря. Без исключения! Начните с вожатых, каждого расспросите очень тщательно. И обязательно по отдельности, ясно? Расспросите всех поваров, врача из медпункта, сторожа. Всех! Из лагеря никого не выпускать!

Милиционеры разошлись. Они вполголоса переговаривались между собой, но возразить или обратиться громко не решались.

— Ловко, однако, - Вера усмехнулась. — Технически, никто Вам ещё эти полномочия не давал.

— Будем ждать, когда дадут? – прищурился Грачёв. — Или работать будем, а, товарищ Шевцова? Ну, вот от кого, а от Вас я такого не ожидал.

Вера не стала оправдываться.

— Есть работать, товарищ Грачёв! – в её полуулыбке сквозила горькая ирония.

— Давай договоримся сразу, «на берегу», - прямо сказал следователь. — Для меня ты – мой товарищ и коллега. Перейдём сразу на «ты» и будем работать вместе. Если хочешь, конечно. Если тебе интереснее померяться со мной тем, чего физически не имеешь, мне с тобой не по пути. Я не против феминизма, но на кону стоят детские жизни.

— Договорились, - и снова его настигло крепкое, не женское рукопожатие.

Грачёв и Вера прошли к корпусу, откуда пропал первый мальчик. Его комната оказалась пуста. На аккуратно застеленной кровати лежал его пионерский галстук. На стуле - тетрадь с рисунками.

Грачёв пролистал: танки, самолёты, смешные человечки. Последний рисунок - поле, по которому бегают дети. Над рисунком углём написано кривыми буквами: «12».

— Это игра какая-то? - спросил Грачёв.

— Почти все дети в неё играют, — ответила Вера. — “Двенадцать палочек”, называется. Что-то среднее между догонялками и прятками. Думаешь, эта игра как-то связана с преступником? Не думала об этом… Но это, и правда, слишком похоже.

Они осмотрели окна. Следов взлома не было. Но на подоконнике — еле заметные следы грязи, как будто кто-то ставил туда ногу. Дня три назад, не меньше.

— А убирают тут из рук вон плохо, - хмыкнул Грачёв, ковырнув кусочек глины ногтем. — И это нам очень поможет.

Следом осмотрели комнаты остальных пропавших. У всех детей наблюдалась та же картина - аккуратно застеленные кровати, личные вещи все на местах. Создавалось ощущение, что дети ушли сами, причём в той же одежде, которая одета на них. Что могло их так привлечь в лесу и заставить уйти одних? Или они думали, что не одиноки?

На осмотр территории и корпусов лагеря ушел почти весь день. Большую часть милиционеров отпустили по домам, а вот Вера с Грачёвым решили остаться. Они понимали, что оба, скорее всего, не уснут от тяжёлых раздумий, а вместе было как-то спокойнее. Да и дежурство с ночевкой в лагере могло принести пользу для поисков.

*

Вечером лагерь «Сосновая поляна» снова утонул в тумане. Сквозь сосны пробивался редкий свет фонарей, и казалось, будто сама ночь сгущалась, скрывая что-то между деревьями. Дети сбивались в группы и молчали. Вожатые пытались их успокоить, но сами выглядели испуганными. В корпусах больше не слышались детский смех и возня. Всех будто парализовал суеверный страх. Казалось, каждый из них готовится к худшему - тому, что снова кто-то пропадет.

Грачёв и Вера вышли во двор. У костра сидел вожатый - худой парнишка лет двадцати пяти - курил, трясясь.

— Вы отвечали за корпус, откуда пропал Коля? - спросила Вера.

— Да… но я же не думал… они всегда ночью бегают…

— Кто они?

— Дети. Убегают к реке, к ограде. Мы же их потом возвращаем… А тут… я уснул.

Он закрыл лицо руками.

Грачёв смотрел на него холодно. Он видел таких: безответственных, ленивых. Стоило ли быть настолько суровым? Стоило! Для преступной халатности не существовало порога по возрасту. Но сейчас вожатый был не просто виноват и осознавал свою вину - он был смертельно напуган.

В медпункте Грачёв поговорил с фельдшером, женщиной средних лет с добрыми глазами. Она призналась, что ночью слышала свист.

— Какой?

— Детский. Но не отсюда, а из леса. Долгий, тянущийся… Я подумала, что ребята балуются.

Грачёв и Вера переглянулись.

— И больше ничего странного не заметили? - переспросила Вера. Выражение её лица было задумчивым и каким-то отрешенным. Казалось, участковая ушла в себя и обдумывает что-то, параллельно продолжая опрос.

— Да, ничего такого, - пожала плечами фельдшер. — Я же за границу лагеря не выхожу, работаю, в основном, тут. По вечерам уезжаю домой или ночую здесь, прямо в медпункте. За целый день, порою, так набегаешься с этими бесконечными порезами, ссадинами, переломами, аллергиями и всем остальным, что и замечать-то сил не остается. Дети есть дети, всегда есть больные.

Когда в лагерь приехала мать мальчика Коли, атмосфера изменилась окончательно. Вера встретила её у ворот: женщина в платке, с красными от слёз глазами, шаталась от слабости.

— Где он? - спросила она, хватая Веру за рукав. - Скажите, где мой Колька?

— Мы ищем, - ответила Вера тихо.

Женщина закричала. Этот крик разорвал ночь. Дети заплакали. Грачёв стоял рядом и чувствовал, как обжигающе холодно становится в груди от бессильной ярости. Он предвидел, что этот крик был лишь началом бесконечных людских страданий и слёз. И конца этому пока не видел.

После сцены с матерью лагерь будто оцепенел. Дети смотрели на взрослых огромными глазами, ждали ответа, но никто не знал, что сказать. Вера взяла маму Коли под руку и увела в медпункт, а Грачёв остался во дворе. Он закурил и оглядел территорию. В сумраке фонари освещали кривые дорожки, качели, столовую. Всё выглядело буднично, но за этим будничным чувствовалась тревога. К нему подошел молодой милиционер с портфелем.

— Товарищ следователь, - сказал он осторожно, - начальство велело писать отчёт.

— Какой отчёт?

— Ну… стандартный. «Дети ушли самовольно».

Грачёв усмехнулся.

— Вы в это верите?

Парень замялся, не ответил. Видно было, что он просто выполняет приказ.

— Скажите начальству, - холодно сказал Грачёв, — отчёт будет, когда найдём детей. А пока - пусть они сами пишут, что им угодно.

К полуночи лагерь погрузился в гнетущую тишину. Вера вернулась, её лицо было бледным.

— Она успокоилась? - спросил Грачёв.

— Нет. Она просто больше не кричит. Её пока оставили в медпункте. Фельдшер сказала, что не уедет, побудет с ней ночью.

— Да, это правильно! Нельзя ни в коем случае, чтобы лагерь кто-либо покидал без особого моего распоряжения! Пока не доказано обратное, все - потенциальные преступники. Сможешь выбить распоряжение от начальства?

— Может не стоит всех так…

— Что? Пугать, раздражать, привлекать внимание? Договаривай!

— Да, ты прав, именно это я и хотела сказать, - податливо согласилась Вера. — Да и в целом… Ладно, сейчас я выбью приказ.

Вера ушла на какое-то время и вскоре вернулась с разрешением перекрыть все ходы и выходы в лагерь. Должно быть, ее степень убедительности и нажима на начальство были весьма высоки.

Они вдвоём пошли вдоль ограды. Высокий забор, местами почерневший от времени, тянулся вдоль леса. В нескольких местах доски были подломлены.

— Легко перелезть, - заметил Грачёв.

— Дети знают, - кивнула Вера. — Но обычно дальше проселка не уходят. Там лес глухой.

Они остановились у калитки. Замок цел, следов взлома нет. Но на земле — следы маленьких сандалей, уходящих в сторону деревьев. Грачёв присел, коснулся земли пальцами. След был свежий, оставленный не больше суток назад.

— Она вышла отсюда - последняя пропавшая девочка, - сказал он. — Но одна ли?

Вера посмотрела в темноту леса.

— В этом лесу редко кто ходит один, - сказала она тихо.

Возвращаясь к корпусам, они услышали свист. Тонкий, еле различимый, словно детский. Грачёв мгновенно обернулся. Лес молчал.

— Слышала? - спросил он.

— Слышала, - ответила Вера.

— Очень рад, - хмыкнул Грачёв. — Я уже начал думать, что схожу с ума, и мне всё показалось.

Они молча пошли дальше, но оба понимали: это был знак. Кто-то играл с ними. Когда стрелки часов перевалили за час ночи, лагерь словно замер. В корпусах горел тусклый свет, дети, измученные слезами, засыпали урывками. Вожатые дежурили в коридорах, но их глаза бегали, будто они сами боялись каждого шороха.

Грачёв с Верой остались на веранде. Ночь была густой, лес дышал рядом.

— Вы понимаете, что происходит? - спросил он, глядя в темноту.

— Понимаю только одно: это не случайность, — ответила Вера. — Кто-то ведёт свою игру.

— Двенадцать палочек?

Она кивнула.

— Дети рассказали правила. Очень похоже, что кто-то выбирает водящего.

— И что это значит?

Вера медленно ответила:

— Значит, кто-то ведёт обратный отсчёт.

Ближе к двум часам ночи они решили пройтись по территории ещё раз. У старого склада Грачёв заметил на земле белую тряпку. Поднял — детская майка, помятая.

— Его? Коли? - спросил он.

Вера посмотрела и нахмурилась.

— Мать говорила, что у него была такая. Но тут уже сложно что-то сказать.

Они осмотрели склад. Дверь заперта, но через щель в досках пробивался слабый лунный свет. Внутри — пусто, только стеллажи и пыль.

— Почему Вы так много внимания уделяете первому пропавшему? - спросила вдруг Вера. — Ведь пропало уже трое детей.

— Можете считать, что это профессиональное чутье, - горько усмехнулся Грачёв. — Первая жертва - это как первая любовь. Нечто особенное. Мне кажется, для убийцы это именно так.

— Вы думаете, мы не найдем их живыми? - голос Веры поневоле дрогнул. Она огляделась по сторонам, будто ища какого-то безмолвного наблюдателя в глубине леса.

— Я не знаю, - мотнул головой следователь, заглушив угрызения совести титаническим усилием воли. В глубине души тяжелело и крепло убеждение, что детей уже нет в живых.

Грачёв решил перепроверить склад, толкнул дверь сильнее, она поддалась. Они вошли. На полу, среди мусора, лежала ещё одна палочка с кусочком бумаги. Он был пуст.

— Чёрт, — выругалась Вера. Грачёв поднял находку, рассмотрел. Следы ножа свежие. Сразу видно: кто-то сделал её недавно.

— Он играет с нами, — сказал он. — И ему нравится, что мы ищем.

Вера прикусила губу.

— Значит, мы будем искать быстрее.

Они вышли из склада. Ночь будто стала гуще, ветер донёс из леса тот самый свист. На этот раз он был ближе.

Около трёх ночи лагерь снова ожил. В медпункте закричала мать мальчика: ей показалось, что она слышит голос сына за окном. Вера бросилась к ней, но на дворе никого не было — только пустота и белый туман, клубящийся между соснами. Дети проснулись, началась паника. Кто-то плакал, кто-то звал родителей. Вожатые пытались их удержать, но сами дрожали.

Грачёв в это время обходил ограду. Он двигался медленно, освещая фонарём каждый метр. Вдруг заметил: на заборе, у калитки, углём была выведена надпись. Кривые, детские буквы: «Я иду искать!».

Он постоял перед ней долго. Надпись не могла появиться сама. Кто-то написал её этой ночью, пока все были в смятении.

К рассвету лагерь выдохся. Вера сидела у костра, курила, не глядя на собеседника. Грачёв сел рядом.

— Видела надпись? — спросил он.

Она кивнула.

— Видела.

— Значит, он здесь. Не просто в лесу, а прямо под боком.— И мы не знаем, кто он.

Они замолчали. Вокруг уже просыпались птицы, утренний свет пробивался сквозь туман. Но ни свет, ни пение не приносили облегчения.

*

Когда они уезжали из лагеря, Грачёв обернулся. Ворота скрипнули за их спинами, и ему почудилось, что в окне одного корпуса мелькнуло лицо — бледное, с чёрными глазами. Но, может быть, это был просто сон наяву. Сказывались напряжение и бессонница, скосившая их обоих.

Вера вела машину молча. Только на въезде в город сказала:

— Сегодня ночью мы ничего не нашли. Но он дал понять: игра началась.

Грачёв закурил и ответил:

— А игры нужно уметь выигрывать.

Он сказал это спокойно, но внутри чувствовал — это будет самое тяжёлое расследование в его жизни.

Глава 6. Тайны старого лагеря

Днём лагерь «Сосновая поляна» выглядел иначе. Солнечные лучи пробивались сквозь сосны, дети играли у столовой, смех звенел в воздухе. Казалось, что ночные страхи были лишь дурным сном. Но Грачёв и Вера знали: это только видимость. В душе абсолютно каждого взрослого и ребенка затаился потусторонний страх.

— Именно в такие моменты и понимаешь, что означает выражение «затишье перед бурей», - мрачно проговорил следователь, стоило им подняться на крыльцо жилого корпуса.

— Согласна, - Вера была так же задумчива и мрачна, как и её напарник. — Терпеть не могу это состояние, когда ждёшь чего-то плохого, но не знаешь чего.

— А ты хорошо знаешь местный контингент? – Грачёв оглядел двор лагеря. Рядом с детьми маячили молодые вожатые, из столовой вышла Лариса Петровна и скромно помахала им рукой.

— Да, вполне, - кивнула Вера уверенно. — Почти все работники из Среброгорска. Живут там всю жизнь, как и я. Молодые вожатые, правда, практиканты из педагогического училища, что в Свердловске. Но и их не так много.

— Я бы хотел тебя попросить, - осторожно начал Анатолий. — Мне кажется, у тебя лучше получится их разговорить и успокоить. Займись опросами работников лагеря. А начальника я беру на себя.

— Я и сама хотела тебе это предложить, - усмехнулась Вера. — В первую очередь я поговорю с этой Ларисой. Тебе тоже показалось, что она очень хочет с нами поговорить?

— Да, есть и у меня такое же ощущение, - хмыкнул Грачёв. — Даже более того… Думаю, от нас что-то скрывают. Начальство лагеря, к примеру. В любом случае, нужно быть максимально осторожными. Понимаешь?

— Кто бы учил меня осторожности, как же! Ты смотри, сам поостерегись с этим начальством. У тебя талант заводить себе «друзей».

Вера не дождалась, пока столичный следователь найдет, что сказать в ответ. Она уже спустилась по ступенькам корпуса и направилась в сторону столовой. Лариса всё ещё стояла там, на крыльце. По её виду было сложно сказать, ждёт ли она специально или просто занимается своими делами.

— Здравствуйте, Лариса, - вежливо улыбнулась Вера. — Вы меня помните? Я участковый, майор Громова. Вера.

— Да-да, я помню, - Лариса растерянно кивнула. Было заметно, что она думает о чём-то своём. — Получилось вчера что-то найти?

— Ничего конкретного, к сожалению, - не покривила душой Вера. — Нам нужно больше узнать о пропавших детях. Расскажете, какие они были? Они ведь все были у вас на виду. Может, что-то странное было в их поведении? Или что-то подозрительное происходило в те дни, когда они пропали?

— Давайте поговорим в столовой, - вожатая настороженно посмотрела по сторонам. — В это время там никого нет, а нам будет спокойнее.

— Вы кого-то боитесь? - в лоб спросила Вера.

— Не то, чтобы боюсь, - замялась Лариса. — Просто начальство не одобряет, сами понимаете…

Вера понимала. Уже открывая дверь в столовую, она заметила боковым зрением, как на крыльцо администрации лагеря вышел начальник, а через пару минут уже вошёл обратно, но с Грачёвым. Определенно, самая сложная часть работы следователь оставил себе.

В зале столовой действительно никого не было. Завтрак уже съели, а до обеда было далеко. Поварихи, по всей видимости, копошились с заготовками. На открытой кухне их не было видно. Лишь за раздачей маячил дежурный – паренек лет двенадцати.

— Расскажите мне всё, что считаете важным и нужным, - Вера первой села за пустой стол. — А я, в свою очередь, обещаю Вам, что мы сделаем всё возможное, чтобы найти детей.

— Даже если Вам это покажется странным или безумным? – задумчиво проговорила вожатая, усаживаясь напротив.

— Расскажите мне всё, - ободряюще улыбнулась Вера и положила свою ладонь поверх чужой, безвольно лежащей на столе. — Разбираться с этим будем потом. Я точно не буду Вас запугивать или высмеивать.

Лариса благодарно посмотрела на участковую и не стала убирать руки. Доверительный контакт был установлен. Оставалось лишь дождаться, когда вожатая сможет собраться с мыслями и начать свой рассказ. Она выглядела очень уставшей и измученной переживаниями.

— Знаете, я очень люблю детей. Со школьной скамьи я мечтала стать учителем, поэтому и поступила в педагогический институт. И в лагерь устроилась тоже по этой же причине. Не могу летом без детей, скучаю, - скромно улыбнулась Лариса. Но улыбка тут же погасла. — Как Вы думаете, дети ещё могут быть живы, Вера?

— Нужно в это верить, - серьёзно ответила Громова. Она не хотела питать чужие ложные надежды, но, в то же время, у неё просто сердце сжималось от того, насколько несчастной выглядела Лариса. — Даже если это не так, мы обязаны найти хотя бы их тела и передать родителям. И наказать убийцу.

— Вы верите в то, что они ушли не сами? – вожатая, кажется, удивилась.

— А Вы? – парировала Вера.

— Я знаю этих детей. Вы правильно сказали, они всегда у меня на виду. Никто из них не ушёл бы просто так.

— Расскажите мне о них.

— Первым пропал Коля Баринов, - с готовностью начала свой рассказ Лариса. — Очень хороший мальчик, хоть и непоседливый. Постоянно что-то придумывает, устраивает приключения. То девчонок пугает жабами, которых наловил в лесу. То ночью сбежит на речку купаться. То на чердаке склада спрячется от вожатых. И, несмотря на это, по учёбе у него одни пятёрки, во всех активностях он участвует в первых рядах. Он и в ЮДН пошёл, потому что один из самых инициативных мальчишек – всегда за правду, защищает слабых, пожилых помогает. Его растила только мама, папа у них погиб трагически, когда Коля только родился.

— Вы поэтому и не стали сразу поднимать шум, да? – задумчиво спросила Вера. — Думали, что вернется?

— Да, именно так, - кивнула с грустью вожатая. — Коля обычно сразу возвращался. Максимум – два часа погуляет в лесу или посидит в своем укрытии. Я поняла, что произошло что-то страшное почти сразу, но начальник лагеря Виталий Петрович сказал не поднимать шум.

— Но потом пропали и остальные дети?

— Да, ещё двое ребят пропали, один за другим, - вздохнула Лариса. — Маленькая девочка восьми лет Женя Назарова пропала в тот же день, что и Коля. Время клонилось к вечеру, дети и вожатые сидели у костра. Кто-то из вожатых играл на гитаре и пел, кто-то просто грелся, кто-то грыз сухари и семечки. Вечерами мы обычно не нагружаем детей, проводим время душевно – каждый занимается тем, что ему нравится. Женя была среди этих детей, но в какой-то момент пропала.

— И никто не заметил, куда она ушла? – удивилась Вера. — Как же так? Вы же были в одном месте, все – и взрослые, и дети.

Лариса судорожно всхлипнула и закрыла лицо руками. Её явно терзало чувство вины и у неё сдавали нервы. Вожатая заплакала. Вера поняла, что сделала ошибку, задав неправильный вопрос. Нужно было как-то успокоить женщину и попытаться вернуть чувство доверия.

— Лариса, простите меня, пожалуйста, - тихо сказала участковая, вставая. — Давайте я принесу Вам воды, а потом, если захотите, мы продолжим.

— Нет-нет, не нужно! - вожатая убрала руки от лица и умоляюще взглянула снизу-вверх. Глаза были полны слёз. — Вы правы! Действительно, мы должны были заметить, куда она ушла. Это ведь наша работа. Женя совсем маленькая, всего лишь во 2 классе училась. Но… Почему-то никто не заметил… Я не знаю, не понимаю… Я так много думала об этом, размышляла… Палочку с запиской нашёл Толя - мальчик, который живет в одной комнате с Колей.

— А когда пропал третий ребёнок? – Вера села обратно и внутренне пообещала себе быть максимально тактичной и обдумывать свои вопросы ещё тщательнее.

— На следующее утро, - Лариса утерла слезу, скатившуюся по щеке, и шмыгнула носом. — Пропал Федя – одноклассник Коли Баринова. А его палочку нашли на крыльце столовой.

— И каким был этот Федя? - помрачнела участковая.

— Пожалуйста, не говорите так, будто он уже умер, - Лариса выглядела совершенно раздавленной. — Федя – милый и скромный мальчик. Из интеллигентной, полной семьи. Папа – милиционер, мама – учительница русского языка и литературы. Мальчик очень старался быть во всём первым: и в учёбе, и в физической подготовке, и в самодеятельности проявлял себя очень хорошо. Он готовился поступать в школу милиции. Мечтал, что будет идти по стопам отца.

— И ничего странного в их поведении не было? В целом,и, в особенности, в дни исчезновения? – Вера решила закончить допрос и не мучить больше Ларису.

— Нет, ничего такого, - мотнула головой Лариса. — Ребята бы рассказали, если б что-то произошло. Но вот… Кое-что меня смущает…

— Что?

— Я не знаю, что это такое, - нахмурилась Лариса. — Думала, почудилось мне, но это повторяется каждый вечер. Свист этот… Долгий, протяжный… Прямо из леса. Но кто? Этого же не может быть, верно?

— Спасибо, Лариса, - Вера встала первой и мягко положила ладонь на плечо женщины. — Я понимаю, насколько болезненной является эта тема. Вы устали, не спали несколько дней, переживаете. Вполне возможно, что Вам действительно просто почудился этот свист. Мы с товарищем Грачевым постараемся сделать всё, что от нас зависит…

— Да-да, я понимаю, - покивала сокрушенно вожатая. — Спасибо вам!

Вера вышла из столовой и сразу же закурила. Её разрывало на части от сочувствия к Ларисе и страха за судьбу пропавших детей. За годы службы участковой в милиции приходилось видеть всякое, но вот пропавшие дети… Они тронули Громову за душу куда сильнее, чем ожидалось. Она задумалась настолько сильно, что даже не заметила подошедшего Грачева.

— Ну что, как успехи? – следователь тоже закурил и присел рядом, на ступеньку.

— Не думаю, что могу чем-то похвастаться, - Вера затушила окурок и спрятала в пачку. — Лариса ничего не видела странного. Только слышала этот странный свист из леса и всё. Но ей лучше не знать, наверное, что мы тоже слышим этот свист. У тебя есть какие-то новости?

— У меня тоже глухо, - поморщился Грачёв и выкинул окурок в урну. — Ещё и начальник этот… Редкостная мразь, как оказалось. Не зря я чувствовал, что помощи от него не дождешься.

— Ну, этого можно было ожидать, - кивнула Вера с пониманием. — Надеюсь, что хотя бы палки в колеса вставлять не будет. Что теперь будем делать?

— Идём в архив лагеря, я договорился с секретарем. Если никто не хочет нам рассказать, что за тайны есть у этого старого лагеря, мы их сами раскопаем.

Они начали свои поиски, попросив секретаря открыть архив лагеря. В кладовке при канцелярии пахло плесенью и пылью. Папки лежали на полках криво, бумаги осыпались, многие записи велись от руки. Никто здесь не наводил порядка уже очень много лет.

— Уволить бы местного секретаря, да с треском, - ворчала Вера, пытаясь найти нужную информацию. — А, вот! Прошлые годы.

Вера вытащила толстую папку и со стуком положила на стол. В воздух взметнулось облако пыли. Они уселись за стол и начали листать. Сначала всё было обыденно: отчёты о питании, списки детей, акты о ремонте. Но через час Грачёв наткнулся на запись десятилетней давности:

«Пропал ребёнок. Возвращения не дождались. Запись удалена по распоряжению райкома».

Строчка была зачёркнута, но прочитать всё равно можно.

— Видите? — тихо сказал он.

Вера нахмурилась.

— Значит, это уже было. И что-то мне подсказывает, что не один раз.

Они перелистали дальше. На два года позже — похожая запись, тоже зачёркнутая. Формулировка: «несчастный случай на воде».

— Врут, — сказала Вера. — В реке в том году никто не тонул. Я же всю жизнь здесь живу. В нашем городке такие новости разлетаются быстрее пожара.

— Нужно найти живого свидетеля этих событий. Возможно, даже из лагеря. Есть кто-нибудь, кто работает в “Поляне” уже достаточно давно? - нахмурился Грачёв.

— Да, есть тут один, - заметно стушевалась Вера. — Персонаж…

*

— Вадик!

— Хватит орать! Я не глухой!

— Ну, разве что, не глухой…

Саша, бывший сослуживец и, пожалуй, единственный оставшийся в живых верный друг, хоть и не одобрял Вадима, но всегда мог докричаться до него и достучаться до лучшей его стороны. И к чести его сказать, делал это с завидным постоянством - навещал друга пару раз в месяц.

— Да ладно тебе, не ворчи! - Вадим выбрался за калитку, поправляя помятую рубашку не первой свежести.

— И в кого ты превратился? - Саша укоризненно покачал головой. — Мятый, грязный, перегаром разит за версту… Зарос, как Барбос… Домой-то хоть пригласишь?

— Конечно! Заходи!

Вадим пропустил друга во двор, придержав калитку. Участок в противовес хозяину оказался чистым и ухоженным - ни мусора, ни сорняков, ни ветхих построек не наблюдалось. Дом был старым - достался ему от пожилой матери, и в нём, судя по виду, тоже поддерживался порядок.

— Маялся от безделья, как я погляжу? - хмыкнул Саша, кивнув на тропинку, выложенную кусочками битого кирпича.

— Скорее, от похмелья, - беззлобно отозвался Вадик. — Видишь ли, начальство не в восторге от бухающих оперов. Приходится применять свои таланты в чём-то другом.

—Меня-то не обманывай! - рассмеялся Саша. — Мало ли в органах пьющих оперов? Тебя поперли за то, что ты дал подполковнику в морду, а не за бухло!

— И то правда, - хмыкнул Вадим. — А ты у нас по делу или так, чай попить забежал? Ну и мне мозги вправить, как водится…

— Не все ты еще мозги, видать, пропил, - одобрительно покивал Саша. — Чуешь! Я тебе работу нашёл. Пора вылезать из “синей ямы”.

— И какую же?

— Тебе не понравится.

Глава 7. Вадим

Вера и Грачёв отправились к сторожу лагеря. Как оказалось, тот жил в маленькой будке у ворот, больше похожей на сарай. Увидев приближающихся к своему жилищу людей, мужчина поднялся с лавки, на которой сидел и курил «Беломор».

— Здравствуйте! Меня зовут Анатолий Грачёв, я следователь.

— Вадим, - сторож крепко пожал протянутую руку.

— Давно работаете? — спросил Грачёв.

— Со времён Красной смены, — открыто ответил Вадим. — Всё помню.

— Что за Красная смена? - насторожился Грачёв. — Красная, потому что пионерская?

Вера шумно выдохнула. Она протянула руку сторожу, и тот без слов её понял - дал сигарету, а затем поднес зажженную спичку.

— Чутье мне подсказывает, что её так назвали из-за жертв, - участковая выдохнула первую струйку дыма. — Красная, потому что кровавая, да?

— Да, - мрачно кивнул Вадим. — Неудивительно, что вы толком ничего не знаете. Материалы сразу же засекретили, а участников или свидетелей тех событий либо запугали, либо заставили подписать бумаги о неразглашении.

— Тогда тоже дети пропадали? Или что-то похуже? - Грачёв тоже закурил. Профессиональное чутьё ему буквально кричало: “Здесь произошло что-то ужасное!”.

Вадим долго молчал, потом сплюнул:

— Было. Но история куда сложнее… И дольше.

— А мы никуда и не торопимся! - Вера курила смело, по-мужски - пуская струйки дыма из носа.

— Давайте зайдем ко мне, чтоб подальше от глаз, - поморщился Вадим, едва заметным наклоном головы показывая в сторону жилого корпуса. На крыльце стоял какой-то вожатый.

Сторожка была маленькой и едва вмещала необходимую мебель - раскладушку, стол, табуретку и холодильник, на котором стояла радиола. Стерильно чисто, так, словно у сторожа и вовсе не было своих вещей.

— Тогда, в июне 72-го, в лагере начиналась смена, - начал Вадим. — Со всей округи сюда съезжались юные друзья милиции. Моя младшая сестра, Тая, тоже поехала в лагерь. Ей было двенадцать лет.

Мужчина помолчал некоторое время, пытаясь справиться с подкатившим к горлу комом. Лишь дергающийся кадык выдавал его состояние. Грачёв и Вера тактично молчали.

— На открытие смены приехали офицеры КГБ и какие-то учёные, - Вадим собрался с мыслями и продолжил свой рассказ. — Лагерь тут же закрыли и больше туда никого не пускали. Даже родственников. На территории лагеря оставались только сотрудники и дети. Неизвестно, что там происходило, но через месяц в лагере случился… будто бы случился пожар. Многие из детей погибли, некоторых просто не нашли. Выжил чудом только один ребёнок, но и он оказался в «желтом доме». Сказали, что из-за пережитого при пожаре мальчик повредился умом. Всех сотрудников лагеря, оставшихся в живых, поснимали с мест. Материалы засекретили. Никто так и не стал разбираться…

— Наверное, кто-то и хотел бы разобраться, но гриф “секретно”... Я прекрасно понимаю, каким может быть давление свыше, - потер переносицу Грачёв. — А что случилось с Таей?

— Её так и не нашли, - буркнул Вадим. — Списали на то, что тело сгорело в пожаре. Всё! Нет тела, нет дела.

— А милиция-то куда смотрела? - следователь с осуждением взглянул на Веру, но смягчился, заметив, что та едва сдерживает слезы. — Работала тогда? Только пришла на службу? Отчёты, небось, писала?

Вера кивнула и прикусила губу, чтобы не заплакать. Она явно чувствовала свою вину за произошедшее и жалела погибших детей. Для сотрудника милиции она ещё не совсем зачерствела сердцем.

— Ладно, я попробую выяснить что-то об этом деле, - задумчиво проговорил Грачёв. — А что вы думаете об этих палочках?

Вадик нервно дёрнул плечом.

— С детства помню эту игру. Но раньше — дети просто играли. А потом… будто кто-то начал играть по-настоящему.

Грачёв всмотрелся в его лицо. Сторож явно знал больше, чем говорил.

— Кто? Можете говорить открыто!

Вадик покачал головой.

— Не знаю. Только слышал ночью. Свист. Долго, протяжно.

Когда они вышли от сторожа, Вера сказала:

— Понимаете, что это значит? Здесь есть давняя история. И каждый делает вид, что её нет.

— А значит, — ответил Грачёв, — копать придётся глубже.

После разговора со сторожем они направились в город. Вера сказала, что есть одна женщина, бывшая вожатая, которая давно ушла из лагеря и больше туда не возвращалась. Её звали Тамара Киселёва. Она жила в старой «хрущёвке» на окраине.

Дверь им открыла сухопарая женщина лет пятидесяти с тревожным взглядом.

— Вам чего? — спросила она, не приглашая в квартиру.

— Милиция, — представилась Вера. — Вопрос о лагере «Сосновая поляна».

При слове «лагерь» Тамара побледнела.

— Я там больше не работаю. Ничего не знаю.

Грачёв шагнул ближе.

— Вы работали там летом восемьдесят второго года?

Женщина нервно кивнула.

— И что?

— В тот год пропал мальчик.

Тамара прижала руки к груди. Глаза её забегали.

— Кто вам сказал? Это всё… запретили говорить.

— А вы скажите, — твёрдо произнёс Грачёв.

Она долго молчала, потом вдруг расплакалась. Слёзы текли по лицу, она почти шептала:

— Мы тогда тоже слышали этот свист. Думали — дети шалят. А потом нашли палочку. Сначала никто не понял. А потом мальчика не стало. И начальство заставило нас молчать.

Вера положила руку ей на плечо.

— Почему вы молчали, да ещё и столько лет?

— Потому что боялась, — ответила женщина. — Сказали, что если заговорю — уволят, и хуже будет. А я одна, детей кормить надо.

Когда они вышли, Грачёв сказал:

— Это уже цепь. Значит, исчезновения происходят регулярно.

— И кто-то оставляет палочки, — добавила Вера.

Они шли по улице, и мимо них проходили люди — женщины с сумками, школьники, пьяные мужики у ларька. Никто не обращал внимания на разговор. Но Грачёву казалось, будто за ними следят.

На углу он заметил мальчишку лет десяти. Тот стоял и жевал семечки. Но как только их взгляды встретились — мальчик свистнул тоненько и убежал во двор.

— Слышала? — тихо спросил Грачёв.

Вера кивнула.

— Слышала.

Они оба знали: это не случайность.

***

В тот же вечер Грачёв настоял, чтобы они поехали в городской архив. Здание располагалось в старом особняке дореволюционной постройки. Высокие потолки, длинные коридоры, запах пыли и старой бумаги.

Дежурная тётка в вязаной кофте недовольно провела их в зал, где стояли стеллажи с папками.

— Вам что нужно? — спросила она.

— Всё, что касается лагеря «Сосновая поляна», — сказал Грачёв.

Она покосилась на них, вздохнула, но принесла несколько папок.

Часы тянулись медленно. Грачёв листал страницы, делал заметки в блокноте. Вера молчала, только иногда придвигала ему документы.

И вдруг он нашёл газетную вырезку. Маленькая заметка, две строчки: «В лагере „Сосновая поляна“ трагически погиб пионер. Обстоятельства выясняются». Дата — лето 1974 года.

— Погиб, — произнёс он вслух. — А по документам — никаких смертей.

Вера нахмурилась.

— Их заметали под ковёр.

Дальше — ещё одна запись, уже через три года: «Несчастный случай при купании».

— И снова — лагерь, — сказал Грачёв. — Каждые два-три года.

Он поднял голову. Вера смотрела на него так, будто и сама понимала: это не случайность.

Когда они вышли на улицу, было уже темно. В окнах домов горел свет, по асфальту тянулся туман.

Вдруг позади них раздался свист — короткий, резкий. Они обернулись, но улица была пуста.

— Нас проверяют, — сказал Грачёв.

— Или предупреждают, — добавила Вера.

Они молча пошли дальше, но каждый шаг отдавался гулом в сердце.

Ночью Грачёв не спал. Он сидел в своей пустой квартире, курил и перебирал заметки. Цепочка вырисовывалась отчётливо: лагерь связан с исчезновениями. Палочки — знак. Кто-то играет. А концы все ведут в 1972 год, к “Красной смене”.

Он подошёл к окну. Во дворе стояла тишина. И только внизу, у подъезда, мелькнула фигура. Чёрная, неподвижная.

Грачёв моргнул — и фигуры уже не было.

*

Утро встретило Грачёва тревожным стуком в дверь. На пороге стояла Вера, не выспавшаяся, с измятым кителем.

— Поднимайся, — сказала она. — Есть разговор.

Они пошли пешком по городу. Люди спешили на работу, автобусы гремели по мостовой, но в их шаге чувствовалась особая тяжесть.

— Я всю ночь думала, — сказала Вера. — Эти исчезновения. Они слишком регулярные. Каждые два-три года. И всегда летом.

— Будто кто-то ждал, когда в лагере соберутся дети, — добавил Грачёв.

Она кивнула.

— И будто это часть какой-то игры, которую ведут десятилетиями.

В райотделе они вызвали старого сотрудника, бывшего оперуполномоченного Лаврентьева. Седой мужчина с прокуренным голосом долго отнекивался, но в конце концов сказал:

— Был случай, в семьдесят седьмом. Мальчик исчез. Мы искали неделю, прочесали весь лес. Нашли только палочку. Начальство приказало всё оформить как «самовольно ушёл». Я молчал.

— Почему молчали? — спросил Грачёв.

— Потому что тогда таких, как вы, быстро увольняли. А я хотел дослужить до пенсии.

Он опустил глаза. На его лице была усталость человека, который всю жизнь прожил с виной.

*

Вечером Грачёв и Вера снова оказались у лагеря. Солнце садилось, окрашивая сосны в красный. На ветру качались качели, скрипели петли ворот.

Они стояли у ограды, молча смотрели на корпуса.

— Знаете, что самое страшное? — спросила Вера.

— Что?

— Что весь город привык. Все знают, что в лагере есть эта… тень. Но никто не говорит.

Грачёв достал из кармана спичечную коробку, ту самую, найденную в поезде. Достал спичку, посмотрел на неё и сказал:

— А значит, придётся говорить нам.

Когда они уходили, в тишине снова раздался детский свист. Долгий, протяжный, словно зов. Вера сжала кулаки.

— Он близко.

— Да, — ответил Грачёв. — Но мы ближе.

И шагнули в сумерки, где уже ждала их игра, начатая задолго до них.

Глава 8. Следы в лесу

Утро следующего дня началось с приказа: прочесать ближайшую часть леса до пролеска. Вера собрала людей — несколько милиционеров, добровольцев из города, пару вожатых. У ворот лагеря стояло несколько десятков мужчин с палками и фонарями.

Грачёв был раздражен и зол на весь мир. Поспать толком так и не вышло, а приличного кофе в этом захолустье было не достать. И всё же, он не мог проигнорировать тот факт, что участковая с большим успехом управляет толпой мужчин. Те буквально смотрели ей в рот и ждали распоряжений.

— Двигаемся цепью, — сказала Вера. — Шаг в шаг. Любая находка — сигнал.

Грачёв шёл рядом с ней. Лес встретил их влажным воздухом и гулом тишины. Сосны поднимались вверх, как будто стремились пронзить небо, а земля под ногами пружинила мхом. Чем глубже они заходили, тем сильнее становилось ощущение, что их кто-то ведет. Не они искали — их вели туда, куда надо. Это неуловимое чувство стороннего наблюдения оседало на коже вместе с липким потом.

Через полчаса кто-то из милиционеров просигналил о первой находке. На острых шипах куста висел кусок ткани - белый с синими полосками - обрывок детской майки.

— Это его майка, — сказала Вера. — Мать описывала.

Грачев кивнул, сразу поняв о ком идёт речь. Майка принадлежала Коле, первой жертве. Милиционеры переглянулись. Один даже перекрестился украдкой.

Дальше — еще страннее. На пне обнаружилась палочка, так же аккуратно выструганная, как и остальные. Единственным отличием было то, что на ней не было ни записки, ни цифры. Грачёв поднял её, повертел в руках.

— Он бросает крошки, чтобы мы шли за ним.

Вера нахмурилась.

— Только крошки эти ведут не к ребёнку, а в глубокий лес.

— Тогда стоит прекратить поиски, верно? – Грачёв остановился рядом и закурил. Люди всё ещё шли рядом, вытянувшись в цепь по лесу. — Не пройдет и пары часов, как они выдохнутся. А затем начнут роптать… Что прикажешь потом с ними делать?

— Нет, нужно всё-таки пройти до пролеска, - упрямо вздернула подбородок участковая. — Вдруг мы действительно найдём что-то важное! Я тоже уверена, что детей мы тут не найдём. Но вдруг… Вдруг найдём какие-то следы их присутствия или что-то ещё…Найдём ведь?

— Очень на это надеюсь, - криво улыбнулся следователь. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он явно не питал никаких надежд на благоприятный исход поисков.

К полудню люди начали уставать. Лес тянулся бесконечно. Ветки цеплялись за одежду, в сапоги набивалась земля. Складывалось ощущение, будто поиски закольцевались и все ходят по кругу.

— Товарищ майор, может, свернем? — спросил один из милиционеров. — Темнеет скоро.

— Нет, — отрезала Вера. — Пока не обыщем всё до проселка.

Грачёв согласно кивнул. Он видел в её решимости ту же силу, что когда-то была и у него самого.

К вечеру они вышли на поляну. Там стоял полуразрушенный охотничий домик. Доски почернели, крыша провалилась, сквозь стены начал прорастать мох.

— Здесь дети иногда прячутся, — сказала Вера. — Но в этот раз…

Она не договорила. На ступеньках дома нашлась ещё одна палочка.

Они вошли в домик. Внутри было пусто, пахло гнилью и мышами. На полу — среди старых банок и кусков тряпья — валялись обугленные поленья. Выяснилось, что кто-то недавно попробовал развести здесь костёр. Грачёв присел на корточки, провел пальцем по полену. Оно оказалось теплым.

— Тут были совсем недавно. Полено ещё не успело остыть.

Вера подняла фонарь, осветила стену. На бревне, вкопанном в угол, были нацарапаны линии. Сначала они показывались случайными, но присмотревшись, Грачёв понял: это счёт. Вертикальные черты, сгруппированные по две. Всего их было шесть рядов.

— Двенадцать, — прошептала Вера. — Как палочек с цифрами.

— Кто-то считает и здесь, — сказал он.

Они обошли домик. В траве нашли следы — маленькие, словно детские. Но рядом — другие: крупные, тяжёлые. Мужские сапоги.

Грачёв нахмурился.

— Он не один.

Они пошли дальше, но лес стал всё глуше. Люди из цепи начали роптать.

Один милиционер сказал:

— Товарищ майор, мы теряемся. Темно уже.

Вера замешкалась с ответом, но Грачёв вмешался и бросил милиционеру:

— Уводи людей обратно. А мы остаемся.

Вера бросила на него быстрый взгляд, и в этом взгляде читалась благодарность. Она не могла и не хотела заставлять людей рисковать собой, да и не имела права на это, но сама упорно хотела остаться и продолжить поиски. В компании было не так страшно.

Когда все ушли, они с Грачевым остались вдвоём. Вечер опускался быстро, лес с каждой минутой становился темнее.

— Опасно, — сказала Вера. — Но мы иначе ничего не узнаем.

Они развели костёр в домике. Сидели рядом, молча слушали, как потрескивают дрова. Лес дышал вокруг, изредка трещали ветки, как будто кто-то шагал неподалёку.

— Чувствуете? — спросила Вера.

— Чувствую, — ответил Грачёв. — Мы не одни.

Ночь наступила густая. Они почти не разговаривали. Лишь ближе к полуночи Вера сказала:

— Я думала, Вы будете другим. Столичным, высокомерным.

— А я думал, Вы будете жестче, — усмехнулся он.

Она посмотрела на него. В ее глазах отражался огонь костра.

— Просто у меня нет права на слабость. Куда бы я ни пошла, что бы ни сделала, всегда есть это…, - хмыкнула Вера. — Бабью не место в органах… И я, правда, стараюсь этому убеждению не соответствовать. Со стороны виднее, справляюсь я или нет.

— Я не так часто встречаю женщин - милиционеров, это верно, - Грачёв ухмыльнулся. — И всё же… Не привык я мерить по полу людские заслуги. Для меня есть один измеритель - хорошо ты делаешь свою работу или нет. И поверь, Вера, ты свою работу делаешь хорошо.

Они замолчали. Но это молчание было иным — не пустым, а полным смысла. Грачёв с удивлением прислушивался к собственнымощущениям. Перейти с Верой на «ты» оказалось так легко и естественно, что это даже настораживало. А не потерял ли ты хватку, а, товарищ Грачев? Что ещё за сантименты?

Около часа ночи Грачёв проснулся от шороха. Костёр почти догорел, угли тлели красными глазками. Вера спала, привалившись к бревну, держа руку на кобуре. Шорох повторился. Где-то слева, за деревьями, словно шагнули по легким веткам.

Грачёв тихо поднялся, достал фонарь. Луч прорезал темноту — и на мгновение ему показалось, что между стволами мелькнула фигура. Невысокая, тонкая. Ребёнок? Он шагнул вперед. Но лес ответил только тишиной.

— Что там? — Вера уже проснулась.

— Кто-то был, — сказал он. — Маленький силуэт.

Они вдвоём пошли в сторону шума. И вскоре наткнулись на новую улику: на ветке висела детская кеда. Новая, белая, но покрытая грязью.

— Его, — сказала Вера.

Дальше лес становился всё гуще и мрачнее. Фонари светились лишь узкими полосками, вокруг царила вязкая темнота. И вдруг впереди раздался свист. Долгий, протяжный. Они остановились.

— Это он, — прошептала Вера.

Грачёв поднял руку, чтобы она замолчала. Свист раздался снова, но теперь правее.

— Нас ведут, — сказал он.

И действительно: каждый новый свист раздавался то ближе, то дальше, словно кто-то специально заманивал их в глубоком лесу. Около двух часов они вышли на ещё одну поляну. Там, в центре, лежала кучка палочек. Двенадцать. На каждом — цифра. Но две палочки были сломаны пополам.

— Это значит… — начала Вера.

— Это значит, что три уже «выбыли», — закончил Грачёв.

Он поднял одну из целых палочек. На ней была вырезана цифра «3». Оставался, пусть крошечный, но шанс, что некоторые из пропавших детей живы. Нужно было приложить еще больше усилий, чтобы найти их. Счет шёл уже не на часы, а на минуты.

Они вернулись в домик почти под утро. Ночь не принесла ясности, только новые загадки.

Когда они снова разожгли костёр, Вера тихо сказала:

— У меня ощущение, что мы идём по чужому сценарию. Всё, что мы делаем, уже предсказано.

— Может быть, — ответил Грачёв. — Но сценарий всегда можно переписать.

Рассвет был холодным. Туман стелился низко, влажный и липкий, словно показывая, что лес не хотел их выпускать. Костер медленно догорал, покрываясь серым пеплом.

Грачёв встал первым, встряхнул плечами. Он спал не больше часа, и глаза резало от усталости. Вера молча собрала вещи, заправила кобуру, и они двинулись обратно. Но лес не отпускал. Каждые пять-десять шагов под ногами трещали ветки, и им чудилось, что кто-то идет следом.

Обратным путем они нашли ещё одну «метку». На стволе сосны, свежей царапиной, было выведено: «8». Рядом на земле лежала палочка. Такая же, как и раньше — гладкая, словно специально выструганная.

Вера сжала зубы.

— Он играет с нами даже на рассвете.

Грачёв осмотрел следы. Земля была взрыхлена, будто здесь действительно кто-то недавно стоял. Но, ни чётких следов обуви, ни пепла от сигарет, ни окурков — ничего.

Когда они, наконец, подошли к проселку, к ним присоединились милиционеры. Люди были усталыми, злыми.

— Товарищ майор, — сказал один, — мы всю ночь ждали. А вы?

— Мы нашли следы, — коротко ответила Вера. — И палочки.

Милиционер махнул рукой.

— Опять эти сказки… Да это дети дурака валяют!

Грачёв подошёл к нему вплотную.

— Дети? — холодно повторил он. — Дети не режут палочки ножом так ровно. И не выводит цифры по порядку.

Тот опустил глаза.

В городе Грачёв записал всё в блокнот. Цепочка стала страшнее - цифр становилось больше. Счёт шёл вниз. И цифра 9 не была случайной - пока в глуши леса шли поиски, в лагере пропал ещё ребёнок.

— Что будет, когда он дойдёт до «1»? — спросила Вера.

Грачёв посмотрел в окно. На улице играли дети, смеялись, бегали. И этот смех отдавал холодом.

— Думаю, мы знаем. Но лучше бы — никогда.

Ночью, когда он снова легко на жёсткую кровать, из темноты двора донёсся тихий, протяжный свист. Он понял: лес не отпустил его. Лес пришёл к нему.

Глава 9. Тень за спиной

Ночь стояла тихая, но Грачёв проснулся мгновенно. Ему показалось, что в коридоре кто-то прошёл. Шаги — мягкие, осторожные. Он схватил пистолет, встал, вышел в прихожую. Темнота была густая и вязкая, как смола. Слабый отблеск фонаря на стене дрожал и никак не рассеивал тьму.

Анатолий медленно повернул голову — и увидел, что дверь на кухню приоткрыта. Хотя точно помнил, что сам её закрывал. Он шагнул ближе, толкнул дверь ногой. В комнате — никого. Только на столе лежала палочка. Маленькая, свежая, с новой цифрой.

Наутро он позвал Веру к себе домой.

— Значит, он уже здесь, — сказала она.

— Да. Он перешёл из леса в город.

Вера прошлась по кухне, оглядела палочку.

— Он знает, где ты живёшь.

— Похоже, он знает не только обо мне.

Они переглянулись. Ощущение беспомощности повисло между ними, словно туман.

— Чаю-то хоть нальёшь? - улыбнулась вдруг Вера. — Выдернул человека из теплой постели с утра пораньше, даже позавтракать не дал.

— Что-то мне подсказывает, никого я не выдергивал, - хмыкнул Грачев. — Сама, наверняка, уже давно на ногах. Наша работа она такая – одиноких да жаворонков любит.

Следователь спохватился и принялся накрывать нехитрый стол. На то, чтобы пожарить яичницу с помидорами и заварить чай ушло меньше получаса. Пока мужчина колдовал на кухне, Вера с интересом за ним наблюдала. Помощи не предлагала, хоть и видела, что яичнице грозила опасность превратиться в угольки.

— К чаю у меня ничего нет, - немного виновато проговорил Анатолий, ставя на стол сковородку и пару чашек с пузатым чайником. Мудрить с сервировкой не стал – сковорода заняла место на разделочной доске. — Уж не обессудьте! Про еду и думать забыл с этим делом, да и гостей принимать не особо привычен.

— Да я уж заметила, - усмехнулась Вера, наливая себе крепкой заварки. — Ничего страшного, мне много не надо. Да и сладости я не люблю.

Они замолчали, и стали пить чай, заедая его яичницей. В такой уютной и простой атмосфере совершенно не хотелось говорить о работе и творящихся по ту сторону двери ужасах. В том, что за исчезновениями детей скрыта какая-то страшная история прошлого они оба были уверены. И с каждым днём их уверенность становилась всё крепче и крепче.

— А что ты думаешь об этом Вадиме? – Грачёв утер губы тыльной стороной ладони за неимением салфетки. — Салфеток у меня тоже нет, к сожалению. Не осудишь за мои манеры? Вернее, их отсутствие.

— Да брось ты! – хмыкнула Вера. Переход на «ты» и ей дался очень легко. — Мы ведь не в ресторане.

Она отошла и поставила опустевшую чашку в раковину мойки. А затем вернулась на своё место и закурила. Ей понадобилось ещё несколько минут на то, чтобы собраться с мыслями. Грачёв за это время доел яичницу и протёр сковороду куском чёрного хлеба.

— Я бы не стала доверять этому Вадиму, - коротко резюмировала свои не озвученные мысли Вера. — Мне кажется, что он ненадежный свидетель. Он сильно выпивает, а это, согласись, не способствует твердости ума и памяти.

— Он обманул нас? – нахмурился следователь. — Есть повод усомниться в его словах, кроме алкоголизма?

— В общем-то, нет, - мотнула головой участковая, затушив сигарету в старую пепельницу. Должно быть, осталась от старых хозяев. — Его младшая сестра действительно погибла, когда ей было двенадцать лет. В лагере тогда что-то произошло. Всё засекретили тут же; тела погибших либо не нашли, либо выдали родственником под грифом «строго секретно». Так никто и не понял, что вызвало пожар в корпусе и что действительно происходило в лагере в ту смену.

— Что ж, если он не врёт, и за неимением других особо смелых свидетелей, - поморщился Грачёв. — Будем считать, что Вадим пригодится нам в качестве свидетеля.

*

Днём они пошли в архив милиции. Там хранились старые дела, в том числе те, что касались лагеря. Пожилой архивариус долго копался в ящиках, пока не вытащил папку с потрёпанным корешком.

На обложке стояло: «Дело №47. Несчастный случай в лагере “Сосновая поляна”. 1974 год.». Внутри — несколько протоколов, пара фотографий и лист с пометкой «закрыто». Грачёв разложил всё на столе.

— Вот он, мальчик. Семь лет. Пропал в июле. Тело не найдено. Только одежда.

Вера провела пальцем по снимку. С него смотрел серьезный мальчик, одетый в пионерскую форму.

— Та же картина. Это повторяется. Цикл.

Когда они вышли из архива, улицы были пусты. Ветер гнал по тротуарам листья и какой-то мусор.

— Ты понимаешь, — сказала Вера, — если он оставил палочку у тебя дома, значит, следующая — у меня.

Грачёв посмотрел на неё.

— Тогда не возвращайся сегодня одна.

Она усмехнулась.

— Боишься за меня?

— Нет. Боюсь, что эта игра заберёт не только детей.

Когда они приехали к Вере домой, уже темнело. Дом стоял на окраине — старый, с облупленной штукатуркой и запахом сырости.

Вера открыла дверь, включила свет — лампочка мигнула, и на мгновение показалось, будто по стене прошла тень.

— У тебя кто-то бывает? — спросил Грачёв.

— Никто. Только я.

Они осмотрели квартиру — аккуратная, почти мужская: книги на полках, запасная форма висит на крючке, на подоконнике чашка с недопитым кофе.

Грачёву бросилось в глаза, что обстановка была какой-то пустой, неуютной. Не чувствовалась женская рука. Все женщины, с которыми следователь был знаком, имели заложенную природой особенность - склонность создавать красоту и уют из ничего. Они умудрялись добывать немыслимыми способами самые разнообразные милые мелочи - салфетки, шторы, вазочки, картины, цветы. И всё добытое тут же находило свое место дома. Покойная супруга следователя называла это гнездованием.

И вроде всё спокойно. Только на кухонном столе лежал лист бумаги. Пустой, кроме одной строки, выведенной детским почерком: «Я рядом.».

Вера медленно опустила руку, пальцы дрожали.

— Это не могло появиться само.

— Он был здесь, — тихо сказал Грачёв. — Сегодня.

Они вызвали криминалистов. Те прошли по квартире, сняли отпечатки, ничего не нашли. Ни следов взлома, ни грязи на полу. Только запах — едва уловимый, но странный: смесь земли и прелых листьев.

Когда все уехали, Вера стояла у окна, глядя на улицу.

— Я думала, что страх — это просто реакция, — сказала она. — А оказалось — он живой.

— Живой, — согласился Грачёв. — И умный.

Он сел на подоконник.

— Видишь, как он делает? Сначала лес, потом лагерь, теперь — мы. Он расширяет границы.

— Чтобы что?

— Чтобы добраться до того, кто поймёт его игру.

Позднее, уже в машине, Вера спросила:

— Почему именно ты? Почему ты оказался здесь, в этом деле?

Грачёв ответил не сразу.

— Знаешь, я никогда не верил в это... Но, кажется, судьба и злой рок привели меня в Среброгорск.

— Мистические совпадения?

— Нет. Я не верю в мистику. Я верю в то, что могу объяснить. А объяснить можно почти… Всё.

На перекрестке они остановились у светофора. Мимо прошел мальчишка — в пионерском галстуке. Он повернул голову и посмотрел прямо на Грачёва. И тихо, едва слышно, свистнул.

Светофор загорелся зелёным, мальчишка исчез, будто растворился в воздухе. Грачёв сидел неподвижно, руки на руле, глаза устремлены в темноту улицы.

— Вы видели? — спросила Вера.

— Видел, — тихо сказал он. — Только не понимаю, как. Это не может быть реальностью.

— Может, если он знает, что вы начнете сомневаться в себе.

— И Вы туда же? - скептически прищурился Грачёв. — Само собой, нервное напряжение и бессонница делают свое дело.

Мотор заглох, и в наступившей тишине Грачёв услышал свой собственный стук сердца.

Ночью он снова не спал. На столе лежала палочка, найденная у него в квартире. В свете настольной лампы цифра «7» будто жила своей жизнью. Он перевернул её — и на обратной стороне увидел новые, еле различимые линии. Три черты, пересечённые четвёртой — как счёт, как в старых лагерных тетрадях.

Грачёв нахмурился.

— Он считает уже не детей, — прошептал он. — Он считает нас.

***

Наутро они с Верой снова поехали в лагерь. Хотели проверить старый подвал под складом, который раньше не осматривали.

Вадим встретил их мрачным взглядом.

— Зачем опять сюда? — буркнул он. — Не вытащите вы его из земли. Не здесь его надо искать, а в лесу.

— Мы должны попробовать, — сказала Вера.

Они спустились по скрипучей лестнице. В подвале пахло затхлостью, пыль летала в луче фонаря. Вдоль стены стояли старые ящики, на крышке одного из них — след руки, свежий, в пыли.

— Здесь кто-то был, — сказал Грачëв.

Он открыл ящик. Внутри — детские игрушки: кубики, мяч, машинка. И в углу — маленький коробок спичек.

Вера открыла её. Внутри — крохотная палочка. На ней, царапиной, выведено: «0».

— Ноль, — повторила она. — Что это значит?

Грачёв долго смотрел на палочку, потом сказал:

— Это не цифра. Это точка. Конец цикла. Или начало нового.

Вера выдохнула.

— Значит, теперь начнётся что-то другое.

Он кивнул.

— И, возможно, хуже прежнего.

Вадим спустился следом за ними и теперь смотрел на них так, будто всё знал заранее.

— Поздно, — сказал он. — Если ноль найден, значит, вы уже в игре.

Грачёв хотел спросить, что это значит, но сторож просто отвернулся и пошёл обратно наверх. На улице он просто растворился в сгустившемся тумане.

После разговора со сторожем Грачёв и Вера ехали молча. Город за окнами спал, серые дома проплывали, как призраки. Каждый думал о своём.

Вера наконец сказала:

— Вы верите в то, что говорил Вадим? Что это всё не просто человек?

— Я привык верить в улики, — ответил Грачёв. — Но в этом деле улик нет. Только следы, которые ведут по кругу. Значит, придётся верить в то, что остаётся.

Она отвернулась к окну.

— А что остаётся?

— Страх.

***

Детей из лагеря распустили после очередного исчезновения. Многие из них плакали и отказывались разъезжаться - боялись. Некоторые ЮДНовцы, постарше, просились помочь в поисках друзей и хотели лично поймать преступника. Естественно, им отказали и отправили по домам. Но, как оказалось, даже в своих домах они не были защищены от нападения.

В тот вечер в отделе царил хаос. Телефоны звонили, люди метались по кабинетам. Ещё один ребёнок пропал. На этот раз прямо из квартиры — дверь не взломана, окно закрыто изнутри.

На подоконнике — палочка. На ней не было цифры, только надпись: «Смотри за спиной.»

Когда Грачёв прочёл, у него сжалось горло. Он поднял голову — и в отражении стекла увидел движение за собой. Он резко обернулся — никого.

Позже, когда Вера вернулась с допроса свидетелей, она застала его сидящим в темноте.

— Вам надо поспать, — сказала она.

— Не могу. Он рядом. Я чувствую.

Она присела напротив.

— Это не он рядом. Это страх рядом. И если мы ему поддадимся — мы уже проиграли.

— Может быть, — тихо сказал он. — Но мне кажется, он уже выбрал следующего.

Вера нахмурилась.

— Кого?

Он посмотрел на неё.

— Того, кто остался.

Ночью она проснулась от звука шагов. В её квартире снова пахло сыростью. На полу, возле двери, лежала свежая палочка. На этот раз — пустая, без цифр и надписей. Просто дерево, идеально гладкое.

Вера подняла её, и в тот же миг где-то за окном прозвучал тот самый свист — протяжный, холодный, будто из могильной земли.

Она бросилась к окну, распахнула шторы. Во дворе никого не было. Только ветер гонял по асфальту листья, и в их шелесте слышалось: ищи, ищи, ищи…

Утром Грачёв зашёл к ней. Она молчала, сидела у окна, сжимая палочку. Он спросил:

— Вы слышали?

— Да.

Она подняла глаза, усталые, но твёрдые.

— И теперь я поняла. Это не человек и не призрак. Это — след. След чего-то ужасающего, что даже сама здешняя земля не может отпустить.

Грачёв кивнул.

— Тогда нам остаётся только идти до конца.

Он посмотрел на неё, на улицу, где медленно рассеивался туман, и сказал:

— Потому что теперь тень — за нашими спинами.