Я — Гой

Глава 1

Ночь была из тех, которые обычно заканчиваются либо убийством, либо очень плохим решением.

Иногда — и тем и другим.

Дождь лил как из ведра. Молнии время от времени освещали кладбище, а мы с Саньком копали могилу старого Гаврилы.

Точнее, копал я.

Санёк стоял рядом и давал мне советы.

Это очень удобное распределение труда. Один человек работает, второй сохраняет силы для фразы «я же говорил».

— Прохор, — сказал Санёк, опираясь на лопату. — Я тебе ещё раз говорю: не надо.

— Надо.

— Почему?

— Потому что там клад.

— Откуда ты знаешь?

Я задумался.

Это был хороший вопрос. Особенно учитывая, что единственным источником информации был пьяный бомж, который утром рассказывал нам про золотую кубышку старого Гаврилы, спрятанную «где-то под ним».

Слово «где-то» меня не смущало.

Вообще, в поисках клада конкретика часто мешает.

— Он сказал, что там клад.

— Он был пьян.

— Тем более.

Санёк посмотрел на меня.

— Как это «тем более»?

— Трезвый человек мог бы придумать что-нибудь получше. А пьяный сказал первое, что пришло в голову. Значит, это правда.

Санёк некоторое время молчал.

— Прохор, у тебя сейчас логика из ушей капает.

— Зато лопата есть.

Мы продолжили копать.

Через некоторое время лопата ударилась о дерево.

Мы переглянулись.

У каждого человека есть момент, когда он понимает, что сделал глупость.

У Санька этот момент наступил раньше.

У меня — значительно позже.

Гроб показался из земли.

Крышка была старая, мокрая и подозрительно тяжёлая. Мы с Саньком кое-как её открыли.

Внутри лежал скелет.

Просто скелет.

Никакого золота.

Никакой кубышки.

Никакого тайного механизма.

Даже Гаврила выглядел так, будто давно потерял интерес к происходящему. Хотя нет, челюсть у него была отвисшей.

Санёк посмотрел внутрь.

Потом на меня.

Потом снова внутрь.

— Ну?

— Что «ну»?

— Клад где?

Я присел рядом и внимательно осмотрел скелет.

— Может, спрятал.

— Кто?

— Гаврила.

— В скелете?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Он же старый был. Мог что-нибудь придумать.

Я обыскал карманы.

Ничего не было.

Проверил грудную клетку.

Там тоже ничего не было.

На всякий случай заглянул под череп.

Пусто.

Хотя, если подумать, именно там я почему-то ожидал найти деньги.

В конце концов, человек всю жизнь носит голову на плечах именно для того, чтобы в ней что-нибудь хранить.

— Ничего, — сказал я.

— Я же говорил.

— Не начинай.

Я взял скелет за ноги и с силой выбросил его из гроба.

— Ты чего делаешь?

— Мешает.

— Это же Гаврила.

— Ему уже пофиг!

Скелет с тихим стуком упал в грязь.

Санёк посмотрел на него.

Потом на меня.

— Ты понимаешь, что нормальные люди так с покойниками не обращаются?

— А кто сказал что я нормальный?

На этом спор закончился.

---

Санёк вылез из ямы.

— Всё. Я пошёл.

— Куда?

— Домой.

— А клад?

— Забери себе.

И он действительно ушёл. Причём быстро.

Бросил друга в беде.

Хотя, Санёк бросил меня ещё до того, как беда началась. В некотором смысле это даже более предусмотрительно.

Я остался один.

Дождь усилился, молнии рассекали ночное небо.

Вода стекала по лицу, лопата становилась скользкой, сапоги проваливались в грязь.

Но я не уходил.

Потому что где-то внутри меня сидела очень неприятная мысль:

*А вдруг он прав?*

Нет.

Не Санёк.

Бомж.

В конце концов, не мог же человек настолько подробно описывать клад, если его там не было.

Это было бы просто невежливо с его стороны.

Я продолжил копать.

Раз.

Ещё раз.

Ещё.

Земля летела из ямы, дождь лупил по спине, а где-то далеко гром гремел так, будто богам тоже было интересно, чем всё закончится.

И тут лопата звякнула.

Я замер.

Посмотрел вниз.

Потом медленно улыбнулся.

Вот оно.

Тот самый момент.

Момент, когда вселенная наконец признаёт, что ты был прав и я стану миллионером.

Я ударил ещё раз.

Звон.

Металл.

Я рассмеялся.

— Ну я же говорил.

Кому именно — не знаю.

Саньку?

Гавриле?

Богу?

Возможно, самому себе.

Я начал копать быстрее.

Земля разлеталась во все стороны.

Металл показался из грязи.

Большой.

Круглый.

Старый.

И почему-то очень хорошо запечатанный.

Я потёр его рукавом.

На поверхности была какая-то надпись.

Я не успел прочитать.

Потому что оно взорвалось.

---

Есть вещи, которые человек понимает только в последний момент.

Например, что клад может быть заминирован.

Или что найденный тобой металлический предмет не обязан быть сокровищем.

Или что если твой приятель говорит: «Не надо», — возможно, он не настолько идиот, как ты считал.

Последней моей мыслью было:

«Я не удалил историю своего браузера».

А потом меня выбросило из ямы.

В буквальном смысле.

Моя голова полетела в одну сторону.

Всё остальное — в другую.

И, что особенно обидно, именно тогда я понял, что Санёк впервые в жизни оказался абсолютно прав.

Правда, воспользоваться этим открытием я уже не мог.

У меня больше не было тела.

Зато была голова.

Что, если честно, тоже неплохое начало для новой жизни.

---

Первое, что я понял, — я не могу пошевелиться.

Второе — ничего не чувствую.

Третье — что я, скорее всего, связан.

— Эй, — сказал я. — Развяжите.

— Чего?

Голос был женский. Старый. Недовольный.

— Я говорю, развяжите. У меня всё онемело.

— Это не верёвки.

— А что?

— Тело отсутствует.

Я открыл глаза.

Лучше бы не открывал.

Передо мной сидела старуха.

Не страшная.

Просто уродливая.

Она выглядела так, будто всю жизнь провела в очередях, ругалась в автобусе за сидячие места, пережила три мужа и теперь считала что у неё есть абсолютное моральное право судить всех окружающих.

На ней был выцветший халат, шерстяные носки и тапок только на одной ноге. Второй тапок стоял рядом.

Волосы были собраны на затылке в серый комок.

На носу висели очки.

Одно стекло было треснуто.

Перед ней стоял письменный стол, заваленный папками.

На столе лежала кружка с надписью:

«ЛУЧШИЙ СОТРУДНИК ОТДЕЛА ПОСМЕРТНОГО УЧЁТА»

Судя по состоянию кружки, награду ей выдали давно.

— Где я? — спросил я.

— В приёмной.

— Какой?

— Посмертной.

Я помолчал.

— Я умер?

Старуха подняла глаза.

— А ты как думаешь?

— Я надеялся, что ошибаюсь.

— Многие надеются.

Она перевернула страницу.

Я попытался поднять руку.

Руки не было.

Попробовал пошевелить ногой.

Ноги тоже.

Попытался почесать нос.

Это оказалось особенно неприятно.

— Где моё тело?

— Какое именно?

— Моё!

— А-а.

Она посмотрела в бумаги.

— Нет тела.

— Как это — нет тела?!

— В твоём случае довольно буквально.

— Дайте зеркало.

— Зачем?

— Дайте зеркало!

— Не ори.

Она полезла в ящик, долго там копалась, потом достала маленькое мутное зеркальце.

Поднесла ко мне.

Я посмотрел.

И замолчал.

В зеркале была моя голова.

Точнее, то, что от неё осталось.

Одна сторона обгорела.

Волос почти не было.

Щека представляла собой нечто, что при жизни я бы постеснялся показывать даже врачу.

Я смотрел.

Старуха смотрела.

Наконец она сказала:

— Ну?

— Это я?

— По документам — ты.

— А тело?

— Уже спрашивал.

— Где оно?

— Там, где тела обычно бывают.

— Это где?

— В земле, ты как раз могилу себе откопал.

Я снова посмотрел на зеркало.

— Я умер.

— Молодец.

— Что «молодец»?

— Сам догадался.

Я закрыл глаза.

Открыл.

Ничего не изменилось.

— Верните всё обратно.

— Что именно?

— Всё!

— Конкретнее.

— Лицо! Тело! Волосы!

— Волосы особенно?

— Да!

Она задумалась.

— Волосы не стоит.

— Почему?

— Тонкие были.

Я хотел обидеться, но в моём положении это выглядело бы глупо.

— Просто верните как было.

— Нельзя.

— Почему?

— Материала нет.

— Тогда сделайте новый!

— Из чего?

— Не знаю! У вас тут загробный мир!

Она посмотрела на меня поверх очков.

— У нас тут приёмная. Не путай.

— Тогда хоть лицо исправьте.

— Какое лицо?

Я показал бы пальцем, если бы у меня был палец.

— Вот это!

Она вздохнула.

— Ладно.

Щёлкнула пальцами.

Всё исчезло.

Я моргнул.

— Что…

Она снова дала мне зеркало.

Теперь там был череп.

Просто череп.

Чистый.

Белый.

Даже симпатичный, если не знать, что раньше это была моя голова.

Я заорал:

— ТЫ ЧТО СДЕЛАЛА?!

— Ты просил убрать повреждения.

— Я ПРОСИЛ ИСПРАВИТЬ!

— Исправила.

— Я ТЕПЕРЬ ЧЕРЕП!

— Пока да.

— Верни обратно!

— Нечего возвращать.

— Как это?!

— Ты сам попросил.

— Я не это имел в виду!

— Надо было яснее выражаться.

Я замолчал.

Старуха снова взяла ручку.

— Глаза оставляем?

— Конечно!

Щёлк.

В глазницах появилось зрение.

Я увидел её.

Себя.

Стол.

Папки.

И огромную кружку с надписью про лучшего сотрудника.

— Язык?

— Чтобы говорить.

— Ты и так говорил.

— Ну тогда оставьте!

Щёлк.

Во рту появился язык.

— Зубы?

Я посмотрел.

Один передний был кривоват.

— Оставить.

— Хорошо.

Она записала что-то в папке.

— Что пишете?

— Состояние.

— И что там?

Она прочитала:

— Череп. Зрение. Речь. Зубы сохранены.

— Вы серьёзно?

— А что?

— Я умер, а вы меня как холодильник оформляете.

— Мы гарантирую не выдаём.

Я замолчал.

Она поставила точку.

— Всё. Теперь нормально.

— Нормально?!

— Ну а что тебе ещё надо?

Я хотел сказать многое.

Но в основном хотелось тело.

— Я умер?

— Да.

— По-настоящему?

— Нет, понарошку. У нас тут репетиция.

Я посмотрел на неё.

Она посмотрела на меня.

— Шутка, — сказала она.

— Очень смешно.

— Я не для тебя стараюсь.

Она открыла папку.

— Прохор Иванов. Сорок лет.

— Сорок?

— Да.

— Я думал, тридцать девять.

— А паспорт ты когда последний раз смотрел?

Я промолчал.

— Профессия: могильщик.

— Работал.

— Пьянство.

— Иногда.

Она посмотрела на меня.

— Регулярно.

— Хорошо.

— Сквернословие.

— Это вообще считается?

— У нас всё считается.

— А сколько?

— Много.

— Насколько много?

— Я устала листать.

Она перевернула страницу.

— Самовольное вскрытие захоронения.

— Я не самовольно.

— А как?

— По делу.

— По какому?

— Клад искал.

Старуха остановилась.

Медленно подняла глаза.

— На кладбище?

— Да.

— В могиле?

— Да.

— Во время грозы?

— Ну…

— Тебя друг отговаривал?

— Санёк.

— Ты его не послушал?

— Не послушал.

Она закрыла глаза.

— Господи.

— Что?

— Ничего.

Снова открыла папку.

— Осквернение останков.

— Он уже мёртвый был.

— Это не аргумент.

— Он не жаловался.

— Он мёртвый.

— Тем более.

Старуха посмотрела на меня.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Наглый?

— Обычно.

— Понятно.

Она поставила ещё одну галочку.

— Смерть по неосторожности вследствие жадности.

— Жадности?

— А что?

— Я просто искал клад.

— Вот именно.

— Может, там золото было.

— Было?

— Нет.

— А что было?

Я помолчал.

— Взрывчатка.

— Вот видишь.

Она закрыла папку.

— В общем, грешник.

— Я работяга.

— Ты грешник, который работал.

— Какая разница?

— Большая.

Она отложила папку.

— Тебе положено искупление.

— Какое?

— Перерождение.

Я насторожился.

— В другой мир?

— Да.

— С магией?

— Возможно.

— Монстры?

— Скорее всего.

— Богатства?

— Не исключено.

— Способности?

— Если повезёт.

— Класс?

— Если дадут.

— Принцесса?

Старуха посмотрела на меня.

— Ты совсем дурак?

— Я просто спрашиваю.

— Принцесс тебе ещё не хватало.

Я решил не спорить и даже задумался.

Всё это действительно начинало напоминать одну из тех историй, которые я иногда читал в интернете.

Умер.

Другой мир.

Магия.

Способности.

Богатство.

Красивые женщины.

Возможно, я всё-таки умер не зря.

— А тело дадут?

— Должны.

— Нормальное?

— Посмотрим.

— Молодое?

Старуха медленно подняла глаза.

— А тебе обязательно молодое?

— Ну… желательно.

— Конечно.

Она усмехнулась.

Не улыбнулась.

Именно усмехнулась.

Мне это не понравилось.

— А какое дадут?

— Какое будет.

— В смысле?

— В прямом.

— То есть?

— То есть тело.

Она снова уткнулась в бумаги.

Я подождал.

— И?

— Что «и»?

— Ну, тело какое будет?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Отдел распределения.

— А где он?

— Ниже.

— А можно туда?

— Зачем?

— Чтобы выбрать тело!

Старуха засмеялась.

Тихо.

Гнусаво.

Так смеются люди, которым только что рассказали что-то очень приятное, но они не хотят делиться.

— Чего вы ржёте?

— Ничего.

— Нет, чего?

— Просто интересно.

— Что интересно?

Она отложила ручку.

— Как быстро человек, у которого пять минут назад вообще не было тела, начинает выбирать себе новое.

Я замолчал.

— Я имею право.

— Конечно.

— Значит, дадут?

— Может быть.

— Нормальное?

— Возможно.

— Молодое?

— Если повезёт.

— Красивое?

Старуха посмотрела на мой череп.

Потом снова на меня.

— А тебе зачем?

— Затем!

— Жениться собрался?

— Нет!

— Тогда зачем красивое?

— Я хочу нормально выглядеть!

Она снова усмехнулась.

— Прохор, ты сейчас очень смешной.

— Я не шутил.

— Я знаю.

Она открыла другую папку.

— Так. Есть несколько вариантов.

Я оживился.

— Вот!

— Первый — тело мужчины семидесяти двух лет.

— Нет.

— Даже не дослушал.

— Не надо.

— Второй — женщина.

— Чего?!

— Молодая.

Я замолчал.

— Насколько молодая?

Старуха посмотрела на меня.

— Не твоего уровня.

— А какого уровня?

— Не твоего.

— Ладно. Следующее.

— Третий вариант — тело подростка.

— Нет.

— Четвёртый — тело карлика.

— Нет!

— Пятый…

Она сделала паузу.

— …тело свиньи.

Я несколько секунд молчал.

— Вы издеваетесь?

— Конечно.

Она улыбнулась.

И вот теперь я понял.

Ей это нравилось.

Она сидела здесь веками, оформляла смерть за смертью и, похоже, единственным развлечением для неё было смотреть, как очередной мертвец пытается понять что происходит.

— Вы специально это делаете.

— Что именно?

— Бесите меня.

— А ты бесишься?

— Да!

— Тогда получается, делаю хорошо.

Я почувствовал, как внутри меня что-то закипает.

— Я требую нормальное тело!

— Требуй.

— Что?

— Я сказала: требуй. Ты же требуешь.

Она отложила ручку и посмотрела на меня поверх очков.

— Я слушаю.

Я замолчал.

— Ну?

— Что «ну»?

— Требование.

— Какое?

— Нормальное тело!

— Это не требование. Это пожелание.

— Хорошо. Я требую тело!

— Какое?

— Нормальное!

— Это опять пожелание.

— Блядь, человеческое!

Старуха вздохнула и взяла чистый лист.

— Так и запишем. «Требует человеческое тело».

Она посмотрела на меня.

— Какое именно?

— В смысле?

— Мужское? Женское?

— Мужское, конечно!

— Возраст?

Я замялся.

— Нормальный.

— Это сколько?

— Лет тридцать.

Она записала.

— Рост?

— Метр восемьдесят.

— Вес?

— Не знаю.

— Цвет волос?

— Русые.

— Глаза?

— Карие.

Она продолжала писать.

— Размер полового органа?

Я замолчал.

Старуха подняла глаза.

— Что?

— Ничего.

— Ты же требуешь нормальное тело.

— Да.

— А я оформляю.

— Это обязательно?

— Конечно. Вдруг потом жаловаться начнёшь.

Я почувствовал, как внутри меня закипает уже что-то совершенно другое.

— Пишите просто «нормальный»!

— Размер?

— Нормальный!

— Какой именно?

— Средний!

— Средний — понятие растяжимое.

— Да господи!

Старуха довольно улыбнулась.

Я уставился на неё.

— Вы специально это делаете?

— Конечно.

— Зачем?

— Скучно.

Она снова посмотрела в бумаги.

— Так что пишем?

Я сквозь зубы сказал:

— Средний.

— Хорошо.

Она сделала запись.

— Ещё пожелания?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— А то некоторые начинают с «нормального тела», а заканчивают бессмертием, богатством и принцессой.

— Я ничего такого не хочу.

— Конечно.

Она поставила точку.

— Требование принято.

Я почувствовал облегчение.

— И?

— И что?

— Когда я получу тело?

Старуха посмотрела на меня с почти материнской жалостью.

— Никогда.

Я замер.

— Что?

— Ты же сам его только что заказал. А я не сказала, что мы выдаём. Я сказала, что записала.

— Вы…

— Что?

— Вы издеваетесь.

— Теперь догадался?

Я заорал:

— Я ТЕБЯ УБЬЮ!

Старуха довольно кивнула.

— Вот. А говоришь, что тебе тело нужно. Прекрасно ты себя чувствуешь.

— Да пошла ты!

— Уже ходила. Давно.

Она спокойно убрала лист в папку.

— Теперь слушай внимательно. Тебе положено перерождение.

— Отлично.

— Не радуйся.

— Почему?

Старуха достала другой бланк.

— Потому что переродишься ты вот в этом состоянии.

Она постучала пальцем по моему черепу.

— В каком ещё состоянии?

— В текущем.

— То есть…

— Черепом.

Я замолчал.

— Просто черепом?

— Просто черепом.

— Без тела?

— Без тела.

— А как я буду ходить?

— Не знаю.

— Как есть?

— Вот это уже правильный вопрос.

— А руки?

— Нет.

— Ноги?

— Нет.

— Живот?

— Тоже нет.

— Какой, к чёрту, живот?!

— Не знаю. Ты спрашивал.

Я несколько секунд молчал.

— Вы не можете этого сделать.

— Могу.

— Это же не жизнь!

— Ты умер. С жизнью там вообще напряжённые отношения.

— Я требую тело!

— Ты уже требовал.

— И?!

— И я отказала.

— Почему?!

Старуха пожала плечами.

— Потому что тебе ничего не положено.

— А глаза?!

— Не положены.

— Язык?!

— Тоже.

Я уставился на неё.

— Тогда какого хрена я вообще разговариваю?!

— Потому что я добрая.

Я чуть не подавился собственной яростью.

— Добрая?!

— Не смеши меня.

Она ткнула пальцем в мою глазницу.

— Глаза я тебе оставила.

Потом в зубы.

— Язык тоже.

— И что?

— И то, что тебе положено было отправиться дальше вообще без всего.

— Без глаз?!

— Да.

— Без языка?!

— Да.

— А как бы я тогда…

— Молчал.

Она улыбнулась.

— Очень полезный навык для некоторых.

— Вы специально меня бесите!

— Уже говорил.

— Я требую жалости!

Старуха замерла.

Потом медленно подняла глаза.

— Жалости?

— Да! В конце концов, я умер!

— Сам.

— Несчастный случай!

— Сам полез за кладом.

— Я не знал, что там взрывчатка!

— Зато знал, что тебя отговаривали.

Я замолчал.

— И вообще, — продолжила она, — ты когда-нибудь проявлял жалость к другим?

— Конечно.

— Правда?

— Да!

Она открыла папку.

Полистала.

Ещё раз.

— Гаврила.

Я нахмурился.

— Что Гаврила?

— Помнишь?

— Конечно.

— Ты выбросил его из собственного гроба.

— Он был мёртвый.

— Очень убедительная причина.

Она перелистнула страницу.

— А до этого ты три месяца таскал с кладбища дрова с чужих могил.

— Там всё равно никто не жил! Даже в Библии сказано что с ближним нужно делиться!

— Прохор.

— Что?

— Не надо.

Я замолчал.

Старуха закрыла папку.

— Так что с жалостью?

Я отвернулся.

Вернее, попытался.

Без шеи это оказалось довольно трудно.

— Я был неправ.

— Вот.

— Но всё равно можно было бы…

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что ты грешник.

— Вы это уже говорили!

— А ты уже спрашивал про жалость.

Она встала и потянулась.

— И вообще, я тебе уже три желания исполнила.

Я медленно повернулся к ней.

— Какие ещё три?

— Первое: ты просил исправить внешний вид.

— И ты сделала меня черепом!

— Исправила.

— Второе?

— Попросил глаза.

— Это не желание!

— Конечно желание.

— А третье?

— Язык.

— Я просил язык?

— Нет.

— Тогда почему это желание?

— Потому что я сама решила.

Она посмотрела на меня.

— Цени.

Я почувствовал, что сейчас взорвусь ещё раз.

— То есть ты сначала отказываешь мне в теле, потом превращаешь меня в череп, потом выдаёшь глаза и язык и называешь это благотворительностью?!

— Именно.

— Это издевательство!

— Нет.

Она поправила очки.

— Издевательство было бы отправить тебя без глаз.

Я замолчал.

— И без языка, — добавила она.

— Ты ужасная женщина.

— Я знаю.

— Я тебя ненавижу.

— Это тоже записывать?

— Нет!

— Жаль.

Она закрыла папку.

— Всё. В новый мир.

— Подожди.

— Что ещё?

— Последнее желание.

Старуха тяжело вздохнула.

— Опять?

— Да! В конце концов, мне положено последнее желание!

— Не положено.

— Почему?!

— Потому что ты грешник.

— А если по-человечески?

Она задумалась.

— По-человечески ты бы попросил водки.

Я замолчал.

Она попала.

Снова.

— Нет, — сказал я.

— Что «нет»?

— Я бы попросил другое.

— Какое?

Я задумался.

Впервые за всё время старуха перестала улыбаться.

— Чтобы меня вернули домой.

Она посмотрела на меня.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что ты умер.

— Тогда хотя бы тело.

— Тоже нельзя.

— Почему?!

Старуха пожала плечами.

— Потому что у тебя его больше нет.

— А если новое?

— Не положено.

Я сжал зубы.

— А если я очень попрошу?

Старуха усмехнулась.

— Проси.

Я посмотрел на неё.

— Пожалуйста.

Она молчала.

Потом взяла папку.

Поставила её на край стола.

— Нет.

И открыла дверь.

За дверью была темнота.

Холодный ветер ударил мне прямо в лицо.

Ну, насколько череп вообще способен почувствовать ветер.

— Это куда?

— В новый мир.

— А если я не хочу?

— Тогда вниз.

— Что там?

— Теплее.

— А ещё?

Старуха улыбнулась.

— Компания хуже.

Я посмотрел в темноту.

Потом на неё.

— Я тебя ненавижу.

— Записать?

— Иди к чёрту!

— Я там работаю.

Она толкнула меня.

Я полетел вниз.

— СТАРАЯ МРАЗЬ!

— Следующий! — крикнула она.

---

*Конец первой главы*

Если понравилось — подпишись, добавь в библиотеку и поставь лайк. Так я понимаю, что история живая и её стоит довести до конца. А Прохор не зря лишился жопы.

Глава 2

Я падал довольно долго.

По крайней мере, мне так показалось.

Хотя, возможно, это было всего несколько секунд.

Я ударился о землю.

БАМ.

Некоторое время лежал молча.

Потом открыл глаза.

Надо мной было небо.

Чужое.

Серое.

Огромное.

Я смотрел на него и пытался понять, где оказался.

Никаких домов.

Никаких людей.

Никаких знакомых звуков.

Только лес.

Дорога.

Ветер.

И я.

Точнее, мой череп.

— Ну вот.

Я попробовал поднять руку.

Руки не было.

Попробовал пошевелить ногой.

Ноги тоже.

Попробовал повернуться.

Не получилось.

Я замолчал.

Несколько секунд смотрел на небо.

Потом засмеялся.

Тихо.

Нервно.

— Очень смешно.

Никто не ответил.

Я перестал смеяться.

---

Первые часы я был уверен, что кто-нибудь придёт.

Это казалось очевидным.

Я лежал посреди дороги.

Рано или поздно здесь кто-нибудь появится.

Человек.

Телега.

Охотник.

Крестьянин.

Да хоть разбойник.

Мне было всё равно.

Главное — человек.

Я представлял, как он выходит из леса, замечает меня и сначала пугается.

Потом подходит.

— Э-э… это что?

А я говорю:

— Помогите.

Потом мне отвечают:

— ЧЕРЕП ГОВОРИТ?!

А я такой:

— Да.

— Как?

— Долго объяснять.

Человек берёт меня нежно на руки.

Относит куда-нибудь.

Потом начинается нормальная жизнь, приключения, истории.

Я почему-то был уверен, что именно так всё и произойдёт.

Потому что иначе какой вообще смысл?

Я умер.

Меня отправили в другой мир.

Значит, дальше должна была начаться история.

Так ведь бывает.

Только вот никто не приходил.

Прошёл час.

Потом ещё один.

Потом стало темнеть.

Я смотрел на дорогу.

Каждый раз, когда в лесу хрустела ветка, я оживлялся.

Каждый раз, когда слышал птицу, ждал.

Каждый раз, когда ветер шевелил кусты, думал:

Вот.

Но никого не было.

---

Наступила ночь.

И тогда я впервые понял, что могу остаться здесь один.

Не на час.

Не на день.

А вообще.

Ночью стало страшно.

Не потому, что вокруг были чудовища.

Я даже не знал, были ли они.

Страшно было потому, что я ничего не мог сделать.

Я не мог встать.

Не мог убежать.

Не мог спрятаться.

Не мог даже повернуть голову.

Если бы из леса вышел медведь, я бы просто лежал и смотрел ему в глаза.

Если бы пришёл человек — тоже.

Если бы начался пожар — всё.

Если бы пошёл дождь — просто лежал бы под дождём.

Я вдруг очень ясно понял одну вещь.

Я беспомощен.

Раньше я никогда об этом не думал.

У меня были руки.

Ноги.

Голос.

Я мог открыть дверь.

Мог взять нож.

Мог убежать.

Мог ударить.

Мог просто уйти.

Обычные вещи.

Настолько обычные, что человек вообще не считает их возможностями.

А теперь у меня ничего этого не было.

У меня были глаза.

И язык.

Всё.

Старуха даже это выдала мне как одолжение.

Я вспомнил её лицо.

Её мерзкую усмешку.

«Цени».

Я сжал челюсть.

Вернее, попытался.

— Ненавижу тебя.

Голос растворился в темноте.

И вдруг мне стало очень одиноко.

Не просто одиноко.

А так, как я никогда не чувствовал себя при жизни.

Потому что раньше одиночество всегда было временным.

Можно было позвонить.

Выйти на улицу.

Зайти в бар.

Пойти к Саньку.

Поругаться с кем-нибудь.

Да хоть просто услышать голос другого человека.

Теперь никого не было.

И даже если бы кто-нибудь появился…

Я не знал бы, кто это.

Где я.

Что это за мир.

Есть ли здесь города.

Есть ли люди.

Есть ли вообще кто-нибудь, кто знает, что такое человек.

Я закрыл глаза.

И впервые после смерти мне захотелось домой.

Не богатства.

Не магии.

Не красивого тела.

Не принцессы.

Домой.

В свою грязную квартиру.

К своей кровати.

К холодильнику, в котором наверняка опять нечего есть, но зато в нём есть пиво.

К Саньку.

Даже к Саньку.

Я бы сейчас отдал всё за возможность услышать его голос.

Хотя бы один раз.

Чтобы он сказал:

«Я же говорил».

Я бы даже не спорил, понимаешь.

Утром ничего не изменилось.

Я всё ещё лежал на дороге.

Только теперь шёл дождь.

Он продолжался несколько часов.

Потом закончился.

Я смотрел, как вода стекает по моему черепу.

И вдруг подумал:

А если я здесь останусь?

Мысль была настолько простой, что сначала я даже не испугался.

А потом испугался.

Что, если меня никто не найдёт?

Что, если эта дорога вообще никому не нужна?

Что, если она заброшена?

Что, если ближайший человек в сотне километров?

А если в тысяче?

Я попытался пошевелиться.

Щёлкнула челюсть.

Череп чуть качнулся.

Я замер.

Попробовал ещё.

Щёлк.

Ещё.

Щёлк.

Получилось.

Я сдвинулся примерно на пару сантиметров.

Я смотрел на это несколько секунд.

Потом тихо сказал:

— Ну хотя бы это.

И начал двигаться.

Щёлк.

Пауза.

Щёлк.

Ещё несколько сантиметров.

Это было унизительно.

Медленно.

Бессмысленно.

Но я двигался.

Через час я продвинулся примерно на метр.

Усталости не было.

И это оказалось хуже всего.

Я мог продолжать бесконечно.

Не чувствуя голода.

Не чувствуя жажды.

Не чувствуя боли.

Не чувствуя усталости.

Я мог лежать здесь сто лет.

И это уже не казалось невозможным.

Я остановился.

Посмотрел на дорогу.

Впервые мне пришла в голову мысль:

Может быть, я уже умер окончательно. Не телом. А всем остальным.

Я лежал посреди чужого мира и ждал, когда кто-нибудь случайно заметит меня.

И вдруг мне стало очень жалко самого себя.

Настолько жалко, что я разозлился.

— Вот же сука.

Я не знал, кого именно имел в виду.

Старуху.

Себя.

Этот мир.

Бога.

Всех сразу.

— Я даже умер нормально не смог.

Я засмеялся.

Потом замолчал.

И лежал дальше.

День сменился ночью.

Ночь утром.

Потом снова днём.

Никто не приходил.

На третий день я перестал ждать.

На четвёртый перестал разговаривать сам с собой.

А вот на пятый ко мне наконец кто-то пришёл.

Я сначала даже не понял, что это кто-то живой.

Уже несколько минут слышался хруст травы.

Тихий.

Нерегулярный.

Кто-то шёл по обочине.

Я замер.

Хотя, если подумать, замереть сильнее я всё равно не мог.

Шаг.

Ещё один.

Потом из высокой травы показалась морда.

Серая.

Мокрая.

Настороженная.

Волк.

Я смотрел на него.

Он смотрел на меня.

И в этот момент внутри меня что-то дрогнуло.

Я чуть не заплакал.

— Привет…

Волк наклонил голову.

Я улыбнулся.

Наверное, это была самая счастливая улыбка за последние несколько дней.

— Привет, дружище.

Он осторожно подошёл.

Понюхал меня.

Я не чувствовал запаха.

У меня вообще больше ничего не было.

Но почему-то мне казалось, что от меня должно пахнуть смертью.

Волк обошёл меня кругом.

Снова понюхал.

Потом лизнул.

Я рассмеялся.

Первый раз за несколько дней.

— Вот видишь…

Я хотел сказать ещё что-нибудь.

Что угодно.

Мне просто хотелось разговаривать.

С кем-нибудь.

С живым существом.

— Я тоже один…

Волк снова ткнулся носом в мой череп.

— Только ты, похоже, не такой мудак, как те люди.

Он понюхал меня ещё раз.

Потом открыл пасть.

Я даже не сразу понял, что происходит.

Волк ухватил меня зубами.

— Эй.

Он потянул.

— Эй, эй…

Я попытался отодвинуться.

Не получилось.

Зубы сомкнулись на моей скуле.

И тогда я понял.

Он меня ест.

— А-А-А-А-А!

Я попытался закричать и одновременно отпрыгнуть.

Не получилось ни то ни другое.

Челюсть волка снова сжалась.

Я услышал противный скрежет зубов по кости.

И впервые за пять дней мне стало по-настоящему страшно.

Не грустно.

Не обидно.

Не одиноко.

Страшно.

До животного ужаса.

До того состояния, когда мозг перестаёт думать и остаётся только одна мысль:

НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ.

— ПУСТИ!

Волк дёрнул головой.

Моя челюсть щёлкнула.

— ПУСТИ, БЛЯДЬ!

Он снова попытался вцепиться.

Я начал паниковать.

Дёргался.

Пытался толкнуть его.

Пытался укусить.

Пытался сделать хоть что-нибудь.

Но у меня не было рук.

Не было ног.

Не было даже шеи, которой можно было нормально повернуть голову.

Я был черепом.

Куском кости.

Едой.

— Я НЕ ЕДА!

Волк, судя по всему, был с этим не согласен.

Он снова потянул меня за нижнюю челюсть.

Я закричал.

И тут произошло что-то странное.

Я почувствовал движение.

Совсем небольшое.

Челюсть дёрнулась.

Я попытался повторить.

Щёлк.

Череп чуть подпрыгнул.

Я замер.

Волк тоже.

Я снова дёрнул челюсть.

Щёлк.

Ещё немного.

— Ага…

Я не знал, что именно делаю.

Но делал.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Череп начал подпрыгивать.

Волк отшатнулся.

Я продолжил.

— Пошёл нахуй!

Щёлк.

— Пошёл!

Щёлк.

— Нахуй!

Щёлк.

Волк отступил.

Постоял ещё несколько секунд.

А потом, совершенно спокойно, поднял заднюю лапу.

Я даже не успел понять, что происходит.

Я даже не сразу понял, что происходит.

То есть мозг — та часть меня, которая ещё функционировала, — отказывался обрабатывать информацию.

Я смотрел на поднятую лапу и думал:

Нет, нет, нет, он не может, он же не настолько, это было бы слишком, это было бы уже даже не смешно…

Тёплая струя ударила мне прямо на лоб.

Я замер.

Не от ужаса.

Не от боли.

А от того абсолютного, кристально чистого непонимания, которое бывает, когда реальность пробивает дно и летит дальше.

Волк мочился.

Спокойно.

Методично.

С выражением морды, которое можно было бы назвать «вторник, три часа дня, ничего особенного».

Он не рычал.

Не скалился.

Не смотрел на меня с триумфом.

Он просто ссал.

Как ссут на колесо телеги.

Как ссут на пенёк.

Как ссут на что-то, что не представляет ни малейшего интереса, но пахнет достаточно странно, чтобы пометить.

Струя текла по моему лбу.

По глазнице.

По носовой впадине.

Я не чувствовал тепла.

Не чувствовал запаха.

Но я видел.

Видел, как жёлтая струя стекает по моей скуле.

Видел, как волк чуть поворачивает зад, чтобы попасть точнее.

Видел, как капли падают в грязь рядом со мной.

И самое страшное — он смотрел на меня.

Смотрел прямо в глазницу.

Спокойно.

Расслабленно.

С лёгким прищуром, будто думал: «Ну вот, теперь порядок».

Я хотел закричать.

Хотел отпрыгнуть.

Хотел хотя бы отвернуться.

Я не мог сделать ни одного из этих вещей.

Я лежал и принимал.

Как череп.

Как предмет.

Как кусок кости, на который кто-то справляет нужду, потому что он просто там стоит.

Волк закончил.

Опустил лапу.

Посмотрел на меня ещё раз.

И я мог бы поклясться — мог бы поклясться, — что в его взгляде было удовлетворение.

Не злорадство.

Не жестокость.

Просто удовлетворение.

Как у человека, который повесил полку и отошёл посмотреть.

Готово. Хорошо получилось.

Потом он зевнул.

Широко.

С удовольствием.

Показал все зубы.

Те самые, которыми пять минут назад пытался меня сожрать.

И ушёл.

Просто ушёл.

Не оглядываясь.

Не торопясь.

Хвостом вильнул напоследок.

Я лежал на дороге.

Мокрый.

Вонючий.

Униженный.

Несколько секунд было тихо.

Потом я закричал.

— ТЫ ЧТО, БЛЯДЬ, СДЕЛАЛ?!

Волк даже не обернулся.

— ТЫ СУКА!

Он продолжал уходить.

— Я ТЕБЯ, БЛЯДЬ, ДРУГОМ СЧИТАЛ!

Волк скрылся в траве.

Я остался один.

Снова.

И тогда меня прорвало.

— ПЯТЬ ДНЕЙ!

Я орал в пустоту.

— ПЯТЬ, БЛЯДЬ, ДНЕЙ Я ТУТ ЛЕЖУ!

Никого.

— Я УМЕР!

Тишина.

— МЕНЯ ОТПРАВИЛИ В ДРУГОЙ МИР ЧЕРЕПОМ!

Тишина.

— МЕНЯ ОБОКРАЛА КАКАЯ-ТО СТАРАЯ СУКА В ХАЛАТЕ!

Где-то в лесу каркнула птица.

— У МЕНЯ НЕТ РУК!

Я щёлкнул челюстью.

— НЕТ НОГ!

Ещё щелчок.

— НЕТ ЖОПЫ!

Я на секунду замолчал.

— …Господи, у меня даже жопы нет!

И от этого почему-то стало ещё обиднее.

— Я ХОЧУ ДОМОЙ!

Голос сорвался.

Я щёлкнул челюстью.

Раз.

Ещё.

— Я тебя найду, старая сука.

Щёлк.

— Ты меня слышишь?!

Щёлк.

— Я ТЕБЯ НАЙДУ!

Я начал дёргаться сильнее. Череп подпрыгивал и с глухим стуком падал на землю.

— Ты думаешь, я забуду?!

Щёлк.

— Думаешь, я соглашусь?!

Щёлк.

— ХУЙ ТЕБЕ!

Я снова ударил челюстью о землю.

От боли я ничего не почувствовал.

Но злость чувствовал.

Ещё как.

— Вернёшь мне тело!

Щёлк.

— Вернёшь руки!

Щёлк.

— Ноги!

Щёлк.

— Жопу, блядь!

Я заорал так, что сам себя услышал эхом.

— Я ХОЧУ ЖОПУ!

Где-то в лесу вспорхнула птица.

— И глаза оставь!

Я замолчал.

Подумал.

— Хотя глаза уже есть.

Щёлк.

— И волосы!

Щёлк.

— И всё остальное тоже вернёшь, мразь!

Я начал двигаться быстрее.

Медленно.

Убогими рывками.

Но вперёд.

Каждый щелчок челюсти швырял меня на несколько сантиметров дальше.

— А если не вернёшь…

Щёлк.

— Я тебя достану.

Щёлк.

— Не знаю как.

Щёлк.

— Не знаю где.

Щёлк.

— Но достану.

Я почти смеялся.

— Я тебе, сука, весь этот загробный отдел разнесу!

Щёлк.

— Буду тебе папки жрать!

Щёлк.

— Кружку твою ебаную разобью!

Щёлк.

Я остановился, тяжело дёргая челюстью.

— И вообще…

Я посмотрел на бесконечную дорогу.

— Я ещё живой.

Пауза.

— Ну… почти.

Я снова щёлкнул челюстью.

И пополз вперёд.

Если понравилось — подпишись, добавь в библиотеку и поставь лайк. Так я понимаю, что история живая и её стоит довести до конца. А Прохор не зря лишился жопы.

Глава 3

Я полз долго.

Очень долго.

Настолько, что перестал считать дни, ночи, дожди и количество раз, когда меня пытались съесть местные звери.

Волк оказался не единственным. После него был какой-то лысый барсук, который долго грыз мой затылок, пока не понял, что я невкусный. Потом прилетала ворона — та вообще пыталась выклевать мне глаз. Но глаз, к счастью, держался крепче, чем моя самооценка.

Я уже почти смирился с тем, что так и буду вечно прыгать по этой бесконечной дороге, когда впереди показался дым.

Сначала я не поверил.

Потом прищурился (насколько это возможно без век).

Дым поднимался над лесом, ленивый, серый, пахнущий чем-то жареным.

— Ну наконец-то, — выдохнул я.

И пополз быстрее.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Моя челюсть работала как поршень. Череп прыгал по камням, поднимая пыль. Я орал на ходу, просто чтобы не сойти с ума от радости.

— Люди! Я иду! Я, блядь, иду!

Городок оказался маленьким.

Пара улиц, низкие деревянные дома, заборы, куры, козы и куча запахов, которых я не чувствовал, но почему-то знал, что они есть.

Я выкатился на главную дорогу и замер.

Первое, что бросилось в глаза — люди. Живые. Много. Они ходили, разговаривали, смеялись, несли какие-то мешки. Никто не был мёртвым. Ну, кроме меня.

— Эй! — заорал я. — Эй, люди! Помогите!

Никто не обернулся.

Я попробовал ещё раз.

— Я человек! Ну, почти! Мне нужна помощь!

Ноль реакции.

Я мысленно выругался. Конечно. Маленький череп на дороге — не самая заметная вещь. Они, наверное, думают, что это просто мусор.

— Да блядь! — рявкнул я и попрыгал к ближайшему прохожему.

Тот шёл быстро, глядя под ноги. Я чуть не попал ему под сапог.

— Осторожно! — крикнул я.

Мужик вздрогнул, посмотрел вниз, скривился и перешагнул через меня.

— Фу, — сказал он и пошёл дальше.

Я застыл.

— Фу?! — проорал я ему вслед. — Я тебе не «фу», я человек! У меня душа! У меня, блядь, чувства!

Мужик не обернулся.

Я выругался ещё громче и попрыгал дальше.

---

Дети появились внезапно.

Их было трое. Мальчишки лет десяти-двенадцати, с грязными коленками и любопытными мордами. Они остановились в нескольких шагах от меня и уставились.

Я сразу почувствовал облегчение.

Дети — это хорошо. Дети верят в чудеса. Дети помогут.

— Ребята, — сказал я как можно дружелюбнее. — Здорово, что вы меня заметили. Мне нужна помощь.

Они молчали.

— Я немного заблудился, — продолжил я. — Точнее, я умер и меня отправили сюда без тела. Долгая история. Но если вы отнесёте меня к взрослым, я буду очень благодарен.

Дети переглянулись.

Один из них, с рыжими вихрами, присел на корточки и наклонил голову.

— Смотри, — сказал он. — Череп.

Второй, с веснушками, подошёл ближе.

— Ага. Настоящий?

— Конечно настоящий, — ответил я. — Я вообще-то живой.

Рыжий прищурился.

— А почему разговаривает?

— Потому что у меня язык есть, — огрызнулся я. — И глаза. И вообще, хватит меня разглядывать. Позовите взрослых.

Веснушчатый хмыкнул.

— А он смешной.

— Я не смешной! Я в беде!

Третий, самый мелкий, с круглым лицом и оттопыренными ушами, захихикал.

— Давай его попинаем.

Я похолодел.

— Что?

— Ну как мячик, — пояснил рыжий. — Смотри, он круглый.

— Я не круглый! — заорал я. — У меня форма человеческой головы!

— Ну, почти круглый, — сказал веснушчатый.

— Не надо меня пинать!

Но было поздно.

Рыжий размахнулся и ударил носком ботинка мне по скуле.

Я покатился.

Земля завертелась перед глазами, небо смешалось с травой, а потом я врезался во что-то твёрдое.

— Го-о-ол! — завопил кто-то из детей.

Я даже не успел сообразить, что происходит.

— СТОП! — закричал я. — Я НЕ МЯЧ! Я ЧЕРЕП! АААА!

Веснушчатый подбежал и пнул меня снова.

Я взлетел.

В воздухе я успел подумать, что, наверное, так выглядит смерть. Снова.

Приземление было жёстким. Я отскочил от земли, как резиновый, и врезался в забор.

— Ура! — заорали дети.

— У меня сотрясение мозга! — завопил я. — Если бы у меня был мозг!

Рыжий подхватил меня и подбросил вверх.

— Лови!

— НЕТ!

Мелкий поймал меня на лету, но не удержал — я выскользнул и покатился по мостовой, оставляя за собой царапины на лбу.

— Осторожно, это моя голова! — орал я. — Это моя, блядь, голова!

— Смотри, он ругается! — засмеялся веснушчатый.

— Я вам покажу, как ругаться! — взревел я. — Вот только встану!

Дети загоготали и снова начали пинать меня по улице.

Я орал, щёлкал челюстью, пытался укусить их за ноги, но всё было бесполезно. Они были быстрее. Они были сильнее. И им было весело.

— ПОМОГИТЕ! — кричал я. — ХУЛИГАНЫ! МЕНЯ УБИВАЮТ!

Прохожие шарахались в стороны, но никто не вмешивался. Кажется, для них это было обычным зрелищем.

— Да что за город такой! — взвыл я. — Где ваша полиция?!

И тут, словно по заказу, раздался свисток.

— А ну стоять!

Дети замерли.

Я облегчённо выдохнул.

Свист повторился. Дети переглянулись, бросили меня на землю и рванули в сторону переулка.

Я остался лежать на боку, тяжело дыша (ну, насколько это возможно без лёгких).

— Наконец-то, — прошептал я.

Кто-то подошёл. Я увидел начищенные сапоги. Потом брюки. Потом мундир с блестящими пуговицами.

Инспектор.

Он был невысоким, плотным, с усами, как у моржа, и взглядом человека, который ничему не удивляется уже последние лет сто.

— Гражданин, — сказал он строго. — Вы в порядке?

— В порядке? — переспросил я. — Меня только что пинали как мячик!

— Заметил, — кивнул инспектор. — Дети, что с них взять.

— И вы их даже не догоните?

— Зачем? Они местные. Найду, если понадобится.

Он склонился надо мной.

— Так, а что у нас здесь?

— Череп, — ответил я. — Говорящий. И я очень рад, что вы пришли. Спасибо вам огромное.

— Пожалуйста, — он достал из кармана блокнот. — Документы.

Я моргнул.

— Что?

— Документы, — повторил он. — Удостоверение личности. Свидетельство о смерти. Регистрационная карточка.

— Какие, блядь, документы? — возмутился я. — У меня даже карманов нет!

Инспектор вздохнул.

— Ну вот, опять.

— Что «опять»?

— Опять нелегал, — он покачал головой. — Ладно, давайте по-простому. Когда умерли?

— Неделю назад, — ответил я. — Может, чуть больше. Я не считал.

Инспектор замер.

— Неделю?

— Ну да. А что?

— Вы что, шутите? — его усы грозно шевельнулись. — Неделю разгуливать без документов?!

— Я не разгуливал! Я полз! По дороге! Меня чуть не съели!

— Это не имеет значения, гражданин. Правила есть правила. В течение суток после смерти вы обязаны явиться в отдел регистрации и оформить удостоверение.

— Какое, нахуй, удостоверение?! Я мёртв!

— Вот именно. Поэтому вам положено свидетельство о смерти. А если вы умерли более суток назад и не зарегистрировались — это нарушение.

Я почувствовал, что меня сейчас хватит удар.

— То есть вы мне штраф выпишете?

— Именно.

— За что?!

— За отсутствие документов.

— У меня нет рук, чтобы их носить!

— Это не оправдание.

Инспектор уже строчил что-то в блокноте.

— Так… Иванов? Прохор?

— Откуда вы знаете?

— Вы же сами сказали. Я записал.

— Я не говорил фамилию!

— Но откликнулись, — он усмехнулся. — Ладно, сойдёт.

Он вырвал листок и протянул мне.

— Держите.

— Чем?! У меня нет рук!

— Ах да.

Он секунду подумал, потом сунул листок мне за зуб.

— Вот. Не потеряйте.

Я чуть не подавился.

— Это унизительно!

— Согласен, — кивнул инспектор. — Но таков порядок.

Он снова полез в карман.

— И ещё. Налог на смерть.

— Что?!

— Обязательный платёж. Вы умерли, значит, должны оплатить пошлину за переход.

— Я умер! С какой стати я должен платить за то, что умер?!

— А вы думали, смерть бесплатная?

Я несколько секунд молчал, переваривая этот бред.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— И сколько?

— Двенадцать медяков.

— У меня нет денег!

— Значит, будете отрабатывать.

— Как?!

— Потом разберётесь. А пока — предписание явиться завтра в отдел регистрации.

Он выписал ещё один листок и засунул мне за тот же зуб.

— Не потеряйте.

— Я вас ненавижу, — прошипел я.

— Все так говорят.

Инспектор вздохнул, огляделся по сторонам.

— Ладно. Следуйте за мной.

— Куда?

— На кладбище.

— Зачем?!

— Временное размещение для незарегистрированных. Вы ведь не думали, что будете жить в гостинице?

— Я вообще не думал, что буду жить! Я умер!

— Вот именно. Поэтому вам на кладбище.

Он наклонился и взял меня двумя пальцами за скулу, брезгливо, как дохлую крысу.

— Эй! — заорал я. — Вы что творите?!

— Несу вас, куда положено.

— Положите меня! Я сам!

— Вы же не можете ходить.

— Я умею прыгать!

— Знаю. Но так быстрее.

Он понёс меня по улице, держа на вытянутой руке.

Я болтался в воздухе, как маятник, и орал на весь город.

— Это произвол! Я буду жаловаться! У меня есть права!

— Конечно, — кивнул инспектор. — После регистрации.

— Да пошли вы!

— Не грубите, гражданин. У вас и так уже два штрафа. Будет третий.

Я захлебнулся от возмущения.

Мимо проплывали дома, заборы, люди. Никто не обращал на нас внимания. Кажется, для них это был обычный вторник.

— Я тебя запомнил, — прошипел я. — Усатый хмырь.

— Очень приятно, — ответил инспектор. — А я вас нет. Но не расстраивайтесь. У меня много таких, как вы.

Он свернул за угол.

И тут я увидел кладбище.

Оно было огромным. Ряды могил уходили за горизонт, как общежитие для покойников. Только вместо цветов на некоторых стояли таблички с номерами, а возле одной могилы кто-то повесил гамак.

Инспектор остановился возле свежевырытой ямы.

— Ваше место.

— Это шутка?

— Нет.

Он опустил меня в яму. Земля ударила по затылку.

— Завтра в восемь утра. Отдел регистрации. Не опаздывайте.

— А если опоздаю?!

— Будет ещё штраф.

Он развернулся и зашагал прочь.

Я лежал на дне ямы, уставившись в серое небо.

— Я тебя достану, — прошептал я. — Слышишь? Достану.

Инспектор не обернулся.

А я вдруг понял, что у меня теперь есть цель. Не просто выжить. Не просто найти тело. А отомстить этому усатому бюрократу и всей его прогнившей системе.

И это, пожалуй, было даже лучше, чем мечта о жопе.

— Я ещё вернусь, — сказал я темноте.

Сверху донёсся чей-то голос:

— Эй, новенький, не ори. Тут спят.

Я вздрогнул.

— Кто здесь?!

— Твой сосед. Могила слева. Заткнись.

Я повернул глаз (насколько мог) и увидел в соседней яме череп. Обычный. Без глаз и языка. Просто кость.

— Ты скелет? — спросил я.

— Нет, я подушка, — буркнул он. — Конечно скелет.

— А ты почему разговариваешь?

— Потому что мне скучно.

Если понравилось — подпишись, добавь в библиотеку и поставь лайк. Так я понимаю, что история живая и её стоит довести до конца. А Прохор не зря лишился жопы.

Глава 4

— А почему ты разговариваешь?

— Потому что мне скучно.

Я лежал в яме и смотрел в ночное небо. Точнее, в то, что от него осталось между краями могилы. Луна была мутная, как глаз дохлой рыбы.

— И давно тебе скучно? — спросил я.

— Лет двадцать, — ответил скелет. — Может, больше. Тут время плохо чувствуешь.

— А остальные?

— Что остальные?

— Тоже скучают?

Скелет помолчал.

— Спроси у них.

Я повернул глаз насколько мог. Вокруг, в соседних ямах, что-то зашевелилось. Сначала тихо, потом явственнее: скрип костей, шорох земли, сухой кашель, будто кто-то прочищал горло, которого нет.

— Эй, новенький, — раздался голос слева. — Ты чего орёшь по ночам?

— Я не орал.

— Орал. Про жопу что-то.

— Это было утром.

— А я только проснулся.

Из другой ямы высунулась костяная рука и помахала.

— Он ещё не понял, куда попал.

— Да понял я, — буркнул я. — На кладбище.

— На кладбище — это сверху, — сказал скелет-сосед. — А мы внизу.

Я ничего не ответил.

— Ты хоть знаешь, где находишься? — спросил кто-то хриплый.

— В яме.

— В резервации, — поправил скелет. — Так это теперь называется.

Я хотел спросить, что значит «теперь», но не успел.

— Слышь, а ты чего такой целый? — раздался голос справа. — Только череп?

— Взрыв, — коротко ответил я.

— Бывает.

— Меня вообще-то зовут Прохор.

— Нам без разницы, — сказал скелет. — Пока лежишь в яме, ты — новенький.

— А потом?

— Потом — сосед.

Я вздохнул. Или сделал вид. С черепом это сложно.

— И что, так и будете лежать? — спросил я. — Вечно?

— Ночью можем выходить, — сказал скелет. — Но тихо. Если инспектор заметит, штраф.

— Штраф за выход из ямы?

— За всё, — раздался хор голосов.

— За разговоры, — сказал один.

— За громкие разговоры, — добавил другой.

— За дыхание не берут, — хмыкнул третий. — Потому что нечем.

Я не выдержал.

— И вы это терпите?

Повисла тишина. Такая, какая бывает, когда задают вопрос, на который все знают ответ, но никто не хочет его произносить.

— А что делать? — спросил скелет.

— Не знаю. Может, сбежать?

— Куда? — раздалось сразу несколько голосов.

— Не знаю. Домой.

Скелет хмыкнул.

— Домой он собрался. Ты умер, Прохор. Теперь твой дом — вот эта яма. Если повезёт, завтра получишь документы. Если не повезёт — сгниёшь тут.

— Я не гнию.

— Это временно.

Я снова посмотрел на небо.

— А что внизу? — спросил я.

— Внизу? — скелет зашевелился. — Внизу жизнь.

— Это как?

— А вот так. Хочешь — покажу.

— Сейчас?

— А чего ждать? Инспектор уже ушёл. Ночью тут только мы и луна.

Он вылез из своей ямы. Я услышал, как скрипят его суставы, как осыпается земля. Потом надо мной появился его череп. Пустые глазницы смотрели прямо на меня.

— Ну что, новенький? Прогуляемся?

— А меня кто понесёт?

— Я, — сказал скелет. — Только не ори.

Он спустился, подхватил меня одной рукой, как арбуз, и поставил себе на плечо. Я покачнулся, но удержался — вернее, он придержал.

— Держи равновесие, — сказал он. — А то упадёшь.

— Я постараюсь.

— Ну и отлично.

Мы двинулись между могил. Я видел, как из ям высовываются другие скелеты — кто просто смотрит, кто приподнимается на локтях. Один помахал мне рукой. Я хотел ответить, но у меня не было руки.

— Не отставайте, — бросил скелет. — Если что, я за него отвечаю.

— Куда вы? — спросил кто-то.

— Вниз.

— А он?

— Со мной.

— Ну удачи.

Мы подошли к старому склепу. Массивная дверь из ржавого металла, обитая какими-то полосами, висела на одной петле. Скелет толкнул её плечом. Внутри пахло сыростью, пылью и ещё чем-то — машинным маслом, что ли.

— Это вход? — спросил я.

— Один из.

— А почему так темно?

— А тебе надо видеть?

— Ну да.

— Сейчас привыкнешь.

Мы спустились по ступеням. Я считал их сначала, но сбился после двадцати. Потом пошёл ровный пол, и впереди появился свет.

Тусклый. Жёлтый. Масляные лампы.

— Это шахта? — спросил я.

— Была когда-то, — ответил скелет. — Теперь — наш город.

Я не понял, шутит он или нет.

Мы вышли в широкий коридор. По стенам тянулись деревянные балки, с потолка свисали кабели, провода, какие-то трубы. Где-то капала вода. Вдалеке слышался стук — будто кто-то бил молотком по железу.

— Тут всегда так? — спросил я.

— Ночью — да. Днём тише.

— Почему?

— Потому что днём все наверху. Работают. А ночью — здесь. Живут.

Я огляделся. Справа и слева появлялись ответвления — тёмные штреки, заваленные ящиками, тряпьём, инструментами. Из них выглядывали обитатели. Не все были скелетами. Некоторые — просто кости, собранные проволокой. У кого-то не хватало половины лица. У кого-то вместо ноги — ржавый протез.

Один мертвец сидел на перевёрнутом ведре и штопал свою же руку, пришивая её к плечу суровой ниткой.

— Это больно? — спросил я.

— А ты как думаешь? — ответил он, не поднимая глаз.

Мы шли дальше. Я видел, как из бокового прохода выкатилась тележка, гружённая костями. Её толкал скелет без одной ноги, прыгая на другой. За ним бежал мальчишка-скелет, смеясь и подталкивая тележку сзади.

— У вас тут и дети есть? — удивился я.

— А что, по-твоему, с ними должно случиться? — спросил скелет.

— Ну… они же умерли.

— Умерли, — согласился он. — Но не исчезли.

Я замолчал.

Мы вышли в большой зал. Высокий потолок терялся в темноте, стены были укреплены стальными балками, на которых висели масляные лампы. В центре стояли столы, сколоченные из досок, за ними сидели мертвецы. Играли в карты, о чём-то спорили, пили из кружек.

— Бар, — сказал скелет.

— Какой ещё бар?

— Наш. Мёртвый. Водку не пьём, но вид делаем.

Он пронёс меня через зал и усадил на табурет, прислонив к стене.

— Закажем? — спросил он.

— Что?

— Воду.

— А смысл?

— Ты поймёшь.

Он поднял руку. Через секунду к нам подошёл скелет в фартуке. Настоящий официант, только без кожи.

— Две воды, — сказал скелет.

— Обычной? — уточнил официант.

— А какая есть?

— Есть с привкусом ржавчины. Есть просто мутная. Есть святая.

— Святая?

— Для тех, кому хочется пострадать.

— Давай обычную.

Официант кивнул и ушёл. Через минуту перед нами появились две кружки. В одной — мутная жижа, в другой — что-то посветлее.

Скелет поднял кружку.

— Ну, за знакомство.

— Ты серьёзно?

— А что ещё делать? Вкуса нет, но рука помнит.

Мы чокнулись — я своей челюстью, он своей кружкой. Звук получился глухой.

— Меня, кстати, зовут Грива, — сказал скелет.

— Это что, имя такое?

— Когда-то было. Теперь просто кличка. А ты — Прохор, я слышал.

— Да.

— Ну, будь здоров, Прохор.

— А ты?

— Я тоже.

Мы выпили. Я ничего не почувствовал — просто вода прошла сквозь зубы и стекла по подбородку.

— И что дальше? — спросил я.

— А дальше — живи. Работай. Плати налоги. Помалкивай.

— Это и есть жизнь?

— Нет, — Грива поставил кружку. — Это способ не сдохнуть окончательно.

Я посмотрел в его пустые глазницы.

— И давно вы так?

— С тех пор, как нас загнали под землю.

— За что?

— За то, что мы стали строить города.

Я нахмурился.

— Какие города?

— Мёртвых. Раньше мы жили среди живых. Но нас стало слишком много. Мы начали объединяться. Строить свои дома, мастерские, шахты. Свои правила. И тогда они испугались.

— Кто «они»?

— Живые. Власть. Инспекторы. Все, у кого есть мясо на костях и страх в голове.

— И что они сделали?

— Запретили. Сначала — собрания. Потом — строительство. Потом — свободное передвижение. А потом взяли и объявили нас имуществом.

— И вы смирились?

Грива помолчал.

— А что оставалось? Мы не воины. Мы шахтёры, пекари, портные. Мы умеем жить, а не воевать.

— Но города же остались?

— Остались. Внизу. Глубже, чем они думают.

Я оглянулся. Зал гудел голосами. Где-то смеялись. Где-то ругались. В дальнем углу кто-то играл на губной гармошке. Мелодия была простая, но цепляла.

— И что, ночью вы все сюда приходите?

— Ночью мы можем быть собой. Днём — делаем вид, что мы просто кости.

— А зачем?

— Чтобы выжить.

Я снова замолчал.

Грива посмотрел на меня.

— Тебе завтра на регистрацию.

— Что?

— Ты же хочешь получить документы?

— А есть выбор?

— Выбор есть всегда. Но если не явишься — станешь нелегалом. Тогда тебя заберут. И не в тюрьму, а в переработку.

— Куда?

— На костяной завод. Разберут по частям. Или на топливо.

— Меня? На топливо?

— А ты думал, почему мы так ценимся? — Грива хмыкнул. — Мы — материал. Кости, души, остаточная магия. Всё идёт в дело.

Я почувствовал, как внутри закипает злость.

— Значит, завтра регистрация.

— Да. Я тебя провожу.

— А потом?

— Потом найдём тебе работу.

— Какую? Я без рук и ног.

— Это да, — Грива задумался. — Но голова у тебя работает. Может, найдут что-то.

— Например?

— Ну, есть одна тётка. Гадалка. Ищет «магический череп».

Я уставился на него.

— Ты серьёзно?

— А почему нет? Глаза есть. Язык есть. Врёшь, наверное, как дышишь.

— Я не умею предсказывать будущее.

— А ей и не надо. Ей надо, чтобы ты убедил клиента.

Я хотел возразить, но не нашёл слов.

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим.

Мы просидели ещё час. Грива рассказывал про город, про налоги, про то, как живые боятся мёртвых. Я слушал, кивал, иногда вставлял матерное слово. Потом он отнёс меня обратно в яму.

— Завтра в восемь, — сказал он.

— А если просплю?

— Ты не спишь.

— Ну вдруг.

— Тогда штраф.

Я лёг на дно ямы.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что показал.

— Не за что. Просто не хочу, чтобы ты сдох окончательно. Таких, как ты, мало.

— Каких?

— Которые ещё злятся.

Он исчез за краем ямы.

Я остался один.

Утром я понял, что утро здесь начинается с гудка.

Резкий, протяжный звук, похожий на вой парового котла, разнёсся над кладбищем. Я подскочил бы, если бы мог. Вместо этого просто распахнул глаза.

— Подъём! — раздался чей-то голос.

Началось шевеление. Из ям выбирались скелеты, поправляли кости, натягивали какие-то тряпки. Некоторые сплевывали землю. Некоторые просто стояли, ожидая.

— Прохор! — сверху заглянул Грива. — Вставай.

— Как?!

— Ну, лежи пока.

Он спустился и поднял меня.

— Пойдём. Регистрация через час.

— А что там?

— Очередь. Бумаги. Вопросы. Не бойся, я помогу.

Мы двинулись по улицам. Днём кладбище выглядело иначе: серое, пыльное, с ржавыми оградами и покосившимися крестами. Вдалеке грохотали механизмы. Где-то стучал отбойный молоток.

— Это шахта? — спросил я.

— Завод, — ответил Грива. — Костяная мануфактура. Перерабатывают всё, что плохо лежит.

— И вас?

— Нас, — поправил он. — Не расслабляйся.

Мы прошли через ворота, мимо смотровой вышки с прожектором. На ней сидел живой стражник с винтовкой. Он лениво сплюнул вниз, даже не посмотрев на нас.

— Не нравится он мне, — пробормотал я.

— Привыкнешь.

Перед зданием из красного кирпича уже стояла очередь. Мертвецы, живые, полукровки — все с бумагами, все хмурые.

— Это отдел регистрации, — сказал Грива.

— А ты со мной?

— Нет, у меня смена. Но я подожду снаружи.

— А если меня заберут?

— Не заберут. Если что — кричи.

Он поставил меня на землю.

— Держи, — он вложил мне в зубы какой-то листок.

— Что это?

— Направление. Скажешь, что сам пришёл.

— А я сам?

— Почти.

Я щёлкнул челюстью.

— Ладно. Иди. Разберусь.

Грива кивнул и ушёл.

Очередь двигалась медленно. Я прыгал по земле, продвигаясь вперёд. Пахло пылью, потом и каким-то едким дымом. Люди и скелеты ворчали, переругивались, но в целом было скучно.

Наконец я допрыгал до окошка.

— Следующий! — гаркнула тётка за стеклом.

— Я, — сказал я, подпрыгнув.

Она выглянула.

— Это что?

— Это я.

— Вижу, что череп. Документы?

— У меня нет.

— Совсем?

— Я умер. Какие у меня документы?

Тётка вздохнула.

— Имя.

— Прохор Иванов.

— Дата смерти?

— Неделю назад. Может, больше.

— Где умер?

— На кладбище. Взорвался.

— Причина смерти?

— Взрыв.

— Это и так понятно. Уточните: несчастный случай, убийство, самоубийство?

— Несчастный случай. Я клад искал.

— Клад? — она подняла бровь. — Ладно. Род занятий?

— Могильщик.

— Могильщик, который умер на кладбище, — она что-то записала. — Не густо.

— Зато честно.

Она поставила печать.

— Так. Регистрационный сбор — десять медяков.

— У меня нет.

— Тогда отработка.

— Какая?

— Явитесь в отдел занятости. Там скажут.

Она просунула мне в рот очередной листок.

— Не потеряйте. Следующий!

Я выполз из очереди, сжимая бумагу зубами.

Грива ждал у входа.

— Ну?

— Дали отработку.

— Значит, работа найдётся.

— И что теперь?

— Теперь — к гадалке.

— Так быстро?

— А чего тянуть? Всё равно тебе нужны деньги.

Он подхватил меня и понёс по улице.

Лавка гадалки оказалась на тихой улочке, зажатой между кузницей и лавкой старьёвщика. На двери висела табличка:

«Мадам Лакруа. Вижу прошлое, слышу будущее. Недорого».

— То, что нужно, — сказал Грива и постучал.

Дверь открылась. На пороге стояла женщина лет сорока. Тёмные волосы, уставшие глаза, на плечах — шаль, пахнущая травами и керосином.

— Чего надо? — спросила она.

— Вот, — Грива поднял меня. — Магический череп.

Женщина несколько секунд смотрела на меня.

— Это шутка?

— Я серьёзно. Он говорящий.

— И что?

— Вам же нужен череп для предсказаний?

— Нужен, — она прищурилась. — А он умеет врать?

— Ещё как, — ответил я.

Женщина усмехнулась.

— Заходи.

И я получил работу.

Если понравилось — подпишись, добавь в библиотеку и поставь лайк. Так я понимаю, что история живая и её стоит довести до конца. А Прохор не зря лишился жопы.

Глава 5

Глава 5. Оракул

Лавка гадалки встретила меня запахом воска, сушёной полыни и старого дерева. Пахло так, будто здесь уже сто лет никто не умирал, а только ждал, когда кто-нибудь придёт и заплатит.

Грива поставил меня на прилавок, как горшок с геранью, кивнул женщине и вышел, бросив напоследок:

— Зайду после смены. Если что — он не кусается. Почти.

Дверь закрылась.

Я остался наедине с гадалкой.

Она обошла прилавок, сняла шаль и бросила на спинку стула. Выглядела она как человек, который давно не спит по ночам и не доверяет никому. Острые скулы, тёмные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок. На руках — дешёвые кольца, на поясе — маленький нож. Обычная городская ведьма без лицензии, каких полно на окраинах.

— Значит, говорящий череп, — произнесла она. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, будто она много курит или мало спит. — И что ты умеешь?

— Говорить.

— Это я уже поняла. Врать?

— Если надо.

— Надо. Здесь все врут.

Она села напротив, положила локти на стол.

— Я вижу будущее. Иногда. Но люди не хотят правды. Им нужно, чтобы их выслушали, погладили по голове и сказали, что всё будет хорошо. Или наоборот — что всё плохо, но виноваты не они.

Она щёлкнула пальцами у меня перед носом.

— Твоя задача — поддакивать. Делать умное лицо. Ну, насколько череп умеет. Иногда — задавать вопросы, которые наводят на нужные мысли. Понял?

Я хотел ответить что-нибудь едкое, но решил придержать язык. Всё-таки это была моя первая работа после смерти. Не хотелось начинать с увольнения.

Гадалка достала из ящика колоду карт, старый маятник на цепочке и маленькую костяную руку — судя по виду, от настоящего скелета.

— Это реквизит. Для дураков. А вот это, — она коснулась маятника, и тот вдруг качнулся, хотя воздух в комнате был неподвижен, — уже не совсем.

Она убрала руку. Маятник медленно замер.

— Клиенты пойдут после полудня. Если хочешь жить — не высовывайся и не умничай. Особенно при инспекторах.

Я вспомнил усатого хмыря, который тащил меня за скулу, как дохлую крысу.

— Это я уже понял.

— Ну и славно.

Стук в дверь.

Гадалка бросила на меня быстрый взгляд.

— Первый клиент. Смотри и учись.

Она встала, поправила волосы и пошла открывать.

На пороге стоял невысокий мужик лет пятидесяти в потёртом пальто. Лицо серое, глаза бегают. В руках — мятая шляпа.

— Мадам Лакруа? — голос у него дрожал. — Я по объявлению.

— Заходите. Присаживайтесь.

Он сел к столу и тут же уставился на меня. Вздрогнул.

— Это что у вас?

— Оракул, — спокойно ответила гадалка. — Говорящий. Но вам повезло: сегодня он в настроении.

— Это… безопасно?

— Абсолютно. Если не злить.

Мужик сглотнул и начал мять шляпу.

— Мне приснился сон. Один и тот же. Три ночи подряд. Будто я умираю на улице. Не от болезни, а… от тени. Будто она высасывает из меня всё. И я не возвращаюсь.

Гадалка не перебивала.

— Я боюсь, что это знак. Что я скоро умру. По-настоящему.

Она кивнула, взяла маятник, подвесила над столом.

— Оракул, — она посмотрела на меня. — Что видишь?

Я выдержал паузу. Потом сказал:

— Я вижу, что этот грязный ублюдок не употребляет алкоголь. Ему нужно пить минимум литр рома в день. Тогда всё пройдёт. За результат ручаюсь. Или он реально сдохнет.

Мужик замер с открытым ртом. Шляпа упала на пол.

— Это… что это было? — выдавил он. — Он… это он сказал?

Лакруа выдержала паузу. В её глазах мелькнул холодный расчёт.

— Оракул не выбирает слова, — произнесла она. — Он видит суть. И, как видите, она вам не нравится.

— Но я не пью! У меня язва! Я вообще…

— Значит, скоро вас не станет, — перебила она. — И не от язвы.

Мужик дрожал. Он смотрел на меня так, будто я сейчас встану и укушу его.

— Сколько? — наконец спросил он.

— Десять медяков. И половину — вперёд.

Он сунул руку в карман, бросил на стол горсть монет, схватил какую-то свёрнутую бумажку, которую гадалка ему протянула, и попятился к двери.

— Завтра начну, — бормотал он. — С утра. Ром. Обязательно.

Дверь захлопнулась.

Лакруа не двигалась. Потом повернулась ко мне. Лицо спокойное, но в глазах — лёд.

— Значит, так, — сказала она. — Ещё раз раскроешь рот без спроса — припаяю тебя к сковороде и буду продавать как пресс-папье.

Она сгребла монеты и пересчитала.

— Но должна признать: десять медяков за «всё будет хорошо» он бы мне не заплатил.

Она убрала деньги в ящик.

— Через час будет следующий. Богатая дамочка. Приходит раз в месяц. И если ты при ней ляпнешь что-то про ром, я тебя не припаяю. Я заставлю тебя слушать её стихи. А это хуже смерти.

За окном грохнуло что-то тяжёлое. Где-то далеко — паровой гудок.

Лакруа подошла к плите, поставила чайник.

— И не думай, что тебе тут рады. Ты — рабочий инвентарь. Но если будешь слушать, что говорят клиенты, возможно, узнаешь больше, чем я. А это уже чего-то стоит.

Она обернулась.

— Как тебя зовут, кстати?

— Прохор. И хер я тебе так просто дамся. Я тебе в рожу плевать буду, пока ты меня паять будешь. Помяни моё слово, мы ещё посмотрим, кому хуже будет.

Лакруа усмехнулась. Одними губами, без тепла.

— Ну-ну. Будешь плеваться — посмотрим, куда долетит.

Она подошла ближе, поправила лампу, чтобы свет падал мне прямо в глазницы.

— Ты, главное, не забывай: у тебя нет ни рук, ни ног, ни тела. Ты — разговорчивый кусок кости. А у меня в этом городе связи. Не с инспекторами — с теми, кто тише и опаснее. Так что не торопись со словом «хер». Оно может оказаться последним.

Она налила себе в кружку что-то тёмное, отпила, поморщилась.

— А теперь слушай, как мы работаем. Ты молчишь, пока я не спрошу. Если я говорю «Оракул», ты открываешь рот. Если я поднимаю руку — замолкаешь. Не споришь. Не комментируешь. Не даёшь советов, если я не разрешила.

Она поставила кружку.

— Клиенты бывают разные. Одни верят во всё. Другие приходят проверить, не мошенница ли я. Третьи — из тайной стражи. С такими шутки плохи. Поэтому пока ты у меня работаешь, твоя наглость — мой инструмент, а не твой характер. Понял?

— Понял, — ответил я. — А Ловчие — это извращенцы какие-то?

Лакруа, уже шедшая к двери, на мгновение замерла.

— Ловчие, — повторила она вполголоса, — это не «кто». Это «что». И лучше тебе не знать, как они выглядят. Особенно если ты им приглянулся.

Она накинула шаль.

— А теперь помолчи. Если госпожа Талле услышит, что мой оракул задаёт идиотские вопросы, она решит, что вдовство повредило мне рассудок.

Дверь открылась.

На пороге стояла высокая женщина в тёмно-зелёном пальто, с зонтом и маленькой шляпкой. От неё пахло духами и мокрой шерстью. Она вошла, поджав губы, оглядела комнату.

— Добрый день, мадам Лакруа.

— Добрый день, госпожа Талле. Проходите.

Вдова сняла перчатки и села. Взгляд её упал на меня. Она не вздрогнула, только слегка приподняла бровь.

— У вас новое украшение?

— Это мой ассистент, — Лакруа села напротив. — Оракул. Очень древний. Сегодня как раз расположен к беседе.

Вдова бросила на меня ещё один взгляд, затем достала из сумочки платок и приложила к носу.

— Я пришла не за этим.

— Я знаю, — мягко сказала гадалка. — Вы пришли спросить, правильно ли поступили.

Вдова молчала. Пальцы её сжимали платок.

— Он снится мне, — тихо сказала она. — Каждую ночь. Стоит и смотрит. Ничего не говорит. А я не знаю, простил ли он меня.

Лакруа накрыла её руку своей.

— Простил. Он всегда был добрым человеком.

Она подняла на меня взгляд.

— Оракул, — голос её стал глубже. — Что ты видишь?

Я смачно сплюнул на пол и закатил глаза. Изображая транс, я заговорил потусторонним голосом:

— Талле… Что ты наделала…

Вдова вздрогнула так, будто её ударили. Платок выпал из пальцев.

— Кто… кто это говорит? — прошептала она.

Лакруа не сводила с меня глаз. На лице — ни удивления, ни злости. Только холодное ожидание.

— Это не я, — тихо сказала она вдове. — Это он. Тот, кто не может уйти.

Вдова зажала рот рукой. На глазах — слёзы.

— Я не хотела… Это вышло случайно. Мы просто пошли гулять. Он оступился. Я не успела…

— Я всё видел, Таллька… — продолжал я. — Как ты посмела…

Она замерла. Лицо стало белым, как мел.

— Я… я не думала, что так получится, — прошептала она. — Клянусь. Я только хотела, чтобы он перестал пить. Чтобы стал другим. Но он начал задыхаться. Прямо там, на лестнице.

Она судорожно сжала юбку.

— Я не знала, что это подействует. Мне сказали — просто порошок. Он уснёт. А он упал. И не встал.

Лакруа медленно подняла руку, призывая меня продолжать. Она сама не сводила глаз с вдовы.

— Госпожа Талле, — произнесла она тихо, — вы понимаете, что сейчас говорите?

— Это он! — вдруг вскрикнула вдова, показывая на меня. — Он знает! Он всё видел! Я не сумасшедшая!

Она вскочила со стула, опрокинув его.

— Я не хотела его убивать! Это случайность! Он сам виноват! Он меня довёл!

Лакруа осталась сидеть. Только пальцы её коснулись маятника.

— Сядьте, — сказала она спокойно. — Вы не в суде. Вы у меня.

Вдова замерла, тяжело дыша, потом медленно опустилась обратно.

— Скажи мне… он простит? Или будет мучить меня?

Я снова закатил глаза.

— Таллькаааа… Я всегда был культурным человеком… Но бля, это проеб, понимаешь… Теперь я тут… Меня жарят черти в сковороде… Я прощу тебя, если ты принесёшь мне льда и приложишь к моей жопе… Только это сможет успокоить меня…

Вдова закивала как заведённая.

— Я… я принесу. Обязательно. Лёд. И приложу. Если это поможет ему… вам… ему…

Она высыпала на стол всё содержимое кошелька — монеты, какие-то бумажки, пуговицу.

— Возьмите. Всё возьмите. Только не дайте ему мучиться.

Лакруа накрыла её руку своей.

— Этого достаточно. Дух услышал вас. Он больше не будет кричать. Лёд — это… символ. Вы ведь понимаете?

— Да. Конечно. Символ.

Вдова попятилась к двери, не сводя с меня глаз.

— Я пришлю лёд. Завтра же. С утра. Глыбу. Или две.

Она вышла. Дверь закрылась.

Лакруа повернулась ко мне. Она не злилась. Она смотрела так, будто прикидывала, сколько я стою.

— Ну, Прохор, — произнесла она медленно, — с этого момента у нас два варианта.

Она подошла ближе.

— Первый: я припаиваю тебя к сковороде. Потому что ещё одна такая выходка, и сюда придёт вся городская стража с ордером на некромантию.

Она наклонилась.

— Второй: ты работаешь на меня. Но теперь не как оракул за стойкой. А как орудие. Потому что только что ты выбил из вдовы признание, которого от неё не могли добиться даже следователи.

Она поставила передо мной кружку с водой.

— Пей. И скажи, что ты видел. Не про духа. Про неё. Что понял?

— Я водку хочу. Без неё ничего говорить не буду.

Лакруа несколько секунд молча смотрела на меня. Потом издала короткий смешок.

— Водку. Конечно.

Она подошла к шкафу, достала тёмную бутылку без этикетки.

— Это не водка. Это настойка. На корнях. Крепче, чем ты думаешь. Но раз ты всё равно не чувствуешь вкуса, тебе без разницы.

Она налила немного в плошку и поставила передо мной.

— Пей. Только учти: если прольёшь на мои карты, я тебя заставлю вылизывать.

За окном снова грохнуло. Где-то далеко, но уже ближе, чем раньше.

— Ну? — произнесла она. — Водка у тебя. Теперь говори.

Я открыл челюсть и попытался лакать жидкость кончиком языка. Получалось плохо: настойка стекала по зубам, капала на стол, часть попала в глазницу. Я не чувствовал вкуса, только лёгкое жжение.

Лакруа смотрела на это с брезгливым любопытством.

— Ну, артист, — сказала она. — Скорее обоссался, чем напился.

Она отодвинула плошку, вытерла стол тряпкой.

— Значит, изображать припадок. А ты не дурак, хоть и без мозгов.

Она села напротив.

— Вдова поверила. Но не потому, что дура. А потому, что у неё грех. А грех делает людей податливыми. Страх — та же глина: лепи что хочешь.

Она щёлкнула пальцами.

— Только вот теперь она расскажет подругам, что у мадам Лакруа оракул говорит голосом покойника. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — ко мне повалит народ. Плохо — кто-нибудь из тайной стражи захочет проверить, не запрещённая ли это магия.

Она наклонилась ближе.

— Поэтому следующий припадок устроишь, когда я разрешу. И не раньше. Иначе я сама тебе устрою припадок. Ведром ледяной воды.

За окном снова грохнуло. Теперь ближе. И не просто грохот, а ритмичный, как будто по мостовой били чем-то тяжёлым.

Лакруа замерла, повернула голову.

— Это ещё что…

Стук в дверь. Не клиентский. Жёсткий. Три удара, пауза, потом два.

Лакруа медленно встала. Лицо её стало собранным.

— Сиди тихо. Если что — ты просто кость.

Она подошла к двери, но не открыла сразу. Посмотрела в щель.

— Кто?

Из-за двери — низкий хриплый голос:

— Открой, Лакруа. Разговор есть.

Она выдохнула, узнав голос, но не спешила. Рука её скользнула в карман, где что-то звякнуло.

— Сейчас.

Она отодвинула засов.

Дверь открылась. На пороге стоял человек. Не инспектор. Одет в тёмное, на лице — шрам через бровь. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, и первым делом посмотрел на меня.

— Это и есть твой оракул?

Я замер. Полностью. Ни щелчка челюстью, ни вздоха, ни движения языка. Идеальный костяной предмет на бархатной подушке.

Незнакомец смотрел на меня пару секунд, потом хмыкнул.

— Декоративный? Или всё-таки рабочий?

— Рабочий, — ответила Лакруа. — Но устал. Видения отнимают силы. Сегодня он молчит.

Человек со шрамом прошёл внутрь, сел на стул.

— А мне говорили, он разговаривает. Матом. И раздаёт советы про ром.

Лакруа заперла дверь.

— Мало ли что говорят. Люди любят приукрашивать.

— Люди любят бояться, — поправил он. — А ты, Лакруа, любишь деньги. Поэтому я и пришёл.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги, положил на стол.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрела. Не карты. Не маятник. А по-настоящему.

Лакруа не прикоснулась к листу.

— Что это?

— Список. Имена. Десять человек. Все мертвы. Все — по-разному. Но в один день.

Она посмотрела на него, потом на лист.

— И что ты хочешь узнать?

— Связаны ли их души. И не вернулся ли кто-нибудь из них неправильно.

Он наклонился вперёд.

— Я слышал, в городе уже есть те, кто видел чужие сны. Кто слышал голоса из ям. Кто боялся собственных костей. Это не просто слухи. Это начало.

Он кивнул на меня.

— Поэтому я и хотел посмотреть на твоего оракула. Вдруг он уже что-то знает.

Лакруа медленно перевела взгляд на меня. В её глазах — предупреждение. Не двигайся.

— Оракул не говорит с теми, кто приходит с допросом. Ему нужно доверие.

Незнакомец усмехнулся.

— Доверие. Ну да.

Он лез в карман и выложил на стол несколько серебряных монет.

— А это поможет?

Я перевёл взгляд на деньги, потом на гостя. И смачно сплюнул на монеты.

В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном далеко-далеко что-то гудит, будто земля вздыхает.

— Значит, рабочий, — произнёс он ледяным голосом. — С характером.

Он не вытер монеты. Вместо этого медленно наклонился вперёд.

— Ты, кусок кости, только что сделал очень дорогую ошибку. Я плачу не за то, чтобы в меня плевали.

— Он не в себе, — сказала Лакруа. — Видения выматывают. Бывают припадки.

— Припадки. Ну-ну.

Он выпрямился, сгрёб монеты вместе со слюной и убрал в карман.

— У меня к тебе, дух, было простое дело. Список. Имена. Я хотел узнать, кто из них ещё здесь, а кто ушёл насовсем. Но раз ты такой борзый, сделаем иначе.

Он встал, поправил плащ.

— Я вернусь завтра. С конвоем. И тогда ты либо заговоришь, либо отправишься на переплавку. А перед этим твоя хозяйка ответит за то, что прячет нелегального духа.

Он пошёл к двери, отодвинул засов, но на мгновение обернулся.

— И передай своему черепу: если ещё раз плюнет, я лично просверлю ему глазницу и налью туда смолу.

Дверь закрылась.

Лакруа медленно опустилась на стул, взяла кружку, сделала глоток.

— Ну, Прохор, — сказала она тихо, — кажется, ты только что подписал нам обоим приговор.

Она посмотрела на меня. В глазах — не злость. Усталость.

— Теперь объясни, зачем ты это сделал.

— Мало денег положил. Это был намёк.

Она несколько секунд смотрела на меня, будто ожидая продолжения. Потом коротко усмехнулась.

— Мало денег. Ты хоть понимаешь, сколько он положил? Это серебро. Две такие монеты — месячная плата за эту лавку. А он положил пять.

Она встала, подошла к двери, проверила засов, задёрнула штору.

— Но теперь это неважно. Завтра он вернётся с конвоем. И мне придётся либо отдать тебя, либо бежать.

Она вернулась к столу, упёрлась ладонями в столешницу.

— А бежать мне некуда. Я не идиотка, Прохор. Я знаю, что делается за стенами. Дороги пустые. Деревни вымерли. Говорят, с севера идёт что-то, от чего живым снится один и тот же сон. А мёртвым становится тесно в собственных ямах.

Она смотрела на меня.

— Так что твой намёк с плевком будет стоить мне, возможно, жизни. Поздравляю.

Она выдохнула, потёрла лицо.

— Но есть и хорошая новость. Если я сейчас вышвырну тебя на улицу, ты не доживёшь до утра. Значит, мы в одной лодке. По крайней мере, до темноты.

Она начала собираться: небольшой мешок, карты, маятник, несколько склянок.

— Ты случайно не умеешь видеть будущее? Потому что мне очень нужно знать, кого он приведёт завтра: стражу или тех, кто приходит до стражи.

— Я тебе заработал за один день больше, чем ты за год видела. Я украшение, а не мебель. И вообще, как мне вернуть тело? Я хочу засунуть свою ногу ему в жопу по колено, чтобы он понял, с кем связался.

Лакруа замерла, потом развернулась ко мне.

— Ты про ногу в жопу, — произнесла она медленно. — А про тело — в точку.

Она села, положила руки на стол.

— Вернуть тело можно. В этом городе всё можно. Если знать, у кого спросить. Но это не значит, что тебе продадут то, что нужно. Тело — это не просто кости и мясо. Это документ. Привязка. Клеймо. У каждого тела, которое не сгнило, есть владелец. Хочешь ногу — иди к перекупщикам. Хочешь руку — будь готов, что она окажется из-под штрафника. А целое тело — это уже не рынок. Это хранилище. И туда просто так не войти.

Она наклонилась.

— Но если ты действительно хочешь засунуть ногу в жопу этому шрамированному хмырю, я знаю одного человека. Он из подземного города. Зовут Шептало. Он собирает тела. Иногда — по частям. Говорят, у него есть даже боевые каркасы. Механические. Дорого, но надёжно.

Она замолчала, посмотрела на окно.

— Только вот сегодня ночью нас может не стать. Так что с ногой в жопу придётся подождать.

Она подошла ко мне, присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Слушай, Прохор. Я не знаю, кто тебя создал таким борзым. Но если ты хочешь выжить, а не просто хамить, у меня есть план. Ты идёшь со мной в подземный город. Прямо сейчас. Я скажу, что ты — мой ассистент. Мы спустимся через старый колодец за лавкой. Найдём Шептало. Если повезёт, он не только примет тебя, но и спрячет до утра.

Она поднялась.

— А если ты решишь снова плюнуть на серебро, можешь остаться здесь. Скатертью дорога. Но учти: завтра сюда придут не за мной. За тобой.

Она надела шаль, закинула мешок на плечо.

— Ну? Ты со мной или как?

— Окей. Погнали. Что это за имя стрёмное? Шептало.

Лакруа уже отодвигала заднюю штору.

— Шептало, — повторила она. — Потому что он не говорит громко. Вообще. Если он что-то и произносит, то так тихо, что слышно только тому, кто рядом. А если не слышишь, значит, он уже всё сказал.

Она взяла со стола тряпицу, небрежно завернула меня, оставив открытыми глазницы и рот.

— И не вздумай называть его имя вслух при других. В подземном городе не любят, когда чужие знают, кто там кто.

Она приоткрыла заднюю дверь, выглянула на улицу. Пахло углём, мокрой шерстью и чем-то едким, как от палёных костей.

— Тихо. Пойдём через проулок. До колодца три минуты. Если нас остановят — ты просто кость. Молчишь.

Она перешагнула порог. Тёмные стены, узкий проход между домами, над головой — верёвки с бельём. Город гудел, как паровой котёл, который вот-вот закипит.

Лакруа шла быстро, прижимая меня к боку. Под ногами хрустела угольная крошка.

— Почти пришли.

Впереди, за грудой старых бочек, темнел каменный круг. Колодец.

Лакруа оглянулась, сдвинула крышку.

— Вниз. Держись. Вернее, не дёргайся.

Она посадила меня в мешок, подтянула лямку и начала спускаться.

Свет погас.

Слышно было только её дыхание, стук сапог о ржавые скобы и далёкий гул подземных машин.

— Ты можешь прикрепить меня к своей пятой точке, если тебе неудобно, — сказал я.

Лакруа не замедлила шаг, но пальцы её сильнее сжались на тряпице.

— Ещё раз пошутишь про мою пятую точку, — тихо произнесла она, — и я привяжу тебя не к ней, а к колесу дробилки. Будет очень познавательно.

Мы спустились.

Внизу пахло сырым камнем, старым железом и чем-то сладковатым, как сушёные травы. Лакруа развернула тряпицу, и в глазницы ударил тусклый оранжевый свет. Узкий подземный коридор, выложенный старым кирпичом. Вдоль стен — масляные лампы. Где-то впереди гудел воздух.

— Дальше пешком. Точнее, я пешком, а ты у меня под мышкой. И не вздумай здесь орать.

Она подхватила меня и пошла. Стены дрожали от далёких машин. Через несколько минут мы вышли к низкой двери с вырезанными знаками. Лакруа остановилась, постучала три раза, пауза, потом два.

Дверь приоткрылась. В щели — чей-то глаз.

— Лакруа? — тихий голос. — Кого принесла?

— Ассистента.

— Он живой?

— Нет.

Дверь открылась шире. Невысокий человек с бледным лицом, в кожаном фартуке и с инструментами за поясом.

— Заходите. Только быстро.

Внутри пахло раскалённым металлом, воском и ладаном. Длинное подвальное помещение с низким потолком, завешанное связками проволоки, кожаными ремнями и инструментами. Вдоль стен — верстаки. На них — банки с мутными жидкостями, костяные пластины, латунные трубки, зубы, пружины. В углу шипел паровой котёл.

Шептало закрыл дверь, задвинул засов. Подошёл ближе, посмотрел на меня.

— Это он? — спросил он едва слышно.

— Да, — ответила Лакруа. — Говорящий. И очень борзый.

— Вижу. Глаза живые.

Он наклонился, разглядывая меня, как ювелир — камень.

— Меня зовут Шептало. Ты, говорят, умер на кладбище.

Он выпрямился, взял с верстака маленькую лампу.

— И с тех пор не замолкаешь.

— Да, я действительно умер на кладбище, — сказал я шёпотом. — Мою голову оторвало взрывом, и теперь я вынужден быть на пятой точке этой аферистки. Приятно познакомиться, кстати.

Шептало смотрел на меня несколько секунд. Потом уголки его губ едва заметно дёрнулись.

— Приятно. Я слышал о тебе. Ты быстро стал местной легендой. Обычно легенды не начинаются с того, что череп плюёт на деньги, но бывает.

Лакруа закатила глаза и поставила меня на верстак, между банок с зубами.

— Может, хватит о нём? Пока ты тут обмениваешься любезностями, за нами, возможно, уже идут.

Шептало вытер руки тряпкой.

— Кто?

— Человек со шрамом через бровь. Пришёл ко мне, хотел, чтобы я посмотрела список мёртвых.

— И что ты?

— Я не успела. Этот, — она кивнула на меня, — плюнул ему на деньги.

Шептало замер. Потом медленно перевёл взгляд на меня.

— На серебро?

— На него.

— Смело. И глупо.

Он подошёл ближе.

— Ты понимаешь, что этот человек не просто так носит шрам? Это не порез. Это метка. Он — из отдела изъятия. Зачищает нелегалов. И если он вернётся, то не с конвоем, а с Ловчими.

— Вот именно, — вставила Лакруа. — Поэтому я и пришла к тебе.

— Хочешь спрятаться?

— Хочу, чтобы ты сказал, есть ли у него шанс пережить завтра. Или проще сдать его и сделать вид, что мы незнакомы.

Шептало взял с полки узкий футляр, достал из него что-то вроде окуляра с латунной оправой.

— Дай я на него посмотрю.

Он поднёс окуляр к моей глазнице и заглянул.

— Хм. Интересно.

— Что? — спросила Лакруа.

— У него душа не привязана. Обычно у мертвеца она сидит глубоко, как крепёж. А у этого — болтается, будто её вытащили и вставили обратно. Или… — он сделал паузу, — её вставили не до конца.

Он убрал окуляр.

— Ты вообще знаешь, кто тебя сюда отправил?

— Бог, епты.

Шептало смотрел на меня долгим, ничего не выражающим взглядом.

— Бог. Ну, значит, у бога плохое чувство юмора. Или хорошее. Смотря с какой стороны.

Он отложил окуляр.

— Только богам обычно не нужны взрывы на кладбищах, оторванные головы и подземные приёмные с талонами. А вот бюрократам — очень даже.

Он взял с полки деревянную коробку, поставил передо мной.

— Но с тобой случай другой. Ты не просто умер. Ты взорвался. Это бывает… нечасто. Особенно если рядом не было артиллерии.

Он посмотрел на Лакруа.

— Я слышал, на том кладбище что-то искали. Клад?

— Он сам, — кивнула она. — И нашёл.

— Я нашёл, — вставил я. — Просто оно оказалось с сюрпризом.

— Сюрприз — это когда в сундуке змея. А когда металлический предмет рвёт человека на куски и оставляет только голову, это уже послание.

Он наклонился.

— Ты не задумывался, почему твоя душа не ушла?

— Куда?

— Дальше. В переработку. Или в распределение. Обычно после такой смерти душа фиксируется сразу. А ты висел между мирами, как гвоздь в стене. И до сих пор висишь.

Он щёлкнул пальцами.

— И это делает тебя либо очень ценным, либо очень опасным. Поэтому Ловчие будут охотиться не за ней, — он кивнул на Лакруа, — а за тобой.

Лакруа хмурилась.

— Это я уже поняла. Спасибо.

Шептало выпрямился.

— Значит, надо понять, кто тебя отправил. Не бог. Не инспектор. А тот, кто оставил твою душу незакреплённой.

Он взял с верстака маленький латунный циркуль.

— Я могу попробовать прочитать след. Будет неприятно. Возможно, больно. Но не для тебя — для меня.

— Как это? — спросила Лакруа.

— У него внутри неразбериха. Если я загляну, могу увидеть того, кто его трогал. А этот «кто-то» может заметить меня.

Он перевёл взгляд на меня.

— Хочешь узнать, кто тебя сюда засунул?

— В мозгах копаться не позволю. Убери эту хрень от моего лица, пока я тебя не загрыз нахер!

Шептало не вздрогнул. Просто медленно убрал циркуль.

— Загрызть. Ну, допустим. Только у тебя нет тела, чтобы броситься. И нет меня в списке тех, с кем стоит воевать.

Он положил инструмент на верстак.

— Я не копаюсь в мозгах, Прохор. Я читаю следы. Это другое. Ты бы понял, если бы имел хотя бы половину того, что у тебя было.

Лакруа хмыкнула.

— Он вообще не понимает, что с ним произошло. Я ему про Ловчих — он спрашивает, не извращенцы ли это. Про душу — он плюётся. Про будущее — он просит водку.

Шептало покачал головой.

— Я видел таких. Они либо становятся сильнее, либо заканчивают как топливо. Середины нет.

Он отошёл к стеллажу.

— Ладно. Не хочешь знать, кто тебя трогал, — твоё право. Но тогда не спрашивай, почему за тобой придут.

Он вернулся, сел на табурет.

— Завтра в городе будет рейд. Этот, со шрамом, — лишь первая ласточка. Я слышал, как в стене у старых ворот гудели машины. Они что-то ищут. Или кого-то.

Он посмотрел на меня.

— Возможно, тебя.

Лакруа бросила взгляд на дверь.

— Поэтому я и пришла. Ты знаешь ходы. Нам нужно уйти до рассвета.

Шептало медленно кивнул.

— Знаю. Но просто уйти — мало. Если за ним придут Ловчие, они будут идти по следу души. А у него, — он кивнул на меня, — душа светится, как прожектор. Каждая тварь в округе увидит.

Он встал, открыл ящик под верстаком.

— Есть один способ приглушить. Не спрятать, но сбить с толку. Это старая метка. Её наносят на кость, и она на время делает душу «серой». Как у всех.

Он достал маленькую латунную печать и баночку с тёмной жидкостью.

— Будет жечь. Но ты же у нас крепкий, верно?

Лакруа посмотрела на меня.

— Ну? Или снова будешь орать, что не дашь себя трогать?

— Э! Я против клейма, особенно от извращенцев! Меня мама ругать будет, как я жить дальше с этим буду!?

Шептало замер с печатью в руке.

— Мама. У тебя умерла мама. И она, скорее всего, сейчас не волнуется о твоей внешности. А если и волнуется, то о том, что её сын до сих пор не в переплавке.

Он поставил баночку на стол.

— Это не клеймо раба, Прохор. Это метка. Серая. Она не видна глазу. Только тем, кто видит души. И если ты откажешься, Ловчие увидят тебя за милю. А вместе с тобой — и нас.

Лакруа хмыкнула:

— Так что выбирай: либо маленький рисунок на затылке, либо большой костёр из всех нас. И не говори потом, что я не предлагала.

— Если Лакруа меня поцелует, я соглашусь на метку. Это моё последнее слово.

Шептало издал тихий, едва различимый смешок.

— Твоё слово — закон. Дама решает.

Лакруа несколько секунд не двигалась. Смотрела на меня с выражением, в котором смешались усталость, брезгливость и что-то похожее на профессиональное терпение.

— Ты серьёзно? Ты — череп. У тебя нет губ. Нет щеки. Даже лба нормального нет. Куда тебя целовать?

— В лоб. Или в макушку. Или в глазницу. На твоё усмотрение.

Она потёрла лицо рукой.

— Господи. Ну почему мне всегда попадаются такие.

Она подошла ближе, наклонилась, и на мгновение её губы оказались в сантиметре от моей кости.

— Один раз. И не вздумай потом рассказывать, что у нас было.

Она коротко, почти невесомо, поцеловала меня в лоб — чуть выше надбровной дуги.

— Всё. Теперь метка.

Шептало поднял печать.

— Наклонись. И не дёргайся.

Он макнул печать в тёмную жидкость и прижал её к моему затылку. Я не почувствовал боли, только лёгкое давление. Потом — короткое покалывание, как будто по кости пробежал электрический разряд.

— Готово. Теперь твоя душа не так заметна. По крайней мере, до утра. Дальше — как повезёт.

Лакруа поправила шаль.

— Надеюсь, оно того стоило.

Шептало запер ящик.

— У меня есть выход через старые угольные туннели. Если хочешь, выведу вас за город. Но это будет стоить.

— Сколько? — спросила Лакруа.

— Услугу. Не сейчас. Потом.

Он посмотрел на неё, потом на меня.

— Согласны?

— Ладно, я готов продать Лакруа в рабство. Только тело дай.

Шептало замер.

— В рабство. Быстро ты ею распоряжаешься.

Лакруа бросила на меня взгляд, от которого хотелось стать ещё меньше, чем я есть.

— Ну-ну. Посмотрим, кто кого продаст, если ты ещё раз откроешь рот не по делу.

Шептало вздохнул, взял с верстака старую лампу.

— Тело, говоришь. Хочешь тело — будет тебе тело. Если выберешься. А пока довольствуйся тем, что у тебя есть.

Он повернул вентиль, лампа вспыхнула ярче. На стене проявились полки, заваленные костяными обломками и ржавыми деталями.

— Идём. Угольный туннель выходит за восточной стеной, у старой насосной. Там сейчас тихо. По крайней мере, было тихо.

Он подхватил меня, завернул в тряпицу и передал Лакруа.

— Держи своего оракула. И постарайся, чтобы он больше не предлагал меня в рабство. У меня и без того хватает кредиторов.

Лакруа закинула мешок на плечо.

— Постараюсь. Но за него не ручаюсь.

Шептало отодвинул засов, открыл узкую дверь в глубине мастерской. За ней — темнота, пахнущая углём, сыростью и чем-то железистым.

— Пошли. И помни: в туннеле не разговаривать. Даже ты.

Он бросил взгляд на меня.

— Даже если очень захочется.

— Ладно, буду смотреть на пятую точку Лакруа.

Лакруа не обернулась, но я услышал, как она сделала короткий выдох.

— Если упадёшь, — тихо сказала она, — останешься в туннеле. И буду смотреть не я, а крысы.

Мы шли в темноте. Свет лампы выхватывал из мрака ржавые балки, каменную кладку, скользкие от влаги стены. Воздух тяжёлый, пахло углём, гнилью и машинным маслом. Где-то далеко слышались глухие удары, будто работал насос.

Лакруа молчала. Шептало тоже.

Я вцепился зубами в ткань у её плеча — не сильно, но достаточно, чтобы не болтаться.

— Если оставишь дырку, — едва слышно произнесла она, — я зашью тебя вместе с ней.

Через несколько минут проход расширился. Под ногами появились рельсы — старые, ржавые, вросшие в камень. Шептало замедлил шаг.

— Почти пришли. Дальше — лестница. Поднимемся у старой насосной.

Он остановился, поднял лампу. Впереди, в конце туннеля, виднелась ржавая лестница, уходящая вверх.

— Свет не поднимайте. Там снаружи могут быть патрули.

Лакруа поправила мешок.

— Тогда как?

— По звуку. Лестница короткая. Три пролёта. Выход через люк. За ним — овраг. Там нас никто не ждёт.

Он оставил лампу у стены и начал подниматься.

— Жди здесь. Я проверю.

Он исчез в темноте.

Лакруа стояла неподвижно. Ты видел её сбоку — напряжена, дышит ртом, в одной руке зажат нож.

— Если он не вернётся через пять минут, мы уходим обратно.

Я ничего не ответил.

Прошла минута. Ещё одна.

Сверху — тишина.

Потом из темноты раздался тихий свист. Два коротких, один длинный.

— Он здесь, — выдохнула Лакруа.

Она погасила лампу, и тьма обняла нас со всех сторон.

— Держись за меня. И не ори.

Я вцепился зубами в ткань. Она полезла вверх. Ржавые перекладины поскрипывали под сапогами. Снизу донёсся глухой стук, будто что-то упало в туннель. Или кто-то.

— Быстрее, — свистнул сверху Шептало.

Она лезла выше. Над головой появился светлый прямоугольник — люк.

Ещё несколько движений — и она вывалилась наружу, в холодный ночной воздух. Запахло травой, мокрой землёй и дымом от далёкого пожара.

Шептало уже был снаружи, лежал у люка, прижав палец к губам. Потом молча закрыл крышку и прижал её ладонью.

— Не дышите.

Где-то рядом, за кустами, послышался лязг. Металлический. Ритмичный. Будто шло что-то тяжёлое на шарнирах.

Лакруа замерла, прижимая меня к себе.

Лязг приближался.

Шептало медленно поднял руку: не двигаться.

— Это у вас толчок так шумит? — спросил я.

Лакруа резко зажала мне рот ладонью.

— Заткнись.

Но было поздно.

Лязг замер. Наступила тишина. Глухая, звонкая, как перед ударом.

Шептало смотрел на меня, и в его глазах читалось всё: если выберемся, он лично просверлит мне глазницу.

Потом что-то за кустами изменило направление. Шаги — тяжёлые, с металлическим подвыванием — приближались. Пахло горелым маслом, мокрым железом и чем-то сладковатым, как палёный сахар.

Лакруа медленно потянула нож. Шептало покачал головой.

Из темноты, в нескольких шагах, поднялся чёрный силуэт. Высокий. Слишком высокий для человека. Плечи покатые, как у висельника. Вместо рук — длинные лапы с крючьями.

Он остановился. Не двигался.

В его черепе что-то слабо светилось, как уголь в печи. Он принюхивался.

Внутри его груди что-то щёлкнуло, будто проворачивалась шестерёнка.

Потом он издал низкий, скрежещущий звук, как ржавая дверь.

И сделал шаг к нам.

— Тикаем нахуй, Алё! Я жить хочу! — заорал я.

Лакруа не ждала повторного приглашения.

— Держись! — рявкнула она, вскакивая на ноги, и бросилась прочь от люка, вниз по оврагу.

Шептало — следом. Позади раздался лязг. Тварь прыгнула.

Лакруа бежала, прижимая меня к груди, как свёрток. Ветки хлестали по черепу, грязь летела в глазницы.

— Быстрее! — хрипел Шептало. — К реке!

Они неслись через заросли. Слышно было, как позади ломается кустарник, будто через него прёт кабан.

Лакруа споткнулась, едва не упала. Шептало подхватил её за локоть.

— Не останавливайся!

Сбоку, из темноты, раздался второй лязг. Уже ближе.

— Их двое! — выдохнула Лакруа.

— Догадался.

Он резко свернул, потащил её в узкую расщелину между камнями. Они втиснулись в тёмный проём. Тварь прошла мимо. Крючья скребли по камню в нескольких шагах.

Она задержалась. Принюхалась.

Потом издала скрежещущий звук и ушла.

Тишина.

Лакруа дрожала, но молчала.

Шептало выждал ещё несколько секунд, потом тихо выдохнул:

— Ушли.

Он посмотрел на меня.

— Ты. Череп. Ещё раз подашь голос — я брошу тебя следующей твари.

Лакруа разжала руки, посмотрела на меня сверху вниз.

— Я — не брошу. Но клянусь, если нас поймают, я скормлю тебя первой.

Шептало выглянул из расщелины.

— Чисто. Выходим.

Он помог Лакруа подняться. Я всё ещё был у неё в руках.

— Река в двухстах шагах. Там лодка. Старая, но плавает.

Лакруа вытерла лицо рукавом.

— А если они следят за берегом?

— Значит, поплывём. Или утонем. Выбирай.

Он пошёл первым. Лакруа шагнула следом, прижимая меня к боку.

— Ну что, Прохор, — шепнула она, — всё ещё хочешь тело? С руками, ногами и жопой, чтобы удобнее было убегать?

— Не, пока меня прижимают к этим сиськам, обойдусь какое-то время.

Лакруа сбилась с шага.

— Сиськи. Ты сейчас в одной руке висишь над грязью, а думаешь о сиськах.

— Это лучше, чем думать о смерти.

— Смерть у тебя уже была. И, судя по всему, не помогла.

Шептало, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Если он будет отвлекать, я дам ему повод думать о вечном. По-настоящему.

Впереди шумела вода. Река, быстрая и холодная, пахла илом и тиной.

— Почти пришли, — шепнул Шептало.

Они вышли на берег. Луна пробилась сквозь тучи, и я увидел чёрную воду, скользящую между камней. У самого края, полускрытая кустами, лежала старая плоскодонка. Ржавая цепь уходила в воду.

— Живо в лодку.

Лакруа спустилась, поставила меня на дно, залезла сама. Шептало столкнул лодку и запрыгнул последним. Вёсла — старые, рассохшиеся, но целые.

— Пригнись.

Лакруа легла, прижимая меня к себе. Шептало начал грести.

С берега не доносилось ни звука.

Только вода плескала о борта.

Я смотрел в небо. Луна была мутная, как бельмо. Где-то далеко, в стороне города, в небо поднимался столб чёрного дыма.

— Началось, — тихо сказал Шептало.

Лакруа не ответила.

Лодка скользила в темноту.

Если понравилось — подпишись, добавь в библиотеку и поставь лайк. Так я понимаю, что история живая и её стоит довести до конца. А Прохор не зря лишился жопы.

Глава 6

Глава 6. Мельник

Лакруа не ответила. Лодка скользила в темноту.

Вода плескала о борта, вёсла Шептало уходили в чёрную реку почти бесшумно. Я лежал на дне, завёрнутый в тряпицу, как украденная вещь, и смотрел в небо. Луна висела над нами мутная, будто её тоже кто-то обоссал.

— На счёт поцелуя, — сказал я. — Ты, кстати, в курсе, что меня волк обоссал, пока я полз в этот город?

Лакруа на мгновение замерла. Потом медленно, не глядя на меня, произнесла:

— Ты сейчас серьёзно?

Она приподняла меня, держа на расстоянии вытянутой руки, как грязную тряпку.

— Волк. Обоссал. Пока ты полз в город. И ты спрашиваешь, в курсе ли я?

— Ну да.

Она смотрела на меня в упор. В темноте её лицо было плохо видно, но голос звучал так, будто она уже устала от этой ночи сильнее, чем от всей предыдущей жизни.

— Нет, Прохор. Я не знала. Но теперь это объясняет многое.

Шептало, не оборачиваясь и продолжая грести, тихо бросил:

— Надеюсь, он не предлагал ей поцеловать ещё раз.

— Предлагал, — ответила Лакруа, не сводя с меня глаз. — И я почти согласилась.

Она опустила меня обратно, но уже не прижимала к себе, а положила на дно лодки, как вещь.

— Будешь лежать тут. И если я услышу от тебя хоть слово про сиськи, жопу, поцелуи или волчью мочу, я переверну лодку.

Я слышал, как вода плещет о борта. Шептало вздохнул.

— У нас вёсла старые. Если перевернёмся — утонут все. Кроме него, — кивнул на меня. — Черепа не тонут.

Лакруа смотрела на меня сверху вниз.

— Вот видишь. Даже утопление тебя не возьмёт. Так что лежи и не порти нам побег.

— Так помой меня, женщина! И вообще, я думал, что только говно не тонет.

Лакруа смотрела на меня, как на пятно, которое не отмывается.

— Помою, — произнесла она ледяным тоном. — Утром. В первой же луже. А если её не будет — в реке. Вместе с тобой.

Она отвернулась к борту, вглядываясь в темноту.

Шептало, не сбиваясь с ритма, тихо добавил:

— Говно, кстати, тонет. Если свежее. А вот сухое — плавает. Так что с тобой всё сложно.

Он опустил весло, поправил тряпицу, в которую я был завёрнут.

— Но проверим, если не замолчишь.

Лодка скользила по чёрной воде. Над берегом стелился туман, густой и низкий, как дым от мокрого угля. Где-то слева, очень далеко, раздался короткий металлический скрежет. Шептало замер.

— Тихо.

Лакруа опустила руку на нож.

Звук повторился. Теперь ближе. Но не со стороны берега, а откуда-то из тумана над водой.

— Это не Ловчие, — шепнул Шептало. — Это хуже.

Он резко повернул лодку к берегу.

— Ложись. И чтобы я не слышал ни «сисек», ни «говна», ни «помой меня».

Лакруа упала на дно лодки, одной рукой прижимая меня, другой сжимая рукоять ножа.

Туман сгустился. Я услышал, как где-то над водой раздался низкий гул, похожий на звук огромной трубы. Или на стон, пропущенный через железо.

— Вы вообще заметили, что мы начали разговаривать про говно? — прошептал я. — Ладно я, вы-то как опустились до этого?

Лакруа не ответила. Только сильнее вжала меня в дно лодки, и я почувствовал, как напрягается её рука.

Шептало замер с веслом. Даже не дышал. Потом, не поворачивая головы, одними губами:

— Потому что ты, череп, даже в такой момент умудряешься говорить о дерьме. А мы вынуждены слушать.

Он медленно опустил весло в воду, повёл лодку к камышам.

— А теперь — молчи. Хотя бы до берега.

Туман снова загудел. Низко, из самой глубины реки. Будто что-то огромное проплывало под лодкой, не касаясь её, но от этого становилось только страшнее.

Лакруа не сводила глаз с воды. Я видел, как её пальцы побелели на рукояти ножа.

Лодка мягко ткнулась в илистый берег.

— Вылезаем. Тихо.

Лакруа схватила меня и перевалилась через борт. Под ногами чавкала грязь.

Туман полз за нами, словно зверь, который ещё не решил, нападать или нет.

Я вытянул взгляд, насколько череп вообще способен его вытянуть, и принялся разглядывать Лакруа. Она была мокрая, грязная, рубашка прилипла к телу. В свете тусклой луны всё выглядело именно так, как я и хотел.

Лакруа заметила это не сразу. Но через пару секунд, поправляя мешок, поймала мой взгляд и замерла.

— Ты что делаешь? — спросила она одними губами.

— Осматриваюсь.

— Я вижу, куда ты осматриваешься.

— Это называется оценка обстановки.

— Это называется подглядывание, Прохор. У тебя даже век нет, чтобы моргать.

Шептало, уже выбравшийся на берег, обернулся:

— Если он опять пялится на её зад, клянусь, я привяжу его к веслу лицом вниз.

Лакруа рывком завернула меня в тряпицу, так что осталась только одна глазница.

— Всё, насмотрелся. Дальше — спишь.

Она понесла меня к кустам. Туман медленно отступал от берега, но где-то за спиной снова гудел. Шептало жестом показал: не шуметь.

Мы ушли от реки в сторону старой дороги, разбитой колёсами. Воздух пах мокрой золой и травами. Где-то далеко, за холмами, тлело зарево — то ли город, то ли небо.

— Куда теперь? — едва слышно спросила Лакруа.

— К старой насосной не вернёмся, — ответил Шептало. — Пойдём на север. Там, в овраге, есть нора. Старая штольня. Отлежимся до рассвета.

Он посмотрел на меня.

— И не смотри на меня так. Даже думать не смей о её сиськах.

— Почему это? — возмутился я. — Она сама сказала, что помоет меня. Не ревнуй, слышь. Это моё добро. Не даром же я её в рабство продать хотел.

Лакруа даже не обернулась. Только вздохнула — коротко, устало, как человек, который уже понял, что спорить со мной себе дороже.

— Твоё добро, — повторила она, не сбавляя шага. — Запомни, череп: я тебя не мыла, не продавала и не клялась в верности. Всё, что ты сейчас несёшь, — это бред утопленника, который ещё даже не намок.

Шептало, идущий впереди, тихо усмехнулся:

— А по-моему, он уже мысленно составил на тебя купчую. Вон, глазом блестит.

— Пусть блестит, — отрезала Лакруа. — У меня от его блеска уже рябит.

Под её ногами хрустел гравий. Туман понемногу редел, но запах гари становился сильнее. Ветер тянул с востока и приносил с собой не только дым, но и слабый металлический скрежет — будто где-то за холмами тащился раненый механизм.

Шептало остановился у густого кустарника, раздвинул ветки.

— Здесь. Старый вход в штольню. Пригнись.

Лакруа наклонилась и полезла в тёмный проём, прижимая меня к себе. Внутри пахло сырой глиной, ржавым железом и старой крепью. Шептало залез следом и задвинул за собой ржавую решётку.

— Переждём до утра. Свет не зажигаем. Говорим шёпотом.

Он сел у стены, положил на колени металлическую трубку.

Лакруа опустилась рядом, поставила меня на камень.

— Ну, — шепнула она, глядя в темноту, — можешь продолжать нести чушь. Только тихо.

— Сперва помой меня, э!

Лакруа медленно повернула голову. В темноте блестели только её глаза.

— Помой, — повторила она шёпотом, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Ты сейчас в норе, за нами погоня, у нас нет ни фляги, ни тряпки. Чем тебя мыть, череп? Языком?

— Ну, если по-тихому, — ответил я.

Шептало тихо вздохнул:

— У меня есть щёлочь. Могу развести. Только боюсь, после неё он перестанет разговаривать. А это было бы... жаль.

Лакруа усмехнулась:

— Наконец-то ты заговорил как разумный человек.

Она полезла в мешок, достала флягу, отпила сама, потом оторвала кусок подола и смочила.

— Ладно. Раз обещала. Но сначала — лицо. И если укусишь, выброшу в туман.

Она наклонилась и начала вытирать мой лоб, глазницы, скулы. Движения грубые, но уверенные, как у сестры, которая устала от младшего брата.

— Волк, говоришь, — бормотала она. — Надо было оставить тебя ему. Глядишь, был бы сейчас счастливее.

Шептало, не открывая глаз, бросил:

— Зато не скучно. Хоть какая-то польза.

— Поверь, он пытался, — сказал я. — Просто не знал, с кем связался.

Лакруа на секунду замерла, потом продолжила вытирать меня — всё так же грубо, но теперь чуть медленнее.

— Знаешь, — тихо сказала она, — вот за это, наверное, тебя и держат. Не за красоту. Не за ум. А за то, что ты, даже лёжа в грязи, умудряешься делать вид, будто это ты хозяин положения.

Она смочила тряпицу ещё раз, обтёрла затылок.

— Волк, может, и пытался. Но, судя по всему, ты так много орал, что он решил не связываться.

Шептало негромко добавил:

— Или обоссал, чтобы хоть чем-то пометить победу.

Лакруа фыркнула.

— Тогда не понимаю, зачем ты это смываешь. Это, может, твоё единственное подтверждение, что тебя вообще заметили.

Она отложила мокрую тряпку и посмотрела на меня.

— Всё. Помыла. Теперь лежи и не ной.

За решёткой свистел ветер. Где-то далеко, на пределе слышимости, снова гудел туманный рог. Шептало поднял голову.

— К утру двинемся дальше. Если небо будет чистое — пойдём по старому тракту. Если нет — через овраги.

Он посмотрел на меня.

— И не говори, что хочешь ещё и причёску.

— Я вроде лысый. Но если сделаешь ирокез, я не против.

Шептало не открыл глаз. Только по подбородку было видно, как он сжимает челюсть.

— Ирокез, — повторил он тихо. — У тебя нет кожи, Прохор. Нет мышц. Нет волос. Если я сделаю тебе ирокез, это будет просто грязь, прилипшая к черепу.

— Ну так и сделай. Грязь — это тоже стиль.

Лакруа устало роняла:

— Господи, он и без тела умудряется быть модником.

Она посмотрела на меня, потом на Шептало.

— Если ты сейчас пойдёшь искать грязь, чтобы лепить ему ирокез, я уйду одна.

Шептало открыл глаза.

— Я не пойду. Но если он не замолчит, я сделаю ему не ирокез, а пробор. Лопатой.

Лакруа слабо улыбнулась, откинулась к стене.

— Лучше просто дай ему поспать. Может, во сне он будет менее невыносимым.

Она накинула на меня край тряпки, оставив только глазницы и рот.

— Спи, оракул. Завтра будет длинный день.

Шептало в последний раз выглянул через решётку, потом тоже устроился у стены, положив трубку на колени.

— Первый час караулю я. Потом — ты.

Лакруа кивнула. Через минуту её дыхание стало ровным. Она заснула.

Я лежал, укрытый тряпицей, смотрел в темноту. Где-то снаружи ветер гнал туман, и в нём звучал далёкий, протяжный гул — не то зверь, не то машина. Шептало молчал, но я чувствовал, что он не спит.

Ночь тянулась. Я начал проваливаться в какое-то полузабытьё — не сон, а странное состояние между памятью и темнотой.

И вдруг передо мной вспыхнула картинка.

Кладбище. То самое. Дождь. Лопата. Санёк уходит прочь, не оборачиваясь. Потом — металлический предмет в земле. Взрыв.

И сразу после — голос. Знакомый. Старуха из приёмной.

— Ты снова здесь, Прохор. Только тише.

Я хотел ответить, но не мог. Вместо этого чья-то рука подняла меня с земли.

Я проснулся.

Рядом сидел Шептало. Он не двигался, но смотрел на меня.

— Ты бормотал во сне, — тихо сказал он.

— Что именно?

— Называл её. Лакруа.

Лакруа спала, не слышала.

— И ещё кого-то. Старую суку из приёмной. Я не расслышал.

Он наклонился ближе.

— Что ты видел, Прохор? Только не ври.

— Я видел сиськи.

Шептало смотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась не злость, а усталость человека, уставшего от моих шуток.

— Сиськи, — повторил он без выражения. — Ты звал Лакруа по имени и бормотал про старуху из приёмной. А теперь говоришь, что видел сиськи.

Он откинулся к стене, но глаз с меня не сводил.

— Я не знаю, врёшь ты или правда идиот. Но если ты и дальше будешь прятаться за пошлостями, то когда придёт время серьёзного разговора, тебя никто не станет слушать.

Он поправил трубку на коленях.

— А теперь ещё раз. Что ты видел? И не говори про Лакруа. Она спит, но у меня слух хороший.

— Ладно, я собрался. Я видел сиськи Лакруа и старухи.

Шептало не двигался. Только смотрел на меня — не зло, не обиженно, а так, как смотрят на вещь, которая не оправдала надежд.

— Понятно. Значит, не собрался.

Он отвернулся к решётке, поправил трубку.

— Ладно. Спи. Или не спи. Мне уже всё равно.

Он замолчал. Ветер снаружи швырял в решётку мокрые листья. Туман снова гудел, но дальше, чем раньше. Лакруа ворочалась во сне, что-то бормотала — неразборчиво, но тревожно.

Я лежал, укрытый тряпицей, и понимал, что Шептало больше не спросит. По крайней мере, этой ночью.

Тишина в норе стала густой, как вода. Где-то в глубине штольни капала вода. Раз в несколько секунд — капля. И всё.

А потом — снова сон.

Только теперь без взрыва. Просто кладбище. Пустое. И старуха стояла между могил. Она смотрела на меня и молчала. В руке у неё была моя лопата.

Она не произнесла ни слова, но я отчётливо понял: «Ты ещё не готов».

Я проснулся от того, что Лакруа трясла меня за скулу.

— Вставай. Рассвет. Выдвигаемся.

За решёткой — серое небо, мокрый кустарник и тишина. Шептало уже стоял у входа, закинув мешок на плечо.

— Ты в курсе, что он на тебя всю ночь смотрел? — сказал я Лакруа. — Он явно извращенец.

Лакруа замерла на полпути, застёгивая мешок. Потом медленно повернула голову к Шептало.

— Это правда?

Тот стоял у входа, уже отодвинув решётку. Он не обернулся.

— Если бы я хотел на кого-то смотреть всю ночь, — спокойно сказал он, — то выбрал бы того, кто не храпит и не разговаривает во сне.

— Я не храплю, — ответила Лакруа.

— Ты бормочешь.

— Что именно?

— Про какой-то лёд. И жопу.

Она на секунду прикрыла глаза.

— Это он виноват. Со своими ритуалами.

Шептало вышел наружу, осмотрелся.

— Выходите. Небо серое, туман ушёл. Можно идти.

Лакруа подхватила меня, но теперь несла не как сокровище, а как корзину с чем-то неприятным.

— И запомни, Прохор, — сказала она, шагая следом за Шептало, — если я ещё раз услышу, что ты кому-то рассказываешь про мои сиськи, я не буду ждать Ловчих. Я сама сдам тебя на переплавку.

Шептало бросил через плечо:

— Не обещай. Вдруг он попросит их сначала обоссать.

Лакруа то ли смеялась, то ли стонала.

Мы поднялись из оврага на старую дорогу, разбитую колеями. Вдалеке, за холмами, всё ещё поднимался дым. Пахло мокрой золой и холодом. Мир серый, тихий, как перед грозой.

— Идём на север, — сказал Шептало. — До полудня надо дойти до старой развилки. Там, если повезёт, встретим людей.

— А если не повезёт? — спросила Лакруа.

— Значит, увидим тех, кто их съел.

Он ускорил шаг. Лакруа молча шла следом. Я покачивался у неё под мышкой, глядя на серое небо.

— Вообще у меня есть идея, — сказал я. — Я хочу, чтобы меня установили на плечо Лакруа. Получится такой циклоп. Или тролль с двумя головами. Одна красивая, а другая... голова Лакруа, короче.

Лакруа даже не сбавила шага.

— Установить тебя на плечо, — повторила она. — Чтобы ты там сидел, как вторая голова, и комментировал всё, что я делаю? Я скорее привяжу тебя к пятке.

— Пятка не так эпично, — отвечал я. — А на плече было бы как тролль. Одна голова красивая, другая — Лакруа.

Она на секунду споткнулась, но выровнялась.

— Ты сейчас сам себя похоронил, череп. Я — красивая, а ты — вторая. Которая говорит гадости.

Шептало, идущий впереди, усмехнулся:

— Если он будет сидеть у тебя на плече, любой патруль решит, что ты сошла с ума. А нам это, может, и на руку.

Лакруа фыркнула:

— Или решит, что я ведьма. А ведьмам в этом краю не подают.

Она поправила меня под мышкой.

— Так что пока побудь свёртком. А про плечо забудь.

Дорога пустела. Вдалеке виднелись покосившиеся столбы, на одном — ржавый указатель. Шептало ускорил шаг.

— Развилка скоро. Смотрите по сторонам. Если увидите вороньё — значит, рядом падаль.

— Или мертвец, — заметила Лакруа.

— Или мертвец, — согласился Шептало.

Ветер гудел в старых проводах. Низкий, протяжный звук, похожий на голос тумана.

— И вот, я снова у твоей жопы, — сказал я. — Кстати, далеко нам идти? Я уже устал, откровенно говоря.

Лакруа вздохнула так, будто уже пожалела, что вообще взяла меня с собой.

— Ты — череп, Прохор. У тебя нет ног, нет спины, нет поясницы. Ты не можешь устать. Максимум — у тебя отвалится челюсть от болтовни.

Она перехватила меня поудобнее.

— И вообще, ты не у моей жопы. Ты под мышкой. Учи матчасть.

Шептало, не оборачиваясь, тихо бросил:

— Если устал, можем устроить привал. Только учти: сидеть ты будешь на земле. И орать, что тебе скучно, не придётся — у нас есть чем заняться.

Он кивнул на дорогу.

— До развилки ещё с час. Если не наткнёмся на патруль, к вечеру будем у старой фермы. Там иногда останавливаются беженцы. Может, узнаем, что творится за холмами.

Лакруа смотрела на серое небо.

— Или узнаем, что туда пришли те, кого мы видели ночью.

Шептало молчал. Я слышал, как хрустит гравий под сапогами.

— Ну так ускорьтесь, епты! Давайте! Живее! Но я готов быть более снисходительным, если Лакруа будет нести меня как ребёнка.

Лакруа на ходу издала звук — нечто среднее между смешком и стоном.

— Как ребёнка. На руках, с колыбельной? Может, ещё грудь дать?

— Если есть что, я не против.

Она резко встряхнула меня, так что зубы щёлкнули.

— Я тебе сейчас такую грудь устрою, что будешь кашлять костями до следующего мира.

Шептало поднял руку:

— Тихо.

Оба замерли. Дорога впереди уходила в низину, поросшую высоким кустарником. Над ней кружили три вороны. Медленно, лениво, будто что-то уже выбрали.

— Вороньё, — тихо сказал Шептало. — Значит, впереди что-то есть.

Лакруа опустила меня чуть ниже, готовая в любой момент сдёрнуть нож.

— Может, обойдём?

— Не выйдет. Слева овраг, справа топи. Идём по дороге. Просто смотрим.

Мы двинулись вперёд. Я покачивался у Лакруа, как мешок с репой. Вороны заметили нас, но не улетели. Одна сидела на сломанном столбе и смотрела прямо на меня.

— Кажется, я ей понравился, — сказал я.

— Это она приценивается, — ответила Лакруа. — Вороны любят блестящее. А у тебя глазницы — как две миски.

Шептало снова поднял руку.

— Стой.

Мы остановились у самого края низины. Впереди, посреди дороги, лежала перевёрнутая телега. Колёса были сняты. Вокруг валялись тюки, посуда, чьи-то сапоги.

И ни одного тела.

— Не нравится мне это, — шепнула Лакруа.

— Мне тоже, — ответил Шептало. — Но нам туда.

Он сжал трубку.

— Держись за мной. И чтобы череп не орал. Даже если увидит паука.

— Сапоги мне нравятся, — сказал я. — Чёткие, пацанские. Лакруа, забери для меня. Я хочу именно этот сапог затолкать вместе со своей ногой в жопу тому уроду.

Лакруа даже не посмотрела в сторону сапог.

— Ты сейчас про обувь? — зашипела она. — Тут люди пропали, а он про сапоги.

Шептало медленно опустился на одно колено у телеги. Провёл пальцами по земле, поднял какую-то тряпку, осмотрел.

— Это не просто вещи, — тихо сказал он. — Тут дрались. Земля взрыта. И телегу не грабили — её перевернули, когда убегали.

Лакруа подошла ближе, стараясь не шуметь.

— А сапоги?

— Сапоги не сняты. Они на ногах.

Он кивнул в сторону, и я увидел: из-под перевёрнутой телеги торчало что-то тёмное. При ближайшем рассмотрении — нога. В сапоге. Остального тела не было видно.

— Твой размер? — негромко спросил Шептало, не оборачиваясь.

— Да пошёл ты, — ответил я. — Я хотел не себе. Я хотел ему.

— Ему уже не надо, — сказала Лакруа. — Его жопа, по ходу, в другом месте.

Вороны над головой вдруг снялись с места и улетели. Разом, с громким карканьем. Лакруа вздрогнула. Шептало вскинул трубку.

Из кустов слева донёсся шорох. Потом — короткий, сдавленный стон. Или смех. Сразу не разберёшь.

— Уходим, — решил Шептало. — Быстро, вдоль дороги. Не оглядываться.

Лакруа попятилась, не поворачиваясь спиной к кустам. Я видел, как её рука с ножом чуть подрагивала.

— А сапог? — спросил я. — Может, всё-таки прихватим?

Она не ответила. Только сильнее вжала меня и ускорила шаг.

Сзади снова шорох. Ближе.

— У тебя нож, кстати, кухонный? — спросил я.

Лакруа бросила на меня короткий, почти сумасшедший взгляд.

— Нож у меня для мяса. Для тех, кто не затыкается.

Шептало шёл быстрее, не опуская трубку. Сзади хрустел гравий — тяжело, будто кто-то ступал по обочине, прячась за кустами.

— Не разговаривать, — сказал он едва слышно. — Если что — бегите к ферме. Я догоню.

Лакруа сжала челюсть и прибавила шаг. Её рука с ножом всё ещё подрагивала, но дыхание оставалось ровным.

— Если выживем, я заведу себе второй нож, — шепнула она. — Тупой. И буду затачивать о твою макушку.

Сзади снова шорох. Теперь ближе. Слышно было, как трещит сухая ветка.

Шептало резко обернулся и вскинул трубку, целясь в кусты.

— Я вообще-то не любитель этих ваших ролевых игр и госпожу я не ищу, — сказал я. — Но! Если хочешь господина, я готов.

Лакруа не сводила глаз с кустов, но даже в такой момент её лицо исказилось от моей фразы.

— Господина? — повторила она шёпотом. — Ты сейчас под пулями стоишь, а думаешь, как бы меня к себе в услужение записать?

Шептало, не опуская трубки, тихо произнёс:

— Пусть мечтает. Главное, чтобы не сглазил.

Из кустов снова шорох. На этот раз ближе, и в нём слышалось уже не звериное, а что-то механическое — короткий щелчок, будто взводят затвор.

Лакруа вжалась спиной в ближайшее дерево, прикрывая меня собой.

— Это не зверь, — шепнула она.

— Знаю, — ответил Шептало.

Он сделал шаг вперёд, вскинул трубку и сказал громче, чем я ожидал:

— Выходи. Медленно. Руки, или что там у тебя, — вперёд.

Из кустов, покачиваясь, поднялась фигура. Человеческая, но только по контуру. Одежда висела лохмотьями, одна рука вывернута под неестественным углом. Лицо серое, с чёрными прожилками. Глаза открыты, но в них не было ничего живого.

Она сделала шаг к дороге. И ещё один.

— Стоять, — скомандовал Шептало.

Фигура не остановилась. Только губы дёргались, будто он пытался что-то сказать. Вместо слов — сухой, потрескивающий звук.

Лакруа сглотнула.

— Он уже не человек.

— И не мертвец, — добавил Шептало. — Это марионетка.

Существо остановилось в паре метров. Голова склонилась набок, как у сломанной куклы. Из горла вырвался щелчок, потом ещё один. И вдруг отчётливое, как будто через слёзы:

— Прохор.

Лакруа замерла.

— Он тебя знает.

Существо сделало ещё один шаг. И повторило:

— Прохор. Отдай душу. Так будет легче.

Шептало целился ему в голову.

— Уходим. Живо.

— Хуй тебе, понял? — сказал я.

Марионетка замерла на мгновение, как сломанный механизм, в который попала команда. Потом её голова резко дёрнулась в сторону, а из горла вырвался всё тот же сухой треск.

— Не отдашь, — произнесла она уже не голосом существа, а чем-то чужим, низким, как эхо из подвала. — Тогда придут Ловчие. Они возьмут сами.

Шептало не ждал. Грохнул выстрел.

Марионетку отбросило назад, но она не упала. Только раскачивалась, как тряпичная кукла на невидимых нитях. Дым из ствола плыл над дорогой.

— Бежим! — заорал Шептало.

Лакруа сорвалась с места, прижимая меня к себе. Я видел, как марионетка осталась позади, но через несколько шагов её голова снова повернулась. Она разинула рот, и оттуда донёсся свист. Тот самый — Ловчих.

— Они уже здесь! — выдохнула Лакруа.

Шептало бежал рядом, перезаряжая трубку на ходу.

— К ферме! Там старая кладовая с железной дверью!

Мы неслись по дороге, поднимая пыль. Сзади слышался не один свист, а несколько — коротких, перекликающихся, как у стаи.

— Прохор! — крикнула Лакруа, не сбавляя шага. — Если у тебя есть ещё хоть одна грязная шутка, сейчас самое время!

— Я тебе не клоун вообще-то. У меня есть чувство гордости.

Лакруа, не сбавляя шага, коротко выдохнула:

— Гордость? Сейчас сдохнешь — и от гордости останется только надпись на могиле. Да и то, если кто-то удосужится.

Шептало бежал справа, тяжело дыша.

— Налево, за сломанный плетень! Ферма за холмом!

Мы свернули. Под ногами хрустела сухая трава, впереди темнел силуэт старого дома с просевшей крышей. Свист позади становился ближе, и теперь в нём слышалось что-то вроде щелчков, будто ключи проворачиваются в замках.

Лакруа влетела во двор, перепрыгнула через поваленную калитку и понеслась к каменной пристройке с ржавой дверью. Шептало обогнал, рванул дверь на себя, и я услышал, как она заскрипела, но поддалась.

— Внутрь! — он втолкнул Лакруа, затем заскочил сам и навалился плечом, закрывая. Задвижка упала с лязгом.

Внутри было темно, пахло прелой соломой и старым железом. Я слышал, как сердце Лакруа колотится у неё в груди, как она прижимает меня к себе и медленно сползает по стене.

— Живы? — спросил Шептало.

— Почти.

Снаружи — тишина. Только где-то на краю двора сухо трескались ветки. Потом что-то царапнуло по камню. Ближе. Ещё ближе.

— Прохор, — едва слышно сказала Лакруа, — если это твоя гордость, пусть она скажет, что нам делать.

Шептало шарил в темноте, нашёл какую-то железяку, подпёр дверь.

— У нас минута. Потом они найдут вход.

Снаружи кто-то медленно обходил пристройку. Шаги неровные, с металлическим подвыванием. И вдруг — голос, тот самый, из кустов:

— Прохор. Мы знаем, что ты здесь. Выходи. И она останется жить.

Лакруа смотрела на меня в темноте. Шептало целился в дверь.

— Слышь, мне на неё вообще насрать! — заорал я. — Лишь бы я живой остался! Так что иди нахуй, понял?

Потом, уже тише, Лакруа:

— Это шутка. Расслабься.

Лакруа дёрнулась, будто её ударили.

— Ты… — выдохнула она. — Ты сейчас серьёзно?

— Шутка, — повторил я. — Расслабься.

— Я тебя сейчас сама убью, — зашипела она, но при этом не оттолкнула, а прижала к себе ещё крепче. — Идиот. Костяной, лысый идиот.

Шептало, не отрываясь от двери, коротко бросил:

— Если выживем, я сам ему челюсть приклею. Или наоборот — отклею. Чтобы не шутил.

Снаружи наступила тишина. Слишком плотная. Затем раздался уже знакомый щелчок, и по двери с той стороны что-то с силой ударило. Раз. Второй. Третий. Старая кладовая вздрагивала, с потолка сыпалась труха.

Лакруа вжалась в угол.

— Они не будут ждать, — шепнул Шептало. — Надо что-то решать.

Он быстро обернулся, щурясь в темноте.

— Тут где-то должен быть лаз в подпол. Старые фермы всегда строились с запасным ходом.

Он шарил по полу, откидывая прелую солому.

— Помоги. Ищи кольцо или доску.

Лакруа опустила меня на землю, быстро ощупывая пол рядом с собой.

— Есть! — шепнула она через несколько секунд. — Доска ходит.

— Открывай.

Дверь снова содрогнулась. На этот раз в ней появилась вмятина.

Лакруа поддела доску, потянула. Под ней открылась чёрная пустота, и оттуда пахнуло сыростью и холодом.

— Лезь, — сказал Шептало. — Я за тобой.

Лакруа схватила меня, прижала к груди и спустилась в темноту. Через мгновение следом соскользнул Шептало. Крышка с глухим стуком встала на место.

Сверху, в кладовой, грохотала дверь. Потом — тишина. И только шаги. Медленные, металлические.

— Я же говорил, тебе лишь нужен повод, чтобы снова домогаться меня, — сказал я.

Лакруа замерла в темноте, и я услышал её сдавленный выдох — не то смешок, не то скрежет зубов.

— Домогаться? — переспросила она шёпотом. — Я тебя в подпол утащила от тварей, а ты опять про своё?

— Не ври, — отвечал я. — Сначала на плечо хотела, теперь в темноту затащила. Всё по плану.

Шептало где-то рядом тихо вставил:

— Если она и хотела, то только затем, чтобы прикопать здесь и не таскать дальше.

Лакруа слабо фыркнула, но тут же затихла. Сверху, в кладовой, слышались шаги. Медленные, тяжёлые, с металлическим подвыванием. Ловчие были внутри.

— Не дышим, — едва слышно произнёс Шептало.

Я чувствовал, как Лакруа прижимает меня к груди. Её сердце колотилось. Наверху что-то скребло по полу. Потом — резкий удар, будто кто-то перевернул бочку.

Тишина.

Затем шёпот Лакруа, совсем близко:

— Если выберемся, я точно найду, куда тебя засунуть. И это будет не плечо.

— Извращенка. Не форсируй события.

Лакруа в темноте тихо, но очень отчётливо произнесла:

— Я тебя сейчас засуну в мышиную нору. Будешь там жить и предсказывать крысам.

Шептало зашипел:

— Оба заткнитесь. Они прямо над нами.

Сверху — грохот. Кто-то из тварей переворачивал остатки мебели. Потом всё затихло. Я слышал, как половицы скрипят прямо над головой. Медленно, с паузами, будто Ловчие не шли, а прислушивались.

Лакруа не дышала. Её рука напрягалась.

— Уходим, — одними губами шепнул Шептало. — Здесь должен быть лаз в старый погреб. Держись левой рукой за стену.

Лакруа кивнула и начала осторожно двигаться. Я покачивался у неё под мышкой, как тряпичный свёрток. Земля под ногами была влажная, пахла плесенью и холодом. Где-то капала вода.

Через несколько шагов Шептало остановился.

— Тупик. Стена.

Лакруа замерла.

— И что?

— Значит, лаз с другой стороны.

Сверху снова грохот. Теперь ближе. Слышно было, как трещит доска. Потом — металлический щелчок, и в подпол пробился тонкий луч света. Ловчие нашли крышку.

— Быстро! — рыкнул Шептало. — Ищи вторую доску.

Лакруа опустила меня на землю и начала шарить руками. Я видел, как свет медленно полз по стенам, выхватывая из темноты гнилые балки и старые мешки.

Одна из половиц скрипнула под ногой твари.

— Они уже здесь, — шепнула Лакруа, не прекращая искать.

— Нашла! — вдруг выдохнула она.

Послышалось, как поддаётся дерево. Шептало тут же оказался рядом.

— Вниз. Я за тобой.

Лакруа подхватила меня, и мы нырнули в узкий лаз. Света не было, только холодная земля, корни и запах старой гнили. Шептало закрыл за собой доску.

Сверху раздался глухой удар — Ловчие спрыгнули в подпол.

Я лежал на руках у Лакруа, в кромешной тьме, и слышал, как она дышит — часто, но тихо. Шептало где-то рядом, его голос совсем низкий:

— Здесь ход в овраг. Ползём тихо. Если схватят — не ори. Лучше кусайся.

Лакруа ползла. Её локти скребли по камням, я был прижат к её плечу. Сзади, из подпола, доносился металлический скрежет и чужие шаги.

Они не отставали.

— Хочешь, я припадок изображать начну? — спросил я. — Как в день нашего знакомства. Ты, кстати, дату запомнила?

Лакруа продолжала ползти, но её шёпот пробивался сквозь темноту, злой и уставший:

— Какой, к чёрту, припадок? Они не клиенты, Прохор. Им не нужны видения. Им нужен ты. Целиком. Или по частям.

Она на миг остановилась, перевела дыхание.

— И дату я не запоминала. В тот день я думала только о том, как бы тебя не пришибить.

Шептало впереди тихо шипел:

— Не останавливаться. Ползи.

Я слышал, как позади кто-то тяжело спрыгнул в лаз. Земля подрагивала. Лакруа снова двинулась, уже быстрее, прижимая меня к плечу.

— Если выживем, — шепнула она, — я скажу тебе дату. Придумаю. Лишь бы ты заткнулся.

Впереди появился слабый серый свет — выход из норы.

— А дату нашей свадьбы уже выбрала?

Лакруа на секунду замерла. Потом снова поползла, но её голос звучал глухо, будто она разговаривала сама с собой:

— Ты меня сейчас достанешь, череп. Честное слово, достанешь. Мы в норе, за нами идут твари, а он свадьбу выбирает.

Она перехватила меня поудобнее.

— Всё. Замолчи. Я серьёзно. Выберемся — я сама тебя на ком-нибудь женю. Хоть на вороне. Лишь бы ты отстал.

Впереди Шептало уже выбирался наружу. Свет стал ярче, потянуло холодом и мокрой травой. Он протянул руку, помог Лакруа выползти из норы.

— Быстрее. Уходим в овраг.

Лакруа встала, оглянулась. Позади, из чёрного отверстия, доносился глухой стук — будто кто-то полз следом. Она, не раздумывая, сгребла меня и бросилась за Шептало.

Я видел серое небо, клочья тумана и спину Лакруа, мокрую от пота. Где-то за спиной снова раздался свист. На этот раз — совсем близко.

— Не оглядываться! — рыкнул Шептало.

Я молчал.

Лакруа не сразу это заметила, но через несколько шагов, не сбавляя бега, бросила короткий взгляд вниз, на меня.

— Ну наконец-то. Может, теперь услышим, как они подкрадываются.

Шептало бежал впереди, петляя между валунами. Овраг сужался, стены его становились выше, на дне хлюпала грязь. Где-то сзади, далеко, свист повторился, но уже в стороне — Ловчие потеряли след.

— Стойте, — скомандовал Шептало.

Они остановились под нависающим краем оврага. Лакруа прижалась к стене, тяжело дыша, глядя вверх. По её виску стекала капля пота.

— Вроде отстали, — шепнула она.

— Не отстали. Ищут. Просто пока не здесь.

Шептало опустился на одно колено, всматриваясь в туман.

— Если до темноты не выйдем к холмам, попадёмся. Идти можешь?

— Могу.

Она поправила меня под мышкой, но уже не так грубо, как раньше. Почти бережно.

— А ты чего притих? — спросила она, не глядя на меня. — Или понял, что свадьба отменяется?

Я молчал.

Она усмехнулась:

— Ну и правильно. Отдыхай, жених.

И они снова пошли вдоль оврага, медленно, тихо, оставляя за спиной серые скалы и свист, который теперь слышался лишь как далёкий, почти неразличимый скрип.

— Вот! Ты сама подняла эту тему! — сказал я. — Значит, ты не только выбрала свадьбу, но и имя нашему ребёнку.

Лакруа на ходу коротко рассмеялась — устало, хрипло, будто этот смех вырвался сам.

— Имя уже выбрала. Беда. Как раз в твою честь. А если родится девочка — Беда Лакруаевна.

Шептало, шагающий впереди, бросил через плечо:

— Не отвлекайтесь. У нас и без того одна Беда на руках. Говорящая.

Лакруа прижала меня к боку, перепрыгнула через камень.

— Слышал? Папаша уже ворчит. Семейная жизнь началась.

Я молчал. Она наконец посмотрела на меня — быстро, краем глаза.

— Ну? Чего затих? Испугался, что я согласилась?

И снова в её голосе, кроме усталости, мелькнуло что-то живое. То ли злость, то ли азарт.

— То-то же. А теперь тихо. Я хочу дожить до того, как ты сбежишь от меня прямо у алтаря.

— Ужас какой. Я вообще-то шутил.

Лакруа не останавливалась. Только выдохнула — шумно, как будто сбрасывала груз.

— Конечно, шутил. Я тоже. Свадьба, ребёнок… Ты хотя бы видел, как мы выглядим со стороны? Я — с ножом, он — с трубкой, а ты — в тряпке у меня под мышкой. Прекрасная пара.

Шептало, не оборачиваясь, вставил:

— Пара — это вы с ним. А я у вас как сопровождающий на казнь.

Лакруа фыркнула, но тут же замолчала. Впереди овраг расширялся, и сквозь туман проступали чёрные стволы деревьев. Лес.

— Дальше пешком, — сказал Шептало. — Если повезёт, к ночи выйдем к старой мельнице. Там можно пересидеть.

Лакруа кивнула, поправляя меня.

— Слышал, жених? Мельница. Почти как дом.

— Это не смешно, — ответил я.

— Ну, наконец-то. А то я уже начала сомневаться, есть ли у тебя тормоза.

Они вошли в лес. Под ногами пружинила сырая хвоя, пахло грибами и прелым деревом. Ветер здесь был тише, и свист Ловчих больше не слышался. Только шаги, дыхание и моё молчание.

— Что-то ты притих, — заметила Лакруа через некоторое время. — Это настораживает.

Я начал изображать припадок.

Я дёргался, закатывал глаза и клацал челюстью. Получалось так себе, но в тишине леса каждый щелчок звучал как выстрел.

Лакруа сначала замерла, потом тряхнула меня:

— Ты что творишь?! Прекрати! Мы не на сцене!

Шептало резко обернулся и зашипел:

— Оглуши. Сейчас же.

— Чем?!

— Да хоть ладонью!

Она накрыла мой рот рукой, но я продолжал дёргаться. Она смотрела на меня, потом на Шептало, и в её глазах мелькнул настоящий ужас.

— Он не останавливается. Это не припадок.

Я и сам чувствовал: изображаемое выходило из-под контроля. Глаза заволокло белым. Лес исчез.

Я видел не лес. Я видел город. Горящий. Но не тот, из которого мы бежали. Другой, больше, темнее, с башнями и железными мостами. Вокруг — толпы: живые и мёртвые бежали в разные стороны, но все — от центра. В небе кружили дирижабли. Они падали один за другим, как подбитые птицы.

И посреди огня стояла фигура. Высокая, в длинном плаще из чёрных перьев. Лица не было видно, но я знал: она смотрит прямо на меня. Она подняла руку, и я почувствовал, как моя душа откликается, будто верёвка, за которую потянули.

Голос — не мой, не Лакруа, не Ловчих. Голос из-под земли:

— Ты ещё не готов. Но уже рядом.

Меня выдернуло из видения. Лес вернулся. Я видел Лакруа — она держала меня перед собой, бледная, с широко раскрытыми глазами. Шептало стоял рядом с трубкой, готовый стрелять.

— Что ты видел? — быстро спросил он. — Только не ври.

Лакруа сглотнула.

— У него глаза светились. По-настоящему.

Я всё ещё не мог говорить. Внутри — эхо того голоса. И вопрос, на который пока нет ответа.

— Бляяя, больше не засовывай меня под свою подмышку, — наконец выдавил я. — Надышался, и тебе глючит. Тебе не помешало бы мыться чаще.

Лакруа смотрела на меня несколько секунд. Потом медленно, очень медленно опустила руку, в которой держала нож.

— Ты только что светился, как гнилушка в темноте, — сказала она. — А теперь говоришь, что я грязная?

Она подняла меня чуть выше, заглянула прямо в глазницы.

— Я ради тебя валялась в подполе, ползла через норы, бежала через лес. А ты — «помойся».

Шептало, не опуская трубки, тихо добавил:

— Это он так благодарит. И, кажется, радуется, что жив.

Лакруа выдохнула, спрятала нож.

— Ладно. Идём. Я всё равно тебя не брошу. Но не потому, что ты милый.

Она снова пристроила меня под мышкой, но на этот раз не так сильно прижимала. Лес вокруг густел. Ветер перебирал верхушки. Слышно было, как падают капли с мокрых веток.

— Мельница за тем холмом, — сказал Шептало. — У неё старая каменная пристройка. Там переждём ночь.

Лакруа кивнула.

— А потом?

— А потом — вниз по реке, к старой переправе. Если не успеем до вечера, начнётся туман.

Она посмотрела на серое небо.

— Значит, идём быстрее.

И мы снова пошли. Я молчал. Теперь уже не потому, что припадок, а потому, что перед глазами всё ещё стоял тот чёрный плащ и падающие дирижабли. Но Лакруа и Шептало этого знать не обязаны. По крайней мере, пока.

— Ладно, — сказал я. — Я видел какого-то бомжа в плаще, на фоне какого-то города. И ничего себе, я уже милый.

Шептало чуть замедлил шаг, но не обернулся.

— Бомж в плаще? — переспросил он. — На фоне города?

— Ну. Я не разглядел. Может, это был сон. Или последствие вашей вони.

Лакруа смотрела на меня сбоку, но на этот раз не ругалась. Она явно устала сильнее, чем казалось. Голос у неё был тихий, почти без привычной злости:

— Сон не заставляет глаза светиться.

Шептало наконец обернулся. Остановился, оперся на трубку.

— Расскажи точно, что ты видел. Без шуток.

Я вздохнул, насколько череп вообще умеет.

— Город. Большой. Горел. И там был кто-то в плаще. Я не видел лица. Он поднял руку — и я почувствовал, как меня тянет.

Они переглянулись.

— Значит, она правда, — сказал Шептало.

— Кто? — спросила Лакруа.

— Ходящий в Перьях. Я слышал о нём от мёртвых. Говорят, он приходит к тем, кто ещё не до конца ушёл. Тем, у кого душа не привязана. И предлагает дверь.

Лакруа нахмурилась.

— Какую ещё дверь?

— Не знаю. Но все, кто её принял, больше не возвращались.

Он посмотрел на меня.

— Ты не принял. Потому что тебя выдернуло. Или потому, что не успел.

Мы снова пошли. Лес становился гуще, туман стелился между стволами. До мельницы оставалось немного, но дорога уже не казалась такой безопасной.

— А «милый», — тихо сказала Лакруа, не глядя на меня, — это я так. Не обольщайся.

— Я и не обольщаюсь.

— Ну и зря. Я первый раз тебя не оскорбила.

Она перепрыгнула через поваленный ствол и, кажется, спрятала улыбку в воротнике.

Впереди, за деревьями, проступил тёмный силуэт мельницы. Один из её деревянных крыльев был обломан, окна зияли чернотой. Но из пристройки, за старым каменным забором, поднималась тонкая струйка дыма.

— Там кто-то есть, — шепнул Шептало.

Лакруа остановилась.

— Люди? Или те, кто дым пускает?

— Узнаем.

Он взвёл трубку.

Я смотрел на дым, и в голове всплывала чужая мысль: «Ты ещё не готов. Но уже рядом».

— Погодите, так это парень похож на петуха! — сказал я.

Лакруа на мгновение прикрыла глаза, будто молилась о терпении.

— Петух. Ты сейчас про Ходящего в Перьях? Про того, кто приходит к душам? Про того, из-за кого у тебя глаза светились?

— Ну а кто ещё носит перья? Петух и есть.

Шептало, не отрывая взгляда от дыма, тихо произнёс:

— Если он услышит, что ты назвал его петухом, тебе уже не понадобится душа. Только клюв.

Лакруа хмыкнула, но тут же собранно посмотрела на мельницу.

— Может, зайдём внутрь, прежде чем ты придумаешь ему кличку получше? А то останемся тут, и тебя первого склюют.

Шептало сделал шаг вперёд, жестом показал пригнуться.

— За мной. Тихо.

Мы подошли к каменному забору. Дым тонкой струйкой поднимался из пристройки. Где-то внутри скрипело дерево, будто кто-то ходил. Или качался на старом стуле.

Лакруа достала нож, не глядя.

— Если это петух, — шепнула она, — убью тебя, как свидетеля.

— А если не петух?

— Тогда, может, пустят погреться.

Шептало поднял руку: стойте. И мы замерли у самого входа. Дверь была чуть приоткрыта, за ней — темнота, и только оранжевый блик от печи. Кто-то сидел внутри. Слышно было, как потрескивает огонь.

Шептало толкнул дверь носком сапога, и она со скрипом открылась.

Внутри, на старом ящике, сидел старик. Длинный плащ, седые волосы, глубокие морщины. В руках он держал кружку. Поднял глаза на нас.

— Заходите, — сказал он. — Только тихо. Туман уже близко.

Лакруа переступила порог первой, всё ещё держа нож. Шептало вошёл следом, прикрыл дверь и встал у стены, не выпуская трубку.

Старик посмотрел на меня.

— А это, значит, и есть тот, за кем гоняются Ловчие? Говорящий череп.

Лакруа сжала меня крепче.

— Откуда вы знаете?

— Я слышал, как ты кричал в лесу, — сказал старик, глядя на меня. — И как ты молчал. И то, и другое было громко.

Он подбросил щепку в огонь.

— Садитесь. Ночь будет длинной. И не только из-за темноты.

Лакруа не двигалась.

— Кто вы?

— Мельник. Или был им когда-то. Теперь просто человек, который не хочет умирать второй раз.

Он снова посмотрел на меня.

— А ты, Прохор, уже умирал. Но не ушёл. И потому за тобой будут идти. Все. Живые, мёртвые и те, кто между.

Он пододвинул к огню старую кружку.

— Спрашивай. У тебя есть один вопрос. Дальше — садитесь и спите. Завтра тропа станет опасной.

Лакруа бросила на меня взгляд. Шептало едва заметно кивнул.

Я смотрел на старика, на огонь, на тени, пляшущие по каменным стенам. В голове всё ещё эхо чужих слов: «Ты ещё не готов. Но уже рядом».

И сейчас у меня был один шанс спросить то, что действительно важно.

Я сглотнул, хотя сглатывать было нечем.

И спросил.

Если понравилось — подпишись, добавь в библиотеку и поставь лайк. Так я понимаю, что история живая и её стоит довести до конца. А Прохор не зря лишился жопы.

Глава 7

Глава 7. Вопрос

Я сглотнул, хотя сглатывать было нечем. И спросил.

— Раз уж мы в безопасности и мне ничего не угрожает, потрудитесь пояснить: какого хера вообще происходит и почему это вы все такие добренькие?

Мельник поднял на меня глаза, но ничего не сказал. Я не дал ему времени.

— Ладно эта, — я скосил взгляд на Лакруа. — Я её могу понять. Я где-то читал, что девушки без ума от лысых парней, мол, у них тестостерон повышенный и всякое такое.

Лакруа шумно выдохнула, но я уже поворачивался к Шептало.

— А ты-то что тут забыл? Ты что, из этих? Извращенцев? Покинул город, чтобы помочь какому-то лысому херу, что был в руках у победительницы битвы экстрасенсов? И что у тебя за имя такое дурацкое? Шептало? Почему уже Пищаль? Или Бздун? В чём твой резон мне помогать? Ты знай, ты не в моём вкусе. Лакруа ещё что-то светит в самый голодный день, ты как бы вообще нет. Забудь.

Шептало смотрел на меня, не опуская трубку. Молчал. Это бесило ещё сильнее.

— А ты что за хер вообще? — я повернулся на челюсти к мельнику. — Откуда ты взял это имя? Ты что, любитель пива? Ещё с порога заявляешь, что знаешь меня или что-то про меня. Ты лучше дядя водки мне налей или отожмись соточку, чем рассказывать тут всякую хрень и пудрить мозги доверчивым людям. Ладно этот, — я показал взглядом на Шептало, — но Лакруа хоть пожалей. Она доверчивая, как дитя.

Лакруа первой нарушила тишину. Не глядя на меня, она тихо, почти устало произнесла:

— Доверчивая, как дитя. Ну-ну. Ты сейчас договоришься, что я проверю, насколько ты лысый, сковородкой по макушке.

Шептало стоял у стены, не опуская трубку. Он не отвечал сразу. Смотрел на меня, как на пьяного, который орёт на весь кабак и пока не понимает, что его уже выносят.

— Резон, — наконец сказал он. — Ты прав. У меня нет причины тебе помогать. Ты грубый, наглый, бесполезный в драке и приносишь больше проблем, чем пользы.

Он сделал короткую паузу.

— Но ты живой. Точнее, не до конца мёртвый. И таких, как ты, в этом мире жрут первыми. А я, знаешь ли, не люблю, когда жрут тех, кто ещё может орать.

Он перевёл взгляд на мельника.

— А имя моё — не твоё дело, череп. Как и то, из каких я.

Мельник, сидевший у огня, медленно поднял на меня взгляд. Глаза у него были светлые, выцветшие, как старая мешковина. Он не злился. Только чуть щурился.

— Пиво, — повторил он, будто пробуя слово. — Нет, Прохор. Я не любитель пива. Я любитель тишины. Но с тобой, вижу, её не будет.

Он наклонился к огню, подбросил щепку.

— Ты спрашиваешь, что я тут забыл? Я не «тут». Я — на своём месте. Это ты ко мне пришёл. Не я к тебе.

Он отставил кружку, положил руки на колени.

— Водки у меня нет. Есть только вода с мельничного колеса. И одна история. Но её я расскажу, когда ты перестанешь изображать петуха и задашь вопрос, на который действительно хочешь ответ.

Он посмотрел на меня в упор.

— А пока — сядь. Или продолжай орать. Ловчие всё равно услышат. Только тогда вопросы буду задавать уже не ты.

Лакруа опустилась на корточки у стены, но всё ещё держала нож. Она не сводила глаз с двери.

— Прохор, — тихо сказала она, — я сейчас не шучу. Сядь. Или хотя бы закрой рот. Я устала, и у меня нет сил тащить тебя дальше, если ты опять всё испортишь.

Шептало, не оборачиваясь, добавил:

— А я не потащу. Так что выбирай слова.

Мельник не двигался. Он ждал. Огонь бросал на его лицо тёплые тени. Где-то снаружи шумел ветер, и мельница скрипела, как старая виселица.

— Я петух?! — заорал я. — Слышь, я тебя заплюю сейчас нафиг! Понял? А так я как бы и сижу, какие мне ещё доступны опции? Ты, кстати, мог бы трубкой и поделиться с бедным живым человеком.

Я перевёл дыхание, хотя дышать было нечем.

— Вопрос у меня один. Нахер вам всем нужен я? Кроме Лакруа. С ней всё понятно. Извини, кстати, что пустил на тебя свои чары.

Лакруа на секунду прикрыла глаза, будто перебирала в голове все известные ей ругательства, но не нашла подходящего.

— Чары, — повторила она еле слышно. — Это ты сейчас так назвал свою грязную болтовню?

Она покачала головой, но в голосе сквозило что-то почти тёплое.

— Проехали, череп. Твои чары — это, видимо, единственное, что не даёт мне тебя прикопать.

Шептало перехватил трубку поудобнее, и в этом жесте не было ни намёка на то, что он собирается с ней расстаться.

— Трубку не дам, — ответил он ровно. — У тебя нет пальцев. А если бы и были, ты б себе что-нибудь отстрелил раньше, чем попал в Ловчего.

Он смотрел на меня с лёгкой тенью усталой усмешки.

— И не заплюёшь. Потому что у тебя слюна кончится раньше, чем у меня терпение. А оно, поверь, не резиновое.

Мельник всё это время молчал. Ждал, пока я выпущу пар. Только когда шум затих, он поднял на меня глаза.

— Ты спросил, зачем нам ты, — произнёс он негромко. — Хорошо. Отвечу.

Он посмотрел на огонь, и его лицо стало совсем старым.

— Ты думаешь, ты просто череп, который орёт и мешает всем жить. Но это не так. Ты — душа, которую не смогли забрать. Ни в переработку, ни в распределение, ни в ту дверь, что открывается однажды.

Он перевёл взгляд на меня.

— Таких, как ты, не хоронят. Таких — ищут. Потому что если душа не привязана, её можно вставить куда угодно. В куклу. В машину. В оружие. В человека.

Он сделал паузу.

— И каждый, кто узнает, что ты существуешь, захочет тебя использовать. А не помочь.

Он наклонился вперёд, и его голос стал совсем тихим.

— Я не помогаю тебе, Прохор. Я смотрю, куда тебя понесёт. Потому что если твоя душа попадёт не в те руки, этот край сгорит быстрее, чем ты успеешь сострить.

Лакруа молчала, но её рука на ноже сжалась. Шептало не сводил глаз с мельника.

Снаружи снова свистел ветер. Мельница скрипела, как корабль, попавший в шторм. Огонь в печи вздрагивал.

— А теперь, — сказал мельник, откидываясь назад, — если ты хочешь выжить, перестань выставлять себя балаганом. Люди идут к тебе не потому, что ты смешной. А потому, что ты — незакрытая дверь.

Он взял свою кружку, сделал глоток.

— И да, я не любитель пива. Но за то, что ты назвал меня пивным дядькой, можешь задать ещё один вопрос. Только уже настоящий.

Все смотрели на меня. Огонь потрескивал. Ночь становилась глубже.

— По этому Лакруа хотела сесть на моё лицо? — спросил я. — Потому что меня вставить можно куда угодно? Ну, знаете ли, у меня тоже чувства есть, и пихать куда попало я себя не позволю! И раз уж меня можно вставить в человека, это в какое отверстие мне влезть надо, чтобы у меня появилось тело?

Лакруа на мгновение замерла, потом повернула голову ко мне, и в её глазах было ровно то выражение, с которым смотрят на человека, вывалившегося из окна, но ещё живого и пытающегося шутить.

— Ещё раз скажешь что-нибудь про лицо, — произнесла она очень спокойно, — и я положу тебя не на лицо, а в костёр. Ты будешь первым черепом, который согрел меня изнутри.

Она отвернулась, но я видел, как у неё дёргается щека.

Шептало тихо вздохнул:

— Ты даже в разговоре о смерти умудряешься думать о том, как бы куда-нибудь влезть. Это почти талант.

Мельник, не меняя позы, смотрел на меня с непроницаемым лицом. Потом поставил кружку на пол и медленно произнёс:

— Не в отверстие, Прохор. В целое тело. И не просто «вставить». Нужен ритуал. И подходящий сосуд. Иначе душа не приживётся. А если и приживётся, то сожрёт тебя изнутри, как гниль — старую доску.

Он поднял на меня глаза.

— Поэтому не мечтай о том, чтобы стать человеком. Пока твоя душа не успокоится, любое тело будет для тебя либо клеткой, либо костром.

Он откинулся к стене, но глаз не отвёл.

— И запомни: Лакруа не хотела садиться тебе на лицо. Она просто устала тебя нести. Это разные вещи.

Лакруа издала короткий звук — то ли смешок, то ли стон.

— Спасибо, мельник. Хоть кто-то здесь понимает.

Она посмотрела на меня сверху вниз.

— Слышал? Я устала. И если ты ещё раз заведёшь речь о том, кто куда вставляется, я посажу тебя на кол. И это будет не аллегория.

Шептало качнул головой, но в глазах у него что-то вроде усталой искры.

— Ладно, хватит. Вопрос задал — ответ получил. Теперь сиди тихо. Или спи. Утром нам идти.

Мельник снова взял кружку, сделал глоток. Снаружи всё так же выл ветер, и где-то вдалеке, за лесом, слышался далёкий, едва различимый скрип — не то старая сосна, не то шаги тех, кто не устал.

Я лежал на руках у Лакруа. Огонь грел, но не меня. Впервые за долгое время я чувствовал не злость, а что-то другое. Будто впервые за много дней меня не просто слушали, а ждали.

— Лакруа, — сказал я, — а на что ты будешь сажать меня? Жопы-то у меня нет!

Лакруа посмотрела на меня не мигая. Потом очень медленно, почти по слогам, произнесла:

— Знаешь, что у тебя есть? Глаза. Язык. И удивительная способность не замечать, когда тебя только что чуть не убили.

Она выдохнула, откидываясь затылком к каменной стене.

— Я посажу тебя на кол, Прохор. Обычный. Деревянный. И поверь, отсутствие жопы тебя не спасёт. Сядешь затылком.

Шептало, не отрывая взгляда от двери, негромко добавил:

— Я лично заточу. Чтобы не мучился.

— А я подержу, — тихо сказала Лакруа, уже без злости. — Чтобы не сбежал.

Она смотрела на огонь. Усталость всё сильнее проступала на её лице, но рука, придерживающая меня, не дрожала.

— Ты вообще понимаешь, что мы сейчас в ловушке? — спросила она почти шёпотом. — Мельник пустил нас, но это ничего не значит. Ловчие не отстанут. Они знают, что ты здесь. И ждут.

Мельник подбросил в огонь ещё одну щепку. Пламя вспыхнуло, и по стенам заплясали тени.

— Не ждут, — поправил он спокойно. — Они идут. Просто не знают, где вы.

Он перевёл взгляд на меня.

— И чем дольше ты болтаешь, тем проще им узнать.

Снаружи донёсся протяжный скрип. Совсем близко. Не ветер. Кто-то осторожно наступал на старую доску у входа.

Лакруа замерла. Шептало поднял трубку. Мельник медленно погасил кружкой огонь.

В пристройке стало темно. Только серый отсвет ночи пробивался сквозь щели в стенах.

— Молчим, — одними губами произнёс Шептало.

Я слышал, как снаружи кто-то остановился у двери. Не дышал. Или не умел.

Потом тихий, почти детский голос из-за двери:

— Мельник, открой. Мы знаем, что он у тебя.

Лакруа сильнее прижала меня к себе. Я чувствовал, как быстро бьётся её сердце.

Мельник не двигался. Только смотрел на дверь, и в его глазах был не страх, а что-то похожее на старую, давно принятую судьбу.

Я молчал.

Тишина в пристройке стала вязкой, как смола. Слышно было только, как за стеной ветер трёт старую доску, и чьё-то дыхание за дверью — ровное, нечеловеческое, будто внутри груди работает мех.

Лакруа не двигалась. Я чувствовал, как её пальцы медленно сжимаются у меня на затылке. Не от страха — от готовности. Она ждала.

Шептало стоял в полутьме, чуть пригнувшись. Трубка смотрела на дверь. Он не дышал, и это было хуже всего.

Голос за дверью повторил:

— Мельник… открой. Мы знаем, что он у тебя. Мы слышали его. Он смеялся.

Пауза.

— Или мы войдём сами.

Мельник медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах, в сером отсвете ночи, не было ни паники, ни злости. Только усталость, как у человека, который уже знает, чем кончится ночь.

— Здесь нет того, кто вам нужен, — сказал он, не повышая голоса. — Здесь только трое и одна старая кость.

За дверью короткий щелчок. Потом скрежет. Кто-то пробовал дверь. Раз. Второй.

Лакруа опустила меня ниже, прикрывая собой.

— Прохор, — шепнула она едва слышно, — если ты сейчас не заткнёшься, я сама тебя поцелую. В последний раз.

Я слышал, как Шептало в темноте сделал полшага вперёд. Его голос — как натянутая струна:

— Приготовьтесь. Они не уйдут.

Снаружи снова щелчок. На этот раз дверь вздрогнула. Старая щеколда натянулась, как тетива.

Мельник поднял руку.

— Погоди, — сказал он. — Я открою.

Лакруа смотрела на него, как на безумца.

— Вы спятили?

— Если они сломают дверь, будет хуже.

Он встал. Медленно, не сводя глаз с входа.

— А ты, череп, — обратился он ко мне, — если умеешь молчать, то сейчас самое время. Если нет — то хотя бы подумай, что сказать.

Он пошёл к двери. Каждый его шаг отдавался в половицах.

Лакруа прижалась спиной к стене. Шептало взвёл трубку. Где-то снаружи, за лесом, снова начинался тот самый свист — далёкий, но уже не одинокий. Ему отвечал второй.

Мельник взялся за засов.

— Я открою, — повторил он тихо. — А вы решайте, кто из вас будет говорить.

Он потянул щеколду.

Дверь со скрипом приоткрылась.

На пороге стояла фигура. Слишком высокая. Слишком неподвижная. Вместо лица — тёмный провал, и только где-то в глубине, как угли, тлели два багровых глаза.

— Здравствуй, мельник, — произнесло оно голосом, от которого стыл воздух. — Мы пришли за говорящим.

Мельник не отступил.

— Здесь все говорят. Уточни.

Существо наклонило голову. Я слышал, как хрустят его позвонки.

— За тем, кто орал. Кто звал её. Кто пахнет волком и рекой.

Лакруа не дышала. Шептало целился.

Существо сделало шаг внутрь.

— Отдай его, — сказало оно. — Или мы заберём всех.

Я видел, как мельник стоял между нами и тварью. Маленький, седой, без оружия. Но в его голосе появилось то, чего не было раньше.

— Забирайте, — сказал он. — Но только через меня.

Существо смотрело на него. Потом издало низкий, булькающий звук — не то смех, не то рычание.

— Ты не преграда. Ты — пыль.

И сделало шаг внутрь.

Я набрал слюну — сколько её осталось после всего — и метко плюнул в тёмный провал лица.

Слюна летела недолго. Существо замерло, когда тёплая капля растеклась по серой, похожей на воск коже. Оно не уворачивалось. Не шипело. Просто стояло, и багровые глаза в провале вспыхнули ярче, как угли, на которые дунули.

На один миг воцарилась мёртвая тишина.

Потом тварь издала тот самый булькающий звук, но уже не смех — низкий, утробный, от которого вибрировали доски под ногами.

— Дерзкий, — произнесло оно, и голос его стал глубже, будто доносился из колодца. — Это хорошо. Такие души слаще.

Лакруа взорвалась:

— Ах ты ж идиот!

Она дёрнула меня назад, к стене, но её глаза уже не бегали — они впивались в тварь. Нож в руке блестел, как рыбья чешуя.

Шептало не раздумывал. Грохнул выстрел.

Тварь даже не покачнулась. Пуля ушла в плечо, но вместо крови из раны вырвалось облако серой пыли. Существо сделало ещё шаг, и половицы под его весом просели.

— Ты не преграда, — повторило оно, обращаясь к мельнику, — а теперь и не свидетель.

Мельник внезапно выбросил вперёд руку, и воздух перед ним задрожал, как над раскалённой печью. Тварь на секунду остановилась, будто уткнулась в невидимую стену.

— Бегите, — тихо сказал мельник. — Через задний ход. За печью.

Лакруа колебалась. Шептало уже тащил её за рукав.

— Живо!

Тварь с рёвом ударила по невидимой преграде. По комнате пронёсся ветер, огонь в печи вспыхнул и погас, оставив лишь багровые отсветы на стенах.

Я видел, как мельник стоял между нами и тварью, и что-то тёмное стекало у него из носа. Он не оборачивался.

— Уходите. Я её задержу. Недолго.

Лакруа сгребла меня и побежала к чёрному проёму за печью. Шептало следовал за ней, на ходу вгоняя в трубку новый заряд.

Сзади — грохот. Это уже не смех. Это рвалось дерево и пел ржавый металл.

— Прохор, — выдохнула Лакруа, — если выживем, я сама тебя утоплю. Лично.

Мы вывалились в холодную ночь. Лес шумел, как море. Через несколько секунд позади грохнул второй выстрел. Или это снова мельница.

Мы бежали не оглядываясь. Где-то в темноте, между стволами, уже мелькали тени. И все они двигались к нам.

Я молчал.

Лакруа бежала, не разбирая дороги. Ветки били по её плечам, но она не сбавляла шаг. Я был прижат к её груди и слышал, как её сердце грохочет где-то у самого моего виска. Она не смотрела на меня. Только вперёд.

Шептало — слева, чуть позади. Его дыхание ровное, как у человека, который умеет бежать долго. Он не оглядывался. Только изредка бросал короткие слова:

— Левее. Тропа.

— Не спотыкайся. Корень.

— Быстрее.

Лес смыкался за спиной, и в этой черноте уже нельзя было разобрать, где шум ветра, а где шорох тех, кто идёт следом. Иногда казалось, что они повсюду: за стволами, в овраге, наверху, в кронах. Но никто из нас не произносил этого вслух.

Сзади донёсся далёкий треск. Мельница. Или дерево. Или кто-то очень большой проломился сквозь стену.

Лакруа вздрогнула, но продолжала бежать. Она всё сильнее прижимала меня к себе, будто боялась, что я выскользну и останусь в темноте один.

— Мы не вернёмся за ним? — спросила она, не сбавляя шага.

— Нет, — ответил Шептало. — Он сам выбрал.

— А если он жив?

— Значит, он сильнее, чем кажется.

Он перепрыгнул через поваленный ствол и резко остановился у края небольшого оврага.

— Вниз. Здесь ручей. Он скроет следы.

Лакруа спустилась, едва не поскальзываясь на мокрой глине. Я видел, как она хватается за куст, как нож выпадает из руки и падает в воду, и как она на мгновение замирает, будто раздумывая, стоит ли лезть за ним.

— Оставь, — сказал Шептало. — У меня ещё есть.

Она молча кивнула. Мы вошли в ледяной ручей. Вода доставала до колен. Лакруа шипела сквозь зубы, но шла.

— Прохор, — тихо сказала она, — ты там живой?

Я молчал.

Она посмотрела на меня, и в лунном свете её лицо было мокрое, грязное, но живое.

— Ну и молчи. Только не засыпай.

Шептало шёл первым. Ручей вывел нас к каменному выступу, под которым можно было спрятаться. Он поднял руку, и мы остановились.

— Здесь. Переждём.

Лакруа села на камень, всё ещё прижимая меня. Вода капала с её волос, с одежды. Она тяжело дышала. Шептало опустился рядом, положил трубку на колени и смотрел в темноту, откуда мы пришли.

— Если они идут по следу, то до утра нас не найдут. Успеем уйти к переправе.

Лакруа кивнула, но не ответила. Потом вдруг тихо, почти неслышно сказала:

— Он назвал меня доверчивой.

Шептало не повернулся.

— Он много чего назвал.

— Почему он молчит?

— Может, впервые понял, что не всё можно заткнуть шуткой.

Она посмотрела на меня.

— Эй. Ты слышишь нас?

Я молчал.

Она вздохнула и прижала меня к себе крепче.

— Ну и ладно. Я всё равно не отпущу.

Ручей бежал, лес шумел, и где-то очень далеко, за холмами, в небо поднимался первый серый намёк на рассвет.

— Чувствую, что мне стыдно, — сказал я наконец. — И что, возможно, из-за меня погиб человек.

Лакруа не сразу ответила. Она смотрела на тёмную воду, на то, как ручей уносит грязь с её сапог, и молчала. Потом тихо, без привычной резкости:

— Не бери всё на себя. Ты, конечно, идиот, но мельник не из тех, кто умирает из-за чужого плевка.

Шептало сидел неподвижно, глядя в сторону леса. Его голос был ровный, как будто он не бежал только что, а читал сводку.

— Он сам встал в дверях. Он знал, кто придёт. И всё равно открыл. Это был его выбор.

Он замолчал, потом добавил:

— Но плевок был лишним.

Лакруа покосилась на него, но не спорила.

— Может, и лишним, — сказала она. — Но он же не со зла. Он просто не умеет иначе.

Она поправила на мне тряпицу, хотя та и так была на месте. Пальцы у неё холодные, мокрые.

— Стыдно — это нормально. Значит, ещё не всё потеряно.

Она смотрела на меня сверху вниз, и в темноте её лицо казалось совсем юным.

— Но если ты сейчас начнёшь извиняться и плакать, я всё-таки утоплю тебя в этом ручье. Понял?

Шептало тихо фыркнул:

— Вряд ли он умеет плакать.

— Зато орать умеет. А это почти то же самое.

Она снова оперлась спиной о камень, прижимая меня к себе.

— Живи, Прохор. Просто живи. А стыд переживёшь. Он не смертельный. В отличие от Ловчих.

Ручей журчал, где-то в глубине леса перекликались ночные птицы. Небо медленно светлело, и в этом сером свете было видно, как из-за холмов встаёт туман.

— Переправа за тем лесом, — сказал Шептало. — Если выйдем сейчас, к полудню будем у реки.

Лакруа кивнула.

— Тогда идём.

Она встала, не выпуская меня. Шептало поднялся первым, разминая плечи. Мы вышли из оврага, и лес снова сомкнулся вокруг — серый, мокрый, полный шорохов.

Я молчал.

Лакруа несла меня, и её шаги отдавались во мне глухими толчками. Лес шумел, ручей остался позади, а в голове было тихо, как в пустом доме.

Я думал.

Не о Ловчих. Не о мельнике. Даже не о том, куда мы идём.

О том, как всё это началось.

Кладбище. Лопата. Санёк, который говорил «не надо», а я всё равно копал, потому что не мог иначе. Потому что если бы остановился, то пришлось бы признать, что жизнь — это не клад, а просто череда решений, и половина из них — глупые.

Старуха в приёмной. Её кружка. Её усмешка.

Город. Яма. Инспектор, который нёс меня двумя пальцами, как дохлую рыбу.

А потом — Лакруа.

Я смотрел на неё снизу вверх. Она шла, глядя вперёд, подбородок упрямо поднят. Грязная, уставшая, злая. Но несла. Несла меня, хотя могла бросить ещё там, в лавке. Могла сдать. Могла прикопать.

Шептало. Молчаливый. Жёсткий. Вроде бы чужой. Но он до сих пор здесь. Идёт первым, выбирая дорогу, прикрывая спину.

А я — просто череп. Без тела. Без сил. Без плана.

Я смотрел на серое небо. Где-то там, за кронами, просыпался день. Я не чувствовал холода, но знал, что он есть. Лакруа дышала, и дыхание её сбивалось, но она не останавливалась.

Я думал о том, что никогда не благодарил её. Даже по-нормальному. Только хамил, цеплялся, шутил про сиськи и жопу.

И от этого стыд становился острее.

Не тот, что был у ручья. Другой. Глубокий, как заноза, которую не вытащить.

Я хотел бы сказать что-то. Но не сейчас.

Может, потом.

Если дойдём.

Лакруа перешагнула через поваленный ствол. Шептало обернулся, проверяя, не отстали ли мы.

— Не сбавляй, — сказал он. — До опушки час.

Лакруа кивнула.

Я продолжал молчать. И в этом молчании впервые не было игры.

Только дорога. Лес. И мысли, которые продолжали давить на меня.

Если понравилось — подпишись, добавь в библиотеку и поставь лайк. Так я понимаю, что история живая и её стоит довести до конца. А Прохор не зря лишился жопы.

Глава 8

Глава 8. Переправа

Лес вокруг медленно редел. Сквозь серые стволы всё чаще проглядывало небо, и в воздухе появился запах дыма — не едкий, как от пожарища, а горьковатый, как от сотен костров.

Лакруа шла молча. Я лежал у неё под мышкой, завёрнутый в грязную тряпицу, и смотрел на дорогу, которая понемногу превращалась в широкую колею, разбитую колёсами и ногами.

Шептало шагал впереди, выбирая путь. Трубка висела за спиной, но рука то и дело касалась пояса. Он был напряжён, хотя и не подавал виду.

— Следы свежие, — негромко сказал он. — Много. Человек сорок, может, больше. Прошли ночью.

Лакруа остановилась, вглядываясь в колею.

— Беженцы?

— Или отступающие. Какая разница, если идут в ту же сторону.

Она поправила меня, устраивая удобнее, и пошла дальше.

— Может, у них еда. Или хотя бы место у огня.

— Или нож в спину за твои сапоги, — отозвался Шептало. — Не расслабляйся.

Мы вышли на гребень невысокого холма, и внизу, в долине, открылась река.

Широкая, серая, с быстрым течением. У воды — десятки людей. Живых и мёртвых. Кто-то сидел на тюках, кто-то мастерил плоты, кто-то просто стоял и смотрел на другой берег. В стороне дымили костры. Над берегом висело тяжёлое, напряжённое ожидание.

— Вот и переправа, — тихо произнёс Шептало.

Лакруа сглотнула.

— Что теперь?

— Идём вниз. Держимся вместе. Ты не светишь нож, я не задаю вопросов. А он, — Шептало кивнул на меня, — молчит. Хотя бы до берега.

Лакруа посмотрела на меня.

— Слышал? Молчи. Второй раз за день.

Она начала спускаться по склону, и я почувствовал, как её шаги стали осторожнее. Впереди — густой шум голосов, плач детей, скрип телег и далёкий стук топоров. Пахло мокрой золой, рыбой и страхом.

Я видел, как на берегу спорили какие-то люди, как мертвец без одной руки тащил бревно, а живой стражник с винтовкой лениво наблюдал за этим, сидя на перевёрнутой лодке.

Всё это казалось сном. Дурным, но всё же — общим. Здесь не было своих и чужих. Только усталые тени, прижатые к воде.

Шептало остановился у крайнего костра, возле которого сидели трое: старик с пустыми глазами, женщина с ребёнком и скелет в драном плаще.

— Что с переправой? — спросил он.

Старик поднял голову.

— Паром ушёл утром. Сказали, вернётся к вечеру. Если не перехватят.

— Кто перехватит?

— А ты сам не знаешь? — старик сплюнул в костёр. — Они уже близко. Мы слышали ночью. Сначала свист, потом топот. Как будто мёртвые идут строем.

Женщина прижала к себе ребёнка.

— Говорят, это не просто мертвецы. Это те, кто души собирает. Живых и мёртвых без разбора.

Шептало промолчал. Лакруа перевела взгляд на другой берег.

— А если вплавь?

— Утонешь, — ответил скелет, не поднимая головы. — Течение быстрое. И вода ледяная. Даже мы не рискуем.

Лакруа оглянулась на Шептало.

— Значит, ждём паром.

— Ждём, — согласился он. — Только держимся ближе к воде и не светимся.

Он отошёл в сторону, к одинокому дереву, и сел, положив трубку на колени.

Лакруа опустилась рядом, прислонив меня к стволу так, чтобы я видел берег.

— Ну, Прохор. Вот и твоя новая жизнь. Река, беженцы и страх. Лучше, чем яма?

Я смотрел на воду, на далёкий берег, на людей, которые ждали. И впервые не хотелось отвечать.

Но Лакруа ждала.

— Я, если честно, надеялся на принцессу и какие-то подвиги, — сказал я, глядя куда-то вдаль. — Уж точно не ожидал такого жалкого существования.

Лакруа не сразу ответила. Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела на тёмную воду, будто тоже ждала, что оттуда появится что-то, кроме течения.

— Подвиги, — повторила она тихо. — Ну, у тебя уже есть один. Ты умер, но до сих пор разговариваешь. По-моему, это уже чудо. Правда, очень раздражающее.

Шептало, не оборачиваясь, негромко добавил:

— Принцессу найдём. Только учти: здесь они либо сбежали, либо сидят в грязи, как мы.

Лакруа слабо усмехнулась.

— И вряд ли ей нужен череп, который орёт по ночам и просит водки.

Она перевела взгляд на другой берег.

— Но если честно, я тоже думала, что всё будет иначе. Не так серо. Не так тихо. А получилось — река, дым, и мы сидим, как мусор после прилива.

Она обняла себя за плечи.

— Но ты хотя бы не один. Это уже что-то.

Шептало вдруг поднял голову, прислушиваясь.

— Тихо. Кажется, паром.

Я тоже услышал: далёкий, ритмичный скрип, идущий с воды. Люди на берегу зашевелились. Кто-то встал, кто-то начал собирать вещи.

Лакруа быстро закинула тряпицу со мной на плечо.

— Пошли. Если это он, надо успеть.

Она двинулась к кромке воды, где уже собиралась толпа. Шептало шёл следом, не выпуская трубку.

Я видел, как из-за поворота, из серого тумана, показался тёмный силуэт парома. Низкий, широкий, с верёвкой, натянутой над водой. Он был переполнен. Люди и мертвецы стояли плечом к плечу, вцепившись в борта.

— Нам туда, — сказала Лакруа.

Шептало осмотрелся, нахмурился.

— Слишком много народу. Может, не пустят.

— Тогда поплывём. Или утонем. Выбирай.

Я почувствовал, как она прижала меня к боку и шагнула в толпу. Вокруг — чужие лица, голоса, запах пота и гари. Кто-то толкнул её. Она удержалась, но выругалась сквозь зубы.

Паром ткнулся в берег. Толпа качнулась вперёд.

Я замер. Лакруа прижимала меня к боку, и мой обзор превратился в узкий проём между её локтем и мокрой тряпицей. Я видел чужую толпу, слышал обрывки голосов и старался не издать ни звука.

Стражник с багровым лицом орал, размахивая рукой. Люди напирали, кто-то падал, кого-то оттаскивали за ворот. Женщина с ребёнком кричала, что её муж ещё на той стороне. Скелет в драном плаще молча лез вперёд, но ему подставили ногу, и он с грохотом валился на гальку. Никто не оборачивался.

Лакруа двигалась в толпе осторожно, как сквозь строй. Шептало шёл слева, закрывая меня плечом. Я чувствовал, как напряжена её рука. Она не смотрела по сторонам — только вперёд, на борт.

— Только живые! Мертвяки — после! — заорал стражник у трапа.

Толпа взорвалась гулом. Кто-то из мертвецов отступал, кто-то, наоборот, прёт напролом. Живые отталкивали их, кто-то замахивался палкой. На миг всё превратилось в давку, крик и хруст костей.

— Держись рядом, — рычит Шептало.

Лакруа втиснулась между двух телег, прижимая меня почти к груди. Я слышал, как громко стучит её сердце.

— Прохор, если что, не высовывайся. Ты здесь — тряпка. Понял?

Я не отвечал. Только смотрел, как паром медленно заполняется, а туман всё гуще ложится на воду. Где-то сзади, в толпе, раздался сдавленный вскрик. Потом ещё один. Люди начали оборачиваться.

— Они уже здесь, — тихо сказал Шептало.

Я не видел, кто «они». Только слышал, как по толпе прокатывается волна паники. Кто-то орал. Кто-то прыгал в воду.

Лакруа развернулась, прижимая меня к себе. Её нож уже в руке.

— Нам не пробиться, — сказала она. — Надо вдоль берега.

Шептало кивнул.

— Уходим. К старому причалу.

Они срываются с места, расталкивая людей. Я видел мелькающие лица, распахнутые рты, падающие тюки. Мир превратился в рваную картину: вода, дым, чужие руки.

Что-то свистнуло над головой. Или это ветер. Или арбалетный болт.

Я не издавал ни звука.

Лакруа бежала вдоль кромки воды, туда, где из тумана торчали чёрные сваи старого причала. Позади толпа ревела, как раненый зверь.

Я молчал. Просто смотрел, как мир вокруг ломается на куски.

Лакруа бежала, прижимая меня к себе так, что я чувствовал каждый её шаг. Под сапогами хрустела галька, впереди — старый причал, чёрные сваи уходили в туман, как пальцы утопленника.

Шептало первым взобрался на доски, нагнулся, осмотрел воду.

— Лодки нет, — бросил он. — Но есть настил. Можно уйти за сваи.

Лакруа не сбавила шаг. Доски под ней прогибались, но держали. Она смотрела вниз, на чёрную воду, потом на меня. На секунду в её глазах что-то метнулось — не страх, а расчёт.

— Держись, — сказала она и спустилась под причал, в воду.

Холодная волна ударила по её бёдрам. Она зашипела, но продолжала идти, прижимая меня к груди, чтобы не намочить. Шептало спустился следом, бесшумно, как тень.

Под причалом было темно, пахло тиной и старым деревом. Где-то над головой топали ноги, люди орали, молилась женщина. Мы стояли по пояс в воде, скрытые свайным лесом, и ждали.

Лакруа закрыла глаза. Я видел, как губы у неё шевелились — не молитва, а счёт. Она считала вдохи, чтобы успокоиться.

Шептало стоял рядом. Он не смотрел на берег. Он смотрел на воду, будто ждал, что оттуда кто-то поднимется.

С берега донёсся свист. Долгий, с металлическим подвыванием.

— Ловчие, — одними губами произнёс он. — Идут вдоль толпы.

Лакруа сильнее прижала меня. Я чувствовал, как её руки дрожат, но не от холода.

— Они найдут нас?

— Если поймут, что мы ушли к воде, — да.

Она посмотрела на меня.

— Прохор. Если что — не лезь. Молчи, даже если нас схватят. Я попробую выкрутиться.

Я всё ещё молчал. Только смотрел.

Свист приближался. Кто-то наверху спрыгнул на доски причала. Потом ещё один. Я слышал тяжёлые шаги и скрежет металла о дерево.

Совсем близко.

Лакруа замерла. Шептало тоже.

Между сваями, в сером свете, мелькнула высокая тень. Она остановилась. Наклонилась к воде.

И в этот момент я понял: она смотрит прямо на нас.

Я не двигался. Лакруа и Шептало тоже. Вода вокруг нас была тёмная, ледяная, она скрывала тела, но не могла скрыть дыхания. Лакруа дышала едва слышно, одними губами. Шептало, кажется, вообще не дышал.

Тень на причале замерла.

Я видел её сквозь щели между досок — высокую, сгорбленную, с длинной головой. Она медленно поворачивалась, прислушивалась. Металлический скрежет раздался прямо над нами. Когти или крюк царапали дерево.

С берега закричали. Толпа сорвалась в новую панику: кто-то прыгал в воду, кто-то бежал вдоль берега. Тень наверху наконец отвернулась и ушла в сторону криков.

Шептало не двигался. Ждал.

Лакруа медленно выдохнула. Совсем тихо, почти беззвучно. Её рука, прижимавшая меня, слегка ослабела.

— Ушёл, — шепнула она.

— На время, — так же тихо ответил Шептало. — Нам нужно убираться с берега.

Он осторожно выглянул из-за свай, затем кивнул.

— Чисто. Пойдём к дальним камням. Там мелко и темно.

Лакруа с трудом выбралась из воды, прижимая меня к себе. Сапоги скользили по глине. Шептало поддерживал её за локоть. Мы шли вниз по течению, прячась за прибрежными кустами.

Позади, у парома, продолжались крики. Свист повторялся, ему отвечал другой. Ловчие прочёсывали толпу.

— Они ищут не всех, — тихо сказал Шептало. — Они ищут тебя, Прохор.

Лакруа не отвечала. Только сильнее прижимала меня к груди и продолжала идти.

Я молчал. Смотрел поверх её плеча на серую реку, на далёкий другой берег, на беженцев, которые бросались в воду. Мир был полон шума, но я его почти не слышал.

В голове одна мысль: ты — причина. Снова.

Лакруа замедлила шаг.

— Мы не переплывём. Слишком сильное течение.

— Есть брод, — ответил Шептало. — Ниже по реке. У старой мельницы. Но туда идти до темноты.

— Значит, идём.

Она перехватила меня поудобнее и посмотрела вперёд.

— Держись, череп. Кажется, твоя принцесса всё-таки ждёт на том берегу.

Я не ответил. Только продолжал смотреть на воду.

— Я асексуален, — сказал я. — На счёт принцессы я пошутил.

Лакруа сбилась с шага. Не от моих слов, а от того, как буднично я это сказал. Она смотрела вперёд, но уголок её губ едва заметно дёрнулся.

— Асексуален, — повторила она тихо, будто пробуя слово. — Ну, хоть одна хорошая новость за сегодня.

Она перехватила меня поудобнее, но уже не прижимала так сильно.

— Значит, все эти разговоры про сиськи, жопу и поцелуи были просто для форса?

— И чтобы бесить тебя, — добавил Шептало, не оборачиваясь.

— Ну, у тебя получалось, — признала Лакруа. — Первые раз двести.

Она хмыкнула.

— А теперь, выходит, ты не принцессу ждал, а просто хотел, чтобы тебя несли на руках. Ну, или под мышкой. Как сейчас.

Шептало вдруг поднял руку.

— Стойте.

Они замерли у густого кустарника. Сзади, с берега, всё ещё доносились крики, но уже дальше. Ловчие, похоже, ушли к толпе.

— Брод вон за теми камнями, — тихо сказал он. — Дальше — по пояс, местами по грудь. Придётся идти медленно. И не разговаривать.

Лакруа посмотрела на тёмную воду.

— А если там тоже Ловчие?

— Тогда нам конец. Но это единственный путь.

Он снял трубку с предохранителя, повесил на плечо и зашёл в воду. Лакруа, выдохнув, шагнула следом. Я слышал, как вода расступается, как галька шуршит под сапогами, как где-то вдалеке снова начинает свистеть ветер.

Я молчал. Смотрел на тёмные камни, на спину Шептало, на мокрый затылок Лакруа.

И где-то внутри, вместе с холодом и усталостью, впервые появилось странное чувство. Будто я больше не просто плывущий по течению череп.

А кто-то, кто зачем-то всё ещё нужен этим двоим.

Я смотрел. Вода вокруг нас была тёмная, тяжёлая, течение давило на ноги. Лакруа шла, чуть наклонившись вперёд, чтобы не потерять равновесие. Одной рукой она прижимала меня, другой рассекала воду. Шептало — впереди, его трубка поднята над плечом.

Брод уходил влево, к каменной косе, поросшей жёсткой травой. Мы двигались медленно. Холод поднимался выше, и Лакруа начала дрожать. Я чувствовал, как её тело бьёт мелкая дрожь, но она не останавливалась.

Сзади, на том берегу, крики постепенно стихали. Их сменяла тишина — та самая, после которой обычно становится только хуже.

— Не оглядывайся, — тихо сказал Шептало. — Ещё немного.

Лакруа споткнулась, но удержалась. Вода уже по грудь. Я видел, как она стиснула зубы, как мышцы на шее напряглись. Я висел у её плеча, и моя тряпица намокла.

— Прохор, — выдохнула она, — если я начну тонуть, не геройствуй.

— Не начнёшь, — ответил Шептало.

Он дотянулся до неё, взял за локоть, помог. Через несколько шагов дно снова поднялось. Камни под ногами, глина, корни. Мы вышли на тот берег.

Лакруа упала на колени, но тут же поднялась, потому что лежать мокрой на холодной земле — значит сдохнуть. Она дрожала, но держалась.

Шептало осмотрелся, затем увёл нас в заросли, под прикрытие старых ив.

— Здесь передохнём. Только не задерживаемся.

Он опустился на корточки, посмотрел на реку. Я видел, как по его лицу стекает вода. Усталый. Собранный. Живой.

Лакруа села, положила меня на колени, развернула мокрую тряпицу. Её руки дрожали. Она смотрела на меня, будто проверяя, не набрал ли я воды.

— Ну что, асексуал ты наш. Как ты?

Я молчал.

Она хмыкнула.

— Опять молчишь. Значит, живой.

Она отжала край тряпицы и неловко вытерла мне лоб.

— Отдыхай. Дальше — через холмы. Нам туда, — она кивнула в сторону леса, темнеющего на фоне серого неба.

Шептало встал, поправил трубку.

— Если повезёт, до темноты дойдём до старого тракта. А там — до Хламовника.

Лакруа кивнула, но не двигалась. На секунду ей просто нужно было посидеть.

Я смотрел на них. Двое. Один живой. Второй — не совсем. И я — между ними.

— Ты разве не говорил, что до этого брода идти до темноты? — спросил я.

Шептало, сидевший на корточках у воды, не обернулся. Сначала молчал, будто раздумывая, стоит ли вообще отвечать. Потом тихо, с едва заметной хрипотцой, произнёс:

— Говорил. И соврал.

Лакруа подняла голову.

— Что?

— Брод ближе, чем я сказал. Идти до него от силы час. Но я не хотел, чтобы ты экономила силы. После реки идти будет только хуже.

Он наконец обернулся, и в его глазах — ни вины, ни смущения. Только усталая прямота человека, который считает, что цель оправдывает маленькую ложь.

— До темноты идти не до брода, а до старого тракта. И это если не сбавлять шаг.

Лакруа несколько секунд смотрела на него, потом перевела взгляд на меня.

— Слышал? Нам ещё топать и топать.

Она отжала мокрый подол, поднялась, подхватила меня.

— Ладно. Зато живы. И почти на том берегу.

Шептало кивнул.

— Почти — не считается. Пошли.

Он первым вышел из ивняка, и мы снова двинулись вперёд — в лес, в серый свет, в неизвестность. Я молчал, но теперь уже не потому, что нечего сказать. Просто понимал: иногда молчание — единственное, что не мешает идти.

— А что это за Кукольники? — спросил я. — И почему все убегают от них?

Лакруа шагала, глядя вперёд, и некоторое время молчала, будто решала, как объяснить, чтобы не соврать и не перегрузить.

— Кукольники, — наконец произнесла она, — это не люди. И не мёртвые. Это… как машины, только из плоти и костей. Ими кто-то управляет. Кто — никто толком не знает.

— Знают, — негромко поправил Шептало, не оборачиваясь. — Просто не говорят вслух.

Он перепрыгнул через поваленный ствол и продолжил:

— Кукольники не воюют за землю, за еду или за власть. Они собирают души. Живых, мёртвых, без разбора. Для них душа — топливо. Как уголь для парового котла.

Лакруа вздрогнула, но не перебила.

— Поэтому все бегут. Сначала думали, что это просто новая секта или болезнь. Потом увидели, как они вытаскивают душу из человека, а он остаётся лежать пустым, как мешок. Или как марионетка, если тело ещё пригодно. Они вставляют в него что-то своё, и оно идёт дальше.

Я вспомнил фигуру на дороге, её вывернутую руку, голос, звавший меня по имени. Вспомнил свист и глаза-угли. Внутри всё сжалось, хотя сжиматься уже нечему.

— И что, против них нет никакой управы? — спросил я.

— Управа была, — ответил Шептало. — Живые и мёртвые вместе пробовали держать фронт. Только Кукольникам плевать на фронт. Они обходят, просачиваются, ждут ночи. Они не отступают. Им не бывает страшно.

Лакруа добавила тише:

— А ещё они чувствуют тех, у кого душа не привязана. Таких, как ты. Поэтому и охотятся.

Я молчал. Лес снова смыкался вокруг, и в этом молчании мой вопрос повисал, как дым.

— Поэтому нам и нужно к Хламовнику, — сказал Шептало. — Он знает, как спрятать душу. И, может, как вернуть её в тело.

Он ускорил шаг.

— Но сначала — дойти. Остальное потом.

Лакруа поправила меня под мышкой и пошла следом. Я слышал её дыхание и далёкий, едва различимый свист за спиной. Теперь я знал, что это значит.

И от этого знания спокойнее не становилось.

— Имя звучит, мягко говоря, не очень, — сказал я. — Так и передайте при встрече. Вообще странно. У вас есть оружие, винтовки и не только. Но этих тварей вы почему-то остановить, как вы выразились, не можете.

Лакруа издала короткий, усталый смешок, в котором не было веселья.

— Винтовки, — повторила она, глядя под ноги. — Да, у нас есть винтовки. У них тоже. И дробовики. И крючья. И иглы, от которых душа выходит, как пар из котла.

Шептало шёл впереди, не оборачиваясь, но его голос звучал ровно, как будто он объяснял ребёнку, почему нельзя тушить огонь бензином:

— Ты видел обычных мертвецов. Ими можно остановить. Сжечь. Разобрать. А Кукольники — другое. Это не бойцы, Прохор. Это инструменты. Их плоть и кости — просто оболочка. Пробитая грудь, оторванная рука, пуля в голову — им без разницы. Они встают и идут, пока нить держит.

Он перепрыгнул через ручей, подал Лакруа руку, помог перебраться.

— Поэтому фронт и рушится. Не потому что мы плохо стреляем. А потому что каждую ночь встают те, кого мы убили. И идут. И свистят. И ищут.

Лакруа вытерла мокрый лоб рукавом.

— А ещё они работают по правилам. Понимаешь? У них строй, засады, командиры. Не орда. Армия. Только армия, которая не боится.

Она посмотрела на меня.

— И да, название у них дерьмовое. Так и передадим при встрече. Если доживём.

Лес становился гуще. Ветер усиливался. Шептало замедлил шаг и оглянулся через плечо.

— Мы не остановим их винтовками. Но это не значит, что не попробуем. Просто нужно знать, куда бить.

Он посмотрел на меня.

— Поэтому ты и важен. Твоя душа — не топливо. Возможно, ключ.

Лакруа поправила тряпицу, укрывая меня от ветра.

— Или приманка. Одно из двух.

Я слышал, как вдалеке снова начинается свист. Но теперь он не приближался. Он шёл вдоль реки, в стороне, будто кто-то искал.

— В жопу попробуйте. Должно помочь, — сказал я. — Ваши предположения звучат как бред пьяного бомжа, лежащего в канаве.

Лакруа косилась на меня без улыбки. В её глазах — усталость пополам с раздражением.

— В жопу, — повторила она. — Ну, как только найдём их главного — лично подержу, пока ты будешь целиться.

Шептало не оборачивался, но по голосу было слышно, что он не злится. Скорее, устал настолько, что мои слова отскакивали от него, как дробь от котла.

— Ты сейчас рассуждаешь как человек, который ещё ни разу не видел, как вытаскивают душу. Я рад, что ты ещё способен шутить. Но бред пьяного бомжа — это то, что спасло тебя от распыления в яме, если помнишь.

Он перешагнул через выступающий корень.

— И да, в жопу мы им ещё заглянем. Дай только добраться до Хламовника. Он знает этих тварей лучше, чем любой инспектор. И, может, знает, куда именно бить.

Лакруа поправила меня под мышкой, но уже не так бережно.

— Прохор, скажи честно: тебе просто нравится, когда тебя успокаивают, как ребёнка? Или ты так проверяешь, не бросим ли мы тебя?

Она не ждала ответа, но её тон был чуть мягче.

— Не бросим. Хотя иногда хочется.

Я слышал, как ветер шумит в кронах. Лес впереди редел. Шептало поднял руку.

— Всё, тихо. Выходим на старый тракт. Держимся обочины. И чтобы череп молчал.

Впереди, между деревьями, виднелась серая лента дороги, разбитая колёсами и копытами. Никого нет. Но где-то в стороне, за стеной тумана, чуть слышно бряцал металл.

Лакруа пригнулась, прижала меня к бедру. Нож — в руке.

Я смотрел по сторонам, но лес отвечал только тишиной. Серой, вязкой, набитой туманом. Лакруа шла осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки. Шептало — на шаг впереди, его взгляд скользил по деревьям, по земле, по теням.

Старый тракт был пуст. Даже ветер стих, будто тоже прислушивался.

— Не нравится мне здесь, — едва слышно сказала Лакруа.

Шептало не ответил. Только поднял руку — стоп.

Мы замерли.

Я слышал, как где-то слева, в низине, шуршит гравий. Не шаги. Что-то волокли. Долго, с паузами, будто зверь тащил добычу в логово.

Лакруа не дышала. Шептало медленно снял трубку с плеча.

— Уходим с дороги, — шепнул он. — В овраг.

Они спустились с насыпи, спрятались за кустами. Лакруа прижала меня к земле, и я видел только мокрую траву и край её рукава.

Звук стал ближе. Теперь слышно было, как ломаются ветки. И ещё — тихое, неровное дыхание. Не человеческое. Скорее, как мехи рваного аккордеона.

Шептало приподнялся, всматриваясь.

— Раненый, — одними губами сказал он. — Не Ловчий. Человек.

Лакруа подняла голову.

— Откуда знаешь?

— Потому что Ловчие не дышат.

Он выждал ещё пару секунд, потом выбрался из оврага.

— Сидите здесь. Я проверю.

Лакруа не спорила. Она осталась со мной, пригнувшись, с ножом наготове. Я видел, как Шептало уходил в туман, как его силуэт растворялся между стволами. Слышно было только дыхание Лакруа и далёкий, рваный стон.

— Если это ловушка, — шепнула она, — ты молчишь. Даже если увидишь мою задницу. Особенно если увидишь.

Она не шутила. Но в её голосе была та самая усталая теплота, которая появляется, когда страшно.

— Если тебе будет спокойнее, я могу укусить тебя за жопу, — сказал я.

Лакруа даже не обернулась. Только плечи на секунду напряглись, будто она всерьёз обдумывала, не приложить ли меня чем-нибудь тяжёлым.

— Ещё раз, — тихо, с нажимом сказала она, — скажешь про мою жопу, и я оставлю тебя в этом овраге. Прямо в луже. А потом скажу Шептало, что ты сам выполз.

Она поправила нож, не сводя глаз с тумана.

— И если тебе хочется кого-то укусить, укуси себя. У тебя как раз зубы есть.

Ветер снова поднялся, но слабо. Где-то впереди хрустнул валежник, потом снова тихо. Лакруа напряглась, но не двигалась.

— Возвращается, — шепнула она, узнав шаги.

Из тумана появился Шептало. Вид у него был собранный, но не встревоженный. Он присел рядом, сказал едва слышно:

— Человек. Солдат. Ранен в плечо и бок. Шёл с той стороны реки. Говорит, что паром перехватили. Ловчие вырезали всех, кто ждал на берегу.

Лакруа перевела дыхание.

— Нам нужно уходить. Сейчас же.

Шептало кивнул.

— Помоги мне. Он может идти, но медленно.

Лакруа сунула нож в петлю на поясе, взяла меня под мышку и поднялась.

— Прохор, ты видишь, что творится. Если он при тебе начнёт бредить — молчи. Не пугай.

Мы поднялись из оврага. На дороге, привалившись к стволу, сидел человек. Молодой, светловолосый, лицо в крови. Одежда солдатская, разорванная. Он смотрел на нас мутным взглядом, но в глазах — не страх, а пустота человека, который уже всё оставил там, у реки.

— Это… он? — хрипло спросил раненый, глядя на свёрток в руках Лакруа. — Говорящий череп?

— Я ща плюну в тебя, если снова будешь задавать такие тупые вопросы, — сказал я.

Раненый не вздрогнул. Он смотрел на меня из-под полуопущенных век, и на его разбитых губах появилось что-то вроде улыбки — кривой, усталой, как у человека, который уже перестал бояться.

— Значит, говоришь, — хрипнул он. — А я думал, брехня.

Лакруа не дала мне ответить. Она присела рядом с солдатом, быстро осмотрела его раны.

— Как тебя зовут?

— Вит, — ответил он. — Вит из Третьего приграничного. Был, пока нас не рассеяли.

Шептало стоял на дороге, не опуская трубку.

— Далеко идти сможешь?

— Куда вы?

— К Хламовнику.

Солдат моргнул, будто вспоминая, потом кивнул:

— Знаю. Старый мастер. Говорят, он мёртвых чинит. И прячет.

Лакруа подняла его, закинула его руку себе на плечо. Мне пришлось висеть у неё под другой рукой, и я чувствовал, как она напрягается под двойным грузом.

— Только не отставай, — сказала она мне, не глядя. — И не плюйся.

Шептало пошёл первым. Мы двинулись по кромке тракта, то и дело оглядываясь. Раненый хромал, но держался. Я видел, как его кровь капала на землю, оставляя след.

— Это плохо, — заметил Шептало. — Если Ловчие идут по следу, нас найдут быстрее.

Лакруа бросила взгляд на раненого.

— Тогда давай найдём, чем перевязать.

— Дойдём до оврага. Там чистая вода и тряпки.

Мы сошли с дороги и углубились в лес. Раненый дышал тяжело, но не стонал. Один раз он посмотрел на меня и тихо спросил:

— А ты правда из тех, кто умер дважды?

Я почувствовал, как Лакруа сжала руку на тряпице.

— Не сейчас, Вит. Потом.

Тот кивнул и замолчал.

Впереди, за деревьями, уже слышался ручей. Шептало ускорил шаг. Мы почти на месте.

— Это тебе по телевизору рассказали? — спросил я.

Вит с трудом повернул ко мне голову, но не обиделся. Наоборот, в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— По телеграфу, — просипел он. — Нас предупредили, что по дорогам бродит череп, который разговаривает матом и доводит до бешенства даже Ловчих.

Он облизал разбитые губы.

— Я тогда подумал: брехня. Не бывает таких.

Лакруа хмыкнула, не сбавляя шага.

— Бывает, Вит. Ещё как бывает. И он сейчас у меня под мышкой, так что не провоцируй.

Шептало, шагавший впереди, обернулся и негромко бросил:

— Меньше слов. Идём к воде.

Мы спустились в неглубокий овраг, где по камням бежал ручей. Лакруа помогла Виту сесть, потом опустила меня на плоский валун, но так, чтобы я оставался в поле зрения.

— Тряпки, — сказала она, глядя на Шептало.

Тот уже рылся в мешке. Достал полосу ткани, флягу, нож.

— Снимай куртку, — скомандовал раненому. — Посмотрю.

Вит поморщился, но подчинился. Рана на боку была тёмная, края разошлись. Шептало осмотрел её быстро, без брезгливости.

— Плохо, но не смертельно. Если не загниёт.

Он начал промывать рану. Лакруа держала Вита за плечо, чтобы не дёргался. Тот скрипел зубами, но молчал.

Я смотрел на них, на ручей, на тёмную воду. Вит иногда косился на меня, будто проверяя, не приснился ли я ему. Лакруа ловила его взгляд и качала головой.

— Не смотри так. Он не исчезнет. Наоборот, начнёт болтать.

Вит перевёл дыхание.

— Пусть болтает. Я уже не боюсь.

Он снова посмотрел на меня.

— Говорят, ты умер на кладбище. Что-то искал.

Я молчал.

— Клад? — спросил он.

Лакруа и Шептало оба бросили на меня предупреждающие взгляды.

— А тебе какое дело? — ответил я.

Вит не отвёл глаз. Даже раненый, он смотрел на меня спокойно, как человек, которому уже почти всё равно, что будет дальше.

— Просто интересно, — хрипло ответил он. — Ты первый, кто умер за клад и до сих пор разговаривает. Обычно после такого молчат.

Лакруа, не глядя на меня, затянула повязку на боку раненого. Тот зашипел, но не дёрнулся.

— Прохор, — тихо сказала она, — не цепляйся. Вит не из тайной стражи.

Шептало, промывая руки в ручье, добавил:

— Если бы был, я бы его ещё на дороге оставил.

Вит перевёл дыхание, благодарно кивнул Лакруа и откинулся спиной на камень.

— Я просто хотел понять, чего ради ты вообще туда полез. Я, может, тоже дурак, но я хотя бы за жалованье.

Он посмотрел на свои руки, на засохшую кровь, на серое небо.

— А теперь вот. Бегу, как все. Только уже не знаю, кого больше боюсь — тех, кто за рекой, или тех, кто на этой стороне.

Он замолчал. Ручей журчал. Где-то далеко, за лесом, снова раздался свист. Но теперь он едва слышен.

Шептало поднялся, вытер ладони.

— Всё. Надо идти. До темноты нужно выйти к старой ферме.

Лакруа помогла Виту встать. Он вскрикнул сквозь зубы, но удержался. Потом посмотрел на меня, всё ещё сидящего на валуне.

— Ну что, череп. Возьмёшь в компанию? Я, конечно, не принцесса, но стрелять умею.

Я видел, как Лакруа закатила глаза. Шептало молча ждал моего ответа, хотя решение, по сути, было уже принято.

— А с каких пор я лидер вообще? — ответил я. — Я тут как бы пассажир, которого несут хер знает куда и разрешения на это не спрашивают.

Лакруа переглянулась с Шептало, и в её взгляде — не раздражение, а что-то похожее на усталую насмешку.

— А кто тебе сказал, что ты лидер? — произнесла она, подхватывая меня с валуна. — Лидеры не лежат в тряпке и не плюются в переговорах.

Шептало, не оборачиваясь, добавил:

— Ты не лидер. Ты — груз. Просто груз, за который назначена особая цена. А мы — те, кто пока согласился тебя нести.

Вит, опираясь на палку, косил взглядом на меня и хмыкал:

— А по мне, так вы неплохая пара носильщиков. Только череп у вас больно разговорчивый. Я таких в армии не встречал.

Лакруа фыркнула:

— Теперь встретил. И не жалуйся.

Она встала рядом с Витом, подставила плечо, чтобы помочь идти. Тот благодарно кивнул.

— Так что, берём его? — спросила Лакруа, уже обращаясь к Шептало.

Шептало посмотрел на раненого, потом на тропу, уходящую в лес.

— Берём. Только пусть не отстаёт. И если начнёт задавать слишком много вопросов — оставим на следующем привале.

Вит издал слабый смешок:

— Договорились. Я и так уже почти ничего не спрашиваю.

Мы снова пошли. Лакруа несла меня под одной рукой, другой придерживала Вита. Шептало впереди, как всегда. Лес постепенно темнел, но дорога становилась твёрже — видно, что здесь ходили.

— Если до темноты дойдём до фермы, заночуем на сеновале, — сказал Шептало. — На рассвете снова в путь. К Хламовнику.

Я молчал. Только чувствовал, как Лакруа всё сильнее прижимала меня к себе. Не от нежности. От усталости.

Вит иногда поглядывал на меня, но больше не спрашивал. Наверное, понимал, что я всё равно отвечу грубо. Или просто берёг силы.

— Если что, я сплю с Лакруа на сеновале, — сказал я. — И это не обсуждается.

Лакруа не остановилась, но в её голосе послышалась усталая усмешка.

— Спишь с Лакруа, — повторила она. — Ты же минуту назад был асексуален и пассажир. Теперь вдруг претендуешь на сеновал.

Шептало, не оборачиваясь, бросил:

— Кто-то путает сон с охраной. Если будет холодно, пойдёшь ко мне в сапог.

Вит издал короткий смешок, но тут же поморщился от боли в боку.

— Я, конечно, не знаю ваших обычаев, — просипел он, — но черепа у вас разговорчивые. В армии за такое чистили бы зубы. Если бы они были.

Лакруа качала головой:

— Он и без зубов кого хочешь доведёт.

Она поправила меня под мышкой, но на этот раз не грубо, а скорее привычно, как ношу, к которой уже притерпелась.

— На сеновале, Прохор, будет три человека и один череп. Если хочешь спать отдельно — могу положить тебя в ясли. С овцами тебе будет уютнее.

Шептало добавил:

— И безопаснее. Овцы не задают вопросов.

Вит снова засмеялся, но уже тише, экономя дыхание.

Я видел, как лес впереди редел, и за деревьями проступал тёмный силуэт фермы. Старые стены, покосившаяся крыша, ни огонька.

— Тихо, — сказал Шептало. — Сначала проверим.

Они замедлили шаг. Лакруа опустила меня ниже, прикрывая тряпицей. Вит сжал палку, готовый в любой момент отбиваться.

— Если там Ловчие, — шепнула Лакруа, — я первая займу сеновал. А ты, череп, будешь изображать подушку.

Я слышал, как где-то в темноте скрипит ставня. Ветер усиливался. Мы подходили к ферме.

Я замер. Ни звука, ни щелчка челюстью. Лакруа прижимала меня к боку и дышала через раз. Вит привалился к стене, зажимая рану, и старался не стонать. Шептало исчез в тёмном проёме — только слышно было, как под его сапогами шуршит старая солома.

Прошло несколько секунд. Потом из глубины фермы донёсся короткий, условный свист — не тот, что мы слышали у реки, а тихий, человечий. Шептало.

— Чисто, — сказал он, появляясь в дверях. — Только мыши и сквозняк. Заходите.

Лакруа выдохнула и помогла Виту переступить порог. Внутри пахло сухой травой, старой штукатуркой и холодным дымом. Крыша местами прохудилась, но сеновал в дальней части уцелел. Туда мы и пошли.

Лакруа опустила меня на сено, затем усадила Вита. Тот застонал сквозь зубы, но держался.

— Спасибо, — сказал он. — Я уж думал, так и подохну у реки.

Шептало задвинул дверь, подпёр её обломком доски. Окна заколочены, но в щели тянуло холодом.

— Ночь переживём, — сказал он. — А завтра решим, как идти дальше.

Лакруа села рядом со мной, сняла сапоги, растёрла ноги. Она молчала, но я видел, как она устала. Вит лежал на спине, глядя в потолок.

— Никогда не думал, что буду прятаться с говорящим черепом на сеновале, — тихо произнёс он.

Лакруа усмехнулась:

— Привыкай. Это ещё не самая странная ночь.

Снаружи ветер бил по стенам, где-то скрипело дерево. Шептало устроился у двери, положил трубку на колени.

— Спите. Я подежурю.

Лакруа легла, повернулась ко мне. В полутьме её лицо — бледное пятно.

— Ну что, череп. Доволен? Почти как дома.

Я слышал её дыхание. Вит уже почти спал. Шептало смотрел в щель между досок.

Я лежал на сене. Впервые за долгое время — не на земле, не в яме, не в лодке. Почти покой.

Только где-то за стеной, очень далеко, снова начинал свистеть ветер. Или не ветер.

— Ты, кстати, как, любишь погрубее? — прошептал я сексуальным голосом. — Эротическую игру вроде плевка на лицо хорошо воспринимаешь?

Лакруа не повернулась. Я слышал, как она медленно выдохнула в темноте.

— Ты серьёзно? — шёпотом, но с такой интонацией, будто она готова то ли рассмеяться, то ли придушить. — Мы бежали через лес, нас чуть не выпотрошили, Вит истекал кровью, а ты лежишь и шепчешь мне про плевки?

Она наконец повернула голову. В полутьме её глаза поблёскивали.

— Если ты ещё раз скажешь «погрубее» или «плевок» — я засуну тебя в сено. Глубоко. И не для игры.

С другой стороны сеновала донеслось тихое, сонное:

— Я всё слышу, — пробормотал Вит. — И, наверное, это хуже, чем Ловчие.

Шептало от двери негромко добавил:

— Прекращай. Утром решим, куда тебя деть. Пока ты не довёл нас до греха.

Лакруа перевернулась на спину, но осталась рядом. Я чувствовал её тепло, слышал, как она пытается успокоить дыхание.

— Спи, череп. Или хотя бы помолчи. Завтра опять идти.

Я молчал. Но в этом молчании всё равно ощущалась ухмылка.

Если понравилось — подпишись, добавь в библиотеку и поставь лайк. Так я понимаю, что история живая и её стоит довести до конца. А Прохор не зря лишился жопы.

Глава 9

Глава 9. Хламовник

Ночь на ферме тянулась долго. Я слышал, как ветер раскачивает старые ставни, как где-то на чердаке возятся мыши, как дышит Лакруа — ровно, но чутко. Вит лежал на спине, изредка стонал во сне. Шептало у двери не двигался, только изредка поправлял трубку.

Я не спал. Просто лежал и смотрел в темноту. Снаружи — ни свиста, ни шагов. Только лес, ночь и холод.

Где-то за час до рассвета Шептало тихо произнёс:

— Подъём. Пора выдвигаться.

Лакруа открыла глаза сразу, будто и не спала. Села, растёрла лицо, посмотрела на Вита.

— Он сможет идти?

— Сможет, если не будет геройствовать, — ответил Вит и с трудом поднялся. — Я, конечно, не боец сейчас, но ноги у меня есть.

Лакруа подхватила меня, завернула в тряпицу, но уже сухую. Шептало отодвинул доску, выглянул наружу.

— Тихо. Уходим через задний двор. Держимся леса.

Мы вышли в серый предрассветный сумрак. Воздух был влажный, пахло прелой листвой и дымом. Где-то вдалеке одиноко каркала ворона. Лакруа прижимала меня к себе, Вит опирался на палку. Шептало вёл.

— До старого тракта два часа, — сказал он. — Потом ещё день пути до Хламовника. Если не задержимся, к вечеру будем у входа.

— Если он ещё жив, — заметила Лакруа.

— Жив. Он хитрее всех нас.

Я видел, как между деревьями стелется туман. Лес просыпался: капли падали с веток, где-то перекликались птицы. Всё казалось почти мирным, если не знать, что за спиной — река, а за рекой — твари.

Вит покосился на меня и тихо сказал:

— А ты, череп, ночью разговаривал.

Лакруа недовольно хмыкнула:

— Это его обычное состояние. Не обращай внимания.

— Я не про шутки, — ответил Вит. — Он имя называл. Какое-то… женское.

Лакруа сбавила шаг.

— И какое же?

— Не разобрал. Кажется, на «Л».

Повисла тишина. Шептало шёл впереди, но по его спине было видно, что он слушает.

— Просто у Лакруа классная грудь, и я, должно быть, во сне повторял её имя, — сказал я. — Что тут странного?

Лакруа на секунду споткнулась, но выровнялась и продолжила идти, не глядя на меня.

— Значит, моя грудь, — произнесла она ровно, но с лёгкой хрипотцой, — настолько впечатлила череп, что он бормочет моё имя во сне. Потрясающе. Мне уже можно открывать третий глаз.

Вит сдавленно хмыкнул, но тут же поморщился от боли в боку.

— Я, конечно, не знал, что у черепов бывают такие сны. Но после этой ночи уже ничему не удивлюсь.

Шептало, не оборачиваясь, бросил:

— Главное, чтобы во сне он не начал плеваться. Иначе переведём на ночёвку под деревом.

Лакруа качнула головой:

— Пусть только попробует. Я его ещё вчера обещала в сено закопать.

Она поправила меня под мышкой, но сделала это аккуратнее, чем раньше.

— И вообще, — добавила она тише, — если уж называешь женское имя, называй правильно. А то «Л» да «Л»... Что я тебе, буква?

Вит засмеялся, но снова осекся, хватаясь за повязку.

— Вы двое точно не из армии.

— Мы из тех, кто выжил, — ответила Лакруа.

Лес впереди начал редеть. Шептало поднял руку.

— Тракт. Идём тихо.

Мы вышли на старую дорогу. Она была пуста, если не считать ворон, сидящих на столбах. Туман полз по колее. Где-то справа, за деревьями, чуть слышно шумела река.

— Окей, я могу называть тебя Людо, сойдёт? — сказал я.

Лакруа фыркнула, не сбавив шаг.

— Людо? Это что, сокращение? Или ты уже придумал мне судьбу, как в своих мёртвых снах?

— Ну, надо же с чего-то начинать.

— Начинай с молчания. Оно тебе идёт больше.

Вит, ковыляя рядом, тихо вставил:

— По-моему, ему нравится, когда ты злишься. Это как у детей.

— Мне не нравится, — отрезала Лакруа. — Мне хочется, чтобы он заткнулся, но тогда придётся нести его в полной тишине, а это слишком подозрительно.

Шептало, не оборачиваясь, бросил:

— Тишина с ним — как снег в этом краю. Бывает, но никто не верит.

Ветер усилился. Вороны на столбах вдруг поднялись и улетели. Лакруа и Шептало замерли одновременно.

— Не нравится мне это, — тихо сказала она.

Шептало вскинул трубку, всматриваясь вперёд.

— Следы. Телега. Прошла недавно.

Дорога впереди была влажная, и на ней отчётливо виднелись свежие колеи, с каплями грязи по краям.

— Кто-то ушёл на восток, — сказал Шептало. — Быстро.

— Люди?

— Если бы. Тогда были бы следы ног. А тут только телега. И лошадь.

Он наклонился, тронул землю.

— Колея глубокая. Груз тяжёлый.

Лакруа прижала меня к себе.

— Может, обойдём?

— Не успеем. Если они вернутся, заметят.

— И что тогда?

— Тогда нас не станет.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

— Так что, череп, неси дальше чушь. Пока твой голос — единственное, что отвлекает от страха.

— То-то ты меня на сеновал тянешь, — сказал я. — Я, конечно, о разных фетишах слышал, но не о тех, где голову используют для сексуальных утех.

Лакруа издала не то стон, не то смех, но шаг не сбавила.

— Ты сейчас сам придумал эту чушь и сам же на неё обидишься. Мне тебя даже жалко.

Вит смотрел на меня с лёгким ужасом и одновременно любопытством.

— Голову? Для утех? Я, конечно, всякое в армии слышал, но такое...

— Не слушай его, — отрезала Лакруа. — У него с головой не в порядке. В прямом смысле.

Шептало тихо добавил:

— Он бы и рад, да ему нечем. Поэтому фантазирует.

Лакруа наконец посмотрела на меня, но уже не зло, а устало-насмешливо:

— Знаешь, если бы я хотела использовать тебя для утех, то сначала бы нашла тело. А так — ты просто тёплый разговорчивый камень.

Она перехватила меня поудобнее и добавила вполголоса:

— Но камень, к которому я, видимо, уже привыкла.

Вит споткнулся, но удержался, сжимая палку. Шептало вдруг вскинул руку.

— Телега. Впереди.

Мы замерли.

Впереди, метрах в тридцати, у обочины стояла знакомая по следам телега. Лошадь была привязана к дереву, но рядом никого. Груз накрыт мешковиной, и с него что-то капало в пыль. Тёмное. Тяжёлое.

Лакруа шепнула:

— Что это?

Шептало не ответил. Он медленно опустился на одно колено, не сводя трубки с телеги.

— Труп. Или несколько.

Вит сглотнул.

— Тогда почему лошадь не убежала?

— Потому что их не боится.

Я смотрел на телегу, на мешковину, на тёмные капли. Ветер доносил слабый запах — железистый, как на старом скотном дворе.

— Погнали уже к Хламовнику, — сказал я. — Что мы тут забыли? А ты, Лакруа, спалилась. Уже думаешь о моём идеальном теле, кубиках пресса, горах мышц. Я же говорил, что ты извращенка.

Лакруа не отрывала взгляда от телеги.

— Кубики, — тихо повторила она. — Ты раньше не доживёшь до тела, чем я устану тебя нести.

Шептало медленно попятился, увлекая нас за собой.

— Уходим. Обходим по кустам. Если повезёт, они далеко.

Вит косился на телегу, но не спорил. Мы сошли с дороги и двинулись в обход, утопая сапогами в мокрой траве. Лакруа пригибалась, прикрывая меня собой. Я слышал, как лошадь фыркала, переступала копытами. Мешковина на телеге чуть шевелилась.

— Не смотреть, — шепнула Лакруа.

Но я уже смотрел.

Из-под мешковины свисала рука. Мёртвая. Вся в тёмных пятнах, с вывернутыми пальцами. На запястье — рваный след, будто снимали браслет или кожу.

Мы прошли мимо. Никто не вышел из леса. Никто не окликнул. Тишина давила на уши.

Шептало ускорил шаг.

— К Хламовнику через старую каменоломню. Там есть тропа. К ночи будем на месте.

Лакруа кивнула. Вит дышал тяжело, но держался.

— Прохор, — тихо сказала она, не глядя на меня, — помолчи немного. Хотя бы до темноты.

— А где «пожалуйста»? — спросил я.

Лакруа на мгновение прикрыла глаза, но не остановилась.

— Помолчи, пожалуйста. Хотя бы до темноты. Или до каменоломни. Или до того, как я снова захочу тебя укусить.

Вит тихо хмыкнул:

— А он умеет. Сначала довести, потом вежливость.

— Это не вежливость, — ответила Лакруа. — Это попытка не сорваться.

Шептало бросил через плечо:

— Сорвёшься — я не спасу. У меня трубка одна.

Мы спустились к краю старой каменоломни. Внизу — заросшие травой уступы, ржавые лебёдки, осыпавшиеся стены. Где-то в глубине гулял сквозняк, как в пустом каменном мешке. Пахло мокрым известняком и холодом.

— Тропа идёт по левому краю, — сказал Шептало. — Не смотри вниз. И не шуми.

Лакруа прижала меня к боку и осторожно ступила на узкую осыпающуюся тропу. Вит, стиснув зубы, шёл следом. Слева — обрыв. Справа — шершавая стена. Внизу, в тени, что-то блестело. Не то лужа, не то железо.

— Тут раньше добывали камень, — тихо объяснил Шептало. — Потом нашли кости. Древние. Не только человеческие. Закрыли.

— Кости, — повторил Вит. — Почему-то меня это не удивляет.

Я смотрел вниз. На дне каменоломни, среди осыпавшихся глыб, виднелись тёмные отверстия. Из одного, кажется, шёл пар. Или это туман.

Я плюнул вниз.

Слюна ушла в серую мглу, и через секунду откуда-то снизу донёсся влажный шлепок. Потом тишина.

Лакруа замерла, не дыша.

— Ты с ума сошёл? — шепнула она, но не смотрела на меня.

Шептало впереди застыл, как камень, только рука медленно потянулась к трубке.

— Зачем? — одними губами спросил он.

— Хотел проверить, есть ли дно, — ответил я.

— И как?

— Есть.

Вит сглотнул.

— А если там кто-то был? Ты его разбудил.

— Значит, познакомимся.

Лакруа резко развернулась, прижала меня к себе и пошла дальше по тропе.

— Идиот. Хоть раз в жизни подумай, прежде чем плеваться.

Снизу, из тумана, донёсся слабый скрип. Не металлический, а глухой, как если бы камень проехался по камню. Или кто-то потянулся.

Шептало ускорил шаг.

— Дальше. Быстрее.

Мы почти бежали по узкой тропе. Лакруа прижимала меня одной рукой, другой хваталась за выступы. Вит, превозмогая боль, не отставал. Снизу снова донёсся звук — теперь уже ближе, будто что-то ползло по осыпи.

— Не оглядываться! — рыкнул Шептало.

Тропа расширилась, и мы выбрались наверх, к старому подъёму. Лакруа перевела дыхание, но не остановилась.

— Нам туда, — Шептало указал на тёмный проём в скале. — Там ход.

Мы вошли под каменный свод. Внутри пахло сырой глиной и холодным дымом. Позади, из каменоломни, донёсся последний, едва различимый шорох. Будто кто-то недоволен, что его побеспокоили.

— Всё, — выдохнула Лакруа, опуская меня на камень. — Мы внутри.

Шептало осмотрел проход, затем повернулся ко мне:

— Ещё раз плюнешь — я сам тебя туда сброшу.

Я молчал.

Вит сел, тяжело дыша.

— Ну и местечко. Каменоломня с мертвецами, потом телега... Мне уже не терпится узнать, что за Хламовник такой.

Лакруа усмехнулась:

— Узнаешь. Если он нас пустит.

Она посмотрела на меня, но уже без злости.

— А ты, череп, я смотрю, даже в туннеле умудряешься оставить след. Пусть и слюной.

— Э, если там мертвецы, это мои ребята, — ответил я. — Я с ними договорюсь без проблем. Что за пошлые намёки, Лакруа?

Лакруа качнула головой, но в глазах блестело что-то похожее на усталую симпатию.

— Мертвецы — твои ребята. Тогда какого хрена мы бежали от кладбища, как от пожара?

— То были не мои ребята. То были чужие. А эти — возможно, земляки.

Вит смотрел то на меня, то на Лакруа.

— Он всегда такой?

— Всегда. Привыкай.

Шептало поднял ржавую лампу, найденную у входа. Свет выхватил из темноты грубо обработанные стены, лужи на полу и старые рельсы, уходящие вглубь.

— Идём, — сказал он. — Хламовник живёт в старой шахтной конторе, за поворотом. Если не поторопимся, ночь застанет нас в туннеле.

— А что, ночью тут хуже? — спросил Вит.

— Ночью тут не только мы.

Мы двинулись вдоль рельсов. Воздух стал холоднее, пахло ржавчиной и машинным маслом. Где-то впереди капала вода. Лакруа несла меня, прижимая к груди, и я слышал, как её дыхание отдаётся от стен.

— Прохор, — тихо сказала она, — если увидишь свет, скажи.

— А если не увижу?

— Тогда просто молчи.

Впереди, за поворотом, что-то брезжило: слабый, неровный, как от свечи или керосинки. Шептало остановился.

— Почти пришли.

Он обернулся ко мне:

— И запомни: Хламовник не любит громких. И не любит, когда трогают его вещи. Поэтому — ни плевков, ни шуток про его имя, ни предложений в рабство. Хотя бы сначала.

Лакруа посмотрела на меня:

— Слышал? Это твой шанс произвести хорошее впечатление.

Из-за поворота пробивался тёплый свет. Дверь, обитая жестяными листами, была приоткрыта. Оттуда доносилось монотонное гудение, как от старого генератора.

— Людо, ты уже представила нашу первую брачную ночь? — спросил я.

Лакруа не сбилась с шага, но я услышал, как она сделала глубокий вдох.

— Наша первая брачная ночь, — тихо повторила она. — Да. Я представила. Ты лежишь на подушке. Отдельно. А я сплю. И впервые за долгое время — тишина.

Вит закашлялся, но этот кашель был подозрительно похож на сдавленный смех.

— У вас, я смотрю, всё стабильно.

— Это называется выживание. Один делает вид, что шутит, второй делает вид, что терпит.

Шептало бросил:

— А третий просто хочет дойти до места.

Он подошёл к двери и постучал три раза с паузами. Гудение за дверью стало тише. Потом раздался сухой, как у несмазанного механизма, голос:

— Кто?

— Свои. От реки. С говорящим.

Молчание. Потом что-то щёлкнуло, и дверь медленно открылась.

На пороге стоял низкий, сгорбленный человек в заляпанном фартуке. Одна рука заменена грубой металлической клешнёй. Глаза — тёмные, как уголь, но не злые. Он посмотрел на меня, на Лакруа, на Вита.

— Говорящий. И с ним баба, солдат и... — он щурился на Шептало, — носитель.

— Мастер, — коротко кивнул Шептало.

Хламовник отступил в сторону.

— Заходите. Только не машите руками. Тут кое-что под напряжением.

Внутри была тесная комната, заваленная инструментами, проводами, костями и механизмами. В центре — стол с лампой, на стенах — полки с черепами, банками, катушками. Пахло озоном, маслом и чем-то отдалённо похожим на ладан.

Лакруа занесла меня внутрь и поставила на край стола, но не выпускала из виду.

Хламовник подошёл ближе, наклонился, разглядывая мои глазницы.

— Так-так. И правда говорящий. И душа не привязана. Как в старых учебниках.

Он поднял на меня взгляд.

— Ну, череп. Говори. Зачем пришёл?

— Я хочу, чтобы у меня была жопа и торс с кубиками пресса, — ответил я. — Сам как думаешь? Я тело хочу!

Хламовник не улыбнулся.

— Жопа. Торс. Кубики. А, ну да. Это меняет дело. Думал, ты хочешь просто выжить. А тебе, оказывается, нужно, чтобы задница была как у каменного голема.

Он выпрямился, вытер руку о фартук.

— Тело хотят все. Даже те, у кого оно есть. А у тебя нет даже фаланги. Поэтому сбавь тон.

Лакруа тихо вздохнула:

— Прохор, я просила не с первого слова.

— Нормально, — отмахнулся Хламовник. — Я и не таких видел.

Он обошёл стол, взял тонкий инструмент с лампочкой на конце и поднёс к моему черепу.

— Не дёргайся. Я не сделаю тебе жопу. Пока.

Он осмотрел меня, как механизм.

— Душа действительно свободна. Редкость. Обычно такие сгорают или становятся топливом. А ты ещё и разговариваешь. Значит, либо тебя берегли, либо потеряли.

Он отложил инструмент.

— Тело я собрать могу. Но не из воздуха. Нужны части. Суставы. Тяги. Источник питания. И главное — обряд. Иначе ты в нём не удержишься.

Он сел на табурет, скрестил руки.

— И да, кубики пресса я тебе не обещаю. Максимум — ржавые рёбра. Но зато ты сможешь ходить. И, возможно, бить.

Лакруа смотрела на меня, ожидая реакции.

— Да без б, братан! — я показал взглядом на Вита. — Бери его! Или его! — я перевёл взгляд на Шептало. — В них всё есть, осталось только меня засунуть внутрь!

Хламовник несколько секунд смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Вита, затем на Шептало, будто всерьёз оценивал, кого из них разбирать.

— Ага. У этого ноги, у этого руки. А у тебя — план, как из двух мужиков собрать одно тело. Не хватает только добровольного согласия и здравого смысла.

Вит нервно отступил.

— Э, полегче. Я ещё живой. И ноги мне самому нужны.

Шептало даже не шевельнулся.

— Ты сначала научись уважать тех, кто тебя несёт. А потом уже мечтай о теле.

Лакруа качнула головой:

— Вот и поговорили. Я же просила: без предложений в рабство.

Хламовник издал звук, похожий на скрип старых шестерён. Это был смех.

— Мне нравится твоя прямота, череп. Но людей я не разбираю. По крайней мере, без предоплаты.

Он встал, взял банку с мутной жидкостью.

— Чтобы вставить тебя в тело, нужно, чтобы оно было совместимо. А доноров у нас нет. Поэтому будем собирать каркас. Механический. Из хлама. Отсюда и имя.

Он поставил банку на стол.

— И начнём мы не с жопы и не с кубиков. А с крепления под твой череп. Иначе тебя даже в теле будет мотать, как гнилой зуб.

Лакруа присела на край стола.

— Ну что, Прохор. Всё ещё хочешь тело?

— Хочу.

— Тогда слушай мастера. И не спорь.

Хламовник кивнул.

— Вот и славно. Но собирать каркас я буду не за красивые глазницы. Мне нужна плата.

Он посмотрел на меня, потом на остальных.

— Не деньгами. Услуга. Вы поможете мне достать одну вещь. Без неё никакое тело не задышит.

Шептало напрягся.

— Что за вещь?

— Сердце марионетки.

В комнате стало тихо. Даже генератор, казалось, загудел тише.

— Ты спятил, — тихо сказала Лакруа.

— Возможно. Но без него тело будет просто куклой. А не жильём для души.

Он посмотрел на меня.

— Ну что, череп. Готов заглянуть Кукольникам под рёбра?

— Э-э, что за гон, — ответил я. — Я уважаю тех, кто меня несёт. Людо я очень уважаю. Она мой бро, поэтому я и не сказал её разобрать на части. Только этих двоих. Я готов заглянуть даже глубже, если что. И да, что там за хрень была внизу? Мы когда шли, я случайно плюнул вниз, и там что-то было.

Хламовник снова издал тот же скрипучий звук.

— «Людо» — это, значит, её. А этих — на запчасти. Логично. Семейная солидарность.

Лакруа тёрла переносицу:

— Я ему не жена, не сестра и не бро. Но спасибо, череп. Приятно, что хоть меня не разобрал.

Вит хмурился:

— Я, конечно, привык, что в приграничье все друг друга готовы продать, но чтобы череп выбирал, кого пустить на детали... Это что-то новенькое.

Шептало оставался спокоен:

— Он просто проверяет, насколько мы терпеливы. И у него получается.

Хламовник вдруг стал серьёзным.

— Ты плюнул вниз. Где?

— В каменоломне, — ответила Лакруа. — На тропе.

Хламовник медленно опустился на табурет.

— И что ты видел?

— Там была лужа. Или железо. И пар. А потом что-то завозилось.

Хламовник перевёл взгляд на Шептало.

— Вы пришли через каменоломню. Через нижнюю тропу?

— Да. Нам надо было быстро.

— Быстро. Ну-ну.

Он подошёл к стене, откинул ржавую шторку. За ней — грубая карта, исчерченная углём. Я видел контуры реки, леса, старых дорог. И каменоломню, отмеченную красным крестом.

— Внизу, под каменоломней, — сказал он, — старая штольня. Туда сбрасывали тех, кто умер без души. Ещё до того, как Кукольники появились.

Он посмотрел на меня.

— Они не умирают. Просто лежат. И иногда шевелятся, если их потревожить.

Лакруа сглотнула.

— И он их потревожил?

— Плевок — не призыв. Но если они услышали, то запомнили.

Хламовник вернулся к столу.

— Поэтому у нас мало времени. Если ночью они полезут к поверхности, этот район станет хуже фронта.

Он посмотрел на меня.

— Ты спрашивал, что за хрень внизу. Вот ответ: те, кого нельзя ни убить, ни вернуть. Те, кого не берут ни к живым, ни к мёртвым.

Он сделал паузу.

— Как ты.

Я лежал на столе, и впервые за долгое время мне не хотелось шутить. Лакруа стояла рядом, прикусив губу. Вит у входа сжимал палку.

Шептало первым нарушил тишину:

— Значит, выбора нет. Идём за сердцем марионетки. Иначе ты не соберёшь тело. Иначе мы не уйдём.

— Верно, — кивнул Хламовник.

Он посмотрел на меня.

— Ну что, череп. Всё ещё хочешь тело?

— Почему вечно такие сложности? — спросил я. — Почему меня просто нельзя затолкать в жопу или установить на месте головы, оторвав старую? И что за бред с теми, кто там внизу? Они выходят, чилят? Дай мне пять литров водки или воды, и я поговорю с ними, если нужно. Уверен, что кайфанём знатно.

Хламовник смотрел на меня так, будто решал, заслуживает ли мой череп ответа.

— В жопу, — повторил он. — У тебя, смотрю, всё через жопу. И тело, и планы, и разговоры.

Он подошёл к столу и опёрся на клешню.

— Просто приставить тебя на место головы нельзя. Тело — не кувшин, куда льют, что попало. Нужна привязка. Кровеносная, нервная, душевная. А если тела нет — нужен каркас. А каркасу нужно сердце. Иначе ты будешь куклой, а не человеком.

Он сел на табурет.

— А те, кто внизу, не чилят. Они застряли. Как мясо между зубов у этого мира. Их нельзя упокоить, потому что их души уже вынули. А без души смерть не наступает. Вот они и лежат. Иной раз начинают ползти на звук.

Лакруа тихо сказала:

— Поэтому нам и нельзя задерживаться.

— Поэтому, — согласился Хламовник.

Вит смотрел на меня:

— А с водкой, боюсь, ты не договоришься. Они, по-моему, не пьют.

— Вода есть, — добавил Хламовник. — Но разговаривать с бездушными — это как шептать в колодец. Может, ответят. А может, вытянут из тебя последнее.

Он встал, поправил лампу.

— Короче, череп. Хочешь тело — помоги достать сердце марионетки. Не хочешь — сиди на полке и пугай мышей. Других вариантов у меня нет.

Лакруа смотрела на меня, и в её взгляде была не насмешка, а усталая решимость.

— Мы в любом случае идём. Кукольники всё равно будут искать тебя. Лучше сделать это первыми.

Шептало отошёл от стены:

— Значит, решено. Нужен план.

Хламовник кивнул.

— У меня есть одна наводка. Недалеко отсюда, в старой швейной мастерской, видели сломанную марионетку. Застряла после боя. Если успеем, снимем сердце до того, как подтянутся Ловчие.

Он посмотрел на меня.

— Ну что, череп? Согласен?

— Погнали, хуле! Чего мы стоим? Разберём его нахер!

Хламовник коротко кивнул и поднялся.

— Вот это другой разговор. Наконец-то без жопы и кубиков.

Лакруа взяла меня со стола, завернула в тряпицу, но так, чтобы я видел дорогу.

— Разберём. Только если ты снова плюнешь куда не надо, я тебя сама разберу.

Вит криво улыбнулся, потирая бок:

— Я, конечно, не в лучшей форме. Но если драка, я не лягу.

Шептало уже у двери.

— Не драка. Вылазка. Тихо, быстро, без геройства.

Хламовник накинул старую куртку с латунными застёжками, повесил на пояс сумку с инструментами.

— Выйдем через восточный ход. Так ближе к мастерской. Там есть тропа, о которой не знают даже Ловчие.

Он поднял лампу, погасил основную, и комната погрузилась в полумрак. Слышно было только, как где-то в глубине шахты капает вода.

— Идём.

Мы вышли в тёмный туннель. Лакруа несла меня, прижимая к боку. Вит шёл рядом, стараясь не отставать. Шептало замыкал, держа трубку под плащом.

Туннель был узкий, пахло сырой глиной и ржавым железом. Лампа выхватывала из темноты рельсы, старые вагонетки, осыпающиеся балки. Хламовник вёл уверенно, будто ходил здесь сотни раз.

Через некоторое время он остановился у ржавой двери.

— Дальше наверх. Снаружи — заросли. Мастерская в двухстах шагах. Говорим только шёпотом.

Он погасил лампу.

Темнота стала полной. Только в щели под дверью серела полоска ночного неба.

Лакруа наклонилась, шепнула мне на ухо:

— Прохор. Сейчас будет самое важное. Если что-то пойдёт не так, молчи, даже если увидишь, как я достаю нож.

Я слышал, как Шептало отодвинул засов. Дверь тихо открылась. В лицо пахнуло мокрой травой и гарью.

Мы вышли наружу.

Я молчал и смотрел. Вокруг — густой кустарник, высокие сорняки и покосившиеся столбы старой изгороди. Ночь была глубокая, но небо чуть светлело у горизонта. Пахло гарью, мокрой землёй и чем-то сладковатым, как от гниющих яблок.

Лакруа ступала осторожно, пригибаясь. Я висел у неё под мышкой, и мне были видны только её плечо, трава и тёмные окна мастерской впереди. Здание одноэтажное, с проваленной крышей и выбитыми окнами.

Шептало первым ушёл вперёд. Вит остался у стены, прижимая руку к ране. Хламовник снял с пояса короткий ломик.

— Если марионетка там, она, скорее всего, на первом этаже, — шепнул он. — Они любят прятаться в углах, как сломанные куклы.

Лакруа передала меня Виту.

— Подержи. Я пойду с ними.

Тот принял меня, как свёрток, и прижал к себе неловко, но бережно.

— Только не ори. У меня от тебя мурашки.

Лакруа, Шептало и Хламовник скользнули к дверям мастерской. Я видел, как их силуэты исчезли в тёмном проёме.

Всё стихло.

Только сверчок где-то в траве тянул свою трескучую ноту. Ветер качал ржавую вывеску. И вдруг изнутри здания донёсся короткий, почти неуловимый звук.

Будто кто-то переставил ногу.

Вит замер, сжимая меня.

— Ты слышал?

— Хочешь, плюну? — спросил я.

Вит тихо, но очень убедительно прошептал:

— Только попробуй — и я уроню тебя в куст. Клянусь.

Он прижал меня к груди, как грелку, и не отрывал глаз от мастерской.

— Просто лежи. Шептало сказал: без геройства.

Изнутри снова донёсся звук — уже не шаг, а что-то вроде скрипа. Будто деревянная нога проехалась по полу. Потом всё затихло.

— Мне это не нравится, — шепнул Вит.

В одном из окон на мгновение что-то мелькнуло. Не свет, не тень. Просто движение.

Из дверей бесшумно появился Шептало. Поднял руку: не двигаться.

Лакруа вышла следом, пригибаясь. Хламовник — последним, он что-то тащил — небольшую тёмную коробку, прижатую к боку.

Они вернулись к нам, не издав ни звука.

Шептало наклонился к Виту:

— Уходим. Она здесь. Сломана, но не мертва.

Хламовник открыл коробку, и я увидел внутри что-то тускло блеснувшее — не то металл, не то стекло.

— Сердце, — шепнул он. — Достали. Но это ещё не всё.

Лакруа забрала меня у Вита, прижала к себе.

— Здесь где-то гнездо, — сказала она. — Мы слышали, как стучат. Ловчие рядом.

Шептало посмотрел на восток.

— Уходим через овраг. Бегом. Но тихо.

Мы сорвались с места. Лакруа бежала, пригибаясь, и я видел, как трава хлещет по её ногам. Вит хромал, но не отставал. Хламовник прижимал коробку, как ребёнка.

Позади, из мастерской, раздался глухой удар. Потом ещё один. И вдруг — тот самый свист, от которого стынет в костях.

— Хотите анекдот? — спросил я.

Лакруа на бегу резко повернула голову.

— Анекдот? Ты охренел?

Вит, прихрамывая, выпалил:

— Если он сейчас расскажет анекдот, я, кажется, умру от смеха. Или от ужаса.

Шептало не обернулся.

— Расскажешь — оставлю тебя в кустах. И анекдот будешь травить Ловчим.

Хламовник бормотал:

— У нас сердце марионетки в кармане, за нами гнездо, а он — анекдот. Да ты находка, не череп.

Лакруа ускорила шаг, шумно дыша, ветка хлестнула её по щеке, но она не остановилась.

— Всё. Молчи. Потом расскажешь. Если доживём.

Свист за спиной повторился — уже ближе, и в нём теперь слышались несколько голосов. Будто стая пересвистывалась, окружая.

Мы бежали вдоль оврага, к старому спуску. Впереди мелькала тёмная полоса кустов, а за ней — спасительная глубина.

— Вниз! — скомандовал Шептало.

Лакруа прыгнула, не раздумывая, и на мгновение я взлетел вместе с ней. Потом — удар, грязь, её сдавленный вскрик, но она удержалась на ногах.

Вит скатился следом, упал на бок, но тут же поднялся. Хламовник съехал по глине, держа коробку над головой, как святыню.

Мы в овраге. Тихо. Только дыхание — рваное, злое, живое.

Шептало спустился последним, оглядываясь на край.

— Ушли. Пока.

Он посмотрел на меня, и в его глазах — ни злости, ни насмешки. Только усталость.

— Анекдот оставь на утро.

Лакруа была мокрая, дрожащая, но живая. Она посмотрела на меня и вдруг коротко, нервно рассмеялась.

— Ну, давай. Рассказывай. Может, хоть анекдот нас спасёт.

— Ладно, — сказал я. — Анекдот. У меня на тебя встал.

Лакруа замерла.

— Это не анекдот. Это диагноз.

Вит нервно засмеялся, но тут же осекся, хватаясь за рану:

— Бля, кажется, у меня из-за него швы разойдутся.

Шептало стоял у края оврага.

— Значит, с утра будешь смешить Ловчих. Если они вообще умеют смеяться.

Хламовник, всё ещё прижимая коробку, тихо хмыкнул:

— У него хотя бы встаёт. У некоторых и этого нет.

Лакруа вздохнула, но уже без злости. Она поправила тряпицу, в которую я был завёрнут.

— Встаёт у него. А жопы нет. Так что твой порыв, череп, останется без ответа.

Она приподняла меня, заглянула в глазницы.

— Но спасибо. Смех — это лучше, чем свист Ловчих.

Шептало наконец обернулся.

— Всё. Подышали — и дальше. До шахты полчаса. Ловчие наверняка идут по следу.

Лакруа поднялась, поморщилась от боли в колене, но не пожаловалась.

— Идти сможешь? — спросила она Вита.

— С вами? Смогу. С ним, — он кивнул на меня, — и не так раскорячишься.

Хламовник уже шагал вперёд.

— Не отстаём. И если что, анекдоты оставь на потом. У меня от смеха руки трясутся, а мне ещё сердце вживлять.

Мы шли по дну оврага. Я молчал до самого возвращения. Лакруа это заметила, но не комментировала. Только прижимала меня крепче.

Под ногами хлюпала грязь, пахло прелой листвой и холодным камнем. Вит дышал тяжело, но не отставал. Шептало держался позади. Хламовник шёл первым, бережно прижимая коробку.

Ночь понемногу отступала. Серый рассвет полз по небу, как пятно сырости.

Один раз Шептало остановился, поднял руку. Все замерли. Где-то далеко, у самой кромки леса, раздался короткий свист. Потом второй. Третий. Они перекликались, но не приближались.

— Прочёсывают, — шепнул Шептало. — Уходят к реке.

Лакруа выдохнула:

— Повезло.

— Не везение. Они идут по твоим следам. Просто мы успели в овраг.

Хламовник кивнул:

— Внизу они нас не учуют. Туман и глина сбивают запах.

Мы добрались до шахты, когда небо уже совсем светлело. Ржавая дверь, скрытая кустами, открылась с тихим стоном. Все по очереди зашли внутрь. Шептало последним задвинул засов.

Темнота. Запах ржавчины, машинного масла и холодного камня.

Хламовник зажёг лампу, поставил коробку на стол.

— Всё. Мы дома. Или почти.

Лакруа опустила меня на застеленный тряпьём ящик, сама села рядом, сняла мокрые сапоги.

— Прохор, — тихо позвала она. — Ты живой?

Я молчал.

Она наклонилась, заглянула в глазницы.

— Живой. Но, кажется, на этот раз сам решил помолчать.

Вит, обессиленный, повалился на старую лавку.

— Я, наверное, никогда не видел такой ебанутой ночи. И такого черепа.

Шептало запер дверь, подпёр доской. Хламовник стоял над коробкой, и в его глазах мелькало странное возбуждение.

— Ну что, череп. Сердце у нас. Теперь осталось понять, выдержит ли его твоя душа.

Он посмотрел на меня.

— Но это уже утром. Сейчас — спать.

Лакруа набросила на меня край сухой тряпки.

— Ты как? — спросила она шёпотом. — Всё ещё хочешь тело?

Я молчал.

Она слабо улыбнулась.

— Вот и правильно. Иногда лучше просто лежать и не портить момент.

И впервые за эту ночь я сделал именно так. Просто лежал. И молчал, боясь что мне могут не вручить тело. Я слушал, как за стеной шумит ветер, как остывает земля, как где-то глубоко под шахтой гудит старый генератор. Смотрел на жопу Лакруа.

Так и закончилась ночь. Но что-то большое только начиналось.

Глава 10

Глава 10. Обряд

Утро началось с запаха калёного металла и тихого, ритмичного постукивания. Я открыл глаза — то есть просто перестал держать их закрытыми, потому что век у меня не было — и уставился в низкий каменный потолок.

Хламовник уже не спал. Он сидел за столом, склонившись над коробкой с сердцем марионетки. В одной руке у него был инструмент, похожий на щипцы, в другой — лупа. Он что-то подкручивал, бормотал себе под нос и время от времени замирал, будто прислушиваясь.

Лакруа спала рядом, свернувшись на куче тряпья. Вит лежал на лавке, дышал тяжело, но уже не так, как ночью. Шептало сидел у двери, не выпуская трубку. Он, кажется, вообще не спал.

— Проснулся, — сказал он, не глядя на меня. — Я уж думал, ты решил снова стать просто костью.

Хламовник поднял голову.

— О. Говорящий очнулся. Ну иди сюда, посмотри на свою будущую жизнь.

Он поманил меня клешнёй.

Лакруа зашевелилась, приоткрыла глаза.

— Дай ему хоть… ладно, что я говорю. Ему не надо.

Она села, потянулась, разбудив хруст в спине, и посмотрела на меня.

— Как ты, череп?

— Нормально. А ты, я вижу, совсем старая, спина даже хрустит.

Лакруа смотрела на меня, прищурившись, и нехотя улыбнулась.

— Доброе утро, Прохор. Оно, конечно, началось с оскорбления, но хотя бы началось.

Она потёрла поясницу, поморщилась.

— И да, спина хрустит. Потому что я таскала тебя через леса, реки и овраги. Между прочим, ты не пушинка. Особенно с учётом твоего характера.

Шептало от двери негромко добавил:

— Он весит как чугунная башка. И болтает, как пулемёт. Не всякая спина выдержит.

Хламовник, не отрываясь от коробки, пробормотал:

— Ничего. Будет у него тело — понесёт сам. Если, конечно, не развалится по дороге.

Лакруа поднялась, набросила на плечи шаль и подошла к столу, разглядывая сердце.

— Это оно? — тихо спросила она.

— Оно, — ответил Хламовник. — Сейчас проверю, не сдохло ли окончательно.

Он поднёс к сердцу какую-то лампу с зелёным огоньком. Та едва слышно загудела. Внутри коробки что-то слабо вспыхнуло.

— Живо. Даже слишком.

Вит приподнялся на лавке, потёр лицо.

— Эта хрень работает? Без тела?

— Это не просто хрень, солдат. Это узел, который оживляет марионетку. Если правильно подать ток, она встанет. Но нам нужно не это.

Он посмотрел на меня.

— Нам нужно вшить его в каркас. Чтобы душа зацепилась.

Лакруа перевела взгляд с сердца на меня.

— И как это будет? Ему будет больно?

— Ему? — Хламовник хмыкнул. — Ему всегда больно. Просто он ещё не понял.

— Мне будет капец как хорошо, когда я смогу показывать всем средний палец, — сказал я. — Так что расслабься.

Хламовник посмотрел на меня поверх лупы, потом перевёл взгляд на Лакруа, будто спрашивая, откуда я такой взялся.

— Средний палец, — повторил он. — Серьёзная мотивация. Не «спасти душу», не «отомстить», не «пройти путь». А палец показать.

Лакруа усмехнулась:

— Ну а что. Живая цель. Лучше, чем у половины тех, кто приходит сюда.

Вит потёр бок и сказал:

— Пальцы, кстати, полезная вещь. Особенно когда рядом Ловчие.

— Или когда надо подписать бумажку, — добавил Шептало. — Но для пальца у тебя сначала должно быть тело. Так что не торопись.

Хламовник закрыл коробку, поднялся.

— Ладно. Палец — дело наживное. А вот сердце надо проверить на совместимость. С тобой.

Он подошёл ко мне, держа в руке тонкий проводок с латунным наконечником.

— Я приложу контакт к твоему черепу. Если душа откликнется, значит, сердце можно вшивать в каркас. Будет щекотно. Или нет.

Лакруа встала рядом, будто готовая вмешаться.

— Он ничего не почувствует?

— Не знаю. Никогда не проверял на говорящих.

Он посмотрел на меня.

— Ну что? Приступим?

— Погоди, — сказал я. — Покажи сперва, что у тебя получилось.

Хламовник замер, не донеся проводок до моего черепа. Потом хмыкнул, положил инструмент на стол и вытер клешню тряпкой.

— Показать, — повторил он. — А ты, череп, недоверчивый. Это хорошо. Значит, не зря дожил.

Он подошёл к дальнему углу, сдёрнул промасленный полог. Под ним — высокий, грубо сваренный каркас, привалившийся к стене, как усталый голем.

Я увидел: стальные рёбра, укреплённые заклёпками; суставы на болтах; в груди — пустое гнездо под сердце, от которого тянутся тонкие трубки и провода. На месте рук — пока только крепления. Ног ещё нет, но таз уже собран.

Лакруа негромко присвистнула.

— Это что, всё для него?

— Пока половина. Без источника питания, без рук и без обвязки. Но если сердце подойдёт — остальное соберу быстрее.

Вит подошёл ближе, забыв про боль.

— Выглядит как боевой доспех. Тяжёлый.

— Потому что он и есть боевой. Из старой шахтной брони. Держит и пулю, и крюк Ловчего. Главное, чтобы внутри не рассыпался.

Он повернулся ко мне.

— Вот, череп. Это твоё будущее тело. Грубое, ржавое, без кожи и кубиков. Но с пальцами. Если захочешь — сделаю средний отдельно.

Лакруа покачала головой.

— Ты как будто всю жизнь мечтал, чтобы какой-нибудь наглый череп попросил у тебя руку для жеста.

— Может, и мечтал, — ответил Хламовник. — В шахте скучно.

Он снова посмотрел на меня.

— Ну что? Проверяем сердце?

— Погоди, — сказал я. — А почему он не розовый?

Хламовник уставился на меня, потом на каркас, потом снова на меня, будто не уверен, что расслышал.

— Почему он не розовый, — повторил он. — Ну, потому что в этой части света розовая броня не выживает. Особенно когда по ней бьют крючьями.

Лакруа тихо хмыкнула:

— Он хочет, чтобы тело было не только с кубиками, но и красивого цвета. Череп, ты, может, ещё ленточку попросишь?

— И бантик на череп, — добавил Вит. — Для маскировки.

Шептало не двигался, но по голосу было слышно, что он едва сдерживает улыбку:

— Розовый в наших лесах — как флаг. Ловчие скажут спасибо.

Хламовник постучал клешнёй по груди каркаса.

— Это не для парада, череп. Это чтобы ты не рассыпался при первом же ударе. Красить можно. Но потом. Если выживешь.

Он вернулся к столу, снова взял проводок.

— А теперь хватит о цвете. Проверяем сердце. Или ты решил остаться головой на полке?

— Окей, погнали, — сказал я.

Хламовник коротко кивнул, и в его глазах вспыхнула сосредоточенность мастера, который долго ждал этого момента.

— Тогда не дёргайся. Я приложу контакт к виску. Точнее, к тому, что от него осталось.

Он поднёс проводок к моему черепу. Лакруа затаила дыхание. Вит подался вперёд, забыв про рану. Шептало стоял у двери и смотрел так, будто ждал, что сейчас рванёт.

Хламовник коснулся кости.

Сначала ничего. Потом в глазницах что-то вспыхнуло: не свет, а тёплое, слабое покалывание, будто в череп влили горячий воск. Я услышал, как коробка на столе начала вибрировать. Из неё донёсся тонкий, нарастающий гул. Сердце марионетки откликалось.

Хламовник не отрывал контакта. Его губы шевелились, будто он считал про себя.

— Держись, череп. Сейчас будет волна.

Я почувствовал, как что-то невидимое расходится от затылка вниз — хотя никакого тела нет. Как эхо, как память о теле, как зуд в несуществующих пальцах.

Лакруа вскрикнула:

— У него глаза! Они горят!

Вит вжался в лавку.

— Это нормально?!

— Заткнись, — бросил Хламовник. — Не мешай.

Он медленно убрал провод. Гул стих. Сердце в коробке замерло.

Я лежал на столе и впервые за долгое время чувствовал что-то, похожее на пульс. Не собственный. Чужой. Но он был там, в глубине, как далёкий барабан.

— Чувствую, что хочу срать, — сказал я. — Это нормально?

Хламовник замер с проводом в руке. Несколько секунд смотрел на меня, как на результат неудачного эксперимента.

— Хочешь срать, — медленно повторил он. — Сейчас? Без тела? Без жопы? Без кишок?

Лакруа выдохнула, потёрла лоб.

— Это, по-твоему, нормально? Ты только что светился, как прожектор, а у тебя мысли о сортире.

Вит посмотрел на меня с уважением и лёгким ужасом:

— Ну, бля. В тебе сердце марионетки резонирует, а ты... Это сильно, череп.

Шептало от двери сухо бросил:

— Может, это душа рвётся наружу. Или газы.

Хламовник наконец отложил проводок и вытер руки тряпкой.

— Нормально это или нет, но раз почувствовал — значит, контакт есть. Даже слишком хороший.

Он наклонился ко мне, вглядываясь в глазницы.

— Но если ты серьёзно хочешь срать, то пора собирать тело. Потому что пока ты — череп. А черепа не срут. Они только пылятся.

Лакруа качала головой, но в глазах — облегчение. Я был жив. Я снова шутил. Значит, всё не так плохо.

— Ладно, — сказал Хламовник. — Сердце подходит. Теперь осталось понять, как вживить его так, чтобы ты не сгорел.

Он посмотрел на меня.

— Но это займёт время. И кое-что ещё.

Шептало отлип от стены.

— Что ещё?

Хламовник молчал, глядя на коробку.

— Крепления под череп. Они у меня есть, но одна деталь утеряна. Без неё каркас не встанет. Зажим. Особый. Я заказывал его у одного старьёвщика, но тот пропал.

Лакруа нахмурилась.

— И где его искать?

— В старом депо, на восточной ветке. Там он держал лавку.

Вит вздохнул:

— Значит, опять куда-то идти.

— Или ползать, — сказал Хламовник, глядя на меня. — Но сначала — завтрак. Хотя бы для живых.

Он отвернулся к плите. Лакруа посмотрела на меня, приподняв бровь.

— Ну что, жених. Всё ещё хочешь тело?

— Ты опять на брачную ночь намекаешь, что ли?

Лакруа на секунду прикрыла глаза, будто молилась, чтобы утро не началось с этого. Потом вздохнула, но уже без злости — скорее, как человек, который принял свою судьбу.

— Ты опять про брачную ночь. Я тебе уже говорила: ты — череп, я — усталая женщина, а между нами — только грязь, Ловчие и вот это ржавое нечто в углу.

Она кивнула на каркас.

— Если это твой способ признаться в чувствах, то он так себе.

Вит, жуя сухарь, который он нашёл на столе, вставил:

— По мне, так это лучший роман из тех, что я видел. Череп и ведьма идут через мёртвые земли. Только не целуются.

— Потому что нечем, — буркнул Шептало.

Хламовник от плиты, не оборачиваясь, добавил:

— И некуда.

Лакруа покачала головой и подошла к столу, чтобы налить себе воды.

— Ладно, жених. Сначала — зажим. Потом — тело. А брачную ночь обсудим, когда у тебя появятся хотя бы руки, чтобы сбежать.

Она отпила из кружки и посмотрела на меня.

— Так что допивай свою слюну и настраивайся на депо.

— Какие нафиг романы? — возмутился я. — Ты дорамы пересмотрел, что ли? Я категорически против всей этой розовой фигни. Лучше сходи и принеси что нужно этому прекрасному человеку, и после я обещаю не показывать тебе средний палец.

Вит удивлённо поднял бровь:

— Это ты сейчас мне? Чтобы я сходил? А ты, значит, тут полежишь, как фарфоровая ваза?

Лакруа хмыкнула, скрестив руки:

— Вот он, твой командир, Вит. Приказы раздаёт. Правда, сам без ног, но это детали.

Шептало негромко, но с явным удовольствием добавил:

— Зато обещает не показывать средний палец. Щедро.

Хламовник от плиты, вытирая клешню тряпкой, повернулся:

— Вообще-то, в депо идти надо всем. Мне нужны руки. Живые. И пара стволов. А он, — кивнул на меня, — поедет с нами. Как талисман.

Вит покачал головой:

— Талисман, который командует. Ну, бывало и хуже.

Лакруа взяла меня со стола, завернула в тряпицу, но на этот раз не так уж бережно.

— Раз уж ты такой борзый, будешь всю дорогу давать советы. Может, врагам надоест, и они уйдут сами.

Шептало проверил трубку:

— Или наоборот — сбегутся, чтобы послушать.

Хламовник накинул куртку:

— Хватит. Идём. Зажим нужен, иначе тело не соберём. А без тела, череп, твой средний палец так и останется мечтой.

— Кстати, насчёт стволов, — сказал я. — Я хочу быть гангстером. Два пистолета минимум.

Лакруа замерла у двери и посмотрела на меня, как на ребёнка, который попросил у циркача огнемёт.

— Гангстер. Два пистолета. Ты даже кружку удержать не сможешь, не то что ствол. Даже не начинай.

Шептало, уже у входа, бросил через плечо:

— Ему бы для начала одну руку, а потом уже оружие. Но он, конечно, с двух начнёт.

Вит усмехнулся, придерживая бок:

— А что. В нашем отряде как раз не хватает мёртвого гангстера. Для солидности.

Хламовник отодвинул засов.

— Будут тебе два пистолета. Но не сегодня. И, возможно, не завтра. Сначала зажим.

Он открыл дверь, впуская в шахту холодный воздух.

— И вообще, гангстер из тебя такой же, как из меня балерина. Так что шевели челюстью — выходим.

Мы вышли в коридор. Лакруа прижимала меня к боку, её шаги отдавались от каменных стен. Впереди — развилка. Хламовник свернул в левый проход, где было темно, но слышно, как по ту сторону гуляет ветер.

— Мы прямо как в сказке про трёх свиней и волка, — сказал я.

Лакруа тихо фыркнула в темноте.

— Три свиньи. И кто из нас волк? Ты, что ли?

— Я соломенный домик, — просипел Вит. — Но очень уставший.

Шептало шёл последним, и его голос звучал глухо, как из-под земли:

— Волк не придёт. Он уже здесь. Просто ждёт, когда мы перестанем ржать.

Хламовник шагал первым, не оборачиваясь:

— Заткнитесь. Тут акустика, как в бочке. Каждое слово слышно на двадцать шагов.

Где-то впереди, за поворотом, что-то капало. Ритмично, как метроном. Лакруа невольно пригнулась.

— Это вода? — шепнула она.

— Масло, — коротко ответил Хламовник. — Старый насос. Значит, почти пришли.

Коридор расширился. Впереди — ржавая решётка, за ней — тусклый свет. Пахло сырой землёй, старым углём и почему-то цветами.

— Стойте, — Шептало поднял руку. — Свет дневной. Значит, выход близко. Дальше — тихо.

Лакруа прижала меня к себе, поправила тряпицу. Вит сжал палку. Хламовник отодвинул решётку, и мы вышли в заросший овраг.

Небо было серое, как старая простыня. Впереди, за кустами, темнело длинное кирпичное здание.

— Депо, — шепнул Хламовник. — Там и жил старьёвщик.

Он оглянулся.

— Если нас заметили, сделаем вид, что ищем топливо. Но лучше, чтобы не заметили.

Я вертел глазницами по сторонам, насколько это вообще возможно для черепа, который несут под мышкой.

Овраг уходил вправо, к полузатопленной колее. Над ней — ржавый мостик, перекошенный, но ещё держащийся. Само депо — длинное, приземистое здание из серого кирпича, с выбитыми окнами и провалившейся местами кровлей. Вдоль стен — кучи шлака, старые бочки, сгнившие доски. Пахло железом, глиной и чем-то сладковатым, как от прелой травы.

— Видишь что-нибудь? — тихо спросила Лакруа.

— Вижу сиськи.

Лакруа вздохнула, не сбавляя шага.

— Ну конечно. Вокруг мёртвое депо, вороны, овраг, а он видит сиськи. У тебя, череп, глазомер под стать совести — кривой, но зато всегда нацелен не туда.

Вит негромко хмыкнул:

— Может, он не про живых. Может, у него глюки от контакта с сердцем.

Шептало, не оборачиваясь:

— Или это ворона. С такого расстояния всё расплывается.

Хламовник зашипел, не поворачиваясь:

— Заткнулись все. Если там кто-то есть, он уже слышит, как вы ржёте.

В окне депо снова что-то мелькнуло, но теперь было понятно: это не сиськи, не ворона, а кто-то низко пригнулся и быстро отпрянул вглубь.

Лакруа замечала это одновременно со мной. Её пальцы чуть сильнее сжали нож.

— В депо кто-то есть, — шепнула она. — Точно. У окна движение.

Хламовник опустился на одно колено, прячась за бочкой.

— Значит, тихо. Подходим с торца. Если повезёт — это бродяги. Если нет — мародёры.

Шептало уже был рядом.

— А если ещё хуже?

— Тогда бежим обратно. Но зажим мне нужен, череп. Твоё тело без него — просто груда железа.

Из депо вышел какой-то человек. Низкий, худой, в драном плаще, с вещмешком через плечо. Он не замечал нас, но шёл прямо в нашу сторону, то и дело оглядываясь на окна.

— Смотрите, член сейчас поправит, — прошептал я.

Лакруа сжала меня так, что я услышал хруст тряпицы, и зашипела одними губами:

— Сейчас я тебе шепну. Только дёрнись.

Человек остановился, щурясь в темноту. Его рука медленно потянулась к поясу. Вороны на крыше перестали кричать.

— Нас заметили, — шепнула Лакруа.

Шептало вскинул трубку.

— Уходим вправо, к мостику. Быстро.

Хламовник сорвался первым, пригибаясь. Вит, превозмогая боль, последовал. Лакруа прижала меня к груди и побежала, стараясь не шуметь.

Позади раздался сухой окрик:

— Стоять! Кто такие?

Ответа не было. Только топот по мокрой глине и чьё-то частое дыхание.

Я молчал.

Мы вылетели на мостик. Доски стонали под ногами. Лакруа не смотрела вниз — только вперёд. Вит бежал рядом, и его лицо было белое, как мел.

— Сюда! — Шептало нырнул в кусты у подножия старой насыпи.

Лакруа спрыгнула. Я видел, как мелькало серое небо, ветки, глина. Удар. Она не удержалась на ногах, упала набок, но меня прижала к себе, как самое дорогое.

Вит скатился следом, задыхаясь. Хламовник исчез за стволом. Шептало остался наверху, перезаряжая трубку.

Тишина. Только дыхание. И где-то за спиной, у депо, злобный свист — уже не Ловчих, а людей.

— Кто это был? — шепнула Лакруа.

— Сторож, — ответил Хламовник. — Или мародёр. Но он не один.

Шептало спустился, глаза холодные.

— Надо уходить. Зажим оставим на потом.

Хламовник сжал клешню.

— Нет. Если не возьмём зажим, тело не соберём. А без тела он, — кивнул на меня, — так и будет грузом.

— Да пристрелите эту мразь жалкую! — заорал я. — Я тело хочу!

Лакруа встряхнула меня, но не от злости — от бессильной усталости.

— Заткнись, стратег. Мы не убийцы. И ты не на войне.

— Это теперь всегда война, — тихо сказал Шептало, выглядывая из-за куста. — Просто не у всех есть форма.

Человек с кобурой ходил вдоль стены, звал кого-то. Через пару секунд из-за угла появились ещё двое. Один с дробовиком, второй держал фонарь, хотя уже светало.

— Трое, — доложил Шептало. — Стоят у входа, смотрят в нашу сторону. Но не идут.

— Боятся, — хрипел Вит, привалившись к склону. — Мы для них призраки.

— Или ждут, когда мы высунемся.

Хламовник посмотрел на депо, потом медленно сказал:

— Сторож не уйдёт. Он теперь знает, что здесь чужие. Значит, зажим мы не возьмём. Но без зажима я не соберу тело. А без тела он так и будет орать, что хочет средний палец.

— Да боже, я не дам вам уйти без этой херни! — заорал я. — Валите и возьмите её!

Лакруа прикрыла глаза и тихо, но с нажимом произнесла:

— «Валите и возьмите её»? Ты вообще понимаешь, что мы не бессмертные? Вит едва стоит. У меня нож. У Хламовника клешня. А у них дробовик и фонарь.

Шептало, не опуская трубки, спокойно добавил:

— И неизвестно, сколько ещё внутри. Если мы сунемся, можем не выйти.

Хламовник, пригнувшись, посмотрел на депо. Потом перевёл взгляд на меня:

— Ты, череп, хочешь тело. Но ради него не обязательно сдохнуть всем прямо сейчас. Можно подождать. Или зайти с другой стороны.

Вит, морщась, приподнялся:

— А можно отвлечь. Если поднять шум у мостика, кто-то из них уйдёт. Тогда один или двое останутся. Это уже шанс.

Лакруа качала головой:

— Это самоубийство.

— А сидеть тут и ждать, пока нас найдут, — тоже не санаторий.

Шептало несколько секунд молчал, затем тихо:

— Я отвлеку. Вы двое — к торцу. Хламовник знает, где лежит зажим.

Лакруа посмотрела на него, как на сумасшедшего:

— А если тебя подстрелят?

— Тогда уходите через овраг. Без меня.

Хламовник кивнул, будто этот план ему не нравился, но другого не было.

— Зажим у южного окна, под половицей. Я знаю, где искать. Нужно две минуты.

— Конченный план, как и ты сам, — сказал я. — Я лучше сам доползу и возьму что надо.

Лакруа несколько секунд просто смотрела на меня, будто пыталась понять, не пошутил ли я. Потом резко опустила меня ниже, к самой земле, и зашипела:

— Доползёшь? Ты? У тебя даже шеи нет. Как ты собрался ползти, на челюсти? До депо? Через охрану?

Вит, несмотря на боль, устало усмехнулся:

— Пусть ползёт. Если у него получится, я лично отдам ему свой сапог. На счастье.

Шептало не поддержал шутку. Он смотрел на меня с холодным прищуром:

— Ты не доползёшь и трёх метров. Тебя просто поднимут за глазницы и выбросят в ров. Или, что хуже, отнесут Ловчим как подарок.

Хламовник, пригнувшись, покачал головой:

— Твоя наглость, череп, иногда работает. Но сейчас — нет. Тут не цирк. Тут депо, в котором сидят люди с оружием. А у нас одна попытка.

Он наклонился ко мне:

— Хочешь быть полезным — молчи. Или хотя бы не мешай. Зажим возьму я. Твоё дело — дожить до того, как я его поставлю.

Лакруа снова прижала меня к себе, но уже не так сильно.

— Решай. Но лично я не дам тебе никуда ползти. Ты не на кладбище. И ты не герой.

— Давайте тогда натравим тех мудаков из шахты, — предложил я. — В чём проблема?

Лакруа посмотрела на меня так, будто я предложил поджечь лес, чтобы согреться.

— Натравить мудаков из шахты? Ты хоть понимаешь, что они не различают, где мы, а где те, кто в депо? Они просто пойдут на шум и сожрут всех.

Шептало, не оборачиваясь, добавил:

— И начнут они с нас. Потому что мы ближе.

Вит нервно хмыкнул:

— Мне кажется, он просто хочет, чтобы все передохли, а он остался. Как в его мёртвых снах.

Хламовник нахмурился, но не отмахнулся сразу. Он посмотрел в сторону каменоломни, будто прикидывая расстояние.

— Эти, из шахты, не выходят далеко. Им нужно, чтобы их позвали. А кто их позовёт? Ты? Своим ртом?

Он повернулся ко мне, и в его взгляде — не насмешка, а мрачная оценка.

— Это не оружие, череп. Это бедствие. Выпустишь — назад не загонишь.

Лакруа прижала меня сильнее, как будто хотела вдавить здравый смысл прямо в череп.

— Мы не будем этого делать. И точка.

Из депо снова донеслись голоса. Кто-то смеялся. Кажется, они решили, что мы ушли.

Шептало переглянулся с Хламовником:

— Если они думают, что мы сбежали, может, у нас есть окно.

Хламовник кивнул:

— Только быстро. И без черепных планов.

Лакруа выдохнула и посмотрела на меня:

— Слышал? Быстро. Тихо. Или останешься тут.

— Окей, — сказал я.

Лакруа коротко кивнула, то ли мне, то ли самой себе.

— Окей. Значит, делаем, как сказал Шептало. Быстро и без твоих шуток.

Шептало поправил трубку, посмотрел на Хламовника:

— Я уйду вправо, к мостику. Подниму шум. Как только один из них двинется в мою сторону — вы идёте к торцу. У вас минута, может, две.

Хламовник молча сжал клешню.

— Успеем.

Вит, морщась, приподнялся:

— А я?

— Останешься здесь. Если нас зажмут, прикроешь. Или хотя бы не дашь им обойти.

Вит кивнул, хотя было видно, что ему не по себе.

Лакруа передала меня Виту.

— Держи его. Если что — беги в овраг. Он того не стоит.

— Это я слышал, — сказал я.

— Вот и молчи.

Шептало исчез в кустах, как тень. Через несколько секунд со стороны мостика донёсся резкий свист, потом треск, будто кто-то ломился через заросли. Люди у депо вскинулись. Один, с дробовиком, заорал:

— Эй! Там кто-то есть!

Двое побежали в сторону мостика. Третий остался у входа, щурясь в темноту.

— Пора, — шепнул Хламовник.

Лакруа бросила на меня последний предупреждающий взгляд и ушла с ним к торцу. Я остался с Витом, за кустом, в сером утреннем свете.

— Поцелуешь меня? — спросил я шёпотом.

Вит замер. Даже дышать перестал. Потом медленно повернул голову ко мне и посмотрел, как на безумца.

— Ты это… серьёзно? — просипел он. — Сейчас? Под выстрелами?

Он сглотнул, оглянулся на депо.

— Я, конечно, ранен, напуган, и, возможно, у меня жар, но целовать череп… Да ещё и мужика… Нет уж, командир. Я как-нибудь сам до оврага доковыляю.

Он прижал меня крепче, но так, будто я мог укусить.

— Может, тебе и Лакруа для этого нужна, и вся эта твоя романтика. А я лучше посторожу. Молча.

С мостика снова донёсся крик, потом грохот. Вит вздрогнул, но не сдвинулся.

— Боги… — пробормотал он. — И за что мне это.

— Подними меня на руке, посмотрю, что происходит, — сказал я.

Вит колебался мгновение, потом осторожно, как мину, поднял меня на уровень своих глаз, стараясь не высовываться из-за куста.

— Только не вздумай орать. И не ёрзай. Я не железный.

Я посмотрел поверх его плеча. У мостика — движение: мелькали фигуры, слышался треск, но Шептало видно не было. У входа в депо по-прежнему стоял один человек с дробовиком. Он крутил головой, не решаясь уйти.

У торца здания, почти у самой стены, я заметил две тени: Лакруа и Хламовника. Они крались к южному окну. Быстро, пригнувшись, стараясь не попадать в полосу света.

— Вижу их, — шепнул Вит. — Дошли.

Лакруа забралась в окно. Хламовник страховал её снизу. Затем исчез следом. Несколько секунд — тишина.

Потом внутри депо что-то упало, и стражник у входа обернулся.

— Ну всё, — выдохнул Вит. — Либо успеют, либо мы все попали.

— Справятся, пофиг, — сказал я.

Вит посмотрел на меня с таким выражением, будто только что окончательно понял, с кем имеет дело.

— Справятся? — повторил он. — А если нет? Ты вообще переживаешь за кого-нибудь, кроме себя?

Он не ждал ответа. Просто продолжал смотреть на депо, прижимая меня к груди, как амулет, который не помогает, но выбросить жалко.

— Хотя да. Ты же у нас асексуальный король пофигизма. Тебе и Лакруа, и Шептало, и всех нас — лишь бы не уронили.

У мостика снова хлопнул выстрел. Короткий, сухой. Вит поморщился.

— Лишь бы они успели. Или хотя бы не оставили нас тут.

Внутри депо что-то скрипнуло, потом глухо ударило, будто свалили ящик. Стражник у входа вздрогнул и, поколебавшись, сделал шаг внутрь.

— Заходит, — шепнул Вит. — Всё, теперь либо они его, либо он их.

— Вообще пофиг, — сказал я. — Главное, чтобы принесли деталь. А ты что, разумист, что ли?

Вит качал головой, не сводя глаз с депо.

— Разумист. Нет. Я солдат. Тупой, битый и слишком усталый, чтобы строить из себя мудреца.

Он выдохнул, морщась от боли.

— Но одно я знаю точно: если бы мне было пофиг, я бы давно сдох. И ты бы, кстати, тоже. Потому что кто-то, кому было не пофиг, тащил тебя через лес, реку и шахту.

Он мельком посмотрел на меня, но без злости. Скорее, с усталым пониманием.

— Так что можешь продолжать свой цирк. Я не против. Просто не мешай смотреть.

Со стороны депо донёсся низкий звук — будто что-то тяжёлое проехалось по полу. Вит сжал палку.

— Ну давай. Выходите.

В окне мелькнула рука — женская, с блеснувшим ножом. Лакруа подавала знак.

Вит перевёл дыхание.

— Живы. Кажется, выходят.

— Вот-вот, женщина с кухонным ножом, — сказал я. — Ужас просто. Не завидую ребятам внутри.

Вит тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от окна.

— Ну да. Женщина с кухонным ножом. Звучит как начало скверного анекдота. Только вот эта женщина режет не хлеб, а глотки. И, судя по тому, что внутри до сих пор тихо, — она знает, что делает.

Он поправил меня на руках.

— Так что не завидую ни тем, кто внутри, ни тем, кто решит, что она просто повариха.

Из окна снова мелькнула рука. На этот раз — с каким-то свёртком. Хламовник выпрыгнул первым, пригибаясь, за ним Лакруа. Они бежали к кустам, быстро и почти бесшумно. Вит поднял меня чуть выше.

— Идут. И, кажется, с добычей.

— Капец я за вас волновался! — заявил я. — Вот эта подставка подтвердит, как я за вас переживал.

Лакруа, подбегая, посмотрела на меня с лёгким прищуром, но в глазах — не злость, а усталое облегчение.

— Переживал он. Видела я, как ты переживал. Лёжа у Вита на руках и командуя: «Валите и возьмите эту херню».

Она поправила тряпицу, в которую я был завёрнут, и взяла меня у Вита.

— Твоё переживание, череп, — как моя совесть: проснулось, посмотрело и снова заснуло.

Хламовник, тяжело дыша, показал маленький железный зажим.

— Вот. Достали. Если бы ещё минутой позже — пришлось бы воевать.

Шептало появился из кустов, мрачный, но целый.

— Уходим. Быстро. Они скоро очухаются.

Мы спустились в овраг, уходя от депо. Вит, кряхтя, ковылял рядом. Лакруа прижимала меня к себе и шептала:

— А вот теперь можешь сказать, что волновался. Я сделаю вид, что поверила.

— Дааа, я сам уже хотел пойти, — сказал я. — Но Вит останавливал.

Вит, услышав это, даже споткнулся.

— Я останавливал?! — возмущённо просипел он, прижимая руку к боку. — Да ты у меня на руках лежал и спрашивал, поцелую ли я тебя! Я тебя, придурка, не пускал, потому что ты полз бы быстрее, чем думаешь, и нас бы всех раскрыли!

Лакруа прыснула, прижимая меня к себе.

— Ну да, конечно. Он «хотел пойти». Наверняка собирался отбить у мародёров дробовик силой челюсти.

Шептало, не оборачиваясь, тихо бросил:

— Или заговорить их до смерти. Это у него получается лучше всего.

Хламовник, придерживая зажим, покачал головой:

— Хорош ржать. Уходим в шахту. Потом будете вспоминать, кто кого останавливал.

Лакруа перехватила меня поудобнее и шепнула:

— Слышал? Твой подвиг откладывается. А пока — лежи и дыши, если умеешь.

Мы шли по дну оврага, всё дальше от депо. Позади, в тумане, ещё слышались крики, но они уже не были страшны. Я молчал, но ухмылка не сходила с моей челюсти.

Овраг вывел к старому входу в шахту. Ржавая решётка приоткрыта. Хламовник зашёл первым, за ним Лакруа со мной, затем Вит, а Шептало замыкал, оглядываясь на серый лес.

— Всё, — сказал он, задвигая решётку. — Мы вернулись.

Внутри пахло сырым камнем и машинным маслом. Хламовник зажёг лампу, поставил зажим на стол, где уже лежало сердце марионетки.

— Ну вот, череп. Две из трёх частей. Осталось последнее — собрать каркас и вживить сердце. Если не боишься.

— Ну так делайте, ёпт! — сказал я. — Быстрее!

Хламовник посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло одновременно азарт и раздражение.

— «Быстрее», — передразнил он. — Это тебе не лопату в землю воткнуть, череп. Сейчас начнётся работа, от которой у живых руки дрожат.

Лакруа положила ладонь на мою макушку, чуть нажимая, будто успокаивая.

— Ты хотя бы понял, что тело будет не человеческое? Не тёплое. Не мягкое. Ты будешь как ржавый голем. Если не сгоришь при вживлении сердца.

— Или не откусишь язык от боли, — добавил Вит, морщась.

Шептало стоял у двери и тихо, но веско произнёс:

— Если он согласен, делай. Но я не буду держать его, если он решит, что было ошибкой.

Хламовник откинул брезент с каркаса, и тот снова появился в свете лампы — грубый, тёмный, с пустым гнездом в груди. Он подошёл к столу, взял сердце, положил его в коробку ближе ко мне.

— Тогда начнём. Но сначала — обряд привязки. Без него твоя душа не зацепится, и тело останется куклой.

Лакруа наклонилась ко мне:

— Это значит, что тебе, возможно, придётся потерпеть. И желательно без твоих «анекдотов».

Хламовник взял с полки мешочек с чем-то сыпучим, высыпал на стол тонкую линию, как круг.

— Ложись. Или лежи, как лежишь. Сейчас будет свет, потом шум, потом тишина. И всё.

— Ща, сделай трек, чтобы я сразу дал по ноздре, — сказал я.

Лакруа устало потёрла лицо рукой:

— Ты перед тем, как тебе будут вживлять сердце, просишь сделать трек, чтобы дать кому-то по ноздре? Ты вообще понимаешь, что через час будешь либо ходить, либо лежать горсткой ржавых костей?

Хламовник, не отвлекаясь от приготовлений, буркнул:

— Трек он хочет. Я тебе сейчас такой трек устрою, что у тебя душа запоёт. Если выживешь, сам себе по ноздре дашь.

Вит тихо засмеялся, но тут же схватился за бок.

— Да по нему видно: он не боится, он злится. Это лучше, чем трястись. Хотя, конечно, по ноздре — это сильно.

Шептало от двери спокойно заметил:

— Пусть сначала встанет. А потом уже решает, кому и по какой ноздре.

Хламовник закончил раскладывать инструменты и встал передо мной, держа в одной руке тонкий штырь, в другой — банку с тёмной мазью.

— Всё, череп. Хорош болтать. Сейчас обряд. Если хочешь — ори. Если можешь — терпи. Но не дёргайся. Иначе я прикую тебя к столу клешнёй, и это будет не метафора.

Лакруа наклонилась, заглянула мне в глазницы:

— Если станет совсем хреново, скажи. Или хотя бы щёлкни челюстью. Я пойму.

— Э! Дай догнаться этим порошком! — сказал я.

Хламовник замер, не донеся штырь до моего лба.

— Догнаться? Ты про ритуальную смесь, которой я собираюсь очертить круг? У тебя нет носа, Прохор. И нет лёгких. Ты не «догонишься». Ты просто втянешь её в глазницу и будешь чихать.

Лакруа покачала головой, но в голосе её не злость, а усталая обречённость:

— У него нет носа, зато есть талант всё превращать в бар. Сейчас начнёт спрашивать, нет ли закуски.

Вит приподнял бровь:

— Или девочек. Или хотя бы ворона.

Шептало от двери, не меняя позы, добавил:

— Ворон уже спит. Но если сильно захочешь, я выйду и свистну.

Хламовник убрал штырь и взял банку с мазью.

— Всё, череп. Хватит. Это не порошок для нюханья, это зола с костей. Начнём. Или я гашу лампу и иду спать.

Лакруа положила руку мне на затылок, чуть сжала, как делают, когда хотят успокоить слишком разыгравшегося друга.

— Просто лежи. И не дерзи. Хотя бы раз.

Я лежал и молчал, недовольно зыркая на него.

Хламовник поймал этот взгляд и усмехнулся краем рта.

— Вот таким ты мне нравишься больше. Злым, но молчаливым.

Он начал обряд. Сначала обвёл мой череп тонкой линией из серой золы, бормоча что-то на языке, которого никто из нас не знал. Потом коснулся моего лба штырём. Металл был холодный, но не обжигал.

Лакруа не убирала руку с моего затылка. Я чувствовал, как её пальцы напрягаются, будто она боялась, что меня сейчас выдернет из этого мира.

Хламовник поднял штырь, развёл руки, и в комнате погасла лампа. Только серый порошок на столе начал светиться, как тлеющие угли. Воздух стал сладким, тяжёлым, пахло сухой травой и озоном.

Я не чувствовал боли. Но чувствовал, как что-то внутри — не в теле, а глубже — начинало разворачиваться. Медленно, как старый узел. Или как змея, потревоженная в норе.

Хламовник шептал:

— Держись. Сейчас самое важное.

Моё зрение залило белым. На миг я увидел не шахту, а кладбище. То самое. Пустое. Старуху с лопатой. Она смотрела на меня и молчала. Потом улыбнулась — нехорошо, без тепла.

— Ты всё-таки решил, — сказала она.

А потом белый свет сломался, и я снова услышал голос Хламовника, но уже как сквозь вату:

— Дыши, череп. Если можешь.

Вспышка погасла. Я лежал на ящике, вокруг — тишина. Лакруа смотрела на меня так, будто только что увидела чужое лицо. Вит сжался у стены, в его глазах — испуг. Шептало не двигался, но трубка в его руке была чуть опущена.

Хламовник вытер лоб рукавом.

— Готово. Обряд лёг. Теперь сердце не отторгнется.

Он наклонился ко мне.

— Ты видел что-то?

Я ещё не мог говорить. Только смотрел в низкий каменный потолок, где всё ещё плясали тени от остывающего порошка. Внутри — гул, как после взрыва. Но не страшно. Скорее, как будто я впервые за долгое время вспомнил, что такое тело.

Или оно вспомнило меня.

Я лежал и молчал. Лакруа тихо позвала:

— Прохор…

Все ждали, что я скажу. Даже Хламовник, который обычно не ждёт. Но я всё ещё был там, между кладбищем и шахтой, между старухой и этим ржавым гнездом в груди каркаса.

А потом я наконец открыл рот. Но это уже было не важно.

Потому что впервые за долгое время я чувствовал, что где-то внизу, под этим тяжёлым, неподвижным черепом, начинает биться чужое, но живое сердце. И оно звало меня встать.

Глава 11

Глава 11. Тело

Я лежал на ящике, в той же позе, что и до обряда. Но теперь всё было иначе.

Я открыл глаза — то есть просто перестал сжимать пустоту в глазницах. Мир вокруг тусклый, каменный, пахло озоном и тлеющей золой. Лакруа сидела рядом, её рука всё ещё лежала на моём затылке.

Я попытался пошевелить рукой.

Ничего. Пусто. Только слабый, едва различимый зуд где-то на краю сознания, будто рука была, но далеко, как во сне. Я потянулся к ней мысленно — и услышал, как в углу, под брезентом, что-то тихо скрипнуло. Каркас.

Тогда я попытался пошевелить ногой.

Тот же отклик. Не движение, а предчувствие движения. Где-то внизу, в пустом тазу из ржавого железа, слабо щёлкнул сустав. Один раз. Коротко, как вздох.

Лакруа вздрогнула, но не убрала руку.

— Он пытается, — тихо сказала она. — Я слышала. Ты слышал?

Хламовник, стоявший надо мной, медленно кивнул.

— Слышал. Привязка легла. Теперь его душа ищет, за что ухватиться.

Вит, приподнявшись на лавке, смотрел на каркас, как на зверя, который пошевелился во сне.

— Он что, сейчас встанет?

— Нет, — ответил Хламовник. — Ещё рано. Конечности не прикреплены. Но он их уже чувствует. И они его.

Шептало стоял у двери. Он не сводил с меня глаз.

— Что он сейчас ощущает?

— Будто у него есть тело, но оно лежит отдельно, — сказал Хламовник. — Как если бы ты уснул на руке и не мог ей пошевелить. Только эта рука — из железа и ждёт, когда её прикрутят.

Я всё ещё пытался. Снова рука. Снова нога. И снова тот же ответ: не движение, а слабый отклик. Но теперь я отчётливо понимал — я не просто череп. Я — голова, у которой где-то есть тело. Пока чужое. Пока не собранное. Но моё.

Лакруа наклонилась ближе, заглянула мне в глазницы.

— Ты как? Скажи что-нибудь. Или хотя бы подмигни, если не можешь.

— Слышь, сучка, закрой рот, — сказал я. — Какого хера я не могу пошевелиться?!

И снова попытался поднять руку. Чтобы показать всем средний палец.

Лакруа отдёрнула руку, будто я её ужалил.

— Вот и поговорили. Сучка. Ну-ну. Значит, жив.

Она не обиделась. По крайней мере, не показала. Только вздохнула и отодвинулась чуть назад, давая мне место.

Вит поморщился.

— Может, не надо так с ней? Она же тебе помогает.

— Он не умеет иначе, — тихо сказал Шептало, не отрывая от меня взгляда. — Сейчас для него шевельнуть рукой — как для нас дотянуться до луны.

Хламовник подошёл ближе, посмотрел на меня, на каркас, потом снова на меня.

— Не можешь, потому что руки ещё не прикручены. Ты её чувствуешь, но не управляешь. А палец твой, средний, я тебе не собрал. Пока.

Он наклонился, и в его голосе появилось что-то похожее на терпение.

— Ты прошёл первую часть. Связь есть. Но тело — это не заклинание. Это работа. Сейчас я прикручу крепления, потом вставлю сердце, потом дам ток. И только тогда ты, череп, встанешь.

Лакруа сложила руки на груди.

— А пока ты лежишь и орёшь. Это у тебя хорошо получается.

Я всё ещё пытался поднять несуществующую руку. В висках — слабое гудение, в глазницах — злость. Но где-то глубоко, под этой злостью, зарождалось нечто другое. Надежда. Или страх, что тело так и не станет моим.

Я сжал челюсть. Каркас в углу ответил едва слышным скрипом.

— Вот, — сказал Хламовник. — Слышал? Это твоя злость. Она уже идёт в металл.

Он повернулся к каркасу.

— Если не сорвёшься, через пару часов ты будешь стоять. А пока лежи и не мешай.

— Делай всё как надо! — рявкнул я.

Хламовник посмотрел на меня пару секунд, будто ожидая, что я снова сорвусь. Потом коротко кивнул.

— Вот это другой разговор.

Он подошёл к каркасу и сдёрнул с него остатки полога. Ржавое тело висело на креплениях, как повешенный голем. Лакруа поднялась, отряхнула колени. Вит остался на лавке, но больше не лежал — сидел, подавшись вперёд. Шептало не двигался, только перехватил трубку.

— Сначала руки, — сказал Хламовник, не оборачиваясь. — Точнее, крепления. Потом плечевой пояс. Сердце буду ставить в последнюю очередь, когда механика ляжет.

Он взял с полки массивную лапу с тремя суставчатыми пальцами, повернул её к свету. Металл был тёмный, в зазубринах, но целый.

— Не человеческая, — заметил Вит. — Скорее, лапа.

— Пальцы есть. Значит, средний будет. Если выживет.

Лакруа подошла к столу, налила себе воды, но не сводила с меня глаз.

— Ты как? Всё ещё пытаешься шевелить тем, чего нет?

— Он пытается, — ответил за меня Хламовник. — И у него получается. По крайней мере, на отклике.

Я снова потянулся к руке. Теперь не просто мысленно, а с яростью, как будто хотел вырвать её из небытия. Где-то в каркасе что-то щёлкнуло. Хламовник замер.

— Ещё раз.

Я повторил. Плечо будущей руки слабо содрогнулось в креплении.

— Хорошо, — шепнул мастер. — Очень хорошо.

Он повернулся к Лакруа.

— Помоги. Будешь держать кисть, пока я креплю.

Она поставила кружку, вытерла ладони и подошла. Вит тоже встал, хоть и кривился.

— Я могу подавать инструменты.

— Только не свались, — бросил Шептало.

Хламовник усмехнулся:

— Тогда все при деле. А ты, череп, просто лежи и злись. Злость сейчас — твоё топливо.

Я лежал, уставившись в каменный потолок, и чувствовал, как в груди — там, где когда-то были рёбра, — ворочалось чужое, но уже моё сердце. Пока ещё в коробке. Пока ещё отдельно. Но оно уже знало моё имя.

Лакруа наклонилась к каркасу, коснулась ладонью холодного плеча.

— Значит, скоро ты перестанешь быть просто головой, — тихо сказала она. — Может, даже заткнёшься на пару минут.

— И не надейся, — ответил я. — Будешь таскать меня нового.

Лакруа фыркнула, не оборачиваясь:

— Таскать тебя нового? Ну уж нет. Как только встанешь, сам пойдёшь. А если сломаешься — оставлю ржаветь.

Она помогала Хламовнику приладить плечевой узел, и в каркасе что-то глухо лязгнуло, будто кость встала на место.

Вит, подавая инструмент, хмыкнул:

— Я бы на твоём месте, череп, первым делом научился не падать. А то встанешь и сразу поцелуешь пол.

— Он не поцелует, — сказал Шептало. — Он шепнёт что-нибудь грязное, и пол сам уйдёт.

Хламовник не отвлекался. Он прикручивал руку, проверял сустав, тянул какую-то тягу. Потом отступил на шаг, разглядывая каркас, как скульптор — недоделанную статую.

— Ещё немного. Когда поставлю вторую руку, начнём учить его шевелиться. Но это будет больно.

Лакруа бросила на меня взгляд.

— Больно — это его обычное состояние. Переживёт.

Я лежал и смотрел, как ржавые пальцы будущей руки висели в воздухе. Иногда они едва заметно вздрагивали, будто уже слышали меня. Будто ждали приказа.

Хламовник подошёл ко мне, наклонился.

— Попробуй ещё раз. Представь, что у тебя есть локоть. И ты хочешь ударить кого-то. Медленно.

Я закрыл глазницы. Или просто перестал смотреть на мир. Внутри — темнота, гул, и где-то в этой темноте — тонкая нить, тянущаяся к руке. Я цеплялся за неё. Не думал, а хотел. Сжать. Поднять. Ударить.

Рука в каркасе содрогнулась. Раз. Второй. Пальцы сжались в подобие кулака.

Лакруа тихо присвистнула.

— Ого.

Хламовник улыбнулся краем рта.

— Ну вот. А говорил, не герой.

Он выпрямился.

— Теперь вторая рука. И ноги.

Я снова потянулся к руке. Теперь не просто к ладони, а к одному-единственному пальцу. Среднему.

Где-то в каркасе щёлкнул сустав. Пальцы дёрнулись, как у новорождённого, который ещё не понял, что тело — его. Лакруа следила за ними с интересом.

— Он ведь сейчас правда попытается, — сказала она.

Хламовник кивнул:

— Уже пытается.

Я собрал всю злость, всю усталость, всё, что накопилось с кладбища, и направил в эту ржавую, чужую ладонь. Палец вздрогнул. Потом медленно, с натугой, отогнулся от кулака. Не до конца, криво, но вполне узнаваемо.

Вит ахнул:

— Получилось! Ну почти.

— Это средний палец, — с уважением произнёс Шептало. — Первое слово его тела.

Лакруа качала головой:

— Ну а что ещё. Не «спасибо», не «помогите». Сразу палец.

Хламовник усмехнулся, но не отвлёкся.

— Значит, связь есть. Грубая, но есть. Настоящее управление придёт, когда подключу сердце. А пока — тренируйся. Медленно. Без рывков.

Я снова и снова пытался. Палец дёргался, поднимался, замирал. Кто-то из живых тихо смеялся. Но не надо мной. Скорее, от облегчения, что я всё ещё здесь.

Лакруа отошла к столу, но смотрела на меня, и в её глазах — уже не насмешка. Что-то другое. Будто она впервые за долгое время поверила, что всё это не зря.

— Давай, череп, — сказала она. — Ещё раз. Покажи, на что ты годишься.

Я лежал, сжимая непослушные пальцы, и впервые за долгое время чувствовал, как тело — пусть и чужое — отвечает. Слабо, неточно. Но отвечает.

А значит, скоро я встану.

— Блять, это матрица какая-то? — спросил я. — Почему вы все такие благожелательные? Где кнопка выхода из этой жопы? Вами что, полы вытирать можно, и вам пофиг будет на всё?

Лакруа поставила кружку на стол. Звук получился резче, чем нужно.

— Благожелательные? Мы тебя не убили, хотя ты с первого дня делаешь всё, чтобы тебя придушили. Мы тащим тебя через лес, реку, каменоломню, депо, а ты спрашиваешь, где кнопка выхода?

Она подошла ближе, наклонилась.

— Нет кнопки, Прохор. И полы нами вытирать нельзя. Просто мы не бросаем тех, кого уже тащили. Это не благожелательность. Это усталость и глупость.

Вит хмуро усмехнулся:

— Я бы давно вытер о тебя сапоги, если бы не видел, как ты хотел пошевелить пальцем. Такое не подделывается.

Шептало от двери, негромко:

— Мы не терпилы, череп. Мы те, кто не сдал тебя Ловчим. Разница есть.

Хламовник, не отрываясь от работы, буркнул:

— И мы не в матрице. Мы в ржавом мире, где такие, как ты, — редкость. Поэтому и возимся. Но если будешь хамить, я вставлю тебе сердце, а руку не прикручу. Будешь лежать и злиться.

Я слышал, как в каркасе снова что-то щёлкнуло. Моя злость снова отозвалась в металле.

— Ты не в жопе, — добавила Лакруа. — Ты в шахте. В теле, которое скоро станет твоим. И если не можешь благодарить — просто не мешай.

Она выпрямилась.

— А кнопку выхода ищи сам. Как только встанешь.

Она отошла. Но недалеко.

Я лежал, сжимая непослушные пальцы, и где-то внутри меня — не только злость. Было и что-то ещё. Может быть, то самое, что не давало мне сдаться, даже когда я орал на тех, кто рядом.

Хламовник снова подошёл к каркасу, проверил крепления.

— Не дёргайся. Сейчас подключу вторую руку. После этого сможешь хотя бы грозить кулаком. А потом — ноги. И сердце.

Я молча ждал, пока всё подключат.

В комнате — только тихие звуки работы: скрип металла, сухое пощёлкивание инструментов, дыхание живых. Хламовник возился у каркаса, и каждый его жест отдавался во мне слабым, ещё чужим эхом. Лакруа стояла рядом, готовая помочь. Вит вернулся на лавку и наблюдал. Шептало у двери, как всегда, — часть тени.

Никто не лез с вопросами. Никто не пытался меня разговорить. И это, как ни странно, было лучшим, что они могли сделать.

Хламовник прикрутил вторую руку. Я почувствовал, как в моём сознании появилась ещё одна нить. Теперь две. Они тянулись к ржавым кистям, и, когда мастер проверял суставы, мои будущие пальцы слегка подрагивали.

— Не спеши, — сказал он, не оборачиваясь. — Сначала привыкни. Просто чувствуй.

Я слушал. Не спорил. Просто лежал и давал этому странному ощущению расползтись по черепу. Будто внутри меня, под костью, просыпались нервы, которых никогда не было.

— Ноги, — объявил Хламовник.

Он опустился на колено, начал крепить тазобедренные узлы. Лакруа подавала ему тягу. Вит тихо присвистнул, когда одна нога вздрогнула.

— Это он, — сказала Лакруа. — Уже.

— Пусть, — ответил мастер. — Значит, душа ищет опору.

Я не отвечал. Я был внутри. Я слушал, как в груди, там, где ещё пусто, нарастал гул. Сердце марионетки в коробке на столе начинало светиться в такт моему ожиданию.

— Осталось немного, — произнёс Хламовник. — Сейчас подключу сердце.

Он встал, вытер руки, посмотрел на меня.

— Это будет не как вдох. Это как удар. Ты можешь отключиться. Или закричать. Не важно. Главное — не борись. Пусть оно войдёт.

Лакруа подошла ближе. Её ладонь легла на мой лоб.

— Я здесь, — сказала она. — Просто держись.

Вит тоже встал, хоть и пошатывался. Шептало не двигался, но в его молчании — поддержка.

Хламовник взял коробку с сердцем. Открыл. Внутри — тёплое, пульсирующее, полумеханическое, полуживое.

— Ну что, череп. Пора.

Он поднёс сердце к пустому гнезду в груди каркаса. Я смотрел на него и не отводил взгляд.

Хламовник опустил сердце в пустое гнездо. Я увидел, как металлические лепестки внутри каркаса медленно сомкнулись вокруг него, будто зверь проглатывал свет. Гул нарастал, заполнял комнату, отдавался в стенах, в костях, в моём черепе.

Лакруа не убирала ладони с моего лба. Я чувствовал её тепло — единственное живое тепло во всей этой ржавой норе. Вит замер у лавки. Шептало подался на полшага вперёд, но не подходил.

Хламовник приложил какой-то провод к сердцу, и в ту же секунду меня прошило.

Не боль. Не ток. Что-то третье.

Я перестал быть точкой. Я разлился по каркасу, как вода по руслу. Пальцы, плечи, локти, бёдра, колени — всё это вдруг стало моим. Не частью меня. А мной.

Я услышал, как скрипят суставы, как натягиваются тяги, как где-то внутри меня — впервые за смерть — рождается дыхание. Не воздух. Движение.

— Встаёт, — выдохнул Вит.

— Пока нет, — ответил Хламовник. — Но уже может.

Я лежал, но тело рвалось вверх. Оно дрожало, как мост перед обвалом. Пальцы сжимались. Ноги сгибались. В груди — сердце, которое билось неровно, с перебоями, но билось.

Лакруа осторожно убрала руку с моего лба.

— Ты как?

Я не ответил. Я смотрел на свои руки — ржавые, с тёмными суставами, в зазубринах. Они были мои.

Я согнул один палец. Потом другой. Потом медленно, с металлическим скрипом, сжал кулак.

И впервые за долгое время у меня было тело.

— Ну вот, череп, — тихо сказал Шептало. — Теперь ты не груз.

Лакруа отступила на шаг. Её глаза блестели, но она не плакала.

— Вставай, — сказала она. — Или так и будешь лежать, как куча металлолома.

Я упёрся рукой в пол. Медленно, неуверенно, но поднялся. Каркас скрипел, сердце частило. Тело слушалось нехотя, как старое, но честное железо.

И вот я стоял.

Покачивался. Но стоял.

Все смотрели на меня. Я — ржавый, страшный, живой.

Я стоял, слегка покачиваясь, и прислушивался к телу.

Сначала — пальцы. Я медленно разжимал и сжимал обе кисти. Металл скрипел, суставы слушались с задержкой, будто между мыслью и движением стояла вязкая смола. Но — слушались.

Потом — локти. Сгибал. Разгибал. Левая рука шла легче. Правая — с натугой, будто её прикрутили второпях. Я замечал, как при каждом движении в груди что-то глухо стучит, и понимал: это сердце. Оно задавало ритм, как метроном.

— Не дёргайся резко, — предупредил Хламовник. — Тяги новые. Дай им приработаться.

Я не слушал. Сделал шаг.

Нога согнулась, но колено ушло чуть вбок, и меня повело. Я успел выставить руку, схватился за край стола. Пальцы сжались слишком сильно — на дереве остались вмятины.

— Вот поэтому я и сказал не спешить, — проворчал мастер.

Лакруа не двигалась, но я видел, как она напряглась, готовая подхватить меня, если рухну.

— Ну? — сказала она. — Как ощущения?

Я сделал ещё шаг. Увереннее. Пол под ногами — каменный, холодный. Я его не чувствовал кожей, но ощущал давление. Будто знал, где стою.

Повернул голову. Вернее, попытался. Череп на креплении повернулся с тихим щелчком. Не так, как хотелось бы, но обзор изменился.

— Вижу вас, — сказал я. — Всех. Сверху.

Вит фыркнул:

— Конечно, сверху. Ты теперь выше меня.

Я согнул руку и медленно поднёс её к лицу. Ржавые пальцы, грубые фаланги, зазубрины. Не красота, но сила.

— Средний палец, — напомнил Шептало. — Ты ведь мечтал.

Я сосредоточился. Палец отогнулся — на этот раз чётко, почти изящно. Все на мгновение замолчали.

Лакруа покачала головой, но улыбнулась.

— Ну вот. Теперь ты официально стал нашим.

Хламовник подошёл, осмотрел крепления, тронул плечо, локоть, колено.

— Тело сырое. Но живое. Будешь тренироваться — через пару дней пойдёшь уверенно. А через неделю, может, даже бегать.

— И драться, — добавил Вит. — Нам бы не помешало.

Я сжал кулак. На этот раз — по-настоящему, без дрожи.

— Драться я умею. Только напомните, как это — когда не умираешь от первого удара.

Хламовник ухмыльнулся.

— Вот это мы и проверим. Но не сегодня.

Я стоял посреди комнаты, на двух ногах, с руками, с сердцем, с ржавым каркасом вместо плоти. И впервые за долгое время мир казался не ямой, а местом, где можно хотя бы стоять.

— Как ощущения? — спросила Лакруа.

— Как будто я залез в доспех, который мне мал, — ответил я. — Но это лучше, чем ничего.

— Это лучше, чем всё, что у тебя было, — сказал Шептало.

И с этим не поспоришь.

Я сделал ещё шаг. На этот раз — твёрдо. Тело слушалось. Плохо, но уже моё.

Я стоял и проверял, как хорошо тело меня слушается.

Сначала — пальцы. Разжимал, сжимал. Металл скрипел, суставы двигались с задержкой, но слушались.

Потом — локти. Сгибал, разгибал. Левая рука шла легче. Правая — с натугой, будто её прикрутили второпях. В груди что-то глухо стучало, задавая ритм.

Потом — ноги. Сделал шаг. Нога согнулась, но колено ушло чуть вбок, и меня повело. Я выставил руку, схватился за край стола. Пальцы сжались слишком сильно — на дереве остались вмятины.

— Вот поэтому я и сказал не спешить, — проворчал Хламовник.

Я сделал ещё шаг. Увереннее. Пол под ногами — каменный, холодный. Я не чувствовал его кожей, но ощущал давление.

Повернул голову. Череп на креплении повернулся с тихим щелчком. Не так, как хотелось бы, но обзор изменился.

— Вижу вас, — сказал я. — Всех. Сверху.

Вит фыркнул:

— Конечно, сверху. Ты теперь выше меня.

Я согнул руку и медленно поднёс её к лицу. Ржавые пальцы, грубые фаланги, зазубрины.

— Средний палец, — напомнил Шептало. — Ты ведь мечтал.

Я сосредоточился. Палец отогнулся — на этот раз чётко, почти изящно. Все на мгновение замолчали.

Лакруа покачала головой, но улыбнулась.

— Ну вот. Теперь ты официально стал нашим.

Хламовник подошёл, осмотрел крепления, тронул плечо, локоть, колено.

— Тело сырое. Но живое. Будешь тренироваться — через пару дней пойдёшь уверенно. А через неделю, может, даже бегать.

— И драться, — добавил Вит. — Нам бы не помешало.

Я сжал кулак. На этот раз — по-настоящему, без дрожи.

— Драться я умею. Только напомните, как это — когда не умираешь от первого удара.

Хламовник ухмыльнулся.

— Вот это мы и проверим. Но не сегодня.

Я стоял посреди комнаты, на двух ногах, с руками, с сердцем, с ржавым каркасом вместо плоти. И впервые за долгое время мир казался не ямой, а местом, где можно хотя бы стоять.

— Как ощущения? — спросила Лакруа.

— Как будто я залез в доспех, который мне мал, — ответил я. — Но это лучше, чем ничего.

— Это лучше, чем всё, что у тебя было, — сказал Шептало.

И с этим не поспоришь.

Я сделал ещё шаг. На этот раз — твёрдо. Тело слушалось. Плохо, но уже моё.

Я стоял и понимал: впереди ещё долго учиться. Ходить, драться, жить заново. Но теперь у меня были руки. И я знал, что с ними делать.

Для начала — показать всем средний палец. Что я и сделал. Медленно, с чувством, наслаждаясь каждым движением.

Лакруа вздохнула.

— Ну вот. Теперь он не остановится.

— И не надо, — сказал Хламовник. — Пусть злится. Злость — это тоже топливо.

А я стоял, ржавый и живой, и впервые за долгое время чувствовал, что этот мир можно не только вытерпеть.

Но и ударить в ответ.