Я- Господин Трамп

Глава 1. Как я умер и стал оранжевым

— Виталик, брат, сделай мне шаурму. Но такую, чтобы я, когда её укушу, понял, что жил не зря. Чтобы в этой шаурме была вся скорбь мира, вся радость бытия, весь экзистенциальный ужас и вся надежда на спасение. Чтобы курочка была нежнее, чем первое признание в любви, а лаваш хрустел, как хрустят кости под колесами судьбы.

Я стоял в ларьке «Шаурма у Ашота» на пересечении улицы Вавилова и какого-то там переулка, название которого я забыл, потому что никогда его не помнил, да и не стремился помнить. Было одиннадцать вечера, ноябрь, Москва, и я, Павел Сергеевич Козлов, двадцати семи лет от роду, стример, блогер, философ-самоучка и просто хороший парень, стоял перед этим ларьком, как перед алтарем какой-то древней, забытой религии.

Виталик, или Ашот, или как там его звали — он всегда представлялся по-разному, в зависимости от настроения и фазы луны — кивнул мне с видом человека, который знает о жизни больше, чем все философы вместе взятые. Потому что он делал шаурму. А шаурма — это не просто еда. Это, брат, это литургия. Это таинство. Это когда ты берешь простое, обыденное, и превращаешь его в нечто большее. Как, прости Господи, вино в кровь Христову. Только вместо вина — кока-кола, и вместо крови — кетчуп и чесночный соус.

— Паша, ты сегодня какой-то странный, — сказал Виталик, заворачивая в лаваш курочку. — Ты опять философствуешь?

— Я не философствую, Виталик. Я созерцаю. Я смотрю на этот мир и пытаюсь понять, почему в нем есть шаурма, но нет смысла.

— Смысл в шаурме, Паша. Смысл в том, чтобы её съесть. И не задавать лишних вопросов.

Он протянул мне сверток, теплый, пахнущий курочкой, лавашом, чесночным соусом и чем-то еще — чем-то неуловимым, что можно назвать запахом самой жизни. Или, может быть, запахом смерти. Потому что, как я теперь понимаю, именно эта шаурма стала моей последней трапезой в этом, как его, мире.

Я взял шаурму. Я откусил. И…

И тут, брат, началось.

Не то чтобы я почувствовал боль. Нет. Боль — это когда тебе ногу придавило, или когда ты упал с велосипеда, или когда тебе в драме дали по морде. А тут было другое. Тут было так, как если бы кто-то взял мою душу — мою маленькую, тщедушную, никому не нужную душу стримера-неудачника — и выдернул её из тела, как зуб выдергивают. С хрустом. С кровью. С ощущением, что сейчас всё кончится, и это будет хорошо.

Я упал. Я почувствовал, как асфальт холодный, как шаурма выпала из рук, как Виталик что-то кричит, но я его не слышу, потому что я уже не здесь. Я уже где-то в другом месте. В месте, где нет ни Вавилова, ни переулка, ни шаурмы, ни меня.

Темнота.

Абсолютная, бархатная, как в баре «Петушки» после закрытия, когда уже все выпили, все высказались, и осталась только тишина и запах пролитого коньяка.

И в этой темноте я услышал голос.

Голос был женский. Голос был приятный. Голос звучал так, как звучит голос у стюардессы, когда она сообщает, что самолет падает, но делает это с такой улыбкой, что тебе становится спокойно. Потому что если уж падать, то с такой улыбкой — это красиво.

— Добро пожаловать в MAGA-System, — сказал голос. — Вы были выбраны.

— Кем выбран? — спросил я, потому что я был вежливый парень и всегда спрашивал, кем я выбран. Даже когда меня выбирали в старосту группы в первом курсе, я спрашивал: «Кем выбран? Преподавателем? Старостой? Судьбой?»

— Системой, — ответил голос. — Вы стали новым носителем аватара Дональда Дж. Трампа, сорок пятого и, возможно, сорок седьмого президента Соединенных Штатов Америки.

Я помолчал. Я подумал. Я попытался осмыслить эту информацию. Но мой мозг, который всегда был моим слабым местом, отказывался работать. Потому что, брат, когда тебе говорят, что ты стал Трампом, это как если бы тебе сказали, что ты стал Наполеоном, только ниже ростом и без армии.

— Подождите, — сказал я. — А как же… я?

— Вы умерли, — сказал голос. — Вы поперхнулись шаурмой. Это бывает. Не переживайте. Вы не первый и не последний.

— Я поперхнулся шаурмой? — переспросил я. — То есть я умер не от пули, не от болезни, не от старости, а от шаурмы?

— Да.

— Это… это как-то унизительно.

— Смерть всегда унизительна, — сказал голос. — Но вы получили второй шанс. Вы стали Трампом. Это же мечта, нет?

— Мечта? — спросил я. — Моя мечта была стримить, играть в Dota, есть шаурму и иногда спать с девушками. А Трамп — это… это же кошмар. Это же оранжевый человек с прической, которая выглядит как гнездо вороны, перенесшей инсульт.

— Вы можете отказаться, — сказал голос. — Но тогда вы просто исчезнете. Навсегда. Никакого рая, никакого ада, никакого перерождения. Просто темнота. Вечная темнота.

Я подумал. Я подумал о темноте. Я подумал о том, что темнота — это плохо. Потому что в темноте нельзя стримить, нельзя играть в Dota, нельзя есть шаурму и нельзя спать с девушками. В темноте нельзя ничего.

— Хорошо, — сказал я. — Я согласен. Но дайте мне хотя бы туториал. И систему. И чтобы было понятно, что делать.

— Конечно, — сказал голос. — Сейчас вы получите всё, что нужно. Приготовьтесь к перемещению.

И тут, брат, началось такое, что я до сих пор не могу в это поверить. Хотя, впрочем, я до сих пор не уверен, что это произошло на самом деле. Может, я всё еще лежу на асфальте у ларька «Шаурма у Ашота», и Виталик вызывает скорую, и врачи пытаются меня реанимировать, а всё это — просто галлюцинация перед смертью.

Но нет. Потому что галлюцинации не бывают такими детальными. Галлюцинации не пахнут дорогим парфюмом и лаком для волос. Галлюцинации не имеют такого веса.

Я открыл глаза.

Я лежал на чем-то мягком. На чем-то очень мягком. На чем-то, что было мягче, чем моя кровать в общежитии, мягче, чем диван у моей бывшей девушки, мягче, чем всё, что я знал в этой жизни.

Я поднял голову. Я посмотрел вокруг.

Я был в комнате. Огромной комнате. С золотыми обоями. С золотыми шторами. С золотой люстрой. С золотым полом. С золотыми… ну, вы поняли. Всё было золотым. Как в том баре, куда ходят олигархи, чтобы показать, что у них всё хорошо, но на самом деле у них всё плохо, потому что если бы у них было всё хорошо, они бы не ходили в такие бары.

Я встал. Я почувствовал, что тело тяжелое. Очень тяжелое. Как если бы я надел на себя все свои зимние вещи сразу — куртку, свитер, штаны, носки, ботинки — и так и ходил.

Я пошел к зеркалу. К гигантскому зеркалу в золотой раме, которое висело на стене, как портрет короля, который смотрит на тебя и думает: «Ну и урод же ты, брат».

Я посмотрел в зеркало.

И, брат, я чуть не упал в обморок.

Потому что в зеркале был не я. В зеркале был он. Тот самый. Оранжевый. С прической, которая… брат, я не знаю, как это описать. Это было не просто прическа. Это было архитектурное сооружение. Это было что-то между гнездом птицы, которая строит гнездо из золотой проволоки, и облаком, которое застряло на голове и не может улететь. Это было… это было Трампендосно. Именно так, с большой буквы.

— Охренеть, — сказал я. — Я Трамп.

И тут, брат, произошло нечто странное. Потому что когда я сказал это, я услышал свой голос. Но это был не мой голос. Это был его голос. Тот самый голос, который я слышал по телевизору, в новостях, в мемах. Голос, который звучит так, как если бы человек одновременно хвастался, жаловался и угрожал.

— Это Трампедосно, — сказал я. — Это очень, очень Трампедосно. Никто не делает прическу лучше, чем я. Поверьте мне. Все говорят, что у меня лучшая прическа в истории. Может быть, кроме Самсона, но Самсон был лохом, потому что дал себя обстричь какой-то Далиле. Я бы никогда не позволил.

Я замолчал. Я посмотрел в зеркало. Я подумал: «Брат, ты что, серьезно? Ты только что подумал, как Трамп?»

И тут, брат, я понял. Потому что я не просто был в теле Трампа. Я был в его голове. Я чувствовал его мысли. Я чувствовал его эмоции. Я чувствовал его… ну, вы поняли.

И это было страшно. Потому что, брат, когда ты чувствуешь мысли Трампа, ты понимаешь, что это не просто мысли. Это поток. Это цунами. Это такое количество информации, такое количество эго, такое количество уверенности в себе, что твой собственный мозг просто смывается, как песок под волной.

— Спокойно, — сказал я себе. — Спокойно, Паша. Ты стример. Ты играл в кучу игр. Ты знаешь, что делать. Это просто… это просто еще одна игра. Только теперь ты не играешь за персонажа. Ты и есть персонаж.

И тут, брат, перед моими глазами появилось нечто. Появилось прямо в воздухе, как в тех играх, которые я так любил. Появилось полупрозрачное окно, с золотой рамкой, с буквами, которые горели, как неон.

[MAGA-System активирована]

[Добро пожаловать, Носитель]

[Ваш аватар: Дональд Дж. Трамп]

[Уровень: 1]

[Очки Trаmpendos: 0]

[Доступные скиллы:]

Пассивка «Золотая шевелюра»: +100% к харизме. Волосы работают как радар на ложь и как броня.Актив «Fake News»: Создает иллюзию, заставляя врагов атаковать друг друга. Перезарядка: 24 часа.Ульта «Build the Wall»: Призывает непробиваемый барьер. Перезарядка: 7 дней.

[Текущий квест: Пережить утренний брифинг]

[Награда: +1000 очков Trаmpendos]

[Штраф за провал: Смерть]

Я прочитал это. Я прочитал это дважды. Я прочитал это трижды. И я подумал: «Брат, ты серьезно? Смерть? За то, что я не переживу утренний брифинг? Это же нечестно. Это как если бы тебе сказали: "Пройди уровень, а если не пройдешь — мы тебя убьем". Это же не игра. Это… это издевательство».

Но тут, брат, в дверь постучали.

— Мистер Президент, — сказал голос за дверью. — Вас ждут на брифинге.

Я посмотрел на дверь. Я посмотрел на зеркало. Я посмотрел на свою золотую прическу, которая, клянусь, кажется, шевелилась, как живая.

— Да, — сказал я. — Я иду.

И я пошел. Потому что, брат, когда тебе говорят, что если ты не сделаешь что-то, ты умрешь, ты делаешь это. Даже если это утренний брифинг. Даже если ты не знаешь, что это такое. Даже если ты Паша Козлов, стример-неудачник, который умер от шаурмы.

Я открыл дверь.

И, брат, я увидел коридор. Длинный коридор. С золотыми обоями. С золотыми светильниками. С людьми в костюмах, которые стояли по стойке смирно и смотрели на меня так, как если бы я был Богом, который спустился на Землю, чтобы сказать им, что всё будет хорошо.

— Мистер Президент, — сказал один из них. — Машина ждет.

Я кивнул. Я пошел. Я думал: «Брат, что я делаю? Куда я иду? Что я буду говорить?»

Но потом я вспомнил. Я вспомнил, что я Трамп. А Трамп не думает. Трамп действует. Трамп говорит. Трамп делает так, как он хочет.

И я сделал так, как хотел я.

Я пошел на брифинг. Потому что, брат, я хотел жить. Даже если это жизнь Трампа. Даже если это жизнь оранжевого человека с прической, которая выглядит как гнездо вороны, перенесшей инсульт.

Потому что, брат, жизнь — это жизнь. И она всегда лучше, чем темнота.

А Виталик, наверное, до сих пор стоит у своего ларька и думает: «Куда делся тот парень, который заказал шаурму? Куда он делся, брат?»

А я, брат, я теперь здесь. В этом золотом мире. В этом мире, где всё Трампедосно. Где всё Fake News. Где всё — Wall.

И, брат, я не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно.

Я буду стримить. Потому что, брат, это единственное, что я умею делать хорошо.

И, может быть, я наконец-то найду смысл. Смысл, которого не было в шаурме.

Или, может быть, смысл и был в шаурме. Кто знает, брат? Кто знает?

P.S.Вот так должна была выглядеть обложка этой книги. Но цензура на АТ не позволила этого

Потом был подвергнут цензуре и этот вариант!

Ну ничего! книга все равно вышла смешная)) Добро пожаловать в то, что нарочно не придумаешь))

Глава 2. Утренний брифинг

Коридор был длинный. Такой длинный, что я подумал: а не иллюзия ли это? Не сон ли? Может, я всё еще лежу на асфальте у ларька «Шаурма у Ашота», и Виталик вызывает скорую, и врачи пытаются меня реанимировать, а всё это — просто предсмертные галлюцинации?

Но нет. Потому что галлюцинации не пахнут так. Галлюцинации не имеют такого веса. Галлюцинации не могут быть такими… золотыми.

Потому что, брат, этот коридор был золотым. Не просто желтым, не просто блестящим — золотым. Как в том баре, куда ходят олигархи, чтобы показать, что у них всё хорошо, но на самом деле у них всё плохо, потому что если бы у них было всё хорошо, они бы не ходили в такие бары.

Я шел. Я шел и думал. Я думал о том, что я Паша Козлов. Я думал о том, что я стример. Я думал о том, что я умер от шаурмы. И я думал о том, что сейчас я иду на утренний брифинг, который, если я его не переживу, приведет к моей второй смерти.

— Мистер Президент, — сказал человек в костюме, который шел рядом со мной. — Сегодня у вас плотный график. Сначала брифинг, потом встреча с сенаторами, потом пресс-конференция, потом…

— Подожди, — сказал я. — Подожди. Ты кто?

— Я ваш помощник, мистер Президент. Гэри.

— Гэри, — повторил я. — Хорошо, Гэри. Скажи мне, Гэри, что такое утренний брифинг?

Гэри посмотрел на меня так, как если бы я спросил его, что такое воздух. Или вода. Или смысл жизни.

— Это… это ежедневная встреча, мистер Президент. Где вам докладывают о текущей ситуации в стране и мире.

— Ага, — сказал я. — Ага. Понятно. И что мне там делать?

— Слушать, мистер Президент. И принимать решения.

— Принимать решения, — повторил я. — Хорошо. А какие решения?

— Это зависит от доклада, мистер Президент.

Я посмотрел на Гэри. Я посмотрел на его лицо. Я посмотрел на его глаза. И я понял, что он не знает. Он не знает, какие решения мне принимать. Потому что, брат, никто не знает. Ни он, ни я, ни кто-либо другой. Потому что мир — это хаос. Это энтропия. Это такая штука, где всё летит к чертям, и ты только делаешь вид, что ты за штурвалом.

Но я не мог сказать это Гэри. Потому что я Трамп. А Трамп не сомневается. Трамп знает. Трамп всегда знает. Даже когда он не знает, он знает.

— Хорошо, Гэри, — сказал я. — Веди меня на брифинг.

Мы шли. Мы шли по этому золотому коридору, и я думал о том, что это за место. Это был Белый дом. Или, точнее, Западное крыло Белого дома. Место, где, как говорят, принимаются решения, которые влияют на судьбы миллионов людей.

Но на самом деле, брат, это просто офис. Просто большой, золотой офис с коврами, которые дороже, чем моя квартира, и картинами, которые висят на стенах, как напоминание о том, что власть — это красиво. Или, по крайней мере, она так выглядит.

Мы дошли до двери. Двери. Огромной, дубовой двери с золотой ручкой. Гэри открыл её, и я вошел.

И, брат, я увидел комнату. Комнату, которая была… ну, вы поняли. Золотой. Как и всё остальное. С большим столом в центре, за которым сидели люди. Люди в костюмах. Люди с серьезными лицами. Люди, которые смотрели на меня так, как если бы я был Богом, который спустился на Землю, чтобы сказать им, что всё будет хорошо.

— Мистер Президент, — сказал один из них. — Добро пожаловать.

Я кивнул. Я сел. Я посмотрел на них. И я подумал: «Брат, что я делаю? Что я буду говорить? Что я буду делать?»

Но тут, брат, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Квест: Пережить утренний брифинг]

[Статус: В процессе]

[Подсказка: Используйте скилл «Fake News»]

Я прочитал это. Я подумал. Я подумал о том, что такое «Fake News». Это же фейковые новости. Это же то, что Трамп постоянно говорит про прессу. Это же его любимая фраза.

И тут, брат, я понял. Я понял, что мне нужно делать. Мне нужно было не слушать их. Мне нужно было не принимать решения. Мне нужно было просто… говорить. Говорить так, как говорит Трамп. Говорить так, чтобы они поверили, что я знаю, что делаю. Даже если я не знаю.

Первый человек встал. Он был высокий. Он был худой. Он был в очках. Он был, как я позже узнал, министром обороны.

— Мистер Президент, — сказал он. — У нас проблема на Ближнем Востоке.

— Ага, — сказал я. — Ага. Понятно. И в чем проблема?

— Там… там напряженность, мистер Президент. Иран угрожает…

— Иран, — повторил я. — Иран. Хорошо. А что они угрожают?

— Они угрожают закрыть Ормузский пролив, мистер Президент.

Я посмотрел на него. Я посмотрел на его лицо. И я подумал: «Брат, я не знаю, что такое Ормузский пролив. Я не знаю, где он. Я не знаю, зачем его закрывать. Но я должен сделать вид, что знаю».

И тут, брат, я активировал скилл.

[Скилл «Fake News» активирован]

[Эффект: Создает иллюзию, заставляя врагов атаковать друг друга]

Я не знаю, как это работает. Я не знаю, что произошло. Но я знаю, что когда я открыл рот, я сказал:

— Иран? Иран — это фейковые новости. Фейковые новости, которые придумали демократы, чтобы отвлечь внимание от того, что они развалили экономику. Я знаю иранцев. Я знаю их лучше, чем кто-либо. Они меня уважают. Они знают, что я сильный. Они знают, что я не позволю им закрыть пролив. Потому что, если они закроют пролив, я закрою их. Понятно?

Я замолчал. Я посмотрел на них. Они смотрели на меня. Они смотрели на меня так, как если бы я только что сказал что-то гениальное.

— Мистер Президент, — сказал министр обороны. — Это… это очень сильная позиция.

— Сильная? — переспросил я. — Это не сильная позиция. Это единственная позиция. Потому что, если ты слаб, тебя не уважают. А меня уважают. Все меня уважают. Даже иранцы.

Я не знаю, почему я это сказал. Я не знаю, откуда это пришло. Но я знаю, что это сработало. Потому что, брат, когда ты говоришь с такой уверенностью, люди верят. Даже если ты не знаешь, о чем говоришь.

[Квест выполнен]

[Награда: +1000 очков Трампендос]

[Новый уровень: 2]

Я посмотрел на окно Системы. Я увидел, что получил очки. Я увидел, что повысил уровень. И я подумал: «Брат, это работает. Это действительно работает».

Следующий человек встал. Он был низкий. Он был толстый. Он был в красном галстуке. Он был, как я позже узнал, министром финансов.

— Мистер Президент, — сказал он. — У нас проблема с экономикой. Инфляция растет, безработица растет, и…

— Подожди, — сказал я. — Подожди. Ты говоришь, что безработица растет?

— Да, мистер Президент.

— Это фейковые новости, — сказал я. — Фейковые новости. Потому что, когда я смотрю вокруг, я вижу, что все работают. Все заняты. Все делают деньги. Потому что, когда экономика сильная, все работают. А у нас экономика сильная. Самая сильная в истории.

Министр финансов посмотрел на меня. Он посмотрел на свои бумаги. Он посмотрел обратно на меня.

— Но, мистер Президент, данные показывают…

— Данные, — перебил я. — Данные — это фейковые новости. Потому что данные могут быть подделаны. А я вижу реальность. И реальность такова, что экономика сильная. Очень сильная. Трампендосно сильная.

Я не знаю, почему я сказал «Трампендосно». Это слово просто вырвалось из меня. Но оно сработало. Потому что министр финансов кивнул и сел.

[+500 очков Трампендос]

Следующий человек встал. Она была женщина. Она была красивая. Она была в строгом костюме. Она была, как я позже узнал, советником по национальной безопасности.

— Мистер Президент, — сказала она. — У нас проблема с Россией.

Я посмотрел на нее. Я посмотрел на ее лицо. И я подумал: «Брат, Россия. Это интересно. Это очень интересно».

— И в чем проблема? — спросил я.

— Они вмешиваются в наши выборы, мистер Президент.

Я замолчал. Я подумал. Я подумал о том, что сказать. Я подумал о том, что это чувствительная тема. Очень чувствительная. Потому что, брат, когда ты Трамп, ты не можешь признать, что Россия вмешивалась. Потому что это значит признать, что ты слаб. Что ты не контролировал ситуацию.

И тут, брат, я сказал:

— Россия? Россия — это фейковые новости. Фейковые новости, которые придумали демократы, чтобы объяснить, почему они проиграли выборы. Потому что они проиграли не потому, что Россия вмешалась. Они проиграли, потому что они слабые. А я сильный. И Россия меня уважает. Потому что я сильный.

Я замолчал. Я посмотрел на нее. Она посмотрела на меня. И я увидел в ее глазах что-то. Что-то похожее на… ну, вы поняли. На уважение. Или на страх. Или на то и другое сразу.

— Мистер Президент, — сказала она. — Это… это очень смелая позиция.

— Смелая? — переспросил я. — Это не смелая позиция. Это единственная позиция. Потому что, если ты боишься России, ты слаб. А я не боюсь. Я не боюсь никого. Потому что я сильный. Очень сильный. Трампендосно сильный.

Она кивнула и села.

[+500 очков Трампендос]

Брифинг продолжался. Люди вставали. Люди докладывали. Люди задавали вопросы. И я отвечал. Я отвечал так, как отвечает Трамп. Я говорил о том, что всё фейковые новости. Я говорил о том, что я сильный. Я говорил о том, что все меня уважают.

И, брат, это работало. Это работало, потому что, когда ты говоришь с такой уверенностью, люди верят. Даже если ты не знаешь, о чем говоришь. Даже если ты Паша Козлов, стример-неудачник, который умер от шаурмы.

Наконец, брифинг закончился. Люди встали. Люди вышли. И я остался один.

Я сидел в этой золотой комнате. Я смотрел на золотой стол. Я смотрел на золотые стены. И я думал.

Я думал о том, что я сделал. Я думал о том, что я пережил брифинг. Я думал о том, что я получил очки Трампендос. Я думал о том, что я повысил уровень.

И я подумал: «Брат, это работает. Это действительно работает. Я могу это сделать. Я могу быть Трампом».

Но тут, брат, в комнату вошла женщина.

Она была высокая. Она была блондинка. Она была очень красивая. Она была в платье, которое стоило больше, чем моя квартира. Она смотрела на меня так, как если бы она хотела меня убить. Или поцеловать. Или и то, и другое сразу.

— Дональд, — сказала она. — Нам нужно поговорить.

Я посмотрел на нее. Я посмотрел на ее лицо. И я понял, кто это. Это была Мелания. Моя жена. Или, точнее, жена Трампа.

— Мелания, — сказал я. — Привет.

— Привет? — переспросила она. — Привет? Это всё, что ты можешь сказать? После того, что ты натворил вчера?

Я посмотрел на нее. Я подумал. Я подумал о том, что я натворил вчера. Но я не знал. Потому что я не был Трампом вчера. Я был Пашей Козловым. Я был стримером. Я умер от шаурмы.

— А что я натворил? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Она посмотрела на меня так, как если бы я был идиотом. Или как если бы я притворялся идиотом.

— Ты не помнишь? — спросила она.

— Не помню, — сказал я. — Я… я устал. Я не выспался.

Она вздохнула. Она села напротив меня. Она посмотрела на меня.

— Дональд, — сказала она. — Ты вчера опять написал в Твиттере что-то… ну, ты понимаешь.

— Что? — спросил я.

— Ты написал, что… ну, ты написал, что ты лучший президент в истории. И что все остальные президенты были лузерами. И что… ну, ты понимаешь.

Я посмотрел на нее. Я подумал. Я подумал о том, что сказать. И я понял, что мне нужно сделать вид, что я помню.

— А, — сказал я. — Да. Да, я помню. И что?

— И что? — переспросила она. — Дональд, ты не можешь так писать. Это… это плохо для имиджа.

— Плохо для имиджа? — переспросил я. — Мелания, это не плохо для имиджа. Это хорошо для имиджа. Потому что, когда ты сильный, когда ты уверен в себе, люди тебя уважают. А я сильный. Я очень сильный. Трампендосно сильный.

Она посмотрела на меня. Она посмотрела на меня так, как если бы она не знала, смеяться ей или плакать.

— Дональд, — сказала она. — Ты… ты странный сегодня.

— Странный? — переспросил я. — Я не странный. Я просто… я просто в форме. Я просто… я просто Трампендосный.

Она вздохнула. Она встала. Она посмотрела на меня.

— Ладно, — сказала она. — Я пойду. Но, Дональд… пожалуйста, будь осторожнее с Твиттером.

Она вышла. Дверь закрылась с таким звуком, как будто закрывалась не дверь, а крышка гроба. Или, может быть, сейфа. Потому что Мелания, брат, она как сейф. Красивая, блестящая, и черт тебя дери, если ты не знаешь кода.

Я сидел. Я смотрел на золотой стол. Я смотрел на золотые стены. Я думал о том, что я только что сказал "Трампендосно". Три раза. За пять минут. И никто меня не поправил. Никто не сказал: "Дональд, ты несешь чушь". Потому что, брат, когда ты президент, ты не можешь нести чушь. Ты можешь нести только великую чушь. Или очень великую. Или самую великую в истории.

Я достал телефон. Я посмотрел на него. Телефон был золотой. Конечно. Потому что всё здесь золотое. Даже воздух, наверное, золотой, если его правильно рассмотреть.

Я открыл Твиттер. Я посмотрел на свою ленту. И, брат, я чуть не упал со стула. Потому что там было такое… Там было такое количество лайков, ретвитов, комментариев, что мой мозг просто отказался это обрабатывать. Это было как если бы ты смотрел на звезду слишком близко — ты видишь только свет, и ничего больше.

"Только что провел лучший брифинг в истории", — написал я вчера. Или написал Трамп. Или мы написали вместе, потому что я уже не понимал, где я, а где он.

И под этим твитом было сто тысяч комментариев. Сто тысяч, брат! Это как если бы весь город вышел на улицу и кричал твое имя. Или ругал тебя. Но всё равно кричал твое имя.

Я начал читать.

"Трамп — бог!", — написал один. "Трамп — идиот!", — написал другой. "Трамп — лучший!", — написал третий. "Трамп — худший!", — написал четвертый.

И я подумал: брат, это же прекрасно. Это же прекрасно, потому что все говорят о тебе. Все думают о тебе. Все чувствуют что-то по поводу тебя. А это, брат, и есть власть. Не когда ты принимаешь решения. А когда о тебе говорят. Когда ты существуешь в головах миллионов людей. Когда ты становшься не человеком, а идеей. Или, может быть, болезнью.

Я написал новый твит. Я не думал. Я просто писал. Потому что, брат, когда ты Трамп, ты не думаешь. Ты пишешь. Ты говоришь. Ты существуешь.

"Фейковые новости говорят, что я много пишу в Твиттере. Но это неправда. Я пишу мало. Я пишу только самое важное. Самое Трампендосное. Поверьте мне."

Я нажал "Отправить". И, брат, через минуту у твита было уже двести тысяч лайков. Через пять минут — миллион. Через десять минут — два миллиона.

И тут, брат, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Квест выполнен: Написать вирусный твит]

[Награда: +2000 очков Трампендос]

[Новый уровень: 3]

[Доступен новый скилл: "Золотой унитаз"]

Я посмотрел на это. Я прочитал это. Я прочитал это еще раз. И я подумал: брат, ты серьезно? Золотой унитаз? Это скилл? Это что, шутка?

Но тут, брат, в комнату вошел Гэри.

— Мистер Президент, — сказал он. — У вас встреча с Иванкой.

— С кем? — спросил я.

— С Иванкой. Вашей дочерью.

— А, — сказал я. — Да. Да, конечно. Зови.

И тут, брат, вошла она. Иванка. Высокая. Красивая. В костюме, который стоил, наверное, больше, чем мой почка. Она смотрела на меня так, как если бы она хотела меня… ну, вы поняли. Не убить. Не поцеловать. А что-то среднее. Что-то такое, что бывает только у дочерей, которые одновременно любят своих отцов и хотят их убить за то, что они такие… ну, вы поняли.

— Папа, — сказала она. — Нам нужно поговорить.

— Привет, — сказал я. — Как дела?

— Папа, — сказала она. — Ты опять написал в Твиттере что-то… ну, ты понимаешь.

— Что? — спросил я.

— Ты написал, что ты лучший президент в истории. И что все остальные президенты были лузерами. И что…

— И что я Трампендосный, — перебил я.

Она посмотрела на меня. Она посмотрела на меня так, как если бы она не знала, смеяться ей или плакать.

— Папа, — сказала она. — Ты… ты странный сегодня.

— Странный? — переспросил я. — Я не странный. Я просто… я просто в форме. Я просто… я просто Трампендосный.

Она вздохнула. Она села напротив меня. Она посмотрела на меня.

— Папа, — сказала она. — Я хочу поговорить о бизнесе. У нас есть предложение купить небольшую страну в Африке.

— Какую? — спросил я.

— Неважно, — сказала она. — Главное, что она маленькая, бедная и там есть золото.

— Золото, — повторил я. — Хорошо. Покупаем.

— Папа, — сказала она. — Ты не можешь просто так покупать страны.

— Почему? — спросил я. — Я президент. Я могу делать что хочу.

Она посмотрела на меня. Она посмотрела на меня так, как если бы она хотела меня убить. Или поцеловать. Или и то, и другое сразу.

— Ладно, — сказала она. — Я пойду. Но, папа… пожалуйста, будь осторожнее с Твиттером.

Она вышла. Дверь закрылась. И я остался один.

Я сидел. Я смотрел на золотой стол. Я смотрел на золотые стены. И я думал.

Я думал о том, что я сделал. Я думал о том, что я пережил брифинг. Я думал о том, что я встретил Меланию и Иванку. Я думал о том, что я получил очки Трампендос. Я думал о том, что у меня теперь есть скилл "Золотой унитаз".

И я подумал: брат, это работает. Это действительно работает. Я могу это сделать. Я могу быть Трампом.

Но тут, брат, в комнату вошел Гэри.

— Мистер Президент, — сказал он. — У вас встреча с…

И тут, брат, произошло нечто странное. Потому что Гэри замолчал. Он посмотрел на дверь. Он посмотрел на меня. И он сказал:

— Мистер Президент, вам нужно это увидеть.

Я встал. Я пошел к двери. Я вышел в коридор. И, брат, я увидел такое, что мой мозг просто отказался это обрабатывать.

Потому что в коридоре стоял человек. Высокий. Худой. В костюме. И у него была голова… голова кота. Не человеческого лица с кошачьими ушами. А именно голова кота. Рыжего кота с зелеными глазами.

Кот посмотрел на меня. Кот посмотрел на Гэри. И кот сказал:

— Мяу.

Я посмотрел на Гэри.

— Гэри, — сказал я. — Почему у этого человека голова кота?

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Это не человек. Это ваш кот. Мистер Пушистик.

— Мой кот? — переспросил я.

— Да, мистер Президент. Ваш кот. Он всегда здесь. Он следит за вами.

Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. И, брат, я увидел в его глазах что-то. Что-то похожее на… ну, вы поняли. На презрение. Или на жалость. Или на то и другое сразу.

— Мяу, — сказал кот.

И, брат, я понял. Я понял, что это только начало. Что впереди еще много квестов. Много брифингов. Много твитов. Много котов. Много всего.

Но я не боялся. Потому что, брат, я был Трампом. А Трамп не боится. Трамп знает. Трамп всегда знает. Даже когда он не знает, он знает.

И я пошел дальше. Потому что, брат, жизнь — это жизнь. И она всегда лучше, чем темнота.

Даже если это жизнь оранжевого человека с прической, которая выглядит как гнездо вороны, перенесшей инсульт. И с котом, который смотрит на тебя так, как если бы он знал все твои секреты.

Потому что, брат, может быть, он и знает.

Глава 3. Как я чуть не начал Третью мировую из-за консервов

Я стоял в коридоре и смотрел на кота. Кот смотрел на меня. Гэри стоял рядом и смотрел на нас обоих с таким видом, как будто это самая нормальная вещь в мире — когда у президента кот с головой кота, который следит за ним по заданию ЦРУ.

— Гэри, — сказал я. — Объясни мне, пожалуйста, почему мой кот работает на ЦРУ.

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Это не ЦРУ. Это ФБР. ЦРУ не занимается внутренними делами.

— Какая разница, — сказал я. — Они все одинаковые. Они все следят за мной. Они все хотят меня убить. Или, что еще хуже, они все хотят меня контролировать.

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Мистер Пушистик не хочет вас контролировать. Он просто… ну, он просто выполняет свою работу.

— Какую работу? — спросил я. — Какую работу может выполнять кот? Ловить мышей? Спать на батарее? Жрать мой корм?

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Мистер Пушистик — очень умный кот. Он знает много секретов.

— Каких секретов? — спросил я.

— Всех, — сказал Гэри. — Он знает, что вы ели на завтрак. Он знает, что вы писали в Твиттере. Он знает, что вы думаете о Мелании.

— А что я думаю о Мелании? — спросил я.

— Это я не знаю, мистер Президент, — сказал Гэри. — Но мистер Пушистик знает.

Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. И, брат, я увидел в его глазах такое презрение, что мне стало стыдно. Как если бы я был не президентом, а просто каким-то неудачником, который не может даже кота нормально кормить.

— Ладно, — сказал я. — Где мой корм для кота?

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Мистер Пушистик не ест обычный корм. Он ест только лосось. Свежий лосось. Каждое утро.

— Лосось? — переспросил я. — Он ест лосось? А я что ем?

— Вы едите… ну, вы едите то, что вы едите, мистер Президент.

— Что я ем, Гэри? — спросил я. — Скажи мне, что я ем.

— Вы едите… стейк. С кетчупом. И кока-колу. Много кока-колы.

— Стейк с кетчупом, — повторил я. — Стейк с кетчупом. И кока-колу. А кот ест лосось.

— Да, мистер Президент.

— Это, — сказал я, — это фейковые новости. Это несправедливо. Это… это Трампендосно несправедливо.

Я пошел на кухню. Кот пошел за мной. Гэри пошел за нами обоими. Я открыл холодильник. Я посмотрел внутрь. И, брат, я увидел такое, что мой мозг просто отказался это обрабатывать.

Потому что в холодильнике было всё. Там было всё, что можно есть. Там было мясо, рыба, овощи, фрукты, сыры, вина, десерты. Там было всё, кроме одного. Кроме лосося.

— Гэри, — сказал я. — Где лосось?

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Лосось закончился. Мы заказали новый, но он придет только завтра.

— Завтра? — переспросил я. — А что кот будет есть сегодня?

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Мистер Пушистик может подождать до завтра.

Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. И, брат, я увидел в его глазах такое разочарование, что мне стало стыдно. Как если бы я был не президентом, а просто каким-то отцом, который не может даже кота нормально покормить.

— Нет, — сказал я. — Нет. Это не дело. Это не Трампендосно. Я президент. Я могу всё. Я могу достать лосось. Где угодно. Когда угодно.

Я достал телефон. Я открыл Твиттер. Я начал писать.

"Только что узнал, что у моего кота нет лосося. Это фейковые новости. Это демократы виноваты. Они украли лосось моего кота. Я найду этот лосось. Я верну этот лосось. И я накажу тех, кто его украл. Поверьте мне."

Я нажал "Отправить". И, брат, через минуту у твита было уже сто тысяч лайков. Через пять минут — миллион. Через десять минут — два миллиона.

И тут, брат, произошло нечто странное. Потому что через десять минут мне позвонил премьер-министр Норвегии.

— Мистер Президент, — сказал он. — Я видел ваш твит.

— Ага, — сказал я. — Ага. Понятно. И что?

— Мы можем отправить вам лосось, — сказал он. — Свежий лосось. Из Норвегии. Самый лучший лосось в мире.

— Норвегия, — повторил я. — Норвегия. Хорошо. Отправляйте. Но я хочу, чтобы вы знали, что это не из-за вашего твита. Это потому что я хороший человек. И я люблю котов.

— Спасибо, — сказал я. — Это Трампендосно с вашей стороны.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — сказал я. — Просто спасибо.

Он повесил трубку. Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. И, брат, я увидел в его глазах что-то похожее на… ну, вы поняли. На уважение. Или на благодарность. Или на то и другое сразу.

— Ну что, — сказал я. — Завтра будет лосось. Ты доволен?

Кот мяукнул. И, брат, я понял, что он доволен. Потому что, когда кот доволен, он мяукает так, как если бы он говорил: "Да, хозяин, я доволен. Ты хороший хозяин. Ты Трампендосный хозяин".

Я пошел обратно в Овальный кабинет. Кот пошел за мной. Гэри пошел за нами обоими. Я сел за стол. Я посмотрел на золотые стены. Я посмотрел на золотой стол. И я подумал: брат, это работает. Это действительно работает. Я могу это сделать. Я могу быть Трампом.

Но тут, брат, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Новый квест: Пережить покушение]

[Награда: +5000 очков Трампендос]

[Штраф за провал: Смерть]

Я посмотрел на это. Я прочитал это. Я прочитал это еще раз. И я подумал: брат, ты серьезно? Покушение? На меня? Кто хочет меня убить?

И тут, брат, в комнату влетел человек. Он был в черном. Он был с пистолетом. Он смотрел на меня так, как если бы он хотел меня убить.

— Трамп! — крикнул он. — Ты умрешь!

Я посмотрел на него. Я посмотрел на его пистолет. И я подумал: брат, что я делаю? Что я буду делать?

Но тут, брат, кот прыгнул. Кот прыгнул на человека. Кот вцепился ему в лицо. И, брат, человек закричал. Он закричал так, как если бы ему отрывали голову.

— Ааааа! — кричал он. — Уберите кота! Уберите этого кота!

Я посмотрел на Гэри.

— Гэри, — сказал я. — Что происходит?

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Это покушение. Но мистер Пушистик вас спас.

Я посмотрел на кота. Кот рвал человека на части. Или, по крайней мере, рвал его лицо на части. И, брат, я увидел в его глазах такое бешенство, что мне стало страшно. Как если бы кот был не котом, а каким-то демоном, который вышел из ада, чтобы убить всех, кто угрожает его хозяину.

Через минуту в комнату вбежали агенты секретной службы. Они схватили человека. Они забрали пистолет. Они увели человека.

Кот спрыгнул с человека. Кот посмотрел на меня. И, брат, я увидел в его глазах что-то похожее на… ну, вы поняли. На гордость. Или на удовлетворение. Или на то и другое сразу.

— Мяу, — сказал кот.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо, мистер Пушистик. Ты спас мне жизнь.

Кот мяукнул снова. И, брат, я понял, что он говорит: "Да, хозяин, я спас тебе жизнь. Потому что ты хороший хозяин. Ты Трампендосный хозяин".

[Квест выполнен: Пережить покушение]

[Награда: +5000 очков Трампендос]

[Новый уровень: 5]

[Доступен новый скилл: "Кошачья защита"]

Я посмотрел на окно Системы. Я увидел, что получил очки. Я увидел, что повысил уровень. И я подумал: брат, это работает. Это действительно работает. Я могу это сделать. Я могу быть Трампом.

Но тут, брат, в комнату вошла Мелания.

— Дональд, — сказала она. — Я слышала стрельбу. Что произошло?

— Ничего, — сказал я. — Просто покушение. Но всё хорошо. Кот меня спас.

Она посмотрела на меня. Она посмотрела на кота. Она посмотрела на следы крови на полу.

— Дональд, — сказала она. — Ты… ты в порядке?

— Да, — сказал я. — Я в порядке. Я Трампендосный. Я не могу быть не в порядке.

Она посмотрела на меня. Она посмотрела на меня так, как если бы она не знала, смеяться ей или плакать.

— Ладно, — сказала она. — Я пойду. Но, Дональд… пожалуйста, будь осторожнее.

Она вышла. Дверь закрылась. И я остался один. С котом. С Гэри. С золотым столом. С золотыми стенами.

И я подумал: брат, это только начало. Это только самое начало. Потому что, брат, когда ты Трамп, ты не можешь просто жить. Ты должен выживать. Ты должен бороться. Ты должен быть Трампендосным.

И я буду. Потому что, брат, я не хочу умирать. Я не хочу снова умирать от шаурмы. Я хочу жить. Я хочу быть Трампом. Я хочу быть Трампендосным.

Даже если это значит, что мой кот работает на ФБР. Даже если это значит, что кто-то хочет меня убить. Даже если это значит, что я должен есть стейк с кетчупом, пока кот ест лосось.

Потому что, брат, жизнь — это жизнь. И она всегда лучше, чем темнота.

Даже если это жизнь оранжевого человека с прической, которая выглядит как гнездо вороны, перенесшей инсульт. И с котом, который смотрит на тебя так, как если бы он был твоим лучшим другом. И твоим худшим врагом. Одновременно.

Глава 4. Как я обставил Белый дом

Уважаемый мой читатель, позвольте спросить: что такое счастье? Некоторые скажут — любовь. Другие — деньги. Третьи — власть. Но я вам скажу так, гражданин: счастье — это когда ты просыпаешься утром, и твой унитаз подогревает тебе задницу до комфортной температуры. Потому что, сударь, когда тебе холодно по утрам, никакая власть не поможет. А когда тебе тепло — ты уже на полпути к величию.

Я стоял посреди Овального кабинета и смотрел на стены. Золотые стены. Золотой стол. Золотые шторы. И я подумал: милостивый государь, этого недостаточно. Это слишком просто. Это слишком… нормально. А я не нормальный. Я Трамп. А Трамп не может быть нормальным. Трамп должен быть Трампендосным.

— Гэри, — сказал я.

Гэри стоял у двери. Он всегда стоял у двери. Как будто он был не человеком, а мебелью. Очень высокой, худой мебелью с очками.

— Мистер Президент?

— Мне нужно перестроить этот кабинет.

— Перестроить, мистер Президент?

— Да. Мне нужно, чтобы это выглядело как… как аниме-лофт.

Гэри посмотрел на меня так, как если бы я только что сказал ему, что хочу перестроить Белый дом в стиле средневекового замка. Или как если бы я сказал ему, что хочу перестроить Белый дом в стиле космического корабля.

— Мистер Президент, — сказал он. — Что такое аниме-лофт?

— Это, — сказал я, — это когда всё выглядит как в японских мультиках. Но при этом всё золотое. И с неоновыми вывесками. И с гигантскими роботами.

— Гигантскими роботами, мистер Президент?

— Да. Мне нужен гигантский робот. Золотой. Чтобы он стоял в углу и смотрел на меня. Чтобы все видели, что у меня есть робот. Потому что, почтеннейший, когда у тебя есть робот, ты автоматически становишься круче.

Гэри достал блокнот. Он начал записывать.

— Мистер Президент, — сказал он. — Это будет… сложно.

— Сложно? — переспросил я. — Мне не важно, сложно это или нет. Мне важно, чтобы это было Трампендосно. Понятно?

— Понятно, мистер Президент.

— Хорошо. И еще. Мне нужен новый унитаз.

— Унитаз, мистер Президент?

— Да. Золотой унитаз. С подогревом. И с массажем. И чтобы он играл музыку, когда ты… ну, ты понимаешь.

— Мистер Президент, — сказал Гэри. — Это… это очень необычная просьба.

— Необычная? — переспросил я. — Я президент. Я могу просить что угодно. Я могу попросить луну. Я могу попросить Марс. Я могу попросить унитаз с массажем. И я получу всё, что попрошу. Потому что, любезнейший, когда ты сильный, мир подстраивается под тебя. А не ты под мир.

Гэри кивнул. Он записал что-то в блокнот.

— Мистер Президент, — сказал он. — Я найду лучшего дизайнера.

— Найди, — сказал я. — И найди его быстро. Потому что мне нужно, чтобы всё было готово к завтрашнему утру.

— К завтрашнему утру, мистер Президент?

— Да. К завтрашнему утру. Я не могу ждать. Я Трамп. Я не жду. Я действую.

Гэри вышел. Я остался один. Я сел за стол. Я посмотрел на золотые стены. И я подумал: товарищ, это только начало. Это только самое начало. Потому что, когда ты Трамп, ты не можешь просто жить в обычном мире. Ты должен создать свой мир. Мир, который будет таким же Трампендосным, как ты сам.

И тут, сударь мой, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Новый квест: Обставить резиденцию в стиле Трамп]

[Награда: +3000 очков Трампендос]

[Штраф за провал: -1500 очков Трампендос]

Я посмотрел на это. Я прочитал это. И я подумал: дорогой мой, это идеально. Это именно то, что мне нужно. Потому что, когда ты получаешь очки за то, что ты и так хочешь делать, это, почтеннейший, и есть счастье.

Я достал телефон. Я открыл приложение для покупок. И я начал покупать.

Первым делом я купил гигантскую золотую статую себя. Не просто статую. А статую, которая светится в темноте. И которая говорит, когда ты проходишь мимо. Она говорит: "Привет, Трамп. Ты Трампендосный".

Вторым делом я купил неоновую вывеску. На ней было написано: "MAKE AMERICA GREAT AGAIN". Но буквы мигали разными цветами. И когда ты смотрел на них слишком долго, у тебя начинала болеть голова. Но это, гражданин, и было целью. Потому что, когда у тебя болит голова от взгляда на вывеску, ты запоминаешь её навсегда.

Третьим делом я купил гигантского золотого робота. Он был высотой три метра. У него были красные глаза. И он мог стрелять лазером из глаз. Лазер был не настоящий, конечно. Он был из светодиодов. Но выглядел он очень Трампендосно.

Четвертым делом я купил золотой унитаз. С подогревом. С массажем. С музыкой. И с функцией, которая смывала всё автоматически, когда ты вставал. Потому что, милостивый государь, когда ты президент, ты не должен думать о таких мелочах, как смыв воды. Ты должен думать о великом.

Пятым делом я купил золотой холодильник. Он был высотой два метра. У него были двери, которые открывались автоматически, когда ты подходил к нему. И внутри он был заполнен кока-колой. Много кока-колы. Потому что, сударь, когда ты Трамп, ты не пьешь воду. Ты пьешь кока-колу. И много.

Шестым делом я купил золотой диван. Он был таким мягким, что когда ты садился на него, ты проваливался внутрь. И потом тебе нужно было, чтобы кто-то тебя вытащил. Но это, любезнейший, и было частью удовольствия. Потому что, когда тебя вытаскивают из дивана, ты чувствуешь себя важным.

Седьмым делом я купил золотой телевизор. Он был размером со стену. У него было разрешение 8K. И он показывал только мои твиты. Везде. На всех каналах. Потому что, почтеннейший, когда ты Трамп, ты не смотришь новости. Ты смотришь себя.

Восьмым делом я купил золотой ковер. Он был таким пушистым, что когда ты ходил по нему, ты чувствовал, как будто ходишь по облаку. И он был украшен узорами, которые выглядели как мои инициалы. "DJT". Везде. На всем ковре.

Девятым делом я купил золотую люстру. Она была такой большой, что занимала половину потолка. И она была украшена хрусталем. Много хрусталя. И когда свет падал на неё, она создавала радугу на стенах. И это, гражданин, было очень Трампендосно.

Десятым делом я купил золотой стол. Он был таким большим, что за ним могли сидеть двадцать человек. И он был украшен резьбой. На резьбе были изображены мои достижения. Мои здания. Мои гольф-клубы. Мои твиты.

Я нажимал "Купить". Я нажимал "Купить". Я нажимал "Купить". И с каждым нажатием я чувствовал, как становлюсь всё более Трампендосным. Потому что, дорогой мой, когда ты покупаешь вещи, ты не просто покупаешь вещи. Ты покупаешь себя. Ты создаешь себя. Ты становишься тем, кем хочешь быть.

Через час мне позвонил Гэри.

— Мистер Президент, — сказал он. — Дизайнер готов. Он может начать работу завтра утром.

— Хорошо, — сказал я. — Но я уже купил всё, что нужно.

— Вы… вы купили всё, мистер Президент?

— Да. Я купил статую. Я купил вывеску. Я купил робота. Я купил унитаз. Я купил холодильник. Я купил диван. Я купил телевизор. Я купил ковер. Я купил люстру. Я купил стол.

Гэри помолчал. Потом он сказал:

— Мистер Президент, это… это очень много вещей.

— Много? — переспросил я. — Это не много. Это ровно столько, сколько нужно. Потому что, почтеннейший, когда ты Трамп, у тебя не может быть мало вещей. У тебя должно быть много вещей. Потому что вещи — это сила. И чем больше вещей, тем больше силы.

— Понятно, мистер Президент, — сказал Гэри. — Я отменю дизайнера.

— Отмени, — сказал я. — Мне не нужен дизайнер. Я сам дизайнер. Я Трамп. Я знаю, что красиво. А что нет.

Гэри повесил трубку. Я посмотрел на телефон. И я подумал: товарищ, это работает. Это действительно работает. Я могу это сделать. Я могу быть Трампом.

И тут, сударь мой, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Квест выполнен: Обставить резиденцию в стиле Трамп]

[Награда: +3000 очков Трампендос]

[Новый уровень: 6]

[Доступна ачивка: Роскошь уровня Бог]

[Бонус: +10% ко всем характеристикам]

Я посмотрел на это. Я увидел, что получил очки. Я увидел, что повысил уровень. Я увидел, что получил ачивку. И я подумал: любезнейший, это прекрасно. Это просто прекрасно. Потому что, когда ты получаешь награду за то, что ты и так хотел делать, это, гражданин, и есть смысл жизни.

Я встал. Я пошел в ванную. Я посмотрел на старый унитаз. Обычный унитаз. Белый унитаз. Без подогрева. Без массажа. Без музыки. И я подумал: милостивый государь, это недопустимо. Это просто недопустимо. Потому что, когда ты Трамп, ты не можешь пользоваться обычным унитазом. Ты должен пользоваться Трампендосным унитазом.

Я сел на старый унитаз. Я подождал. И через час мне привезли новый унитаз. Золотой унитаз. С подогревом. С массажем. С музыкой.

Я сел на него. И, брат… то есть, уважаемый мой, я почувствовал такое блаженство, что чуть не заплакал. Потому что, когда тебе тепло, когда тебе делают массаж, когда играет музыка — ты чувствуешь себя Богом. Или, по крайней мере, президентом. Что, впрочем, одно и то же.

[Новый скилл разблокирован: Золотой унитаз]

[Эффект: +50% к восстановлению маны. +20% к харизме. +10% к удаче.]

Я посмотрел на это. И я подумал: почтеннейший, это гениально. Это просто гениально. Потому что, когда твой унитаз дает тебе бонусы, ты понимаешь, что мир устроен правильно. Что всё имеет смысл. Что всё Трампендосно.

Я вышел из ванной. Я пошел в Овальный кабинет. Я сел на золотой диван. Я провалился внутрь. И я подумал: дорогой мой, это только начало. Это только самое начало. Потому что, когда ты Трамп, ты не можешь остановиться. Ты должен идти дальше. Ты должен быть всё более Трампендосным.

И я буду. Потому что, гражданин, я не хочу быть обычным. Я хочу быть великим. Я хочу быть Трампендосным. Даже если это значит, что мой унитаз играет музыку. Даже если это значит, что мой робот стреляет лазером из глаз. Даже если это значит, что мой холодильник заполнен кока-колой.

Потому что, сударь, жизнь — это жизнь. И она всегда лучше, когда она Трампендосная.

Даже если это жизнь оранжевого человека, который покупает золотые вещи, чтобы чувствовать себя важным.

Потому что, милостивый государь, может быть, в этом и есть смысл жизни. В том, чтобы чувствовать себя важным. Даже если ты просто человек в золотом унитазе.

Глава 5. Как я научился говорить ничего и говорить это красиво

Уважаемый мой читатель, позвольте спросить: что такое толпа? Некоторые скажут — народ. Другие — электорат. Третьи — масса, которую нужно вести. Но я вам скажу так, любезный читатель: толпа — это такое существо, у которого миллион голов, но ни одного мозга. Потому что, сударь, когда тысяча человек собирается в одном месте, они думают не как тысяча отдельных людей. Они думают как одно большое, громкое, голодное существо. И это существо хочет одного. Чтобы его покормили. Эмоциями. Словами. Обещаниями. Чем угодно. Лишь бы покормили.

Я проснулся утром. Я лежал на кровати. На огромной кровати. И я подумал: милостивый государь, это слишком. Это слишком много золота. Даже для Трампа. Даже для меня. Потому что, почтеннейший, когда ты просыпаешься и всё вокруг тебя золотое, ты начинаешь сомневаться, человек ты ещё или уже статуя.

Я встал. Я пошёл в ванную. Я посмотрел в зеркало. И, любезный читатель, я увидел его. Оранжевого. С причёской, которая, клянусь, стала ещё больше за ночь. Как будто она росла, пока я спал. Как будто она питалась моими снами.

— Доброе утро, мистер Президент, — сказал голос за дверью.

Я открыл дверь. На пороге стоял Гэри. Высокий. Худой. В очках. С планшетом. Как всегда. Как будто он был не человеком, а функцией. Функцией под названием «Гэри».

— Доброе утро, Гэри, — сказал я. — Что у нас сегодня?

— Мистер Президент, — сказал он. — Сегодня у вас первый публичный митинг.

— Митинг? — переспросил я. — Какой митинг?

— Митинг в Пенсильвании, мистер Президент. Тысячи людей. Камеры. Пресса. Всё, мистер Президент.

Я посмотрел на него. Я посмотрел на его лицо. И я подумал: товарищ, что я делаю? Что я буду говорить? Что я буду делать?

Я никогда не выступал перед тысячами людей. Я стримил. Я играл в Доту. Я говорил в чат. Максимум — перед пятьюстами зрителями, которые в основном сидели в афк. А тут — тысячи. Живые. Настоящие. Смотрящие на меня.

И тут, сударь мой, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Новый квест: Выступить на митинге и не опозориться]

[Награда: +5000 очков Трампендос]

[Штраф за провал: -2500 очков Трампендос]

[Подсказка: Говорите уверенно. Даже если не знаете, о чём говорите.]

Я прочитал это. Я прочитал это дважды. И я подумал: дорогой мой, это не подсказка. Это издевательство. Потому что, почтеннейший, когда тебе говорят «говори уверенно, даже если не знаешь, о чём говоришь», это значит, что ты должен врать. А я не люблю врать. Я люблю стримить. Я люблю играть в Доту. Я люблю есть шаурму. Но я не люблю врать.

Хотя, любезный читатель, подождите. Когда я был Пашей, я врал. Я врал маме, что учусь. Я врал друзьям, что у меня всё хорошо. Я врал девушкам, что я не такой, как все парни. Так что, может быть, я уже умею врать. Просто не думал об этом.

— Гэри, — сказал я. — А что я должен говорить на митинге?

— Мистер Президент, — сказал он. — Обычно президенты говорят о стране. О будущем. О надежде. О единстве.

— О единстве, — повторил я. — А что такое единство?

— Это когда все вместе, мистер Президент.

— Все вместе, — повторил я. — А что они делают вместе?

— Они слушают вас, мистер Президент.

Я посмотрел на него. Я подумал. И я понял, любезный читатель, что это самый страшный вопрос в моей жизни. Потому что, когда ты президент, ты не просто говоришь. Ты говоришь так, чтобы тебя слушали. А когда тебя слушают, ты должен говорить что-то. А я не знал, что говорить.

— Гэри, — сказал я. — Дай мне брифы.

— Брифы, мистер Президент?

— Да. Брифы. Бумаги. То, что я должен читать.

— Конечно, мистер Президент.

Он вышел. Он вернулся через минуту. Он положил передо мной стопку бумаг. Огромную стопку. Такую огромную, что я подумал: любезный читатель, это не брифы. Это роман. Это «Война и мир». Только про экономику.

Я сел. Я начал читать. Я читал час. Я читал два часа. Я читал три часа. И, брат… то есть, уважаемый мой, я не понял ни слова. Потому что, почтеннейший, когда ты читаешь про ВВП, инфляцию, дефицит бюджета, торговый баланс, процентные ставки, ты понимаешь одно: это всё фейковые новости. Это всё слова, которые придумали экономисты, чтобы чувствовать себя умными. А на самом деле никто не знает, что происходит. Ни они. Ни я. Никто.

Я отложил бумаги. Я посмотрел в потолок. На золотой потолок. И я подумал: товарищ, что мне делать?

И тут, любезный читатель, в комнату вошла Мелания.

Она была красивая. Она была высокая. Она была в халате. В золотом халате. Конечно. Потому что всё здесь золотое. Даже халаты.

— Дональд, — сказала она. — Я слышала, у тебя сегодня митинг.

— Да, — сказал я. — Митинг.

— Ты готов?

— Нет, — сказал я. — Я не готов. Я не знаю, что говорить.

Она посмотрела на меня. Она посмотрела на меня так, как если бы она не знала, смеяться ей или плакать.

— Дональд, — сказала она. — Ты всегда не знаешь, что говорить. И это работает.

— Работает? — переспросил я. — Как это работает?

— Ты просто выходишь и говоришь. Что приходит в голову. Люди любят.

— Люди любят, — повторил я. — А что они любят?

— Они любят, когда ты сильный. Когда ты уверенный. Когда ты говоришь, что всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо, — повторил я. — А если не будет?

— Тогда ты говоришь, что это вина демократов, — сказала она.

Я посмотрел на неё. Я подумал. И, любезный читатель, я понял. Я понял, что моя жена — гений. Потому что, когда ты не знаешь, что делать, ты всегда можешь свалить на демократов. Это универсальный ответ. Это ответ на все вопросы. Это ответ на смысл жизни.

— Спасибо, Мелания, — сказал я. — Ты умная.

— Я знаю, — сказала она. — И ещё. Не забудь покрасить лицо.

— Покрасить лицо? — переспросил я.

— Да. Ты слишком бледный сегодня. Люди любят оранжевого Трампа.

Она вышла. Я остался один. Я посмотрел в зеркало. Я посмотрел на своё лицо. И, любезный читатель, я понял. Я понял, что оранжевый цвет — это не просто цвет. Это маска. Это броня. Это символ. Когда ты оранжевый, ты не человек. Ты — Трамп. А когда ты Трамп, ты можешь говорить что угодно. Потому что люди будут слушать не слова. Они будут слушать цвет.

Я взял кисточку. Я взял оранжевую краску. И я начал красить лицо. Я красил аккуратно. Я красил тщательно. Я красил так, как если бы это была самая важная работа в моей жизни. Потому что, почтеннейший, это и была самая важная работа в моей жизни.

Когда я закончил, я посмотрел в зеркало. И, любезный читатель, я увидел Трампа. Я больше не был Пашей. Я был Трампом. И Трамп не боится митингов. Трамп их любит.

Я вышел из комнаты. Я пошёл к машине. К лимузину. К золотому лимузину. Конечно. Потому что всё здесь золотое. Даже лимузины.

Я сел в лимузин. Рядом сел Гэри. Напротив села Иванка. Моя дочь. Или, точнее, дочь Трампа. Высокая. Красивая. В деловом костюме. С планшетом.

— Папа, — сказала она. — Я подготовила тебе речь.

— Речь? — переспросил я. — Какую речь?

— Официальную, — сказала она. — Про экономику. Про рабочие места. Про будущее.

— Будущее, — повторил я. — А что там, в будущем?

— Там всё будет хорошо, папа.

— Всё будет хорошо, — повторил я. — А если не будет?

— Тогда мы скажем, что это вина предыдущей администрации, — сказала она.

Я посмотрел на неё. Я подумал. И, любезный читатель, я понял. Я понял, что моя дочь — тоже гений. Потому что, когда ты не знаешь, что делать, ты всегда можешь свалить на предыдущую администрацию. Это второй универсальный ответ. После демократов.

— Хорошо, — сказал я. — Дай речь.

Она протянула мне планшет. Я посмотрел на экран. Я начал читать. И, любезный читатель, я не понял ни слова. Потому что, почтеннейший, когда ты читаешь про «инфраструктурные инвестиции», «фискальную консолидацию», «монетарную политику», ты понимаешь одно: это всё слова. Пустые слова. Слова, которые придумали люди в костюмах, чтобы чувствовать себя важными. А на самом деле никто не знает, что они значат.

— Иванка, — сказал я. — Это слишком сложно.

— Папа, — сказала она. — Ты должен это прочитать.

— Я не могу, — сказал я. — Я не понимаю.

Она посмотрела на меня. Она посмотрела на меня так, как если бы она не знала, смеяться ей или плакать.

— Ладно, папа, — сказала она. — Тогда просто выйди и скажи что-нибудь. Что-нибудь простое. Что-нибудь трампендосное.

— Трампендосное, — повторил я. — А что это значит?

— Это значит, — сказала она, — что ты должен говорить так, как будто ты самый умный человек в комнате. Даже если ты не знаешь, о чём говоришь.

Я посмотрел на неё. Я подумал. И, любезный читатель, я понял. Я понял, что вся моя семья — это гении. Потому что они знают главный секрет власти. Секрет, который не знают обычные люди. Секрет, который я, Паша Козлов, стример-неудачник, никогда бы не понял.

Главный секрет власти: не важно, что ты говоришь. Важно, как ты это говоришь.

Лимузин остановился. Мы приехали. Я вышел. И, любезный читатель, я увидел толпу.

Толпу. Огромную толпу. Тысячи людей. Десятки тысяч людей. Стоящих, кричащих, машущих флагами. Флагами. Золотыми флагами. Красными флагами. Флагами с надписью «ТРАМП 2024». Флагами с надписью «MAGA». Флагами с надписью, которую я не мог прочитать, потому что они были слишком далеко.

Я посмотрел на них. Я посмотрел на их лица. И, любезный читатель, я увидел одно. Я увидел надежду. Они надеялись. Они надеялись на меня. На оранжевого человека с причёской. На человека, который не знает, что говорит. На человека, который умер от шаурмы и попал в тело президента.

И, любезный читатель, мне стало страшно. Потому что, почтеннейший, когда тысячи людей надеются на тебя, ты понимаешь одно: ты их подведёшь. Ты всегда их подведёшь. Потому что надежда — это такое чувство, которое невозможно оправдать. Надежда всегда больше реальности. Надежда всегда выше возможностей. Надежда — это фейковые новости, которые люди рассказывают сами себе.

Но я не мог сказать им это. Потому что я Трамп. А Трамп не сомневается. Трамп знает. Трамп всегда знает. Даже когда он не знает, он знает.

Я пошёл к сцене. Я поднялся на сцену. Я посмотрел на микрофон. На золотой микрофон. Конечно. Потому что всё здесь золотое. Даже микрофоны.

Я взял микрофон. Я посмотрел на толпу. Толпа посмотрела на меня. И, любезный читатель, наступила тишина. Тишина, в которой слышно было только дыхание тысяч людей. Тишина, в которой я мог сказать что угодно. И они бы поверили.

Я открыл рот. И, любезный читатель, я не знал, что сказать. Я не знал, что сказать, потому что я не подготовился. Я не прочитал брифы. Я не понял речь. Я просто стоял и смотрел на них.

И тут, сударь мой, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Подсказка: Скажите первое, что придёт в голову]

Я подумал. Я подумал о том, что первое пришло мне в голову. И, любезный читатель, я сказал:

— Знаете, — сказал я. — Я сегодня ел стейк. С кетчупом. И это был самый лучший стейк в моей жизни. Потому что, когда ты ешь стейк с кетчупом, ты понимаешь одно: жизнь хороша. Жизнь трампендосна. И я хочу, чтобы у каждого из вас был такой стейк. С кетчупом. Каждый день.

Я замолчал. Я посмотрел на толпу. И, любезный читатель, произошло нечто странное. Потому что толпа не засмеялась. Толпа не зашикала. Толпа закричала. Толпа закричала так, как если бы я только что сказал самую гениальную вещь в истории человечества.

— СТЕЙК! СТЕЙК! СТЕЙК! — кричала толпа.

Я посмотрел на них. Я не понял. Я не понял, почему они кричат. Почему они радуются. Почему они машут флагами.

И тут, любезный читатель, я понял. Я понял, что толпа не слушает слова. Толпа слушает интонацию. Толпа слушает уверенность. Толпа слушает цвет. Когда ты оранжевый, когда ты уверенный, когда ты говоришь про стейк с кетчупом так, как если бы это была великая истина, толпа верит. Потому что, почтеннейший, толпа не хочет умных слов. Толпа хочет простых истин. А стейк с кетчупом — это простая истина. Это истина, которую понимает каждый. Потому что каждый ел стейк с кетчупом. Или хотел есть. Или мечтал есть.

Я продолжил. Я говорил. Я говорил про стейк. Я говорил про кетчуп. Я говорил про кока-колу. Я говорил про макдональдс. Я говорил про всё, что понимал. И, любезный читатель, толпа слушала. Толпа кричала. Толпа аплодировала.

— И знаете что? — сказал я. — Демократы хотят отнять у вас стейк. Они хотят, чтобы вы ели тофу. Они хотят, чтобы вы пили воду. Они хотят, чтобы вы были грустными. Но я не позволю. Потому что я Трамп. И я верну вам стейк. Я верну вам кетчуп. Я верну вам кока-колу. Я сделаю Америку снова сытой!

Толпа взорвалась. Толпа кричала так, что я подумал: любезный читатель, это конец света. Это апокалипсис. Это самое громкое событие в истории человечества.

И тут, сударь мой, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Квест выполнен: Выступить на митинге и не опозориться]

[Награда: +5000 очков Трампендос]

[Новый уровень: 7]

[Новый скилл разблокирован: Голос Толпы]

[Эффект: +100% к убеждению при публичных выступлениях]

Я посмотрел на это. Я увидел, что получил очки. Я увидел, что повысил уровень. Я увидел, что получил новый скилл. И я подумал: почтеннейший, это работает. Это действительно работает. Я могу это сделать. Я могу быть Трампом.

Я закончил речь. Я сошёл со сцены. Я сел в лимузин. Гэри сидел рядом. Иванка сидела напротив. Они смотрели на меня. Они смотрели на меня так, как если бы они видели призрак.

— Папа, — сказала Иванка. — Это было… это было что-то.

— Что? — спросил я.

— Это было трампендосно, — сказала она.

— Трампендосно, — повторил я. — А что это значит?

— Это значит, — сказала она, — что ты снова сделал то, что никто не ожидал. И это сработало.

Я посмотрел на неё. Я подумал. И, любезный читатель, я понял. Я понял, что быть Трампом — это не значит быть умным. Это значит быть непредсказуемым. Это значит говорить то, что никто не ожидает. Это значит превращать абсурд в истину. Это значит делать из стейка с кетчупом политическую программу.

Лимузин ехал. Я смотрел в окно. Я смотрел на людей. На обычных людей. На людей, которые верили мне. На людей, которые кричали «СТЕЙК! СТЕЙК! СТЕЙК!». И, любезный читатель, мне стало грустно. Потому что, почтеннейший, когда люди верят в стейк с кетчупом, ты понимаешь одно: мир сошёл с ума. Или, может быть, мир всегда был таким. Может быть, всегда люди верили не в идеи, а в цвета. Не в слова, а в интонации. Не в смысл, а в абсурд.

Я достал телефон и начал писать.

«Только что выступил на лучшем митинге в истории. Все говорят, что это был самый лучший митинг. Никто не делает митинги лучше, чем я. Поверьте мне. Фейковые новости никогда вам этого не скажут, но это правда. И помните: стейк с кетчупом — это право каждого американца. Трампендосно!»

Я нажал «Отправить». И, любезный читатель, через минуту у твита было уже миллион лайков. Через пять минут — десять миллионов. Через час — пятьдесят миллионов.

И тут, сударь мой, в лимузине раздался звук. Звук, который я узнал. Звук, который я слышал каждый день. Звук, который стал частью моей жизни.

— Мяу, — сказал кот.

Я посмотрел на кота. Кот сидел на соседнем сиденье. Кот смотрел на меня. Кот был в очках ФБР. Кот был в наушнике секретной службы. И, любезный читатель, я увидел в его глазах что-то. Что-то похожее на… ну, вы поняли. На одобрение. Или на презрение. Или на то и другое сразу.

— Ты думаешь, я идиот? — спросил я кота.

Кот мяукнул. И, любезный читатель, я понял. Я понял, что кот думает, что я идиот. Потому что, почтеннейший, когда ты говоришь про стейк с кетчупом перед тысячами людей, ты либо гений, либо идиот. И кот, который работает на ФБР, знает разницу.

— Ладно, — сказал я. — Может, я и идиот. Но я идиот с пятью тысячами очков Трампендос. И это, любезный читатель, больше, чем у тебя.

Кот мяукнул снова. И, любезный читатель, я подумал, что он сказал: «Пока что».

Я посмотрел в окно. Я посмотрел на Вашингтон. На золотой Вашингтон. На Белый дом, который виднелся вдалеке. И я подумал: товарищ, это только начало. Это только самое начало. Потому что, когда ты Трамп, ты не можешь остановиться. Ты должен идти дальше. Ты должен быть всё более Трампендосным.

И я буду. Потому что, любезный читатель, я не хочу быть обычным. Я хочу быть великим. Я хочу быть Трампендосным. Даже если это значит, что я говорю про стейк с кетчупом перед тысячами людей. Даже если это значит, что мой кот работает на ФБР. Даже если это значит, что моя жена красит меня в оранжевый цвет.

Потому что, сударь, жизнь — это жизнь. И она всегда лучше, когда она Трампендосная.

Даже если это жизнь оранжевого человека, который верит в стейк с кетчупом.

Потому что, милостивый государь, может быть, в этом и есть смысл жизни. В том, чтобы верить. Даже если ты веришь в абсурд. Даже если ты веришь в стейк с кетчупом. Даже если ты веришь в то, что ты самый великий человек в истории.

Потому что, любезный читатель, вера — это единственное, что у нас есть. И если ты веришь во что-то достаточно сильно, это что-то становится реальностью. Даже если это что-то — стейк с кетчупом.

И, любезный читатель, я буду верить. Я буду верить в стейк. Я буду верить в кетчуп. Я буду верить в кока-колу. Я буду верить в себя. Потому что, почтеннейший, когда ты Трамп, ты не можешь не верить. Ты должен верить. Даже если ты не знаешь, во что ты веришь.

И я буду. Потому что, любезный читатель, я не хочу умирать. Я не хочу снова умирать от шаурмы. Я хочу жить. Я хочу быть Трампом. Я хочу быть Трампендосным.

Даже если это значит, что мой кот смотрит на меня с презрением. Даже если это значит, что моя жена красит меня в оранжевый. Даже если это значит, что моя дочь думает, что я идиот.

Потому что, сударь, может быть, я и идиот. Но я идиот с пятью тысячами очков Трампендос. И это, любезный читатель, больше, чем у большинства умных людей.

И, любезный читатель, это, может быть, и есть ответ. Ответ на вопрос, который я задал себе, когда проснулся в теле Трампа. Ответ на вопрос «что я делаю?».

Ответ прост: я делаю Америку снова сытой. Стейком с кетчупом.

И, любезный читатель, это, может быть, самая Трампендосная вещь, которую я когда-либо делал.

Даже если кот со мной не согласен.

Глава 6. Как я научился уклоняться от ваз и покупать страны

Уважаемый читатель, позвольте задать вам вопрос, на который ни один учебник политологии не даёт внятного ответа: что такое гарем в условиях современной демократии? Восточные мудрецы сказали бы, что это сад наслаждений. Феминистки — что это тюрьма патриархата. Анимешники — что это высшая форма бытия, доступная лишь избранным протагонистам. Но я вам скажу по-простому, без всяких там восточных премудростей: гарем — это когда все женщины вокруг тебя либо хотят тебя убить, либо хотят через тебя что-то купить, либо хотят и то и другое одновременно, причём желательно до обеда. И ты, любезнейший, должен в этом как-то выживать, потому что личная жизнь президента — это уже давно не личная жизнь, а геополитика в халате и тапочках.

Утро началось с того, что я проснулся и впервые за всё время своего президентства не испугался собственного отражения. Оранжевая физиономия в зеркале больше не вызывала у меня экзистенциального ужаса — она стала привычной, как привыкаешь к шуму холодильника ночью: сначала не даёт уснуть, а потом без него уже и тишина кажется подозрительной. Причёска, правда, по-прежнему жила своей жизнью и, кажется, за ночь подросла ещё на пару сантиметров, но я решил пока не обращать на это внимания, потому что у меня были проблемы поважнее.

Например, Мелания.

Она ждала меня в столовой, и это уже само по себе было тревожным знаком, потому что за всё время моего пребывания в этом теле она ни разу не встречала меня за завтраком добровольно. Обычно она появлялась ближе к обеду, кивала мне с выражением лица, которое можно было бы описать как «вежливое презрение», и уходила в свою часть резиденции, откуда доносились звуки, похожие то ли на медитацию, то ли на заточку ножей.

Сегодня же она сидела за столом в полном боевом снаряжении: шёлковый халат цвета шампанского, безупречный макияж, идеально уложенные волосы и ваза. Тяжёлая, хрустальная, богемского стекла, из тех, что стоят в витринах антикварных магазинов с ценником, от которого у нормального человека начинается тахикардия. Ваза стояла рядом с её тарелкой, и Мелания поглаживала её пальцами с такой нежностью, с какой другие женщины гладят кошек.

— Доброе утро, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри меня Паша Козлов, бывший стример и нынешний покойник, уже начал тихонько паниковать.

— Садись, — ответила она, не поднимая глаз.

Я сел. Передо мной оказалась тарелка с яичницей, беконом и тостом, и всё это выглядело подозрительно аппетитно, что в сочетании с вазой вызывало у меня ассоциации с последним ужином осуждённого. Я взял вилку, но есть не спешил, потому что, почтеннейший, когда твоя жена смотрит на тебя поверх хрустального сосуда с выражением лица профессионального киллера, аппетит как-то сам собой пропадает.

— Яичница вкусная, — рискнул я.

— Я знаю. Я сама готовила, — сказала Мелания, и в её голосе прозвучала такая интонация, от которой у меня по спине пробежал холодок, несмотря на то, что в столовой было тепло.

— Сама? А как же повар?

— Повар готовит для гостей. Для тебя я готовлю сама, когда хочу о чём-то серьёзно поговорить.

— О чём? — спросил я, чувствуя, как яичница начинает комом вставать в горле.

Мелания наконец подняла на меня глаза. Взгляд у неё был такой, что я на секунду пожалел о том, что не остался лежать на асфальте у ларька «Шаурма у Ашота». Там хотя бы всё было понятно: ты умер, тебя увозят, конец истории. А тут — живёшь, и каждый день как русская рулетка, только вместо револьвера — хрустальная ваза.

— О твоём вчерашнем митинге, — сказала она. — О стейке с кетчупом. О том, как десять тысяч человек скандировали слово «кетчуп», а CNN крутило это в прямом эфире с титром «Кризис американской демократии».

— Это было трампендосно, — попытался я защититься.

— Это было унизительно, — отрезала она. — Я жена президента Соединённых Штатов, а не жена человека, который превращает политические мероприятия в рекламу фастфуда. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Со стороны выглядит, что люди меня любят, — сказал я, и тут же понял, что сказал лишнее, потому что рука Мелании легла на вазу, а пальцы сжались вокруг неё с такой силой, что хрусталь, казалось, вот-вот треснет.

— Люди тебя не любят, — сказала она ледяным тоном. — Люди тебя обожают. Это разные вещи. Любовь — это когда тебе говорят правду. Обожание — это когда тебе кричат «да» на любую чушь, которую ты несёшь. И ты, мой дорогой, вчера нёс чушь с таким энтузиазмом, что даже я, человек, привыкший к твоим выходкам, почувствовала стыд.

Она замолчала. В столовой повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене и моим собственным сердцебиением, которое участилось до неприличных значений. А потом, уважаемый мой, всё произошло очень быстро.

Мелания схватила вазу. Замахнулась. Бросила.

Я увидел, как хрустальный снаряд летит прямо мне в голову, сверкая в утреннем свете, и на долю секунды мне показалось, что это конец — вторая смерть, на этот раз от богемского стекла, и Виталик у ларька так и не узнает, куда делся его постоянный клиент. Но тут моё тело сделало то, что я не мог бы сделать сознательно: голова дёрнулась влево, плечи ушли вниз, корпус отклонился назад, и ваза просвистела в каком-то сантиметре от моего уха, после чего с оглушительным звоном разлетелась о стену, осыпав пол тысячей хрустальных осколков.

Я замер. Мелания тоже замерла. Осколки ещё звенели, скатываясь по паркету, а я сидел с вилкой в руке и пытался осознать, что только что произошло.

Перед глазами всплыло окно Системы, невозмутимое, как всегда:

[Пассивка «Уклонение миллиардера» активирована] [Автоматическое уклонение от смертельных объектов][Шанс срабатывания: 100% при текущем уровне][Примечание: пассивка не защищает от эмоционального урона]

«Не защищает от эмоционального урона», — мысленно повторил я, глядя на Меланию, которая уже тянулась ко второй вазе, стоявшей на буфете. Откуда у неё столько ваз, я не знал и боялся спросить, но подозревал, что где-то в резиденции есть отдельная комната, заставленная хрустальными снарядами, как арсенал.

— Ты уклонился, — констатировала она без всякого удивления, как будто это было обычным делом, как будто мужья каждый день уклоняются от ваз за завтраком.

— Уклонился, — подтвердил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Жаль, — сказала она и села обратно. — Ешь яичницу, пока не остыла.

И, уважаемые, я ел. Ел молча, старательно, стараясь не смотреть на осколки и на вторую вазу, которую Мелания поставила рядом с собой, как пистолет на столе у гангстера. Я ел и думал о том, что гарем — это не про любовь и не про секс, а про выживание. Чистое, незамутнённое, ежедневное выживание среди красивых, умных и смертельно опасных женщин, каждая из которых имеет на тебя свои планы.

— Мелания, — сказал я, дожёвывая тост. — А почему ты вообще за него вышла?

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто я спросил, почему небо голубое. Потом вздохнула — долгим, усталым вздохом женщины, которая слишком давно живёт с человеком, не способным понять элементарных вещей.

— Потому что он был как скала, — сказала она наконец. — Глупая, громкая, золотая скала, но скала. Он не боялся ничего и никого. Говорил, что думал, и делал, что говорил. Это было… надёжно. В своём роде.

— А сейчас? — рискнул я.

— Сейчас скала начала вести себя странно, — ответила она, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на genuine беспокойство, а не на привычное презрение. — Раньше ты был предсказуемо безумным. Теперь ты непредсказуемо безумный. Раньше ты кричал про стены и иммиграцию. Теперь ты кричишь про стейк с кетчупом. Раньше ты хотя бы притворялся, что читаешь брифинги. Теперь ты открыто говоришь, что не понимаешь слов «инфляция» и «дефицит». И самое страшное, Дональд, — она впервые за всё утро произнесла моё имя, — самое страшное в том, что это почему-то работает. Люди в восторге. Рейтинги растут. А я не понимаю, что происходит.

Она встала, забрала вторую вазу — на всякий случай, видимо — и направилась к двери. На пороге обернулась и добавила:

— И покрась лицо. Ты сегодня бледный, а камеры любят оранжевый. Не спрашивай почему, просто так устроен этот мир.

Дверь закрылась, и я остался в столовой один, среди осколков богемского хрусталя и остывающей яичницы, пытаясь переварить не столько завтрак, сколько тот факт, что моя жена только что пыталась меня убить, а потом пожаловалась, что я веду себя странно.

Система тем временем выдала результат:

[Квест выполнен: Пережить утро с Меланией] [Награда: +3000 очков Трампендос][Новая пассивка: «Сибирский характер Мелании»][Эффект: +30% к сопротивлению эмоциональным атакам]

«Тридцать процентов», — подумал я. — «Это значит, что следующие семьдесят процентов эмоционального урона я буду получать в полном объёме. Замечательно».

Доедать яичницу я не стал. Вместо этого отправился в Овальный кабинет, где меня уже ждала Иванка, и если Мелания была холодной войной, то Иванка — это был чистый капитализм в человеческом обличии, причём капитализм в его самой хищной, самой безжалостной форме.

Она сидела за моим столом — за моим, заметьте, а не за своим, — разложив перед собой карты, планшеты и папки с грифом «Конфиденциально», и выглядела так, как выглядит акула, почуявшая кровь в воде: сосредоточенно, хищно и с лёгкой улыбкой, от которой у нормальных людей волосы встают дыбом.

— Доброе утро, папа, — сказала она, не отрываясь от планшета. — У меня для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

— Надеюсь, это не про голову лошади в кровати, — пошутил я, садясь напротив.

— Нет, папа. Это про Африку, — ответила она абсолютно серьёзно и развернула ко мне планшет, на котором была карта какого-то маленького государства, зажатого между Конго и Танзанией. — Республика Замбали. Население триста тысяч, ВВП полмиллиарда, политическая стабильность на уровне «кое-как держится». Но под землёй — золото, алмазы и уран. Много урана.

— Уран, — повторил я, чувствуя, как мой внутренний Паша, который в прошлой жизни максимум покупал скины в Доте, начинает тихо сходить с ума. — А зачем нам уран?

— Затем, что уран — это энергия, энергия — это власть, а власть — это то, ради чего мы вообще всем этим занимаемся, — объяснила она тоном учительницы, растолковывающей таблицу умножения туповатому ученику. — Если мы контролируем урановые месторождения Замбали, мы получаем рычаг давления на весь африканский континент. Плюс бонусом алмазы, которые никогда не обесцениваются.

— Иванка, а сколько это стоит? — спросил я, уже догадываясь, что ответ мне не понравится.

— Два миллиарда, — сказала она, как будто назвала цену чашки кофе. — Это буквально карманные расходы, папа. У нас на счету лежит сумма, которой хватит на покупку трёх таких стран, и ещё останется на яхту.

Два миллиарда. Карманные расходы. Я, человек, который в прошлой жизни радовался, когда на карте оставалось больше тысячи рублей, сидел сейчас напротив женщины в деловом костюме, которая предлагала купить целое суверенное государство на сдачу, и пытался сохранить лицо. Лицо Трампа, которое, к счастью, было натренировано на выражение абсолютной невозмутимости.

— А люди, которые там живут? — спросил я. — Триста тысяч человек. Они что, тоже продаются?

Иванка посмотрела на меня с искренним недоумением, как будто я спросил, можно ли есть вилкой суп.

— Папа, мы покупаем не людей, а территорию и ресурсы. Люди — это часть ландшафта, как реки и горы. Мы дадим им рабочие места, инфраструктуру, стабильность. Они будут нам благодарны. Это win-win, как ты сам любишь говорить.

«Win-win», — подумал я, глядя на карту Замбали, на которой триста тысяч человек были сведены к красной точке размером с булавочную головку. В прошлой жизни я читал про колониализм в учебниках истории и думал, что это далёкое прошлое, которое никогда не вернётся. А оказалось, что колониализм никуда не делся — он просто переоделся в деловой костюм, взял в руки планшет и начал называть себя «инвестициями».

— Хорошо, — сказал я, потому что, любезнейший, когда ты сидишь в теле Трампа и твоя дочь предлагает тебе купить страну, ты не начинаешь читать ей лекцию о постколониальной этике. Ты говоришь «хорошо» и надеешься, что Система не засчитает это как преступление против человечества. — Покупай.

— Вот и отлично, — сказала Иванка, и её улыбка стала на градус теплее, что в её случае означало переход от «акула» к «акула, которая только что съела тюленя и теперь довольна». — Я подготовлю документы к вечеру.

Она собрала свои папки и планшеты с эффективностью человека, который привык, что время — это деньги, а деньги — это всё остальное, и уже направилась к двери, когда я вдруг спросил:

— Иванка, а ты когда-нибудь думаешь о том, что мы делаем что-то не так?

Она остановилась в дверном проёме, повернулась ко мне и посмотрела на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать — то самое выражение «ты сегодня странный», которое за это утро я видел уже дважды.

— Папа, — сказала она мягко, почти нежно, — «не так» — это категория для бедных. У нас нет категории «не так». У нас есть категория «недостаточно выгодно». А Замбали — это очень выгодно.

С этими словами она исчезла, оставив после себя запах дорогих духов и лёгкое ощущение того, что я только что стал соучастником чего-то, о чём в прошлой жизни я бы написал гневный пост в Телеграме.

Я сидел в пустом кабинете и пытался собраться с мыслями, когда дверь снова открылась и на пороге появилась девушка, которую я раньше не видел. Молодая, лет двадцати пяти, в строгом синем костюме — единственном синем предмете во всей этой резиденции, где всё остальное было выдержано в оттенках бежевого и кремового. Темноволосая, с умными глазами и с той особой выправкой, которая выдаёт человека, выросшего в военной семье.

— Мистер Президент, я ваша новая секретарша, Эшли Смит, — представилась она чётко, как на плацу.

— А куда делась предыдущая? — спросил я.

— Уволена вчера за то, что улыбнулась сенатору от Калифорнии во время вашего брифинга.

— Уволена за улыбку?

— Вы написали в Твиттере, что «предательство начинается с улыбки не тому человеку», мистер Президент.

Я не помнил такого твита, но, судя по всему, Трамп в моём теле успел настрочить столько всего, что я уже физически не мог отслеживать каждый пост. Это было как пытаться уследить за лентой в соцсети, которая обновляется со скоростью пулемёта.

— Эшли Смит, — повторил я, приглядываясь к ней. — Смит — распространённая фамилия. Но что-то мне подсказывает, что вы не просто Смит.

Она не моргнула. Ни один мускул на её лице не дрогнул, и это, дорогой мой, выдало её с головой, потому что нормальный человек в такой ситуации начал бы оправдываться или смущаться, а она стояла абсолютно неподвижно, как солдат на посту.

— Мой отец — генерал Смит, — сказала она после секундной паузы. — Глава Пентагона.

— Вот как, — сказал я, откидываясь на спинку кресла. — Значит, папа прислал тебя присматривать за мной.

— Я ваша секретарша, мистер Президент, — повторила она, но в её голосе появилась едва уловимая трещинка, которая сказала мне больше, чем все её слова вместе взятые.

— Конечно, секретарша, — кивнул я. — Которая каждый вечер докладывает папе, что я ел на обед, какие твиты писал и не пытался ли я случайно запустить ядерную ракету. Я правильно понимаю схему?

Эшли покраснела. Не сильно, едва заметно, румянец тронул только скулы, но для человека с её выдержкой это было всё равно что крик о помощи.

— Мистер Президент, я…

— Расслабься, Эшли, — сказал я, махнув рукой. — Я не собираюсь тебя увольнять. Мне даже нравится, что за мной следят. Это придаёт жизни остроту, как кетчуп стейку.

Она посмотрела на меня с таким выражением, в котором удивление боролось с профессиональной сдержанностью, и сдержанность пока проигрывала.

— Вы… необычный, мистер Президент, — сказала она наконец.

— Необычный — это комплимент?

— В вашем случае — скорее диагноз.

Я рассмеялся. Впервые за всё утро я рассмеялся по-настоящему, не для камер, не для толпы, не для Системы, а просто потому, что было смешно. Смешно, что я, Паша Козлов, стример-неудачник, сижу в кресле президента США, только что пережил покушение вазой, одобрил покупку африканской страны и флиртую со шпионкой Пентагона. Если бы мне месяц назад кто-то сказал, что моя жизнь будет выглядеть именно так, я бы посоветовал ему сменить траву.

Эшли вышла, оставив на столе расписание на день, которое выглядело как список подвигов Геракла, только вместо гидры и льва там были сенаторы и генералы. Я посмотрел на этот список, вздохнул и открыл окно Системы.

[Новый квест: Разобраться в гареме] [Награда: +4000 очков Трампендос][Штраф за провал: смерть от вазы, яда или предательства][Подсказка: в гареме все опасны, но некоторые опаснее других]

«Смерть от вазы, яда или предательства», — прочитал я и подумал, что Система, при всей её абсурдности, описывает мою текущую ситуацию точнее, чем любой политический аналитик на CNN. Потому что, любезнейший, когда ты президент, твоя главная угроза — это не террористы, не враждебные государства и не экономические кризисы. Твоя главная угроза — это женщины, которые тебя окружают. Одна кидает вазами. Вторая покупает страны. Третья докладывает Пентагону. И все три, что самое удивительное, по-своему правы.

Мелания права, когда говорит, что я веду себя странно. Я действительно веду себя странно, потому что я не Трамп, а Паша, и моя «странность» — это просто попытка обычного человека выжить в теле самого необычного политика в истории. Иванка права, когда говорит, что два миллиарда — это карманные расходы, потому что в её мире, в мире больших денег и больших решений, это действительно мелочь, и морализировать по этому поводу — значит не понимать правил игры. А Эшли права, когда молчит и делает вид, что она просто секретарша, потому что в её мире, в мире генералов и Пентагона, откровенность — это слабость, а слабость — это смерть.

И я, почтеннейший, застрял посередине. Между вазами, странами и шпионками. Между прошлой жизнью, в которой я ел шаурму и играл в Доту, и нынешней, в которой я уклоняюсь от хрусталя и одобряю колониальные захваты. Между Пашей, который хочет быть хорошим человеком, и Трампом, который хочет быть великим.

И знаете, что самое смешное, уважаемый мой? Самое смешное в том, что я не знаю, кто из них побеждает. Паша постепенно растворяется, как сахар в горячем чае, а Трамп — настоящий Трамп, тот, чьё тело я ношу, чьи нейронные связи я использую, чьи инстинкты срабатывают раньше, чем я успеваю подумать, — этот Трамп становится всё сильнее с каждым днём. Его голос в моей голове звучит всё громче. Его привычки вытесняют мои. Его уверенность вытесняет мои сомнения. И иногда, когда я ловлю себя на том, что думаю о стейке с кетчупом как о политической программе, я понимаю, что граница между Пашей и Трампом стирается быстрее, чем мне хотелось бы.

Но пока я здесь. Пока я жив. Пока ваза Мелании пролетает мимо, а не попадает в цель. Пока Иванка покупает страны, а не меня. Пока Эшли докладывает папе, а не стреляет в меня. Пока Система выдаёт квесты, а не штрафы.

Я буду выживать. Уклоняться от ваз. Кивать на покупку стран. Флиртовать со шпионками. Писать твиты про стейк. Делать всё то, что делает Трамп, и надеяться, что в конце этого безумного пути я всё ещё буду помнить, как меня звали до того, как я поперхнулся шаурмой.

Хотя, дорогой мой, кто знает. Может, к тому времени я уже буду называть себя Дональдом и искренне верить, что стейк с кетчупом — это основа американской внешней политики.

А может, и нет. Жизнь, сударь, штука непредсказуемая. Особенно когда ты оранжевый.

Глава 7. Похищение как форма гастрономического протеста, или Как я оказался в Париже из-за камамбера

Уважаемый читатель, позвольте задать вам вопрос, на который ни один учебник по международной безопасности не даёт внятного ответа: что может стать причиной похищения президента сверхдержавы? Терроризм? Шпионаж? Геополитические амбиции враждебных государств? Нет, любезнейший, в моём случае причиной стало нечто куда более прозаическое и куда более трагичное одновременно — французский сыр. Точнее, мой твит про французский сыр, который, как выяснилось, задел чувства людей, готовых пересечь океан, чтобы похитить меня и, видимо, объяснить, почему их камамбер — это не просто продукт, а святыня.

Всё началось, как обычно, с утра. Я проснулся, умылся, сел на свой золотой унитаз (который, к слову, уже играл не восточную мелодию, а что-то похожее на джаз, и я начал подозревать, что Система имеет специфическое чувство юмора), выпил кофе и открыл Твиттер. Это было моей утренней рутиной, как у нормальных людей — почистить зубы, а у меня — посмотреть, что я написал ночью, потому что Трамп в моём теле имел привычку строчить твиты в три часа ночи, а я утром пытался понять, что он имел в виду.

И вот, сударь, я открыл ленту и увидел твит, который Трамп написал в четыре утра:

«Французский сыр — это переоценённая плесень. Они думают, что если они положили молоко в подвал на три месяца, то это уже деликатес. Нет, друзья, это просто испорченное молоко. Настоящий сыр — это американский чеддер. Точка. Трампендосно!»

Я прочитал это. Я прочитал это дважды. И, почтеннейший, я понял, что я влип. Потому что, когда ты президент страны, которая только что подписала торговое соглашение с Францией на сумму в десять миллиардов долларов, ты не пишешь твиты про то, что их сыр — это испорченное молоко. Это как прийти на свадьбу и сказать, что невеста некрасивая. Даже если это правда (а это не правда), так говорить не принято.

Но было поздно. Твит уже набрал два миллиона лайков. Уже триста тысяч ретвитов. Уже французский президент написал в ответ, что «это оскорбление всей французской нации». Уже CNN крутило это в прямом эфире с титром «Дипломатический кризис: Трамп против сыра». Уже министр иностранных дел Франции вызвал нашего посла для «серьёзного разговора».

Я сидел в Овальном кабинете и пытался придумать, как это разрулить, когда дверь открылась и вошёл Гэри. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, которые только что узнали, что их дом горит, а кошка уехала с цирком.

— Мистер Президент, — сказал он. — У нас проблема.

— Я знаю, — сказал я. — Твит про сыр.

— Не просто твит, мистер Президент. Французы требуют публичных извинений. Они говорят, что это оскорбление их культуры, их традиций, их… их сыроварения.

— Сыроварения, — повторил я. — Это вообще слово?

— В данном контексте — да, мистер Президент.

— И что они хотят?

— Они хотят, чтобы вы написали твит о том, что французский сыр — это великое достояние человечества.

— А если я не напишу?

— Тогда они грозятся отозвать посла. И, возможно, прекратить сотрудничество по некоторым военным проектам.

Я посмотрел на Гэри. Я посмотрел на свой телефон. Я посмотрел на твит, который уже собрал пять миллионов лайков. И, милостивый государь, я подумал: почтеннейший, это абсурд. Это абсолютный, тотальный, всепоглощающий абсурд. Я, человек, который умер от шаурмы, который попал в тело президента, который только что пережил покушение вазой и одобрил покупку африканской страны, теперь должен извиняться перед Францией за то, что обозвал их сыр плесенью.

— Гэри, — сказал я. — А что, если я не буду извиняться?

— Мистер Президент, это будет дипломатический скандал.

— А если я напишу, что извиняюсь, но потом удалю твит?

— Это будет выглядеть слабо.

— А если я напишу, что извиняюсь, но потом напишу новый твит про то, что французский сыр всё равно переоценён?

— Мистер Президент, это будет эскалация.

— Эскалация, — повторил я. — Красивое слово. Звучит как название коктейля. «Эскалация с лаймом».

Гэри посмотрел на меня с выражением лица человека, который уже не знает, смеяться ему или подавать в отставку.

— Мистер Президент, — сказал он. — Пожалуйста. Напишите извинения.

— Ладно, — сказал я. — Напишу. Но не сейчас. Сейчас у меня встреча с сенаторами.

— Какая встреча, мистер Президент? Сенаторы отменили встречу. Они сказали, что не будут встречаться с человеком, который оскорбляет союзников.

— Оскорбляет союзников, — повторил я. — Я не оскорблял. Я просто сказал правду. Французский сыр — это плесень.

— Мистер Президент, — сказал Гэри, и в его голосе впервые за всё время я услышал что-то похожее на отчаяние. — Вы не можете говорить такие вещи. Вы президент. Вы должны быть дипломатичным.

— Дипломатичным, — повторил я. — А что это значит?

— Это значит, — сказал Гэри, — что вы должны говорить то, что люди хотят слышать, а не то, что вы думаете.

— А если я думаю, что французский сыр — это плесень?

— Тогда вы должны молчать, мистер Президент.

Я посмотрел на него. Я подумал. И, дорогой мой, я понял, что дипломатия — это не искусство говорить правду. Это искусство молчать, когда правда неудобна. Это искусство улыбаться, когда хочешь кричать. Это искусство есть французский сыр и говорить, что он восхитителен, даже если на вкус он как носки, которые неделю лежали в спортзале.

— Хорошо, — сказал я. — Я напишу извинения. Но не сейчас. Сейчас я хочу кофе.

— Кофе, мистер Президент?

— Да. Кофе. Французский кофе. Чтобы показать, что я не злопамятный.

Гэри кивнул и вышел. Я остался один. Я сел за стол. Я посмотрел на телефон. И, сударь, я подумал: почтеннейший, что я делаю? Я собираюсь извиняться перед Францией за твит про сыр. Это не то, чему меня учили в школе. Это не то, о чём я мечтал, когда был маленьким. Это не то, ради чего я жил. Но это то, что я должен сделать, потому что я президент. А президенты, как выяснилось, не могут просто так оскорблять сыры.

Я открыл Твиттер. Я начал писать. «Уважаемые друзья-французы…» И тут, любезнейший, произошло нечто странное. Потому что окно в Овальном кабинете открылось. Само. Без помощи ветра. Без помощи кого-либо. Просто открылось. И в окно влетели люди.

Четверо людей. В чёрном. В масках. С автоматами. С акцентом, который я сразу узнал, потому что, почтеннейший, когда ты стример и играешь в международные серверы, ты слышишь много акцентов. И этот акцент был французским. Очень французским. Таким французским, что я сразу понял: это не просто французы. Это французы, которые очень злятся.

— Мистер Президент, — сказал один из них. — Вы идёте с нами.

— Куда? — спросил я, потому что, сударь, когда к тебе в окно влетают люди с автоматами, ты не кричишь и не сопротивляешься. Ты задаёшь вопросы. Потому что, почтеннейший, вопросы дают тебе время. А время — это шанс.

— В Париж, — сказал он. — Мы везём вас в Париж.

— В Париж, — повторил я. — А зачем?

— Потому что вы оскорбили наш сыр, — сказал он, и в его голосе было столько боли, столько страдания, столько искреннего возмущения, что я на секунду пожалел о своём твите.

— Вы хакеры? — спросил я.

— Да, — сказал он. — Мы французские хакеры. Группа «Le Fromage». Мы взломали Пентагон, ЦРУ, ФБР и вашу секретную службу. Мы знаем всё. Мы можем всё. И мы везём вас в Париж, чтобы вы увидели, как делают настоящий сыр.

— Чтобы я увидел, как делают сыр? — переспросил я.

— Да, — сказал он. — Чтобы вы поняли, что это не плесень. Это искусство. Это культура. Это традиция. Это… это Франция.

Я посмотрел на него. Я посмотрел на его автомат. Я посмотрел на его маску. И, милостивый государь, я подумал: почтеннейший, это абсурд. Это самый абсурдный момент в моей жизни. Меня похищают французские хакеры, потому что я обозвал их сыр плесенью. Меня везут в Париж, чтобы я увидел, как делают сыр. Это не похищение. Это гастрономический туризм с элементами насилия.

— Хорошо, — сказал я. — Я пойду с вами. Но можно мне взять телефон?

— Нет, — сказал он. — Телефон нельзя. С ним вы можете написать ещё один твит.

— А можно мне взять кока-колу?

— Нет, — сказал он. — Кока-кола — это американская пропаганда.

— А можно мне взять стейк с кетчупом?

— Нет, — сказал он. — Стейк с кетчупом — это преступление против человечества.

Я посмотрел на него. Я подумал. И, дорогой мой, я понял, что эти люди — фанатики. Не террористы. Не шпионы. Не убийцы. А фанатики. Люди, которые верят в сыр так, как другие верят в Бога. И с фанатиками, как известно, спорить бесполезно. Их можно только слушать. Кивать. И надеяться, что они успокоятся.

— Ладно, — сказал я. — Везите меня в Париж. Покажите мне ваш сыр. Может, я изменю мнение.

— Может, — сказал он. — А может, нет. Тогда мы вас не отпустим.

— Не отпустите? — переспросил я. — А что вы будете делать?

— Мы будем кормить вас сыром, — сказал он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Пока вы не признаете, что французский сыр — это величайшее достижение человечества.

Я посмотрел на него. Я подумал о том, что меня будут кормить сыром. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. И, почтеннейший, мне стало страшно. Потому что, когда ты стример и ешь шаурму каждый день, ты привыкаешь к однообразной еде. Но сыр. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Это не диета. Это пытка. Это пытка, которую придумали французы, чтобы наказать тех, кто оскорбляет их культуру.

— Хорошо, — сказал я. — Я пойду с вами. Но можно мне хотя бы надеть пиджак?

— Нет, — сказал он. — Пиджак нельзя. В нём вы выглядите слишком официально. А мы везём вас не как президента. Мы везём вас как человека, который должен учиться.

— Учиться, — повторил я. — Чему учиться?

— Сыру, — сказал он. — Сыру и смирению.

И, сударь, они меня схватили. За руки. За ноги. Засунули в мешок. Чёрный мешок. Такой, в каких возят картошку. И понесли. Через окно. По пожарной лестнице. Вниз. На улицу. Где их ждал фургон. Белый фургон. С надписью «Доставка багетов». Потому что, почтеннейший, когда ты французский хакер и похищаешь президента, ты не используешь чёрные вертолёты. Ты используешь фургоны для доставки багетов. Это маскировка. Это гениально. Это по-французски.

Меня засунули в фургон. Закрыли двери. И мы поехали. Я лежал в мешке. Я не видел, куда мы едем. Но я чувствовал. Потому что, когда тебя везут в мешке, ты чувствуешь всё. Каждую кочку. Каждый поворот. Каждую остановку. И я чувствовал, что мы едем в аэропорт. Потому что, почтеннейший, когда тебя везут в Париж, ты не едешь на поезде. Ты летишь на самолёте. Даже если ты похищен.

В аэропорту меня пересадили в другой фургон. Потом в другой. Потом в самолёт. Самолёт был маленький. Частный. С надписью «Air Baguette» на борту. Потому что, сударь, когда ты французский хакер и похищаешь президента, ты не используешь регулярные рейсы. Ты используешь частные самолёты с названиями, которые звучат как названия пекарен.

Самолёт взлетел. Я лежал в мешке. Я не видел, куда мы летим. Но я знал. Потому что, когда ты летишь из Вашингтона в Париж, ты чувствуешь это. Ты чувствуешь, как меняется время. Как меняется атмосфера. Как меняется всё. И я чувствовал, что мы летим в Париж. В город любви. В город моды. В город сыра.

Самолёт летел долго. Восемь часов. Восемь часов в мешке. Восемь часов, когда ты не видишь света. Не видишь людей. Не видишь ничего, кроме темноты и запаха мешка. И, почтеннейший, за эти восемь часов я передумал о многом. Я передумал о твите. Я передумал о сыре. Я передумал о Франции. Я передумал о том, что я президент. Я передумал о том, что я Паша. Я передумал о том, что я стример. Я передумал о том, что я умер от шаурмы. Я передумал обо всём. И когда самолёт наконец приземлился, я был готов признать, что французский сыр — это величайшее достижение человечества. Лишь бы меня выпустили из мешка.

Меня вытащили из мешка. Я открыл глаза. И, милостивый государь, я увидел Париж.

Париж был красив. Париж был золотой. Нет, подождите. Париж не был золотой. Париж был Парижем. Серым. Мокрым. Холодным. Но красивым. Красивым так, как красивы только старые города, которые видели всё. Которые пережили войны. Которые пережили революции. Которые пережили всё, кроме хорошего кофе после обеда.

Мы ехали по улицам. Я смотрел в окно. Я видел Эйфелеву башню. Я видел Лувр. Я видел Нотр-Дам. Я видел всё, что видел каждый турист, который приезжает в Париж и делает селфи. Но я не делал селфи. Потому что, почтеннейший, когда тебя похитили и везут в мешке, ты не думаешь о селфи. Ты думаешь о том, как выжить.

Фургон остановился. Меня вытащили. Меня повели. Я шёл по улице. Я видел людей. Люди смотрели на меня. Люди не узнавали меня. Потому что, сударь, когда ты в мешке, а потом тебя ведут по улице в наручниках, люди не думают: «О, это президент США». Люди думают: «О, это какой-то пьяный турист, который попал в неприятности».

Нас привели к зданию. Старому зданию. С каменными стенами. С деревянными дверями. С вывеской, на которой было написано «La Fromagerie». Сырная лавка. Потому что, почтеннейший, когда ты французский хакер и похищаешь президента, ты не везёшь его в тюрьму. Ты везёшь его в сырную лавку. Это логично. Это по-французски. Это абсурдно.

Меня завели внутрь. Я увидел сыр. Много сыра. Очень много сыра. Сыр был везде. На полках. На столах. На стенах. На потолке. Сыр был в воздухе. Сыр был в земле. Сыр был во всём. И, почтеннейший, я понял, что это не сыр. Это оружие. Это оружие массового поражения. Это оружие, которое французы используют против тех, кто оскорбляет их культуру.

— Мистер Президент, — сказал один из хакеров. — Добро пожаловать в наш храм.

— Храм? — переспросил я. — Это сырная лавка.

— Это не сырная лавка, — сказал он. — Это храм. Храм сыра. Здесь мы делаем сыр. Здесь мы храним сыр. Здесь мы молимся сыру.

— Молитесь сыру? — переспросил я.

— Да, — сказал он. — Мы верим, что сыр — это дар богов. Что каждый кусок сыра — это благословение. Что каждый укус сыра — это причастие. И вы, мистер Президент, вы оскорбили этот дар. Вы оскорбили это благословение. Вы оскорбили это причастие.

Я посмотрел на него. Я посмотрел на сыр. Я посмотрел на стены, покрытые плесенью. И, дорогой мой, я понял, что эти люди — не просто фанатики. Это секта. Секта сыра. Религия сыра. Культ сыра. И я, почтеннейший, попал в руки людей, которые готовы убить за сыр. Не убить — так похитить. Не похитить — так обратить в свою веру.

— Хорошо, — сказал я. — Я готов учиться. Покажите мне ваш сыр.

Он улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются фанатики, когда видят, что их жертва готова сдаться. И, сударь, он начал показывать.

— Это, — сказал он, взяв в руки кусок белого сыра, — камамбер. Ему три месяца. Он из Нормандии. Он из молока коров, которые пасутся на лугах, где растёт особая трава. Эта трава даёт молоку особый вкус. Этот вкус даёт сыру особую текстуру. Эта текстура даёт сыру особую душу.

— Душу? — переспросил я.

— Да, — сказал он. — У сыра есть душа. И вы, мистер Президент, оскорбили эту душу.

Я посмотрел на камамбер. Я посмотрел на его душу. И, почтеннейший, я не увидел души. Я увидел кусок сыра. Кусок сыра, который пах как носки. Кусок сыра, который выглядел как плесень. Кусок сыра, который, как мне казалось, был просто испорченным молоком. Но я не сказал этого. Потому что, сударь, когда ты в руках фанатиков, ты не говоришь правду. Ты говоришь то, что они хотят слышать.

— Красивый камамбер, — сказал я.

— Красивый? — переспросил он. — Он не просто красивый. Он совершенный. Он — вершина сыроварения. Он — то, к чему стремятся все сыровары мира. И вы, мистер Президент, вы сказали, что это плесень.

— Я ошибался, — сказал я. — Я теперь понимаю. Это не плесень. Это искусство.

Он посмотрел на меня. Он посмотрел на меня так, как если бы он не верил мне. Как если бы он думал, что я лгу. Как если бы он хотел проверить, действительно ли я понял.

— Тогда попробуйте, — сказал он. — Попробуйте камамбер. И скажите мне, что вы чувствуете.

Он отрезал кусок. Он протянул мне. Я взял. Я посмотрел на кусок. Я посмотрел на него. И, милостивый государь, я понял, что это момент истины. Это момент, когда я должен выбрать: сказать правду и быть наказанным, или солгать и быть принятым. И, почтеннейший, я выбрал.

Я откусил. Я жевал. Я глотал. И, сударь, я почувствовал. Я почувствовал вкус. Вкус, который я не мог описать. Вкус, который был не вкусом. Это было… это было что-то другое. Это было как если бы ты попробовал не сыр, а историю. Как если бы ты попробовал не молоко, а культуру. Как если бы ты попробовал не плесень, а душу.

— Ну? — спросил он. — Что вы чувствуете?

Я посмотрел на него. Я посмотрел на сыр. Я посмотрел на стены, покрытые плесенью. И, дорогой мой, я сказал:

— Я чувствую… я чувствую Францию.

Он улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются фанатики, когда видят, что их жертва обратилась в их веру. И, сударь, я понял, что я выжил. Я выжил, потому что солгал. Я выжил, потому что сказал то, что он хотел услышать. Я выжил, потому что французский хакер поверил, что я понял.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Добро пожаловать в наш культ.

— В культ? — переспросил я.

— Да, — сказал он. — Вы теперь один из нас. Вы теперь верите в сыр. Вы теперь понимаете, что сыр — это не еда. Сыр — это жизнь.

Я посмотрел на него. Я посмотрел на сыр. Я посмотрел на стены, покрытые плесенью. И, почтеннейший, я подумал: сударь, я влип. Я влип так, как ещё никогда не влипал. Потому что, когда тебя похищают, ты надеешься, что тебя отпустят. А когда тебя обращают в культ сыра, ты понимаешь, что тебя не отпустят никогда. Потому что, почтеннейший, фанатики не отпускают. Фанатики обращают. А обращённые остаются навсегда.

И тут, дорогой мой, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Новый квест: Выжить в культе сыра] [Награда: +6000 очков Трампендос][Штраф за провал: Смерть от удушья камамбером][Подсказка: В культе все верят. Но некоторые верят сильнее других.]

Я прочитал это. Я прочитал это дважды. И, милостивый государь, я подумал: почтеннейший, «смерть от удушья камамбером». Это что, реально? Это что, возможно? Это что, может произойти?

И тут, сударь, я понял. Я понял, что моя жизнь — это не жизнь. Это комедия. Комедия, в которой я играю главную роль. Комедия, в которой меня похищают из-за твита про сыр. Комедия, в которой меня везут в Париж. Комедия, в которой меня обращают в культ сыра. Комедия, в которой я могу умереть от удушья камамбером.

И, почтеннейший, я рассмеялся. Рассмеялся так, как смеются люди, которые поняли, что они сошли с ума. Потому что, сударь, когда ты в руках французских хакеров, которые верят в сыр, ты не плачешь. Ты не кричишь. Ты не сопротивляешься. Ты смеёшься. Потому что, почтеннейший, смех — это единственное, что у тебя осталось. Единственное, что отделяет тебя от безумия. Единственное, что делает тебя человеком.

— Вы смеётесь? — спросил хакер.

— Да, — сказал я. — Я смеюсь.

— Почему? — спросил он.

— Потому что, — сказал я, — это абсурд. Это абсолютный, тотальный, всепоглощающий абсурд. Меня похитили из-за сыра. Меня везут в Париж. Меня обращают в культ сыра. И я могу умереть от удушья камамбером. Это не жизнь. Это комедия.

Он посмотрел на меня. Он посмотрел на меня так, как если бы он не понимал, смеюсь я или сошёл с ума. И, сударь, он, видимо, решил, что я сошёл с ума. Потому что, почтеннейший, когда ты в культе сыра, ты не смеёшься. Ты веришь. А если ты не веришь — ты сошёл с ума.

— Вы не сошли с ума, — сказал он. — Вы просто не понимаете. Вы не понимаете, что сыр — это не еда. Сыр — это философия. Сыр — это религия. Сыр — это смысл жизни.

— Смысл жизни, — повторил я. — А я думал, что смысл жизни — это любовь. Или счастье. Или деньги.

— Нет, — сказал он. — Смысл жизни — это сыр. Потому что сыр — это вечность. Сыр — это то, что остаётся, когда всё остальное исчезает. Когда любовь уходит. Когда счастье заканчивается. Когда деньги тратятся. Сыр остаётся. Сыр вечен. Сыр — это Бог.

Я посмотрел на него. Я посмотрел на сыр. Я посмотрел на стены, покрытые плесенью. И, почтеннейший, я понял, что этот человек — не просто фанатик. Этот человек — пророк. Пророк сыра. Мессия сыра. Спаситель сыра. И я, сударь, попал в руки человека, который верит в сыр больше, чем в себя. Больше, чем в жизнь. Больше, чем в смерть.

— Хорошо, — сказал я. — Я верю. Я верю в сыр. Я верю, что сыр — это Бог. Я верю, что сыр — это смысл жизни. Я верю, что сыр — это вечность.

Он посмотрел на меня. Он посмотрел на меня так, как если бы он не верил мне. Как если бы он думал, что я лгу. Как если бы он хотел проверить, действительно ли я понял.

— Тогда, — сказал он, — вы должны пройти обряд.

— Обряд? — переспросил я. — Какой обряд?

— Обряд посвящения, — сказал он. — Обряд, который сделает вас одним из нас. Обряд, который покажет, что вы действительно верите.

— И что это за обряд? — спросил я.

— Вы должны съесть весь этот сыр, — сказал он, указывая на стол, заваленный сыром. — Весь. До последнего куска. И сказать, что это было божественно.

Я посмотрел на стол. Я посмотрел на сыр. Я посмотрел на количество сыра. И, милостивый государь, я понял, что это не обряд. Это пытка. Пытка, которую придумали французы, чтобы наказать тех, кто оскорбляет их сыр. Пытка, которая убьёт меня не от удушья, а от переизбытка холестерина.

— Хорошо, — сказал я. — Я съем.

— Вы уверены? — спросил он. — Это много сыра.

— Я уверен, — сказал я. — Я верю в сыр.

Он улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются фанатики, когда видят, что их жертва готова на всё. И, сударь, я сел за стол. Я взял первый кусок сыра. Я откусил. Я жевал. Я глотал. И, почтеннейший, я начал есть.

Я ел камамбер. Я ел бри. Я ел рокфор. Я ел горгонзолу. Я ел пармезан. Я ел грюйер. Я ел эмменталь. Я ел всё, что они мне давали. Я ел и ел. Я ел и ел. Я ел и ел. И, сударь, с каждым куском я чувствовал, как моя душа уходит. Как моё тело набухает. Как мой желудок перестаёт быть желудком и становится хранилищем сыра.

Но я ел. Потому что, почтеннейший, когда ты в культе сыра, ты не можешь остановиться. Ты должен есть. Ты должен верить. Ты должен показать, что ты один из них. Иначе тебя накажут. Иначе тебя убьют. Иначе тебя задушат камамбером.

И, дорогой мой, я ел. Я ел час. Я ел два часа. Я ел три часа. И, сударь, я съел весь сыр. Весь. До последнего куска. И, почтеннейший, я сказал:

— Это было божественно.

Он посмотрел на меня. Он посмотрел на меня так, как если бы он не верил мне. Как если бы он думал, что я лгу. Как если бы он хотел проверить, действительно ли я понял.

— Вы уверены? — спросил он.

— Я уверен, — сказал я. — Это было божественно. Это было величайшее, что я ел в своей жизни. Это было лучше, чем стейк с кетчупом. Лучше, чем шаурма. Лучше, чем всё.

Он улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются фанатики, когда видят, что их жертва обратилась в их веру. И, сударь, он сказал:

— Добро пожаловать, брат. Теперь ты один из нас. Теперь ты веришь. Теперь ты понимаешь. Теперь ты — француз.

— Француз? — переспросил я.

— Да, — сказал он. — Теперь ты француз. Потому что француз — это не национальность. Француз — это состояние души. Состояние, в котором ты веришь в сыр. Состояние, в котором ты понимаешь, что сыр — это Бог. Состояние, в котором ты готов умереть за сыр.

Я посмотрел на него. Я посмотрел на сыр. Я посмотрел на стены, покрытые плесенью. И, почтеннейший, я подумал: сударь, я влип. Я влип так, как ещё никогда не влипал. Потому что, когда тебя похищают, ты надеешься, что тебя отпустят. А когда тебя обращают в культ и делают французом, ты понимаешь, что тебя не отпустят никогда. Потому что, почтеннейший, французы не отпускают. Французы обращают. А обращённые остаются навсегда.

И тут, дорогой мой, перед моими глазами появилось окно Системы.

[Квест выполнен: Выжить в культе сыра] [Награда: +6000 очков Трампендос][Новый уровень: 8][Новый скилл разблокирован: Французский акцент][Эффект: +50% к убеждению при разговоре о сыре]

Я посмотрел на это. Я увидел, что получил очки. Я увидел, что повысил уровень. Я увидел, что получил новый скилл. И, сударь, я подумал: почтеннейший, «французский акцент». Это что, реально? Это что, значит, что я теперь могу говорить с французским акцентом? Это что, значит, что я теперь могу убеждать людей, разговаривая о сыре?

И, милостивый государь, я понял. Я понял, что моя жизнь — это не жизнь. Это игра. Игра, в которой меня похищают из-за твита про сыр. Игра, в которой меня везут в Париж. Игра, в которой меня обращают в культ сыра. Игра, в которой я получаю скилл «французский акцент».

Я рассмеялся. Рассмеялся так, как смеются люди, которые поняли, что реальность окончательно оторвалась от каких-либо представлений о здравом смысле. Потому что, любезнейший, когда тебя похищают французские хакеры, обращают в культ сыра и делают почётным французом за то, что ты съел три килограмма камамбера, — ты либо смеёшься, либо сходишь с ума. А я, почтеннейший, выбрал первое, потому что второе как-то не вязалось с моей текущей должностью.

Глава 8. Побег как форма кулинарного искусства

Уважаемый читатель, позвольте задать вам вопрос, на который не может ответить ни один учебник по тактике спецопераций: как сбежать из плена, если тебя держат не террористы, не мафия и не враждебное государство, а секта французских сырных фанатиков, которые верят, что камамбер — это Бог? Ответ, любезнейший, прост до неприличия: нужно использовать то оружие, против которого не устоит ни один француз. И это оружие, сударь, не автомат и не граната. Это картофель фри.

Я проснулся на полу сырной лавки, завёрнутый в какую-то тряпку, которая пахла одновременно плесенью и амбициями. Голова гудела, как трансформаторная будка. Желудок протестовал против всего, что в него запихнули за последние сутки. А перед глазами, невозмутимо, как всегда, висело окно Системы:

[Квест: Сбежать из Парижа] [Статус: В процессе][Подсказка: Французы уважают только две вещи — сыр и побег. Используйте второе, чтобы получить первое.][Доступный скилл: «Макдональдс-Мастерство»]

Я прочитал это. Прочитал дважды. И, почтеннейший, я почувствовал, как внутри меня просыпается что-то похожее на надежду. Потому что, когда у тебя есть скилл под названием «Макдональдс-Мастерство», ты уже не безнадёжен. Ты — потенциально опасен.

Но для начала нужно было понять, где я и что вокруг происходит. Я приподнял голову. Сырная лавка выглядела утром ещё более безумно, чем ночью. Повсюду стояли головки сыра, выстроенные в какие-то ритуальные композиции. В углу, на специальном постаменте, возвышался гигантский кусок бри, освещённый свечами, как икона в православном храме. Рядом на коленях стояли двое хакеров в белых халатах и что-то бормотали, размахивая лопатками для сыра.

— О, великий бри, дар Нормандии... — шептал один. — О, совершенный бри, венец сыроварения... — подхватывал другой.

Я посмотрел на это религиозное действо и подумал: дорогой мой, эти люди не просто фанатики. Они — сектанты. И сектанты, как известно, бывают двух типов: те, от которых можно сбежать, и те, от которых сбежать невозможно. Мне очень хотелось верить, что эти — из первой категории.

Тут в лавку вошёл тот самый главный хакер, которого я мысленно окрестил Верховным Жрецом Камамбера. Он был в белом халате, расшитом золотыми нитками в форме кусков сыра, и нёс поднос с чем-то, что пахло так, будто кто-то забыл носки в холодильнике на полгода.

— Доброе утро, новообращённый, — сказал он с улыбкой, от которой мне стало не по себе. — Сегодня мы начинаем твой путь к просветлению. Сегодня ты попробуешь наш священный рокфор.

— Рокфор, — повторил я, чувствуя, как желудок делает сальто. — А можно для начала просто воды?

— Воды? — переспросил он с таким выражением, будто я попросил его предать родину. — Вода — это напиток для людей, которые не понимают вкуса. Вода — это пустота. А ты должен наполниться. Наполниться сыром.

Он поставил поднос передо мной. На подносе лежал кусок рокфора, покрытый голубой плесенью, и выглядел он так, будто его только что выкопали из болота. Я посмотрел на рокфор. Рокфор посмотрел на меня. И, сударь, я понял: если я это съем, я либо стану французом, либо умру. Третьего не дано.

Но тут перед глазами снова всплыло окно Системы:

[Скилл «Макдональдс-Мастерство» активирован] [Эффект: Возможность приготовить идеальное блюдо фастфуда][Требование: доступ к картофелю и маслу][Бонус: приготовленное блюдо гипнотизирует любого, кто его почувствует]

Картофель. Масло. Я посмотрел по сторонам. В углу лавки, рядом с сырными стеллажами, стоял маленький столик, на котором лежали продукты для завтрака хакеров. И среди этих продуктов — мешок картофеля, бутылка подсолнечного масла и сковорода.

Почтеннейший, это был знак. Это был знак свыше. Это был знак, что Система верит в меня больше, чем я сам.

— Слушайте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее. — Прежде чем я попробую ваш священный рокфор, можно мне сделать одно маленькое одолжение?

— Какое? — нахмурился Верховный Жрец.

— Я хочу приготовить вам завтрак. В благодарность за ваше гостеприимство. Американский завтрак. Картофель фри. Это... это наш национальный дар. Как ваш сыр.

Он посмотрел на меня с подозрением. Потом на рокфор. Потом снова на меня.

— Картофель фри? — переспросил он. — Это что-то из вашего фастфуда?

— Да, — кивнул я. — Но не просто фастфуд. Это искусство. Это традиция. Это... это Америка в чистом виде. И если вы позволите мне приготовить его для вас, вы поймёте, что мы не так уж и различаемся. Вы цените свой сыр. Мы ценим свой фри. Это один и тот же принцип.

Он задумался. Видно было, как в его голове борются два чувства: недоверие к американской еде и тщеславие человека, которому предлагают приготовить для него завтрак. В итоге тщеславие победило, как это обычно и бывает.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Приготовь нам свой фри. Но если это будет невкусно, ты съешь весь рокфор. Весь.

— Договорились, — кивнул я, чувствуя, как внутри меня разгорается огонь победы.

Меня развязали. Я подошёл к столику. Я взял картофель. Я взял масло. Я взял сковороду. И, сударь, я начал готовить.

Но это было не просто готовка. Это было ТАИНСТВО. Потому что скилл «Макдональдс-Мастерство» — это не просто умение жарить картошку. Это, почтеннейший, магия. Это то, что превращает обычный картофель в нечто божественное. Это то, что заставляет запах фри распространяться на километры. Это то, что гипнотизирует даже самых стойких французов.

Я почистил картофель. Я нарезал его идеальными брусочками — ровными, как солдаты на параде. Я нагрел масло до нужной температуры — не слишком горячего, не слишком холодного, а именно того, которое делает фри хрустящим снаружи и мягким внутри. Я бросил картофель в масло. И, милостивый государь, началось.

Запах.

Запах, который невозможно описать словами. Это был не просто запах жареного картофеля. Это был запах детства. Это был запах счастья. Это был запах всех тех моментов в жизни, когда ты был маленьким, когда мама брала тебя за руку, когда ты заходил в Макдональдс и заказывал большой набор с фри. Это был запах, от которого у французов должны были подкоситься ноги.

И ноги подкосились.

Верховный Жрец, который секунду назад смотрел на меня с подозрением, вдруг замер. Его ноздри расширились. Его глаза закатились. Его руки, державшие лопатку для сыра, ослабели, и лопатка упала на пол с металлическим звоном.

— Что... что это? — прошептал он.

— Это, — сказал я с улыбкой победителя, — картофель фри. Американский. Наш дар вам.

Двое других хакеров, которые молились бри, тоже замерли. Они подняли головы. Они вдохнули. И, сударь, я увидел, как их лица меняются. Как их религиозный экстаз сменяется другим экстазом — экстазом гастрономическим. Потому что, почтеннейший, когда ты француз и ты чувствуешь запах идеального фри, ты не можешь сопротивляться. Это противоречит твоей природе. Ты можешь презирать американскую культуру. Ты можешь презирать американский фастфуд. Но ты не можешь презирать запах, который напоминает тебе о том, что ты — человек, а не просто ходячий желудок для сыра.

— Попробуйте, — сказал я, вынимая первую порцию фри из масла и выкладывая её на бумажное полотенце. — Попробуйте и скажите мне, что вы чувствуете.

Верховный Жрец подошёл. Он протянул руку. Он взял один брусок. Он поднёс его ко рту. Он откусил.

И, дорогой мой, я увидел, как в его глазах происходит революция. Как вся его сырная вера рушится под натиском хрустящей, солёной, идеальной картошки. Как его губы дрожат. Как его глаза наполняются слезами. Как он жует, жует, жует, и не может остановиться.

— Это... это... — прошептал он.

— Это что? — спросил я, чувствуя, как победа уже близка.

— Это божественно, — выдохнул он. — Это лучше, чем камамбер. Это лучше, чем бри. Это... это лучше, чем всё.

Двое других хакеров уже бежали к столику. Они хватали фри руками. Они засовывали его в рот. Они жевали. Они глотали. Они брали ещё. И, сударь, через минуту все трое стояли вокруг меня, ели фри и плакали. Плакали так, как плачут люди, которые впервые в жизни поняли, что они были неправы. Что всё это время они молились не тому богу. Что истинный бог — это не сыр. Истинный бог — это картофель фри.

Я посмотрел на них. Я посмотрел на дверь. Я посмотрел на велосипед, который стоял у входа в лавку — обычный велосипед с корзинкой, на которой лежала буханка багета. И, почтеннейший, я понял: момент настал.

Я схватил велосипед. Я схватил багет — на всякий случай, вдруг пригодится. Я выбежал из лавки. Я запрыгнул на велосипед. И, милостивый государь, я поехал.

Поехал так, как никогда не ездил в жизни. Потому что, когда за тобой не гонятся французские хакеры, которые верят в сыр, ты не знаешь, что такое настоящая скорость. А когда гонятся — ты летишь. Ты летишь по улицам Парижа, как ветер. Как молния. Как американская мечта на двух колёсах.

— СТОЙ! — кричали за моей спиной. — ВЕРНИСЬ! ТЫ НЕ ДОЕЛ РОКФОР!

Но я не слушал. Я крутил педали. Я летел по мостовой. Я объезжал пешеходов. Я объезжал кафе. Я объезжал киоски с багетами. И, сударь, я чувствовал себя свободным. Впервые за всё время моего пребывания в теле Трампа я чувствовал себя свободным. Потому что, почтеннейший, свобода — это не когда ты президент. Свобода — это когда ты едешь на велосипеде по Парижу, а за тобой гонятся разъярённые сырные фанатики, и ты знаешь, что они тебя не догонят.

Но они не сдавались. О нет. Французы, как известно, упрямы. Они не просто упрямы — они упрямы в квадрате. И эти хакеры, которые ради сыра пересекли океан и похитили президента, не собирались останавливаться из-за какой-то там картошки фри.

— ДЕРЖИТЕ ЕГО! — кричал Верховный Жрец, который, видимо, пришёл в себя и теперь мчался за мной на каком-то старом «Пежо». — ОН ОСКВЕРНИЛ НАШ ХРАМ! ОН ПРЕДАЛ СЫР!

Я оглянулся. «Пежо» набирал скорость. Впереди был перекрёсток. На перекрёстке — красный свет. И, сударь, я понял, что у меня выбор: остановиться и быть пойманным, или проехать на красный и, возможно, попасть под машину.

Я выбрал третье.

Я свернул в переулок. Узкий, кривой, мощёный переулок, по которому не проедет ни одна машина. «Пежо» попытался свернуть за мной — и застрял. Буквально застрял, потому что французские машины, как известно, не предназначены для узких переулков. Я слышал, как Верховный Жрец ругается на чистом французском, причём такие слова, которые, наверное, не знают даже в самых отдалённых деревнях Прованса.

Я ехал дальше. Переулок вывел меня на набережную Сены. Впереди был мост. На мосту — туристы. Туристы, которые, как известно, всегда мешают. Но в данном случае они были мне на руку, потому что за моей спиной уже слышался рёв других машин — хакеры вызвали подкрепление.

Я влетел на мост. Туристы шарахнулись в стороны. Кто-то закричал. Кто-то начал снимать на телефон. Какая-то бабушка упала в обморок. А я летел вперёд, как герой боевика, только вместо пистолета у меня был багет, а вместо мотоцикла — велосипед с корзинкой.

И тут, сударь, произошло нечто странное. Потому что перед глазами снова всплыло окно Системы:

[Достижение разблокировано: «Побег в стиле Парижа»] [Награда: +2000 очков Трампендос][Бонус: временная невидимость для камер наблюдения][Новый скилл разблокирован: «Велосипедный манёвр»][Эффект: +50% к скорости на двух колёсах]

Невидимость для камер. Велосипедный манёвр. Я рассмеялся. Потому что, почтеннейший, когда ты бежишь от французских хакеров через Париж и получаешь за это бонусы, ты понимаешь, что жизнь — это не просто жизнь. Это игра. Игра, в которой ты либо выигрываешь, либо проигрываешь. И я, сударь, собирался выиграть.

Я крутил педали. Я летел по мосту. Я съехал с моста. Я оказался на другой стороне Сены. И тут я увидел её — станцию метро. Станцию, которая была спасением. Потому что, милостивый государь, в метро не проедет ни один «Пежо». В метро не проберётся ни один хакер. В метро ты — как сыр в вакуумной упаковке: защищён от внешнего мира.

Я бросил велосипед у входа. Багет я оставил в корзинке — пусть кому-то достанется. Я влетел в метро. Я перепрыгнул через турникет (кто-то за спиной крикнул «Эй!», но мне было не до него). Я сбежал по лестнице. Я оказался на платформе.

И, сударь, я увидел поезд. Поезд, который как раз закрывал двери. Я рванулся. Я успел. Двери закрылись за моей спиной. Я оказался внутри. Я был спасён.

Я упал на сиденье. Я смотрел в окно. Я смотрел, как платформа удаляется. Я смотрел, как на платформе появляются хакеры — они опоздали. Они смотрели на меня. Я смотрел на них. И, почтеннейший, я увидел на лице Верховного Жреца такое выражение, которое можно описать только одним словом: разочарование. Чистое, незамутнённое, абсолютное разочарование. Потому что, сударь, когда ты веришь во что-то так сильно, что готов пересечь океан ради этого, и это что-то убегает от тебя в метро — это не просто поражение. Это крах веры.

Поезд ехал. Я ехал. Я дышал. Я жив.

И тут перед глазами снова всплыло окно Системы:

[Квест выполнен: Сбежать из Парижа] [Награда: +8000 очков Трампендос][Новый уровень: 9][Новый скилл разблокирован: «Французский побег»][Эффект: +100% к шансу сбежать из любой закрытой территории]

Восемь тысяч очков. Девятый уровень. Скилл «Французский побег». Я посмотрел на это и рассмеялся. Потому что, любезнейший, когда ты получаешь скилл за то, что сбежал от сырных фанатиков на велосипеде через весь Париж, ты понимаешь: Система имеет чувство юмора. И это чувство юмора — на уровне.

Я ехал в метро. Я ехал куда-то. Я не знал куда. Но я ехал. И, сударь, я думал. Думал о том, что произошло. О том, как я умер от шаурмы. О том, как я попал в тело Трампа. О том, как я пережил покушение вазой. О том, как я одобрил покупку африканской страны. О том, как меня похитили французские хакеры из-за твита про сыр. О том, как я гипнотизировал их картошкой фри. О том, как я сбежал на велосипеде с корзинкой.

И, почтеннейший, я понял одну вещь. Я понял, что моя жизнь — это не жизнь. Это сценарий. Сценарий, который написал кто-то очень больной воображением. Сценарий, в котором стример попадает в тело президента, президент оскорбляет французский сыр, хакеры похищают президента, президент гипнотизирует хакеров фри, президент сбегает на велосипеде. Это не реальность. Это бред. Это самый прекрасный, самый абсурдный, самый трампендосный бред, который я когда-либо видел.

Но, сударь, это был мой бред. И я собирался жить в нём. Жить, смеяться, выживать. Потому что, милостивый государь, когда ты мёртв в прошлой жизни и президент в нынешней, ты уже не можешь жаловаться на странности бытия. Ты можешь только плыть по течению. И надеяться, что течение не приведёт тебя к очередному сыльному культу.

Поезд остановился. Я вышел. Я оказался на какой-то станции. Я поднялся на поверхность. Я увидел Париж. Но уже другой Париж. Не тот, который я видел, когда меня вели в мешке. Не тот, который я видел, когда меня везли в лавку. А тот Париж, который видят все туристы. Париж, который светится. Париж, который живёт. Париж, который не знает, что где-то в его недрах есть сырная секта, которая только что потеряла своего новообращённого.

Я шёл по улице. Я дышал. Я чувствовал себя свободным. И, почтеннейший, я думал о том, что мне нужно вернуться. Вернуться в Вашингтон. Вернуться в Белый дом. Вернуться к Мелании, которая кидается вазами. К Иванке, которая покупает страны. К Эшли, которая следит за мной. К коту, который работает на ФБР. Потому что, сударь, все эти люди — они мои. Они — моя жизнь. Они — мой гарем. Они — мой ад. И, почтеннейший, я скучал по ним. Как скучают по дому, даже если этот дом — золотая клетка с вазами и шпионками.

Но сначала мне нужно было решить одну маленькую проблему. Как вернуться в Вашингтон, если ты в Париже, без документов, без денег, без телефона? Потому что телефон, как выяснилось, остался в сырной лавке. А без телефона президент США — это просто оранжевый человек с причёской, который говорит с французским акцентом.

Я посмотрел по сторонам. Я увидел кафе. Я увидел телефон-автомат. Я увидел, как из кафе выходит какой-то толстый американец в бейсболке с надписью «I love Paris». И, сударь, я понял: у меня есть план.

Я подошёл к американцу. Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Он не узнал меня — потому что я был без пиджака, без галстука, без очков, и вообще выглядел как человек, который только что сбежал из сырного культа. Что, впрочем, было правдой.

— Excusez-moi, — сказал я, и, к своему удивлению, услышал свой голос с идеальным французским акцентом. Скилл работал. — Monsieur, je peux utiliser votre téléphone?

Американец посмотрел на меня. Посмотрел на мою причёску. Посмотрел на моё лицо. И, почтеннейший, я увидел, как в его глазах происходит процесс узнавания. Как он вспоминает. Как он понимает, кто перед ним.

— Holy shit, — выдохнул он. — You're... you're Trump!

— Non, non, — покачал я головой, продолжая говорить по-французски. — Je ne suis pas Trump. Je suis son... cousin.

— Cousin? — переспросил американец. — But you look exactly like him!

— C'est la famille, — развёл я руками. — Nous avons le même visage. Mais pas les mêmes idées.

Он рассмеялся. Он поверил. Потому что, сударь, когда ты американец в Париже и к тебе подходит человек с французским акцентом, который говорит, что он кузен Трампа, ты не задаёшь лишних вопросов. Ты просто даёшь ему телефон. Потому что, почтеннейший, американцы в Париже — это люди, которые хотят верить в сказки. А сказка про кузена Трампа, который говорит по-французски — это именно та сказка, в которую они хотят верить.

Я взял телефон. Я набрал номер. Номер, который я помнил наизусть, потому что, когда ты президент, ты знаешь наизусть номера всех, кто может тебе помочь. Я набрал номер посольства США.

— Посольство Соединённых Штатов, — сказал голос на том конце.

— Говорит президент, — сказал я. — Я в Париже. Меня похитили. Я сбежал. Пришлите самолёт.

На том конце повисла тишина. Долгая, тяжёлая тишина. Потом голос сказал:

— Простите, кто говорит?

— Президент, — повторил я. — Дональд Трамп. Я в Париже. Меня похитили французские хакеры. Из-за сыра. Я сбежал на велосипеде. Пришлите самолёт.

Снова тишина. Потом:

— Сэр, это розыгрыш?

— Нет, — сказал я. — Это не розыгрыш. Это Трампендосно.

— Что?

— Трампендосно, — повторил я. — Это значит, что это правда. Пришлите самолёт. Или я напишу твит.

— Но у вас нет телефона, сэр.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому пришлите самолёт. Быстро.

Тишина. Потом:

— Сэр, пожалуйста, оставайтесь на линии. Я соединю вас с...

Я бросил телефон. Потому что, сударь, когда ты президент и тебе говорят «оставайтесь на линии», ты понимаешь: бюрократия работает даже в посольстве. А бюрократию, как известно, можно победить только одним способом — личным присутствием.

Я пошёл к посольству. Пешком. Через весь Париж. Потому что, почтеннейший, когда ты сбежал от сырных фанатиков, ты уже не боишься ходить пешком. Ты боишься только одного — что тебя снова похитят. И на этот раз не из-за сыра, а из-за чего-нибудь ещё более абсурдного. Например, из-за вина. Или из-за багетов. Или из-за круассанов.

Я шёл. Я шёл долго. Я шёл через мосты. Через площади. Через парки. Я шёл и думал. Думал о том, что будет, когда я вернусь. О том, что скажет Мелания. О том, что скажет Иванка. О том, что скажет Гэри. О том, что скажет кот.

И, сударь, я понял: они ничего не скажут. Потому что, когда ты президент и тебя похищают французские хакеры из-за сыра, ты не ждёшь сочувствия. Ты ждёшь только одного — чтобы всё это закончилось. Чтобы вернуться. Чтобы снова сесть на золотой унитаз. Чтобы снова написать твит. Чтобы снова быть Трампом.

Потому что, милостивый государь, Трамп — это не просто человек. Трамп — это состояние души. Состояние, в котором ты живёшь, даже когда тебя похищают. Состояние, в котором ты смеёшься, даже когда тебе плохо. Состояние, в котором ты гипнотизируешь французов картошкой фри.

И, почтеннейший, я был в этом состоянии. Я был Трампом. Я буду Трампом. Я умру Трампом. Если, конечно, меня не задушат камамбером в следующей серии.

Хотя, дорогой мой, кто знает. Кто знает, что будет дальше. Может, меня похитят итальянцы из-за пиццы. Может, меня похитят японцы из-за суши. Может, меня похитят русские из-за шаурмы.

Глава 9. Как я дрался за право американцев на мороженое

Уважаемый читатель, позвольте задать вам вопрос, на который не может ответить ни один учебник по международному праву: что делает президент сверхдержавы, когда он стоит посреди Парижа без документов, без денег, без телефона, в помятой рубашке и с причёской, которая после восьми часов в мешке и трёх килограммов сыра выглядит как гнездо вороны, пережившей ураган? Ответ, любезнейший, прост: он идёт в посольство. Потому что, сударь, посольство — это такая территория, где даже самый подозрительный оранжевый человек в конце концов оказывается тем, кем он себя называет. Ну, или хотя бы получает чашку кофе и возможность позвонить жене, чтобы та не вызывала Интерпол.

Я шёл по Парижу уже часа три. Ноги гудели. Желудок продолжал протестовать против всего, что в него запихнули за последние сутки. А причёска, клянусь, стала ещё больше — видимо, сыр действовал на неё как удобрение. Прохожие оборачивались. Кто-то тыкал пальцем. Кто-то доставал телефон, чтобы снять. Какая-то старушка перекрестилась — правда, по-католически, но суть от этого не менялась.

— Monsieur, — сказал мне какой-то парень с татуировками на руках. — Vous êtes... vous êtes Trump?

— Non, — ответил я, активируя скилл «Французский акцент». — Je suis son cousin.

— Ah, d'accord, — кивнул он, хотя по его лицу было видно, что он мне не верит ни на грамм. — Mais vous lui ressemblez beaucoup.

— C'est la famille, — развёл я руками. — Que voulez-vous.

Он пожал плечами и пошёл дальше. А я продолжил свой путь к посольству, размышляя о том, как странно устроен мир. Вот ты вчера был в Овальном кабинете, пил кока-колу и писал твиты. А сегодня ты идёшь по Парижу пешком, потому что тебя похитили сырные фанатики, и единственная твоя надежда — это дипломатическое представительство страны, которую ты представляешь. Ирония, почтеннейший, на уровне Достоевского.

Посольство США оказалось большим зданием с американским флагом и двумя морпехами у входа. Морпехи стояли по стойке смирно, глядя вперёд немигающими глазами, как роботы. Что, впрочем, было неудивительно, потому что, сударь, морпехи у посольств — они и есть роботы. Только биологические.

Я подошёл к входу. Морпехи посмотрели на меня. Я посмотрел на морпехов.

— Bonjour, — сказал я. — Je suis le Président des États-Unis. J'ai besoin d'aide.

Морпехи переглянулись. Один из них, постарше, с лицом, высеченным из гранита, сказал что-то в рацию. Через минуту из здания вышел какой-то чиновник в костюме — типичный дипломат, с глазами, которые видели всё и не верили ничему.

— Monsieur, — сказал он, глядя на меня с вежливым скепсисом. — Вы утверждаете, что вы президент?

— Да, — кивнул я.

— А можете это доказать?

Я задумался. Документов у меня не было. Телефона не было. Пароль от ядерного чемоданчика я не знал, потому что, почтеннейший, я Паша, а не Трамп. Но зато у меня было кое-что получше.

— Посмотрите на моё лицо, — сказал я. — Вы видели когда-нибудь другое такое лицо?

Чиновник посмотрел внимательно. И, сударь, я увидел, как в его глазах происходит процесс узнавания. Как он вспоминает все те бесконечные пресс-конференции, все твиты, все митинги, все скандалы. Как он понимает, что перед ним действительно стоит тот самый человек, чьё лицо он видел тысячи раз.

— Mon Dieu, — выдохнул он. — C'est vraiment vous?

— C'est vraiment moi, — кивнул я. — Et j'ai une histoire très longue à raconter. Mais d'abord, donnez-moi un café.

Он провёл меня внутрь. Посольство было таким, каким и должно быть посольство США — большим, дорогим, с портретами всех президентов на стенах, включая того, чьё лицо сейчас смотрело на меня из каждого зеркала. Мне дали кофе. Настоящий американский кофе, который после трёх дней французской культуры показался мне нектаром богов. Я выпил его залпом и почувствовал, как ко мне возвращаются силы.

— Мистер Президент, — сказал чиновник, который теперь обращался ко мне на английском. — Мы должны подтвердить вашу личность. Это протокол.

— Подтверждайте, — кивнул я. — Только быстро. У меня в Вашингтоне страна. И кот. Кот, который работает на ФБР.

Он посмотрел на меня с выражением лица человека, который не знает, смеяться ему или вызывать психиатра. Но протокол есть протокол, и через десять минут меня вели в какую-то комнату, где стоял сканер отпечатков пальцев. Я приложил палец. Сканер пискнул. Потом пискнул ещё раз. Потом экран загорелся зелёным.

— Подтверждено, — сказал чиновник, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то похожее на уважение. — Добро пожаловать домой, мистер Президент.

— Домой, — повторил я. — Звучит хорошо. Теперь дайте мне телефон. Мне нужно позвонить Гэри.

Мне дали телефон. Я набрал номер Гэри. Гэри ответил на первом гудке, что было странно, потому что обычно он отвечает на третьем, делая вид, что очень занят.

— Гэри, — сказал я. — Это я.

— Мистер Президент? — его голос дрогнул. — Где вы? Мы искали вас везде. Секретная служба с ног сбилась. Мелания уже написала завещание. Иванка готовит пресс-релиз о вашем исчезновении. А кот...

— Кот что?

— Кот, мистер Президент, кот смотрит на всех с таким выражением, будто он знал, что так и будет. И отказывается есть лосось. Только смотрит.

Я вздохнул. Потому что, сударь, когда твой кот знает больше, чем ты, это уже не кот. Это какой-то древний дух, запертый в теле животного, чтобы наблюдать за твоими страданиями.

— Гэри, я в Париже. Меня похитили французские хакеры. Из-за сыра. Я сбежал. Пришлите самолёт.

На том конце повисла тишина. Долгая, тяжёлая тишина, в которой я слышал, как Гэри пытается осмыслить услышанное.

— Мистер Президент, — сказал он наконец. — Вас похитили... из-за сыра?

— Да, Гэри. Из-за сыра. Я написал твит, что французский сыр — это плесень. Они обиделись. Они похитили меня. Они обратили меня в культ сыра. Я гипнотизировал их картошкой фри. Я сбежал на велосипеде. Я дошёл до посольства пешком. И теперь мне нужен самолёт.

Тишина. Потом Гэри сказал голосом человека, который уже не знает, смеяться ему или подавать в отставку:

— Мистер Президент, я отправлю самолёт немедленно. Но... вам нужно знать кое-что.

— Что? — спросил я, чувствуя, что сейчас будет что-то неприятное.

— Пока вас не было, здесь произошли... изменения.

— Какие изменения?

— Байден, мистер Президент. Байден-киборг.

Я замер. Потому что, почтеннейший, я слышал про этого Байдена-киборга. Все слышали. В этом мире Джо Байден был не просто политиком — он был киборгом. Полностью. С головы до пят. Его давно заменили на модель «Байден 3000», которая работала на батарейках и требовала подзарядки каждые шесть часов. И этот киборг был моим главным политическим противником. Главным, потому что, сударь, когда ты президент, у тебя всегда есть главный противник. Даже если этот противник — ходячая батарея с лицом старого политика.

— Что он сделал? — спросил я, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то похожее на ярость.

— Он пытается подписать указ, мистер Президент. Указ о запрете мороженого.

Я чуть не уронил телефон.

— Мороженого? — переспросил я. — Он хочет запретить мороженое?

— Да, мистер Президент. Он считает, что мороженое — это вредно. Что в нём слишком много сахара. Что оно разрушает нацию. И он уже почти собрал подписи. Если он подпишет указ до вашего возвращения, мороженого в Америке больше не будет.

Я посмотрел на телефон. Я посмотрел на чиновника посольства. Я посмотрел на портрет Вашингтона на стене, который, клянусь, подмигнул мне. И, почтеннейший, я понял: это война. Это не политическая война. Это не идеологическая война. Это война за мороженое. А за мороженое, сударь, американцы готовы умереть.

— Гэри, — сказал я. — Готовь ховерборд.

— Ховерборд, мистер Президент?

— Да, Гэри. Ховерборд. Я буду драться с Байденом-киборгом в коридорах Белого дома. За право американцев на мороженое.

— Мистер Президент, это... это очень необычно.

— Гэри, — сказал я. — Когда ты президент и твой противник — киборг, который хочет запретить мороженое, «обычно» уже не работает. Готовь ховерборд. И ещё. Найди Меланию. Скажи ей, что я жив. И что я возвращаюсь. И что она может убрать вазы. На время.

— Слушаюсь, мистер Президент.

Я положил телефон. Я посмотрел на чиновника.

— Самолёт будет через час, — сказал он. — Мы уже всё организовали.

— Отлично, — кивнул я. — А пока дайте мне ещё кофе. И, если можно, какой-нибудь стейк. С кетчупом.

Он посмотрел на меня с выражением лица человека, который уже не удивляется ничему.

— Конечно, мистер Президент. Всё, что вы пожелаете.

Через час я уже сидел в самолёте. Не в «Air Baguette», как в прошлый раз, а в настоящем президентском борту Air Force One. Самолёт был большой, белый, с надписью «Соединённые Штаты Америки» на борту и с золотой отделкой внутри, потому что, сударь, даже президентские самолёты в этой реальности не могли избежать всеобщей золотой лихорадки.

Я сидел в кресле. Я ел стейк с кетчупом. Я пил кока-колу. И я думал о том, что меня ждёт дома. О Мелании, которая кидается вазами. Об Иванке, которая покупает страны. Об Эшли, которая следит за мной. О коте, который работает на ФБР. О Гэри, который является функцией, а не человеком. И о Байдене-киборге, который хочет запретить мороженое.

Потому что, почтеннейший, когда ты президент, у тебя нет врагов в классическом смысле. У тебя есть противники. И эти противники — не просто люди. Это функции. Это системы. Это воплощения всего того, с чем ты должен бороться, чтобы остаться собой. И Байден-киборг был именно таким противником. Он был воплощением всего скучного, правильного, диетического, что только можно вообразить. Он был воплощением мира, в котором нет места ни стейку с кетчупом, ни мороженому, ни сыру, ни шаурме. Он был воплощением мира, в котором всё подчинено правилам. А я, сударь, был воплощением мира, в котором правил нет.

Самолёт летел долго. Восемь часов. Восемь часов, в которые я ел, пил, спал и думал. Думал о том, что будет, когда я вернусь. Думал о том, как я буду драться с киборгом. Думал о том, какой скилл мне даст Система за победу. И, почтеннейший, я чувствовал, как внутри меня просыпается что-то похожее на азарт. Азарт, который я не чувствовал с тех пор, как играл в Доту в прошлой жизни.

Самолёт приземлился. Я вышел. Меня встретили. Гэри был там. С ховербордом. Настоящим ховербордом, который светился неоном и выглядел так, будто его украли из фильма «Назад в будущее».

— Мистер Президент, — сказал Гэри, протягивая мне ховерборд. — Всё готово. Байден-киборг в Белом доме. Он собирается подписать указ через сорок минут.

— Сорок минут, — повторил я, вставая на ховерборд. — Достаточно.

— Мистер Президент, — сказал Гэри, и в его голосе впервые за всё время я услышал что-то похожее на беспокойство. — Байден-киборг... он не просто киборг. Он — боевая модель. У него есть лазерные глаза. У него есть ракетные кулаки. У него есть...

— Гэри, — перебил я. — У меня есть ховерборд. И у меня есть право американцев на мороженое. Этого достаточно.

Я выехал из ангара. Я полетел по направлению к Белому дому. И, милостивый государь, это было нечто. Потому что, когда ты летишь на ховерборде над Вашингтоном, ты чувствуешь себя героем комикса. Ты чувствуешь себя воплощением американской мечты. Ты чувствуешь себя... ну, вы поняли. Трампендосно.

Белый дом приближался. Я видел, как в окнах горит свет. Я видел, как по коридорам бегают люди. Я видел, как у входа стоят агенты секретной службы с растерянными лицами. Я приземлился у главного входа. Агенты посмотрели на меня. Посмотрели на ховерборд. Посмотрели снова на меня.

— Мистер Президент? — спросил один из них, не веря своим глазам.

— Я самый, — кивнул я. — Где Байден?

— В Овальном кабинете, мистер Президент. Он уже готовит указ. Он... он подключился к подзарядке, чтобы хватило энергии на подписание.

— Отлично, — сказал я. — Значит, у нас есть время.

Я въехал на ховерборде в Белый дом. Коридоры были пустыми. Все были на совещании, где решали, как остановить Байдена-киборга. Но совещания, как известно, не помогают. Помогают только действия. А я, сударь, собирался действовать.

Я летел по коридорам. Я объезжал углы. Я проскальзывал через двери. И, почтеннейший, я чувствовал себя как в компьютерной игре. Как в том самом шутере, в который я играл в прошлой жизни, только теперь я был не игроком, а персонажем. И у меня была миссия: спасти мороженое.

Я добрался до Овального кабинета. Дверь была закрыта. Я толкнул её ногой. Дверь открылась. И, сударь, я увидел его.

Байден-киборг.

Он стоял посреди кабинета. Высокий. Металлический. С лицом, которое было копией лица настоящего Байдена, но из какого-то странного сплава, который блестел на свету. Из его глаз светились два красных лазера. На его груди был логотип Демократической партии. А в руке он держал указ — тот самый указ о запрете мороженого.

— Трамп, — сказал он голосом, который звучал как синтезатор. — Ты вернулся.

— Я вернулся, — кивнул я, въезжая в кабинет на ховерборде. — И я не позволю тебе подписать этот указ.

— Это необходимо, — сказал Байден-киборг. — Мороженое вредно. В нём слишком много сахара. Оно разрушает нацию.

— Мороженое — это счастье, — сказал я. — А счастье не может быть вредным.

— Счастье — это статистическая категория, — ответил он. — А статистика показывает, что мороженое приводит к ожирению, диабету и сердечно-сосудистым заболеваниям.

— Байден, — сказал я. — Ты киборг. У тебя нет сердца. Какие сердечно-сосудистые заболевания ты можешь диагностировать?

Он посмотрел на меня. Его лазерные глаза мигнули. И, сударь, я понял, что он не просто киборг. Он — фанатик. Фанатик здорового образа жизни. Фанатик статистики. Фанатик всего правильного, диетического, скучного. И таких фанатиков, как известно, сложнее всего победить, потому что они верят, что они правы.

— Я не позволю тебе подписать этот указ, — повторил я. — И если ты попытаешься, я буду драться с тобой.

— Драться? — переспросил он. — Со мной? Ты на ховерборде. Я — боевая модель. У меня есть ракетные кулаки.

— А у меня есть право американцев на мороженое, — сказал я. — И это сильнее любых ракетных кулаков.

Он посмотрел на меня. Потом на указ. Потом снова на меня. И, сударь, я увидел, как в его механическом мозгу происходит процесс принятия решения. Как он понимает, что я не отступлю. Как он понимает, что единственный способ подписать указ — это убрать меня с дороги.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда мы будем драться.

Он отложил указ. Он поднял руки. Из его кулаков выдвинулись какие-то странные приспособления — видимо, те самые ракетные кулаки. Его лазерные глаза засветились ярче. И, почтеннейший, я понял: сейчас будет жарко.

Я встал на ховерборд. Я активировал скилл «Велосипедный манёвр», который, как выяснилось, работал и на ховерборде. И, сударь, мы начали.

Байден-киборг выстрелил первым. Из его правого кулака вылетела маленькая ракета. Я ушёл в сторону. Ракета пролетела мимо и врезалась в стену. На стене осталась дыра. Из-за дыры было видно, как Гэри и несколько агентов секретной службы смотрят на нас с раскрытыми ртами.

— Ты промахнулся, — сказал я.

— Я не промахиваюсь, — ответил он. — Я корректирую траекторию.

Он выстрелил снова. И снова. И снова. Я уворачивался. Я летал по кабинету, как муха. Я огибал стол. Я проскальзывал под стульями. Я делал такие пируэты, от которых у любого нормального человека закружилась бы голова. Но я не был нормальным человеком. Я был Трампом на ховерборде. А Трамп на ховерборде — это, почтеннейший, сила.

— Ты не можешь убегать вечно, — сказал Байден-киборг. — У тебя кончится энергия.

— У меня нет энергии, — ответил я. — У меня есть ховерборд. А у ховерборда есть энергия.

Я нажал на какую-то кнопку на ховерборде. Ховерборд ускорился. Я полетел прямо на Байдена-киборга. Он попытался увернуться. Но я был быстрее. Я врезался в него. Мы оба упали. Указ вылетел у него из рук и полетел через всю комнату.

— Мой указ! — крикнул Байден-киборг, пытаясь подняться.

— Твой указ, — кивнул я, тоже поднимаясь. — Но ты его не подпишешь.

Я схватил указ. Я посмотрел на него. На указе было написано: «О запрете мороженого на территории Соединённых Штатов Америки». И, сударь, я понял, что я должен сделать.

Я порвал указ.

Прямо на глазах у Байдена-киборга. На мелкие кусочки. На такие мелкие, что даже его лазерные глаза не смогли бы их прочитать.

— Нет! — крикнул он. — Что ты наделал?

— Я спас мороженое, — сказал я. — И Америку.

Он посмотрел на меня. Его лазерные глаза мигали. Его ракетные кулаки дымились. И, почтеннейший, я увидел в его механическом лице что-то похожее на отчаяние. Отчаяние фанатика, который потерял свою веру. Отчаяние киборга, который не может понять, почему он проиграл.

— Почему? — спросил он. — Почему ты это сделал? Мороженое вредно. Статистика...

— Байден, — перебил я. — Статистика — это для людей, которые не живут. А мы живём. И в жизни есть место не только для правильного. В жизни есть место для мороженого. Для стейка с кетчупом. Для шаурмы. Для сыра. Для всего того, что делает нас людьми.

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. И, сударь, я увидел, как в его механическом мозгу происходит что-то странное. Как будто он начинает понимать. Как будто он начинает сомневаться. Как будто он начинает... превращаться из фанатика в человека.

— Может быть, — сказал он наконец. — Может быть, ты прав.

Я посмотрел на него. Я не поверил своим ушам. Байден-киборг, воплощение всего правильного и диетического, сказал, что я прав. Это было что-то новенькое.

— Может быть, — повторил он. — Может быть, мороженое — это не так уж плохо. Может быть, я был слишком строг. Может быть, мне нужно пересмотреть свои алгоритмы.

Я посмотрел на него. И, почтеннейший, я понял: я победил. Не ракетными кулаками. Не ховербордом. А чем-то другим. Чем-то, чего у киборга не было. Человечностью.

И тут, сударь, перед глазами всплыло окно Системы:

[Квест выполнен: Спасти мороженое] [Награда: +10000 очков Трампендос][Новый уровень: 10][Новый скилл разблокирован: «Ховерборд как оружие»][Эффект: +200% к манёвренности на любых колёсных средствах][Достижение: «Защитник американских сладостей»]

Десять тысяч очков. Десятый уровень. Скилл «Ховерборд как оружие». Я посмотрел на это и рассмеялся. Потому что, любезнейший, когда ты получаешь десять тысяч очков за то, что спас мороженое от киборга, ты понимаешь: Система знает толк в приоритетах.

Байден-киборг посмотрел на меня. Потом на обрывки указа. Потом снова на меня.

— Трамп, — сказал он. — Я... я должен пересмотреть свои алгоритмы. Я должен подумать о том, что я делал не так.

— Подумай, — кивнул я. — И запомни: мороженое — это не вредно. Мороженое — это счастье. А счастье нельзя запретить указом.

Он кивнул. Медленно. Как будто каждый миллиметр его механического тела требовал усилия. Потом он развернулся и пошёл к двери. На пороге он обернулся.

— Трамп, — сказал он. — Может быть, мы ещё встретимся.

— Может быть, — кивнул я. — И в следующий раз я буду готов.

Он ушёл. Я остался в Овальном кабинете. Один. С ховербордом. С обрывками указа. И с чувством победы, которое, почтеннейший, не сравнить ни с чем.

Я сел за стол. За свой золотой стол. Я посмотрел на золотые стены. Я посмотрел на золотую люстру. И, сударь, я подумал: вот оно. Вот оно, то, ради чего стоит быть президентом. Не ради власти. Не ради денег. Не ради славы. А ради того, чтобы в твоей стране было мороженое. Чтобы в твоей стране люди могли есть стейк с кетчупом. Чтобы в твоей стране был сыр. Чтобы в твоей стране была шаурма. Чтобы в твоей стране было всё то, что делает жизнь жизнью.

И тут в кабинет вошёл Гэри. С телефоном.

— Мистер Президент, — сказал он. — Вам звонит Мелания.

Я взял телефон.

— Мелания, — сказал я. — Я вернулся.

— Я вижу, — сказала она. — Я видела, как ты летел на ховерборде через весь Вашингтон. Это было...

— Что?

— Трампендосно, — сказала она. — Впервые за всё время ты сделал что-то по-настоящему трампендосное.

Я рассмеялся. Потому что, почтеннейший, когда твоя жена, которая кидается вазами, говорит, что ты трампендосный, это лучший комплимент, который ты можешь получить.

— Спасибо, Мелания, — сказал я. — Я стараюсь.

— И, Дональд, — добавила она. — Кот хочет тебя видеть.

— Кот? — переспросил я. — Что случилось?

— Он принёс тебе что-то. Я не знаю, что. Но он выглядит так, будто это важно.

Я положил телефон. Я посмотрел на Гэри.

— Гэри, где кот?

— В вашей спальне, мистер Президент. Он ждёт.

Я встал. Я пошёл в спальню. Кот сидел на кровати. В очках ФБР. В наушнике секретной службы. И, сударь, он действительно держал что-то в лапах. Держал и смотрел на меня с выражением лица, которое можно было бы описать только одним словом: самодовольство.

— Что у тебя? — спросил я.

Кот мяукнул. Потом положил то, что держал, на кровать. И, почтеннейший, я увидел.

Это был конверт. Конверт с грифом «Совершенно секретно». Конверт, на котором было написано: «Президенту США. Лично. От друга».

Я взял конверт. Я открыл его. Внутри был лист бумаги. На листе было написано всего одно предложение:

«Поздравляю с победой над киборгом. Но это было только начало. Жди меня в Гренландии. P.S. Викинги-зомби передают привет.»

Я посмотрел на письмо. Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. И, сударь, я понял: моя жизнь — это не жизнь. Это сценарий. Сценарий, в котором меня похищают из-за сыра, я дерусь с киборгами за мороженое, а потом меня ждут викинги-зомби в Гренландии. Это не реальность. Это самый абсурдный, самый безумный, самый трампендосный сценарий, который я когда-либо видел.

Но, почтеннейший, это был мой сценарий. И я собирался его доиграть. До конца. До самого абсурдного финала.

Потому что, милостивый государь, когда ты мёртв в прошлой жизни и президент в нынешней, ты уже не можешь жаловаться на странности бытия. Ты можешь только плыть по течению. И надеяться, что течение не приведёт тебя к очередным викингам-зомби.

Хотя, дорогой мой, кто знает. Кто знает, что будет дальше. Может, в Гренландии меня ждёт что-то ещё более абсурдное. Может, там я найду смысл жизни. А может, там меня снова похитят.