Я и ты. Часть 2

Часть 2

Эта чертова ведьма... Сначала Макс злился на неё за брата. За то, что Андрей превратился в тень самого себя. Но сейчас злость испарилась, оставив после себя чистую, звенящую панику. Это было уже не про Андрея. Точнее, не только про него. Макс посмотрел на дверь спальни. Там, в темноте, спала Катя, выпив ромашковый чай. Женя была частью их семьи. Она смешила Катю до слёз, давала ей советы по стилю, которые та ненавидела, но всё равно слушала. Если с ней случилось непоправимое... Максим физически ощутил, как рушится кусок их мира.Он встал, подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью: мигали вывески, ползли огни машин. Миллионы людей. И среди них — одна маленькая, взбалмошная девчонка, которая просто стёрла себя.

В этот момент в гостиную вышел Андрей.

За эти сутки брат постарел лет на десять. Осунувшееся лицо заросло колючей щетиной, под глазами залегли тёмные провалы. Он двигался тихо, почти бесшумно, словно боялся разбудить боль. В руках он держал бумажный стаканчик с остывшим кофе.

— Опять ничего? — его голос звучал глухо, надтреснуто.

Максим покачал головой, не оборачиваясь.

— Ничего, Андрюх. Как сквозь землю провалилась. Я поднял всех. Даже тех ублюдков с Лиговки, которых мы гоняли два года назад. Никто. Ни одной камеры наблюдения, ни одного свидетеля. Её будто никогда не существовало.

Андрей медленно подошел к столу, поставил стаканчик прямо на красный флажок станции метро «Чернышевская» — рядом с домом Жени.

— Я видел её во сне сегодня, — сказал он так обыденно, что у Макса мороз прошёл по коже. — Мы сидели на крыше той высотки, помнишь? Где снимали клип для «Сияния». Она смеялась и говорила, что боится высоты. А потом шагнула вниз.

У Макса перехватило дыхание. Вся его напускная жёсткость, весь сарказм про «сумасшедшую ведьму» рассыпались в прах. Перед ним стоял не рокер, а человек, который теряет почву под ногами.

— Не говори ерунду, — хрипло выдавил Максим, поворачиваясь к брату. — Она жива. Люди не исчезают просто так.

— Исчезают, если сами этого хотят, — Андрей наконец поднял на него взгляд. В нём плескалось такое отчаяние, такая смесь вины, любви и животного ужаса, что Максиму захотелось ударить стену. — Господи, Макс... Что я наделал? Последние слова, что она мне сказала... Я должен был тогда остаться. Должен был выломать эту чёртову дверь. Я довёл её. Своим эгоизмом, своими гастролями. Она закрылась от всего мира, потому что я сделал ей больно.

Максим смотрел на брата и понимал страшную вещь. Всё это время он думал о том, как страдает Андрей. А теперь осознал масштаб катастрофы. Андрей не просто страдал — он умирал изнутри, перемалывая себя чувством вины

— Так, прекратил, — Максим схватил брата за плечи, встряхнул. Его голос зазвучал командирским басом, прорезая вязкую тишину. — Слушай меня сюда. Сейчас ты идешь в душ. Бреешься. Потом жрёшь хоть что-нибудь. Ты нужен мне со свежей головой. Мы едем в студию ещё раз. Будем вскрывать полы, если понадобится. Эта бестия могла оставить зацепку там. Чертов альбом, её объективы... она бы не ушла без своего стекла ценой в машину.

Андрей слабо кивнул, но в глазах стояла пустота.

— А если...

— Никаких «если», — отрезал Максим. — Пока я не увижу тело или записку, она считается пропавшей. И мы ищем. Ясно?

Когда Андрей скрылся в ванной, включив воду, Максим тяжело опустился на диван. Он закрыл лицо руками. Теперь ему было плевать на принципы, на гордость, на старые обиды. Ему было страшно. Страшно смотреть в глаза жене утром, когда она спросит: «Ну что?». Страшно звонить матери и говорить, что ее младший сын снова на грани срыва. И самое главное — ему было до одури страшно за саму Женю.

«Где же ты, девочка? Куда ты спряталась от нас, и кто тебя туда загнал?»

Утро началось не с будильника, а с вибрирующего на стеклянном столике телефона. Номер был скрыт.

Максим, который так и не лёг спать — всю ночь они с Андреем перебирали вещи в студии, превратив её в склеп воспоминаний, — поднял трубку. Голос на том конце был сухим.

— Максим Гребнев? Это дежурный инспектор ГИБДД по Всеволожскому району Сергей Владимирович Ратников. Вы значитесь контактным лицом гражданки Евгении Орловой?

Сердце пропустило удар и ухнуло куда-то вниз.

— Да... Что случилось? Нашли машину?

Пауза была короткой, но показалась вечностью.

— Машину нашли. В кювете, на сорок втором километре Приозерского шоссе. Там старый поворот, ограждения нет. Машина вылетела с дороги метров на тридцать в лесополосу, поэтому визуально с трассы её было не видно.

Максим почувствовал, как леденеют пальцы. Он сжал кулак, чтобы голос не дрожал.

— А она? Женя...Она там? Жива?

Инспектор тяжело вздохнул в трубку. Этот звук сказал больше, чем любые слова.

— Она там была. Внутри. Зажало деформированной стойкой. Спасатели провозились почти час. Но тут такое дело... Чудо, что машина вообще не загорелась. У неё внутреннее кровотечение, множественные переломы, переохлаждение. Врачи говорят, она чудом цеплялась за жизнь всё это время. Сейчас погрузили в реанимацию. Мы везём её в областную клиническую больницу во Всеволожске. Состояние критическое. Шансы минимальны. Могут не довезти.

В трубке послышался шум рации, какие-то команды. Мир Максима сузился до этого голоса из динамика.

— Понял, — хрипло выдавил он. — Спасибо.

Он медленно опустил руку с телефоном.

На кухне стояла мёртвая тишина. Катя сидела за столом, сжимая кружку с остывшим чаем. Её лицо было белым как мел, глаза расширены от ужаса. Андрей стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он даже не пошевелился, когда Макс вошёл. Он просто слышал. Каждое слово через тонкие стены квартиры долетело до него без искажений.

Макс положил телефон экраном вниз. Посмотрел на жену — она беззвучно плакала, слёзы катились по щекам. Потом перевёл взгляд на брата.

Андрей оторвался от окна. Его движения были механическими, словно кто-то управлял им дистанционно. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к Максиму вплотную. Глаза Андрея, обычно тёмные и живые, сейчас казались двумя чёрными провалами.

Он ничего не спросил про «как», «почему» или «что сказали врачи».

Голос прозвучал ровно, пугающе спокойно:

— В какую больницу её повезли?

В этом вопросе не было паники. Была только цель. Точка на карте, куда нужно добраться прямо сейчас, иначе мир окончательно рухнет.

Максим сглотнул ком в горле, пытаясь протолкнуть воздух в лёгкие.

— Всеволожск. Областная. Реанимация.

Андрей молча развернулся. Прошёл мимо Кати, задев плечом косяк двери. Через секунду в коридоре хлопнула дверь спальни, послышался звук выдвигаемого ящика шкафа — он собирал сумку.

Катя закрыла рот рукой, сдерживая рвущийся наружу крик. Максим остался стоять посреди кухни, глядя на брошенный на стол телефон. Пять дней ада закончились. Начинался новый круг.

Максим даже не стал предлагать брату остаться. Он просто молча схватил свои ключи от машины, куртку и кивнул Андрею на выход.

— Я поведу, — бросил он в прихожей, пока Андрей трясущимися руками пытался попасть ногой в ботинок. — У тебя руки ходуном ходят, ещё в столб въедем.

Всю дорогу до Всеволожска Максим давил на газ, нарушая все мыслимые правила. Дворники с трудом справлялись со снежной кашей, летящей из-под колёс фур. В салоне висело густое, звенящее напряжение. Радио молчало.

Максим пытался пробить эту стену ледяного ужаса, за которым прятался брат. Он говорил без умолку, его голос звучал слишком громко и фальшиво-бодро:

— Слышишь меня? Нашлась наша чокнутая ведьма! Трое суток нервы трепала, думала, мы тут с ума сойдём. Ничего, сейчас её подлатают в больничке, гипс наложат... Через месяц будет как новая, только скажи ей, чтобы за руль больше не садилась, водит она как самоубийца. Андрюх, ты слышишь?

Андрей сидел на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой сухими, воспалёнными глазами. Он смотрел сквозь лобовое стекло, сквозь пелену снега, куда-то внутрь себя. Его губы беззвучно шевелились, словно он повторял одну и ту же молитву или проклятие.

«Только живи. Пожалуйста, дыши. Мне плевать, кто мы теперь. Мне плевать, что ты наговорила мне тогда в лицо. Пусть эта «физиология» катится ко всем чертям. Только пусть этот чёртов аппарат рядом с твоей кроватью пищит. Просто будь».

Они влетели на парковку областной больницы так, что завизжали тормоза. Дежурный врач в приёмном покое поднял на них тяжёлый взгляд поверх очков. Вид двух огромных, мрачных парней явно не вызывал у него желания вести светские беседы.

— Орлова? В операционной. Состояние стабильно тяжёлое. Ждите здесь.

И они ждали.

Часы на стене реанимации издевательски тикали. Прошёл час. Второй. За окном окончательно стемнело. Катя пыталась дозвониться раз двадцать, но Макс сбрасывал звонки — говорить он не мог физически. Казалось, если он откроет рот, оттуда вырвется вой.

К ним вышел хирург. Старик, уставший настолько, что казался прозрачным. Он стягивал с рук окровавленные перчатки.

— Вы родственники Орловой?

Андрей вскочил раньше Максима, едва не упав — затекшие ноги отказались держать.

— Что с ней?!

Врач снял маску. Посмотрел на них долгим, оценивающим взглядом.

— Чудо, что довезли. Второе чудо, что я вообще могу сейчас с вами разговаривать. Открытый перелом правой плечевой кости, перелом ребер, — это полбеды. Черепно-мозговая травма, потеря крови почти сорок процентов. Но самое паршивое было внутри. Разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Мы выкачали из брюшной полости больше литра крови. Она потеряла сознание ещё там, в машине, судя по всему. И всё равно цеплялась. Организм боролся сам, понимаете? Сердце билось до последнего.

Максим почувствовал, как колени стали ватными, и тяжело опустился на банкетку. Врач продолжал, уже тише:

— Операция прошла успешно. Кровотечение остановили. Сейчас она в медикаментозной коме. Нам нужно время, чтобы понять, есть ли повреждения мозга. Ближайшие сутки критические. Езжайте домой, парни. Толку от вас тут ноль. Позвоните моему коллеге завтра в девять утра.

Когда фигура врача скрылась за дверями лифта, Андрей медленно повернулся к брату. На его лице впервые за эти дни появилось какое-то подобие жизни — смесь животного страха и безумной, иррациональной надежды.

— Цеплялась, — прошептал он севшим голосом. — Слышишь, Макс? Она цеплялась.

Он закрыл лицо руками и сполз по стенке на кафельный пол, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Впервые за неделю он позволил себе сломаться. А Максим просто обнял брата за плечи, прижимая его голову к своей груди, и тоже заплакал — тихо, страшно, выпуская весь накопившийся ужас этих пяти дней.

Сутки тянулись, как загустевшая смола. Время потеряло свою линейность; оно превратилось в вязкую субстанцию, которая душила и не давала дышать.

Андрей сидел на том же самом диване в гостиной Макса, где провёл прошлую ночь. Он не спал. Просто смотрел в одну точку перед собой — на трещину в штукатурке у плинтуса. За эти двадцать четыре часа он выкурил пачку сигарет, выпил литр остывшего кофе и ни разу не пошевелился без крайней необходимости. Его телефон разрывался от уведомлений.

Ребята из группы звонили по очереди. Басист предлагал деньги, барабанщик кричал в трубку, что знает какого-то светилу нейрохирургии в Москве и готов оплатить частный джет прямо сейчас. Даже клавишник, вечно циничный и отстранённый, позвонил и хриплым со сна голосом сказал:

— Братан, мы все сдали кровь. Прямо с утра. На станции переливания очередь заняли. Если нужна какая-то группа редкая — только скажи. Мы приедем к тебе туда, посидим в коридоре.

Андрей слушал их, механически отвечал «спасибо» и «я позвоню», но слова пролетали мимо. Они были живыми, громкими, а он чувствовал себя призраком, запертым в комнате с людьми, которые всё ещё дышат кислородом.

Катя сидела рядом, перебирая пальцами край пледа. Она больше не плакала. Глаза были красными, воспалёнными, но сухими.

— Я должна была догадаться, — тихо сказала она, глядя куда-то сквозь стену. — Макс... Женя водила машину всего год. И то, только летом на дачу. Она боялась скорости, панически боялась трассы зимой. А там был гололёд...

Максим, стоявший у окна с телефоном у уха (он снова говорил со страховой или полицией), резко обернулся. В его взгляде мелькнула ярость, но тут же погасла. Что теперь толку искать виноватых? Дорога уже забрала своё.

К вечеру второго дня Андрей понял, что если останется здесь ещё на час, то сойдёт с ума. Он молча встал, надел куртку.

— Я поеду туда, — глухо бросил он.

— Я с тобой, — тут же поднялся Максим.

В холле реанимации пахло хлоркой, бедой и отчаянием. Этот запах одинаков во всех больницах страны. Андрей подошёл к ординаторской. Тот самый уставший хирург курил у открытого окна, стряхивая пепел в баночку из-под витаминов.

— Доктор, — голос Андрея сорвался. Пришлось прочистить горло. — Есть новости?

Хирург затушил сигарету, даже не посмотрев на него. Его движения были медленными, сонными от усталости.

— Изменений нет. Состояние стабильно тяжёлое. Это значит, молодой человек, что она пока не умирает. Но и не живёт. Организм работает на препаратах.

— Когда... когда можно будет перевести её в Питер или в Москву? — Андрей подался вперёд. — У меня есть связи, я могу организовать вертолёт, частную скорую...

Врач наконец повернул голову. Посмотрел на Андрея устало, почти сочувствующе.

— Забудьте про Питер, а уж тем более про Москву. Вы вообще слышите, что я говорю? Стабильно тяжёлая. Это медицинский термин для того, чтобы родственники не падали в обморок прямо тут. У неё открытый перелом, который мы зафиксировали аппаратом Илизарова, черепно-мозговая травма и огромный шов на животе. Любая вибрация, любой перепад давления в салоне скорой убьёт её за десять минут. Тело просто отключится. Мы делаем всё возможное. Ждите. Больше вы ничего сделать не можете.

Он ушёл, оставив дверь открытой. Порыв холодного больничного сквозняка прошёлся по ногам.

Андрей вышел обратно в холл. Максим стоял у кофейного автомата, сжимая в руках два пластиковых стаканчика. Он протянул один брату, но Андрей даже не заметил. Он медленно опустился на дерматиновую скамью, поставил стаканчик на пол и закрыл лицо руками.

Его плечи затряслись. Не было ни криков, ни рыданий — только тихая, страшная дрожь человека, который смотрит, как жизнь вытекает из самого дорогого ему существа, и может лишь сидеть и смотреть на это холодное слово: стабильно.

Рядом тяжело вздохнул Максим, садясь по другую сторону. Он тоже взял бумажный стаканчик, повертел его в руках и выбросил в урну, так и не отпив.

— Дерьмовый кофе, — констатировал он в пустоту. — Как и вся эта гребаная ситуация.

Андрей сидел в кресле звукорежиссера, уронив голову на пульт из дорогого дерева. Мигающие индикаторы каналов отбрасывали красные блики на его лицо. Он не хотел ехать домой — там пустота давила на стены. Не хотел к Максу — Катя плакала навзрыд каждый раз, когда слышала имя Жени, а её слёзы только усиливали собственное чувство вины Андрея.

Сон пришёл незаметно, укутав тяжёлым ватным одеялом прямо посреди треска мониторов. Она стояла на залитом солнцем лугу. Живая. На ней было то самое летнее платье в мелкий цветок. Женя смеялась — легко, заливисто, запрокинув голову. В руках она держала свой Canon, тот самый, с треснувшим экраном. Она ловила объективом бабочек, щёлкала затвором, приговаривая: «Свет сегодня просто волшебный, Андрей».

Он шагнул к ней, чувствуя, как рвётся что-то внутри от облегчения.

— Женька...

Она обернулась, улыбнулась ему той самой, своей особенной улыбкой, от которой раньше подгибались колени, и протянула руку. Но едва его пальцы коснулись её ладони, мир смазался. Солнце погасло. Вместо травы под ногами оказался мокрый, грязный снег. Женя больше не смеялась. Она была зажата искорёженным металлом. Голова безвольно свесилась на бок, на бледной шее алела страшная борозда от ремня безопасности. Из уголка рта стекала струйка крови. Её глаза открылись. Они смотрели сквозь него, полные животного ужаса.

Андрей вскинулся с диким, задушенным криком, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь пробить грудную клетку. Он тяжело дышал, дрожащими руками стирая холодный пот со лба. Сон длился минут двадцать, но ощущение реальности было пугающе полным.

В кармане джинсов вибрировал телефон. Звонок был настойчивым.

На экране светилось: Макс.

— Да! — прохрипел Андрей, нажимая кнопку ответа так сильно, будто хотел раздавить стекло.

— Братан, едем в больницу, — голос Максима звенел от напряжения, но в нём слышалась какая-то новая, сумасшедшая надежда. — Мне сейчас позвонили. Она открыла глаза, понимаешь? Очнулась. Смотрит на врачей. Пока ещё в реанимации, трубки эти везде... Но она здесь. Она борется.

Дорога до больницы слилась в один сплошной туннель. Максим вёл машину агрессивно, нарушая всё подряд, но Андрею было плевать. Он смотрел только вперёд, сжимая кулаки до боли в суставах.

Их встретил тот же уставший хирург. Сейчас он выглядел иначе — спина чуть прямее, во взгляде пропала та смертельная усталость. Появилась профессиональная сосредоточенность.

— Спокойно, молодые люди, — врач поднял руку, останавливая их порыв бежать по коридору. — Ваша девушка — боец. Феноменальная воля к жизни. Организм вытянул её с того света. Сейчас она пришла в сознание, взгляд мутный. У неё частичная амнезия касательно момента аварии — это защитная реакция мозга, скорее всего, ничего не вспомнит. Это хорошо.

Он открыл дверь ординаторской, достал планшет.

— Дальше будет долго. Скучно и больно. Черепно-мозговая травма прошла без кровоизлияния в сам мозг — нам повезло, сотрясение тяжёлое, но структура цела. Самое сложное позади. Теперь реабилитация. Рука... открытый перелом плечевой кости. Мы собрали кость буквально по осколкам. Шансов сохранить полную моторику много, но физиотерапия предстоит адская. Плюс швы на животе. Минимум месяц стационара. Готовьтесь к тому, что характер может измениться. Травмы головы часто меняют людей. А теперь идите. Только тихо. Пять минут. Пусть увидит знакомые лица.

Когда доктор ушёл, Андрей повернулся к брату. Впервые за неделю ледяной панцирь на его лице дал трещину. По небритой щеке медленно покатилась одна-единственная слеза. Он молча кивнул Максиму и шагнул в палату реанимации, боясь дышать.

Палата реанимации встретила его стерильным холодом и монотонным писком приборов. Запах лекарств въедался в ноздри, вызывая тошноту.

Женю было не узнать.

Она казалась куклой, забытой на огромной больничной кровати посреди проводов и капельниц. Голова была плотно замотана белым бинтом, из-под которого выбивались слипшиеся тёмные пряди — её густые волосы сейчас напоминали грязную паклю. Одна рука, заключённая в массивный пластиковый корсет аппарата Илизарова, лежала поверх одеяла как чужеродный механизм. Другая скрывалась под ворохом одеял, там тянулась трубка от капельницы прямо к локтевому сгибу. На бледной шее виднелись багровые кровоподтеки — следы ремня безопасности.

Андрей замер у порога, боясь сделать шаг. Ему казалось, что, если он вдохнёт слишком глубоко, этот хрупкий мир мониторов рухнет.

— Женя... — голос сорвался в шёпот.

Она не шевельнулась. Грудь едва заметно поднималась в такт работе аппарата искусственной вентиляции лёгких — механическое, ритмичное движение, которое пугало своей неживостью. Веки были плотно сомкнуты. Казалось, она просто спит глубоким сном или...

Он сделал два шага вперёд, скрипнув дешёвым линолеумом. И тут это случилось. Её ресницы дрогнули. Медленно, мучительно тяжело веки приподнялись. Взгляд был мутным, расфокусированным, словно у новорождённого щенка. Она смотрела сквозь него, в пустоту.

Андрей затаил дыхание. Их глаза встретились.

В этом стеклянном взгляде что-то щёлкнуло. Зрачки расширились, фокусируясь на его лице. По щеке скользнула одинокая слеза и затерялась в проводках кислородной маски. Её губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку или слово, но сил хватило только на слабый выдох. Рука чуть дёрнулась, пальцы сжались в слабую судорогу — бессознательная попытка дотронуться до него.

У Андрея перехватило горло. Он рванулся вперёд, чтобы взять эту искалеченную руку в свои ладони, прижаться к ней лбом, сказать, что всё будет хорошо, что он здесь, что он больше никуда не уйдёт.

— Молодой человек! — резкий окрик

Желание стать матерью поселилось в Жене не сразу. Сначала были другие, более насущные желания: научиться застёгивать пуговицы правой рукой без посторонней помощи, пройти от машины до студии на Петроградке, не опираясь на руку Андрея, и перестать просыпаться по ночам от фантомного запаха больничной хлорки.

Но потом весна окончательно взяла город в свои руки. Катя прислала очередное фото — крошечный кулёк с носом-кнопкой мирно сопит в коляске. Алёна зашла в студию во время обеденного перерыва, принесла круассаны и машинально, с какой-то новой, глубинной нежностью положила ладонь на свой уже заметный живот. Женя поймала этот жест, задержала дыхание и почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Материнство витало в воздухе вместе со сладким, почти удушливым запахом цветущей черёмухи за окном. Оно стало навязчивой идеей, тихой мелодией, которая играла фоном к её новой жизни. Она мечтала об этом ночами, лёжа рядом с Андреем. Слушала его ровное дыхание и представляла, как их ребёнок унаследует его тёмные волосы и её серые, внимательные глаза. Как она будет учить малыша фокусировать взгляд на объективе «Лейки».

Илью Воронцова они встретили случайно. Он спускался по лестнице клиники, когда Андрей придерживал дверь, пропуская жену.

— Илья! — окликнул Андрей.

Врач поднял голову. Увидев их двоих вместе, он чуть замедлил шаг. Его цепкий, профессиональный взгляд прошёлся по фигуре Жени — от бледного лица до хромающей ноги, отмечая каждую уступку, которую её организм сделал смерти.

Они отошли к окну, в нишу для курящих, хотя никто из них не дымил.

— Ну? Рука? Голова? — спросил Илья, доставая пачку сигарет, но не закуривая. Андрей хотел начать разговор:

— Всё хорошо. Почти. Я… мы хотели спросить…

Женя перебила мужа. Она больше не могла носить это в себе.

— Я хочу ребёнка, Илья.

Воздух между ними мгновенно стал стеклянным, тонким и готовым треснуть. Врач медленно выдохнул, так и не прикурив. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, а потом перевёл глаза на Андрея. И вся его врачебная отстранённость слетела, как дешёвая маска.

— Нет, — отрезал он. Слово прозвучало коротко и глухо, как удар молотка по крышке гроба.

— Но я чувствую себя нормально… анализы хорошие… — голос Жени дрогнул.

Илья вдруг побагровел. Он сделал шаг вперёд, нависая над ней. Вся его интеллигентность испарилась, остался только разъярённый мужчина, который полгода вытаскивал эту девочку с того света по частям.

— Собранную по частям ты себя чувствуешь! — рявкнул он так, что проходившая мимо медсестра обернулась.

Андрей встал между ними, словно защищая жену от горькой правды.

- Поэтому мы и пришли к тебе,- сказал Андрей.- Ты знаешь, через что ей пришлось пройти, знаешь все травмы, полученные в результате ДТП.

— Тогда повторю все заново вам двоим. Напомнить анатомию, которую тебе, Женя, слегка подправили? У тебя нет селезёнки. Вообще. Её вытащили по кусочкам, твоя иммунная система сейчас — решето. Тяжёлая травма головы — это не шишка на лбу, Женя! Любой скачок давления при беременности убьёт плод или отправит тебя обратно в кому, откуда я могу уже не достать твоё красивое личико! Хромота? А рука? На восемьдесят процентов! Двадцать процентов нервных окончаний сгорели навсегда! — Женя невольно спрятала правую кисть за спину. — Гормональный всплеск сделает твои, и без того собранные на спицах, кости хрупкими. Одно неловкое движение этой твоей «почти здоровой» кисти — и мы будем собирать её заново, если успеем!

Он говорил тихо, шипящим шёпотом, глядя ей прямо в зрачки. Потом резко развернулся к Андрею. Лицо врача стало жёстким, чужим.

— А теперь слушай меня, музыкант. Ты неплохой парень. Я вижу, как ты переживаешь за жену, помню, как ты ночевал у дверей реанимации, хотя я всеми силами пытался выгнать тебя домой. Слушай и запоминай, ты же у нас взрослый мальчик, которому за тридцать. Мой вердикт - нет! Понял? Если хочешь, чтобы эта женщина жила долго. Пусть прихрамывая, пусть одной рукой плохо владея, но дышала этим воздухом и смотрела твои рок-концерты — никакой беременности. Забудь. Вырежи из лексикона. И да, контрацептивы существуют. Мне прописать вам обоим постинор на год вперёд, чтобы дошло? Или мне лично спать между вами? Спите в разных комнатах, чёрт возьми, если не контролируете себя! Понятно?!

Андрей стоял бледный, сжимая челюсти так, что желваки ходили ходуном. Он смотрел то на перекошенное лицо врача, то на жену. И медленно, деревянно кивнул.

— Да, Илья. Понятно.

Где-то в конце коридора с сухим треском упала и разбилась пустая капельница. Звук получился неожиданно громким.

Это был приговор. Сухой, медицинский, окончательный.

Мир качнулся. Женя сделала судорожный вдох, закрыла лицо руками, и плечи её затряслись в беззвучных, истерических рыданиях. Слёзы текли сквозь пальцы, капая на лацканы пальто Ильи, когда тот инстинктивно попытался приобнять её за спину.

— Отставить водопад, Женя. Надо подождать. Рано ещё строить планы на пелёнки. Мы только-только выдернули тебя из могилы. Научись сначала просто быть счастливой. Ходить. Фотографировать. Любить этого заботливого рокера, который трясется над каждым твоим шагом. Дай телу забыть тот ужас. Но сейчас — нет. Ради той девочки, которая чудом выжила на трассе , - Илья оставил их одних в больничном коридоре, потому что скоро обход.

А Андрей опустился перед ней на колени прямо там, в гулком больничном коридоре, среди запаха лекарств и страха, уткнувшись лицом в её ладони и целуя мокрые от слёз запястья.

Ночная прохлада обняла Андрея сразу, как только тяжёлая дверь служебного входа клуба «Вагон» отсекла его от рёва гитарных усилителей. Внутри всё ещё звенело — то ли от последнего соло, то ли от дешёвого пива, выпитых за вечер литрами. Аппаратуру складывали молча, в ритме глухих ударов чехлов о бетонный пол. Зрители почти разошлись, оставив после себя запах табака и сладких духов.

— Сегодня всё было на высшем уровне, Андрюха, — Макс стянул с шеи бандану, вытирая потное лицо.

— Ну если уж звукарь доволен, значит, действительно всё отлично, — Андрей усмехнулся и крепко хлопнул старшего брата по плечу. В этом жесте была вся их история: от мальчишеских драк во дворе до этой прокуренной гримёрки в тридцать лет.

Тишину нарушил нарастающий гул со стороны улицы. Не обычный гомон расходящейся толпы, а что-то острое, агрессивное.

«Чего шумят?» — лениво подумал Макс, вслушиваясь в крики. — «Охрана чем занимается там? Пойду разбираться».

Но он не успел. Из переулка донёсся звон разбитого стекла, короткий вскрик и смачный удар плоти о плоть. Там уже было месиво. Свет единственного фонаря метался по стенам, превращая драку в жутковатый театр теней. Макс не понимал, где свои ребята из техников, а где пьяные отморозки, решившие, что музыканты обязаны уделить им внимание даже сквозь усталость и тошноту.

— Вашу ж мать! — выдохнул Макс и бросился вперёд, расталкивая разбушевавшихся парней. Он работал кулаками без разбора, просто создавая коридор для своих.

Потянулись охранники клуба, заспанные и злые.

А Андрей… Он слишком хорошо знал этот животный инстинкт защиты своей стаи. Смотреть, как его людей трамбуют ногами, он не собирался. Адреналин, отпущенный сценой, требовал выхода. Сначала он вырубил одного из нападавших коротким хуком справа — спас басиста от прямого удара в челюсть. Потом поймал за грудки второго, впечатав его спиной в кирпичную стену так, что затрещало дерево старой афиши.

— Андрюха, куда ты лезешь! — заорал Макс, пытаясь оттеснить брата назад.

Андрей обернулся на голос, оскалившись в ответ. И в эту долю секунды мир взорвался болью. Острая сталь — кастет или пряжка — вошла под ребра справа. Следом — ослепляющий хруст. Бутылка обрушилась на затылок, рассекая кожу. Горячая кровь мгновенно стала липкой. А потом чей-то кулак, тяжёлый и неумелый, врезался точно в солнечное сплетение, выбивая остатки кислорода. Легкие отказались работать. Мир качнулся, накренился и рухнул в абсолютную, ватную темноту.

Очнулся он от резкого запаха нашатыря и холода плиточного пола гримерки. Голова гудела низким, вибрирующим басом.

— Живой, — голос Макса был лишён всякого облегчения, в нём звучала чистая, концентрированная злость. — Какого хрена тебя в драку понесло? Ты вокалист!

— Я смотреть должен был? — просипел Андрей, осторожно ощупывая голову. На пальцах осталась кровь. — Ребята где?

— По домам разъехались. Все целы. Женька твоя уже раз двадцать звонила. Поехали, отвезу тебя домой, — Макс помог ему сесть, морщась от боли в собственной спине. - Вот как ты своей беременной ведьме на глаза покажешься?

Женю он всегда так называл. Не со зла. Ведьма — потому что околдовала младшего так, что тот света белого не видел, в хорошем смысле. И старшему брату это странным образом нравилось. Было спокойно знать, что Андрей в таких руках.

Макс заранее знал, какой шторм ждёт их дома. Поэтому, усадив полуживого брата в машину, прямо по дороге в Ольгино набрал жену:

— Кать, беги пулей к Жене. Сейчас. Я везу этого героя-любовника, он похож на мясной рулет. Она там с ума сходит.

Когда Максим втолкнул Андрея в их тихий дом, Женя стояла в прихожей. Она ничего не сказала. Ни слова упрёка, ни криков, которых боялся Макс. Её взгляд, тёмный и глубокий, впитал всю картину: грязь на куртке мужа, запекшуюся кровь на шее, мутный, расфокусированный взгляд.

Она просто подошла. Молча помогла ему переступить порог. Довела до гостиной и аккуратно усадила на диван, подсунув под спину гору подушек. Укрыла пледом.

-Спасибо, маленькая моя,- Андрей благодарно прикрыл глаза и через минуту провалился в сон.

Женя прошла на кухню. Катя уже хлопотала у чайника, заваривая успокаивающий сбор с мятой. Макс сидел за столом, прижимая к губе кусок льда, замотанный в кухонное полотенце.

— Спасибо, Макс, — тихо сказала Женя, садясь рядом. Её пальцы слегка дрожали. — Ты сам как?

— Пара царапин, — он махнул рукой. — Главное, этому дураку ухо не откусили. Завтра будет петь фальцетом.

— Ну, мы, наверное, пойдём, — Катя ободряюще сжала ладонь Жени. — Тебе бы отдохнуть. В твоём положении нервничать нельзя.

— Останьтесь, пожалуйста, ещё, — голос Жени дрогнул. Она подняла на них глаза, блестевшие в тёплом свете лампы над столом. — Не хочу быть одной.

Катя переглянулась с мужем поверх её головы и едва заметно кивнула. Чайник снова зашумел, отсчитывая время до рассвета.

Утро в Ольгино пахло морем, сосновой смолой и свежесваренным кофе. Андрей проснулся не от будильника, а от тихого звона посуды, доносившегося с кухни. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался бледный петербургский рассвет, выхватывая из полумрака их спальню — простую, уютную, настоящую.

Он медленно сел на кровати. Правый бок тут же отозвался глухим, тягучим нытьём — память о вчерашней стычке у рок-клуба. Пьяные фанаты что-то не поделили, полезли к его друзьям, и Андрей, как всегда, сначала действовал, а потом думал. Голова тоже гудела низким басом после удара бутылкой по затылку, но уже терпимо. Он провёл рукой по лицу, стряхивая остатки тяжёлого сна.

На кухне хлопотала Женя. Андрей замер в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрел. Утренний свет путался в её волосах. Она двигалась по кухне легко, почти бесшумно, но он видел то, что другие бы не заметили: едва заметное при переносе веса тела напряжение в правой ноге. Лёгкая, ставшая уже родной хромота — вечная спутница, подарок от того страшного ДТП на ночной трассе под Петербургом. Его это не смущало. Наоборот. Эта хромота была частью её истории выживания, частью их общей истории.

— Доброе утро. Чай или кофе? — не оборачиваясь, спросила она. В её голосе звучала та утренняя мягкость, ради которой стоило продираться сквозь любую боль.

— Что-нибудь покрепче. Шучу. Лучше кофе. А ты лучше сядь и не суетись. Тебе не надо напрягаться. Я сам всё сделаю. Тебе кофе нельзя, Женя, не забывай. Только чай.

Он подошёл сзади, положил свою широкую ладонь ей на живот, который уже был внушительных размеров. Под плотной тканью домашней футболки ощущалось движение новой, крошечной жизни. Андрей наклонился и уткнулся носом в изгиб её шеи, вдыхая запах сонной кожи и чистоты.

— Я тебя вчера напугал своим видом?

— Скажем так, это было неожиданно, — призналась Женя.

— Кстати, что там со следующим приёмом? Илья сказал, что консилиум из опытных специалистов будет собирать каждую неделю.

— Сегодня и сегодня же УЗИ, — ответила Женя, отстраняясь, чтобы выключить закипающий чайник.

Консилиум нейрохирург Илья Воронцов собирал не для галочки. Травмы, которые Женя получила в той аварии, были слишком серьёзными. Хромота на правую ногу стала самым малым последствием. Правую руку собирали буквально по осколкам — врачи обещали восстановление процентов на восемьдесят, не больше. Селезёнка отсутствовала полностью. А самое сложное — голова, риск внутричерепного давления, которое могло повести себя непредсказуемо на фоне беременности.

Илья не зря просил подождать. Умолял дать организму восстановиться хотя бы год. Но Женя решила иначе. Узнав, что может стать матерью, она пошла ва-банк против собственного тела, против врачей, против логики. А теперь её беременность вели лучшие специалисты Питера, ежедневно сверяя риски, взвешивая шансы.

Начинался новый день. Ещё один день на финишной прямой.Утро выдалось серым, под стать настроению. Андрей вёл машину молча, крепко сжимая руль обеими руками — каждое движение отдавало тупой болью в рёбрах и затылке. Женя сидела рядом.

Медицинский центр встретил их запахом озона и хлорки. В холле было тихо, только гулко тикали большие настенные часы да гудел автомат с кофе. Андрей проводил Женю в кабинет врача-гинеколога, а сам тяжело опустился в глубокое кожаное кресло, стоявшее в самом углу холла. Он натянул чёрную бейсболку низко на глаза, пряча распухшую скулу и лиловый синяк вокруг глазницы. Тело казалось чужим, собранным из осколков: ныла спина, горели костяшки пальцев, каждый вдох отзывался острым спазмом в боку.

— Музыкант, привет, с тобой-то я и хотел поговорить, — раздался над ухом тихий голос.

Илья Воронцов подошёл неслышно, как умеют ходить только хирурги. Он слегка ткнул Андрея пальцем между пятых и шестых рёбер — лёгкий тычок, дружеская проверка. Но этого хватило. Мышцы свело судорогой от боли, дыхание перехватило. Кепка слетела с головы, глухо стукнувшись о пол.

Илья замер. Его взгляд профессионала мгновенно оценил картину: разбитую бровь, ссадины на челюсти, пластырь на затылке, неестественную позу, в которой парень пытался удержать равновесие.

— Так… — протянул он медсестре уже другим, ледяным голосом. — Санитаров сюда. Живо. Каталку.

— Илья, всё нормально, просто…

— Лежать! Не двигаться, рокер! — отрезал нейрохирург, когда двое парней в голубой униформе подбежали с каталкой. — Грузите его. В смотровую, а потом ко мне в отделение.

Через полчаса, после того, как ему сделали рентген, Андрей лежал на высокой кушетке в кабинете Ильи. Раны на лице обработали антисептиком, наложили ровный шов там, где бутылка распорола кожу на затылке.

— Что же вас двоих на приключения тянет-то? Ну что за вид у тебя? — Илья мыл руки в раковине, глядя на отражение Андрея в кафеле. Голос был усталым. — Одна погонять любит по заснеженной ночной трассе. И как результат — авария и множественные травмы. Вместо того чтобы заниматься полным восстановлением после выписки, она решает забеременеть. А теперь ты со своей разбитой головой в пьяной драке! Вы можете немного пожить спокойно?! Я даже боюсь представить, какими вы будете родителями!

Андрей лишь вздохнул. Глубокий, тяжёлый выдох, который стоил ему нескольких лет жизни — так больно отозвались ушибленные лёгкие.

Илья заметил это. Подошёл ближе, задрал футболку. Огромные, почти чёрные гематомы растеклись по правому боку и животу, сливаясь в одно сплошное месиво.

— Бутылкой по голове приложили?

— Угу, — прохрипел Андрей, корчась от пульсации в ребрах.

— Кто хоть бил? Местные или гастролёры?

— Неважно.

- Удары в живот. Ногами добивали?

- Не помню. Я отключился после удара в грудь, - сказал Андрей.

Илья профессионально прощупал грудную клетку, нажимая пальцами.

— Ребра целы. Ты везучий идиот. Внутренние органы без разрывов, но УЗИ сделаем обязательно. Просто огромные гематомы. Считай, что отделался испугом. На снимках головы трещин нет, сотрясения не вижу, хотя голова будет болеть неделю адски. Шов хороший получился, косметический. Ссадины на лице пройдут дней через семь. Жить будешь.

— Спасибо, — выдавил Андрей.

Врач выключил лампу над кушеткой и сел на крутящийся стул напротив. Снял маску. Впервые за долгое время он обратился к нему не «музыкант», не «рокер» и не «эй ты».

— Андрей. Ну взрослый же парень. Тридцать четыре года. Отцом скоро станешь. Ей-богу, взрослей. У тебя жена беременна. Знаешь, когда год назад ты ночевал у дверей реанимации, где лежала твоя переломанная Женя, я думал, что ты серьёзный парень. А ты... раздолбай, готовый влезть в драку совершенно не думая о последствиях.

— Моих друзей колотили. Я не мог просто так на это смотреть.

— Ну прям герой, — фыркнул Илья, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — А если бы тебя сильней бутылкой приложили? Или кастетом череп пробили? Ты об этом подумал, музыкант?

Андрей решил сменить тему. Боль становилась невыносимой, хотелось закрыть глаза и провалиться в темноту.

— Как динамика у Жени? — спросил он, стараясь дышать поверхностно.

— При её травмах, полученных в результате ДТП, есть много рисков, я тебе об этом говорил и не раз. Беременность — это дополнительная нагрузка. Но будем мониторить, сделаем всё, чтобы и мать, и ребёнок были живы. А вот ты, музыкант, пугаешь её своим внешним видом.

— Знаю. Виноват.

Илья долго смотрел на него поверх очков. Когда-то именно к нему ушла бывшая жена Андрея, Алёна. Нет, обид не было. Жизнь развела — значит, так надо. Теперь у него есть Женя, без которой дышать полной грудью невозможно. А бывшая стала хорошим другом для Жени. По иронии судьбы Алёна работает медсестрой в отделении нейрохирургии. Она была первой, кто взял Женю за руку, когда та очнулась в реанимации. Помогала ей делать первые шаги, учила заново держать ложку, кормила с ложечки супом, когда Андрей падал от усталости прямо на стульях в коридоре. Именно Алёна уговорила мужа Илью перевести Женю из Всеволожска в этот питерский центр для дальнейшего лечения и реабилитации.

— Береги свою нынешнюю жену, парень, — сказал Илья вдруг очень серьёзно, вставая. — Может, мы с тобой и не станем друзьями, но услышать ты меня должен. И первое о чем я попрошу тебя и Женю - прекратить вести себя как самоубийцы! Вы прям идеальная пара - два безбашенных человека, у которых отсутствуют страх и малейший инстинкт самосохранения.

— Ты теперь больше, чем друг, — тихо сказал Андрей, глядя в пол. — Ты спас ей жизнь.

— Все, иди отсюда, философ, — буркнул Илья, скрывая смущение. — Хотя нет. Женю ко мне приведи, как выйдет от гинеколога. Надо с ней тоже поговорить. На УЗИ были?

— Сегодня в три часа дня назначено.

— Хорошо. И после УЗИ тоже зайдёте оба. Мне надо быть в курсе всего, понятно? Через пару недель соберём консилиум, определим дату кесарева. Никаких естественных родов при таком анамнезе. А ты завтра приедешь на перевязку ко мне в девять утра. И без опозданий. Ясно?

— Ясно.

— Свободен. И кепку свою забери, рокер,- сказал Илья.

Андрей поднял головной убор, снова нахлобучил его на голову, пряча лицо, и медленно побрёл по коридору навстречу жене.