Я‘гел (The Elder Scrolls)

Глава 1

Холодные подземелья Скайрима навечно были погребены во тьме. Только искусственный свет не покинул ламп двемерских громад, которые не утратили свою силу и через тысячи лет, и выглядел чужеродно среди подземного мира, как и сами двемеры когда-то выглядели чужеродным бельмом на глазу Нирна. Но жители этого подземного, враждебного мира давно забыли, что такое свет.

Среди них был Я’гел. Его клан ушёл глубоко под землю так давно, что забыл само слово «фалмер» на родном певучем языке, и остались лишь ненависть, страх и глухая, но неугасающая память о предательстве. Для них поверхность была не мифом — легендой, неприступной, опасной, запретной, а наземники, решившие спуститься вниз, — враги, вновь покусившиеся на их мир, и поэтому достойные лишь смерти.

Но сердце Я’гела с детства не вписывалось в столь тесный, строгий, но простой порядок. Его тянуло прочь из холодных пещер, прочь от привычных маршрутов охоты и стоянок клана, вверх: туда, где начинались двемерские руины, которые хранили в себе истории, память о былых временах, в том числе о прошлом его народа. Он не видел, но слышал и знал ритм механизмов покинутых городов. Его тонкие, когтистые пальцы с трепетом скользили по холодному камню, по металлическим инкрустациям, по тяжёлым ликам тех, кто когда-то был почитаем, а теперь забыт многие тысячелетия назад. Он обжигался о паровой генератор, ещё не остывший после смерти очередной сторожевой машины, прищемлял пальцы деталями механизмов, которые пытался вскрыть, резался об острые металлические края, пытаясь пролезть через завалы туда, куда, возможно, не ступала нога никого из его сородичей. Боль стала привычной, практически необходимой платой за прикосновение к прошлому, за возможность почувствовать, что мир больше и сложнее того, чему его учили.

Клан не принимал и не понимал его увлечений. Над ним потешались, когда он возвращался и сжимал в ладонях странную деталь, желая поделиться восторгом открытия. От него отворачивались, когда он пытался заговорить о новых ходах, о залах, где механизмы звучали иначе, а паровые титаны спали слишком чутко. Его упрекали в легкомыслии и глупости, когда он приходил раненым не после охоты и не после достойного сражения, а потому что снова сунул пальцы туда, куда не следовало.

Но его терпели. Пока терпели. Этого Я’гелу было достаточно.

Он стал появляться в клане всё реже, перестал приносить находки и делиться мыслями, уходя в своих исследованиях всё дальше, чтобы никому не мешать и не напоминать о своём существовании.

В своих одиноких странствиях Я’гел встречал наземников, которые были слишком смелы или самонадеянны, чтобы спуститься в сердце паровых цитаделей. Он знал правила:

«Если можешь — убей, если нет — уходи.»

И он уходил. Почти всегда. Но иногда всё же позволял себе остаться, затаиться, прислушаться, изучать существ, что вели себя очень шумно, неумело, но упрямо. Они задевали ловушки, будили древних стражей, спокойно спускались в зевы пещер, прямо в логово корусов, словно не слышат, как те скребутся за поворотом. Действительно, не слышат — Я’гел вскоре понял, что они по-иному воспринимают мир.

Это было опасно, но бесконечно интересно.

Обычно наземники были очень громкими, не всегда осторожными. Они шли по руинам, подбирали разрозненные предметы, вертели их в руках, переговаривались, перекидывали друг другу. Чаще они с отчуждением бросали очередную находку обратно на камень, словно это был мусор, совершенно не достойный внимания. Громкий звук падения заставлял сердце Я’гела сжиматься. Иногда предмет аккуратно укладывали в сумки, чтобы унести наверх и, видимо, что-то за него получить. Он прозвал их мусорщиками, потому что смех, с которым они радовались ценной находке, звучал подобно утробному рычанию диких сородичей после удачной охоты: нагло, злобно, удовлетворено. И совсем без трепета, с каким он сам касался этих вещей, изучая каждый изгиб, каждую резьбу, каждую царапину, оставленную тысячи лет назад.

Но однажды Я’гел встретил других.

Это произошло случайно: тогда он в привычном одиночестве брёл по верхним ярусам комплекса, исследуя коридоры, куда клан никогда не поднимался. Правила запрещали охотникам ходить так высоко без веской причины, но Я’гел не мог заставить себя уйти: любопытство разрывало его изнутри. Из-за близости к поверхности руины не столь пестрили древней историей, сколь следами пребывания наземников, их оставленными вещами.

Фалмер услышал приближающиеся голоса и мгновенно забрался повыше, на самую высокую точку огромного зала. Опытным путём он выяснил, что в отличие от него, который слышит всё вокруг себя, наземники отлично воспринимают в плоскости, впереди и позади, но редко — то, что было ниже или выше.

Я’гел почти сбежал, потому что по характерным тихим звукам неизвестного происхождения понял, что среди наземником много магов — если не все. А маги всегда были самыми опасными: существам, которые не видят магию, тяжело определить её по звукам, отличить одно заклинание от другого практически невозможно. Но потом он прислушался к магам и понял, что они ведут себя так, как он.

Маги шли по руинам осторожно, но не как вторженцы, а как те, кто уважает и секреты, и опасности покинутого мира. Как и все наземники, они не умели долго молчать, но говорили иначе тех, кто бросался резкими фразами, колкими упрёками и смешками. Они говорили много, продолжительно — точно что-то обсуждали, увлечённо, заинтересованно. Их словесные конструкции были куда сложнее, вдумчивее, весомее тех, что Я’гел слышал раньше.

Они изучали окружающий их мир, иногда, как и Я’гел, подходили к вещам, касались их, изучали, а потом аккуратно ставили обратно. В их голосе скользило разочарование. Возможно, они тоже хотели забрать эти вещи с собой или остановиться в одном зале на несколько дней, но по каким-то причинам не могли, и шли дальше.

Я’гел впервые почувствовал необычное родство. Голоса магов звучали так же, как звучал его собственный внутренний голос, когда он размышлял о находке, пытался постичь её предназначение. Потому что они тоже… учёные. Это не его слово — так маги сами себя называли. Я’гел уловил смысл этого слова, запомнил его, и оно застряло в его сердце.

И Я’гел пошёл за ними.

Фалмер осторожно следовал за ними днями — «день» был неизвестным ему понятием, но его постоянно озвучивали маги, и часто как шутку. Всё это время он внимательно вслушивался в их беседы, в тон, в настроение, следил за их движениями, пока они говорили, строил закономерности, пытаясь понять смысл их слов. И постепенно их разговоры, слова, которые он слышал от других наземников, начали собираться в язык, ломкий, сильно фрагментированный, но уже не просто набор звуков.

«Скайрим», — он часто слышал это слово. Я’гел не знал, что оно означает: название клана, территории или стоянки. Но он понимал, что это где-то рядом, возможно, прямо над ними, потому что это слово знали все наземники. А был ещё «Сиродил», произносимый с теплотой, с лёгкой тоской в голосе, и Я’гел отчётливо ощущал, что это нечто далёкое и сейчас недосягаемое, но родное для этих исследователей. «Учёные Сиродила», — так он начал их называть.

Похожим образом в голове фалмера собирался язык чужаков. И это было удивительно: если раньше наземники были лишь источником звуков и опасности, какими их видит его клан, то сейчас он начал различать их мысли, желания, цели. Так однажды Я’гел понял, зачем эти маги сюда спустились, почему не собирали вещи в мешок, не утяжеляли свою ношу: они не шли в неизвестность и ради добычи, а искали «окулаторию», чем бы она ни была.

Но однажды подземный мир напомнил ему, что это не то место, где можно позволить себе отдаться исследованиям и знаниям без остатка.

В очередной условный день в привычный шум разговоров, тепловых вспышек от их огненной магии и шелест мантий магов, за которыми Я’гел внимательно наблюдал издалека, вмешались иные, но знакомые звуки: тихое дыхание, щелкающий звук, едва уловимое царапанье когтей по камню. Это перемещались разведчики местного клана диких фалмеров, на чью территорию они зашли.

Когда фалмеры заметили друг друга, Я’гел издал тихий рык, уловимый только такими же существами, чей слух — главная опора в этом мире. Он дал понять разведчикам, что не претендует на добычу их клана и готов покинуть их территорию.

Разведчики, изуродованные мутациями фалмеры, чьи согнутые в три погибели тела стали их нормальным состоянием, быстро потеряли интерес к чужаку, оценили обстановку и ушли. Но скоро они вернутся, и не одни, а всем кланом и нападут на наземников, когда те ослабят бдительность. В подземном мире ничто не пропадает зря, и даже тела врагов — это пища и корм для приручённых корусов.

Я’гел это знал и должен был уйти, чтобы не стать свидетелем скорого кровопролития и как гибнут те, кто просто хотел понять этот мир, и те, кто просто пытается в нём выжить.

Когда лагерь магов в очередной раз затих, отправившись в сон — момент времени, который они называли «ночью», — Я’гел впервые спустился из своего укрытия и подошёл ближе. Он не стал подходить к самим магам, предполагая, что они не могли не применять для своей защиты какую-то неизвестную ему магию, ведь слишком уж они спокойно спали. Фалмер только тихо, по-охотничьи встал для лучшей устойчивости и взял в руки лук. Осторожными движениями он достал стрелу из колчана так, что остальные даже не звякнули, прицелился и выстрелил. Стрела, пролетев со свистом, вонзилась в один из походных мешков магов. В его мире это означало угрозу, предупреждение.

А затем Я’гел ушёл. Он не знал, выживут ли эти учёные Сиродила, доберутся ли до своей «окулатории», сколько прольётся крови. Но он надеялся, что они увидят его послание раньше, поймут его и успеют подготовиться. А если нет… Они станут очередными наземниками, кого подземный мир затянул в свои глубины и не вернул…

***

Для Коллегии Винтерхолда раскопки в руинах первого поселения людей в Скайриме обернулись не только открытиями, полными забытых историй, но и проблемами практически мирового масштаба. Саартал в древние времена был разрушен снежными эльфами в Ночь Слёз, но хранил не только скорбь тех, кто прибыл позже и воздвиг на месте поселения усыпальницу, а и скрытый артефакт невиданной мощи — Око Магнуса.

С момента извлечения Ока на поверхность вся работа Коллегии сконцентрировалась только на нём: поднимались архивы, записи, рассуждения учёных прошлого о тех печальных событиях, шли споры, выдвигались гипотезы. И постепенно становилось ясно: Око нестабильно и опасно. Лишь артефакт, созданный в тех же давно забытых эпохах, способен успокоить его силу.

Тогда архимаг вспомнил о сиродильских учёных из Синода, которые несколько месяцев назад посетили Коллегию перед отправкой в двемерские руины. Приём не был тёплым: маги Скайрима с недоверием встретили коллег из столицы, которые последние две сотни лет заняты политикой, а не магией. Ведь и в экспедицию их отправили, не чтобы учёные вернулись со знаниями, а чтобы с помощью двемерских технологий нашли магические артефакты, тем самым увеличив силу Синода на политической арене Имперского Города. «Окулатория», — так они назвали свою цель. И Савос Арен счёл, что машина, способная искать сильные артефакты, может помочь Коллегии.

По приказу архимага собрана исследовательская группа, которая должна была отправиться следом за магами Синода. В экспедицию вошли несколько профессоров, студенты, что стали заменой сильным магам, которые, в свою очередь, не могли покинуть Коллегию, и один надменный альтмер в качестве руководителя группы. Хотел ли Савос отправить талморца подальше от опасного артефакта, заметив чрезмерный интерес того к Оку, или Анкано, пользуясь правом советника, сам решил возглавить экспедицию, чтобы ничего не упустить — эта тайна останется за стенами покоев архимага. Магам Коллегии оставалось только подчиниться приказу.

И таким странным составом, где смешались любопытство, страх, решительность и амбиции, группа выдвинулась в руины Мзулфа. Но там же следы Синода и оборвались — единственный уцелевший вход в руины был надёжно замурован изнутри.

Возвращаться в Коллегию ни с чём было бессмысленно, поэтому маги решили направиться вглубь Велотийских гор в надежде найти обходной путь в руины: двемеры, подобно термитам, были искусны в создании сложных систем ходов между своими городами. И такой путь действительно нашёлся: среди сугробов и скал они увидели медные башни Кагрензела.

Руины исключительно утилитарные, нежилые, созданные в соответствии с двемерской изощрённой логикой. Но маги рискнули и вошли.

Темнота и гулкое эхо шагов первых коридоров привели их в огромный зал. Кто-то проворчал, что они зря ползли по сугробам, зачерпывая в голенища сапог снег, кто-то нервно хихикнул, представив дорогу обратно, а кто-то, не желая сдаваться, возразил, что тупиковых двемерских строений не существует — это противоречит логике. Но вдруг металлический пол, секунду назад казавшийся незыблемым, буквально разошёлся под их ногами. Маги, не успев осознать падение, уже летели в искусственный колодец, уходящий вертикально вниз смертельно глубоко.

***

Лия сидела ближе всех к костру. Огонь упрямо не желал принимать мох, который она подбрасывала, и продолжал жить только благодаря магии, едва освещая тёмные края резервуара. Альтмерка тянула к нему руки, дрожащие от влаги и холода, но тепло распространялось слишком медленно. Она расстегнула мантию, высвободила руки, но сырой капюшон всё ещё лип к её волосам. Тяжёлая от воды ткань холодила кожу, тянула вниз, но ничто на свете не заставило бы её снять мантию на глазах у всех.

И это была не альтмерская гордость, о которой так любят шептаться, — а страх, глубинный и сковывающий, как пучины подземных вод.

Падение по техническому колодцу, который двемеры воздвигли из немыслимых соображений, закончилось удачно, учитывая, какое расстояние вниз они пролетели. Их спас огромный искусственный резервуар на дне колодца, превращённый за тысячелетия в глубокое подземное озеро. Маги выбрались на берег, мокрые, дрожащие и измотанные пережитым ужасом падения, и теперь пытались найти способ согреться.

Лия в очередной раз расправила подол ученической мантии, чтобы огонь лучше взялся за мокрую ткань, и глянула на второй костёр, где собрались старшие маги. Они обсуждали, громко спорили, пытались решить, что делать дальше. Ловушка забросила их неизмеримо глубже, чем они планировали. Подъём может занять месяцы — на это их запасы не были рассчитаны.

На фоне этой напряжённой радости — когда выжил, но не мог быть уверен, что надолго — Анкано, стоящий чуть в стороне от общего костра, особо выделялся. Он стоял с прямой спиной и самодовольной осанкой, лицо надменное, почти насмешливое. Даже смертельное падение не смогло сбить его альтмерскую спесь. Тёмная талморская мантия на нем была почти сухой: он высушил её магией, и даже этим попрекал остальных, особенно студентов.

Лия спешно отвела глаза, надеясь, что он её не заметил. Талморец умел одним движением брови обесценить любого, чья слабость была ему очевидна. А уж его слова и вовсе могли ранить не хуже клинка.

Её внимание привлёк Арнел Гейн, учёный и главный двемерский знаток Коллегии, который будто и вовсе забыл, что они все едва не утонули или не разбились при падении. Он не стоял с коллегами, а мерил шагами пространство, бродил вдоль границ резервуара, где чёрной поверхности воды еле-еле касался свет светящегося мха. С его мантии стекала вода, оставляя на камнях влажные пятна, но его это не тревожило. Его мысли были в далёких раздумьях, в попытках понять это место, постичь двемерский гений, построивший такой быстрый способ транспортировки с поверхности в глубины. Кажется, Арнел единственный, кого не тревожила мысль остаться в этих руинах навечно.

Затем Лия услышала голос Толфдира, стоявшего среди старших магов и выступавшего в качестве эксперта по экспедициям. Девушка хорошо знала своего учителя — мастер школы Изменения всегда был мудрым, добродушным стариком, которого трудно вывести из себя. Но даже это у Анкано получалось. Когда маги говорили, пытались сдерживать панику друг в друге, искали решение, а Анкано только вставлял свои язвительные комментарии, не выдерживал даже Толфдир, то и дело повышая голос.

Лия глубоко вздохнула, натянула посильнее сырой капюшон как иллюзию укрытия, надеясь, что под ним всеобщее напряжение не достанет её и не усилит панику. Она глянула на других студентов, с кем делила тепло костра. Рядом лежал Онмунд — молодой норд, крепкий и сильный, но которому во время падения досталось больше остальных: гематома на его груди от удара уже проявилась, и как выяснилось, у него были сломаны рёбра. Парень тихо стонал, геройство ему было не под силу, но он всё равно держался бодро, упёрто, стиснув зубы.

Над нордом склонилась данмерка Брелина. Она осторожно, сосредоточенно водила ладонью над грудью пострадавшего студента. Свет лечебного заклинания дрожал и стелился по его телу золотистыми дорожками, отчего Онмунду становилось легче, и он старался упрямо вздохнуть поглубже, несмотря на боль.

Брелина выглядела измождённой: мокрые волосы прилипли к вискам — то ли от воды, то ли от испарины, — губы дрожали, руки слегка тряслись от усталости. Но эльфийка упрямо продолжала работу. Для неё это был способ отвлечься от пугающих мыслей об их ничтожных шансах на спасение.

Лия сжала губы в сомнениях, но потом всё же решилась:

— Брелина… давай я сменю тебя… — тихо произнесла она. — Ты устала… Я могла бы…

Данмерка резко подняла на неё красные глаза, глянув исподлобья, не враждебно, но раздражённо, как та, кого выдернули из сосредоточенного состояния.

— Нет, — выдохнула она, стирая рукой влагу со лба. — Лучше помоги привести Дж’зарго в сознание. Этот каджит чуть свой хвост не подпалил. Он лучше сможет помочь Онмунду.

Лия чуть сжалась, но не обиделась, а кивнула. Среди всех студентов Коллегии она была самой слабой, неопытной — и отрицать этого не было смысла. Вся её магия формировалась в барьеры, в узкую специализацию школы Восстановления, что в среде магов являлось ни престижем, ни силой. Коллегия стала её домом не из-за таланта — Лия однажды пришла к её стенам, потому что идти было больше некуда. И Толфдир взял её в ученицы не за силу, а за стремление учиться.

Лия поднялась и направилась к Дж’зарго, сидящему по ту сторону костра. Каджит весь сжался, дрожал, а его хвост метался по полу, то и дело почти задевая огонь костра. Из-за сырой шерсти он замёрз сильнее всех, и всё никак не мог согреться.

Лия аккуратно опустилась рядом с ним и мягко постаралась поддержать. Пусть не быть ей сильным магом, но она пыталась помочь хотя бы так: тихо, заботливо.

***

Их путь в глубины комплекса начался вскоре — Анкано настоял на этом резко и безапелляционно, заявив, что при столь ограниченных припасах они не имеют права долго задерживаться на одном месте. Мысль, сама по себе, была верной, но произнёс он её с привычной холодной надменностью, оттого звучала она так, будто бы на них вновь обрушился ледяной поток из подземного резервуара.

Единственный, кто их немного задержал, был Онмунд. Для него в спешке смастерили носилки из двемерского металлолома и плащей магов. Конструкция вышла неуклюжей и скрипучей, но зато позволила нести раненого и двигаться всей группой вместе.

Онмунду повезло — если вообще можно говорить о везении в глубинах. Ранение он получил в экспедиции Коллегии, поэтому маги, работая посменно, могли проводить его лечение без перерыва. И вскоре норд, к всеобщему удивлению, начал вставать. Сначала — ненадолго, опираясь на плечо другого студента, потом начал осторожно шагать самостоятельно, придерживаясь рукой за бок. Его сосредоточенное, серьёзное лицо и почти комичное упрямство, с которым он отказывался снова ложиться на носилки и утяжелять им ношу, чудесным образом вселяли надежду. Тогда как всё остальное в этом походе дарило лишь бесконечную усталость.

Подземные пути плутали их, словно двемеры нарочно строили смертельный лабиринт, а не жилые комплексы. Коридоры выводили в одинаковые залы, залы — в тупики, а тупики — обратно к знакомым развилкам. В этих глубинах почти не было жизни: ни шагов, ни шорохов, ни следов экспедиций прошлого, зато охранные механизмы пережили тысячелетия и исправно выбрасывались в сторону путников, стоит им задеть спусковое устройство.

На ловушки они натыкались слишком часто. Анкано, идущий впереди, не смотрел под ноги, не задерживался у новых проходов, не выглядывал с осторожностью, не прислушивался к возможной опасности впереди. Он двигался так, словно перед его магией должны отвориться все двемерские двери. Но хозяева этих цитаделей считали иначе, когда проектировали свои охранные машины, наглядно доказывая, насколько ничтожна разница между гордецом и глупцом.

Стычки с автоматонами, неожиданно выскакивающими из своих укрытий, были частыми, казалось, бесконечными и очень изматывающими. На фоне того, что у них не было ни карт, ни даже смутного представления о пути наверх, каждая ловушка подтачивала остатки их сил и уверенности.

После одной из таких схваток, когда они наконец разобрались с очередной засадой в виде пары рабочих машин, похожих на металлических пауков, чьи длинные лапы всё ещё дёргались от остаточной энергии, Дж’зарго раздражённо пригладил шерсть. Она встала дыбом после того, как в него угодил молниевый импульс автоматона, и каджит явно был не в духе.

— Если Дж’зарго будет идти первым, Дж’зарго поймает меньше ловушек, чем талморец.

Сказано это было негромко, но без всякого желания скрыть недовольство. Анкано, ожидая готовность группы с идеально прямой спиной и выражением лица, будто его терпение было величайшим одолжением, услышал, но даже не повернул голову.

— Если маг не может справиться с парой медных болванок, — отчеканил советник холодно, — то ему не место в Коллегии.

Лия вскинула взгляд. Внутри у неё всё сжалось от желания возразить, высказать то, что она знала, что читала и слышала на лекциях Арнела:

«Это не медь. Двемеры создали свой собственный сплав, повторить который до сих пор не смог ни один кузнец. Он не коррозирует, не теряет прочности даже спустя тысячи лет.»

Но она промолчала: сказать это вслух, значит, навлечь на себя его холодный, презрительный взгляд и снова услышать, что ученица, едва способная удержать защитный барьер, не должна открывать рот. Да и Анкано не нужны были объяснения. Он не понимал, где находится, и не собирался понимать, отмахиваясь даже от Арнела, когда тот говорил, что помимо слабых пауков-рабочих в руинах скрываются и куда более страшные стражи.

Сам Арнел тем временем, стоя рядом с поверженными автоматонами, недовольно, с досадой цокнул. Учёного раздражало не сражение или опасность, а необходимость оставить столь ценные для исследований образцы. Он уже успел загореться идеей заставить студентов нести хотя бы часть деталей, но старшие маги остановили порыв увлёкшегося исследователя.

И только Толфдир давал им передышку. Каждый раз, когда группа останавливалась на привал, старик неторопливо усаживался у огня и жестом подзывал студентов ближе и начинал им рассказывать о двемерском мире. Его голос в такие моменты становился тихим и ровным, почти убаюкивающим, словно они находились не в смертельно опасных глубинах двемерского комплекса, а в тёплой аудитории Коллегии, где студент мог поднять руку и просто задать вопрос, а лектор улыбнётся над юношеской пылкостью и ответит с высоты своего опыта. В смертельных руинах такие лекции казались неуместны, почти нелепы, но они были необходимы всем: они придавали спокойствия, сил, ощущения, что всё происходящее было не отчаянной борьбой за жизнь, а всего лишь экспедицией, практикой для студентов, которых вывели за стены Коллегии, чтобы показать им настоящее знание.

Лия всегда садилась рядом, поджав ноги, чтобы никому не мешать. Она слушала каждое слово учителя, чьи энтузиазм, искренняя увлечённость и неподдельное желание передать знания были сильнее костра: они разгоняли тени, делали темноту менее враждебной, а тишину — не такой гнетущей.

Иногда в те минуты, когда весь лагерь затихал, когда даже старшие маги предпочитали закрыть глаза и погрузиться в покой лекций и учёного слова, Лию накрывало странное чувство присутствия. Будто кто-то находился совсем рядом, смотрел, ждал, не вмешивался, не был угрозой, но не уходил и не показывался.

Это ощущение в момент опасности преследовало её с детства, с того самого дня, когда она впервые увидела смерть.

Но опасности не было.

Каждый раз, когда Лия оборачивалась, она видела только застывшие во времени руины и тени от костров, играющие на стенах.

Никто не мог следить за ними так долго. Машины нападают сразу: они созданы для засад. Подземные твари не способны к слежке: в них не было терпения и разума для этого. Только фалмеры могли ждать, но недолго: они оценивали силы, принимали решение и либо готовили нападение всем кланом, либо уходили. Лия знала это, поэтому никому не говорила о своих тревогах.

И в очередной раз, когда фантазия заставила её резко обернуться, а взгляд снова наткнулся лишь на пустоту огромного зала, она отвернулась, натянула капюшон глубже на лицо и спряталась под ним, не от подземного мира, а от самой себя.

***

Я'гел покинул наземников накануне смертельной стычки, так и не узнав, чем всё закончилось. Поняли ли маги его предупреждение, заметили ли стрелу, или же дикие сородичи уже обирали их безжизненные тела, делили добычу, довольно рыча, и скармливали остатки корусам. Эти мысли ещё долго тянулись за ним липкой тенью, пока он спускался всё ниже, к территории своего клана, туда, где шаги были родными, а запахи — знакомыми.

И какого же было его удивление, когда спустя совсем немного времени он снова услышал наземников. Их шаги и голоса эхом раздавались в руинах, которые его сородичи давно сочли бесполезными и пустыми. Двемерские вещи фалмеры не использовали в быту и лишь иногда занимали помещения комплексов, если те давали тепло, воду или защиту.

Сначала Я’гел ощутил тревогу. Внутренние, выученные с детства правила тянули его прочь: к своим, к Старшему, чтобы предупредить о возможных вторженцах, собрать охотников и устранить угрозу. Он уже сделал несколько шагов назад, в сторону знакомых туннелей, но остановился.

И остался.

Отличия Я'гел заметил сразу. Вместо грубых шагов, жадного смеха и громких голосов, как у мусорщиков, или вдохновлённых речей и предвкушения знаний, как у учёных, — эти наземники шли с усталостью. Череда наблюдений дала ему понять, что они пришли сюда не ради исследований и не в поисках следов его клана — они хотели выбраться. Как они оказались так глубоко от поверхности и такими неподготовленными, фалмер не знал, но понимал, что не были они угрозой — угрозы окружали их самих.

Я’гел следовал за ними долго. Он ступал так тихо, что даже в редкие моменты полной тишины, когда наземники устраивали привал и готовились ко сну, они не слышали его присутствия. Он изучал то, как они шли: с тревогой, с усталостью, с напряжением, периодически повышая голос друг на друга. Но открытых конфликтов не было — и это поражало. Столь разношёрстная группа фалмеров давно бы распалась или утонула во взаимной вражде.

Но больше всего Я’гела удивляло другое: даже в такой ситуации, в отчаянных попытках спастись, сохранить припасы и жизни, они всё равно изучали. Они останавливались у машин, касались старой мебели, обсуждали форму залов и странную логику коридоров. Молодые голоса задавали вопросы, загораясь от случайной находки, а старческий, умудрённый опытом голос отвечал им спокойно, терпеливо, познавательно. В этих словах было столько смысла и знаний, что Я’гел невольно подходил ближе, вытягивал шею, стараясь расслышать всё до последнего звука, разложить их язык на знакомые фразы, чтобы ухватить суть.

Даже здесь, в месте, которое вполне может стать их могилой, где выживание должно вытеснить всё остальное, они тянулись к знаниям. Я'гел чувствовал, как эта мысль откликается в нём самом.

Когда для наземников тоже наступала «ночь», Я'гел подходил ещё ближе к лагерю, устраивался на возвышенностях, в нишах и вслушивался в старческий голос мага. В такие моменты он снова начинал чувствовать себя юным охотником, который когда-то замирал перед речами Старшего, а теперь — этого старика, который, казалось, способен ответить на любой вопрос.

К сожалению, он не мог задавать вопросы.

И каждый раз, когда одна из студенток — слишком тревожная для своего возраста эльфийка — резко оборачивалась в его сторону и, никого не увидев, смущённо пряталась под капюшоном, Я’гел вспоминал об этом. Тогда он бесшумно отступал, держась на расстоянии, чтобы не разрушить хрупкую возможность быть среди наземников. Пусть они сами и не знали о его присутствии.

И всё же было в этих наземниках нечто, чего Я’гел так и не смог понять: их иерархия. Эта концепция ему была прекрасно известна: каждый клан, отряд охотников или даже стаю совсем одичавших сородичей кто-то возглавляет. По движениям, словам и тону он быстро определил, кто был главным у этой группы, но каждый раз задавался вопросом: почему?

Их вёл не тот старый маг, который был достоин в силу возраста и опыта и к кому молодые наземники сами тянулись ближе, когда становилось страшно, — его главенство было бы неоспоримо. Не тот маг, помладше, но который увереннее всех себя чувствовал среди двемерского окружения, говорил тихо, заумно, слишком увлечённо, но почти всегда верно — он не боец, но хороший проводник. А альтмер, который не притягивал к себе отряд, а наоборот, вызывал раздражение и недовольный ропот у всех. От голоса этого эльфа, его надменного тона и самоуверенности Я'гел невольно скалился каждый раз, оголяя клыки, — ему хотелось зарычать, шикнуть, как делали старшие охотники, когда юнцы слишком много говорят и слишком мало слушают. Он хотел, чтобы этот «мусорщик» тоже замолчал, не перебивал тех, кто действительно думал, кто пытался понять этот мир, а не подчинить его своей гордыне.

Я'гел всегда подавлял это желание, не издавал ни звука, но знал, что этот альтмер ещё станет для наземников проблемой. Как учил Старший, когда Я’гел был ещё слишком юн, чтобы отправляться в одиночные вылазки: их мир не прощает глупцов.

***

И тот момент, о котором думал Я'гел, наступил спустя несколько их условных «дней».

Экспедиции, продвигающейся вслепую, удалось выбраться на более высокий уровень комплекса. Арнел с благоговением назвал его «аниматорией», местом, где двемеры собирали свои машины.

Изменения в архитектуре почувствовали все: ходы были многоуровневыми, нижние залы хорошо просматривались сверху, словно приглашая всех непрошенных гостей на расстрел, ловушки стали изощреннее, а защитные машины выпрыгивали всё более внезапно. Аниматория — это сердце обороны двемерской цитадели. Кто владеет заводом по сборке машин, тот контролирует всю округу, подавляет восстания и гасит посягательства других анклавов. И всё здесь: от защитных систем до коридоров — было спроектировано с учётом осад и возможного вторжения.

Пусть Я'гел не до конца понял слова учёного о назначении этих залов, но он прекрасно слышал, как изменился ритм руин. Механизмы звучат звонче, автоматоны в своих укрытиях притаились опаснее, а запах двемерского масла стоял таким густым, что фалмер практически ощущал его на языке.

И только Анкано не почувствовал ничего. Ожидаемо для существа, что не чувствовал ни уважения, ни трепета к месту, по которому шёл, и поэтому проглядел самые очевидные намёки.

Их путь закончился вскоре, в одном из залов, в который Анкано вошёл, как хозяин окружения, не смотря под ноги. Как только последний маг пересёк невидимую черту, за их спинами с оглушительным лязгом вырвалась из пола высокая металлическая решётка и перекрыла им путь к отступлению.

Следующим этапом в ловушке, спроектированной древним мастером, стал выстрел с верхних ярусов, где установлены механизмы, которые наземники назвали «баллистами». Услышав характерный заводной щелчок, а затем звук выстрела, Я'гел на мгновение даже затаил дыхание. Он слишком хорошо знал, на что способны эти орудия. Баллисты стреляли огромными копьями. Тех, кто не успевал увернуться, они пробивали насквозь и пригвождали к полу или стене. Иногда, чтобы снять тело с такого снаряда, приходилось буквально вырезать его, отделяя плоть от металла.

К счастью, магов такой конец не ждал. Копья врезались в невидимые для фалмера барьеры и отлетели, со звоном падая на камень. Я'гел заметил, с каким трудом магическая защита приняла на себя эти удары. Заклинания дрогнули, а у тех, кто потерял концентрацию, — схлопнулись. А значит — сделал он вывод — сила барьера не безгранична.

Затем раздался новый скрип, который Я'гел тоже хорошо знал: так открываются люки в углублении стен, где спят охранные машины. Люки открылись и сегодня — из шахт, по специальным желобам, выкатились автоматоны в виде сфер.

Я'гел услышал, как один из студентов нервно хихикнул — знакомая ошибка. Так иногда реагируют неопытные охотники, когда в первые секунды чувствуют перед собой просто плотный комок тепла и шума. Но смех быстро сменяется ужасом, когда двемерская сфера, заприметив свою цель, раскладывается, как цветок из шестерёнок и металла. Сферическая форма вытягивалась, принимая очертания тела, острое лезвие расправляется на месте одной руки и смертоносный арбалет — на другой.

Неудивительно, что несколько магов вскрикнули, когда сфера в полный рост налетела на их барьер, врезалась в него, высекла искры из собственного корпуса и заставила защиту схлопнуться. Их спасла лишь поддержка со стороны других магов, поспешно укрепивших заклинание.

Это было уже опаснее рабочих машин, но не смертельно. Сферы эффектные, юркие, крепкие, но плохо защищены, а складной механизм делал их чрезвычайно уязвимыми в сочленениях. Я'гел, оценивающий бой со стороны, счёл, что у магов есть все шансы, если они не запаникуют, не разорвут строй и как можно раньше додумаются стрелять не в голову сферы, где нет ничего кроме беспристрастной металлической маски, а в складные механизмы.

Но затем произошло то, от чего даже по коже Я’гела, привыкшего к вечному холоду подземелий, пробежали мурашки. Фалмер услышал, как за ближайшей нишей в стене ожил иной механизм. Звук не был резким лязгом ловушки или суетливым скрипом рабочей машины. Это был глубокий, протяжённый, тяжёлый звук пробуждения гиганта. Сердечник внутри корпуса начал медленно накаляться, из клапанов рванул пар, а где-то в глубине застонали поршни, совершили первое поступательное движение — и начали свой безостановочный ритм.

Проснулся паровой центурион.

Трёхметровый исполин был вершиной двемерского гения, не просто охранник, а палач. Центурион создан не только со знанием военного дела и машиностроения, но и с холодным пониманием психологии разумных существ. Ещё до начала прямого столкновения многие фалмеры терялись, впадали в панику, потому что автоматон был слишком горячим и громким. Буквально оглушающее пятно пара, скрежета и свиста для существ, которые полагались на звук и тепловой след. Зрячие наземники испытывали те же чувства, потому что своими размером, шагами, от которых дрожал пол, и бездушным металлическим ликом он давил на разум так же беспощадно, как своим огромным молотом крошил и металл доспех, и кости.

Я'гел знал, что в замкнутых помещениях против центуриона есть только одна тактика: манёвр, быстрый, отчаянный, направленный к уязвимым местам машины. Брать его измором бессмысленно: автоматон не устаёт, выдерживает многие удары в корпус. Отступать и пытаться пробить броню издалека слишком опасно. Один неверный шаг, одно замешательство — и пущенная вдогонку струя пара сварит заживо.

По тому, как запаниковали наземники, когда ниша раскрылась и центурион явил свой жуткий лик, Я'гел понял: они не знают.

Студенты взвизгнули, старшие маги обменялись быстрыми, тяжёлыми взглядами, некоторые стиснули зубы, сдерживая страх. Даже Анкано отступил к остальным, не решившись блистать своей магией в одиночку. Посыпались приказы: держаться вместе, куда пятиться, куда пытаться попасть, кому держать барьер, а кому направить все силы на врага. Но Я'гел уже знал, что всё это бессмысленно: как только центурион двинется вперёд, как только загонит их в угол, он сомнёт их защиту, раздавит тех, кто окажется слишком близко к его молоту, и сварит паром тех, кто попытается спрятаться.

Это было неизбежно.

Я'гел должен был уйти. В этом не было сомнения. Если не отойти на безопасное расстояние, то после смерти магов, автоматоны могут переключиться на него. Любой фалмер поступил бы также: ушёл, а потом, когда всё стихнет, вернулся бы за добычей. Так было правильно. Так было принято в их мире.

Но он не уходил, хоть и был напряжён, готов к рывку.

Я'гел стоял, а в его груди сжималось что-то болезненное, острое. Он слышал их борьбу, их крики друг другу, их заклинания, чувствовал тепло их тел, различал их запахи, теперь знакомые, живые. И знал, как будет потом, когда их убьют. Как наступит тишина. Как начнут остывать их тела, пока окончательно их тепловой след не сольётся с температурой руин. Как со временем они станут пахнуть: металлом, пылью, древностью. Станут частью цитадели. Историей.

Но перед этим будут предсмертные крики, хруст ломающихся костей, запах ошпаренной кожи, ставшей на миг нестерпимо горячей для живого тела.

И он не хотел этого знать. Снова.

Да, они были глупы. Они шумели, лезли туда, куда не стоило, не знали руин, не слушали их. Но они не шли уничтожать этот мир, не шли воровать историю. Они пытались вернуться домой. Но даже в момент отчаяния пытались учиться, хватались за знания.

Если он оступится, рванёт не назад, а вперёд, то нарушит не просто законы клана и старые клятвы, а всё, чем жил его народ последние тысячи лет: ненависть и злость к прошлому, к поверхности, к предавшему их миру.

Но если уйдёт… останется только тишина.

***

Сначала бой казался изнуряющим, тяжёлым, но контролируемым. У них были все шансы, чтобы справиться с натиском охранной системы аниматории.

Но затем раздался первый лязг. Глубокий, протяжный, словно ожила сама цитадель. Следом от первого шага содрогнулся пол. Паровой центурион выходил из своей ниши, и с каждым его движением их отчаянная попытка спастись становилась всё более тщетной.

Старшие маги велели студентам отойди им за спины. Самые опытные кричали, что ни в коем случае нельзя разрывать строй:

«Не можешь атаковать — отступай, но ни в коем случае не убегай.»

Но вся тактика рушилась, когда центурион медленно настигал их. Его тень накрывала магов, давила на них почти физически. Струи пара удавалось сдерживать, но барьеры дрожали, и те, кто стоял впереди, чувствовали, как жар подбирается всё ближе, как воздух становится больно даже вдыхать. И как только гигант подойдёт и обрушит на них свой огромный молот, сопротивление падёт — столь мощный удар не выдержит ни один щит.

Пытаясь его задержать, маги обрушивали на машину всё, что могли. Огонь, лёд, молнии — большинство заклинаний центурион будто не замечал. От некоторых он пошатывался, на мгновение замирал, но затем возобновлял неумолимое наступление. Когда Анкано призвал самое сильное своё заклинание, вложив в него столько сил, что едва удержался на ногах, молниевые хлысты сорвали несколько защитных пластин с шеи автоматона. Металл рухнул на пол оглушительно, обнажив уязвимое место. Надежда вспыхнула среди магов на миг, а затем тут же угасла: чтобы воспользоваться этой брешью, нужен был рывок, физический контакт, точный удар. Но ни знаний, ни умений, ни смелости для такого манёвра у магов не было.

Когда ещё пара двемерских сфер выскочила из своих укрытий, конец экспедиции был неминуем.

Паника, усталость и страх захватили даже тех, кто пытался держаться. Один сбился с шага, другой оглянулся в поисках спасения, третий слишком резко вдохнул раскалённый воздух, из-за чего закашлялся, — и постепенно отчаяние прошло по рядам волной.

И вдруг.

Всё изменилось.

Столь кардинально и неожиданно, что невозможно было не уверовать в божественное вмешательство.

Первый выстрел никто не заметил, он потерялся в свисте пара и лязге шарниров центуриона. Когда сфера за спиной гиганта беспричинно рухнула — это показалось странным. Следом взгляд зацепился за чуждую деталь: тёмную, хитиновую стрелу, торчащую из складного механизма автоматона, который ещё дёргался, но уже не мог подняться.

Следующая секунда принесла настоящее потрясение. В дальнем конце зала мелькнула фигура, белая, тонкая, гибкая, стремительная. Фалмер. Не скрюченный и не одичавший монстр из трактатов и пугающих рассказов — а эльф, что действовал осмысленно, опытно, и атаковал не их.

Я'гел спрыгнул с уступа, мягко приземлился на пол. Не теряя ни мгновения, он вновь вскинул лук и выстрелил — хладнокровно, точно — в уязвимые сочленения оставшейся сферы. Когда грохот падающего металла подтвердил, что стрелы попали в цель, фалмер закинул лук за спину и рванул вперёд.

Он двигался стремительно, заранее просчитав каждый свой шаг. Прыжок на уступ, затем — на следующий, резкий толчок, высокий прыжок — и он приземляется на центуриона, который был занят магами и не намеревался оборачиваться. Я’гел вскарабкался по его спине, хватаясь когтистыми пальцами за пластины, пока не оказался на шее машины.

Центурион на миг замер, оценивая новую угрозу, и попытался скинуть врага, но фалмер увернулся от замаха молотом, без суеты и лишних эмоций, лишь крепче ухватился за металл. Он вытащил кинжал и решительно вонзил его в щель, где маги сорвали защитную пластину.

Пар взвился густым облаком и с оглушительным свистом. Жар коснулся лица, Я’гел невольно отвернул голову, но руку не одёрнул. Он знал, что шанс был только один. Если он отступит, то у него больше не будет сил на подобный манёвр, а маги на него не способны — и центурион затопчет их всех.

Я'гел оскалился, стиснул клыки, сжал кинжал обожжённой рукой и вогнал клинок глубже, почти по всё плечо, добираясь до сердечника и каналов, идущих от него для подпитки всей машины.

Несколько секунд автоматон ещё сопротивлялся, ревел паром, пытался стряхнуть врага, но Я'гел держался.

И вдруг — тишина.

Пар остановился. В груди машины погас свет сердечника. Исполин застыл посреди шага, а затем медленно начал заваливаться.

Я'гел оттолкнулся и спрыгнул, чтобы не быть придавленной бесформенной грудой металла. В следующее мгновение сражённый гигант рухнул на каменный пол с оглушительным ударом, который эхом прокатился по аниматории и отозвался в сердце каждого мага.

Я’гел мягко опустился на каменный пол и выпрямился. Лёгкие всё ещё жгло раскалённым паром, обожжённую руку саднило и тянуло, а в ушах стоял гул от грохота рухнувшей машины. Фалмер тяжело выдохнул, позволив себе короткий миг слабости, затем снова сжал в руке лук и замер, прислушиваясь. Сердечник центуриона молчал — машина была мертва окончательно, а остальные механизмы тоже хранили тишину — аниматория решила не преподносить им новых сюрпризов.

Когда Я’гел оценил обстановку и счёл её допустимой, он собирался сбежать и снова раствориться в руинах, пока наземники не оправились от шока, пока не осознали, что перед ними стоит тот, чьи сородичи в иной ситуации убивают чужаков без жалости и сомнений.

Но именно это промедление его и подвело.

Вспышка молнии разорвала воздух так резко, что Я’гел не успел ни услышать, ни понять, ни уклониться. Заклинание ударило в него всей мощью, и мир на мгновение перевернулся: его подбросило и швырнуло в каменную стену. Удар пришёлся в спину, выбив воздух из лёгких, и фалмер едва не потерял сознание. Боль прошила тело до костей, правая рука, поражённая молнией в плечо, обмякла окончательно, перестав слушаться. Лук выскользнул из онемевших пальцев и со звоном упал на пол.

Я’гел оскалился и зарычал, не от злости, а от боли.

И вдруг — новый треск молнии. Альтмер решил устранить последнюю угрозу наверняка.

На этот раз Я’гел среагировал быстрее, чем осознал. Движение вышло рефлекторным, выработанным тысячами охот и тренировок — рука скользнул к ножнам, пальцы сомкнулись на рукояти, и кинжал сорвался с ладони, полетев точно в цель.

Лезвие вошло в плечо Анкано резко и глубоко. Альтмер вскрикнул, пошатнулся, судорожно схватился за рану, и заклинание, уже почти сорвавшееся с его пальцев, рассыпалось. Одновременно Я’гел рванул с места, скрылся за одной из массивных колонн огромного зала и затаился.

Он прижался затылком к холодной поверхности, тяжело, рвано втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Боль в руке пульсировала тупо и настойчиво, отдаваясь в висках. Но он молчал, только настороженно прислушивался к тем, кого он спас и кто едва не убил его.

Я’гел слышал, как тяжело дышит альтмер, как за резкими, злыми словами тот прячет стоны боли. На лице фалмера на миг проступил мстительный оскал. Яд на лезвии кинжала был именно таким: несмертельным, но неприятным, тягучим, болезненным, лишающим ясности и контроля над телом.

И вместе с этим Я’гел лихорадочно пытался придумать, что делать дальше, как сбежать. Он ждал новой атаки, ответного удара, мести остальных магов за своего, и знал, что ему нечего будет им противопоставить.

Но время шло, и не один маг не двинулся в его сторону. Наоборот, в их рядах завязался спор.

***

Когда бой окончательно стих и защитные заклинания начали гаснуть, тяжёлая усталость налетела на магов, как молот центуриона. Несколько человек осели на каменный пол, не в силах удержаться на ногах, не заботясь ни о холоде, ни о грязи. Кто-то опёрся на посох. Кто-то прислонился к стене, закрыв глаза. Перед ними лежала груда металла — то, что ещё недавно было неостановимым исполином. Остывающий центурион медленно выпускал остатки пара, и этот тихий шипящий звук подтверждал мысль, в которую всё ещё было трудно поверить: они выжили. И выжили не благодаря собственной силе, а из-за вмешательства… фалмера.

Лия стояла неподвижно, её руки слегка дрожали, дыхание было неровным, а сердце в груди никак не желало успокаиваться. Она видела, как фалмер ворвался в схватку, как его движения были не отчаянными, а выверенными, точными, будто он уже делал это раньше и не раз, как он запрыгнул на спину центуриона, как удержался, не сорвался и не отступил, когда пар обжёг воздух вокруг него. А теперь он спрятался за колонной, старался не шуметь и точно готовился к побегу или последнему броску. Лия подумала о своём предчувствии — значит, это он шёл за ними, наблюдал, ждал. Так долго следовать за наземниками без признаков агрессии — для фалмеров это неслыханно, но и бросаться на автоматонов, чтобы спасти чужаков, — тоже. Значит, этот эльф был странным сам по себе.

Рядом с ней тем временем разгорался спор. Напряжение искало выход, и слова летели почти хаотично.

— Весьма неразумно, Анкано, нападать на того, кто спас нас, — произнёс Толфдир строгим голосом, какой Лия слышала крайне редко. За его строгостью скрывалась сдержанность — иначе учитель выразился бы куда грубее.

Анкано опустился на каменный уступ, тяжело припал спиной к стене. Его дыхание было рваным, лицо — напряжённым, бледным. Он раздражённо вытащил кинжал из плеча, швырнул его на пол, без возражений выпил зелье, протянутое одним из магов, чтобы остановить действие яда, а затем сам наложил на себя лечебное заклинание, не подпуская к ране никого.

— Я избавлялся от твари! — прорычал он, с трудом скрывая слабость. — А ты бы, старик, предпочёл дождаться, когда он бросится на нас?!

— Не думаю, что он планировал нападение. Это неразумно, — задумчиво пробормотал Арнел, словно вступил не в спор, а в очередной диалог с самим собой. — Если бы ему нужна была наша смерть, он мог просто подождать. Автоматоны сделали бы всё за него. Но он вмешался. Помог. Значит, у него был иной мотив.

Голос Арнела снова зазвучал холодно и отстранённо, словно это не он был в числе тех, с кем автоматоны почти сделали «всё за него».

— А разве это вообще фалмер? — нервно вмешалась Брелина. — Они же… уродцы. А этот похож на эльфа. Одичавшего, болезненного, но всё же…

Арнел поднял с пола хитиновый кинжал, на лезвии которого ещё темнела кровь альтмера, и внимательно, почти с благоговением его осмотрел.

— По культурным признакам, оружию и манере боя — фалмер, — ответил он. — Но да, крайне необычный.

— Довольно! — выкрикнул Анкано яростно из-за того, что чудовищу, которое, по его мнению, достойно только смерти, уделяют столько внимания. — Мы не можем двигаться дальше, пока эта тварь у нас за спинами! Она нападёт, стоит лишь дать повод!

— Так вы выражаете свою благодарность за спасение, советник? — мрачно заметил Толфдир.

Анкано полоснул его взглядом, полным презрения, но старый маг даже не дрогнул.

— Если тебе стало так жалко эту тварь, старик, — произнёс альтмер холодно, — иди и договаривайся с ней. Пусть убирается подальше от нас.

Он усмехнулся кровожадно, зло.

— А когда этот зверь перережет тебе глотку «из благодарности», я с удовольствием его добью.

Слова, выплюнутые в самоуверенной ярости, прошли по магам ледяным ветром, заставили всех замолчать и повернуться в сторону той самой колонны. Как бы Анкано ни был резок и ослеплён собственной спесью, но в одном он был прав: эту проблему нельзя откладывать. Оставлять за спиной неизвестного фалмера, который мог затаить на них обиду из-за подлого удара, было опасно.

Лия видела, как учитель, отказавшись от бессмысленно спора, задумался. Толфдир знал о фалмерах больше многих в Коллегии: во время экспедиций в руины стычки с ними — не редкое явление. Они слепы не просто глазами, а своим прошлым, и поэтому яростны и жестоки, как дикие звери. Но ответить тем же, уподобиться альтмеру, особенно сейчас, когда этот незнакомый эльф первым проявил разум и выбор, для учёного было бы не просто ошибкой — преступлением.

Толфдир тихо вздохнул и шагнул вперёд, в неизвестность. Некоторые маги дрогнули, явно желая его остановить, предложить всё обдумать, решить эту проблему как-то по-другому, но всё же никто не посмел мешать чужой решимости.

Старый маг подошёл к колонне осторожно, медленно. Свет от магического светлячка за его плечом ложился на камень ровно, разгоняя тени.

У колонны Толфдир остановился, положил морщинистую ладонь на холодный камень, но сразу не стал вторгаться в чужое укрытие. Фалмер всё ещё был там: слышался лёгкий скрежет по камню, когда эльф чуть сместился в противоположную от мага сторону, и тяжёлое прерывистое дыхание, в котором не было злобы, только боль и напряжение.

И тогда Толфдир заговорил, мягко, с уважением. Пока ещё неизвестно, насколько фалмер разумен, насколько их понимает, но вступать в контакт с разумным существом с возвышенного тона и уверенности в своём превосходстве — явно плохая тактика.

— Мы не желаем тебе зла, — сказал старик тепло, как если бы говорил со студентом, испуганным и сбитым с толку. — Ты спас нам жизнь. Мы все это понимаем. Спасибо тебе. От всех нас.

Толфдир на миг замолчал, прислушался, — фалмер сидел тихо, но не убегал.

— И прости за вспыльчивость моего коллеги. Он напуган. Как и все мы.

Анкако фыркнул, но никто не обратил на него внимание, а мастер не обернулся.

Толфдир выждал ещё секунду, а потом сделал последний шаг за колонну. Светлячок скользнул следом, мягко осветив укрытие и того, кто в нём прятался.

Фалмер сидел на полу, прижавшись к камню и придерживая левой рукой повреждённую правую. Он был напряжён до предела, челюсти плотно сжаты, из-под приоткрытых губ показывался клыкастый оскал. Сухие, натянутые мышцы его тонкого тела были плотными — он готовился к рывку, не атакующему, а защитному. Грудь тяжело вздымалась.

Когда свет коснулся существа, Толфдир увидел его целиком и замер. Да, это был фалмер, какими их знали на поверхности. Жилистое, худое, неестественно вытянутое тело, балансирующее на грани голода и выживания. Грязно-белая кожа была тонкой, сквозь которую проступали слишком тёмные для эльфов вены. Пальцы тонких рук и ног венчались когтями, рот — клыками. Он был слеп, облачён в лёгкий доспех из частей коруса, пользовался неметаллическим оружием, пах мхом, пылью и горелым хитином — подземельем.

Но на этом сходства с дикими сородичами заканчивались.

Его лицо сохранило эльфийские черты: ровные и чёткие линии бровей, скул, изящных ушей, носа, не лишённого хрящей. Вместо пустых, давно срощенных глазниц были глаза, белые мутные зрачки, смотрящие в пустоту. Волосы на голове были очень тонкими, коротко стриженными, на бровях и ресницах сохранились редкие волоски, но не исчезли полностью, как у мутировавших фалмеров.

Толфдир замер на миг, глубоко вздохнул от потрясения. Перед ним сидело существо, оказавшееся между прошлым и настоящим своего народа. Потерянное звено, которое считалось навсегда утраченной ступенью деградации.

Вопросы хлынули на учёного лавиной: о фалмере, о его предках, о его клане, о том, сколько подобных ему скрывается в глубинах, почему о них не знает ни один трактат, почему никто и никогда не говорил о разумных снежных эльфах. Мысли теснились, перебивали друг друга, требовали немедленных ответов. Но старый маг подавил этот порыв, чтобы его участившиеся сердцебиение и дыхание осторожный фалмер не счёл угрозой.

Вместо вопросов Толфдир осторожно опустился на одно колено. Старческие суставы хрустнули, оглушительно для того, кто выживал за счёт слуха.

Я’гел дёрнулся, рука рефлекторно метнулась к поясу, но нашла только пустые ножны. Паника нахлынула мгновенно, он почти рванул в сторону, заранее уходя от возможно удара.

Но удара не последовало. Фалмер это понял, замер. Звук не был опасностью — просто признаком старости, такой же бывает у старцев клана.

Толфдир вежливо выждал, дал фалмеру привыкнуть, принять решение подождать, а не убегать, и только затем аккуратно протянул в его сторону руку. Над раскрытой ладонью мягко вспыхнуло тёплое золотистое сияние заклинания лечения. Свет дрожал, как пламя свечи, и отражался на белых коже и глазах фалмера.

— Разреши помочь тебе, — произнёс Толфдир тихо, почти шёпотом, чтобы грубо не нарушить привычную существу тишину. — Мы ошиблись. Мы испугались тебя. Позволь мне исправить нашу ошибку. Снять боль, которую мы причинили.

Мастер говорил просто, мягко. Он не был уверен, понимает ли фалмер его язык, но знал, что интонация, намерение, спокойный тон не нуждаются в переводе — их понимают даже звери.

И фалмер понял. Он не видел свет, но слышал тонкий звон магии, чувствовал лёгкое дрожание тепла над ладонью старика. Я’гел знал, что так звучит магия лечения, которую используют жрицы клана, чтобы помочь раненным охотникам.

Очень медленно, но не отступая, Я’гел сменил положение, повернулся к магу правым уязвимым боком и протянул руку. Пальцы, длинные и когтистые, дрожали от боли и рефлексов, но ладонь легла точно под свет заклинания.

На указательном пальце его руки отсутствовали две фаланги, хирургически отсечённые чем-то острым.

Тепло коснулось кожи, затем пришёл зуд, неприятный и навязчивый. Я’гел стиснул зубы, зная, что это нужно перетерпеть. И вскоре становилось легче: ожог от пара начал сходить и боль исчезала. Так действует лечение — ему было это знакомо, понятно, поэтому действия мага воспринимались спокойнее.

Толфдир улыбнулся, видя, как фалмер немного расслабился. Тогда маг чуть поддался вперёд, повёл рукой выше — к плечу, где чернела кожа от удара молнии Анкано.

Я’гел тихо втянул воздух сквозь зубы. Заклинание мага было гораздо сильнее тех, которыми владели жрицы. Он чувствовал, как быстро сходит след даже от столь разрушительной магии.

Когда боль окончательно ушла, фалмер одёрнул руку и чуть отстранился, не резко и не враждебно, а просто дал понять: достаточно.

Толфдир сразу убрал руку, погасил заклинание, аккуратно поднялся и сделал шаг назад, давая фалмеру пространство.

Я’гел остался сидеть, Он провёл пальцами по излеченной руке, ощупывая кожу, где остались лишь шрамы, но не боль, затем чуть вывернул плечо, проверил движение сустава.

Старый маг не мешал ему, не торопил.

И именно тогда произошло то, чего не ожидал никто.

Фалмер чуть повернул голову, вслушиваясь в присутствие мага, ловя его не зрением, а своими чувствами. И его тонкие серые губы дрогнули.

Раздался голос. Чуждый, резкий, обрывистый, тихий — такой, каким привыкли говорить существа, живущие в тишине пещер. Это был не рык и не череда коротких сигналов — в голосе звучало усилие, желание быть понятым не сородичами — наземниками.

— …Спа… спа…сибо…

Слово вышло неровным, корявым, неуверенным, но отчётливым. Слово, которое фалмер однажды запомнил и впервые осмелился повторить.

Эти старательность, упрямое желание быть понятым несмотря на тысячелетнюю пропасть между народами с трепетом отозвались в сердце старого мага. Любому учёному и учителю в радость видеть взаимную жажду знаний. Но когда к знаниям тянутся вопреки страху, запретам и потомственной ненависти, это даёт надежду.

Толфдир улыбнулся и чуть склонил голову в знак уважения и признания стараний, которые вложил в это слово фалмер.

— Пожалуйста, — ответил маг мягко. — Прошу, выходи. Тебя никто не тронет. Обещаю.

И затем Толфдир отступил. Он не стал настаивать и давить, а оставил выбор за фалмером. Когда маг вернулся к остальным, там всё ещё держалась глухая тишина после невозможного.

— Фалмер… сказал «спасибо»? Все это слышали? — Онмунд метался взглядом между остальными студентами в поисках подтверждения, что собственный слух его не обманывает. — Как это вообще возможно? Они же только рычать умеют!

— Дж’зарго это тоже слышал, — тихо, но чётко подтвердил каджит, уши его нервно подёргивались, а шерсть после ожесточённого боя ещё стояла дыбом. — Дж’зарго, уверен, что это было не рычание. Это было слово.

Слово. Осознание этого повисло в воздухе тяжелее пара, что ранее сочился из центуриона. Маги переглядывались, искали объяснения, поддержки, ведь слишком быстро рухнул в их головах образ кровожадных чудовищ из глубин.

Лия стояла чуть в стороне, крепко прижав ладони к груди, чтобы удержать хрупкое чувство восторга. Она повернулась к учителю, улыбнулась ему — робко, но с надеждой — и осмелилась озвучить свою догадку:

— Может… поэтому он следил за нами всё это время? Он… учил наш язык.

Но первым на её слова отреагировал бледный от яда и потери крови Анкано и презрительно фыркнул, отчего девушка снова содрогнулась.

— Училась? Эта тварь? — прорычал альтмер, с трудом выговаривая слова сквозь гордо стиснутые от боли зубы. — Она просто повторила первое услышанное. Как попугай.

Спорить с альтмером никто не хотел, но это не помешало Арнелу, приложив руку к подбородку, начать рассуждать, говорить прежде всего с самим собой, не доказывая ничего советнику.

— Попугаи повторяют без понимания контекста, — задумчиво пробормотал он. — Фалмер подобрал слово точно под свои чувства и ситуацию — это разумное поведения. Также интересно, как это слово было озвучен: осознано, но с невероятным усилием. Как если бы это была его первая попытка произнести слово на чужом языке…

Но тут задумчивость каждого схлестнулась, даже Арнел замолчал на полуслове, когда у колонны они заметили движение.

Фалмер вышел. Из мрака выступила его фигура, тонкая, сутулая, но обладающая пугающе хищной грацией. Опустив голову, он внимательно прислушивался к магам, их движениям, дыханию. Его длинная рука ещё лежала на колонне, когтистые пальцы впивались в камень — он был готов при любом признаке опасности оттолкнуться и снова исчезнуть за укрытием.

Однако наземники бездействовали, и поэтому Я’гел решился шагнуть дальше. Он двигался с предельной осторожностью, каждый его шаг был выверен, отточен годами охоты. При каждом едва уловимом шорохе со стороны группы его голова резко дёргалась, уши вздрагивали, а мышцы под тонкой кожей сжимались.

Когда Я’гел подошёл к месту, где лежал лук, то остановился. Он прислушался внимательно, оценивая, предугадывая реакцию наземников, и только, убедившись, что маги не планируют атаковать, фалмер наклонился и подобрал оружие.

Как только его пальцы сомкнулись на рукояти, фалмер чуть расслабился. Он выдохнул глухо, чуть слышно. Дальше, не приближаясь к магам, Я’гел начал обходить поле битвы, собирая с остовов автоматонов свои стрелы. Он вытаскивал их аккуратно, проверяя целостность наощупь и стуча пальцами по древку.

И всё это время фалмер особенно внимательно следил за альтмером, настораживаясь при каждом шорохе с его стороны. Доверия между ними быть не могло, не после подлой атаки в плечо, и Я’гел не скрывал этого.

Холодный, чуть подрагивающий свет двемерских ламп скользил по белой коже фалмера, выхватывал из полумрака резкие и тонкие линии его силуэта и чуть поблёскивал на черном хитине его нагрудника, прикрывающего только грудь, и оставлял на обозрение плотные, сухие мышцы рук, плеч, живота. Вопреки распространённым заблуждениям, мутировавшие снежные эльфы не были карликами — их тела согнуты в полуприседи под гнётом мутации, под тяжестью жизни в подземельях. И это особенно хорошо было видно на Я’геле. Он не был полусогнут, как дикие сородичи. Да, его голова была чуть наклонена вперёд, плечи опущены, и он двигался крадучись, пружиня на согнутых ногах, отчего казался ниже, чем был на самом деле. Но если бы он мог встать прямо, вытянуться во весь рост, расправить плечи — он был бы почти равен Анкано.

— У этого фалмера поразительно хорошо сохранились исторические черты. Скуловые и надбровные дуги, линия носа, форма ушей — всё это ближе к описанию снежных эльфов, чем к тем особям, с которыми мы сталкивались ранее, — негромко произнёс Арнел, не сводя внимательного взгляда с Я’гела. В его голосе снова звучало не опасение, а подлинное научное восхищение. — Вероятно, его предки по каким-то причинам подверглись меньшему воздействию ядовитых грибов, которыми двемеры их кормили. Или освободились из-под их влияния значительно раньше. И восстановительные процессы могли начаться быстрее…

— А может этот фалмер единственный такой? — спросил бодрее Онмунд.

Арнел едва заметно качнул головой.

— Исключено. Единственным он быть не может. В таком случае его род давно бы ассимилировался с дикими сородичами. Сам факт его существования говорит о другом: где-то в глубинах есть группа фалмеров, подобных ему. Достаточно многочисленная, чтобы естественным образом поддерживать свою популяцию тысячи лет.

— Тогда почему мы раньше ничего не слышали о них? Если они гораздо разумнее обычных фалмеров — они, наверное, должны были вернуться на поверхность, а не оставаться здесь, — усомнилась Брелина.

Арнел на мгновение задумался, снова приложил руку к подбородку, разглядывая фалмера.

— Предположу, что его клан мог лучше сохранить память о своём прошлом. Но это только их ожесточило. Ненависть к поверхности могла стать мощным изолирующим фактором, или даже религией. Они могли сознательно уйти глубже, чтобы полностью разорвать контакты с поверхностью и минимизировать их — с мутировавшими особями. Это также объясняет отсутствие свидетельств: любые проникновения на их территорию должны были заканчиваться полным уничтожением чужаков.

— Дж’зарго, не считает, что этот фалмер хочет от нас избавиться, — не согласился каджит. — Он помог нам. Он сам рискнул.

— Один представитель не определяет всю группу, Дж'зарго, — мягко, с наставлением ответил Толфдир. — И обратное тоже верно.

— Вы совершенно правы, коллега, — кивнул Арнел, поддерживая старика. — За всё время пути мы не встретили ни одного действующего гнездовья таких фалмеров. Если он действительно следовал за нами несколько дней в одиночку и не привёл других охотников, значит, он далеко отошёл от группы. По своим мотивам. Которые нам пока неизвестны.

— У этой твари может быть только один мотив! Выждать момент и выстрелить нам в спину, — фыркнул Анкано и устало припал к стене, когда закончил лечение. Рана затянулась, однако дыра в дорогой мантии Талмора не перестанет напоминать ему о нападении и давить на и без того уязвлённые нервы.

Арнел лишь спокойно пожал плечами, его взгляд оставался увлечённым и аналитическим, несмотря на эмоциональный всплеск советника:

— Обман, стратегия ожидания и предательство — это сложные формы социального поведения. Они невозможны без развитого разума. Даже если вы окажетесь правы, советник, это лишь подтверждает: перед нами не зверь.

Анкано скривился, на это раз предпочтя промолчать.

Тем временем Я’гел внимательно прислушивался к словам магов. Он пока не поспевал за их речью полностью, улавливая смысл только отдельных фраз, но понимал, что они обсуждают его, и не мешал им. Фалмер уже заметил закономерность: учёные вступают в долгие рассуждения, только если не чувствует опасности, поэтому, пока они говорили, Я’гелу было спокойнее.

Закончив со стрелами, бережно сложив каждую в колчан, Я’гел в очередной раз оценил положение наземников, а затем аккуратно двинулся к центуриону, который почти остыл.

Маги, оставаясь на своих местах, стали свидетелями, как фалмер неожиданно полез руками в механическое нутро машины через ту самую уязвимую брешь, ставшую для гиганта погибелью.

Несколько минут Я’гел капался во внутренностях центуриона, сосредоточенно, опытно, невозмутимо. Его руки тактильно находили нужные рычаги и крепления лучше, чем наземники могли увидеть глазами. Пальцы скользили по металлу, ощупывая знакомые формы, отщёлкивая зажимы — его движения говорили о том, что это далеко не первый механизм, который фалмер разбирал. Маги сразу подумали о том, что частичное отсутствие указательного пальца на его руке говорит об обучении разбирать машины методом проб и ошибок — и однажды какой-то автоматон из-за неосторожности ампутировал юному эльфу фаланги пальца.

Манипуляции фалмера закончились, когда что-то внутри центуриона громко щёлкнуло, а Я’гел схватился за деталь и резким рывком вытащил её из металлического саркофага. На свету показался сердечник автоматона — металлическая сфера, внутри которой ещё светился и жужжал источник энергии. Я’гел с трепетом провёл пальцами по корпусу сферы, чувствуя вибрацию, прислушался к гулу внутри, а его холодное лицо изменилось: напряжение в скулах ослабло, а брови и губы изогнулись в умиротворённом, счастливом выражении лица. Способность к лицевой мимике — пусть и более скупой — явно рудиментарная, ведь фалмеры не видят лиц и не умеют читать эмоции, но у этого эльфа она тем не менее сохранилась, чем ещё больше роднила его с гордыми предками, а не нынешними мутантами.

А затем Я’гел, к всеобщему удивлению, не выбросил сердечник, как надоевшую игрушку, а начал приспосабливать к собственному поясу, чтобы держалась крепко, не звенела, не мешалась, пока он её несёт.

— Он что собирается этот металлолом тащить с собой? Зачем? — удивлено спросила Брелина.

— Для коллекции — иного применения у сердечника нет, — ответил Арнел, но его губы всё равно сжались в профессиональной зависти, что слепой фалмер об устройстве автоматонов знает больше, чем он сам. — Но в таком случае поведение этого фалмера ещё более необычное.

Тем временем Лия, восхищённая тем, с каким трепетом фалмер возится с двемерским сердечником, словно с сокровищем, снова повернулась к Толфдиру и осмелилась озвучить учителю предложение:

— Может… может мы сможем попросить его помочь? — произнесла она тихо, почти шёпотом, но не отступала, позволяя надежде быть. — Он знает эти глубины. Возможно… он проведёт нас наверх.

И снова в слова девушки первым вцепился альтмер, словно она, не похожая на гордых представителей их расы, раздражала его своим присутствием больше, чем все эти руины и странный фалмер в придачу.

— Обрезанная, ты совсем рассудок потеряла, если предлагаешь довериться твари! — прорычал он, выплёвывая ненависть как яд. — Он заманит нас в ловушку! Приведёт свою стаю, чтобы они растерзали нас!

Уверенность Лии тут же погасла, она вся сжалась, опустила голову, натянула поглубже капюшон, как единственный способ спрятаться от боли, которую рождали такие оскорбления.

Я’гел, как только альтмер вспыхнул, мгновенно насторожился, готовый к новому нападению. Но когда он понял, что ярость надменного эльфа направлена не на него, а на юного сородича, фалмер чуть склонил голову, мысленно пытаясь понять, что скрывалось за озвученным оскорблением:

«Обрезанная?»

И почему эльфийка так до ужаса перепугалась?

Но слова Лии, несмотря на жестокий ответ, уже достигли мыслей других магов, заставив их задуматься.

— Вообще-то… — задумчиво произнёс Арнел, — в этом есть смысл. Фалмеру не нужно нас куда-то «заманивать» — ему достаточно было просто не вмешиваться в бой с центурионом.

Затем Арнел повернулся к Толфдиру, кто первый сумел установить контакт с подземным жителем, и предложил:

— Лучшего проводника мы здесь не найдём. Раз уж он способен понимать наши слова, мы можем хотя бы спросить дорогу.

Толфдир, выслушав коллегу, нахмурился и снова посмотрел на фалмера, который уже закончил крепить сердечник. Они должны рискнуть, пока этот странный эльф не сбежал и унёс с собой только-только зародившуюся хрупкую нить взаимопонимания между разными культурами и их шанс спастись.

Старик собрался с силами, глубоко вздохнул, забрал из рук Арнела хитиновый кинжал и медленно направился в сторону Я’гела.

Фалмер сразу заметил приближение, замер. Его голова была опущена, мутные зрачки устремлены в пустоту, а вот уши были навострены. Длинный кончик уха, со странной ямочкой на мочке, точно двинулся в сторону мага, улавливая приближение тепла другого тела.

Толфдир не стал подходить вплотную, остановился там, где между ними была преграда в виде груды искорёженного металлолома — останков поверженного центуриона. Затем маг взял кинжал за лезвие, чуть поддался вперёд и протянул его незрячему эльфу.

Я'гел сначала отшатнулся. Резкий вдох, шаг назад — он почти сбежал. И всё же, преодолев страх, вспомнив тепло магии этого старика, исцелившей его руку, фалмер заставил себя снова остановиться. И вместо побега он медленно, с видимым усилием потянулся навстречу. Едва его пальцы коснулись рукоять родного кинжала, как он резко и ловко его выхватил, отстранился на безопасное расстояние и убрал оружие в ножны.

Вернув фалмеру его вещи и загладив вину за предательский удар, Толфдир улыбнулся и счёл, что теперь можно обратиться с просьбой:

— Мы заблудились. Устали. Эти места... мы их не знаем. Можешь ли ты помочь нам найти выход?

Услышав простые и чёткие слова, призванные не спугнуть его, Я'гел замер, его брови слегка сдвинулись к переносице — остаточная мимика, выдающая тяжёлую работу мыслей в его голове. Все наземники также затаили дыхание в ожидании. Пока фалмер молчал, они мучались в сомнениях: понял ли он, обдумывает ли своё решение или та благодарность на самом деле была лишь имитацией?

И наконец челюсть фалмера чуть напряглась, белые губы сдвинулись в новых звуках.

— Вы... ход? — повторил он, растягивая слоги, и нахмурился сильнее — складки появились на переносице.

А затем он поднял руку и пальцами неуклюже, но точно указал на потолок — в этом неловком движении угадывался указательный жест в качестве остаточной памяти о способе предков общаться невербально. И фалмер спросил:

— Верх?

В вопросе подземного жителя скрывалась попытка понять, угадать смысл, который старик вложил в слово «выход». Ведь для Я'гела выходом, наоборот, будет низ, всё большие глубины и территория его клана.

Толфдир был восхищён, что это существо не только запоминает слова, складывая смысл из осколков звуков, движений и ассоциаций, а прямо сейчас размышляет над услышанным, пытается мыслить как наземники, чтобы понять их. Это была высшая степень разума: не только самосознание, но и моделирование мыслей других, эмпатия.

Маг кивнул уже мягче, теперь зная наверняка, что его поймут, и продолжил:

— Да. Ты прав. Верх. Нам нужно наверх, на поверхность. Мы искали магов из Синода, учёных, наших коллег. Они пришли сюда до нас. Но мы попали в ловушку, упали глубоко вниз. Теперь мы пытаемся выбраться наверх, но не знаем пути. Наша еда... она кончится, если мы не найдём выход.

Я'гел слушал внимательно, продолжая вычленять знакомые слова и накладывать незнакомые на то, что он уже знал об этих наземниках и слышал от них:

«Они неподготовлены, неопытны, потому что не хотели тут быть. Потому что «ловушка». Они не опасны для клана, потому что ищут не их, а выход. Потому что хотят «вверх», а не «вниз». Они устали, отчаяны, потому что не знают пути. Потому что «заблудились».»

Но за одно слово он зацепился с особой силой:

— Учё…ные... — произнёс фалмер, словно впервые пробовал любимое слово не только на слух, но и на вкус. — Сиродила?

Все маги тут же радостно переглянулись, в глазах каждого вспыхнула надежда. Тяжёлый груз пути слетел с них из-за одного слова. Толфдир не упоминал название провинции, потому что знал, что это ни о чём не скажет подземному существу. Но Я'гел, как бы это ни было удивительно, знал слово «Сиродил» сам, вероятно, услышав от тех самых магов.

А значит, он их видел. Значит, знает, где они.

— Да. Учёные из Сиродила. Мы их и искали, — кивнул Толфдир, сам не в силах сдержать облегчение в голосе. — Ты знаешь, где они? Они живы? Ты с ними тоже говорил?

— Не… говорил. Но знаю… Знал. Но пришли… другие, — фалмер всё лучше строил свою речь, собирая из слов фразы, хоть голос его периодически срывался, а горло саднило от слишком громких и длинных звуков — родной клан общался куда экономнее и тише. — Живы?… Не знаю. Ушёл.

Маги поняли, что под словом «другие» скрываются тоже фалмеры. Такие же прямоходящие, как он, или дикие, известные по легендам, — не столь важно, главное, это означало, что экспедиция Синода нарвалась на засаду, которую могла и не пережить.

Но Толфдир не потерял надежды: даже если учёные погибли, так и не дойдя до окулатории, то стоящий перед ними фалмер хотя бы знал путь до того места. Столь удачная встреча с этим эльфом — лучшее, что их могло ждать в их-то ситуации.

— Ты можешь отвести нас к этому месту? Где были учёные из Сиродила и другие. Можешь помочь нам дойти туда? Ты — наш единственный шанс.

Я'гел замер, погрузившись в глубокое, мучительное раздумье. Его пальцы нервно сжались на рукояти кинжала, словно он мог бы рассечь все сомнения одним взмахом лезвия и уйти.

Но не мог.

Один раз не уйдя от наземников, он продолжает нарушать законы своего народа. Он не предавал, не уходил на поверхность, не рассказывал ничего о клане, не ставил семью под угрозу, но всё равно продолжает контактировать, словно с равными, словно с… достойными, чтобы чему-то у них научиться.

И этого уже достаточно, чтобы навсегда сохранить произошедшее в тайне от Старшего.

А теперь они просят помочь им ещё раз, указать дорогу, довести не до поверхности, но близко. Взять ответственность, учить их выживать здесь, приносить им дары пещер, когда иссякнут их запасы, позволять идти за спиной и ложиться спать на привале, когда рядом стоит он…

Но Я'гел знал простую правду: они не выберутся сами. Если он убежит, то однажды у них закончатся запасы или они вскоре набредут на новую ловушку, на которую у них уже не останется сил. И тогда сегодняшняя его помощь, риск, прыжок на автоматона будут ещё большей глупостью. Рискнуть жизнью, получить предательский удар в плечо, заговорить на чужом языке, а потом… сбежать?

Старший, может, и воспитывал в нём ненависть к наземникам, но никогда — глупость.

Не меняя ни позы, ни выражения лица, Я'гел медленно убрал руку с рукояти кинжала и трепетно провёл пальцами по поверхности привязанного к поясу сердечника. Жужжание механизма отозвалось приятной вибрацией в ладони, напоминая ему, почему изначально он пошёл за этими наземниками, почему не проявил равнодушие к их неумелым, но упрямым стараниям спастись.

— Путь… далеко. Вы ушли… не «верх», не… туда, — произнёс фалмер тише.

В самой фразе Толфдир услышал сомнения, тяжёлую внутреннюю борьбу, но не категоричный отказ, поэтому позволил себе сделать ещё один маленький шаг к фалмеру и произнёс:

— И мы будем благодарны тебе, если ты покажешь, куда нам идти, чтобы найти выход. За твою помощь мы можем дать всё, что у нас есть. Еда, зелья, инструменты — не так много, конечно, но всё, что захочешь, — твоё.

— Это слишком много для твари! — вспылил Анкано не из-за жадности, а из-за гордого нежелания уступать монстру, даже если он их единственное спасение. — Она должна быть благодарна уже тому, что я не прибил её на месте за нападение на агента Талмора! Её полезность — единственная причина, почему она дышит!

Толфдир медленно, с заметным раздражением повернул голову в сторону эльфа. В его взгляде была усталость умудрённого старика от чужой, бессмысленной спеси, которая никогда не доводит до добра.

— Если мы не выберемся отсюда, Анкано, он и так получит всё это. Когда в следующий раз найдёт не нас, а наши тела.

Анкано промолчал, но его лицо исказилось гримасой ярости перед необходимостью идти на уступки, признавать ценность жизни этой «твари».

Когда вспышка опасности миновала, все вернулись к Я'гелу, который был готов дать ответ:

— За помощь… старый учёный даст... знания.

Толфдир удивился, остальные маги также зароптали, не ожидая от существа, чью расу принято считать примитивной, столь возвышенных потребностей — не в материальном, а в знаниях. Арнел чуть поддался вперёд и едва сдержал себя, чтобы не наброситься на фалмера с градом вопросов, откуда столь редкий экземпляр вообще взялся.

— Каких знаний ты хочешь? — вежливо спросил тем временем старик, как у юного мага, только-только пришедшего в Коллегию.

— Все… Любые.

И Толфдир улыбнулся мягко, тепло, с гордостью, как только может улыбнуться наставник, увидев не просто одарённого ученика, а того, кто сам тянется к знаниям, к желанию знать больше, а не только уметь хорошо выживать или… убивать. И то, что этот пылающий энтузиазм исходил от представителей фалмеров, чья дикость и жестокость известна всем, не уменьшало этой гордости за его стремления, а делало её только ценнее.

— Я согласен, — твёрдо сказал профессор. — На каждом привале я буду рассказывать тебе обо всём, что знаю. И что тебе будет интересно.

Тогда Я'гел выпрямился чуть больше, насколько позволяла его привычка сутулиться. Это движение стало немым признаком мира, заключением договора. И он дал окончательный ответ:

— Я помогу. Отведу. Но вы будете… тихо, слушать… ходить за мной, не трогать… опасное.

Фалмер сделал паузу, нахмурился, давая понять, что следующее условие будет самым главным, не терпящим возражений. Он поднял руку, и культя его указательного пальца точно показала на альтмера.

— Он. Громкий, глупый, опасный. Ходит один, сзади, последний.

Анкано побагровел от возмущения, он почти взорвался очередной гневной тирадой, но потом заметил реакцию остальных магов — они изо всех сил старались сдержать смех. У студентов это получилось хуже всего — кто-то хихикнул, — отчего они первые попали под каток талморского высокомерия.

Толфдир, скрывая широкую улыбку за седой бородой, не дал советнику возразить, а взял на себя право принять решение за главу экспедиции:

— Мы согласны. В пути командуешь ты. Мы доверяем твоим знаниям и будем точно тебя слушать.

Не только для магов этот договор стал шансом — Я'гел почувствовал, как его сердце предательски сбилось с ритма. Маг-учёный, самый мудрый из них — точно старейшина его клана, — сказал, что доверяет его знаниям. Значит, считает, что его знания не пустые. Что они имеют вес. Что он, прокажённый своего клана, может научить чему-то важному даже старика с поверхности. Эта мысль обожгла сознание Я'гела теплом, которого он никогда не испытывал.

К счастью, наземники оказались ещё менее восприимчивы к очевидным ему реакциям тела, и они не заметили этой внутренней бури радости и трепета.

***

Когда последние приготовления к следующему рывку по двемерским руинам были завершены, и маги, поправляя лямки рюкзаков, бросили последние неверящие взгляды на остов центуриона, Я'гел жестом показал следовать за ним. Он не стал командовать, строить их и вести в неизвестность строем, а сам бесшумно скользнул вперёд, проверяя путь прежде, чем позволить им пройти следом.

В отличие от Анкано, в командовании Я'гел не было надменности или гордыни того, кто считал себя в данный момент умнее всех. Фалмер двигался практично, выверенными шагами, навострив все органы чувств, потому что теперь отвечал не только за себя, но и за группу. Пусть за наземников, пусть за стариков, молодёжь и надменных глупцов — но группу, которая не знала дороги, а значит полагалась исключительно на него.

Он убегал вперёд, проверяя ходы, ловушки, замирал, прислушивался, иногда припадал ушами к полу, на слух ища признаки движения машин, скрытых пусковых механизмов. И если в том была необходимость, тщательно объяснял магам, как надо ступать в очередном «заминированном» коварными двемерами зале. Они были медленными, негибкими, неуклюжими, не могли подпрыгнуть, залезть на уступ и облегчить всем перемещение, их тяжёлые сумки грохотали там, где должна быть тишина, но Я'гел не злился на них, не указывал на их недостатки и «слепоту» в фалмерском понимании, а пытался подстроиться под их ритм и физические возможности.

Благодаря этой пугающе сверхъестественной, для жителей поверхности, чуткости за несколько часов напряжённого пути группа не разбудила ни одного спящего автоматона, не наткнулась ни на одну ловушку. Последнее недоверие к проводнику, чьи старания были очевидны в каждом движении, сошло, и маги стали тратить сохранённые силы на беседы.

Они обсуждали это неожиданное знакомство, их проводника, его команды и действия, делясь впечатлениями и догадками. Часто шёпотом, но для фалмера любой шёпот подобен крику. Он не мешал им, не заставлял молчать, зная уже, что наземники всегда слишком шумные — это их свойство. И всё же иногда, когда голоса становились слишком вольными и громкими, он шипел на них, призывал к тишине.

И они слушались, пытались идти тихо, как им казалось, сжимали губы, ступали мягче, но потом всё равно сбивались в шагах, в дыхании, забывались в разговорах.

Я'гел слушал их и думал:

«Какие же они шумные, нетерпеливые, суетливые, как корусы в гнезде, когда их потревожили.»

Они бы не смогли, как фалмеры, часами сидеть на холодной земле, сливаясь с камнем, выжидая добычу, не могли общаться друг с другом более кратко, чтобы не тревожить тишину руин. Но это не раздражало, а было интересно. Поведение наземников говорило не об их глупости, а о том, что верхний мир не мог существовать так, как его родные пещеры, что он был пугающе другим.

И так, спустя несколько часов, покинув аниматорию, полную опасностей, они медленно ступали по коридору, более безопасному, если судить по тому, что фалмер не убежал вперёд, а шёл впереди них совсем рядом.

И тогда Дж'зарго, чьи кошачьи глаза особенно хорошо цеплялись в полумраке за силуэт фалмера, не сдержался и решил сформировать свои наблюдения в вопрос:

— Дж'зарго кажется, фалмер себя странно ведёт. Зачем он постоянно прижимается боком к этим горячим трубам? Ему холодно? Он же фалмер, холодный, как здешний камень.

Брелина, что шла с каджитом рядом, тоже сощурилась и внимательно глянула на силуэт фалмера впереди. Она видела, как, в отличие от них, он шёл не по середине коридора, а держался стены, аккуратно касаясь рукой горячих труб:

— Он не греется. Посмотри на его походку: он не расслаблен, он крадётся, как будто прячется. Но это же глупо. От кого он прячется? Мы же его прекрасно видим: он прямо под лампами идёт.

И тогда в их тихий спор вмешался Арнел:

— Вы забываете одну важную деталь: для слепого существа свет ничего не значит. Но я встречал теорию в старых трактатах о том, что с потерей зрения у фалмеров обострился не только слух, но и появилось способность чувствовать тепло других тел на расстоянии…

— Как заклинание «Обнаружение жизни»? — спросил Онмунд, перебив от интереса, вспыхнувшего мгновенно.

— Даже более универсальное, — поправил Арнел, не сбиваясь с ритма. — Чувство тепла помогает ему находить даже автоматонов. Они неживые, но их сердечники и пар он почувствует.

Учёный сделал паузу, наблюдая, как Я'гел ловко увернулся от того участка, где пар струился из повреждённой трубы и мог обжечь, а потом снова приложил руку к трубе.

— Так что, в каком-то смысле, он действительно крадётся — прячет тепло своего тела за теплом труб. Он становится «невидимым» не для нас, а для таких фалмеров, как он.

Лия, увлечённо слушая новые рассуждения учёного, робко выглянула из-под своего капюшона и осмелилась спросить о том, что казалось ей противоречием:

— Но разве... разве это тепло не «ослепит» его? Он, наверное, должен чувствовать только тепло трубы, и ничего больше.

— Хорошее замечание, — похвалил Арнел за толковый вопрос. — Но его логика схожа с нашей. Представьте, если мы с вами спрячемся от источника света в тени. Мы ослепнем вблизи, будем хуже видеть то, что нас окружает. Зато если кто-то встанет под источником света, мы его увидим раньше, чем он нас. Также и фалмер. «Ослепляя» себя вблизи теплом труб, он может заметить врага вдали, среди холода руин, быстрее, чем заметят его.

Брелина хмыкнула чуть грубо, скептично:

— Значит, он согласился нам помочь, ведёт нас, но всё равно прячется от нас за своими трубами? Это паранойя какая-то.

Маг-учёный мягко поправил её:

— Скорее он делает это из привычки. Идёт так, как ему спокойнее. Мы же с вами всё это время шли не по центру освещённых залов, а ближе к границе света и тени, чтобы контролировать и то, и другое. Фалмеру, пока он наблюдал за нами, наверняка тоже было смешно, ведь вне зависимости от освещённости он нас прекрасно видел.

Тогда Онмунд, глядя в спину проводнику и тому, как тот напряжён, выдвинул идею:

— Может, стоит сказать ему? Объяснить, что он для нас как на ладони, что мы и так его видим. Пусть пойдёт нормально, не тратит силы, пока здесь безопасно.

Арнел решительно покачал головой, его лицо стало серьёзным — даже он знал, что иногда теории лучше оставить только теориями:

— Исключено. Объяснить слепому существу концепцию визуального восприятия сложно и излишне сейчас. Мы можем спугнуть его, заставить чувствовать его уязвимым рядом с нами. Лучше не мешать. Пусть идёт так, как ему удобно, как его клан учился делать тысячелетиями. Не забывайте, что его комфорт — залог нашего безопасного пути наверх…

В тот момент идущий впереди Я'гел чуть замедлился, его голова дёрнулась в их сторону, а из его горла вырвалось тихое, предупреждающее рычание.

Заметив это, Толфдир повернулся к остальным магам, что шли за ним и обратился к учёному:

— Коллега, вы показываете дурной пример молодёжи. Вы дискутируете, когда наш проводник просит тишины. Мы обещали, что будем выполнять его команды. Лучше оставьте теории для привала. Уверен, наш новый знакомый, наверняка, тоже бы хотел послушать ваши рассуждения, когда мы будем в безопасности.

— Виноват, — чуть склонил голову Арнел, признавая упрёк старшего коллеги. Даже в нём порыв учёного, жаждущего анализа, отступил перед необходимостью поддержания хрупкого согласия между ними и подземным существом.

Но, как и ожидалось, тишина не могла продлиться долго. Когда их путь продолжился по очередному коридору, а их проводник шёл рядом, не убегая вперёд в разведку, и тем самым дал понять, что ближайший участок пути безопасен, то студенты позволили себе расслабиться. Напряженная атмосфера после битвы с центурионом давно ушла, сменившись на несобранность и рассеянность из-за усталости от долгого пути, которые породили шутки.

Дж'зарго вновь глянул на правую руку фалмера, сощурился, махнул хвостом от любопытства, а потом склонился к одногруппникам и тихо спросил:

— Как думаете, он знает, что у него нет пальца? — шепнул каджит, едва сдерживая смешок, который вибрировал в его горле. — Он же не видит ничего. Может, думает, что у него… всё целое.

— Конечно, знает, голова твоя кошачья, — фыркнула Брелина с наигранным раздражением, тоже не удержавшись от задорного тона, — он же слепой, а не бесчувственный. Ему наверняка пришлось переучиваться стрельбе, менять хват.

— Не…

От их слов Лия почувствовала, как вспыхнули её щеки от неловкости и подавляемого возмущения. Ей хотелось защитить фалмера — даже если он сейчас занят окружением и не вслушивается в их разговоры, — шикнуть на них, сказать, что шутить над увечьями это жёстко и неуместно. Но она промолчала, робкая попытка возразить так и не была озвучена полностью. Коря себя за бессилье и страх, эльфийка только опустила голову.

И пока она сомневалась, её успел перебить другой студент.

— Вообще-то, — с неправдоподобно серьёзным лицом произнёс Онмунд, — у него отсутствует только две фаланги из трёх. Так что формально — палец всё ещё есть, просто… укороченный.

Норд хихикнул, а следом за ним уже звонче рассмеялись и двое других спорщиков.

И в тот же момент Я'гел резко остановился, так внезапно, что маги едва успели среагировать и не столкнуться друг с другом. Он дёрнул в их сторону голову. Его рот разошёлся в раздражённом оскале, а из горла вырвался низки, вибрирующий рык.

— Тихо! Если глупый — сзади, один!

Слова фалмера, не громкие, но резкие, строгие, не терпящие возражений, как команды Старшего во время охоты, заставили смех мгновенно оборваться, а студентов — затихнуть. Их лица покрылись румянцем стыда, а глаза искали спасение на полу и стенах — лишь бы не в белом силуэте. Никто из них не захотел разозлить проводника и оказаться в конце отряда, рядом с Анкано, медленно закипающим изнутри от нанесённого унижения.

А пока проходил момент воспитания, старшие маги усмехнулись и переглянулись. Студенты шутят, нарушают дисциплину, получают выговор от преподавателя (в данном случае — фалмера), урок в подземном мире продолжается, и все живы — словно они действительно просто на учебной практике. Напряжение с момента падения в резервуар, страх смерти и холод отчаяния окончательно уступили место этому странному, тёплому чувству общей дороги, где даже ошибка заставляет виновников лишь пожурено опускать глаза, а не хвататься за оружие…

Глава 2

Наконец день пути, который кардинально перевернул все их шансы на выживание, подошёл к концу. Когда маги, измождённые долгим переходом, обратились к проводнику с просьбой остановиться в безопасном месте, а на встречный вопрос о «ночи» подтвердили, что им нужен привал, Я'гел согласно кивнул. Пусть фалмеры могли бы держать бодрый темп ходьбы намного дольше, и для привала им не требовалось так долго обустраиваться, но Я'гел решил придерживаться темпа наземников. Они нужны ему выспавшимися, сосредоточенными, боеспособными — а значит, спешка стала бы врагом и ему.

Но сначала магам предстояло выполнить свою часть уговора.

Толфдир, перекусив скупым чёрствым провиантом, взял свой спальный мешок, сшитый из тёплых пахнущих дымом шкур, и отошёл в сторону от основного лагеря. Вскоре к нему бесшумно подошёл фалмер и опустился рядом на корточки. Пусть Я'гел держался обособленно, сел так, чтобы контролировать и старика, и всех остальных магов за костром, но оружие держал в ножнах и не тянулся к нему — что Толфдир счёл хорошим знаком.

Начать разговор мастер решил с самого главного: с имён. Имена, как ничто, связывают разумных друг с другом, являются признанием личности и уникальности их носителей.

Когда вопрос был озвучен, но Я'гел его не понял, старый мастер терпеливо, медленно, чётко указал на свою грудь:

— Толфдир.

Затем профессор повернул голову и указал на фигуру альтмера, мрачно сидящего у огня:

— Анкано.

Фалмер напрягся при этом имени, его губы дрогнули в беззвучном оскале. Теперь он знал своего врага не просто как источник боли и запаха магии, а как сущность с именем. Альтмер, почувствовав на себе взгляд, только фыркнул и скривился, словно лизнул тот самый едкий яд, который был нанесён на хитиновый кинжал, унизительно пропоровший ему плечо.

Толфдир не был сбит этой реакцией, невозмутимо перевёл внимание на свою ученицу, самую скромную и тихую среди студентов, а значит, она наименее опасна для осторожного фалмера:

— Лия.

Девушка от внезапного внимания к себе сразу дрогнула, её пальцы нервно сжали край капюшона, глаза испуганно зажмурились. Но через секунду она глубоко вздохнула, собрала те немногие силы, что у неё были, робко глянула на добродушного учителя и бледное лицо фалмера. Я'гел не зарычал, не скривился от отвращения, как делал альтмер, — лишь внимательно прислушался к произношению её имени, запоминая, как и всё, что говорит мастер. Тогда приободрённая Лия оторвала руку от ткани мантии и вежливо помахала ему рукой, пытаясь выказать дружелюбие, которое было в её глазах, но не находило выхода в словах.

В дальнейшем все взгляды магов, затаивших дыхание, устремились на фалмера. Они ждали его ответа, решения поделиться тайной своего имени.

Я'гел позволил себе секундное промедление. Теперь он понял, о чём его спрашивал старик, но оттого делиться с наземниками чем-то столь личным, как имя, проще не стало.

— Я... гел, — сорвалось с его губ неуверенно.

Эльф тут же постарался убедить себя:

«Мы идём вместе. Они должны знать, как ко мне обратиться, чтобы предупредить или позвать на помощь. Это правильно. Это эффективно.»

— Я’гел, — повторил он уже чётче, не для наземников — для себя.

Старый маг снова мягко улыбнулся, понимая, что за суровым и настороженным видом незрячего эльфа скрывалась личность, тянувшаяся к общению, к признанию.

— Что ж. Добро пожаловать в нашу экспедицию, Я'гел. Мы всегда рады новым умам.

Где-то на фоне опять пробурчал альтмер, бросив очередное язвительное замечание о «приручении твари», но Я'гел его не слышал: в его голове всё ещё звучали слова старого мага, а мышцы лица сами собой расслабились. Имя — это не только правильно, эффективно, но и… приятно.

***

Первую беседу Толфдир решил посвятить трагической судьбе народа фалмеров, эпизодам той давней истории, известным наземникам. О величии Мерета, вотчине снежного народа и древнейшем названии Скайрима. О страшной войне и падении в бездну подземелий. О двемерах и их предательстве, закончившимся для фалмеров рабством, эксплуатацией и чудовищными экспериментами. И наконец — о тысячелетней изоляции под землёй.

Иногда к разговору подключался Арнел. Он не подходил близко, оставаясь у костра с остальными магами, но внимательно слушал. И как только речь заходила о темах, в которых он был компетентнее, Арнел не упускал возможности разбавить сухими, монотонными фактами более эмоциональный, живой рассказ своего старшего коллеги.

Я'гел слушал дуэт учёных внимательно. Он сидел неподвижно, молча, лишь его брови едва заметно хмурились, выдавая тяжёлую мысленную работу. Иногда он задавал уточняющие вопросы. Его голос всё ещё звучал хрипло, неуверенно, но эльф продолжал упрямо просить разъяснить сложные термины, непонятные ему слова И вопреки ожиданиям, в нём не было неверия, яростного отрицания или вспышки гнева. Дикие фалмеры едва ли бы стали слушать историю с таким упоением: для одних она разрушила бы их картину мира, ограниченную стенами пещер и законами клана, став невыносимой ложью, а для других стала бы просто шумом, ничего не значащим прошлым, слишком абстрактным для тех, кто просто выживает «здесь и сейчас», без понятия «вчера» и надежды на «завтра».

Толфдир это подмечал, и в один момент, приостановив рассказ, решил спросить сам:

— Ты спокоен, Я'гел. Ты веришь мне, хотя рассказ тяжёл для восприятия даже нам. Значит, твой народ что-то помнит?

Я'гел снова задумался. Его пальцы, покоясь на колене, невольно сжались в кулак, когти впились в ладонь. Он прислушался к магам, а затем — к самому себе, к тем смутным образам, что известны ему с юности и что звучали голосом Старшего:

— Помнит, — проговорил он наконец. — Не всё. Не так. Но помнит. Помнит предательство «солнца». Боль. Хозяев автомат… ов.

— Автоматонов, — тут же нетерпеливо поправил Арнел. — Так принято называть машины, способные к свободному передвижению. Или анимункули — так их называли сами двемеры, но для нашего языка это слово менее удобно. А автомат — это общее название механизмов, которых двемеры заставили двигаться. Но, в отличие от автоматонов, их редко рассматривают вне контекста руин.

Я'гел не разозлился, а повернул ухо в сторону учёного.

— Автомат… онов, — повторил фалмер, искренне стремясь к совершенству произношения. — Я запомнил.

Тем временем маги зацепились за озвученное слово, которое явно пришло не из его языка звуков и скупых команд.

— Я'гел сказал «солнце» — но… но как? — прошептала Лия от удивления. — Как он может знать, что это такое? Он же… не видел его.

— Не думаю, что за этим словом скрывается наше понимание солнца: света и небесного светила, — начал рассуждать Арнел, его ум снова лихорадочно перебирал теории. — Если при всех изменениях в их языке, культуре и веровании фалмеры не забыли это слово за тысячи лет изоляции, значит, оно несёт более сакральное, объёмное значение. Возможно, так они обозначают всю поверхность — абстрактное место, источник всех бед, из-за которого они попали в ловушку двемеров. «Хозяев» — как он их назвал. И своего старого верховного бога Аури-эля, бога Солнца, в котором снежные эльфы, должно быть, разочаровались ещё во времена активного рабства.

Толфдир выслушал коллегу и медленно кивнул, соглашаясь с его суждениями. Его взгляд снова вернулся к Я'гелу, и в глазах старика читался вопрос, который пока не поддавался их логике. Как при таком культурном пласте и догматическом воспитании сейчас перед ними может сидеть фалмер, который готов помогать наземникам — тому самому «солнцу», — слушать трагичную историю о прошлом, и который на поясе бережно хранит сердечник машины, принадлежащей «хозяевам», предателям и их мучителям?

Посмотрев в белые мутные глаза, в которых лишь отражался свет двемерских ламп и которые не могли установить зрительный контакт в ответ, Толфдир всё равно видел перед собой полноправного собеседника и спросил с осторожностью, зная, что прикасается не к истории, а к личности этого удивительного существа:

— Что чувствуют фалмеры, твой клан, по отношению к поверхности? К нам?

— Другие… ненависть, — ответил Я'гел почти без раздумий: настолько глубоко это чувство засело в памяти его народа. — Хотят убить. Враги. Опасность.

За костром повисло гнетущее молчание. Маги невольно вспомнили ядовитые слова Анкано о простых, звериных инстинктах этих существ, что все их желания в конечном итоге сводятся к одному: к агрессии.

Я'гел уловил эту перемену мгновенно. Его уши навострились, а тело напряглось, готовое к рывку от тех, кто вновь увидел в нём чужака и монстра.

Но Толфдир обратил внимание на другое слово:

— «Других»… — пробормотал старый маг в размышлениях. — Значит, даже подсознательно ты отделяешь себя от остального народа…

Уловив, что тон старика ничуть не изменился, что в нём нет ни капли осуждения или страха, Я'гел медленно выдохнул и снова направил всё внимание на мага как на самый главный источник информации.

Снова став свидетелем не желания агрессии любой ценой, а пылающей жажды знаний, Толфдир с трепетом спросил:

— А что чувствуешь ты, Я'гел? Не твой клан, а именно ты? Что заставило тебя идти с нами?

На это Я'гел не мог ответить также скоро. Молчание затянулось, став ощутимым даже кожей. Речь шла о чувствах, о желаниях, которые в его клане были под запретом. Он привык их скрывать, погружаться в них в одиночестве.

Так безопаснее. Так он не разочарует Старшего.

Но сейчас… сейчас всё было иначе.

— Я… хочу знать, — губы фалмера дрогнули, формируя слова, которые он никогда не произносил вслух. — Хочу знать, что… было до меня.

Толфдир улыбнулся. Слова не удивляли, ведь поступки фалмера уже говорили за него. Но сегодня, озвучив их, Я'гел закрепил их сам для себя. Он превратил смутное внутреннее томление в цель, в право быть собой. Вопреки каждому упрёку Старшего, вопреки каждому, кто снова назовёт его всего лишь «одной из тварей».

***

Их путь продолжился, превратившись в размеренное восхождение по жилам погибшего мира двемеров и зевам пещер. «Днём» во время перехода Я'гел неизменно вёл магов за собой. Шаг за шагом, осторожно ступая по холодному металлу и камню, они поднимались всё выше, оставляя позади давящее чувство глубины. Даже когда дорога заводила их в очередной тупик или завал, это не угнетало так, как раньше: они знали, что Я'гел лишь фыркнет от досады, затем велит им стоять на месте, а сам рванёт в соседние проходы в поисках обходных путей. И такие пути он всегда находил.

Также фалмер при каждом удобном случае учил их премудростям выживания в подземельях и руинах. Беседы с магами во время привала благотворно сказались на его дикции — язык наземников всё лучше поддавался ему. Вскоре Я'гел мог понятно объяснить даже совокупность сложных ощущений, на которые охотники опирались, выявляя опасность.

В своих разъяснениях Я'гел никогда не касался клана. Не раскрывал его секретов, расположения, быта, ничего не говорил ни о себе, ни о сородичах. Но голос Старшего зудел в его голове, отравляя каждый шаг:

«Знания — это жертвы тех, кто был до нас. Они собирали их кровью, хранили, а ты отдал их врагам.»

Я'гел, борясь с этим внутренним укором, сжимающим грудь тисками вины, пытался убедить себя в разумности своего поступка. Он вёл немой спор с фантомом Старшего, возникающим в темных уголках его сознания:

«Наземники становятся осторожнее. Ступают правильно, не суетятся, как гнездо корусов. Знают, что чувствовать. Знают, где слабые места врагов. Знать наш мир — единственный способ выжить, как ты говорил»

«Они меньше оступаются. Мне не надо следить за ними, как за юнцами. Их ошибки не сгубят нас всех. Главный должен учить группу, их глупость — моя ответственность, как ты учил»

«Это не предательство. Это стратегия. Я уведу их наверх, где они выживут, как обещал. Они не вернутся, не найдут, не узнают про клан — я защищаю нас, как и ты»

Этот странный, изматывающий диалог не заканчивался. Авторитет Старшего, которого даже не было рядом, продолжал давить на сердце каждый раз, когда Я'гел решался сделать что-то вопреки законам клана. Каждое объяснение давалось ему ценой внутренней борьбы.

Зато «ночью», когда группа устраивала очередной привал, разводила костёр и укутывалась в спальные мешки, эти терзания терялись среди голосов магов. Я'гел и сам не замечал, как из сурового замкнутого проводника, превращался в того самого «юнца», жаждущего снова услышать голос старика-учёного. Толфдир одними словами и терпением был способен описать мир и его обширность даже существу, живущему в вечной тьме. Я'гел ценил эти моменты, возможность задать вопрос и получить в ответ порцию размышлений, а не презрение.

Когда профессор, утомлённый очередным долгим переходом, тяжело зевал и отправлялся отдыхать, Я'гел оставлял внимательные взгляды и робкие вопросы от других магов без ответа и неизменно покидал лагерь. Иногда — на охоту, чтобы добыть себе пропитание, которое он никогда не делил с наземниками. А иногда — чтобы забраться повыше, в недоступную нишу и там замереть в недолгой, чуткой дрёме. Он всё ещё не верил магам настолько, чтобы делить с ними трапезу или сон.

Его скрытность, нежелание делиться рассказами о себе в ответ начинали магов раздражать. Мир фалмера был им интересен не меньше, чем самому Я'гелу — поверхность. И если для Арнела это была мучительная невозможность удовлетворить своё научное любопытство, то вот надменный эльф презирал закрытость фалмера по-настоящему.

Когда в очередной раз вечернее общение с фалмером закончилось его стремительным, бесшумным уходом в глубины руин, Анкано не удержался от ядовитого комментария:

— Неблагодарная тварь. Выведывает наши знания, как будто имеет на них право, а сама помалкивает, скрывается в своих норах. Никакого уважения. Только потребление.

Толфдир, пройдя к общему костру, устало опустился на свой спальник и с благодарностью принял от Лии разогретый для него ужин. Сегодня Я'гел нашёл им подземный источник питьевой воды, благодаря чему маги не только наполнили фляги, но и впервые за всё время пути смогли сварить горячую похлёбку из сушёных мяса и гороха.

Прикоснувшись к тёплой посуде, старик только тогда глянул на советника.

— Для посла Талмора, который не раз критиковал Коллегию за слишком слабую организованность и отсутствие административного контроля, вы, Анкано, весьма вольно трактуете наши договорённости, — произнёс Толфдир с привычной нравоучительной вежливостью, за которой скрывалась стальное терпение. — Наш договор с Я'гелом существует на чётких, прозрачных условиях: он ведёт нас наверх, а мы делимся с ними знаниями. Всё, что свыше этого, — только с согласия его самого. Никакого принуждения, будьте так любезны.

Анкано всем своим видом показал, что единственная «любезность», которую достойна тварь, — это мгновенная, безболезненная смерть от его руки. Но он молчал. Пусть альтмер был невыносимо высокомерен, но не глуп, понимая, что сейчас не время ругаться с их проводником.

***

Не только маги с жадным любопытством изучали своего чуждого, слепого проводника, но и Я'гел пристально наблюдал за ними. Вблизи, когда не нужно было бояться выдать своё присутствие, когда их громкая, сбивчивая речь становилась понятной и переставала резать слух, наземники раскрывались перед ним так, как их не знал ни один другой фалмер. Даже когда он молчал, затаившись в высокой нише под самым сводчатым потолком зала, или дремал, то Я'гел не переставал слушать их движения, слова, собирая их характеры и знакомую, но местами странную иерархию.

Были молодые — самые шумные, порывистые, слишком неопытные, чтобы не совершать ошибок и не позволять себе быть беспечными. И всё же уже не дети — не было слепой бравады, игры там, где надо сражаться. Были взрослые — более спокойные, сосредоточенные, углублённые в свои дела и мысли, несущие груз ответственности за себя и молодых. Были старики — как Толфдир, — добродушные, не просто спокойные, а неспешные, умудрённые, для которых цель жизни заключалась не в выживании, а в передаче мудрости молодым умам, тем, кто готов их слушать. А были и такие, как Анкано, — высокомерные, властолюбивые, гордецы, готовые идти по головам ради своей цели, слепые не глазами, а своей подлостью и узостью мышления.

Эта картина Я'гелу до странного точно напоминала родной клан. Структура у наземников была не столь строгой, не обточенной вечным выживанием. Их ощущения мира были иными, а цели — чуждыми. Но во взаимодействии, в самом социальном ядре группа была такой же. Как и фалмеры, наземники хотели жить, отчаянно, упрямо, но иногда делали ошибки из-за небрежности или гордыни, и радовались тем же вещам: безопасному привалу, еде, покою после затяжного боя, самому факту существования друг друга. Им было важно поговорить, разделить мысли и чувства, ощутить тепло плеча сородича у костра. Они не были «другими», непонятными монстрами, недостойными понимания. Они были такими же существами из плоти и крови, уязвимыми поодиночке и сильными в группе, просто чувствующими мир иначе: «видят», как они ему сказали.

Словно их миры, и правда, когда-то давно пересекались, переплетались гораздо сильнее, чем хотел бы помнить его клан…

И как в любой фалмерской группе, у наземников существовали исключения из понятной структуры. Те, кто выделялся, вёл себя по-другому, мыслил иначе или просто не мог найти себе места среди общего порядка. Я'гел был таковым в своём клане: странным, мыслящим не в ту сторону, которую всегда хотел Старший. А в этой экспедиции таким «бельмом» была эльфийка Лия.

Она не мешала ему, не стремилась навязчиво контактировать или засыпать вопросами. Она не спрашивала: не холодно ли ему ходить полуголым, как это сделало странное разумное существо, полностью покрытое волосами, которого Толфдир классифицировал как «каджита» и назвал его волосы «шерстью». Она не намеревалась потрогать его нагрудник из чёрного хитина, как сделал мальчик-норд, лепеча в оправдание что-то про отца-«кузнеца» и про интерес к «доспешному ремеслу» фалмеров. Она не спрашивала о его предках, об их магической наследственности, как сделала молодая эльфийка с резким голосом, а на встречный вопрос лишь нехотя фыркнула что-то про «Телванни», будто для фалмера название наземного клана могло иметь хоть какое-то значение.

Лия молчала. Хоть иногда Я'гел и чувствовал её внимание к себе, улавливал учащённое сердцебиение девушки, когда она пыталась нащупать в себе хрупкую решимость подойти ближе, но каждый раз эта попытка заканчивалась лишь глубже натянутым на лицо капюшоном.

Боялась она не только его — эльфийка держалась обособленно и от остальных студентов. Пока они сбивались у костра, шутили, спорили, смеялись, она сидела отстранённо, погруженная в себя. И только когда говорил Толфдир, только под воздействием его мягкости, прозорливости и трепетного, отеческого подхода ко всем ученикам альтмерка оживала, слушала с интересом, решалась на робкие вопросы.

Также для Я'гела ярким маркером был запах: от Лии очень сильно пахло страхом. Глубокий, въевшийся в одежду и кожу запах постоянной тревоги. Старший бы скривился при таком запахе, назвал его недопустимой слабостью, позором. Он отправил бы её в самый дальний женский угол стоянки, туда, где слабость не могла бы поколебать решимость клана, где никому не пришло бы в голову тратить время и ресурсы на лишнее: на жалость.

Но Я'гел по-другому оценивал эту ситуацию. Он видел, что её страх — это не трусость, не неприспособленность наивного ребёнка к жестокому взрослому миру. Нет, она не ребенок.

По тому, как девушка вздрагивала от любого резкого обращения к себе, как сжималась в комок при приближении Анкано, как закрывала глаза руками от очередного его оскорбления, фалмер понимал: её поведение говорило о глубокой, незаживающей травме. Травме столь сильной, что мир ей не казался безопасным даже среди своих. Только старый профессор мог найти к ней подход, тонко подмечая, когда эльфийке надо позволить просто посидеть в одиночестве, а когда — дать ей шанс проявить себя в том, в чём девушка чувствовала уверенность: в знаниях, в понимании древних хроник.

Я'гел замечал каждую деталь и преисполнялся всё большим любопытством, жгучим желанием понять. Они оба изгои своих групп. Только он нашёл своё место в руинах, вдали от клана. А она пока нет.

***

Однажды привал прошёл не так, как стало уже привычно за эти дни блуждания по мёртвым коридорам.

Толфдир сел рядом с остальными магами у костра, чтобы передохнуть после изматывающего перехода и подготовиться к новой лекции для их любознательного проводника. Однако, съев скромную порцию сухого провианта и перекинувшись парой слов с Арнелом, старый маг незаметно для себя самого склонил голову и задремал, облокотившись спиной о походную сумку.

Я'гел сидел обособленно в ожидании и сразу заметил, как изменилось дыхание мастера: стало ровным и глубоким. Фалмер не стал его будить. Он не издал ни звука, не напомнил ни о договоре, ни о лекции. Тревожить сон старейшины, когда тело требует покоя, было бы верхом неуважения, — это знал и его клан. Я'гел остался на своём отдалённом посту и продолжил наблюдать за магами, которые тоже начали вести себя тише, чтобы не будить профессора.

И вскоре всё внимание Я'гела снова было приковано к одинокому силуэту тепла, который, как и он сам, существовал отстранённо. Это была Лия.

Девушка сидела на каменном уступе, чуть в стороне от костра, полностью погружённая в работу. Это стало её привычным положением с тех пор, как Толфдир нашёл ученице занятие: старательно заполнять дневник экспедиции. Решение было гениальным в своей простоте. Эта задача не требовала от эльфийки активного участия в шумных беседах, не заставляла смотреть кому-то в глаза, испытывая на прочность свои знания в яростном споре. Она могла сидеть в безопасном коконе из покоя, тишины и своих мыслей, при этом оставаться неотъемлемой частью экспедиции и выполнять важное общее дело.

Я'гел не понимал, что она делает, зачем скребёт тонкой палочкой по шершавой поверхности вещи, которую наземники называют «книгой». Шуршание было тихим, но его обострённый слух улавливал каждый скрип угля, повторяющиеся паузы для раздумий и потом — резкий вздох и новое усилие руки. Звук не раздражал, не резал слух, но не мог оставить фалмера в покое своей неизвестностью:

«Это музыка наземников? Но она странная. Тихая, резкая, сухая. Не успокаивает, не предупреждает. Лишена смысла.»

Но Я'гел не отмахнулся от странных привычек наземников, а продолжал наблюдать. Вскоре он подметил, как меняется девушка в процессе этого «скрежета». Она переставала жаться от страха перед чужими вниманием и словами, не вздрагивала от громкого смеха других студентов или ворчания Анкано. Она была увлечена. Исчезала свойственная ей робость и скованность. Её мир сужался до листа бумаги и угольного карандаша, и в этом мире маленькая эльфийка позволяла себе быть самой собой, нужной.

Странный для Я'гела ритуал дополнялся тем, что Лия иногда переставала писать, аккуратно закрывала книгу, поднималась и подходила к своему учителю. Дрожащими ладонями она протягивала дневник Толфдиру, с придыханием ожидая его слов. Старик брал книгу, изучал проделанную работу, а потом давал новое задание. И каким бы ни были его слова — мягкая похвала, деликатное исправление или глубокое наставление, — девушка воодушевлённо кивала, возвращалась на своё тихое место, чтобы продолжить работу с новыми силами.

Я'гел не мог видеть результат её работы, её записи, но её чувства в этот момент ему были мучительно знакомы. Она прижимает к груди дневник с тем же трепетом, с каким он сам касался сердечника, до сих пор висящего у него на поясе.

«Не музыка. Но что-то важное. Ей нравится. Она спокойна. Делает что-то нужное наземникам. И она… счастлива.»

Сегодня, пока Лия снова была погружена в работу, а их учитель спал, Я'гел поднялся со своего поста и медленно направился к ней.

Фалмер двигался бесшумно, крался, не с целью напугать или напасть, а по привычке. Когда он остановился рядом с девушкой, соблюдая дистанцию, то оставался незамеченным ещё несколько секунд. Но потом Лия, погружённая в свои мысли, почувствовала чужое присутствие. Когда она подняла голову и увидела бледного фалмера так близко, то выдохнула, почти взвизгнула, от неожиданности. Страх, холодный и липкий, мгновенно сковал её грудь и горло, перехватив дыхание. Она вскочила на ноги так стремительно, что едва не оступилась и не потеряла равновесие. Инстинктивно эльфийка прижала дневник к груди, словно он мог стать щитом, оправданием её невнимательности, неуклюжести. Карандаш выскользнул из её пальцев, упал на каменный пол и укатился к ногам Я'гела.

Девушка в панике забормотала, слова сливались в ком вины, испуга и самоуничижения:

— Прости. Я... я тебя не заметила. Я увлеклась записями, совсем забылась. Я не хотела тебе мешать, клянусь. Прости. Я… я сейчас уйду… Я не должна была здесь сидеть, если это… это твоё место...

В её несвязных словах была вина, будто это не он подошёл к ней, а она сама вторглась на его территорию, встала на его пути.

Я'гел на её фоне был олицетворением камня: стоял без движения, слушал молча, не отвечая агрессией на её панику. Он вслушивался в её слова, в рвущийся голос, в сбившееся дыхание, в дрожь её тела. И снова тот самый запах: не слабости, а боли и слёз.

— Ты боишься, — спокойно произнёс фалмер, когда девушка уже почти развернулась, чтобы бежать. Его голос прозвучал низко, привычно хрипло, но чётко, останавливая её на месте. — Всего.

Лия оторопела, замерла от удивления, от непривычной реакции эльфа, который обычно говорил только с Толфдиром. Паника медленно отступала, рваное дыхание успокаивалось под острым уколом стыда за этот эмоциональный выпад, когда фалмер ещё ничего ей не сделал, а просто подошёл. Девушка замерла, крепче прижала к груди дневник и опустила голову, скрывая лицо под капюшоном.

— Прости… — пролепетала эльфийка, всхлипнув, и слёзы покатились по щекам. — Я… я не хотела тебя обижать. Я просто… я не хочу никому мешать… Мне... Мне лучше уйти...

Я'гел чуть опустил голову, его длинные уши дрогнули. Несмотря на пугливый, неразборчивый лепет, он понимал её. Он когда-то тоже не хотел выделяться среди клана, не хотел разочаровывать Старшего своими странными вопросами, не хотел мешать охоте своей задумчивостью. Но вопросы оставались, жгли изнутри, а его попытки объяснить свои стремления к истории, свой чуждый клану интерес к вещам «хозяев» не увенчались успехом, лишь вызывали рычание и презрение. И тогда он просто стал уходить в одиночные вылазки, в дальние, заброшенные руины, где мог быть один. Где он не будет мешать клану, но и клан не будет мешать ему, упрекать за каждую неверную, по их мнению, мысль.

И сейчас он не мог не откликнуться на страх девушки, знакомый ему до скрежета клыков.

— Ты уже мешаешь, — произнёс он. Заметив, как сбилось дыхание эльфийки, как она одновременно боится, стыдится и слушает, он продолжил, подбирая слова. — Мешаешь тем… что боишься мешать. Дрожишь, скребёшь виной, плачешь. Этот шум — слабость. Она злит.

Лия снова всхлипнула из-под капюшона, ожидая упрёк. Но слова фалмера были иные:

— Но бояться не мешать — глупо. Ты всегда будешь мешать. Мешать тем… кто хочет не то, что хочешь ты. Нужно — не позволять другим мешать. Делать… делать то, что хочешь ты, даже если другие мешают. Тогда твой шум — это не слабость, а ты.

Лия ахнула и тут же вскинула голову, глянув на эльфа широко раскрытыми глазами. Он стоял к ней в пол-оборота, потому что был вынужден подставлять ухо, чтобы лучше слышать реакцию и слова собеседника. Он не мог посмотреть прямо, установить доверительный зрительный контакт. Но при этом его слова неожиданно были о… чувствах. Не о крови и о смерти, не о выживании и запретах клана, а о понимании. Он не упрекнул в слабости — он разделил с ней этот страх и объяснил его бессмысленность. И пусть подземному жителю пока тяжело на чужом языке выражать сложные чувства и абстрактное понятие самоценности, но в его словах было столько участия, сколько нет даже в тех эльфах, кто был её сородичем по крови.

Хрупкая нить взаимопонимания раскинулась между ними тишиной.

Лия смотрела на фалмера, осмысляя сказанное им. На секунду она сжала губы в сомнениях, в привычном молчании, но потом всё же осмелилась произнести:

— Я… я могу посидеть здесь? Здесь мне удобно, свет падает… — она осеклась, вспомнив, что для незрячего эльфа слова о свете — пустой звук. — Я не буду тебе мешать?

Фалмер чуть повёл плечами, которые были привычно опущены, но не напряжены:

— Это мой вопрос. Я подошёл — не ты. Ты первая. Это место твоё.

Лия шумно выдохнула, судорожно кивнула — не ему, а себе. Она убеждала себя, что для паники и страха помешать не было причин: её никто не прогонял.

Тогда девушка шагнула обратно, медленно, косясь на фалмера: вдруг передумает. Но он не передумал.

Она снова села на уступ, опустила дневник на колени и позволила себе немного расслабиться. Но через миг её осенило: карандаш! Лия тут же заёрзала, глаза лихорадочно забегали по полу, под ногами, в страхе потерять столь маленький, но важный ей предмет.

Тогда она заметила движение рядом. Неподвижный, словно статуя, Я'гел вдруг зашевелился, медленно склонился к полу. Лия замерла, боясь пошевелиться, и смотрела, как фалмер нащупал и поднял её угольный брусок. Он задумчиво приступил к изучению, провёл пальцами по странной вещи, назначение которой не понимал, и не заметил, как уголь мгновенно испачкал его бледную кожу, оставив тёмные следы на подушечках пальцев.

— Это… это мой карандаш, — раздался неуверенный, тихий голос эльфийки, полный надежды и страха отказа. — Можно… можно мне его забрать?

Фалмер тут же замер, снова дёрнул ухом, внимательно прислушиваясь к её просьбе и голосу. Лие показалось, что он оставит её слова без внимания, присвоит маленький трофей наземников. Но Я'гел перехватил карандаш пальцами иначе и медленно протянул руку в её сторону. Девушка, не веря своим глазам, через секунду тоже потянулась навстречу.

Они не сдвинулись с мест, не нарушили невидимую безопасную черту, но длины их рук хватило, чтобы передача состоялась.

В тот момент, когда её теплые, дрожащие пальцы коснулись карандаша, они невольно задели пальцы фалмера. Они были прохладными — пусть и не как камень пещеры, — когтистыми, грубыми, но не опасными. Он не дрогнул, не одёрнул руку, пока не убедился, что она крепко держит карандаш. Только тогда он отпустил.

На губах альтмерки появилась робкая неуверенная, но абсолютно искренняя улыбка. Она с благодарностью пролепетала:

— Спасибо…

Но в тот же миг, когда её взгляд упал на сколотый кончик бруска, она тихо вздохнула. Этот звук был полон досады и сожаления.

Я'гел безошибочно уловил этот вдох, сразу насторожился, судорожно пытаясь сообразить, что случилось. С этой штукой что-то не так? Он испортил её, пока держал?

— Ты расстроена, — осторожно озвучил он эмоцию, которую прочитал в её дыхании. — Что-то плохое?

Лия чуть покачала головой, желая показать, что это пустяк:

— Нет. Просто… карандаш сломался, когда ударился о пол. Теперь я не могу им писать. Нужно снова заточить.

Но Я'гел не потерял интерес, ведь от пустяка так не вздыхают: ей явно придётся отвлечься от работы и, значит, покинуть свой кокон покоя.

— За… точить? — переспросил фалмер.

— Да, — кивнула Лия. — Ну то есть снова сделать острым.

— Как стрелы? — уточнил Я'гел, пытаясь понять.

— Ну… наверное, — растерянно согласилась девушка. — Если вы затачиваете стрелы кинжалом... Но только с карандашом надо осторожнее! — опомнившись, добавила она с предупреждением. — Брусок тонкий, поэтому очень хрупкий.

Я'гел её понял.

— Сделать острым. Я могу, — заявил он просто. Не хвастовство — констатация его умений.

Лия удивлённо моргнула от слов фалмера, который до сих пор не ушёл, не отмахнулся от пугливой эльфийки, а даже предложил помощь.

— Да, пожалуйста, — робко согласилась она, но тут же засуетилась: — Только… только если тебе не сложно. Это не срочно, я сама могу…

Фалмер снова пропустил её нервную болтовню, вычленяя смысл.

— Не сложно, — прямо подтвердил он.

Лия сразу перестала щебетать и, позволив себе секунду неловкого молчания, протянула карандаш обратно. Приняв брусок, Я'гел снова опустился на корточки — привычное положение, которое принимают фалмеры при долгом ожидании или кропотливой работе, зная, что сидеть на камне опасно: камень слишком быстро забирает тепло тела. Затем он ловким движением достал с пояса хитиновый кинжал и начал точить кусок угля.

Лия наблюдала за ним заворожённо. Для слепого существа Я'гел работал с поразительной ювелирной аккуратностью. Его пальцы точно чувствовали контуры бруска, его фактуру, а лезвие скользило мягко, уверенно, снимая тончайшую стружку слой за слоем, не касаясь кожи.

В один момент Я'гел, не отрываясь от работы, снова чуть повернул голову в сторону эльфийки и задал вопрос:

— Зачем «карандаш»? Зачем скребёшь «книгу»? Тебе нравится. Но зачем?

Лия удивлённо моргнула, не сразу поняла его вопрос, ведь для неё письмо — естественный процесс, как дыхание.

— Я… я пишу, — растерянно ответила она, пытаясь по привычке поймать взгляд собеседника, но это было бессмысленно. — Я записываю свои мысли. То, что вижу в пути. То… что важно запомнить и не забыть потом.

Я'гел замер на миг. Обычно, когда он слышал новое слово, то быстро прокручивал его в уме, примерял к известным понятиям, предугадывал ход мыслей наземников через ассоциации. Но сейчас для понимания ему не хватало не просто словарного запаса — не хватало фундамента восприятия наземников, из которого и рождалась концепция письма. Отчего на его невозмутимом лице снова проступила хмурая эмоция недоумения, а брови с редкими белыми волосками сошлись на переносице.

— «Запомнить»? — переспросил он. — Но… как? Ты молчишь. Ты скребёшь. Так скребут когтём — не говорят. Никто не слышит «важное» — не запомнит, — задумчиво бормотал фалмер. — Я не понимаю.

Осознав пропасть непонимания между ними и что своим «объяснением» она сделала эту пропасть только шире, Лия вся сжалась и отчаянно, с мольбой, посмотрела на остальных магов у костра. Она судорожно надеялась, что учитель проснётся, что подойдёт и всё расскажет так, как умел лучше всех: доступно, терпеливо, находя простые слова для самых сложных вещей. Или Арнел привычно выступит с длинным монологом, разложит всё по полочкам, словно уравнение. Или кто-то из студентов воскликнет, что это же элементарно, и быстро, на пальцах, объяснит всю сложную концепцию.

«Кто угодно. Лишь бы не я.»

Лишь бы не та самая Лия. Которая вечно путается в словах. Которая не сможет правильно донести мысль. Которая ещё сильнее запутает фалмера своими косноязычными попытками. Которая своими глупыми формулировками заставит его смеяться, как смеялись над ней другие маги, когда она путала заклинания разных Школ и в итоге получала только одно — бесполезный барьер.

Однако мастер всё ещё дремал, а остальные сидели слишком далеко. Они оглядывались, с любопытством шептались о странном занятии фалмера, но не слышали их разговора и не могли вмешаться.

А Я'гел продолжил затачивать карандаш и молча ожидать пояснений. От неё. Словно её слова действительно могли иметь смысл. Словно она сможет распутать тот сложный клубок понятий, который сама же и стянула крепче.

Понимая, что бежать от любопытного эльфа некуда, а отмалчиваться — значит, нанести оскорбление, девушка глубоко вздохнула и вцепилась пальцами в ткань мантии на коленях. Мысленно она говорила себе:

«Я смогу. Я объясню. Хотя бы… попробую. Я не глупая. Я ученица Коллегии. У меня самый лучший учитель.»

«А если ошибусь, если скажу что-то не так… Толфдир потом обязательно всё исправит.»

Лия начала говорить неуверенно, подбирая слова с осторожностью, словно каждое слово — это заклинание в смертельном бою. Голос дрожал, сбивался. Но чем дальше двигалась мысль, тем легче она начала формироваться.

— Эм… представь… — запнулась она в первый раз, тут же смутившись своей заминки, но потом попробовала снова. — Нет-нет, не представляй. Тебе и представлять не надо — вы и так это делаете… Точнее, наверное, делаете.

Я'гел чуть шевельнул ухом, прислушиваясь к тону, к изменениям ритма её дыхания. Выражение его лица оставалось мирным, он не был раздражён, что пока в её словах звучали не объяснения, а паника.

— То есть когда вы… ты, твой клан… ходите по пещерам, вы же оставляете какие-нибудь метки, чтобы вернуться домой, чтобы не заблудиться? Запоминаете запахи, особые звуки? Может, складываете камни особым образом? Оставляете стрелы, чтобы потом по ним вернуться или сказать о чём-то другим охотникам, которые придут позже?

— Оставляем, — спокойно подтвердил Я'гел, пусть и не вдавался в подробности о метках клана, по которым можно читать сигналы охотников.

Лия замерла на миг, выдохнула легче, свободнее от того, что первая попытка удалась. И тогда она продолжила уже смелее:

— Так вот, письмо — это тоже оставление меток! Только вместо камней и стрел я использую уголь. Им я наношу на бумагу определённые метки. Мы называем такие метки буквами. У каждой буквы есть своё значение. И любой, кто знает эти значения, может посмотреть на мои буквы и узнать, что я хотела записать, сохранить, о чём думала в этот момент. Экспедиции всегда ведут полевые дневники, чтобы записывать всё, что случилось в пути. Чтобы, когда мы вернёмся в Коллегию, другие маги, учёные, могли изучить дневник и узнать, что мы пережили.

— Но есть вы, — мягко возразил Я'гел. — Зачем спрашивать книгу? Есть вы — вы можете говорить.

Это была не придирка, а искреннее желание разобраться в чужой логике, поэтому Лия невольно смягчилась: этот вопрос был ей знаком. Был бы здесь Толфдир, он бы тоже усмехнулся: в каждом поколении студентов найдётся тот, кто усомнится в ценности дневников и задаст схожий вопрос.

— Да, живой свидетель — это лучший источник знаний. Но когда нужны подробности — ум может подвести.

— «Подвести»? — повторил Я'гел новое неизвестное ему слово.

— Ага, — кивнула Лия, в её голосе зазвучал знакомый тон исследователя, с каким она вела записи в дневнике. — Многие детали быстро стираются из памяти, остаются только важные, самые яркие воспоминания. А учёным очень часто нужны именно детали. Вот, например, — девушка раскрыла дневник и немного пролистала страницы, — ты помнишь, о чём вы говорили с Толфдиром привала три назад? В общих чертах, наверное. А у меня всё записано, — воодушевлённо ткнула она пальцем в собственные записи. — Вы говорили о зачаровании вещей, почему некоторые наши украшения имеют магические свойства без постоянной внешней подпитки. Потом зашла речь о камнях душ. И ты сказал, что такие камни есть в каждом двемерском автоматоне. Ты упомянул это вскользь, но нас это сильно удивило, потому что не все видели полностью разобранные машины.

Я'гел слушал и молча соглашался: да, такие подробности с точной хронологией он не запоминал.

Его задумчивость, отсутствие потерянности стали лучшим подтверждением, что её слова ему понятны.

— Но знаешь, что самое удивительное в письме? — тогда девушка невольно позволила себе уже смелее обратиться к фалмеру. — Сохранённые в книгах истории могут пережить своих авторов. Вот сейчас, — девушка снова смахнула страницы и вернулась на чистый лист, который заполняла, когда эльф к ней подошёл, — я могу написать, что фалмер по имени Я'гел на этой стоянке точил мне карандаш своим кинжалом. И когда-нибудь, через очень-очень много лет, когда уже не будет ни тебя, ни меня, ни одного мага из нашего лагеря, кто-то найдёт этот дневник, прочитает его и узнает… — девушка мягче посмотрела на своего странного собеседника с угольными следами на пальцах, —узнает, что когда-то существовал фалмер Я'гел. Что он был разумным, добрым. Что он умел точить карандаши и помогать другим. Что он не исчез бесследно. Что он остался здесь, в дневнике, пусть и как метки. Представляешь?!

Да, Я'гел постарался представить. И от глубины, от масштаба её слов по его коже пробежали мурашки. У них в клане было не так. Фалмеры могли мыслить в понятиях времени, ощущать «прошлое» предков и «будущее» потомков, но они не знали «лет» и «столетий», банально из-за отсутствия смены дней и ночей в вечной тьме подземелий. Стрелы и камни тоже не могли долго хранить историю: они быстро разрушались, терялись. Нужны жрицы, нужны такие, как Старший, кто будет передавать знания молодым устно — иначе история исчезнет вместе с носителем. Но и они могли помнить только сородичей, ближайших предков, а дальше — лишь смутные легенды и безымянные свидетельства древности, как вещи в руинах, чьё назначение Я'гел был вынужден открывать заново.

Концепция письма наземников поразила его до глубины души. Поразила сама возможность остаться в их памяти, в их книге, по-настоящему, а не просто изгоем клана, преданным забвению.

Тем временем Лия, увлечённая собственными мыслями и не замечающая глубокой задумчивости, охватившей фалмера, трепетно провела пальцами по уже исписанным строкам. Она позволила себе тихий, нервный смешок.

— И этот «кто-то», наверное, потом посмеётся надо мной, назовёт мои записи — выдумкой глупого студента.

Я'гел тут же вернулся из глубин своих размышлений в реальность. Его уши уловили, как её лёгкость сменилась горькой иронией.

— Почему? — искренне удивился Я'гел.

Лия вздохнула:

— Мало кто на поверхности поверит, что мы встретили разумного фалмера. Что ты говоришь, думаешь, помогаешь…

Только после сказанного Лия осознала всю чудовищную неуместность её слов. Сказать такое при фалмере, прямо ему в лицо — она ничем не лучше Анкано, который оскорблял её прилюдно, называя «обрезанной».

Девушка в новом порыве паники и жгучего стыда вскинула взгляд на эльфа.

— Я'гел, прости… Я не хотела… Я не имела ввиду, что… что ты такой же, как дикие… Я просто…

Я'гел не разозлился.

— Я понял, — тихо ответил он. — Мы для вас — твари.

— Нет-нет, это не так! — горячо воскликнула эльфийка, всплеснув руками. — Ты не…

— Это так. Это правда. А вы для нас — корм. Это тоже правда, — произнёс Я'гел смиренно к правилам вражды подземного и наземного миров. — Но один — не группа.

Услышав, как Я'гел в своей манере, чуть искажая синтаксис, процитировал слова Толфдира о том, что один представитель не определяет весь народ, Лия замерла, поражённая его прямотой и холодной логикой. Он знал очевидное: наземный мир ненавидит его народ, — и не собирался этого отрицать. Он принял эту ненависть как данность и продолжил общаться с теми, кто увидел именно «его», а не группу.

Тем временем Я'гел закончил точить карандаш. Он провёл подушечкой большого пальца по кончику бруска, проверяя остроту. Уголь был идеальным: тонким, ровным, готовым к работе. Фалмер убрал кинжал в ножны с тихим щелчком, затем медленно поднялся и снова протянул инструмент эльфийке.

Девушка приняла карандаш с трепетом и поблагодарила его уже более отчётливо и смело.

Я'гел принял её благодарность, чуть склонив голову в знак признания, а затем спросил:

— Ты запишешь? Что я заточил карандаш.

Услышав его привычный тихий голос, лишённый даже намёка на обиду или сарказм, Лия окончательно выдохнула прошлый страх:

— Конечно, запишу, — улыбнулась она. — А ещё запишу, что у тебя руки были все в угле, как… как у шахтёра.

Несмотря на шутку Я'гел не пропустил суть сказанного:

— В… угле?

— Да, уголь пачкается — за счёт этого он и оставляет метки на бумаге. Но если держать его руками, не обернув бумагой, то он испачкает и пальцы. А ты его тем более точил! У тебя на пальцах осталось много угольной крошки.

Я'гел задумался. Он медленно поднёс руки к лицу, принюхавшись. Он не мог видеть грязь, но почувствовал специфический запах, исходящий от пальцев, которым пах и карандаш.

— Не… не слизывай! — обеспокоенно воскликнула девушка, когда заметила его движение и подумала, что он собирался определить грязь на вкус.

Я'гел замер, насторожился:

— Это яд?

— Нет-нет! — Лия замахала руками перед собой, спасая ситуацию от возможного недопонимания. — Уголь не ядовитый. Он может помочь, когда живот болит. Да и то — не каждый, а специально подготовленный, прокалённый. Но просто так его не едят — он грязный, примесный.

Лия сняла с пояса флягу с водой и открыла её:

— Вот — давай я лучше смою пыль.

— Вода нужна, чтобы пить, — возразил фалмер с лёгким укором.

Девушка неловко улыбнулась.

— Ничего, я немного полью — мне хватит. Вытяни руки. Пожалуйста.

На миг Я'гела пронзило привычное недоверие, но он быстро его отогнал. Явно не в той, которая сама вздрагивает от его присутствия, стоит искать врага. Фалмер сделал шаг в сторону девушки и медленно протянул ей свои когтистые испачканные руки ладонями вверх.

Когда лёгкая прохладная струйка воды упала на кожу, он не дрогнул. Он сразу начал тереть руки друг о друга, смывая угольную пыль.

— Так лучше, — радостно произнесла эльфийка, счастливая, что смогла хоть чем-то помочь. — Хотя бы не испачкаешься сильнее.

Я'гел стряхнул влагу с рук резким движением; капли разлетелись по камню.

— Спасибо. Это было полезно, — произнёс Я'гел. — Твои слова. Не только уголь, — пояснил он, что речь шла не о мытье рук, а об их беседе.

Лия не могла сдержать новой улыбки, слегка приподняв капюшон:

— Да… я поняла.

Я'гел снова едва заметно кивнул, а затем развернулся и направился на свой привычный пост. Но мысленно он поставил себе задачу: в ближайшем переходе найти новый подземный источник, чтобы эльфийка поскорее могла восполнить тот объём воды, который потратила на его руки.

Лия смотрела ему вслед, пока фалмер не скрылся среди застывших механизмов, уже не пряча взгляда.

Нить понимания не просто протянулась между ними, а закрепилась морским узлом.

***

Толфдир был первым, кто заметил, тихую, но неуклонную трансформацию, происходящую в лагере: как менялись отношения между фалмером и его ученицей. То, что начиналось как отстранённое внимание и осторожное любопытство, сменилось контактом, общением, ответами, которые они постигали вместе. На каждом привале Я'гел неизменно находил её. Ненадолго, не внезапно, не пугая, но каждый раз он подходил к ней с новым вопросом, с уточнением новых слов, которые он впитывал от магов, как губка.

Лия по-прежнему пряталась под глубоким капюшоном, но при разговоре с фалмером и не требовался зрительный контакт. Он не упрекнёт, что она не смотрит, что отворачивается, потому что для него имел значения только её голос. Она отвечала ему, иногда теребила полы мантии, но не отмалчивалась, не обрывала мысль на полуслове, зная, что Я'гел приходил за беседой, а не поводом поймать её на ошибке, высмеять за это. Он тоже ошибался: в языке, в понятиях, в догадках, — но всегда с упрямством продолжал идти к истине. Это был вдохновляюще.

Невольно между ними сложился свой язык жестов, интонаций, коротких слов, которыми они могли обменяться, когда снова пересекутся во время стоянки.

В очередной вечер, когда группа разместилась на привал в большом покинутом зале, Толфдир решил провести лекцию о Коллегии Винтерхолда. Мягко, с присущей ему деликатностью, старый маг подчеркнул, что при описании ученической жизни будет крайне полезен взгляд самого студента, и пригласил Лию принять участие. Я'гел даже если и заметил тайнную задумку старика, то всё равно не был против.

Когда смущённая эльфийка подошла, она расстелила свой спальный мешок и села на него, но оказалась значительно ближе к Я'гелу, чем к учителю. Это была обычная практика: студенты сидят вместе, напротив лектора, — которую она не сразу осознала. Но фалмер не двинулся со своего места, не отстранился, как сделал бы раньше, чтобы держать наземников на равном расстоянии от себя. Он остался там, где был, позволяя ей сидеть рядом.

Лекция началась штатно. Толфдир делился знаниями, уже привычно ловя нескончаемые вопросы фалмера, в котором больше не существовало былой скованности, отсчитывающей подходящий момент. Я'гел спрашивал свободно, смело. Но вскоре мастер самоустранился от рассказа. Старик замолчал, откинулся на свой рюкзак и лишь наблюдал, как разгорался разговор между двумя его учениками.

Лия действительно подошла к впечатлениям о Коллегии со своей, ученической, стороны, чем сразу привлекла внимание Я'гел. Он слушал внимательно, затаив дыхание. Истории про обучение, провалы, строгие выговоры учителей и первые успехи в том, что казалось недостижимым, были ему гораздо ближе и понятнее, чем бытность профессоров. Слова Лии, живые, полные жестикуляции и эмоций, ровно ложились на его собственные воспоминания, когда он был юнцом, когда Старший едва доверял ему лук.

Толфдир наблюдал за ними с полуулыбкой, чтобы не спугнуть момент. Он с теплотой отслеживал изменения тех, на ком привычно ставили клейма: нелюдимой, вечно дрожащей девочки и дикого, слепого убийцы.

Лия расцветала рядом с тем, кто не требовал от неё уверенного взгляда, гордой осанки альтмера и демонстрации сильной врождённой магии. Толфдир тоже поддерживал девушку, но был для неё наставником — не равным. А в Я'геле она нашла кого-то родного по духу, почти друга. Разница в их возрасте была не так велика, их одиночество было знакомым и понятным, а разум одинаково юн, способен к взаимному обучению, к открытию нового, а не только к закостенелой передаче опыта прожитой жизни, свойственной старикам.

Я'гел тоже менялся на глазах. Рядом с Толфдиром или Арнелом он был слушателем, учеником с неуёмными вопросами. Но рядом с эльфийкой он становился собеседником, способным поддерживать диалог, развивать темы, спорить, мягко отстаивая свою точку зрения, реагировать на её слова и даже безобидно поддевать её в ответ.

Двум одиноким существам это общение шло на пользу.

И пока Толфдир наблюдал со стороны, у эльфов завязался спор из-за столкновения двух разных восприятий одного мира.

— Я'гел, ты не так понял значение дня и ночи, — возразила в какой-то момент Лия, мягко, но настойчиво. Её слова о строгом ученическом расписании, циклах учёбы и отдыха начали фалмера путать. В его клане деятельность не привязана к суточному времени.

— Вы ходите — день. Вы спите — ночь. Это не так? Но вы так делаете. Так говорите. Сутки — это вы делаете, — ответил Я'гел.

— Нет, наши действия — это следствие суток. Смена дня и ночи зависит не от нас, а от… — девушка задумалась, пытаясь подобрать слово для небесного светила, которое было бы понятно существу, никогда не видевшему неба, — от природы, от внешнего явления, которое повторяется.

Увидев, как слегка изогнулась бровь фалмера в явственном непонимании, Лия вздохнула и предприняла новую попытку объяснить:

— Днём наверху светло и тепло. Тогда безопаснее ходить, работать, учиться, потому что всё видно. А ночью становится темно, холодно, выходить на открытое место опасно, шанс потеряться или погибнуть гораздо выше. Поэтому мы сидим дома, отдыхаем, спим, просто пережидаем ночь. И наши действия зависят именно от того, какое время суток в данный момент. Из привычки мы следуем этому режиму и здесь, под землёй, хотя и не знаем точно, день или ночь сейчас на поверхности.

Я'гел слушал внимательно. Некоторые термины — про свет и зрение — ему так и не были понятны, но он научился пропускать эти естественные для наземников слова, не теряя сути.

— День и ночь повторяются — это вы называете сутками? — закреплял Я'гел вывод. — И это зависит не от вас. А от что наверху. Вы привыкли.

Лия кивнула, подтверждая, что фалмер вновь правильно понял абстрактное ему понятие. Не в полной мере, конечно, — для этого ему пришлось бы подняться наверх и на себе испытать хотя бы тёплый свет солнца днём и холодное свечение двух лун ночью, — но в общих чертах понял.

— Это повторение называется циклом, — продолжила Лия. — Твой клан, наверное, не так зависим от смены цикла, но он вам тоже известен. Например, циклы роста полезных лишайников или гнездовье приручённых корусов. Рождение ребёнка или смерть кого-то из близких — это тоже цикл, означает смену поколений, круговорот жизни.

— Или кровь у женщин. Как у тебя сейчас. Повторяется, часто. Это тоже цикл, — невозмутимо продолжил фалмер череду примеров, не догадываясь, какой эффект произведут его слова.

— Я'гел! — взвизгнула Лия, и этот звук был похож на пронзительный скрип двемерского металла.

Я'гел тут же замер, как всегда, когда требовалось быстро оценить ситуацию, выявить угрозу. Он заметил как Лия резко сжалась, словно от удара, втянула голову в плечи. Шею — самый горячий участок тела, видимый ему в тепловом спектре — на секунду затмило вспыхнувшее лицо девушки. Значит, она смутилась или, как говорят наземники, «покраснела».

Тем временем остальные маги, сидящие у костра в стороне, но недостаточно далеко, чтобы не услышать этот разговор, замерли. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня. Затем кто-то смущённо отвёл взгляд, делая вид, что увлечённо изучает потёртости на металле, кто-то — невольно усмехнулся, прикрыв рот рукой, поражённый курьёзностью ситуации. И чем больше взглядов Лия ловила, тем сильнее запиралась в себе, желая от стыда провалиться сквозь землю… ещё глубже.

Но реакция наземников оставалась для фалмера непостижимой.

— Я сказал… не так? — спросил он тише, обращаясь к Лие, которая начала сама от него отстраняться.

— Об этом не говорят, Я'гел! — уязвлённо дрожащим шёпотом пролепетала девушка из-под капюшона. — Не… не так! Не при всех! Не вслух! Это… это неприлично… Это личное!

— Это не секрет. Твой запах… как у наших женщин. Особенный, его чувствуют все. Это… не плохо. Это должно быть. Это значит, ты здорова, — продолжал фалмер с нарастающим недоумением. — Это… хорошо.

И вдруг Лия закрыла лицо руками, издав глухой, сдавленный звук. Она всхлипнула от обиды и унижения, вскочила, споткнулась о свой спальник и всё равно убежала подальше от чужих глаз.

Я'гел слышал, как её шаги затихли в другом конце огромного зала, как она спряталась в углу и там расплакалась. Звук её рыданий долетал до него, чётко и болезненно. Он невольно сглотнул, чувствуя себя полностью растерянным и виноватым. Для него было очевидным, что его слова обидели девушку, и он не хотел её обижать, но он не понимал, что сказал не так.

И тогда растерянный фалмер повернулся к тому, кто сидел с ними рядом. Я'гел надеялся, что старейшина поможет разобраться в неожиданно возникшей культурной пропасти.

— Я обидел? Почему? Но… я сказал правду.

Толфдир посмотрел на эльфа мягко, без тени упрёка или осуждения, лишь с умудрённым сожалением, что таких недопониманий не избежать.

— В любом обществе, Я'гел, существуют запретные темы. Твой клан, самый большой город на поверхности или просто наша маленькая группа за костром — исключений нет нигде. Правда в данном случае, к сожалению, делает только хуже. Разрушает доверие, а не строит его, — начал объяснять старый маг. — Многое неявное, невидимое, скрытое под одеждой, становится личным, а значит, запретным для других. По разным причинам. Животные, например, до последнего скрывают свои болезни и травмы, чтобы не быть брошенными сородичами или не привлечь внимание хищников.

— Но… но это не так. Это не слабость… — уже не столь уверенно возразил Я'гел. — Я хотел сказать, что она сильная. Здорова. Что она... нормальная. Как все наши женщины. Я думал, Лие это… приятно.

Толфдир кивнул, принимая его позицию.

— Для твоего клана, Я'гел, так и есть. Вы ощущаете мир иначе. Всё, что связано с запахами, для вас очевидно, бессмысленно скрывать. Но это лишь значит, что для вас будет запретно что-то другое, — Толфдир поддался вперёд, внимательно смотря на фалмера, чьи плечи были опущены ниже обычного. — Например, ты с нами уже не одни сутки, и за это время почти ничего не рассказал о себе и своём клане. Спроси ты меня про мой дом, как я прожил свою жизнь и где был, и я тебе отвечу, Я'гел. Для меня это не тайна. А для тебя — да. Жизнь твоего клана, его расположение, его секреты выживания — это твоя запретная тема. Ты не делишься этим с чужаками, даже со мной или Лией. Мы уважаем твоим секреты, не расспрашиваем о них, как бы твоя молчаливость ни казалась нам странной.

Старик чуть протянул руку в сторону эльфа с раскрытой ладонью, не коснулся. Но этого было достаточно, чтобы Я'гел ощутимо насторожился.

— Или вот ещё пример, — подытожил Толфдир, опуская руку обратно на колено. — Ты избегаешь наших прикосновений, держишься на расстоянии. Наверняка близость тепла чужого тела для твоего народа ослепительна, мешает сосредоточиться на окружении, и прикосновения друг к другу для вас имеют куда больший вес, чем для нас. Именно поэтому вы позволяете касаться себя только тем, кому безоговорочно доверяете. Обнимаетесь только тогда, когда рядом нет опасности, когда можно позволить себе «ослепнуть». Для нас тепло твоего тела, ощущения кожи остаются тайной, и мы не принуждаем тебя к прикосновениям, уважая твои границы.

Я'гел задумался. Он лихорадочно перекладывал слова старика на ту ситуацию, что произошла между ним и Лией.

— Что я сказал Лие… Наземники не знали? — прошептал он на пути к ужасающему озарению.

— Нет, друг мой. Наши чувства не так обострены, как твои. То, что происходит с Лией… ты прав, это хорошо, это циклично, это правильно с точки зрения природы и здоровья. Но это её тайна. Тайна, которую она предпочитала хранить внутри. У нас об этом не принято говорить вслух. В семье — да, между матерью и дочерями. С партнёром — возможно, если сильно доверие. Но не среди посторонних, тем более чужих мужчин. Позволю себе сравнение, которое будет тебе понятно: после того, как ты озвучил её тайну прилюдно, Лия ощутила то же самое, что ощутишь ты, Я'гел, если тебя коснутся горячие ладони каждого из нас одновременно. Без предупреждения. Без разрешения.

Я'гела передёрнуло: от кончиков ушей с ямочками-терморецепторами до ороговевших ступней с когтистыми пальцами пробежала волна физического отвращения. Это было не просто неприятное чувство — это было по-настоящему омерзительно, нарушением его представлений о безопасности и целостности своих границ.

Он представил, насколько мерзко, грязно и незащищённо должна была почувствовать себя Лия в тот момент. Фалмер понял, почему она так отчаянно просила его перестать говорить, почему её лицо вспыхнуло жаром, почему со звонкими слезами она сбежала. Не от чужих взглядов, а в первую очередь, от него.

И это Лия — травмированная эльфийка, которая ещё искала своё место, вопреки всем, кто ей мешал.

— Я… я должен сделать… что-то? Извиниться? — бормотал Я'гел, и его голос дрожал. Он скрёб когтями по набедренной части хитиновой брови, словно пытался вцепиться пальцами в правильное решение, пока оно не ускользнуло. — Я не хотел… Не хотел, чтобы Лию… коснулись все. Из-за меня. И молчать… нельзя.

— Да, ты прав, Я'гел: молчать нельзя. Иначе Лия никогда не узнает, как тебе больно от этой ситуации, — мягко кивнул старик. Его взгляд был полон поддержки и сочувствия. — Сходи к ней, извинись. Не за свои помыслы — ты ведь не хотел её обидеть. Но извинись за неосторожность своих слов. Расскажи ей именно то, что сказал мне: что эти слова на самом деле значили для тебя, для твоего народа. И самое главное: пообещай ей впредь относиться с осторожностью к её тайнам. Ведь доверие — это не только, когда с тобой делятся чем-то личным, но когда и ты позволяешь чужому секрету оставаться таковым, даже если для тебя он очевиден, как дыхание.

Я'гел выслушал старика, не перебивая, не препираясь. Затем, низко склонив голову в знак глубокой благодарности старейшине за очередную мудрость, спасшую их хрупкий союз, фалмер сразу вскочил. Он направился в тот тёмный угол огромного зала, где плачущая эльфийка нашла себе временное, стихийное укрытие.

Я'гел шёл медленно. Его шаги, обычно бесшумные и уверенные, теперь любому внимательному зрителю покажутся тяжёлыми и неуклюжими. В нём не было той хищной грации, с которой он преодолевал любые препятствия. Вместо неё им овладел страх. Но не страх опасного врага, ловушки или смерти. Это был липкий, холодный страх перед недопониманием, которое оказалось опаснее любой яростной и громкой ссоры.

Толфдир, не покидая своего места, внимательно наблюдал за взаимодействием учеников. Он видел, как фалмер подошёл к сжавшемуся комочку у стены. Оценил, как Я'гел несмело, почти робко опустился рядом на корточки, нарушая привычную дистанцию. Он не слышал, но мог заметить, как фалмер начал говорить: тихо, кратко, спотыкаясь на интонации, но старательно, вкладывая в каждое слово всю свою искренность, чтобы не позволить страху помешать примирению.

Затем произошло то, чего раньше не бывало. Я'гел, извиняясь за то, что вскрыл чужую уязвимость, сам позволил себе проявить слабость. Его рука приподнялась, неловко зависла в воздухе на пару секунд в нерешительности. Но потом, отбросив в этот краткий миг все сомнения и запреты, он всё же протянул руку и аккуратно, с невероятной бережностью коснулся руки Лии, которой она обнимала свои колени. Он дотронулся совсем невесомо, лишь кончиками пальцев, неуверенно, но упрямо держал контакт, стараясь передать через это лёгкое прикосновение всю глубину своего раскаяния и то, насколько для него ценно их общение.

Когда старый маг увидел, что девушка медленно подняла голову, перестала прятаться от унижения в складках капюшона, посмотрела на фалмера без обиды и начала стирать слёзы тыльной стороной ладони, он позволил себе тихую, светлую улыбку. Соприкосновение столь разных культур, миров и восприятий не может пройти безболезненно, случайное слово в неподходящий момент не может не ранить сердце остро, словно остриём кинжала. Но они оба: и гонимый мечтатель подземелий, и травмированная исследовательница с поверхности — стараются, превозмогая свою боль и страх, прийти к взаимопониманию. А значит, даже пережитое недоразумение — лишь ещё один шаг к тому, чего оба мира — подземный и наземный — не знали тысячелетиями...

Глава 3

То, что с каждым переходом они неумолимо приближаются к поверхности, Я'гел понимал по тому, как менялся воздух: в пещерах становилось холоднее. Холод вечной мерзлоты Велотийских гор пробирался сквозь камень. В отличие от глубинных комплексов, где руины застыли как нетронутые свидетели двемерского гения, веками сохраняя тепло и тишину, верхние залы более «обжиты». За тысячи лет здесь ходили многие: любопытные наземники, патрулирующие автоматоны, охотящиеся фалмеры, мигрирующие корусы. На камне остались следы этих визитов: царапины, обломки, мусор. Из-за чужой жадности, неаккуратности или просто из-за менее стабильных условий среды многие двемерские системы обеспечения дали сбой. В неработающие шахты вентиляции «проваливается» холодный воздух с поверхности, создавая пронизывающие сквозняки среди коридоров, а паровые трубы, потеряв герметичность, перестали обогревать помещения.

Для Я'гела это было просто фактом, хотя и неприятным. Холодные участки труб переставали быть для него безопасным укрытием, а холодный воздух, скользящий мимо ушей, неприятно завывал и сбивал с толку. Но в остальном холод ему был привычен. Несмотря на лёгкую броню, закрывающую только самые важные части тела, и босые ноги, ступающие по ледяному камню, он не испытывал желания завернуться в плащ и пожаловаться на отсутствие тепла от двемерских «дурацких» ламп, как делали наземники.

Маги замерзали — Я'гел это подмечал. Холод был терпим, но вот сквозняк — местами предательски опасен. Небольшое, едва ощутимое завывание, но пронизывало до костей. Поэтому наземники кутались в свои мешковатые мантии, натягивали капюшоны до самых носов. На привалах они разводили костры ярче, тратили драгоценную магию на создание огненных рун, а когда засыпали, то жались друг к другу плотнее, образуя живой клубок тепла. Даже Анкано, этот надменный альтмер, который предпочёл бы умереть, чем признаться в слабости «неотёсанным» жителям Скайрима, предпочитал ложиться ближе к общему костру, плотно обернувшись в свою талморскую мантию.

Я'гелу приходилось старательно искать для их привалов глухие залы, менее продуваемые ветром, или такие, где вентиляция ещё функционировала правильно, нагревая воздух, а не забирала тепло.

Но особенно тяжело было Лие.

Я'гел давно заметил странное постоянство в её поведении. Девушка никогда не спала с остальными у костра, на открытом пространстве. Она всегда искала себе укромную нишу или стену, к которой могла прижаться спиной. Ей нужно было чувствовать за собой твёрдый камень, чтобы контролировать пространство. Барьер, которым она окружала себя, тух каждый раз, стоит ей заснуть, но это была её иллюзия безопасности от страшных событий прошлого, которые преследовали её даже во сне.

Однако с приходом холода и сквозняков не только кошмары стали тревожить эльфийку — засыпать ей становилось всё сложнее.

В очередную «ночь», когда Я'гел привычно издалека наблюдал за спящими наземниками и окружением, позволив себе лишь осторожно дремать, он не переставал слышать тихие беспокойные звуки со стороны одинокого источника тепла в этом зале. Сегодня Лия спала особенно беспокойно — если это вообще можно назвать сном. Она постоянно ворочалась в спальном мешке, под которым на полу Толфдиром была начерчена улучшенная руна огня, медленное испускающая тепло, но не могла уснуть. А стоит ей провалиться в тяжёлую, лихорадочную дрёму, как был слышен её тихий беспокойный стон. Привычная тревога смешивалась с цепким холодом, порождая кошмар, от которого она периодически вздрагивала, просыпалась, испуганно озиралась. А затем, видя, что зал не меняется, а всё дело — в ней, пробовала поспать ещё хотя бы чуть-чуть.

Я'гел слушал её мучительно долго. Каждый тихий стон, каждый судорожный вдох резали его слух, как скрип старого механизма, рвущего тишину руин. Он сидел на посту, сжав кулаки от нарастающего напряжения, которое не мог игнорировать. В конце концов он осознал, что не может оставаться в стороне.

Не сейчас. Когда рядом кто-то, кому нужна помощь. Кто-то… не чужой.

Я'гел медленно, но уверенно поднялся, соскочил со своего высотного укрытия и направился в сторону одинокого огонька тепла.

Когда он подошёл и опустился рядом со спальным мешком, Лия его не заметила: она снова провалилась в тяжёлую дрёму, бормоча что-то невнятное даже для его чувствительного слуха. Оценив её положение и дав себе лишь секунду на последние сомнения, Я'гел начал действовать. Он отцепил от пояса сердечник центуриона, который неизменно тащил с собой весь путь, и бережно отложил его в сторону, чтобы не задеть ногами. Следом он снял лук и колчан и также отложил их на камень, но ближе, чтобы в момент опасности рука без проблем нашла оружие. Только кинжал остался в ножнах, как последний рубеж защиты.

Затем, сделав глубокий, едва заметный вдох, Я'гел лёг. Он устроился за спиной девушки, заполнив собой пространство между ней и ледяной стеной руин. Без раздумий фалмер протянул руки и крепко обнял её, притягивая эльфийку вместе со спальником к себе, чтобы не осталось ни щели для холодного воздуха. И реакция тела была молниеносной.

Фалмеры не были ледяными, а уж тем более холоднокровными — их кожа лишь немного холоднее кожи наземников, но сейчас, в непосредственной близости, тепло тела Лии показалось ему ослепляющим. Руна огня на полу, которая не давала камню забирать тепло, ещё сильнее дезориентировала. Я'гел оскалился, мышцы его снова натянулись в предвкушении рывка, который позволит ему быстро покинуть зону дискомфорта. Но он подавил инстинктивную реакцию тела и остался лежать, лишь сконцентрировался на слуховых ощущениях, раз уж в тепловом спектре рядом с ним пылал пожар чужой жизни.

Потому что так правильно. Потому что дистанция делает бессмысленным весь акт помощи — иначе тепло уйдёт и холодный воздух заберёт все старания. Это знал каждый охотник, уходивший вместе с отрядом в далёкую, смертельную вылазку: тепло — это жизнь, и его нужно хранить вместе.

Но вместе с огнём чужого тела в голове фалмера укором, громким и обвинительным, вспыхнул голос Старшего:

«Ты касаешься чужака. Оскверняешь нашу кровь. Это предательство клана.»

Я'гел замер, чувствуя, как фантомное присутствие совести, обличённое в знакомый авторитет, вновь давит на грудь. Отвечая перед внутренним судом, он постарался заглушить этот голос доводами разума:

«Я помогаю. Как охотники помогают друг другу. Как помогу любому сородичу. Беречь жизнь союзника — это не предательство.»

В его голове всплыли воспоминания дальних разведывательных вылазок вместе с другими охотниками, когда Старший ещё считал его преемником, а не разочарованием, и учил вести отряд вместо себя. Там, где клан далеко, туннели ледяные, а костёр — непозволительная роскошь, они спали вместе, прижавшись друг к другу, делились теплом тел, чтобы не позволить никому замёрзнуть насмерть во сне, чтобы они все отдохнули и проснулись готовыми к дальнейшему пути. Это был закон выживания, который чтили все.

Но голос прошлого продолжал настаивать:

«Это не сородич — это враг!»

Я'гел знал, что это правда. Точнее — лишь частичная правда. Не каждый наземник — его враг. И сейчас его решимости меньше не стало.

«Не сородич — но и не враг. Это Лия. Ей нужна помощь. И я помогу.»

Внутренний диалог оборвался резко, в тот момент, когда под своими руками он почувствовал движение.

Лия была выдернута из очередной дрёмы этой внезапной, чужой близостью. И хотя в первую секунду её сознание восприняло происходящее лишь как отголосок страшного сна, но потом чужие тепло за спиной и руки, сдерживающие её, стали пугающей реальностью.

Эльфийка дрогнула всем телом. К горлу мгновенно подобрался ком паники, перекрывая дыхание. Кровь забила в ушах. Она едва не закричала, и лихорадочное заклинание барьера почти сорвалось с её пальцев. Но тут, сквозь пелену ужаса, в ноздри ударил знакомый запах горелого хитина коруса, а глаза, сфокусировавшись, увидели рядом белую когтистую руку с отсутствующим пальцем.

Рука того, кто точил ей карандаш.

— Я… Я'гел? — шёпотом, почти срываясь на всхлип, вырвалось у неё его имя. — Что… что ты делаешь? Отпусти…

— Помогаю, — раздался знакомый тихий голос прямо за её спиной, у самого уха. Он звучал так же спокойно, уверенно и честно, как всегда, лишённый любых скрытых намёков или угрозы. — Как охотники — друг другу.

— Что? Зачем? — растерянная Лия всё ещё не понимала происходящего, а разум лихорадочно искал подвох.

К её глазам подступили слёзы, но не от страха перед фалмером, а от острой, жгучей мысли, что все маги проснулись, смотрят на них и обсуждают эту невообразимую картину.

К счастью, силуэты у костра крепко спали.

— Охотники спят вместе, — объяснил Я'гел. — Холодно одному — мы храним тепло вместе. Тебе холодно. Ты одна. Я помогу хранить тепло.

Лия промолчала. И ещё долго не могла подобрать слов.

Время начало исчисляться лишь биением их сердец. Лия лежала, окружённая его руками, не могла успокоиться, но и не знала, как правильно реагировать на эту невероятную ситуацию.

Испугаться? Закричать? Разбудить всех? Тогда все увидят их вместе, но сочтут это ложной тревогой, ведь фалмер не сделал ничего плохого. Все только посмеются над её мнительностью. Я'гел мог обидеться, если она так ответит на его жест заботы. А она не хотела его обижать.

Принять его помощь? Расслабиться? Она тоже не могла. Не могла не думать, как все оценят их близость, когда проснутся утром. Как снова появятся косые взгляды, невысказанные насмешки и недопонимания.

Я'гел, чувствуя её напряжение, её попытки отстраниться от него, по-своему расценил этот жест и склонился к её уху, произнеся с наставлением:

— Ты отстраняешься — это неправильно. Тепло уходит. Ты должна повернуться ко мне. Прижаться. Так правильно.

И будучи уверенным, что причина её дрожи — это тревога из-за того, что ей придётся повернуться спиной к открытому залу, оставляя себя уязвимой, фалмер уже увереннее, мягче заверил её:

— Лия, тебе не нужна стена. Сзади — никого. Я не сплю. Я слышу. Меня не надо сменить. Спи всю ночь. Отдыхай.

Лия невольно всхлипнула под капюшоном от нахлынувшей растерянности. Он снова следует своей логике выживания, совершенно не понимая, как у неё всё пылает внутри от стыда. Пусть и не со зла.

— Я'гел, — прошептала девушка отчаянно. — Мы… мы не должны. Не так близко. Не рядом так... Если нас увидят? Если кто-то проснётся? Они подумают... Они решат, что между нами... — она запнулась о собственные лихорадочные слова, не в силах произнести вслух то, что рисовало её воображение. — Это неприлично, Я'гел!

Услышав снова это слово, Я'гел сразу же насторожился. Он снова искренне не понимал. Если в прошлый раз он неприлично озвучил секрет, который был очевиден ему, но не наземникам, то что неприличное он сделал сейчас? Помог не замёрзнуть?

— «Неприлично»? — фалмер нахмурился, хотя Лия этого и не видела. — Как наземники живут? Толфдир говорил: наверху холод опаснее. Но помогать хранить тепло «неприлично». Как вы выживаете? Там холодно, чем здесь, — вы должны умирать. Каждую «ночь».

От его слов, подкреплённых кристально чистой логикой, Лия невольно закрыла глаза. Перед внутренним вздором всплыл тот самый «опасный холод» её детства. За стенами маленькой хижины завывает страшная вьюга, так пронзительно и жутко, что ребёнку точно причудится древний голос разгневанного духа. Матрасы, набитые сеном, расстелили на полу, совсем рядом с камином, ещё хранящим тепло. Рядом она чувствует тёплую тонкую руку матери, успокаивающе поглаживающую её волосы. Впереди, сквозь полумрак, видится широкая спина отца, закрывающая её от самого хитрого ветра, нашедшего лазейку через щели, которые не успели законопатить до зимы. А рядом ворчит старшая сестра, толкаясь локтем:

«Лия, перестань пихаться! Мне и так тесно!»

Именно в одну из таких ночей, когда семья была одним целым против холода, тишину разрывает треск выбитой снаружи двери…

Лия резко открыла глаза, чтобы не впустить в сердце дальнейшие воспоминания. Она постаралась сосредоточиться на реальности, где были холодные руины, её одиночество и фалмер, что пытался ей помочь единственным известным ему способом.

— Потому что… это необязательно, — ответила Лия, пытаясь удержать голос от дрожи и найти слова, которые он поймёт. — На поверхности холоднее, но воздух зимой суше и чище — он чувствуется легче. И… мы придумали много способов, чтобы согреться. Камины долго хранят тепло, даже когда огонь потух. Одежда из меха и шерсти защищает от холода. Стены домов останавливают ветер. А в Коллеги согревающие амулеты есть в каждой комнате. И нам не нужно… мешать друг другу во сне.

Фалмер за её спиной фыркнул. Именно в разговорах с ней он впервые позволил себе такую открытость: насмешку, но не злобную, а обличающую нелогичность чужих слов.

— «Придумали», — повторил он с лёгкой иронией. — Но ты мёрзнешь. Дрожишь. Не можешь спать. Не отдыхаешь несколько ночей.

Девушка под его руками чуть сжалась, пряча лицо под капюшоном от смущения, хотя он и не мог видеть её покрасневших щёк.

— Это… это из-за меня, — всхлипнула Лия. — Проблема во мне, Я'гел. Я… я не могу заснуть там, рядом со всеми. У меня сильные кошмары. Уже давно. С тех пор, как... как я оказалась в Коллегии. И там у меня своя комната. С дверью. С замком. А здесь, в походе, со всеми… мне страшно. Я чувствую себя беззащитной, когда засыпаю… Опять…

Я'гел снова выслушал её без осуждения. Он не поморщился, не отстранился от озвученной слабости, как обязательно сделал бы Старший. Он не чувствовал отвращения к чужому, пусть и иррациональному, страху. Его рука не начала держать её менее крепко — наоборот, пальцы слегка сжались, передавая уверенность.

— Тогда я делаю правильно. Хранить тепло вместе правильно. Как умеет мой клан. Это поможет жить — всегда помогало. Ты не со всеми — ты со мной. Я замечу опасность сразу.

Лия закусила губу от смятения, от понимания, что в словах и действиях фалмера нет опасности, но и от въевшегося в кости страха, не позволяющего принять логику подземного жителя без условий.

— А утром? Что мы скажем утром? Когда все проснутся и увидят нас так? Вместе? Неужели тебе всё равно?

Она услышала, как Я'гел отчётливо вздохнул, точно ругая непонятные ему, нелогичные правила наземников. Но вслух он не упрекал.

— Ничего, — ответил он спокойно, обдумывая план. — Все спят, спят крепко — я рядом. И ты не замёрзнешь. Когда проснутся — я уйду. Они не заметят: не успеют. Так прилично?

Лию по-настоящему тронул этот жест заботы, эта готовность не только помочь, но и подстроиться под её страхи, хотя он сам наверняка боролся с правилами клана. Она робко улыбнулась в тени своего капюшона.

— Да… хорошо, — кивнула эльфийка, уже смелее, чувствуя, что рядом с фалмером узел страха в груди вновь немного ослабевает. — Я попробую, как ты говоришь, Я'гел.

Стоило Лие чуть пошевелиться, подтверждая, что решение принято, Я'гел понял её без слов. Он ослабил хватку, мягко убрал руки, давая ей пространство. Тогда девушка повернулась, неловко перекатившись в своём спальном мешке, и оказалось лицом к эльфу.

Теперь Лия прижалась к его груди, а рукой, которую не стала прятать в спальник, обняла эльфа. Едва её тёплая ладонь коснулась его спины, прохладной кожи, она почувствовала, как его мышцы резко дёрнулись, как он вздрогнул. Но он не одёрнулся, не оттолкнул её, не передумал. Я'гел позволил этому прикосновению, которое соответствовало правилам выживания, случиться. Лишь, когда она устроилась удобно и перестала ворочаться, он вновь сильно сжал её руками вместе со спальником и притянул к себе.

Оказавшись в его объятиях, Лия не могла отрицать очевидного: способ его клана работал. Она чувствовала его тепло, не такое, какое привычно наземникам, но всё равно согревающее и спасительное, в отличие от холода мёртвого камня вокруг.

— Я'гел… — тихо прошептала эльфийка, словно даже стены могут их подслушать и осудить. — Тебе, наверное, неприятно… ну… быть так близко с кем-то чужим. С кем-то с поверхности. И мне… тоже тяжело переступить через себя и принять твою помощь. Но… спасибо тебе. Правда, спасибо. Даже если я сказала, что это неприлично… Я очень ценю то, что ты делаешь для меня.

— Лия, тебе нужна помощь, — ответил Я'гел без тени лжи. Его голос успокаивающе вибрировал прямо у неё над ухом. — Остальное неважно. Важно — тебе не холодно, и можешь спать.

И пока Лия окончательно затихала среди складок своей мантии, тёплого спальника и твёрдого хитина его доспеха, погружаясь в спокойную дремоту, Я'гел тоже склонил голову. Он коснулся лбом её капюшона и затих, слушая и сторожа её сон и безопасность, как и обещал.

Было ли с ней неприятно?

Странно держать руками столь уязвимое тело, закутанное по уши в меха, но всё равно дрожащее? Да. Страшно от голоса Старшего, снова звучащего в голове? Конечно. Необычно от чуждого жара, который слепил его тепловое зрение сильнее обычного? Безусловно.

Но совсем не неприятно.

Ведь он помогает той, в ком видел отражение себя.

«А помогать не может быть неприятно.»

***

Вскоре приближение к поверхности стало ощущаться всеми. Когда Я'гел сказал, что узнаёт эти места, что именно здесь, в лабиринте этих коридоров, он в последний раз видел учёных из Сиродила перед тем, как уйти в глубины, для магов это прозвучало как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Смертельная борьба с руинами подошла к концу. Они практически вернулись к своей изначальной цели найти Синод.

Одну из последних лекций для их любознательного проводника Толфдир решил посвятить магии. Но не абстрактному её существованию, вплетённому в саму ткань бытия Нирна, не мифам о Магнусе, покинувшем мир и оставившем после себя солнце и звёзды, а о теориях её применения, тому, чему учат в Коллегии.

Благодаря тому, что они не сидели отстранённо от общего костра и Я'гел не спешил дистанцироваться от магов, за лекцией могли наблюдать все остальные без необходимости внимательно прислушиваться.

Не обращая внимания на гомон студентов, который начинался каждый раз, когда лектор затрагивал темы, уже знакомые им, Я'гел внимательно слушал старого мага. Он низко опустил голову, его уши внимательно вылавливали каждое слово, а нахмуренные брови говорили о глубокой задумчивости. Каждое слово Толфдира, каждое описание практик, мер предосторожности и устоявшихся методов обучения магов фалмер накладывал на те смутные знания, что получил от жриц клана. Его удивляло, что их отношение к магии менее сакрально и табуировано, что Магнус — это не краеугольная фигура их магической религии, а просто образ легенд и незримый покровитель. И самое главное — доступ к магии свободен, открыт для любого, кто готов учиться, а не удел избранных.

Под конец лекции Толфдир озвучил все основные тезисы, которыми обычно делился с новичками в первые дни их пребывания в Коллегии, но пока решил не завершать рассказ. Он заметил обострённый, почти болезненный интерес фалмера к этой теме, который наблюдается далеко не у всех молодых студентов. Пусть Я'гел пытался скрыть его, подавляя привычный поток вопросов, но его тело говорило громче слов.

И тогда Толфдир решился спросить, мягко обходя возможные границы, не касаясь секретов клана:

— Я'гел, ты слушал с невероятным вниманием и совсем не выглядел потерянным для того, кто, как мы видим, не использует магию активно. Это похвально. Позволь спросить: ты тоже замечал у себя способности к магии? Пробовал практиковаться в этом направлении?

Я'гел чуть повёл плечом: тема для него была не из приятных. Но вместо молчания или раздражительного оскала, которыми он защищался раньше, фалмер чуть отвёл голову в сторону. Его невидящие белые глаза побежали вверх и влево — как непроизвольный остаточный жест того, кто погрузился в глубокие воспоминания.

В лагере повисла тишина. Маги у костра переглянулись: им было безумно любопытно, чем существо из глубин может их ещё удивить.

— Была, — наконец произнёс Я'гел, и его голос прозвучал тихо, словно он признавался в преступлении. — Магия была. Или есть. Но она… живёт внутри.

Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы описать свои ощущения тем, для кого магия была структурированной наукой, подвластной законам и формулам.

— Она вырывалась. Сама. Это было опасно. Лёд мешал, мог ранить. Чаще — когда я злился. И жрицы… они научили её спать. Чтобы не было опасно.

Маги от его слов задумались.

— Это глупо, — возразила вдруг Брелина. — Зачем отказываться от такого дара? Зачем подавлять часть себя? Когда им и так тяжело выживать в полной темноте! Магией можно согреть себя, защитить, еду сохранить.

— Если у них тоже принято не доверять магии, то им легче подавлять всех, чем учиться её использовать безопасно, — ответил Онмунд, и в его голосе прозвучала особая нотка понимания. Для него, норда, пришедшего в Коллегию вопреки предвзятости своего сурового, твердолобого народа, эта тема была особенно трепетной. Он знал, каково это — быть чужим среди своих из-за тяги к магии.

— Особенно если вся деятельность клана направлена исключительно на выживание, — добавил Арнел, включаясь в дискуссию со своим аналитическим монологом. — Изучение магии — это сложный, опасный, а главное, очень долгий процесс. Для фалмеров это роскошь. Поэтому магия у них, скорее всего, стала прерогативой «жриц» — сакральным, элитарным умением, а не наукой для всех. Ей обучен только узкий круг женщин, которые остаются на стоянке и могут тратить ресурсы на накопление неутилитарных знаний и передачу их детям, пока другие члены общины обеспечивают выживание. Особенно мужчины, занятые охотой. Магию легче подавить, чем потратить годы на её раскрытие и контроль в тех мальчиках, которых требуется как можно скорее обучить держать лук и выслеживать добычу. Чтобы весь клан не голодал.

Арнел снова внимательно, почти гипнотически, глянул на фалмера как на носителя неозвученной культуры, и продолжил размышлять:

— И хотя систематический подход к магическому обучению утрачен, но бесконтрольные вспышки магии у этой, частично мутировавшей, формы фалмеров всё равно присутствуют… — пробормотал маг задумчиво, приложив пальцы к подбородку. — Это чрезвычайно интересно. Это может являться доказательством, что снежные эльфы в свою цивилизованную эпоху были невероятно сильными магами. Возможно, их изначальный потенциал был сопоставим с врождёнными талантами альтмеров. Только они имели особую предрасположенность к магии холода. Можно сказать — родство. Причём наследуемое.

Анкано, сидевший чуть в стороне, громко и презрительно фыркнул. Чем ближе они становились к поверхности, чем привычнее и безопаснее становилось окружение, тем чаще раздавался ядовитый голос советника. Дни унижения, когда он был вынужден плестись в хвосте отряда, слушаться слепую тварь и терпеть насмешки студентов, копились в нём, требуя выхода.

— Это говорит лишь об их ограниченности. Они использовали холод, чтобы выжить на своём мороженном клочке земли — не более. Это трата потенциала, а нет искусство. Здесь нет никого величия, — ответил Анкано, оскорблённый сравнением признанных способностей его народа к магии с какими-то тварями.

— Возможно, их магия была менее гибкой, зато более глубинной, — невозмутимо продолжил Арнел, не обращая внимания на выпад советника. — Есть исторический пример данмеров, чьи физиологические признаки изменились под воздействием проклятья Азуры. Но свидетельств схожего теогенного влияния на расу фалмеров у нас нет. Поэтому можно предположить, что их кожа стала белой, а сопротивление к холоду усилилось за счёт повсеместного использования более глубинных практик в магии льда. И сила их связи с холодом вызывает восхищение. Раз наследство тех древних практик проявляется даже в особях, переживших тысячи лет изоляции и догматического отношения к магии.

— Разве силы этой связи достаточно, чтобы ходить раздетым в такой холод? — скептически заметил Дж'зарго. Каджиту было физически больно смотреть на обнажённую бледную кожу фалмера, который прикрыт только нагрудником и набедренной конструкцией из хитина и грязно-зелёной ткани пещерного происхождения. — Дж’зарго кажется, что у фалмеров должна быть кожа не теплее камня. Они сами как лёд — не чувствуют холода, и это их спасает.

— Кожа фалмеров, несомненно, холоднее, чем наша. Но различия минимальны, — ответил учёный. — Слишком низкая температура тела свела бы их активность к минимуму. Как у грязевого краба… — студенты дружно хихикнули от этого неожиданного сравнения, но Арнел продолжил серьёзно, — который может только зарыться в иловое дно и часами поджидать добычу. А на примере Я'гела мы наблюдаем совершенно иное: его активность, скорость движений и реакции тела неотличимы от наших. Даже более обострены из-за тяжёлых условий среды. Но при этом он может дольше оставаться без еды, отдыха, часами сидеть в засаде среди холодных камней. Простой тысячелетней адаптации к условиям пещер недостаточно — у фалмеров явно сохранилось магическое родство с холодом.

Вдруг Онмунд шутливо ткнул локтем сидящую рядом Брелину и склонился к её уху, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Как думаете, кое-кто из нас уже оценил, насколько фалмеры тёплые? — хмыкнул юный норд, многозначительно кивнув головой в сторону эльфийки, которая привычно сидела чуть особняком.

Брелина наигранно фыркнула, делая вид, что возмущена, и легонько оттолкнула шутника плечом, но в её глазах плясали весёлые искорки:

— Да наверняка — она же с ним постоянно рядом трётся, всегда сидит ближе всех. Не могла не заметить.

— Так он тоже — только её и слушает. На её голос реагирует быстрее, чем на команды Толфдира, — добавил Дж’зарго, у которого уши дёрнулись от удовольствия, уловив момент сплетни.

Студенты дружно захихикали, тихо, стараясь не привлекать внимания старших магов. Они не знали всей правды, но особый пиетет фалмера к конкретному члену их экспедиции был замечен всеми.

Я'гел, как всегда, прекрасно услышал каждое их слово, но оставался абсолютно невозмутим. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одно ухо не дёрнулось в сторону источника шуток.

«Лия не вздрогнула. Значит не услышала. Значит не расстроится.»

Эта мысль была единственная, которая всплыла в его голове. И он не собирался ей говорить. Слухи неудержимы, полнятся домыслами. Но пока их совместный сон каждую ночь ради тепла оставался тайной, он охранял этот секрет, чтобы девушка была спокойна.

Тем временем Толфдир снова обратился к Я'гелу с искренней гордостью:

— Ты прав, друг мой. Твоя магия никуда не делась, она действительно «спит». Но мы можем её разбудить.

Толфдир чуть подался вперёд. Его глаза заблестели энтузиазмом учителя, видящего перед собой чистый лист, открытый для письма:

— Я могу показать тебе основные методы работы с твоими силами. Как направлять поток, как чувствовать его границы и не выпускать из-под контроля. Если захочешь — в дальнейшем ты можешь тренироваться сам, чтобы лучше понять свою магию. Если нет, если тебя пугает новая вспышка... то я могу обучить тебя одному простому, безопасному заклинанию лечения. Это слабая магия, она требует немного энергии и не вырвется из твоих рук, как ледяной шторм. Но зато даже она может спасти жизнь тебе или твоим спутникам в трудную минуту. Это меньшее, чем бы я мог отблагодарить за всю твою помощь, Я'гел. Позволь, чтобы от нашего знакомства у тебя сохранились не только мои слова.

Я'гел плотно сжал губы. Слова метались в голове, сталкиваясь друг с другом и не давая ответа. Его ненасытная жажда знаний, та самая, что привела его сюда, к наземникам, сейчас билась о глухую стену правил клана. В ушах звенели голоса жриц, строгие предупреждения Старшего о том, что магия для охотника — это бесполезная игрушка, опасная роскошь, которая лишь отвлекает от главного — выживания.

Толфдир заметил эти метания и улыбнулся. В этой улыбке скрывалась умудрённая, добрая хитрость человека, который знает, как найти ключ к самому закрытому сердцу:

— Тем более, — произнёс старый маг небрежно, но с убийственной точностью попадая в цель, — Лия как раз может потренироваться вместо с тобой. Ей тоже не повредит такая практика: учиться вместе всегда легче, чем одному.

Слова старика сработали мгновенно, словно были сильнейшим заклинанием Иллюзии. Я'гел сразу забыл про собственные страхи и повернулся в сторону девушки, которая сидела рядом, плечом к плечу. Они расположились на её спальнике вместе — ранее Лия попросила его сесть на тёплые шкуры, чтобы он не морозил босые ноги на ледяных камнях, а Я'гел, не желая отвергать её заботу, согласился.

— Ты не умеешь? — спросил фалмер у эльфийки.

— Умею, но плохо, — Лия чуть смутилась, опустила взгляд на свои руки, но честно призналась. — Барьеры получаются, а все остальные заклинания… срывается. Поэтому приходится тренироваться с самых основ, как новичку.

Несмотря на то, что с другой стороны костра снова фыркнул Анкано, который не упускал возможности посмеяться над бездарным «сородичем», Лие не было страшно признаваться Я'гелу, потому что он вновь не усмехнулся, а только кивком принял её слова. В его молчаливом согласии была поддержка, которой ей так не хватало в Коллегии, особенно рядом с другими альтмерами.

— Хорошо, — твёрдо произнёс тогда незрячий эльф. — Я хочу. Пусть старый учёный учит нас. Вместе.

***

Урок магии беспощадно затянулся. Лагерь давно погрузился в тишину: многие маги уже укрылись в своих спальных мешках, их дыхание стало ровным и глубоким. Даже Арнел, с азартом учёного ожидая результат эксперимента, не выдержал, уснул рядом со своим походным мешком, склонив голову на грудь. Но главные лица этой практики не думали об отдыхе. Особенно Я'гел.

Фалмер был полностью, без остатка, поглощён уроком, который ещё вчера считал для себя запретным, опасным, не имеющим смысла. Он внимал каждому слову Толфдира, как умирающий от жажды припадает к руслу реки. Он терпел неудачи снова и снова, но упорно продолжал, подстраивался под непривычные техники магов, под их устоявшиеся методы, которыми они тысячелетиями обучали своих учеников.

Лия сидела рядом с ним и тоже старалась изо всех сил. Её лицо было сосредоточенным, лоб покрыт испариной, пальцы дрожали от напряжения. Она пыталась сотворить простое заклинание лечения, как показывал мастер, но магия в её руках вела себя капризно. Она была неустойчивой, утекала сквозь пальцы, как вода — сквозь решето, вспыхивала тусклым светом и гасла. Стоило Лие хоть немного усомниться в собственных способностях или вспомнить о старых кошмарах, как любые зачатки золотого свечения жизни сразу сворачивались в холодный голубоватый свет барьерной магии, окутывающий её силуэт.

После очередной попытки, закончившейся неудачно, девушка тяжело вздохнула и опустила руки. Стыда из-за неудачи не было — слишком часто они случались на тренировках, — и она чувствовала лишь истощение.

Но вдруг краем глаза она заметила, как рядом с ней ярко вспыхнула золотистая магия. Лия выглянула из-под капюшона, поражённая увиденным.

Лечебная магия лилась из ладоней Я'гела. Его длинные пальцы дрожали от напряжения, вместе с ними дрожал и огонёк золотистого света. Он не схлопывался, не утекал, а хранил чёткую сферическую форму и своё назначение. Магия, усыпляемая столько лет, впервые была открыта с помощью мастера — и уже такой результат. Для Лии это было сродни чуду.

— Я'гел… у тебя получилось. С первого раза! — ахнула девушка с искренним кристальным восхищением, без грамма зависти или обиды. — Это поразительно!

Я'гел сначала не понял, кого он «по-разил», но потом, прислушавшись к тону голоса девушки, к её сбившемуся дыханию, он осознал, что это похвала, восторг и радость за его успех. Она восхищена им и… ничуть не напугана вспыхнувшей магией в его руках. От её звонкого голоса, искренней поддержки его плечи, напряжённые в сомнениях, окончательно расслабились, а на серых губах мелькнула слабо выраженная улыбка.

Толфдир не реагировал так же пылко на успехи своего ученика, но всматривался в светящийся шар в руках фалмера с тем же непомерным восторгом. Как учитель он, конечно, мог найти недостатки в форме, в слабости воздействия, в едва-едва устойчивых потоках — чтобы получить идеальное заклинание потребуются дни тренировок. Но такой результат с самой первой попытки, как верно подметила Лия, действительно поражал воображение. Арнел был прав, говоря о сильной магической наследственности фалмеров. Толфдир невольно представил, какого бы невероятного результата они добились, если бы затронули родную для Я'гела стихию льда. Он мог стать для них живым носителем древних практик, показать те глубины магии холода, о которых в Коллегии даже не догадывались.

И поддаваясь порыву этой захватывающей дух мысли, старый маг почти невольно произнёс; на секунду его привычная тактичность была заглушена чистым, азартным голосом исследователя:

— Друг мой, твой потенциал огромен. Если бы ты только пошёл с нами наверх, в Коллегию Винтерхолда… Мы могли бы обучить тебя магии по-настоящему. Такому таланту неправильно пропадать в темных пещерах. Ты мог бы владеть магией, как твои древние предки.

Но к этому предложению обычно открытый для всего нового Я'гел отнёсся без всякого энтузиазма. Напротив, его лицо мигом окаменело, приобретя ту самую холодную маску охотника клана.

«Наверх?»

Это слово прозвучало для него как приговор.

Тот самый «верх», который когда-то предал его народ. Мир, который живёт по иным, чуждым и жестоким правилам. И который совсем не пожалует гостя из глубин.

Старые правила, наставления жриц, защищающие клан от него самого себя, и грозный окрик Старшего, призывающий к порядку, который помогает им выживать там, где внешний мир никогда не будет добр, не протянет руку помощи, стянули горло фалмера петлёй.

«Ты хочешь уйти к врагам? Оставить своих? Это предательство!»

И на этот раз Я'гел не мог спорить.

«Да. Да, это предательство.»

Фалмер опустил голову. Его пальцы дрогнули, снова сложились в плотные кулаки, отчего заклинание жалко рассыпалось в искрах, словно его никогда и не было.

Уйти наверх, в неизвестный мир, ради мнимых обещаний о знаниях и обучении? К магам, которым он не мог доверять до конца? Когда внизу остался его клан, выживающий, борющийся за жизнь. Где была его семья, пусть и не принимающая его увлечений, но родная и единственная… Он не мог.

— Нет, — произнёс Я'гел, и его голос снова стал шипящим и резким. — Я охотник. Мне нельзя. Жрицы знают лучше. Они защитили клан от меня. И к солнцу я не уйду. Там — чужой мир. И вы… вы тоже чужие.

Эльф стремительно поднялся на ноги в порыве, полном внезапной ярости к самому себе. Он подхватил с пола лук, привычным движением закинул его за спину и неумолимо направился прочь от лагеря. Его уход был демонстративным: этой ночью он хотел вернуться к своей роли пещерного охотника, к знакомым руинам, чтобы забыть заманчивое, но пугающее предложение, которое навсегда бы разорвало его связь с кланом.

Лия с болью и тревогой смотрела на удаляющегося, почти убегающего фалмера.

— Я'гел, постой! — вырвалось у неё.

Эльфийка вскочила, почти кинулась бежать за ним, чтобы догнать, схватить за руку, сказать хоть что-то, объяснить.

«Я'гел, в Коллегии безопасно. Тебя примут, как приняли меня. Толфдир тебя не бросит. Я… я тебя не брошу! Мы будем учиться вместе.»

Но старый маг, зная, что сам забылся, когда сделал фалмеру столь смелое преждевременное предложение, мягко, но безапелляционно остановил порыв эльфийки.

— Не нужно, Лия, — произнёс Толфдир тихо, с грустной мудростью в голосе. — Нашего друга, как и всех нас, сковывают страхи и запреты, в которых мы живём годами. Некоторые цепи, выкованные из чужих ожиданий, традиций и наших собственных глубинных страхов, не сбросить по велению простых слов. Сегодня Я'гел увидел, что его магия — это дар, а не проклятье. Но потребуется время — много времени, — чтобы эта сила зазвучала его собственным голосом, а не голосами его учителей.

Лия остановилась, сжала губы, в последний раз посмотрела на белоснежную фигуру в тени, а затем медленно кивнула. Понуренная эльфийка снова опустилась на свой спальник от внезапной тяжести во всём теле. Она инстинктивно коснулась рукой края своего капюшона. Этот капюшон тоже был её цепями.

И пока Лия не была готовить сбросить свои цепи, как и Я'гел.

***

Совсем скоро, спустя ещё несколько дней плутания по лабиринтам верхнего комплекса, Я'гел привёл их к тому месту, где в последний раз видел учёных Синода. Уже на подступах, чувствуя характерный сладковато-тошнотворный запах застоявшейся смерти, он понял, что они идут не на место скоротечной стычки, а на настоящую бойню.

Рядом с тем самым залом, в который Я'гел однажды спустился, чтобы оставить свою стрелу в немом предупреждении, они нашли тела диких фалмеров. Следов крови было немного, а вот работа магов повсюду читалась отчётливо. Запах обугленной плоти, сплавленной с хитином обмундирования, от огненных шаров. Черные отмершие участки кожи от смертельного шокового обморожения. Тела, скрюченные в неестественных, ломаных позах, застывшие в последних конвульсиях от ударов молний.

Маги Синода дали серьёзный, жестокий отпор, чем разъярили местных фалмеров и те бросили на них все силы.

Не помогло.

Никто не сдвинул эти тела, не придал им более уважительного положения перед лицом вечности. Значит, за ними не пришли, не почтили прощальной молитвой. Я'гел осознал масштаб трагедии: в той бойне погиб почти весь местный клан. Оставшимся в живых было не до скорби по погибшим — они бросились врассыпную. Слабые наверняка вскоре тоже погибли, не пережив ни ночи одиночества в руинах, а кто посильнее, может, смог найти укрытие у других кланов.

Среди страшной картины резни, среди бледных, искажённых тел фалмеров, лишь одно тело принадлежало наземнику. Это означало, что учёные правильно поняли воткнутую в сумку стрелу и хорошо подготовились к предстоящей атаке, заминировав рунами подступы и заняв выгодную позицию. Хотя и они не вернулись за своим павшим товарищем — а ушли стремительно, возможно, где-то забаррикадировались, опасаясь, что полчище обезумевших фалмеров не прекратит наступать.

Что должен был чувствовать Я'гел в этот момент?

Радовался ли, что он помог магам выжить своим предупреждением? Или считал себя виновным в гибели местного клана?

Я'гел не мог принять ни одно из двух чувств. Они были слишком простыми, слишком противоположными для его сознания, разрывающегося между двумя мирами.

Но что было точно — это холодок по коже от наглядной демонстрации силы. Он впервые стал свидетелем слаженной работы целого отряда наземников, состоящего только из магов, против подобных ему. Маги наземников смертельно опасны для фалмеров. Их магия невидимая, почти неразличимая на слух. Осознать её губительность в большинстве случаев можно уже при непосредственной атаке.

Я'гел невольно подумал о правильности своего решения вести учёных Коллегии наверх. Благодаря ему наземники ещё там, в самых глубинах, случайно не наткнулись на его клан или других охотников. В случае такой стычки маги, конечно бы, проиграли, потому что в тот момент были слишком отчаявшимися и уставшими, но жертв со стороны фалмеров тоже бы не избежать. Было бы очень много бесполезных смертей.

И пока студенты толпились у входа, морща носы от смрада и закрывая лица рукавами мантий, а старшие маги, стараясь не дышать глубоко, осматривали тело погибшего коллеги из Синода, чтобы понять, куда дальше учёные могли уйти, эльф стал трепетно обходить поле битвы.

Я'гел опускался на колено перед каждым мутировавшим сородичем. Он переворачивал тела, выпрямлял их сведённые судорогой конечности, придавал правильное, достойное положение для погребения. Каждому на грудь он клал личное оружие и шептал на ухо погребальное прощание. Я'гел провожал их к общим предкам, к тем, кого сами дикие фалмеры уже позабыли.

В один момент к нему подошла Лия, отделившись от группы студентов. Она ступала осторожно, бережно, стараясь не переступать через уже «упокоенных» им фалмеров. Я'гел не был против её присутствия. Её тепло и специфический запах поверхности стали для него привычными, неотделимыми от этого долгого путешествия в компании наземников. Её присутствие не нарушало таинства, а наоборот, делало акт прощания менее одиноким.

Она искренне желала понять, пусть его действия над теми, в ком наземники видели лишь монстров, казались ей странными и чуждыми.

Лия остановилась рядом и тихо, почти шёпотом, чтобы не потревожить, спросила:

— Я'гел... ты знал их?

Я'гел покачал головой, не убирая рук от тела фалмера-разведчика, которого встретил в ту последнюю ночь перед уходом от учёных и который его отпустил, не посчитав опасным для клана.

— Нет, — ответил Я'гел глухо, сдержано, хотя внутри всё сжималось. — Это дикие. Мы их… терпим. Мы не создаём связей. Мы не семья. Они младшие. Но нужные. Они живут здесь, вверху, и не пускают солнце к нам. Мы меняемся вещами.

Лия молча обдумывала его слова, пытаясь понять взаимосвязь таких разных представителей одного народа. Это было удивительно: они не до конца признавали родство друг с другом, держали дистанцию, но всё равно смогли ужиться в одном подземном мире, использовать общий язык обмена ресурсами.

— Тогда почему... почему ты прощаешься с ними?

— Потому что они «снежные эльфы», как я, — произнёс он с тихой, но нерушимой убеждённостью, впервые использовав для самоидентификации термин учёных поверхности, словосочетание, которое ещё недавно не значило для него ничего. — Пусть забыли это.

Затем Я'гел склонил голову, и в его позе читалось тяжёлое сожаление:

— И это не сделает никто. Их клана нет. Больше нет.

Лия сжала пальцы на груди, и её голос дрогнул в сорвавшемся вопросе:

— Ты… ты хочешь отомстить за них?

Я'гел сразу уловил нотку страха в её голосе, учащение сердцебиения. Но в ответ он просто качнул головой и чуть повёл ушами, словно отмахивался от бессмыслицы.

— Нет, — ответил фалмер твёрдо. — Маги пришли сюда. Но шли своим путём — не нападали. Дикие напали сами. Потому что для них это — правильно. Потому что учёные Сиродила для них — враги. Но опасные враги. Они это не поняли. Мстить за их ошибку — глупо. Я скорблю, что нельзя по-другому.

Лия выдохнула, отпустив пугающие мысли о возможной мести Я'гела, и сделала ещё один шаг к нему, уже смелее.

— Тогда... если это для тебя важно, может быть… может, я могу помочь? Хоть чем-нибудь. Может, тебе что-нибудь принести?

В её голосе не было коварства или хитрости шпиона — только искреннее участие, желание разделить боль, чтобы скорбь по ушедшим не рвала сердце так сильно. Но Я'гел сам не успел уловить тот момент, когда его голос совался в резком защитном отказе.

— Нет! — рыкнул фалмер. — Это наше! Не наземников! Вы не можете касаться наших мёртвых!

Лия вздрогнула всем телом от его резкого голоса, каким он говорил только если вначале их долго совместного пути.

— П… прости… Я не хотела тебе мешать. Я просто… думала, что тебе будет легче, если…

Наконец Я'гел понял, как прозвучал его отказ для неё: слишком резко, слишком яростно, словно она была помехой. Но это не так. Он не совладал со своими чувствами, и его отказ стал подобен рычанию дикаря.

Я'гел судорожно попытался исправиться. Его поза изменилась: он сильнее сгорбился, опустил плечи, сделал себя визуально ниже, меньше, менее грозным, вытянул шею в знак покорности и извинения.

— Лия... нет. Ты не мешаешь. Никогда. Ты рядом... это хорошо, — пролепетал он. — Но… мы не чтим наземников. Мы их убиваем. Мы враги. Враги не помогают прощаться. Поэтому наземники тоже не должны помогать. Это только наше. Только… моё.

Это объяснение успокоило Лию, и она кивнула, принимая его слова и порядки подземного мира.

— Да... конечно, — ответила эльфийка. — Я всё понимаю, Я'гел. Это было невежливо с моей стороны. Я не буду тебя отвлекать.

Она отошла назад, но не ушла обратно к студентам, а остановилась на полпути и стала наблюдать за ним со стороны. Я'гел чувствовал её внимание, что она сопереживает ему, тревожится, и был ей бесконечно благодарен. Так он не оставался один, окружённый смертью и ошибками тех, кто помнил только ненависть.

Несколько следующих минут Я'гел продолжал методично бродить по залу среди мёртвых. Его разум был погружён в туман ритуала, отгорожен от реальности стеной сожаления.

И вдруг его мир, не знающий света, взорвался звуками, которые раз и навсегда перевернут его жизнь.

Игнорируя собственные тяжёлые мысли и заглушая голоса магов, которые уже должны были прийти к какому-то общему решению об их дальнейшем пути, Я'гел услышал звуки. Знакомые, родные, узнаваемые.

Не тяжёлый грузный топот мусорщиков в сапогах, не шелест мешковатых мантий учёный. Это были звуки босых ног, мягко, бесшумно ступающих по полу и касающихся когтями камня для лучшей устойчивости. Особый ритм дыхания, приглушённого и затаившегося. И тихие щелчки языками и гортанный свист — сигналы, которыми общаются только со своими. Которые ничего не значили для наземников.

Я'гел выпрямился так резко, что его кости хрустнули. Он замер, словно статуя в штурмуемом храме, в которую через секунду влетит осадный булыжник осознания и расколет всю её хрупкую красоту и мастерство скульпторов на тысячи мелких, острых осколков. Его уши навострились, ловя каждое движение в темноте коридоров за пределами зала.

Это были охотники его клана.

«Нет. Только не сейчас. Не так. Не здесь.»

Этого не должно было произойти. Клан никогда не поднимался так высоко, так близко к ненавистной поверхности. Их территория и пути охоты пролегали днями пути ниже.

«Только если...»

Леденящая догадка пронзила его тело больнее любой молнии магов, сводя мышцы судорогами.

Только если его долгое отсутствие клан заметил. Только если клан счёл это не долгожданным избавлением от выродка и не предательством, а похищением.

Только тогда Старший…

Лично Старший направился вместе с другими охотниками на разведку. И они нашли — не могли не найти — следы магов. И его среди чужаков.

Они сочли, что их сородич схвачен, пленён и подвергнут пыткам. И они пошли следом, незримо настигая врагов. Чтобы спасти своего. Или — если уже поздно — жестоко отомстить за него.

«Он не забыл…»

Понимание того, что его не забыли, что не бросили, что сам Старший пошёл в эту вылазку, не могло не тронуть сердце Я'гела. Где-то в глубине души, под слоями обиды и отчуждения, ёкнуло тёплое, болезненное чувство. Его семья помнила его, даже если не понимала…

Оттого ещё больнее было этому сердцу разбиться от понимания, что охотники найдут здесь совсем не пленника. Они найдут предателя среди врагов, беглеца, пахнущего поверхностью, изгоя, говорящего на чужом языке…

Они найдут лишь позор для всех них…

«Он не поймёт. Никогда не понимал…»

И Я'гел не мог просто стоять в ожидании неизбежной кары. Не мог дать охотникам право действовать первыми, воспользоваться элементом внезапности и начать праведную, кровавую жатву среди ничего не подозревающих магов. Здесь были учёные, которые просто шли домой. Здесь был старый маг Толфдир, который признавал его личность, учил, ценил его знания и ум. И здесь была Лия…

Они доверяли ему, позволяли вести их в неизвестность.

Подавляя леденящую панику, которая сковывала ум и тело, Я'гел резко развернулся к магам. Его голос, обычно тихий и шепчущий, сейчас прогремел на весь зал, как паровой центурион летящий в пропасть:

— Опасность! Рядом фалмеры! Охотники! Мои! Отойдите! Соберитесь!

Маги, привыкшие за эти дни точно подчиняться командам фалмера в момент опасности, сориентировались мгновенно, подчинились без вопросов. Они отступили в указанную Я'гелом сторону, построились по схеме, уже отлаженной днями пути по руинам.

Проследив за их готовностью, убедившись, что они смогут постоять за себя, Я'гел добавил ещё одну команду, и в его голосе прозвучала мольба:

— Защищайтесь. Но не атакуйте первыми. Прошу.

А затем Я'гел отделился от группы, вышел на открытое пространство между наземниками и тёмным зевом коридора, из которого впервые доносся роковой звук.

Но в отличие от фалмера, маги пока не видели врагов, не осознавали опасность, поэтому, когда напряжение первых секунд поднятой тревоги ушло, начались разговоры.

Первым такому раскладу возмутился Анкано. Альтмер враждебно посмотрел на спину фалмера, его пальцы засветились опасным молниевым заклинанием.

— Что эта тварь вытворяет?! — прорычал он. — Он предлагает нам стоять и смотреть, как нас окружают? Это ловушка!

— Но он не готовится к бою, — произнёс Толфдир, с удивлением наблюдая за странным поведением их проводника. — Наш друг… напуган. Смертельно напуган.

Все остальные маги, даже студенты, согласились с ним, внимательно вглядываясь в фигуру эльфа. Я'гел был напряжён. Но не как перед опасным прыжком на центуриона — тогда он был сосредоточен, холоден и смертоносен. Сейчас же он выглядел, как взвинченная, перекрученная пружина, готовая в любой момент вылететь из паза, разрушив весь механизм. Его плечи ходили ходуном от тяжёлого, прерывистого дыхания, руки бессильно висели вдоль тела, не касаясь оружия. В нём не было агрессии — только чистый, животный ужас. И подавленность.

И Я'гел их не слышал: весь его мир сузился до коридора, до звука самых тяжёлых шагов.

Старший.

Это было не то абстрактное присутствие, не тот голос в голове, в чей фантом облачились совесть, самокритика и правила клана, которые можно было отбросить, заглушить разумными доводами или оспорить в безмолвном диалоге с самим собой. Нет. Это была реальная, физическая фигура. Тяжёлая поступь, ровное глубокое дыхание и заслуженное право быть арбитром клана.

Фигура абсолютного авторитета и неминуемого карателя.

Тот, чьи ожидания Я'гел всю свою жизнь отчаянно хотел оправдать. Тот, чьего одобрения он ждал как воздуха. И тот, чью тяжёлую давящую тень Я'гел так и не смог окончательно отпустить, даже когда понял, что с каждым неуместным вопросом, с каждым походом в запретные руины пропасть между ними становится только шире и глубже, пока сегодня окончательно не превратилась в бездну.

Когда прямой контакт для фалмеров стал уже очевиден, когда запах охотников смешался с запахом смерти в зале, маги ещё несколько секунд оставались в слепом неведении. Для них коридор был лишь чёрной пастью в неизвестность. Но потом Старший вышел вперёд отряда. Он пересёк ту невидимую для фалмеров черту тени и шагнул под свет двемерских ламп.

Этот момент нельзя было пропустить, потому что наземники дрогнули слишком сильно. Их удивлённый, испуганный вздох был оглушающим в наступившей тишине.

Вынырнувшая из тьмы фигура была пугающая даже для наземников. В отличие от Я'гела и диких фалмеров в зале, Старший был полностью облачён в чёрный хитиновый доспех. Тяжёлая броня, которая сразу говорила о статусе своего владельца. Его шлем был сделан целиком из головы коруса-матки, огромного насекомого, и полностью покрывал лицо, в том числе слепые мутные глаза. Для наземников жуткая маска хищника без естественного выреза для глаз только усиливала пугающий эффект. И только в нижней части шлема, где у живых корусов находятся ротовое отверстие и хелицеры, у фалмера был виден подбородок и рот, который сейчас хранил опасный оскал, обнажающий клыки. Через единственные открытые части доспеха — на кистях, локтя и вырезах для ушей — была видна белая кожа, покрытая шрамами — следами долгой жизни, множества битв и выживания там, где любой другой давно бы погиб.

Фалмер выглядел угрожающе, воплощением смерти подземелий. Только благодаря его осанке, тоже искривлённой, но всё же прямоходящей, как у Я'гела, можно было признать, что они оба из одного клана и одной крови.

Сам Я'гел при появлении Старшего сжался ещё сильнее. Его руки безвольно повисли вдоль тела, пальцы разжались. Он не думал браться за оружие, зная, что не сможет поднять его ни против семьи, ни против наземников. В случае конфликта ему не хватит сил примкнуть ни к одной из сторон.

До сих пор Я'гел питал надежду, слабую и хрупкую, что конфликта получится избежать. Что слова донесут просьбу там, где клинки — лишь кровь.

Тем временем Старший, выйдя вперёд уверенно, остановился именно там, где наземники впервые дрогнули от его появления — их реакцию он тоже слышал отчётливо. Но пока эльф не нападал. Он изучал обстановку, складывая свою картину произошедшего, кривился от чуждого запаха, каким теперь пронизан его нерадивый сородич.

Я'гел ждал, затаив дыхание.

И наконец напряжённую тишину разрезал скрежещущий голос, столь же инородный, как и его вид:

— Ты ушёл?

Старший всегда был немногословен. Он был лучшим охотником клана, знал силу тишины, вес сказанного, поэтому каждое его слово имело тяжесть, сравнимую с толщей камня вокруг них. В этом вопросе не было ни гнева, ни удивления, ни обиды, ни попытки оправдать очевидную измену — только констатация факта и ожидание ответа, который уже был предрешён.

Он пришёл, оценил обстановку и уже всё для себя решил. Я'гел слышал, как позади пугающей фигуры от наземников скрывалось ещё четверо — отряд. Двое фалмеров находились рядом, страхуя своего командира, а ещё двое, поднявшись на возвышенности по бокам прохода, уже взялись за луки и целились. Но не в наземников. В него.

Они ждали команду.

И всё же Старший спросил. Дал последнее слово тому, чья вина смердела так же сильно, как смерть в этом зале. И Я'гел не мог упустить эту последнюю милость.

— Нет. Нет я не ушёл, — произнёс Я'гел на родном шипящем языке, его голос дрогнул, но не сорвался. — Я не с наземниками. Я не уходил к солнцу.

Старший молчал, не шевелился, не издавал ни звука, но Я'гел знал, что командир слушает — иначе бы уже была бойня. Поэтому он судорожно продолжил говорить.

— Я нашёл их случайно. Они зашли глубоко и не смогли выбраться. Я помог им, вёл их наверх. Взамен они дали мне знания, свои истории, свои науки. Всему, что мне было интересно всегда. Что ты и жрицы никогда мне не давали, запрещали. Такой был обмен. Но я ничего им не говорил о нас. Не рассказывал о клане. Не учил нашим путям. Только вёл. Как проводник.

Маги Коллегии снова стали шептаться за его спиной, потому что не понимали, о чём шипит их проводник, какие договорённости он заключает с этим хитиновым монстром, но к счастью, не усугубляли и без того сложный момент.

— Эти младшие погибли не от их рук. Это были другие маги сверху — и их недооценили. Сейчас со мной рядом тоже маги, и они опасны. Смертельно опасны для нас. Среди них есть дети, но и те, кто способен перебить весь наш отряд. Старший, прошу, уведи охотников. Не надо нападать. Я уведу магов наверх. Они не вернутся и не станут угрозой для клана. А я вернусь домой. Сложу оружие, голову. Так, как ты велишь. Приму любую кару. Только, пожалуйста, не нужно сейчас крови.

Будь сейчас другие время и ситуация, будь они вдвоём на первой охоте, где воздух не несёт смерть, Старший наверняка бы отчитал. Что Я'гел много говорит, слишком много для охотника. Что он ведёт себе как шумный суетливый наземник, забывший покой пещер. За короткими и резкими словами последовал бы удар, не с целью унизить — а привести в чувства непослушного ученика. И потом жизнь и охота продолжились бы.

Но сегодня Старший молчал. И это было страшнее любого крика.

Я'гел, тяжело дыша, тоже молчал, ждал. И всё же, несмотря на отчаяние и страх, сковывающие внутренности льдом, в нём последним огоньком светилась надежда. Надежда на то, что Старший… нет, не поймёт — он никогда не понимал его тяги к миру за пределами стоянок клана. Но примет. Накажет — да, безусловно. Лишит оружия, права покидать клан, заставит чистить гнездовья приручённых корусов или выполнять самую презренную, грязную работу — скорей всего. Но хотя бы примет. Примет тот факт, что его преемник, однажды не оправдавший ожиданий, упрямо шёл своим путём, добиваясь того, что сам считал правильным. Примет, что жажда знаний завела сородича слишком далеко, но что в его сердце не было ненависти к народу, не было желания губить их. Примет и накажет за действия, за ошибки, а не за саму его суть и его душу…

Но Старший молчал.

Он ничего не сказал. Не произнёс слов прощания. Не выразил ни злобы, ни гнева, ни разочарования. Словно никакие эмоции, никакие чувства никогда не связывали их хрупкой, но кровной нитью. Словно он просто вырезал рудимент, которым Я'гел давно стал для клана и чья опасность сейчас показала себя очевидно, как никогда.

Вместо слов Старший издал лишь тихий, низкий рык.

Для наземников этот звук не значил ничего — проявление дикой натуры эльфа. Но для фалмеров — всё.

«Убрать.»

Не успел Я'гел в полной мере осознать произошедшее, всю глубину разверзшейся пропасти, как инстинкты, отточенные годами выживания, сработали быстрее разума. Тело само метнулось в сторону, унося его от неминуемой смерти.

Первая стрела пробила воздух с характерным свистом, но пролетела мимо. Я'гел судорожно увернулся, но не успел закончить манёвр, как вторая стрела, умышленно пущенная с задержкой, попала в цель, вошла глубоко в его плечо.

Дикий, сдавленный крик боли сорвался с его серых губ, эхом отразившись от стен зала. Он рухнул на холодный каменный пол, как бескостная кукла. Мир звуков, тепла и запаха затянулись лихорадочным, пульсирующим маревом боли. Звон удара сердечника, привязанного к поясу, о пол разнёсся в ушах, как звон погребального колокола.

Я'гел почти не дышал — глотал воздух прерывисто. Сквозь стиснутые клыки пробивался глухой стон боли. Силы стремительно покидали его, утекали вместе с кровью, не позволяли подняться, а раненая рука уже онемела. Мышцы отказывались слушаться, пальцы не могли сжаться в кулак. Это был яд, которым пользовались охотники его клана, каким пользовался он сам и ранил альтмера, и подлое действие которого обернулось против него самого.

Но слух, обострённый агонией, работал безупречно. Я'гел слышал, как Старший обнажил клинок и шагнул в его сторону. Наземники бездействовали — это стало для командира подтверждением, что они не будут вмешиваться в разборки клана.

Что будет дальше? Возможно, его скуют и утащат на суд клана, где казнь будет показательной: медленной и мучительной. Возможно, Старший решил ритуально добить предателя прямо здесь, чтобы домой вернуться только с головой как назидание тем, кто тоже посмеет подумать о солнце, как шанс смыть позор крови.

В любом случае исход для него был один. И Я'гел… не сопротивлялся.

Эльф лежал. Его дыхание рвалось. Сердце билось о грудь, пытаясь удержать в теле последнюю силу. Он скалился не только от боли яда, но и невыносимой душевной боли. Клыки были обнажены в гримасе бессилия и горя. Но его рука не двинулась к кинжалу, чтобы побороться за жизнь. Губы не сомкнулись в мольбе к наземникам помочь ему. Его голова лишь покорно склонилась, подставляясь под вердикт Старшего.

Он вложил свою жизнь в руки того, кого он чтил и боялся больше всех на свете…

И для кого он стал просто предателем, достойным самой позорной смерти…

Вдруг. Со стороны наземников, которые, казалось, застыли в оцепенении и не собирались вмешиваться в кровавые фалмерские разборки, раздалось движение.

«Кто-то бежит? Сюда?»

— Лия! Лия, стой! — раздался встревоженный, надломленный старческий голос.

Это имя пробилось через пелену отчаяния, окутавшее сознание Я'гела. Эльф невольно вернулся к происходящему, его мышцы, повинуясь последнему всплеску силы, даже смогли приподнять голову, словно тело на миг забыло, что оно парализовано ядом.

Он действительно услышал стремительные шаги.

«Нет! Зачем? Они убьют тебя…»

Эта мысль пронеслась в его голове паникой, но не за себя — за неё. Ведь пока она стояла среди своих, за спинами сильных магов, она была в безопасности. Но теперь они сочтут эльфийку угрозой, сообщницей, которую надо устранить хладнокровно, как и его самого.

Охотники не заставили себя ждать. Я'гел услышал, как снова скрипнула тетива, и стрела, выпущенная без предупреждения и жалости, полетела в девушку.

Но не попала в цель.

Стрела с глухим, вибрирующим ударом влетела в барьер, которым Лия окружила себя. На секунду барьер дрогнул, девушка взвизгнула от страха и внезапного воздействия, но защита выдержала. Стрела беспомощно отскочила и упала на пол, звякнув о камень.

И вскоре Лия оказалась рядом. Девушка подбежала к лежащему фалмеру и рухнула на колени прямо на холодный пол. Она крепко обняла его, прижалась к нему всем телом, чтобы барьер распространился на них обоих.

Сквозь пелену боли, тумана и недоумения от столь внезапного, безумного вмешательства Я'гел почувствовал её. Прикосновение её влажных от напряжения рук, мелкую дрожь её тела, горячие слезы, капающие ему на лицо, от страха и внезапно найденной в себе решимости. Он хотел сказать, чтобы она ушла, чтобы не привлекала к себе внимание Старшего, чтобы спасала свою жизнь, а не его. Но сил на слова у него не было, язык не слушался, а губы лишь шевелились в том бессильном шёпоте, который не услышат даже фалмеры.

Ведь он знал: как только Старший подойдёт вплотную, как только занесёт над ними свой тяжёлый клинок, то пробьёт любую магическую защиту девушки одним ударом. И всё будет кончено для них обоих...

Но Старший не успел дойти.

В череду и так стремительных роковых событий ворвалось то, что ни один фалмер не мог игнорировать: между ними вспыхнула яркая стена огня.

От столь резкого, внезапного зарождения рядом источника жара Я'гел оказался ослеплён. Его чувствительные уши ответили не просто болью, а отторжением самой реальности. Он зарычал, впился когтями здоровой руки в камень, в поисках опоры, прижался головой к холодному камню, чтобы хоть как-то защитить уши от искусственного пожара.

Сквозь рёв пламени Я'гел услышал, как Старший тоже зарычал от боли. Огонь вспыхнул точно перед ним, обдал жаром не только кожу, но и органы чувств, вынудив того спешно отступать.

Фалмеры-охотники ринулись к своему командиру, чтобы помочь. Несколько стрел было выпущено на опережение за неприступную для них стену огня, но они не нашли цели — только также врезались в магическую защиту, высекая искры.

А дальше маги уже полноценно вступили в бой.

И против магии, как и ожидалось, у фалмеров не было ни шанса. Как бы они ни рычали, ни пытались добраться до предателя и совершить казнь, но огненные шары, летящие прямо в них, загоняли их всё дальше в коридор, не позволяя перегруппироваться, раствориться в тенях большого зала и занять выгодную позицию для атаки.

И в отличие от диких сородичей, Старший оценил ситуацию с холодным умом и принял это поражение. Когда элемент неожиданности потерян, отправлять отряд против магов в лобовую атаку равноценно самоубийству лучших охотников клана.

— Наземник.

Это было последнее слово, которое услышал Я'гел. Слово, окончательно закрепившее разрыв. Слово, означающее, что назад дороги нет. Что для семьи он теперь предатель и враг. И что, если клан увидит его вновь, — убьёт без сожаления. Как убивают наземников.

А затем Старший отступил, и отряд нехотя, но верно последовал за ним.

Когда последние признаки присутствия фалмеров затихли в лабиринте коридоров, несколько магов рассредоточилось по огромному залу, внимательно сканируя пространство заклинанием обнаружения жизни, опасаясь, как бы мстительные существа подземелий не вернулись, чтобы ударить в спину.

Тем временем Толфдир поспешил к двух эльфам, лежащим на полу у чёрного угольного следа — единственное, что осталось после того, как магическая стена огня потухла. Старик опустился на колени рядом с ними так стремительно, что его старые кости громко хрустнули от нагрузки, но он даже не поморщился. Его руки бережно взяли Я'гела за плечи. Вместе с Лией, которая поддерживала фалмера с другой стороны, они смогли приподнять его безвольное тело и усадить на пол.

Толфдир сразу начал оказывать помощь. Вытащить стрелу из тела Я'гела безболезненно не получилось — слишком уж специфические стрелы фалмеры вырезали из хитина своих питомцев, — но он постарался минимизировать эту боль. Рывок — и стрела вышла, оставив после себя рваную, кровоточащую рану. Я'гел тихо застонал; звук был глухим, лишённым сил. Мастер тут же дал ему выпить зелье — то самое противоядие, которое однажды спасло Анкано от такого же коварного яда. Жидкость обожгла горло, была проглочена с трудом, но вскоре начала разливать тепло по венам, возвращая контроль над мышцами. После этого Толфдир приложил ладони к окровавленной ране, и золотистое сияние заклинания лечения окутало плечо.

Но вопреки знакомым сигналам тела, Я'гел никак не реагировал на близость наземников, на попытки старика его спасти, на чужие руки, касающиеся его кожи. Он сидел, опустив голову на грудь, и совсем не чувствовал происходящее вокруг. Его потрясённое сознание крутилось лишь вокруг одной мысль:

«Изгнан.»

Он изгой и предатель. Теперь у него нет семьи. Нет дома, куда бы он мог вернуться. Он один. Абсолютно один во всём мире, этом холодном каменном мире руин. Та семья, которая никогда не принимала его странностей, но, ворча, терпела, позволяла ему быть рядом, теперь убьёт его без сожаления, без тени памяти о прошлом, что связывало их столько лет. Для них он умер в тот момент, когда Старший одним словом перечеркнул всю его жизнь. Если его найдут вновь — то только затем, чтобы свершить ритуальную казнь, которой помешали наземники.

И на этот раз Я'гел не мог собраться с силами. Его руки, начавшие вновь слушаться, не тянулись ни к луку, чтобы доказать, что он жив и ещё может сражаться, ни к сердечнику, чтобы сказать себе, что пусть он один, но он всё ещё может продолжать исследовать. Вопреки. Как делал это всегда — вопреки клану и Старшему.

Сейчас «вопреки» не работало. Он не думал об этом — вся реальность смешалась в круговорот неразборчивых чувств и слабости, которая ещё не прошла из-за действия яда. Мир казался смешанным, звонким и бессмысленным.

Но вдруг его уши немного дёрнулись. Сквозь ураган мыслей, заглушающий все окружающие звуки, он уловил обеспокоенный голос старого мага, что был совсем рядом.

— Лия, ну зачем? Зачем ты побежала? Ты же могла погибнуть.

«Да. Зачем?»

Этот вопрос эхом отразился в его голове. Я'гел тоже хотел бы спросить. Но его мысли и эмоции не могли сейчас сформировать в членораздельную речь, застревая в горле комом.

Девушка не могла сразу ответить на вопрос обеспокоенного наставника. Она также сидела на полу, мелко дрожала, а её руки всё ещё судорожно хватались за пустоту — сжимались и разжимались, — как если мысленно она всё ещё не могла отпустить опасность. В широко открытых, потерянных глазах эльфийки был не страх, а глубокое потрясение. Что она — та самая пугливая Лия — смогла найти в себе эту смелость. Что не стояла за спинами сильных магов, не прятала глаза за капюшоном, чтобы не видеть расправы. А выбежала. Выбежала, чтобы спасти. Чтобы укрыть барьером не только себя.

И барьер…

«Барьер помог. Он выдержал удар. Я… я смогла.»

Лия сильнее сжала дрожащие пальцы в кулаки, ощущая остаточное покалывание магии, и едва слышно произнесла, словно не отвечала на вопрос учителя, а сама себе наконец признавалась:

— Я… я сильно испугалась. За Я'гела. Тот… тот страшный фалмер… — она сглотнула от воспоминания того жуткого силуэта в хитиновом облачении, — он шёл его убить. Я… я не могла смотреть на это…

Толфдир глубоко, со смирением вздохнул. Он мягко тепло улыбнулся, гордясь своей ученицей, каким бы рискованным ни был её шаг.

Но Я'гел не знал этого, потому что слова Лии снова вогнали его в водоворот мыслей. Они напомнили, что сегодня произошло не только изгнание, но и спасение. Спасение наземниками, которых клан веками ненавидел.

Они могли стоять, как он просил, ждать, пока фалмеры закончат свои разборки — ведь для них опасности не было. Но они вступили в бой. За него. Они отогнали охотников, не дали свершить казнь.

Они спасли его. Чужака…

А пока в стороне развернулась тихая драма осознания и спасения, остальные маги, убедившись, что опасность миновала и повторное нападение фалмеров не грозит, не могли сдержать бурного обсуждения произошедшего. Появление бронированного фалмера по внезапности и непредсказуемости они могли сравнить только с пробуждением парового центуриона.

То, что разговор фалмеров для них был лишь набором гортанных щелчков, шипения и низких рыков, лишь усилило чувство отчуждения и непонимания.

— Эти фалмеры выследили нас, чтобы убить своего? Зачем? Я думала, что их мало, и они каждого сородича берегут, — искренне удивилась Брелина, глядя на согнутую окровавленную спину их проводника, который сейчас казался таким маленьким и беззащитным.

— Потому что эти твари как крысы. Непредсказуемые и агрессивные. Убить своего или чужака — для них разницы нет, — фыркнул Анкано, скрестив руки на груди. Единственный, кого картина поникшего, сломленного слепого эльфа ничуть не тронула.

— Буду вынужден согласиться с таким сравнением. Но с оговоркой, — задумчиво произнёс Арнел. — Крысы — звери коллективные, и некоторые исследователи отмечают — даже ласковые. Но только со своими. С чужаками они кровожадные.

— Но Я'гел не чужак для этого монстра — они же похожи! Наверняка, из одного клана, — горячо возразил Онмунд.

— Из одного клана, — кивнул Арнел. — Именно так. Но только до того момента, как он перестал быть для них «своим».

— Дж’зарго не понимает, за что его так? — произнёс каджит. — За помощь нам?

— Частично за помощь, да. А в общем — за сам факт контакта с нами, — разъяснил Арнел, расшифровывая тот недолгий диалог фалмеров. — Изначально следя за нашей экспедицией, Я'гел далеко отошёл от своего клана. Значит, делал это без ведома для них. Но его клан об этом узнал и пришёл, чтобы отомстить за отход от догм. Как и положено в таких примитивных обществах — кровью.

— В таком случае, это закономерный исход. Действенно. Талмор также поступит с любым отступником, предавшим интересы Альдмерского Доминиона, — хладнокровно рассудил Анкано.

Студенты скривились, скрыв выражения лиц за капюшонами. Но на этот раз даже рассеянный Арнел не мог не отметить лицемерность подобных высказываний альтмера:

— Некорректное сравнение, советник. Наше спасение и успешный контакт с представителем народа фалмеров произошли исключительно по тому, что Я'гел пренебрёг догмами своего клана...

Но двум магам рядом с фалмером было не до рассуждений коллег.

Закончив лечение и убедившись, что рана на плече затянулась ровно без следов разрыва, а противоядие подействовало благоприятно, возвращая мышцам фалмера былую твёрдость, Толфдир заботливо склонился к нему. Его, старческое лицо, испещрённое морщинами, выражало глубокую, отеческую тревогу.

— Я'гел. Как ты, друг мой? — спросил маг тихо.

Я'гел уловил этот вопрос, но он не знал, как ответить. Как может чувствовать себя тот, кто был изгнан? Чьё имя навсегда вычеркнуто из памяти клана, кого не вспомнят и не отправят к предкам в погребальной песне. Он чувствовал себя ничем. Пустым местом. Оболочкой, которую лишили прошлого и значит — души. Безымянным сквозняком, гуляющим по пустым залам.

Голос, когда фалмер наконец разжал губы, вышел тихим, надломленным, уязвимым, каким никто из магов ещё не слышал:

— Я предатель... — прошептал Я'гел, и это звучало не как ответ кому-то, а как приговор самому себе. — Я — но не клан. Нет дома. Нет пути вниз. Я... никто.

Он не хотел, чтобы его слышали. Он не считал, что кому-то в этом чужом мире есть до него дело, что кого-то волнует судьба «твари из глубин». Но слова вырвались сами под давлением горя, которое стало невыносимым нести в одиночестве.

Толфдир уверенно, твёрдо возразил:

— Это не так. Ты ошибаешься, Я'гел.

Я'гел удивлённо вздрогнул. Его белые мутные глаза широко раскрылись, хоть он и не осознал смысла этого рефлекторного жеста. Он тут же вскинул голову, снова привычно повернул ухо в сторону старика.

— Не говори… — пробормотал фалмер, хватаясь за чувство вины, как за единственное, что у него осталось. — Ты не знаешь. Клан, правила — ты не знаешь.

Сейчас Я'гел, как никогда, был похож на запутавшегося, потерявшегося студента рядом с мудрым наставником. И Толфдир, как человек, всегда открытый к наставничеству, принял эту роль, мягко улыбнулся.

— Я не знаю твой клан — в этом ты прав, Я'гел, — начал мастер. — Но я знаю ценность поступков. Я вижу, что ты сделал выбор. Ты выбрал мир, помощь другим и разговор вместо того, чтобы убивать ради старых обид. А это всегда ценнее, друг мой. Всегда достойнее любых правил. Потому что разумнее. Твой клан тысячи лет прятался от мира в глубинах. А ты шагнул наверх. Не просто к поверхности или к нам. Ты шагнул к своим предкам. Несмотря на жестокость древности и на коварство двемеров, они не победили — снежные эльфы ещё живы. Живы, благодаря таким, как ты, кто пустил в своё сердце правду прошлого и интерес к будущему. А не только ненависть настоящего. Они живы в тебе, Я’гел.

Толфдир осторожно положил руку на тонкое плечо фалмера. Он был готов в любой момент убрать ладонь, если Я'гел дёрнется, восприняв прикосновение как вторжение. Но Я'гел не отшатнулся. Наоборот, под тяжестью этой руки, полной принятия и тепла, его напряжённые мышцы чуть расслабились.

И, увидев это доверие, старик решил вернуться к своему недавнему предложению. В тот раз оно было неуместно, сказано лишь на эмоциях учёного, увидевшего талант. Но сейчас это казалось самым верным поступком. Дать шанс. Шанс тому, кто был отвергнут собственным народом за то, кем он есть.

— Я'гел, помнишь моё предложение? Думаю, самое время его повторить. Если ты захочешь… Если здесь, в глубинах, тебе оставаться опасно и твой клан продолжит охоту на тебя… То ты можешь уйти с нами. В Коллегию. Там никто не будет тебя преследовать. Никто не назовёт тебя предателем. Потому что нам важно, что хочешь и можешь ты, а не кем ты был, — произнёс Толфдир и сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании эльфа. — Я предлагаю тебе это, не потому что в тебе спит талант к магии. Не потому что ты фалмер, кого наши стены никогда не видели. А потому что ты выбрал знания, поиск истины, а не жизнь в ненависти и слепых предрассудках. Ты можешь быть с теми, кто тоже ценит прошлое как науку, а не боится его.

Я'гел плотно сжал губы и не мог ответить сразу. Ему казалось, что сейчас запреты клана снова вспыхнут в нём голосом Старшего, снова напомнят о предательстве всего, что их народ берег от поверхности столько лет. Прошепчут о том, что согласие станет его окончательным падением не только в глазах народа, но и предков, которые пережили столько лишений и предательств не для того, чтобы теперь их потомок шёл к солнцу.

Но… голоса больше не было. Фантом Старшего исчез вместе с последним словом изгнания. Потому что не было клана, точнее его места — в клане. Теперь в голове разносилась лишь звонкая пустота, эхо ужаса собственного выбора. И Я'гел остался один на один с решением, которое нельзя было оттягивать вечно…

И к сожалению, не успел Я'гел хотя бы в своей голове сформировать окончательное решение, как вдруг резкий, пронзительный голос альтмера разрушил хрупкую надежду, разбив её вдребезги.

— Конечно, давайте тащить в Коллегию разных тварей, — произнёс Анкано с напускным равнодушием, в котором сквозила ядовитая насмешка. — Уверен, наши умники будут в восторге. Они с огромным удовольствием его препарируют, как обычную лягушку. А голову дикаря повесят над алхимическим столом. Как раз рядом с тем местом, где обычно засушивают фалмерские уши для зелий.

Слова были простыми, брошенными небрежно, казалось, легкомысленно, но они ударили точно, в самый уязвимый для Я'гела момент. Это был мстительный удар того, кто столько дней терпел унижение, плетясь в хвосте отряда.

Я'гел не знал, что такое «лягушка». Но что значит «препарировать» — он уже знал. Вскрывать. Не чтобы убить быстро, не чтобы съесть ради жизни, а чтобы мучить, чтобы медленно разбирать существо на части и узнать, как оно устроено внутри. Как он сам разбирал автоматонов.

Слова обычного цинизма сегодня вонзились в и без того израненное изгнанием сердце. Его восприятие реальности исказилось, опуталось пеленой вины, недоверия и самоуничижения.

В союзе с наземниками не могло быть искренности.

Толфдир делился своими знаниями, потому что такой был их договор изначально. Лия спасла его, потому что он был полезен: грел ночью своим телом, находил воду, вёл наверх. Арнел все эти дни «препарировал» его словами и наверняка с нетерпением ждал момент, когда возьмёт в руки скальпель. Для студентов он был лишь поводом для шуток и сплетен, а не личность. Анкано… а Анкано даже не скрывал, что только и ждал момент, чтобы вернуть себе власть над отрядом и отдать приказ избавиться от твари.

И никто его не остановит. Ведь такова странная чуждая иерархия наземников: право казни принадлежало надменному, но непомерно амбициозному глупцу.

И никто ему не возразит, как не возразили охотники клана Старшему, отдавшему приказ стрелять.

Его бросила семья. Старший собственноручно собирался приподнести его голову клану как трофей, как доказательство искупления собственного позора, как урок для молодых. Если родная кровь не пожалела его, то стоит ли надеяться, что чужаки будут добрее? Стоит ли сомневаться в словах альтмера? Стоит ли верить, что они не захотят под пытками узнать у него всё о клане, о путях в глубинах, чтобы потом нагрянуть туда армией и уничтожить последний оплот не мутировавших фалмеров?

Как поступало солнце всегда с его народом.

Предавало.

И тогда что-то окончательно рухнуло внутри Я'гела. Отчаяние сменилось дикой, животной паникой, смешанной с яростью на себя, на свою наивность, что он почти поддался обману.

Как много лет назад его предки поддались обману хозяев механизмов.

Фалмер мигом вскочил на ноги. Ослабленные мышцы чуть повели его в сторону, но он устоял, удержав равновесие ценой невероятного усилия воли. Рука судорожно схватила лук, пальцы впились в знакомую рукоять так сильно, что его плечо вспыхнуло адской болью. Но он удержал оружие, как единственную надёжную вещь в этом мире, который умеет лишь предавать.

Тяжело дыша, хрипя от нахлынувшего ужаса, Я'гел отшатнулся от магов. Он оскалился, обнажив клыки в звериной гримасе, и зашипел. Когда Толфдир попытался сделать шаг и успокоить добрым словом. Когда Лия позвала его по имени и постаралась протянуть к нему руку.

— Что и требовалось доказать — дикая тварь показала свою натуру, — раздался новый смешок Анкано, подливающего жир хоркера в огонь.

На этот раз не выдержал даже бесконечно терпеливый Толфдир:

— Ради всех Восьми, Анкано, замолчи! Ты не понимаешь, что творишь!

— Я всего лишь констатирую то, что вижу, пока ты ослеплён сантиментами, старик, — хмыкнул талморец, расправляя мантию с видом судьи, восстановившего справедливость.

Но Я'гел больше не слушал. Их спор, их голоса слились для него в единый, невыносимый гул угрозы. Он пятился, шаг за шагом, не сводя всех разом обострившихся до предела чувств с магов, фиксируя каждое их движение как потенциальную атаку. Его тело снова было готово к рывку.

Как тогда, после гибели центуриона.

Тогда ему действительно стоило убежать, и сейчас бы его сердце не было бы разорвано на куски, не болело бы так невыносимо.

Когда расстояние между ним и наземниками стало достаточным, безопасным для манёвра, Я'гел закинул лук за спину, развернулся и побежал. Он бежал слепо — во всех смыслах этого слова, — без цели и направления, лишь бы прочь от того зала, где произошло его падение. Лишь бы больше не услышать голоса тех, кто звал его вслед. Лишь бы больше не верить.

Теперь он был одинок по-настоящему. Одинок во всём беспощадном мире.

Только лук остался верен ему. И двемерский сердечник продолжал биться о ногу во время бега. Такой же повреждённый, треснувший во время падения на пол.

Как и хозяин.

Но продолжающий тихо жужжать, жить и иметь смысл для того, кто мог увидеть в куске холодного металла ценность.

Как и… сам Я'гел.

***

Тем временем в зале, в котором за несколько минут развернулось слишком много событий для подземного мира, существовавшего в безвременье, затянулась тяжёлая, давящая тишина. Маги молчали, ошеломлённые скоростью событий. Они едва понимали, как может так стремительно всё измениться, всего лишь за секунды и из-за нескольких неправильно, но умышленно брошенных слов. Кто-то всё ещё всматривался в темноту коридора, надеясь, что фалмер где-то неподалёку. Как было всегда.

Толфдир тоже смотрел. Пока не обернулся и не встретился взглядом с альтмером. В старческих глазах не было вопроса — только леденящее осуждение.

— И что же я сказал не так? — Анкано спокойно встретил этот взгляд, даже позволив себе самодовольно приподнять уголок губ. — Разве маги Коллегии не мечтали изучить это животное? Я лишь озвучил то, о чём многие думают, но обманывают себя ложными иллюзиями о «разумной твари».

Это слово — животное, — мерзкое и тяжёлое, повисло в воздухе, как трупный запах.

— Это полный дипломатический провал с нашей стороны, — покачал головой Арнел, тихо вздохнув.

И именно тогда Толфдир впервые за всё время повысил голос:

— Хватит, Анкано! — резко сказал старый маг и стукнул посохом о камень сильнее обычного. — Ты говоришь о разумном существе! Союзнике, который спас наши жизни! А не о туше в застенках ваших пыточных!

Анкано прищурился, и на его лице появилась та самая тонкая, змеиная улыбка, которой он всегда пользовался, когда хотел напомнить о своём положении.

— Ты смеешь ставить под сомнения слова представителя Альдмерского Доминиона? — холодно спросил он, приподняв бровь. — Советника архимага? Ты забываешься, старик.

Толфдир сдержал ярость. Он прекрасно понимал, чем может закончиться открытый конфликт с представителем Талмора: интриги, доносы, проверки. Это никогда не приводило ни к чему хорошему для Коллегии и для научного сообщества в целом. Как погрязшие в политике преемники распавшейся Гильдии Магов в Сиродиле.

Но молчать мастер тоже не стал.

Несмотря на преклонный возраст и разницу в росте, Толфдир выпрямился и прямо, без страха посмотрел в глаза советника.

— Я прожил достаточно долго, чтобы знать, как заканчивают такие, как ты, Анкано. Очень быстро. И я уверен, что Я’гел — та самая «тварь», как ты его называл — переживёт тебя на много лет.

Анкано фыркнул, всем своим видом демонстрируя, как ему не интересен спор с человеком, да ещё и «умником».

— Твари вообще живучие, — бросил эльф небрежно.

Толфдир оставил последнее слово за собой:

— Да. Когда не высовывают носов из своих Посольств… — он сделал короткую паузу. — Иначе их очень быстро отрубают.

А затем старый маг демонстративно отвернулся, давая понять, что спор он тоже продолжать не собирается. Мастер глубоко вздохнул, сбрасывая гнев, и только нежно положил руку на плечо своей ученицы.

— Пойдём, Лия, — произнёс он. — Нам нужно двигаться дальше. Не будем пренебрегать советами нашего друга и оставаться на одном месте слишком долго.

Лия всё это время не сводила взгляд с коридора, надеясь на чудо, надеясь снова увидеть, как белый знакомый силуэт выплывет из мрака. Услышав голос учителя, она привычным жестом натянула капюшон глубже, но на этот раз не опустила голову. Девушка молча кивнула и последовала за остальными магами.

Лишь у самого выхода из зала, перед тем как ступить в следующий коридор, эльфийка остановилась на мгновение. Она кинула через плечо последний, долгий взгляд на темноту, где исчез Я'гел. В этом взгляде была не надежда, а тихая печаль и вера.

Вера в то, что их пути не разминулись навсегда…

Глава 4

Прошло несколько лет.

Кризис с Оком Магнуса завершился быстро, но маги без охоты вспоминали этот эпизод истории Коллегии. Вернувшись из той роковой экспедиции Анкано, как многие опасались, не смог устоять перед искушением. Полученные знания об Оке он использовал не для упокоения артефакта, а для контроля над ним. В итоге, как предсказывал Толфдир, амбиции альтмера стали его погибелью: он был устранён так же быстро и безжалостно, как сам когда-то судил других. Хоть эта победа и досталась им ценой жизни архимага и нескольких его советников, принявших на себя первый, самый разрушительный удар обезумевшего талморца.

На метафорические руинах старого порядка пришла новая власть. Новый лидер был избран не за силу, а за холодный ум и управленческие решения, сдержавший хаос вокруг Коллегии после кризиса. Пусть новый арихимаг особо не распространялся о своём обучении в стенах Синода, и какой скандал мог заставить столичного мага променять тёплые, солнечные земли Сиродила на суровую окраину мира, но его имперские корни были очевидны всем. Его административный подход к делам Коллегии резко отличался от в общем-то былого безразличия Савоса Арена.

Первое, что сделал новый архимаг, — составил полноценную претензию в Талморское Посольство из-за действий Анкано. Обращение получилось настолько юридически безупречным, что юстициарии, привыкшие в этом мёрзлом крае диких нравов выставлять ловушки из хитрых слов правосудия, не нашли ни единой лазейки для возражений. Они не только на неопределённый срок сдержали намерения подослать нового советника-шпиона, но были вынуждены принять на себя все расходы из-за ущерба, нанесённого их агентом, если хотят вновь появиться в стенах Винтерхолда. Уже за одно то, что Коллегия может вздохнуть спокойно и не жить под надзором Талмора, маги Скайрима готовы были уживаться с прихотями нового архимага.

Но все эти громкие изменения: борьба за кресло архимага в первые дни, интриги, сплетни, попытки ужиться с новыми правилами в последующие месяцы — Толфдира почти не коснулись. Простого профессора, седого, ставшего ещё более сутулым под грузом прожитых лет, мало волновала политика. Его жизнь вернулась к лекциям, к возможности и дальше передавать знания новым поколениям студентов. Весь этот инцидент с Оком стал для него лишь очередной поучительной историей о чужой гордыне и опасности бесконтрольной маги, которую он рассказывал молодым магам.

Однако за пределами лекториев и зала практики Толфдир не переставал возвращаться в те далёкие дни их пути по двемерским руинам. Когда они только вернулись из экспедиции, маги делились с коллегами ещё свежими впечатлениями от встречи с разумным фалмером. Было много горячих дискуссий по поводу увиденного, о правильной классификации встреченного эльфа. Но со временем все эти споры утихали. Маги экспедиции уходили с головой в свои работы и проекты, погружаясь в рутину. А остальные, никогда не видевшие прямоходящего и говорящего фалмера, постепенно забывали тот редкий опыт своих коллег, отбрасывая единственный известный случай контакта как погрешность или миф.

Но Толфдир помнил. Помнил белые слепые глаза, в которых читался разум глубже, чем у иных наземников. Помнил тот трепет перед знаниями, то желание задавать вопросы и… ту неловкую улыбку, когда в когтистых пальцах сформировалось золотистое заклинание вопреки всем запретам.

Много свободного времени старик провёл в библиотеке Коллегии, поднимая из пыльных глубин работы учёных древности. Он искал хоть одно упоминание о существе, подобном Я’гелу, хоть одну оговорку о схожем диалоге между мирами, застывшими в перманентной ненависти друг к другу. Но книги молчали. История знала лишь нападения, смерти и непонимания. Ни одной записи о союзе, дружбе или совместном обучении. Более того, даже найти размышления учёных прошлого о том, что фалмеры — это не монстры, а деградировавшие снежные эльфы с перерождённой, живой культурой — это оказалось редчайшим даром. Чаще всего их упоминают равнодушно, свысока, как представителей животного мира, подземных паразитов, подлежащих уничтожению.

От столь вопиющей несправедливости Толфдиру было больно почти физически. В итоге, не найдя ничего в старых трудах, он решил написать свою книгу, вложить в неё свой опыт общения с представителем утраченной ветви фалмерской истории. Чтобы потомки тоже смогли увидеть в фалмерах нечто большее, чем чудовищ из глубин.

Время шло неумолимо, и вместе с ним утихали эмоции от встречи. Постепенно выводить слова на пергаменте мастеру становилось всё сложнее. Он помнил ту экспедицию, их разговоры, голос Я’гела — никогда не забывал, — но когда мысли доходили до книги, то пробелы в знаниях о фалмерах зияли в тексте чёрными дырами, искажая картину, которую ему так хотелось поведать. Слишком мало они знали о самом Я’геле, его истории, жизни и его судьбе. И с такими пробелами, увы, пишется не история, а сказка.

В очередной вечер, когда Толфдир сидел за рабочим столом в своей комнате и его мысль снова зашли в тупик, старик отложил перо и с горечью подумал:

«Этих пробелов не было бы, если бы…»

Если бы не слово. Одно ядовитое, ударившее умышленно и предательски слово. Слово того, кто сам уже давно стёрт из истории и воспоминаний, как амбициозный глупец.

Устало потирая переносицу дрожащими руками и удерживая страницу книги с очередной дырой — не только на бумаге, но и в их понимании целого народа, — Толфдир тяжело вздыхал, но не сдавался. Он не знал — мог только гадать: жив ли фалмер, смог ли принять предательство двух миров? Но старик надеялся — нет, знал сердцем, — что Я’гел нашёл свой путь сквозь тьму родного мира. Что он продолжает охотиться, искать знания в забытых руина, а в своём потаённом укрытии собирает коллекции вещей прошлого и, возможно, иногда вспоминает истории старого мага.

И смотря на очередную метель, которая завывала в узком окне его комнаты, Толфдир верил, вопреки всякой логике и времени, что боги не посмеют быть со снежным эльфом, последним отголоском своих гордых предков, ещё более несправедливыми.

Верил, что однажды он посмотрит в те же белые глаза и сможет высказать копившиеся годами слова.

«Прости нас, Я’гел. Ты был важен для нас. Ты показал, насколько обширен и богат мир под нами. Но мы не уберегли тебя от яда чужой глупости и предрассудков.»

***

За эти годы Коллегия Винтерхолда перестала быть для Лии отчаянным последним укрытием и стала домом, где она нашла своё место. Её ровесники, одногруппники в той экспедиции, уже давно шагнули далеко вперёд, получили гордые звания магов и разошлись каждый в своих исследованиях. Эльфийка же осталась в статусе недоученного мага. Пусть её магия стала стабильнее и послушнее, но основные достижения она всё также делала в узкой специализации школы Восстановления, что для амбициозного мага Коллегии недостаточно. Но девушка больше не страшилась этого ярлыка, не бормотала под косыми взглядами более одарённых коллег. Она не опускала голову, не прятала глаза при общении с другими, и только капюшон неизменно оставался на её голове, скрывая лицо и уши, так как не все травмы прошлого эльфийка ещё могла отпустить.

Лия стала официальной помощницей Толфдира — и это звание для неё значило больше любых достижений в школах магии. Пока другие постигали свитки со всё более сильными заклинаниями, она засиживалась в библиотеке допоздна, поглощая книги по истории, археологии и теории магии. И разумеется, главной её страстью стали фалмеры.

Комната Лии в Зале Поддержки, предназначенном для старших магов, была увешана картами подземелий Скайрима, которые она собирала по крупицам из отчётов исследователей прошлого, дневников древних экспедиций и старых двемерских схем, однажды поднятых из глубин. На её шее висел аккуратно перевязанный, чтобы не ранить, кусочек чёрного хитина — наконечник той самой стрелы, которой когда-то ранили Я’гела. Помимо талисмана, служившего ей напоминанием о том судьбоносном приключении, эльфийка использовала наконечник в изучении разных техник изготовления стрел фалмерами.

Лия часто вспоминала того удивительного эльфа. В её памяти он не был мрачным монстром из глубин, а оставался таким же живым, увлечённым, гораздо более понимающим, чем многие наземники, которых она встречала. И милым. Именно таким — добрым, неуклюжим в своей искренности и бесконечно милым — она его запомнила.

Она помнила его слова, повлёкшие за собой их маленькую ссору. Он обидел её, сам того не желая, не зная культуру наземников, но затем так трогательно постарался исправиться. Она помнила его тонкие, жилистые, но сильные руки с длинными когтями, которыми он обнял её, чтобы согреть во сне, не требуя ничего взамен. Вспоминая его забавную реакцию, когда он узнал, что такую необходимую друг другу помощь наземники считают неприличной, Лия невольно улыбалась. Когда в очередную суровую зиму за окном завывает метель, когда камень Коллегии крадёт тепло, а спасительный амулет огня вдруг тух прямо посреди глубокой ночи и беспомощно требовал подзарядки, Лия качала головой и не могла не думать о том, что фалмеры, которых считают примитивными, всё же знают толк в сохранении тепла лучше, чем любые сложные заклинания магов.

Эти воспоминания омрачались только тем последним днём, когда Я’гел был отвергнут своей семьёй и не смог поверить им. От образа его хрупкого силуэта, согнутого от отчаяния и внутренней боли, от паники, что зародилась в нём от слов Анкано, у Лии до сих пор сжималось сердце.

***

Однажды в серый, промозглый день, когда ветер с моря разбивался о высокие стены Коллегии Винтерхолда, Толфдир сидел за своим рабочим столом, склонившись над стопкой пергамента. Очередной год теорий и безопасных занятий в каменных стенах завершился, а значит, настала пора — самая любимая и самая тревожная — вести студентов на очередную полевую практику. И старый маг как бессменный начальник экспедиции сейчас скрупулёзно оформлял все необходимые бумаги.

Если при старом архимаге вся подготовка ограничивалась лишь его одобрительным кивком и простым напутствием о том, чтобы маги зазря не рисковали, то новый лидер принёс в эту процедуру дух столичной бюрократии. Теперь требовалось составить и утвердить бесконечные списки участников экспедиции, детально обосновать каждую единицу снаряжения, позаимствованного из хранилища, подготовить примерный план пути, а также заранее обучить каждого мага правилам поведения в руинах. Тем самым имперский архимаг желал минимизировать риски и, что ещё важнее, не ухудшить и без того хрупкие отношения Коллегии с местными жителями, не прослыть теми, в чьих экспедициях гибнут студенты, и не дать Талмору лазейку подсунуть очередного «советника».

Эти утомительные процедуры требовалось повторять ежегодно, но Толфдир, устало снимая очки и потирая глаза, продолжал старательно заполнять каждую графу. Если это обезопасит студентов и позволит стребовать больше инструментов и припасов для экспедиции из запасов Коллегии, чем когда-либо выдавал добродушный, но беспечный Арен, то старый маг готов был мириться с любыми новыми требованиями.

Тем временем Лия сидела на низкой скамейке у холодной стены и помогала учителю собраться в путь. Она аккуратно и заботливо складывала свитки, пересчитывала флаконы с зельями лечения и магии, убедилась, что мешочек с припасами не слишком худой. С особой внимательностью девушка проверила, что запасная, рабочая мантия заштопана с прошлого похода и тоже не забыта в сундуке. О рассеянности старого мастера, витающего в облаках своих мыслей и воспоминаний, знала вся Коллегия, включая самого Толфдира, поэтому он никогда не отказывался от её тихой, ненавязчивой опеки.

В какой-то момент Лия отвлеклась от своего медитативного занятия, мечтательно подумала о скором пути в новые руины и посмотрела на сидящего за столом старика. В её голове созрела мысль, которую она озвучила свободно:

— Мастер, — голос девушки прозвучал тихо, почти шёпотом, окутанный задумчивостью. — Почему вы выбрали именно Аркнтамз? Ведь часть комплекса обвалилась после последнего землетрясения — многие старые описанные проходы завалены. Не потому ли… — девушка мягко улыбнулась, — что в юго-западных двемерских комплексах реже селятся дикие фалмеры? И… Я'гел мог уйти туда? Где спокойнее.

И хотя она задала вопрос, но он прозвучал скорее как шутка между двумя друзьями, хранящими общую тайну. Ведь девушка уже знала ответ. Она сопровождала учителя в каждой экспедиции, и прекрасно знала, что с того самого путешествия Толфдир каждый год для практики выбирал исключительно двемерские руины. Они искали не просто учебный полигон — они искали встречу.

Именно поэтому Толфдир тоже не спешил отвечать на вопрос прямо:

— Мы будем держаться подальше от повреждённой части комплекса, — по-деловому, но с мягкой интонацией заверил старик, продолжая заполнять очередную форму. — Но в уцелевших частях, там, где завалы открыли новые пути, могут скрываться неисследованные проходы. Туда нам и нужно заглянуть.

Наконец Толфдир оторвался от бумаг и посмотрел на девушку, чьи мечты прекрасно читались на её лице. В его чуть мутных из-за старости глазах плясала та самая добрая, лукавая искорка.

— Скажи мне, моя дорогая, неужели ты всё ещё не теряешь надежду найти нашего уникального спутника?

Лия уловила этот особый тон в голосе старика и игриво парировала в ответ:

— Вы ведь тоже, мастер, верите, что это возможно.

Толфдир рассмеялся тихо, мягко, а затем с той самой мечтательностью, с какой говорила Лия, протянул руку и бережно огладил шершавую обложку недописанной книги о фалмерах. Книга неизменно лежала в углу стола как немой свидетель их многолетних поисков, как символ незавершённого дела.

Лия с пониманием проследила за жестом мастера, ведь она стала главным помощником Толфдира во время его поисков исторических сведений о фалмерах. Они разделили между собой одну мечту: однажды найти удивительного эльфа. И отказывались признавать, что руины могли забрать очередную, но столь важную для них жизнь.

***

Экспедиция проходила с размеренной, почти привычной рутиной, которая стала отличительной чертой всех походов последних лет. Многие двемерские системы руин Аркнтамза безвозвратно разрушены, но воздух здесь не был спёртым и тяжёлым. Из-за землетрясения образовалось много трещин и провалов, зияющих в стенах и потолках залов, через которые открывался путь для воздуха из естественных пещер и русел подземных рек. В отличие от пронизывающего, мёртвого холода Велотийских гор, в этой части Скайрима климат был мягче, теплее, — и сквозняки, гуляющие по коридорам, не мучили путников ледяными укусами, а лишь освежали лицо, напоминая о поверхности.

Несмотря на последствия прошедших здесь разрушений маги двигались уверенно. Они до сих пор пользовались знаниями, которым их обучал фалмер много лет назад. Маги помнили те скупые, хрипящие, но старательные слова о ритме руин, о шуме механизмов, о ловушках, которые можно легко обойти, если знать, куда ступать не стоит.

Конечно, у них не получалось ходить так же безошибочно, грациозно и бесшумно, как мог Я'гел. Им не хватало его слуха, его интуиции, обострённой выживанием, его способности чувствовать вибрацию камня подошвами босых ног. Пронзительный свист выпрыгивающего из засады автоматона заставлял их вздрагивать от неожиданности. Они всё ещё полагались на свет заклинаний там, где фалмер спокойно бы прошёл сквозь тьму, не испытав дискомфорта. Однако главного они сумели достичь: больше не было вопиющих трагических инцидентов. Они не оставались один на один с центурионом в аниматории. Не падали в многометровые технические колодцы. Ни одна ловушка или засада не могла их сбить с толку, заставив плутать. Дисциплина и уважение к опасности руин, однажды привитых одним слепым эльфом, спасали им жизни каждый год.

Каждый день лагерь жил своей размеренной жизнью. Старшие маги, включая как всегда увлечённого Арнела, углубились в исследования. Они с азартом бродили по новым залам, которые открылись им после тысячелетней спячки, нарушенной землетрясением.

А вот новоиспечённые студенты, для которых это было первое погружение в мир легендарных двемеров, пестрили эмоциями, создавая вокруг себя ореол весёлого хаоса. Они выполняли самую рутинную, черновую работу: расчищали завалы в области изучения, носили воду, устанавливали палатки, готовили еду. А в свободное время они комично суетились рядом с совсем обычными, для опытных магов, вещами двемерского быта. Они с восторгом набивали карманы кусками чёрного хитина, наткнувшись на первую брошенную стоянку диких фалмеров. Но потом их лица вытягивались от разочарования, когда они понимали: хитин — это основной ресурс для слепых существ, он валяется повсюду и нет у него ценности. А иногда после очередной стычки с небольшими автоматонами они начинали с азартом тыкать посохами в искорёженный корпус механического паука, смеясь от того, как забавно дёргались его лапки и как глухо гремит о камни металл цвета бронзы.

Именно за ними Толфдир, не участвуя активно в раскопках, следил с особой отеческой внимательностью. «Пасёт студентов», — с доброй усмешкой говорил Арнел, когда старик методично обходил периметр лагеря, собирая молодых магов, как цыплят. Толфдир мягко, но твёрдо одёргивал тех, кто слишком далеко уходил от группы в тёмные коридоры. Он терпеливо, по десятому разу, объяснял, почему многие даже безобидные на вид вещи в руинах нужно трогать только с осторожностью. И почему не стоит дразнить рабочего паука, пусть и маленького: ведь помимо смешных клешнеобразных лапок в его арсенале есть молниевая атака, способная поразить самую дальнюю и вёрткую цель одним точным выстрелом, превратив веселье в паралич и судороги.

Лия же оставалась в лагере. Её место было в центре их временного поселения, часто — за двемерским каменным столом, усыпанным вещами, которые студенты приносили ей на оценку, надеясь, что именно их находка будет самой ценной. Девушка сидела среди палаток, укрытая капюшоном, и тщательно заполняла дневники экспедиции и раскопок, а также вела учёт всего, что есть в лагере. Ей нравился покой её работы, она любила погружаться в свои мысли, когда другие считали её задачи лишь рутиной.

И каждый раз, когда ей приносили фалмерскую стрелу, оставленную когда-то охотником на полу или около остова машины, сердце Лии пропускало удар. Эльфийка сверяла её наконечник с образцом, что носила на груди, и с сожалением понимала: снова не то. Это была стрела дикого фалмера, а не того, кого она искала.

«Пока не то.»

***

В очередной день — снова условный из-за отсутствия доступа к небесному светилу — всё было спокойно, привычно, погружено в размеренную рутину, пока тишину лагеря и мыслей Лии не прервал сбивчивый гомон голосов. Оторвавшись от своих записей, девушка подняла голову и увидела студентов, которые выбежали из прохода, ведущего в необследованную часть комплекса. Пока старшие маги заняты исследованиями, а Толфдир отправился с частью студентов на осторожную разведку в противоположном направлении, эти молодые маги должны были заниматься готовкой. Но по тому, как они были взбудоражены, Лия сразу поняла, что они спустились на нижний ярус, не чтобы набрать воды в котелок из подземной реки.

Её опасения оправдались мгновенно. Студенты подбежали к ней как к самой старшей в этот момент и начали тараторить, перебивая друг друга. Они признались, что спустились вниз из любопытства, из желания тоже побыть разведчиками, нанести новые точки на карты магов, но вдруг совсем рядом, в соседнем зале, услышали звуки боя с автоматонами.

Лия почти отругала их за нарушения правил, но вид их глаз — взбудораженных, испуганных, но честных и полных раскаяния — остановил её. Они заверили её, что не пошли смотреть, не рисковали, а сразу побежали обратно в лагерь за помощью. Эльфийка лишь тяжело вздохнула, чувствуя, как сжимается её сердце от предчувствия. Она согласилась на их уговоры сходить проверить источник этих звуков вместе.

Девушка поднялась, поправила капюшон, взяла свой посох, который ей подарила Фаральда, и решительно двинулась вслед за студентами.

Их путь вниз был недолгим, но осторожным, так как пришлось спускаться по крутой полуразрушенной лестнице, где от каждого шага камни буквально рассыпались из-под ног. Когда они оказались около двери, ведущей в тот самый зал, студенты столпились за её спиной в лихорадочном предвкушении открытия, но Лия не торопилась.

Девушка усилила барьер для себя и студентов, который у неё получалось создавать почти инстинктивно, без жестов, и только затем приоткрыла массивную дверь и выглянула в образовавшуюся щель. Как Лия и полагала по строению коридора, дверь вела в узловую часть этого сектора: в большой двухэтажный зал с галерей, с которой им и открылся вид, и множеством выходов в другие помещения.

Не заметив признаков жизни и движений, Лия осторожно переступила порог, сделала несколько шагов вперёд, чтобы заглянуть вниз. Студенты поспешили за ней, вытягивая шеи от любопытства, но границы её барьера благоразумно не покидали.

На первом этаже эльфийка увидела последствия тех звуков боя, о которых говорили молодые маги: всюду валялись остовы двемерских машин. И от взгляда на них, на вдумчивые способы их устранения в сердце девушки почти ослепляюще вспыхнула надежда, такая сильная, что перехватило дыхание.

У сфер были выбиты складные механизмы, а пауки подловлены на прыжках и уничтожены одним ударом кинжала в брюшную, менее защищённую область — именно такими она и помнила действия Я’гела. Быстрые эффективные экономные движения, точно бьющие по уязвимым точкам.

«Он где-то здесь. Он где-то рядом. Дикие так не умеют, стреляют не так.»

Её сердце кричало от радости, а ноги хотели нестись вперёд, навстречу мечте. Но разум заставил её застыть на месте и для начала с холодной головой оценить ситуацию.

«Дикие не умеют. Но Я’гел перенял опыт у старших. Значит, его сородичи тоже могут так сражаться.»

Лия заставила себя осмотреться внимательнее, отгоняя эйфорию, и сразу заметила странности. Автоматонов было слишком много, чтобы назвать их просто патрулирующими, — неизвестные явно разбудили ловушку. И опасную ловушку, учитывая, сколько боевых машин, а не только рабочих моделей, вырвалось из своих ниш. Я’гел не мог этого не знать — он бы никогда не пошёл здесь. А если бы всё же разбудил стражей, то сразу бы отступил, здраво оценив свои силы и понимая, что в одиночку в окружении стольких машин не выживет никто. Но неизвестные тем не менее справились с ловушкой быстро и чисто — значит, здесь прошёл не один фалмер, а группа. Слаженная опытная группа охотников.

И следом Лие бросилось в глаза самое тревожное обстоятельство: полное отсутствие стрел, даже сломанных. Судя по словам студентов, стычка произошла совсем недавно, всего несколько минут назад, но неизвестные за это время успели не только справиться с опасностью, но и подобрать оружие, спешно заметая следы.

«Почему они так торопились? Поняли, что мы рядом, и решили сбежать? Но тогда почему всё выглядит так, будто они услышали ребят и хотели до них добраться, но случайно разбудили машины? И теперь скрываются, чтобы мы не узнали о них слишком рано?»

Дикие фалмеры не способны на подобную слаженность, а вот разумные…

Невольно Лие хотелось возразить самой себе: откуда тут мог взяться тот уникальный клан частично мутировавших фалмеров, когда они находятся так далеко от того глубинного комплекса, где однажды встретили Я’гела?

Но Лия не возразила.

Она слишком хорошо помнила ту встречу несколько лет назад. Тот облик высокого прямоходящего монстра в хитиновом доспехе, с пугающей маской из головы коруса и холодным, безжалостным оскалом.

По её коже пробежали мурашки, а вспыхнувший перед глазами ужасающий облик заставил её инстинктивно отшатнуться от края галереи.

Её взгляд поднялся от вида машин и невольно окинул весь огромный мрачный зал. Светильники, в отличие от других систем двемеров, работают автономно и пережили даже землетрясение, поэтому тускло, но исправно освещали помещение. И Лия никого не увидела. Зал казался пустым, безжизненным склепом.

Но для неё это не значило ничего. Зная, как Я’гел много лет назад следовал за их экспедицией, — долго и незаметно, — она не смела отбрасывать мысль, что неизвестные фалмеры просто отошли подальше, забились в глубокие ниши под галереей или затаились за колоннами, но в любой момент готовы вырваться из укрытий и напасть.

Девушка начала отступать осознано.

— Возвращаемся в лагерь, скорее, — на выдохе произнесла эльфийка, и её голос прозвучал хрипло, сдавленно.

Но стоило ей обернуться к выходу, как она увидела не движение к спасению, а недоумевающие лица студентов. Они стояли, как двемерская колоннада, и не понимали, почему вместо радости открытия они слышат тревогу.

— В лагерь! Быстрее! Бегом! — закричала тогда Лия, и теперь в её голосе прорезалась сталь, от которой завибрировал воздух.

Наконец молодые маги очнулись, вспомнили слова мастера, что в такие моменты нужно подчиняться старшим без вопросов. Они развернулись, толкаясь локтями, и дружно бросились к двери.

Но в тот момент, когда первый студент добрался до выхода и уже протянул руку к дверной ручке, Лия почувствовала знакомое ощущение, что приходит к ней в момент опасности.

И тут произошёл выстрел.

Кем и откуда была выпущена стрела, они не могли знать. Но нападающий точно целился в спину молодому магу у выхода. Наверняка, в планах охотников было поразить его первым, чтобы не позволить ему сбежать и предупредить лагерь и чтобы посеять панику у тех, кто бежал следом, когда они увидят, как он замертво осядет у двери. Расчёт был прост и жесток: чтобы они кричали, суетились, спотыкались о подкосившееся тело первой жертвы, а их тем временем методично расстреливали, как корусов на убой.

Выполнить задуманное полностью не получилось, потому что стрела врезалась в барьер эльфийки и со звоном отлетела на камень. Но паника всё-таки зародилась, и как паразит распространилась по всем.

Когда студент, который стал первой целью, инстинктивно обернулся на звук удара, то его глаза округлились от ужаса осознания всей опасности. Он резко замедлился от ступора, и тогда следующая пара спешащих магов с размаху влетела в его спину. Потеряв равновесие, они втроём рухнули на каменный пол, образовав живую груду тел прямо в дверном проёме.

Становилось всё хуже и хуже.

Лия замерла, с ужасом смотря, как студенты ворочаются на полу, пытаются подняться, но слишком волнуются и дезориентированы, чтобы сделать это слаженно и продолжить бежать. Потом до её ушей донёсся крик одного из парней, который неудачнее всех упал на камень, и не мог самостоятельно встать, даже когда друг отчаянно тянул к нему руку.

Тем временем в барьер врезалось ещё пара стрел.

Лие не надо было оборачиваться, призывать заклинание обнаружения, чтобы понять: враг уже совсем близко. Они стали целью. Наверняка, фалмеры поставили задачу добить их быстро и тихо, чтобы маги не успели предупредить остальной лагерь. А значит, их не отпустят, будут преследовать до конца.

Смотря, как корчится от боли студент, держась за ногу, и вспомнив, какой тяжёлый подъём по лестнице их ожидает впереди, Лия с холодным ужасом осознала: их догонят. Подземные охотники передвигаются куда быстрее и слаженнее, чем кучка перепуганных юнцов.

А значит, единственный шанс спасти ребят и не дать застать врасплох остальную экспедицию — это всеми возможными способами задержать врага.

Взгляд Лии упал на свои дрожащие руки, на полные слёз и страха глаза студентов. В её груди что-то ёкнуло, оборвалось и затвердело. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Страх уступил место ледяной решимости.

— Поднимите его и держите! — начала раздавать команды эльфийка, подбежав к подопечным. — Идите вместе! Не разбегайтесь! Не оборачивайтесь! Не ждите! Вы должны дойти до лагеря и предупредить всех. Скажите, что здесь фалмеры! Что они готовят засаду! Скажите Толфдиру, что это «те самый». Он поймёт. Он знает.

Кровь барабанила в ушах, её лицо горело, а дыхание срывалось, но голос не дрогнул ни разу. Она говорила без запинки то, что спасёт не только этих магов, но и всю экспедицию.

Одна из студенток, девушка с испуганными глазами, которые когда-то были у самой Лии, сквозь напряженный гул выстрелов и криков поняла, что за словами «не ждать» скрывалось «я остаюсь», и посмотрела с тревогой на наставницу.

— Идите! — крикнула Лия, поймав этот взгляд. Она вложила в крик всю свою волю, чтобы приказ перекрыл страх, не только их, но и свой.

Студенты послушались. Стремление к жизни пересилило шок и ступор.

Пока новые стрелы летели в их сторону, испытывая на прочность барьер, который фалмеры не видели и не могли сориентироваться, Лия продолжала удерживать защиту и внимательно смотрела, как двое парней подхватили раненного под руки, подняли и наконец-то утащили его в коридор. За ними следом бросились остальные. Когда последний маг перешагнул порог, Лия резко захлопнула за ним дверь. Грохот и скрип прокатились по залу, отрезая путь назад и им, и ей.

Альтмерка перехватила свой посох и со всей силы вонзила его основание между дверными ручками, заблокировав дверь. Затем Лия положила руки на оружие, крепко сжала его, прикрыла глаза и сосредоточилась. Зачарованный посох компенсировал слабые способности девушки в школе Разрушения. Под её ладонями вспыхнула магия бело-голубого цвета, а затем рунические рисунки, сложные и витиеватые, начали покрывать поверхность двери, образуя круглый контур руны льда.

Почувствовав головокружение и тошноту от того, что стихийная магия опять забрала слишком много сил, Лия прислонилась к двери. Она тяжело дышала, пыталась унять дрожь в коленях и глотала ртом воздух, который начал постепенно остывать рядом с руной.

В её голове вспыхнуло осознание: она действительно осталась здесь, по одну сторону с безжалостным врагом.

«Но это нужно.»

Теперь, как только фалмеры подойдут, руна сработает и обрушится на них ледяными осколками. Слабое заклинание едва ли станет смертельным, но оно напугает слепых существ своей неизвестностью и покроет толстой коркой поверхность двери. Охотникам придётся либо искать другой путь, либо сначала пытаться пробиться через магический лёд, а потом вытащить посох, который тоже намертво примёрз к дверным ручкам, чтобы возобновить преследование студентов. За это время маги должны успеть добраться до лагеря.

Следующая стрела, прилетевшая в барьер, заставила его пойти рябью. Лия почувствовала удар почти физически. Защита истощается. Она не может стоять здесь долго, закрывая собой проход. Особенно, если фалмерам надоест выцеливать слабые места в невидимой преграде, и они бросятся на неё с кинжалами.

И тогда Лия, подняв голову, решается на последнее, что могла предпринять ради безопасности других. Если её настигнут здесь, она ничего не сможет сделать, а враг всем отрядом навалится на дверь. Но если она побежит, фалмеры сначала растеряются от такого отчаянного манёвра загнанной в угол жертвы, а затем разделятся — опьянённые духом охоты воины не могли упустить ни одного наземника.

Лия вдыхает обжигающе холодный воздух от собственного заклинания и отталкивается от двери. Она взмолилась в надежде, что студенты послушали её и не ждут сейчас по ту сторону двери, когда к ним вломится толпа разъярённых фалмеров. А затем эльфийка, не оглядываясь, сама убегает в соседний проход.

Лия бежала, не разбирая дороги. Стены и колонны мелькали мимо её затуманенного взгляда, вылавливались на секунду магическим светлячком, а потом снова уходили во тьму. Дышать было тяжело, каждый вдох отдавался хрипом, ноги ныли от усталости, но механически несли её вперёд. Девушка не выискивала безопасный маршрут и наличие ловушек — она бежала, думая лишь о том, что помогает, выигрывает время, спасает лагерь от засады. Вопросы о том, как спастись самой, где спрятаться, как отбиться от преследователей, были отложены в далёкое и призрачное «потом»…

Если у неё вообще будет это «потом».

Вскоре она, сама того не замечая, свернула в сектор руин, пострадавший от землетрясения сильнее других. Здесь царил хаос: путь становился всё более непредсказуемым и опасным, но целостность многих механизмов была нарушена, ниши с охранниками-автоматонами завалены грудой камней, полы провалились, открывая нижние уровни, — это был крошечный шанс для неё.

Она слышала шаги за спиной. Лёгкие, почти бесшумные, но настойчивые. За ней бежали — и не один. Это осознание подстёгивало панику, вливало новые силы в уставшие мышцы и не давало остановиться ни на секунду, даже когда воздух начал не просто заканчиваться, а жечь грудь изнутри, словно она вдыхала огонь.

Будь они в безопасном, знакомом зале, то фалмеры давно бы догнали её. Они гораздо быстрее, выносливее и приспособленнее к этому миру. Но сейчас, обученные прежде всего осторожности и выживанию, охотники бежали вдумчиво, искали опасность прежде, чем ступать в новый зал. Но даже так они не теряли добычу из виду, и явно не собирались её отпускать.

И вскоре погоня подошла к своему логическому концу.

Лия выбежала в очередной огромный зал и едва успела затормозить, судорожно схватившись за основание рухнувшей колонны, чтобы не сорваться вниз. Тьма расступилась перед её глазами, пол впереди исчез, а она сама стояла над пропастью в естественную расселину, куда оползнем сошла половина этого зала.

Дикий визг удивления и ужаса вырвался из горла эльфийки, разнёсся эхом в мрачном зеве пещеры и был мгновенно заглушён грозным рёвом мощного потока реки, что бежала по дну расселины и уносила в глубины любую попавшую в неё жизнь. Та сама река, которую они слышали ещё в лагере.

Лия инстинктивно начала отступать от края. Но когда она обернулась, надеясь найти путь к отступлению в противоположную от обрыва сторону, сердце её замерло. Из тьмы уцелевшего коридора вынырнула белая фигура фалмера.

Они оба замерли. Время остановилось.

Лия стояла, пока за спиной бушевала стихия, и смотрела с животным ужасом на существо, которое перекрыло ей единственный выход. Шум крови в висках был настолько громким, что заглушал даже рёв реки внизу. А охотник уже выхватил свой лук. Он целился в неё, тетива была натянута, но стрела пока не летела. Фалмер не мог видеть, исчезла ли её магическая защита полностью, не приготовила ли она новый барьер, который снова отразит стрелу, поэтому предпочёл пока выжидать. Он тяжело дышал, яростно скалился, обнажая клыки, и был явно раздражён, что один наземник испортил их план по тихой атаке на лагерь и заставил потратить силы на долгую погоню.

А затем из темноты выскользнул второй фалмер, не менее яростный и оскорблённый, чем сородич. Он не стал доставать лук и ждать, а рыкнул команду лучнику на их общем гортанном языке, выхватил с пояса хитиновый кинжал и решительно рванул к цели.

За считаные мгновения, пока фалмер приближался, Лия поняла, что здесь, наверху, её ждёт лишь смерть. Её барьер, как и её силы, истощены. Она не выстоит перед атаками двух опытных охотников, а помощи ждать не от кого.

Альтмерка судорожно прижала ладонь к груди, которая ходила ходуном от бешеной одышки и колотящегося сердца. Барьер потух, но следом голубоватое свечение окутало её тело. Заклинание магической кожи из школы Изменения, которому её учил Толфдир. Последний рубеж.

Лия закрыла глаза, скрывая образ бегущего на неё убийцы. И сделала шаг. Шаг назад. В пропасть.

***

Невесомость, это предательски обманчивое чувство полёта в пустоте, захватила её лишь на мгновение, то самое, что обычно отделяет жизнь от смерти. А потом пришло столкновение с ледяной стихией, жестокое и сокрушительное — чёрная вода сомкнулась над её головой, как пасть хтонического монстра. Тело оказалось в ловушке холода, а одежда мгновенно промокла и потяжелела. Шок был настолько сильным, что парализовал сознание на несколько ударов сердца. Лия судорожно вздохнула, но в лёгкие попала лишь вода. Она захлебнулась, и мир вокруг неё превратился в бурлящий кошмар.

Эльфийка постаралась всплыть, хаотично барахтаясь в пучине. И это у неё даже получилось — она глотнула воздух, горький и сырой, — но поток бурной подземной реки уже подхватил её, как щепку. Вода швырнула её в глубину, унося прочь от места падения в хаос тьмы, оглушающего шума, пронизывающего холода и физической боли.

Лия плохо понимала, что происходило дальше. Создание, ещё несколько минут назад хладнокровно принявшее решение о самопожертвовании, теперь не могло совладать с творившимся вокруг хаосом. Она пыталась держать голову на поверхности, хваталась за воздух любой ценой, лихорадочно искала взглядом любую опору, любой намёк на берег или выступ, но стремительное течение каждый раз безжалостно уносило её на дно, прижимая к камням. Её бросало в потоке между остовами конструкций двемерского мира, рухнувших в расселину века назад. Заклинание магической кожи ещё держалось, смягчая удары об острые скалы, но каждый из них сотрясал тело, отдаваясь в костях мучительным гулом.

Один раз, сквозь пелену брызг, Лия смогла выцепить взглядом из темноты выступ. Отчаяние придало сил, и эльфийка вынырнула, лихорадочно ухватилась за скользкий, покрытый мхом камень. Она вцепилась ногтями до боли, подтянулась, простонала сквозь слёзы и воду, на секунду поверив, что смогла выбраться из ревущего Обливиона. Но водная стихия была сильнее воли хрупкого мага.

Течение рвануло её вниз. Пальцы, ломая ногти, заскрипели по камню и бессильно соскользнули. И её снова снесло, швырнув во тьму.

И тогда случился очередной удар, на этот раз ставший роковым. Она налетела боком на очередной выступ, сточенный водой до состояния острой природной скалы. Заклинание вокруг её тела потеряло последние силы, жалко вспыхнуло и схлопнулось. В ту же секунду Лия почувствовала, как её правую руку пронзила адская, ослепляющая боль. Отвратительный сухой хруст раздался оглушительно в ушах даже сквозь рёв воды.

Одновременно острый край камня пропорол мантию и прошёлся по коже живота, словно нож. Горячая кровь хлынула наружу, мгновенно смешиваясь с ледяной водой, оставляя за эльфийкой багровый шлейф, который в темноте подземной реки был неразличим.

После этого её сознание почти отключилось. Сломанная в плече рука повисла плетью и лишь волочилась в потоке, причиняя такую боль, что забытие в смерти стало казаться спасением. Но тело, движимое инстинктом выживания, продолжало хвататься за проносящиеся мимо скалы, срывая ногти о камни до крови, цепляясь за любую поверхность и любой призрачный шанс.

Секунды растянулись в вечность, а агония боли и вовсе заглушала реальность.

Но однажды девушка почувствовала, что снова держится. Она не открывала глаза. Не знала, что её снесло далеко, туда, где русло расширялось и течение не неслось бешеным водопадом через руины. Не видела, как темно было вокруг. Она лишь чувствовала свою руку. Как та из последних сил держалась за что-то крепкое и не позволяла ей окончательно утонуть.

Ждать и думать было нельзя.

Лия подтянулась. Сломанная рука снова взорвалась вспышкой боли, слёзы хлынули из её глаз, но эльфийка лишь простонала сквозь стиснутые зубы. Нога нащупала под водой опору в виде плиты, которая была лишь частично погружена в воду, и приложенными усилиями была выкинута на поверхность. Затем она вытащила вторую ногу.

И тогда Лия оттолкнулась здоровой рукой.

Её тело, сырое, тяжёлое, обессиленное и дрожащее, с трудом выкатилось на берег. Когда её спина наконец коснулась камня, холодного, твёрдого, но такого невероятно крепкого и устойчивого, она ещё несколько мгновений лежала недвижно, не веря, что бушующий поток, который до сих пор звенел в ушах, остался в стороне. Что она жива.

Наконец Лия выдохнула, и этот звук был подобен рыданию. Одну руку она практически перестала чувствовать — она лежала под неестественным углом, безжизненная и чужая. Вторая рука, дрожащая и окровавленная, медленно коснулась живота. Среди окружающего холода пещеры девушка почувствовала жар — это была её горячая кровь, которая липла к пальцам.

Альтмерка тяжело разлепила глаза. Единственное, что она увидела в этой темноте, был светящийся мох. Он мерцал тихо и спокойно, как недостижимое звёздное небо, на которое она любила смотреть из окна своей комнаты в Коллегии.

Лия лежала долго, бесконечно долго. Создание возвращалось к ней медленно и вязко, без желания быть здесь. Тело казалось свинцовым, сырая мантия липла к коже и тянула к камню, забирая вместе с ним последнее тепло.

Её помутневший, расфокусированный взгляд бессмысленно блуждал по потолку, выхватывая искорки светящегося мха. Голубоватое свечение кружилось в глазах, расплывалось, не складывалось в чёткие образы. Мир вокруг превратился в водоворот, который, как и река, тянул её на глубину, не давая опоры. Слезы текли беззвучными ручейками, быстро остывая и оставляя лишь солёные дорожки на щеках.

В один момент она почувствовала, как пальцы, лежавшие на животе, перестали ощущать тепло крови. Рана затягивается, поэтому кровотечение останавливается? Или это знак, что её собственное тепло уходит, становясь частью мёртвого камня, на котором она лежала?

Ей так хотелось закрыть глаза. Немного поспать. Отдохнуть от невыносимой боли и пронизывающего до костей холода. Забыться и… может, проснуться снова в лагере, услышать спокойный голос учителя и узнать, что всё это — лишь кошмар.

Но когда её веки почти сомкнули, теряя даже редкий фокус на мшистом потолке, Лия резко заставила себя открыть глаз.

«Нет!»

Её грудь поднялась в резком вдохе, толкая сердце и затуманенный разум к движению.

«Если я сейчас засну, я останусь здесь. И никто меня не найдёт.»

Если она уйдёт от реки вглубь руин, то её тоже, вероятно, не найдут. Но там был шанс. Хотя бы призрачный шанс движения, действия, жизни. А здесь, у края ревущей реки, — только смерть.

Простонав, Лия заставила своё тело снова двигаться. Она привалилась на здоровую руку, кое-как согнула ноги, чтобы сесть на колени. Потребовалась ещё одна вечность, чтобы найти равновесие. А затем, собрав волю в кулак, она смогла встать.

Её шатало из стороны в сторону, слабость тянула обратно к полу, но эльфийка устояла. Дрожащей рукой она призвала магический светлячок — единственное простейшее заклинание, на которое у неё ещё хватило сил. Тусклый шарик света завис в воздухе, выцепив из темноты узкий проход внутрь руин. Пошатываясь, прижимая сломанную руку к телу, чтобы хоть как-то зафиксировать её, Лия направилась туда. Она не осматривалась, не изучала место, в которое попала, не строила планов и маршрутов. Она увидела дорогу, ведущую в противоположную сторону от реки, и просто пошла.

Шла она долго, но мучительно медленно. Лия даже не была уверенна, сколько залов прошла, сколько ловушек миновала, и были ли они здесь вообще. Она не осматривалась по сторонам, не позволяла себе остановиться ни на секунду. Светлячок тускло освещал мрачные полуразрушенные коридоры, показывая глазам дорогу вперёд. И она шла. Упрямо, отчаянно, с фантомной надеждой, что у неё есть цель, что впереди, за следующим поворотом, её ждёт костёр, друзья и безопасность.

Это была ложь. Самообман. Но если бы она полноценно это осознала, то её ноги подкосились бы ещё в первом зале.

Но помимо плохого самочувствия, боли и слабости Лия начала чувствовать, как с каждым шагом состояние необратимо ухудшалось. Сначала стало нестерпимо тепло и даже легко, но сознание, пробиваясь сквозь туман, быстро нашло ловушку — начинался лихорадочный жар. И в этом не было ничего хорошего.

Вскоре мысли начали путаться, а границы реальности размываться. Стены то плыли перед глазами бесконечным коридором, уходящим в никуда, то она сама не замечала, как впивалась лицом в закрытую дверь. Тени и вещи, оставленные здесь тысячелетия назад, принимали причудливые, угрожающие формы. Но только тени и двигались в её лихорадочном воображении — сам комплекс был абсолютно безмолвен. Он застыл в тишине веков, нарушаемой только хриплым, свистящим дыханием и шарканьем ног одинокой эльфийки.

И однажды, в очередном безликом чёрном зале, отчаянная попытка Лии спастись подошла к концу.

Силы утекали из тела стремительно, как вода капала с ледяной мантии на каменный пол, оставляя мокрый след на всём пройдённом пути, пока окончательно не покинули её. Ноги стали ватными и подкосились — её вновь повело в сторону. Девушка схватилась за ближайший стеллаж, пытаясь найти опору. Но металл двемеров на этот раз её подвёл. Конструкция жалобно скрипнула и не выдержала веса.

Лия упала на пол. Следом за её тихим сдавленным стоном раздался оглушающий грохот и звон падающего металла: стеллаж опрокинулся вместе с ней, рассыпав по полу какие-то древние детали, на секунду нарушив похоронную тишину руин.

А затем снова стало тихо. Тихо, как в самом глубоком склепе.

Эльфийка сидела на полу, бессильно опираясь спиной о холодную стену. Она чувствовала, что всё больше теряет связь с реальностью, что мир сужается до маленькой мерцающей точки прямо перед её лицом.

Она пыталась согреть себя магическим огнём… Нет — это лишь её мысли взывали к теплу и рисовали в уме красивые узоры огненной магии. А в реальности сил не хватало даже на то, чтобы поддерживать светлячка, и тот потихоньку тух.

В какой-то момент, в бредовом мареве и проступившем ознобе, что заставлял её хвататься за свою сырую мантию, Лие почудились, как тени шевельнулись. Что она не одна. Что кто-то услышал её стон… Или не её — а грохот… Или почувствовал запах свежей крови…

— Я'гел? — сорвался с её окоченевших губ вопрос на грани надежды и безумия.

Но ответа не было. Только тени продолжали издевательски заигрывать с её воображением, обострённым лихорадкой, рисуя то силуэты молодых магов, бегущих на помощь, то мрачных фалмеров-преследователей с кинжалами, а то доброе лицо Толфдира.

«Толфдир не знает. Я далеко. Здесь…»

Когда светлячок потух, то исчезли и тени. И наступила настоящая темнота.

Лия тяжело вздохнула и склонила голову к плечу.

«Никого», — пронеслась в её голове последняя ясная мысль.

А затем сознание, так долго бившееся за жизнь, окончательно погрузилось в бархатную бездну.

Стало тепло.

И совсем не было боли.

***

Сначала было ровно.

Ни жарко, ни холодно. Ни ласково, ни больно. Ни страшно, ни знакомо. Ровно.

Лия не понимала и не чувствовала. Лишь где-то на самой границе угасшего сознания мерцали, как звёзды, бледные искры: от смирения и тихого принятия конца к внезапным вспышкам борьбы и ярости. Но она не осознавала их — они были агонией уходящей жизни.

Но потом пришёл жар.

Не мягкое тепло отсутствия боли и свободы от страха за свою жизнь, а агрессивный, обжигающий поток, который ворвался в её окоченевшее нутро. И темнота её сознания взорвалась образами, а мысли закружились в бешеном водовороте.

«Совнгард...»

Лия мысленно в этом полубреду посмеялась над собой. Она не понимала, почему её сознание выдало именно такое посмертие, ведь ритуалы нордов и песни о смерти с мечом в руках никогда не были близки её сердцу. Ответ крылся в источнике жара: это был огонь. Настоящий, физический, способный обжечь и точно не магический. Так горит пламя в железных чашах, которыми норды обогревают свои длинные дома, избегая магии как ненадёжного союзника в лютый мороз.

Но потом в эти стройные, но бредовые мысли вторгся запах. Запах того, что стало топливом для источника жара.

Запах едкий и горький — хуже, чем запах горелой кости.

Нет, так не могло пахнуть посмертие даже дикарей с севера. Это был запах жизни. Жизни, добываемой любой ценой.

И тогда Лия разлепила глаза.

Веки приподнялись с невероятным трудом. В первый же миг её одолело столь сильное головокружение, что мир поплыл и закачался, как корпус бедной шлюпки в ледяных волнах моря Призраков. Глаза запали, в них застыла мутная пелена, а тело отозвалось приступом тошноты, потеряв опору. И всё же она не потеряла сознание — её взгляд успел ухватиться за потолок.

«Потолок сводчатого типа — несомненно, двемерская архитектура. Низкий. Система вентиляции сложная. Петлевая схема с усиленной системой забора воздуха. Значит, это тупиковая жилая комната. Возможно, зона покоев. Не узловой зал…»

Эта мысль, слишком логичная и отстранённая, сама пробежала в её голове. Словно разум, цепляясь за клочки знаний, хотел холодным анализом доказать самому себе, что он жив и функционирует. Но от этого напряжения Лия почувствовала, как у неё невыносимо заболела голова.

Сощурившись и стиснув зубы до скрипа, Лия простонала из-за пульсирующей боли в висках и опустила взгляд, пытаясь ухватиться за более важные мысли, нежели рассуждения о двемерских архитектурных решениях. То, что она под землёй, а не в Коллегии, — это не удивляло. Вопросы появились, когда разум услужливо подкинул ей воспоминания о последних минутах до того, как она провалилась в небытие.

Она была одна — это точно. В неизвестности. В кромешной тьме. Среди разбросанных металлических деталей. В окружении смертельного холода.

А сейчас… ей тепло и мягко.

Лия наконец-то поняла, что находится не на твёрдом полу и не в своей промокшей насквозь мантии. Она лежала обнажённой, но по самую шею укутана тяжёлыми, плотными шкурами. Шкуры точно были выделаны на поверхности, но выглядели старыми и потёртыми от времени. Будто кто-то нашёл их в заброшенном лагере или снял с тела очередного неудачливого искателя приключений. Тем не менее их было много, они лежали слоями, создавая кокон, грели и не позволяли камню под ней снова высасывать тепло жизни.

Когда сознание начало возвращаться, Лия почувствовала своё тело. Боль тоже вернулась, но иная. Сломанная рука больше не болталась плетью, причиняя адские муки при каждом движении, — она была зафиксирована в правильном положении и туго привязана к двемерской детали, служившей импровизированной шиной. Ладони обеих рук тоже перебинтованы — не с целью пленить или обездвижить, а чтобы защитить её пальцы со сорванными ногтями от ещё больших повреждений и заражения. И наконец — рассекающая рана на животе была стянута плотной повязкой, под которой скрывалась припарка, смоченная лекарственным субстратом.

У неё была лихорадка — она чувствовала её симптомы. Жар собственного тела, туманность мыслей, ломота в костях и слабость, пригвоздившую её к ложу сильнее тяжёлых шкур сверху. Но болезнь не запущена — её лечили. Кто-то боролся за её жизнь, пока она плыла в бреду.

От этого осознания Лия растерялась, невольно сглотнула, облизывая пересохшие губы. Она не просто была «не там, где почти умерла». Кто-то её нашёл. Кто-то вытащил её из того зала и сделал всё, чтобы спасти и ускорить восстановление.

И в поисках этого «кого-то» Лия медленно, преодолевая тяжесть в затёкшей шее, повернула голову к источнику жара и света.

Тогда-то девушка и увидела героя своих первых лихорадочных мыслей.

Рядом с ней, в центре комнаты, горел настоящий костёр. Огонь плясал в кострище, выложенном из резных камней комплекса, и грел её промёрзшее до костей тело. Среди языков пламени Лия разглядела причину столь едкого запаха: там были куски чёрного хитина. Именно его использовали фалмеры для своих костров за неимением других стабильных источников дров.

И сквозь пляшущие языки пламени, капризно, медленно, но неумолимо облизывающие нетипичное топливо, Лия разглядела силуэт.

По ту сторону костра, чуть в отдалении, на корточках — в привычной для фалмеров позе — сидел он.

Огонь играл тенями на бледном лице эльфа, то вылавливая рельеф шрамов и темных вен, то скрывая их в полумраке. Пламя дрожало в его глазах, смотрящих в пустоту.

Первой реакцией Лии был ледяной ужас. Бредившее сознание подбросило ей пугающий образ: тот самый фалмер-охотник, который кинулся на неё с кинжалом. Он был смертоносен и неумолим, и единственным спасением от которого стал отчаянный шаг в пропасть.

Её тело непроизвольно дёрнулось в попытке отшатнуться от угрозы, дыхание сбилось. За нарушенный покой раны ответили ей вспышкой острой боли. В глазах на миг потемнело, Лия снова простонала от мук. Но боль, как холодный душ, смыла ложные образы. И когда она снова смогла сфокусировать взгляд, девушка поняла, что ошиблась: пусть из того же клана затерянных прямоходящих фалмеров, но этот эльф выглядел совсем иначе.

Его белые тонкие волосы, подобно паутине, свисали до плеч. Он не срезал их больше под корень, как делали охотники, а позволил отрасти. Свободно струящиеся пусть и редкие пряди подчёркивали невероятную длину его ушей, выделяли их на фоне головы, делая силуэт менее звериным и более... благородным. Сам того не видя, он приблизил себя к эльфийскому эталону красоты, нежели к утилитарному грубому стилю диких фалмеров.

Его одежда представляла собой поразительную комбинацию двух непримиримых миров. Поверх лёгкой корусовой брони была накинута ткань. За неимением ткацких технологий и доступа к материи большого объёма, фалмер сорвал со стены древний двемерский гобелен и старательно перешил его. Это не была громоздкая бесформенная конструкция из лоскутов, которую носят нищие бродяги. Охотник не мог позволить себе споткнуться о собственную одежду при ходьбе или выдать себя лишним шелестом. Гобелен был порезан на ровные лоскуты и сшит грубыми, но прочными швами точно по форме его тела. Это была мантия, подобная тем, что носили маги Коллегии, но укороченная и адаптированная под нужды ловкого добытчика.

И самое удивительное: на поясе мужчины в ножнах покоился кинжал двемерского происхождения. То, что фалмеры избегают вещей «хозяев механизмов», несмотря на все преимущества металла перед примитивным хитиновым ремеслом, — это не просто всем известный факт, а аксиома.

Этот снежный эльф бросал вызов не только авторам книг, которые она читала долгими ночами в библиотеке, а всем традициям подземного народа. Он подражал наземникам упрямо, наперекор всему, чему учил клан, но при этом делал это вдумчиво: использовал металл, не потому что поклонялся гениям прошлого, а потому что он объективно лучше поможет выжить в условиях тяжёлой среды.

И когда Лия уже успела подумать, что лихорадка рисует ей совсем фантастические образы, невозможную эклектику, то одна деталь удержала её мысли в реальности.

На правой руке фалмера, что покоилась на колене, частично отсутствовал палец.

Это не фантазия.

Это был упрямец, который выжил наперекор всем.

Голос Лии сорвался почти навзрыд, но не смог произнести ничего из того сложного клубка чувств, что вспыхнули в её груди. Любые боль и ужас пережитого отошли на задний план, ведь перед ней сидел тот, кого они так отчаянно искали столько лет.

— Я’гел… — выдохнула Лия.

Её дрожащие потрескавшиеся губы тронула сияющая, почти блаженная улыбка. А к глазам подступили слёзы, размывая и без того туманный образ.

Это был он.

И он жив.

Но изменился.

Постарел? Вряд ли это слово применимо, поскольку прошло не так много лет, чтобы возрастные изменения сгубили даже человека, а тем более долгоживущего эльфа. Но стал выглядеть ещё более отчуждённым, чем был раньше, — это точно.

Его лицо, худое и истощённое вечной борьбой за выживание, стало ещё более острым, угловатым. Новые шрамы покрыли его кожу, рассказывая о борьбе в одиночестве за право на жизнь в этом жестоком мире, о которой она могла только догадываться. А тело, забывшее покой и ласку родного дома, в который нельзя вернуться, стало ещё более жилистым и хищным.

Даже сейчас Я’гел не выглядел расположенным к встрече. Сидя отстранено по ту сторону огня, он был неподвижен, словно статуя из льда. Все мышцы его тела были напряжены, лицо застыло каменной маской, а губы сжались в плотную бескровную линию. Руки лежали на коленях, не тянулись к оружию, но когти впивались в ткань самодельной мантии.

Я’гел не был враждебен или агрессивен. Скорее он пытался возвести привычную стену вокруг своего и без того хрупкого мира, защититься от неизвестности, которая неизбежно настигнет его, как только Лия проснётся. Когда он пришёл на посторонние звук грохота и запах крови, а нашёл её, всё было просто: он должен был спасти, не мог позволить ей умереть. Но сейчас должен состояться разговор, и он не знал, какой будет эта встреча с прошлым, от которого он однажды сбежал с разбитым сердцем.

— Я’гел, ты жив…

Будь перед ней кто-то другой, любой, Лия бы заметила повисшее в воздухе напряжение и готовность к обороне и насторожилась бы сама. Но сейчас она видела перед собой лишь их с Толфдиром мечту и тянулась к ней всей душой. Она потянулась бы и физически, если бы ослабшее тело позволило.

— Мы… мы так долго тебя искали… надеялись… — продолжала лепетать эльфийка.

Наконец Я’гел зашевелился. Мышцы на его лице дрогнули, выдавая глубокие сомнения. Он не знал, как расценивать слова девушки. Нет ли в них ловушки? Новой лжи наземников?

— Искали?... — нахмурившись, произнёс Я’гел. Его голос звучал хрипло, болезненно, срываясь, как у того, кому слишком долго не с кем было поговорить. — Пре… пари… ровать?

Лия ахнула, и её ресницы захлопали от шока. Флёр эйфории от долгожданной встречи испарился. Она с ужасом осознала, что все эти годы, пока они с надеждой его искали, Я’гел хранил в памяти это мерзкое ядовитое слов, верил в лживость всех наземников.

Лия ощутила по-настоящему сильную боль, что рвала не руки или кожу, а сердце. Она хотела приблизиться к нему, коснуться его руки, чтобы он почувствовал её поддержку, чтобы он поверил, чтобы не думал, что мир смотрит на него только глазами Анкано. Но единственное, что могла сделать сейчас эльфийка, — это поёрзать среди меха, издав тихий стон.

— Нет… — произнесла девушка. К её горлу подступил ком от боли, от несправедливости, от горького сожаления, что тот день ранил этого фалмера, спасшего им жизни, настолько глубоко. — Нет, Я’гел, это не так… Мы искали… я и Толфдир… Мы искали тебя все эти годы… Мы хотели тебя найти, сказать, извиниться, что не вмешались тогда… Что позволили тебе услышать всю ту мерзость… Мы хотели исправить ошибку… Надеялись, что ты простишь нас… Толфдир… Он… он писал книгу о тебе… о твоём народе… Хотел… Мы оба хотели, чтобы мир узнал, что фалмеры… Что ты совсем не чудовище… Что ты… замечательный… и наш друг…

Слова давались Лие тоже непросто, они саднили пересохшее горло, кружились в её голове, не всегда складываясь в чёткие фразы. Но она не молчала. Она говорила, тараторила, пока у неё не кончились воздух и силы. Когда долгожданная встреча наконец состоялась, главное, что она могла сделать, — это спасти их обоих от страшного недопонимания, разрушить ложь, возведённую чужим эгоизмом.

И Я’гел слушал её. Слушал внимательно. Он не фыркнул, не ушёл в полное отрицание слов «наземника», не закричал, чтобы заглушить голос надежды. Когда Лия закончила свою сбивчивую речь и пыталась отдышаться, хватая ртом воздух, Я'гел позволил мышцам чуть расслабиться. Он опустил голову, и его пальцы задумчиво, медленно огладили грубую ткань своей самодельной мантии. Он невольно возвращался в тот роковой день, и пытался его переосмыслить.

Он не был обижен.

Он боялся снова поверить.

— А тот… — произнёс фалмер тише, уже с меньшим недоверием в голосе, но всё ещё проверяя, — тот альтмер… Анкано… Он жив?

От имени советника Лия сама невольно скривилась от отвращения. Имя сородича, который никогда не упускал возможности задеть и унизить её за слабость, когда она была ещё студенткой, вызвало на её лице самую неподдельную гримасу ненависти.

— Нет, — фыркнула Лия, и её отвращение слышалось отчётливо, даже сквозь усталость и хрипоту. — Анкано… он погиб. Убит из-за своих амбиций… Артефакт, который мы хотели успокоить, он хотел захватить… Он убил нашего архимага… Предал всех… И старшие маги… они справились с ним. Это было давно. Больше… больше его никто не вспоминал.

Этот ответ, полный живой горячей ненависти и личной обиды, стал для Я'гела лучшим доказательством её искренности.

Он поверил. Не полностью, не отпуская боль прожитых лет одиночества. Но поверил, что сегодняшняя встреча с прошлым не ранит.

Его лицо заметно смягчилось, плечи опустились, а положение тела стало менее напряжённым. Лия увидела в нём того самого Я'гела, которого помнила: молчаливого, спокойного, осторожного, но никогда — отстранённого и равнодушного. В его белых глазах снова появился тот самый тёплый живой огонёк, который она видела много лет назад.

И тогда Я'гел поднялся. Его движения были медленными, плавными, по-хищному выверенными, но Лия не чувствовала угрозы. Когда фалмер направился к ней, ловко обходя костёр, чей жар причинял ему дискомфорт, девушка наблюдала за ним и не могла оторвать взгляда. Кривая слабая улыбка, стянутая лихорадкой, сама собой проступила на её бледном лице, когда она видела знакомые шаги, движения и грацию, пусть и обострённые вечной необходимостью быть начеку.

Я'гел взял в руки двемерскую миску, оставленную на низком столе у стены, затем подошёл к эльфийке и опустился на колени рядом с её койкой из шкур.

— Вода, — тихо произнёс Я'гел, развеивая её возможные сомнения и подозрения.

Но у Лии не было сомнений — только любопытство и доверие.

Поднеся миску к её лицу, фалмер аккуратно, с невероятной бережностью приподнял её голову. Его когти осторожно скользнули между её волос, спутанных и липких от пота, не поцарапав кожу. Лия сама поддалась вперёд, навстречу живительной влаге и впилась губами в край миски, словно жажда застала её в пустыне.

«Кипячёная…»

Эта мысль пронеслась в её голове сразу же, как только она почувствовала вкус воды. Эльфийка уже представила, как в книге Толфдира появится новая глава о способах фалмеров обрабатывать воду в том случае, когда нужно напоить ослабшего сородича.

Но жажда была сильнее научных изысканий. Едва вода коснулась языка, стекла в пересохшее горло и растеклась прохладой в груди, Лия забыла обо всех планах и лишь прикрыла глаза, чувствуя временную, но такую блаженную лёгкость.

Когда она напилась и отстранилась, Я'гел также заботливо и аккуратно опустил её голову обратно на скрученную шкуру, выполняющую роль подушки. Приняв удобное положение, Лия позволила себе выдохнуть и улыбнуться, уже более отчётливо.

Я'гел отложил миску, в которой ещё плескалась вода, в сторону, но не вернулся на свой отдалённый пост, а остался сидеть рядом с ней. Услышав по её глубокому вздоху, что ей стало лучше, он наконец-то вновь решил нарушить тишину и спросить то, что его волновало с самого начала, как он её нашёл.

— Ты оказалась здесь. Как?

— Это… — уголок губ Лии дрогнул в нечитаемой эмоции: то ли радости, что чудо случилось, то ли удивлении, что она действительно здесь, в тепле, рядом с вновь обретённым другом, а не во тьме, среди двемерского металла. — Это тебя надо спросить… Я помню… как мне было холодно и… больно… И я… заснула…

Бровь Я'гела, читаемая благодаря редким сохранившимся волоскам, заметно дрогнула в явном непонимании: она шутит над ним или лихорадка не дала ей осмыслить его вопрос?

— Нет, — возразил фалмер, но мягко, не ругая, а терпеливо поясняя. — Здесь — внизу. Ты была мокрой. Вся. Упала в воду. В реку. Как? Где?

Лия наконец поняла. Глубоко вздохнув, отчего её грудь под тяжёлыми шкурами заметно приподнялась, альтмерка начала рассказывать свой невольный путь, который чудесным образом свёл их вместе. Она рассказала об их регулярных экспедициях, о непредвиденном инциденте, о её решении пожертвовать собой ради молодых магов и её отчаянном шаге в бездну. Она говорила кратко, иногда делая тяжёлые паузы, чтобы снова набрать в грудь воздух, откладывая утомительные подробности на потом, но Я'гелу этого было достаточно.

Фалмер слушал её молча, внимательно, собирая картину о магах, что не потеряли надежду встретиться с ним, когда прощание получилось столь гадким. Мысленно он удивлялся словам Лии, её смелости, решительности в момент беды и упрямству, которое помогло ей не только выбраться из реки, попадание в которую было верной смертью, но и идти, почти ползти сквозь адскую боль, пока силы окончательно не покинули её тело.

Я'гел был восхищён ею. И одновременно с горечью понимал: они поменялись местами. Теперь она, когда-то травмированная маленькая эльфийка, нашла своё место в этом мире, свой дом и работу, которую любит. А он… он потерял всё. Он не просто непонятый член стаи, а изгой, который не живёт, а выживает вопреки.

Когда Лия закончила говорить, Я'гел опустил голову, поражаясь тому, как причудливо и жестоко может повернуться жизнь.

Однако вслух он сказал другое:

— Я хотел сказать тогда. Скажу сейчас, — ворчливо произнёс Я'гел, сжимая кулаки на коленях, чтобы скрыть дрожащие пальцы. — Ты почти умерла — когда спасала меня. Сейчас — когда спасала других. Это… глупо. Ты… глупая.

Но несмотря на озвученный упрёк Лия не поверила его тону.

Те, в чьих сердцах застыл настоящий цинизм, несут его с гордостью, говорят, выпрямив плечи, и смотрят свысока, а не согнувшись под весом собственных слов, которые ранили его самого.

Слишком напряжённое тело эльфа буквально кричало о том, что его слова — лишь защита. Защита своих эмоций от мира, который он мог оценивать только с холодной головой, чтобы выжить.

Но эмоции нельзя спрятать навсегда. Они выдавали его.

И поэтому Я'гел, ожидающий получить в ответ обиду или резкое несогласие, вдруг услышал, как эльфийка засмеялась. Его уши навострились, брови изогнулись в крайнем изумлении. Но она действительно смеялась. Хрипло, тяжело, с придыханием, через боль. Но смеялась. Не над ним, не насмешливо, а над его неуклюжими попытками скрыть очевидное, над его заботой, замаскированной под грубость.

— Я'гел, — выдохнула Лия, стирая перебинтованной рукой проступившие слёзы с лица, но улыбка так и не покинула её губ. — Не тебе упрекать меня… Это ведь ты… Ты прыгнул на центуриона… ради нас… ради чужаков… Кто тут ещё глупее?

Её слова растеклись в его груди неожиданным теплом, а уголки губ вдруг дрогнули в робкой предательской попытке улыбнуться в ответ.

«Они помнят. Они не забыли…»

И то, что наземники хранят память о том, как он их спас, как рискнул ради них и затем поплатился за свою доброту, вдруг стало для него невообразимо приятно. Оно разрушало ту стену цинизма, за которой он изначально хотел скрыться от слов Лии.

Тем временем Лия обратила внимание на другое: его слишком спокойную реакцию на её рассказ. Появление частично мутировавшего вида фалмеров так близко к поверхности — небывалое событие для авторов древних писаний, но Лия стала его зрителем и прямым участником уже дважды.

— То, что я сказала о фалмерах… которые напали на нас… Ты не выглядел удивлённым, Я'гел… — произнесла она, внимательно изучая его профиль, освещённый пляшущим огнем.

— Потому что… я не удивлён, — ответил эльф. Его голос стал тихим и низким, превратившись в глухой рокот.

— Значит… они… они пришли за тобой?

— Да.

Его простой едва заметный кивок окончательно подтвердил её худшие опасения. Появление прямоходящих фалмеров так близко к землям наземников — не случайность и не любопытство охотников. Они преследовали изгоя своего клана, нашли даже комплекс, где он скрылся. И пока они бродили у поверхности, выискивая предателя там, Я'гел спрятался от них в глубинах.

Лия с тревогой посмотрела на фалмера. Он сидел, согнувшись ещё сильнее, чем раньше. Его голова опустилась вниз, длинные волосы спали на его лицо, закрывая его тенями от костра.

— Но почему?.. Они же изгнали тебя… Зачем преследовать снова?

— Изгнали — но не убили. Я предатель. И Старший хочет… сделать всё правильно. Чтобы смыть мой позор… с себя, — Я'гел говорил медленно, слова давались ему тяжело, словно были раскалёнными углями, которые приходилось держать во рту. Это был рассказ не о ритуале — это было о нём, о его жизни, которую его клан не отпустил, даже когда уже изгнал. — И потому что… я сам виноват…

— Что ты…

Лия удивилась, поддалась вперёд, желая понять, что скрывалось за этими словами, почему они произнесены с такой болью. Но вопрос встал в её горле, когда она увидела, как сильно Я'гел снова ощетинился. Он физически хотел уйти от ответа, сбежать, забыть то, что сам же произнёс, закрыть тему своего изгнания.

Но он не ушёл. Даже не двинулся в сторону. Лия видела, как вздулись его вены на висках и шее, как оскалились клыки в гримасе внутренней борьбы, как сморщился нос от презрения своей слабости. Он не отшатнулся. Ему хотелось выговориться хоть кому-то, а не просто своему одиночеству. Девушка чувствовала эту потребность сквозь его хаотичную защиту, сквозь собственную слабость, и поэтому не торопила его. Лия молча смотрела на его искажённое болью лицо с бесконечным пониманием, давая ему время принять решение.

И спустя долгие минуты тишины, где лишь костёр, потрескивая, разгонял тишину и тени между ними, Я'гел наконец заговорил.

— Я прятался. Долго. Но потом… недавно, недалеко… я встретил охотника. Из клана. Я знал его. Но должен был уйти. Или убить. Но я… я вышел. Зачем? Не знаю… — оскалился Я'гел от жгучей душевной боли.

— Ты… надеялся? — мягко, почти шёпотом помогла ему Лия, подсказывая то, что он боялся признать вслух.

— Надеялся? — горько повторил эльф. — Да. Надеялся, что они… поняли. Поняли, что я не ушёл к солнцу. Что я остался. И помню их.

— А охотник?

— Он… он ушёл. Вернулся домой и рассказал. Они не простили. Они поняли, что я жив. И Старший… он снова начал охоту…

Лия видела, через какие муки пробирались его слова. Он не винил клан. Не винил ни того охотника, ни Старшего — он винил себя.

— Я виноват. Я должен был сделать… что должен.

Эльфийка смотрела на него с невероятным сочувствием. Её сердце чувствовало его боль. Она не считала его виновным — никогда не считала. Но единственное, что она могла сейчас сделать в своём беспомощном положении, — это просто быть рядом.

— Ты не виноват, Я'гел… Ты просто… просто хотел домой, к семье. В этом нет… ничего плохого.

Я'гел резко вскинул голову, его уши устремились на звук её голоса. Подсознательно его разум, мучивший и терзавший себя столько лет, ждал укора, подтверждения своей ошибки, наказания. Но он услышал совсем другое. Принятие. Которое не получил от семьи.

— Но если бы не я… Старший… он бы не пришёл сюда. Не поднялся наверх. Не стал нападать на наземников. На вас. На тебя… Ты почти умерла, Лия. Из-за меня…

— Нет, Я'гел, — уже строже, насколько позволял её голос, произнесла Лия, помогая другу выпустить эту боль, но не нырнуть следом за ней в бездну вины. — То, что случилось… совпадение. Мы и твой клан искали тебя… и случайно столкнулись… Но благодаря тебе я выжила… Я сейчас здесь, в тепле, рядом с тобой… А не там… на холодном камне у воды… Я не виню тебя… Ни капли… Я счастлива… правда, счастлива, что снова вижу тебя… И что, — она снова улыбнулась, — ты такой же Я'гел... Добрый и чуткий. Даже когда… когда на тебя самого охотятся…

Я'гел принял её слова. Он не стал спорить. Она видела, как глубокого он выдохнул, выпуская из лёгких не воздух, а яд вины, копившийся годами. Его плечи чуть приподнялись, расслабляясь в положении покоя. Потребуется время, много часов блуждания в собственных мыслях, чтобы закрепить в сердце её слова так же, как однажды он запомнил слова Старшего об изгнании. Но уже сейчас фалмеру стало легче, он был услышан, как того и желал, — и это было самое главное.

А тем временем реальность снова напомнила о себе, вторгшись в хрупкое эхо их доверительного разговора.

Лия, которая ещё минуту назад сама тянулась к диалогу, преодолевая слабость, вдруг обмякла. Её голова тяжело припала к подушке, глаза закатились к потолку, теряя фокус, а дыхание участилось.

Я'гел уловил эти изменения мгновенно. Его мысли о прошлом и вине рассеялись, уступив место единственной необходимости помочь. Ему не требовалось даже касаться её кожи, чтобы почувствовать, как усилился жар, исходящий от неё.

— Ты горишь. Сильнее, — выдохнул он. В его голосе проскользнул тихий укор, что вместо покоя, необходимого для восстановления, он утянул её в слишком тяжёлый эмоциональный разговор, который истощил её полностью.

— Это температура… — тяжело вздохнула Лия. — Она всегда… поднимается… при лихорадке…

Эти слова вырвались непроизвольно, бредово и практически неосознанно, были смазанной попыткой то ли поделиться новыми словами наземников, то ли просто логически объяснить, почему ей снова становится так плохо.

Я'гел, движимый заботой, уже поднялся, бесшумно метнулся за другой двемерской миской и вернулся к девушке.

— Пей. Это помогает. «При лихорадке». Но горькое. Пей быстро.

Когда миска оказалась рядом с её лицом, сознание Лии всё равно не упустило возможность проанализировать увиденное. Вместо живительной влаги в чаше вязко плескалась густая субстанция бурого цвета, издающая слабое, призрачное свечение.

«Он добавил светящийся гриб.»

Именно этот гриб обильно растёт под землёй, особенно во влажных пещерах, и придаёт зельям характерное свечение. Распространённый ингредиент для целебных зелий, так как укрепляет ослабший организм — причину его использования Лия поняла. Но потом, пробившись сквозь едкую вонь горелого хитина, идущую от костра, ей в нос ударил куда более противный запах. Запах сырости, разложения и земли.

— Фу… — скривилась Лия, — ты использовал… гниль Намиры?.. Зачем?

— Что? — удивился Я'гел, явно не владея алхимической терминологией наземников.

— Гриб… он воняет. Мы его так называем… Он же ядовитый… Вызывает панику… галлюцинации… бред…

Я'гел понял, что речь шла о грибе, который часто используется фалмерами благодаря своей доступности.

— Если варить яд — будет яд. Я варил помощь. Мох и «гриб» помогают, когда тело горит. Всегда помогали — клан это знает, — почувствовав, даже без зрения, как девушка морщится, Я'гел снисходительно заверил. — Здесь другого нет, Лия.

У Лии не было причин сомневаться в словах фалмера. Дары пещер скупы и жестоки. И если для лечения используется даже вонючий гриб, не зря названный «гнилью», значит, иного действительно нет. Вздохнув и зажмурившись, девушка прильнула к миске губами и сделала большой глоток. На вкус отвар оказался ещё противнее, чем на запах. Как он и советовал, Лия судорожно проглотила вязкую землянистую жидкость, но мерзкий привкус на языке всё равно остался, заставляя её морщиться от отвращения, а глаза слезиться.

Я'гел, точно предугадывая эту реакцию, сразу отложил миску с остатками отвара на стенках и взял другую — с водой. Лия жадно сделала несколько глотков, смывая привкус целебной, но ужасной жижи.

— Хорошо, — мягко произнёс Я'гел для поддержки, снова аккуратно укладывая её голову на подушку. — А теперь лежи. Не шевелись. У тебя нет сил.

Лия послушно легла и вздохнула, чувствуя, как тяжесть постепенно сменяется дремотой. И хотя сознание уже плыло, но она упорно хваталась за свои чувства, с любопытством пытаясь проследить, как же работает фалмерской метод борьбы с лихорадкой.

«Толфдир об этом тоже должен написать Глава об алхимии фалмеров… Обязательно...»

А пока Я'гел снова поднялся, унося пустые миски на своё импровизированное рабочее место, девушка следила за передвижением его белого силуэта. В её голове кружилась мысль, одно острое беспокойство, которое не давало ей расслабиться даже под действием зелья и наступающей дремоты.

— Я'гел… — прошептала Лия, потому что на большее у неё не хватало сил. Но судя по дрогнувшим ушам, фалмер её услышал прекрасно, — ты можешь… отвести меня… наверх?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком резко и грубо, заставив девушку не испугаться, но недоумевать.

— П… почему?

Она увидела, как Я'гел склонился над столом, опустил голову, и услышала его тяжёлый вздох. Он запоздало понял, что его очередная попытка защититься сработала чересчур жёстко, что не проконтролировал интонацию и его разумный ответ стал скорее угрозой.

— Потому что… — сглотнул эльф, выравнивая голос, — это место спрятано завалом. Попасть можно по реке. Или лазу. Но ты слаба — ты не пройдёшь.

— Но… но Толфдир… он будет искать меня… Он… он подумает, что… что я умерла…

Её возражение, хрупкое и хриплое, было вызвано не жаждой к абсурдным поступкам, а страхом за старого учителя.

— Что лучше, Лия? Ты не пройдёшь сейчас — упадёшь, не вернёшься никогда? Или вернёшься живой потом?

Лия сжала губы, отгоняя накатывающую панику. Она понимала, что Я'гел — прямой и логичный — прав.

— А потом… потом ты отведёшь меня наверх? — спросила вновь Лия, хватаясь за надежду.

На этот раз Я'гел не смог ответить сразу. Он и сам погрузился в сомнения. Но это не была борьба между помощью и отказом. Это была борьба со своим старым страхом. Страхом снова сделать шаг к солнцу: к поверхности, к наземникам, к тому самому старому магу, — ведь в прошлый раз это закончилась для него изгнанием, болью и одиночеством.

Но сомневался он недолго. Благоразумие всегда было важнее страха: если он уже спас Лию, лечит её, заботится, то бросить её и не вернуть домой — это акт не обиды, а фатальной глупости.

«А охотник не может позволить себе глупость. Охотник доводит дело до конца.»

— Помогу, — тихо, но бесконечно искренне ответил Я'гел. — Когда сможешь идти — я отведу. Обещаю.

Лия выдохнула, отпуская последние беспокойства. Она верила ему, ни за что не сомневалась.

Тем временем Я'гел, наведя порядок на столе, вернулся к девушке вновь. На этот раз он сел ещё ближе. Его прохладные руки опустились на её шею, осторожно скользнули по коже, чувствуя жар и влагу. Фалмер нахмурился, оценивая её состояние, а затем слегка спустил шкуры с её шеи и плеч, позволяя телу дышать.

Лия наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц, не могла сдержать слабую, но тёплую улыбку от его суеты и неуклюжей, но такой трогательной заботы.

Затем Я'гел коснулся её сломанной руки, перебинтованной тёмно-зелёной материей подземного происхождения, которая заменяет фалмерам ткани. Его пальцы аккуратно прошлись по коже, прощупывая кость и припухлые воспалённые области. Пальпация должна была взорваться новой волной боли, но Лия почувствовала лишь давление на грани засыпающего сознание и тихо простонала.

Но потом её ждало по-настоящему удивительное открытие.

Через сомкнутые веки её глаз коснулось золотое свечение. Это был Я'гел. Его ладони всё ещё лежали на её руке, а из-под них струился мягкий лечебный свет заклинания лечения.

«Он запомнил. Он учился…»

Лию до глубины души тронуло это открытие. Я'гел не только не отказался от урока, который однажды преподал ему Толфдир, не вернулся к парадигме, что магия — это проклятье для охотника, но и продолжил совершенствоваться в одиночестве. То, что он самоучка, — для Лии, как мага Коллегии, это было очевидно по типовым ошибкам и слабости потока. Он знал только одно заклинание лечения, зато отточил его применение настолько идеально, что его магия стала абсолютно устойчива и контролируема. Возможно, это заклинание не раз спасало ему жизнь, когда алхимия и бинты действовали слишком медленно. А теперь он использует свой дар, чтобы спасти её от ещё более худших последствий, ускоряя сращивание кости и снимая воспаление.

— Я'гел… спасибо тебе… — прошептала Лия, окончательно проваливаясь в сон в окружении тепла его магии.

Она уже не видела его лица, не заметила, как дрогнули его губы в подобии робкой улыбки. Но он услышал её. Его лицо, освещённое бликами собственного заклинания, стало мягче. А пальцы, длинные, когтистые, но не угрожающие, с трепетом коснулись её руки.

Он продолжал лечить, делиться своей магией, даже когда она заснула, когда в комнате наступила ему привычная тишина, но теперь нарушаемая спокойным дыханием эльфийки с поверхности…

Глава 5

Лия проспала долго.

Но теперь это было не падение в бездну на грани смерти, а отдых. Сознание спало крепко, без метаний в кошмарах, пока в реальности тело восстанавливалось под действием магии и фалмерской алхимии.

Пробуждение тоже пришло медленно.

Едва разум коснулся обрывков воспоминаний, её тронуло холодное сомнение: а не были ли встреча с Я'гелом, его забота, его голос плодом лихорадочного воображения? Но этот страх разбился о реальность, которая возвращалась теми же теплом шкур и специфической вонью от костра.

Когда Лия открыла глаза, мир вокруг стал гораздо чётче. Лихорадка не ушла, а тупая боль в руке ещё долго будет её спутником, но она определённо чувствовала себя лучше.

Я'гел тоже был здесь, сидел на своём посту, как и в прошлый раз. Фалмер не спал — лишь дремал. И едва он услышал, как изменилось дыхание эльфийки, то сразу проснулся, поднялся и направился к ней с миской свежей воды.

Пока Лия пила — без адской жажды, что мучила её в прошлый раз, но с удовольствием смачивая пересохшее горло, — Я'гел внимательно прислушивался к её состоянию.

— Тебе лучше, — констатировал он, когда Лия снова легла на подушку. — Ты должна поесть. Магия не поможет, если у тела нет сил. Нужна еда.

Это была правда, и Лия сама чувствовала, что стоило жару отступить и ослабить давление, как сильный голод вмиг проснулся и напомнил о себе. И всё же заботливый, но слишком уж серьёзный тон Я'гела — словно он боялся звучать неубедительно — не мог не вызвать у неё слабую улыбку.

— Есть тоже придётся коруса? — наигранно вздохнула Лия. — И ты опять скажешь, что здесь ничего другого нет?

Я'гел слышал её тон, уловил иронию и усмехнулся сам, невольно обнажив клыки.

— Есть многое, — возразил он. — Но тебе можно не всё. Например, грибы.

— Опять гниль Намиры?

— Нет, — Я'гел узнал это название и серьёзно качнул головой, словно наставник, пресекающий любое гастрономическое любопытство ученика, способное закончиться смертью. — Они яд или помощь — не еда. Есть другие грибы — они еда. Есть сладкие. Но они тяжёлые. Слабое тело, как твоё, их не примет. И будет больно. А мясо коруса, если варить, оно мягкое, даёт сил. Если хорошо вымыть, то не горькое. Я так тоже делаю после охоты. Оно не будет горьким, обещаю.

Лия с удовольствием слушала рассказ Я'гела о подземной кулинарии. Он говорил просто, без превосходства над несмышлёным наземником, но всё же не до конца понимал скептическое отношение девушки к подземной еде. Для него главная проблема в мясе — это его горечь, из-за того что неумелый повар неправильно промыл его от кислоты, но для неё — сам факт поедания огромного насекомого.

— А есть ещё варианты? — спросила Лия и от жгучего любопытства поддалась в сторону фалмера, насколько позволяла боль в боку. Эльфийка хотела ещё послушать о фалмерской еде, хотя это и не значило, что она бы решилась её пробовать. — Что тебе кажется самым вкусным, Я'гел? Что бы ты съел на моём месте?

Я'гел воспринял её вопрос с предельной серьёзностью. Он молчал несколько секунд, насупился, пытаясь подобрать то, что могло бы понравиться ей так же, как ему.

— Лапки молодого паука, — произнёс он со звонкой гордостью в голосе, как если бы поделился самым дорогим

Но явно не это эльфийка надеялась услышать.

Лицо Лии мгновенно исказила гримаса неподдельных страха и отвращения, едва она вспомнила о морозных пауках, населяющих Скайрим. Эти твари, людоеды, чья взрослая особь в холке достигает размера лошади, а в ширину вместе с лапами — и того больше, вызывали у девушки лишь ужас. Даже мысли о том, чтобы расценивать этих монстров как еду, у неё никогда не возникало.

Я'гел уловил её новое резкое «фу», почувствовал мелкую дрожь, пробежавшую по её телу, и участившееся сердцебиение, но ничуть не обиделся, что её реакция была совсем не та, которую он ожидал. Фалмер чуть склонил голову в её сторону, и на его лице отразились интерес, попытка понять логику наземников, которая отличалась от его собственной в новом аспекте.

— Они очень вкусные, — невозмутимо произнёс Я'гел, хотя уголок его губ был слегка приподнят, выдавая задор, с которым он вслушивался в её эмоциональный отклик на его слова. — Их готовят в огне. Нужно положить в уголь, не дать сгореть, и мясо само будет готово. Мясо мягкое. Лучше, чем корус. Но ножки трудно достать.

Лия фыркнула и скептически заметила:

— Никогда бы не подумала, что пауков сложно достать. Они же в каждые руины заползают и там гнездятся. А яйца — их же полно!

Я'гел покачал головой и как опытный животновод произнёс:

— В гнёздах яиц много — пауков мало. Они едят свои яйца. Или тех, кто слаб. Пауков тяжело растить. Взрослые невкусные, маленькие — ещё не еда. А молодых нужно растить отдельно, иначе они убегут или их съедят.

Будь перед ней кто угодно другой, Лия бы подумала, что над ней просто издеваются, играются с её страхом восьмилапых тварей. Но сейчас она видела, что Я'гел говорил серьёзно. Даже слишком серьёзно подходил к вопросу о кулинарном потенциале и особенностях выращивания, как ни один наземник не стал бы говорить о морозных пауках.

В отличие от других неточностей, в хрониках учёных прошлого довольно подробно задокументировано, что фалмеры приручают корусов, используют инстинкты их рабочих особей по защите гнезда как оружие против чужаков, и как основной источник ресурсов. Там, где корусов нет, они держат пауков, а кланы, живущие ближе к поверхности, приручают злокрысов.

Если дикие фалмеры на такое способны, то клан Я'гела точно не мог отказаться от своеобразного, жуткого, по меркам наземников, скотоводства. И сам Я'гел — Лия была в этом уверена, — пока был совсем юн для опасной жизни охотника, тоже занимался заботой о «скоте». Поэтому он и говорит о пауках тем же тоном, каким любой фермер рассказал бы о предпочтениях своей любимой коровы.

И эта воображаемая сцена — маленький, но уже серьёзный Я'гел в роли няньки, в окружении крошечных паучков, за которыми нужно присматривать, чтобы огромная матка не добралась до них быстрее опекуна, — вызвала у Лии непроизвольный смешок. Это было настолько же абсурдно для наземников, насколько реально для фалмеров.

Я'гел, услышав её смех, изогнул светлую бровь в явственном непонимании, почему она смеётся на его разъяснения совсем обыденных вещей.

— Знаешь… при таком выборе корус, и правда, выглядит неплохо, — произнесла Лия, вытирая уголки глаз перебинтованной ладонью, но теперь на её губах держалась просто тёплая улыбка, а голос стал мягким: она не хотела, чтобы её слова прозвучали, как оскорбление его быта. — Я буду благодарна, если ты со мной поделишься, Я'гел.

Фалмер хмыкнул:

— «Если»? Зачем спрашивать? Я уже предложил поделиться. Если бы не хотел — не предлагал.

Для фалмеров, экономных в словах и действиях, просить о том, что уже предложено, было странно и излишне. Лия не стала заострять на этом внимание, оставлять неловкость между ними. Она решила сохранить новую хрупкую лёгкость их разговора и шутливо ответила:

— На всякий случай. А то вдруг ты передумаешь и решишь накормить грибами, чтобы меня скрутило. Как нравоучение, — Лия спрятала улыбку, а её лицо стало невозмутимым, точно подражающим фалмерской сосредоточенности: — «Будешь думать, Лия. В следующий раз. Прежде чем сигать с обрыва.»

Я’гел замер. Его уши дрогнули, анализируя её звонкий голос, задорный тон и это странное, но такое заразительное позёрство, когда она пыталась копировать его манеру говорить и интонацию.

И он поддался этому настроению:

— Нет, — серьёзно произнёс Я’гел, но лицо, не умеющее скрывать эмоции, его выдавало. — Для этого я бы дал тебе мох. Кислый. Чтобы свело рот и язык. Чтобы не смеялась, когда я говорю важное.

Это была шутка. Первая, неловкая, сухая, но самая настоящая. Попытка быть лёгким, как она.

Лия рассмеялась. На пару секунд расстояние между ними пронзил её искренний смех, прежде чем она схватилась за живот и ойкнула от боли. Но этого было достаточно, чтобы Я’гел почувствовал вновь, как смеются. Не над ним, не вдали от него. А рядом. Вместе с ним. Разделяя редкий момент беззаботного веселья.

Когда Лия отдышалась, она снова с улыбкой посмотрела на фалмера и лукаво прищурилась:

— Так, значит, поэтому ты всегда такой хмурый? Тебя в детстве кормили кислым мхом?

Я’гел чуть наклонил голову навстречу её звенящему голосу и признался:

— Кормили. Старший не любил, когда молодые говорят, а не слушают.

Эти слова сами сорвались с его губ, невольно поддаваясь тёплому, игривому настроению, которое создала хихикающая эльфийка. Он не планировал говорить подобное вслух. Не планировал вспоминать. Но только произнеся, Я’гел с удивлением осознал: это было просто. Легко.

Он впервые с момента изгнания коснулся своего прошлого, детства в клане и семье. И от этого ему не было больно или горько.

Будто… будто прошлое — это, действительно, лишь прошлое. Которое смутно помнишь, хранишь в сердце, возможно, скучаешь. И которым можно поделиться с тем, кто рядом и дорог. Кто не осудит, не испугается, а поймёт и посмеётся вместе с тобой над методами воспитания строгого наставника.

***

Когда Я’гел поднялся и покинул комнату, отправившись за едой, Лия осталась одна. Тишина, разбавляемая лишь потрескиванием костра, не пугала, а давала простор для размышлений. Эльфийка, превозмогая слабость, повернула голову и с профессиональным интересом исследователя осмотрела помещение, которое стало для эльфа домом.

На каменном столе, за которым когда-то сидел двемерский мастер и, возможно, чертил схему очередного механического творения, были разложены металлическая посуда и ингредиенты, из которых Я’гел варил ей противное, но действенное средство против жара.

В большом напольном сосуде, когда-то предназначенном для жидкостей или сыпучих продуктов, лежали куски чёрного хитина, которые он использовал как топливо для костра. Прикатить сюда эту огромную вазу лишь за тем, чтобы даже у мусора было своё место хранения, — это выглядело неожиданно цивилизовано даже в сравнении с некоторыми наземными обществами.

Вдоль стены были развешены для сушки другие алхимические ингредиенты. Среди всего пещерного разнообразия Лия сразу узнала длинные полотна бородатого мха. Его было очень много, заготовлено про запас: именно из него Я’гел сделал лечебные повязки, которыми защитил её раны от заражения.

У противоположной стены Лия разглядела знакомую, практически обязательную конструкцию всех фалмерских стоянок: небольшой шатёр из пластов хитина и сшитых друг с другом клочков ткани. Девушка узнала этот грубый, толстый, но прочный шов — таким же способом была сшита мантия на самом Я’геле. Зачем он соорудил навес здесь, в закрытой безопасной комнате, где не было сквозняков больших залов и сырости пещер? Лия предположила, что это было его связью с прошлым. Когда в укрытии становилось холодно — и не только физически, — Я’гел забирался в тесный шатёр и возвращал себе хотя бы отголосок утраченной жизни в клане и защищённости родного гнезда.

Также неизменным атрибутом стоянок этого народа были фалмерские погремушки — так называли подвески из костей, кусков хитина или двемерского металлолома, связанные друг с другом нитками, и подвешенные в проходах или под низким потолком. Одна из них как раз загремела, когда Я’гел прошёл мимо и задел её плечом.

Всё увиденное слишком напоминало типичную фалмерскую стоянку, удивительную для исследователя и дикую для привычек наземников. Однако Лия не почувствовала отторжения — наоборот, впервые двемерский мир казался ей настолько уютным и безопасным. И всё благодаря Я’гелу, который окружил её такой самоотверженной заботой, словно они были одним кланом, а не чужаками из разных миров.

Фалмер вернулся вскоре.

Когда он возник в комнате, свет от костра снова выцепил из тьмы его белый силуэт. Лия увидела, что он принёс новую, на этот раз глубокую миску с чистой водой и большой членик насекомого — сегмент панциря коруса, внутри которого виднелось нежно-розовое мясо. По цвету мяса сразу можно понять, что взят он не с головы или лап коруса, где мясо жёлтое из-за большого содержания кислоты, а с тела, где мясо самое безопасное для употребления. Впрочем, неудивительно: фалмеры лучше наземников знают, какие части их питомцев самые мясистые.

Но по-настоящему Лия удивилась, когда её взгляд зацепился за тонкую искрящуюся корку инея на поверхности мяса.

«Оно не холодное, а замороженное.»

В этой части Скайрима слишком тепло для образования естественных ледяных хранилищ в нишах пещер, а значит, Я’гел заморозил мясо сам с помощью своей магии. Фалмеры, как минимум самые разумные, знают о сохраняющих свойствах льда и могут соорудить на стоянке подобие холодильной камеры, чтобы сохранить подольше и без того редкие дары подземелий.

Лия сразу с азартом выдвинула гипотезу: возможно, это знание и позволило фалмерам окончательно не утратить магические способности, а также выживать в самых глубинных комплексах, где еду добыть ещё сложнее, а работающие системы вентиляции двемеров поддерживают слишком тёплую температуру, делая невозможным длительное хранение любой добычи без создания искусственных холодильников.

На этом открытия девушки не закончились. В дальнейшем она стала первым живым исследователем, кто увидел весь процесс приготовления пищи фалмером, не будучи при этом главным блюдом в предстоящем пире. И каждые новые подробности она уже мысленно рисовала на странницах книги Толфдира.

Первым делом Я’гел воздвиг над костром металлическую конструкцию. Она была изрядно покрыта слоем сажи, но в ней отчётливо угадывалась небольшая решетчатая полка — реликт двемерского быта, служивший когда-то хранилищем для личных вещей хозяина. От этой сцены в голове Лии сразу всплыли заметки о странных находках на стоянках фалмеров. Кто-то видел такие же маленькие полки, оставленные посередине кострища, кто-то описывал чёрные следы копоти на нижних ярусах больших стеллажей, словно под ними долгое время разводили огонь. Гипотез выдвигалось множество: от способа пожарить пищу, до ритуального сожжения металла «хозяев». Сейчас, наблюдая за действиями Я'гела, Лия смогла убедиться: правдивой оказалась самая простая и очевидная теория. Это был импровизированный гриль, на котором фалмеры готовят еду. К двемерским предметам быта они, как видно, менее предвзяты, чем к их инструментам и ресурсам.

Тем временем, подготовив место для готовки и подкинув в костёр ещё несколько кусков хитина, отчего пламя затрещало, но разгорелось сильнее, Я’гел поставил на решётку глубокую миску. Пока вода в ней закипала, эльф принялся подготавливать мясо. Он достал из ножен двемерский кинжал и, прежде чем притронуться к мясу, сунул его в костёр на несколько секунд. Лия сразу поняла: это уже не традиции фалмеров. Знания об очищающих свойствах огня Я’гел подчерпнул у наземников, когда перешёл на использование металла, потому что хитиновый кинжал не выдержал бы прямого воздействия огня — ни один охотник клана не стал бы так портить оружие.

Дальше Я’гел, всё также невозмутимо и ловко, начал разделывать принесённый кусок коруса. Он быстрыми движениями кинжала срезал мякоть с панциря, который после заморозки стал хрупким и легко крошился под натиском металла. Затем мясо, порезанное на аккуратные маленькие кусочки, было опущено в бурлящую воду.

Я’гел остался сидеть около костра. Он держал дистанцию от огня, безопасную для своего чувствительного тела, но продолжал контролировать процесс, методично помешивая воду кинжалом и проверяя готовность мяса с помощью надрезов.

Лия наблюдала за обычным приготовлением пищи с придыханием. Она не переставала удивляться, что фалмер — будучи абсолютно слепым — способен так ловко использовать огонь, о который обжигаются даже неуклюжие наземники. Исследователям поверхности снисходительно кажется, что они полностью разгадали слепых фалмеров, что их звуковые и тепловые ощущения — лишь костыль их жалкого выживания. Однако Лия не могла без заворожённости наблюдать за фалмером в быту, в спокойной обстановке. Уж слишком хорошо существа, никогда не видевшие света, приспособились к тяжёлой жизни пещер, которые могут утягивать в свои зевы наземников целыми отрядами.

Мясо варилось долго. Я’гел не торопился, внимательно принюхивался к изменению запаха, осторожно касался кусочков кинжалом, проверяя упругость волокон. Он старался добиться идеала, чтобы мясо получилось самым мягким, ведь он готовил для той, которая была ослаблена болезнью и совсем не привыкла к подземному рациону.

Вскоре запах еды перебил даже стойкую вонь горелого хитина. Лия почувствовала, как рот наполнился слюной, а желудок стянулся в тугой узел — голод по-настоящему заявил о себе, заглушив все дальнейшие порывы исследователя. И даже мысли о происхождении еды, о гигантском насекомом, не вызывали уже такого сильного отторжения.

Наконец их обед (а может, ужин или завтрак) был готов. Я’гел аккуратно выложил мясо в чистую миску и дополнительно измельчил кусочки. Варёный корус побелел и стал издалека напоминать морепродукт. Ничего не говорило о его подземном происхождении, даже запах стоял аппетитным.

Пока мясо остывало, Я’гел вытащил из своего шатра-укрытия ещё одну шкуру и смотал её в плотный рулон. Затем фалмер подошёл к Лие, заботливо помог приподняться и подложил под её спину скрученную шкуру, чтобы ей удобнее было есть. Наконец он сполоснул руки водой, подхватил миску и сел рядом с девушкой.

— Если мясо тяжело зубам — скажи. Порежу ещё, — произнёс эльф, заранее подумав, что зубы наземников справляются с мясом хуже, чем его клыки.

А затем Я’гел подхватил первый кусочек мяса и протянул его Лие. Это не был жест превосходства или подачка с целью унизить — он знал, что она слаба, а её руки перебинтованы, чтобы есть самой, и он был готов покормить с рук.

Лия попробовала. Она зажмурилась, ожидая всплеска отвращения и вкуса сырой земли, как было с отваром. Но мясо оказалось не настолько ужасным, каким ей представлялось при мыслях о корусах. Морепродукт на вид и по вкусу — пресная, но терпимая еда. Мясо было не рассыпчатым, как варёная белая рыба, а упругим с едва сладковатым привкусом, как мясо грязевого краба. И всё же, даже порезанными, кусочки были крепкими, Лие приходилось прилаживать усилия, чтобы их разжевать, а также присутствовала лёгкая горечь. Но девушка не сочла, что Я’гел её обманул, недоварил или недочистил мясо, — просто восприятие фалмера было относительным. Для его острых клыков такое мясо действительно казалось мягким, а горечь по сравнению с кислотой в других частях тела коруса была не ядом, а просто фоном.

— Ты не используешь приправы? — спросила Лия, пока они ели вместе: он забирал большие куски себе, а для неё оставлял поменьше.

— «При-правы»? — ожидаемо не понял её Я’гел, а его брови снова так забавно изогнулись, одновременно выражая и недоумение, и предвкушение перед новым словом.

— Добавки. Грибы, может, какие-нибудь. Чтобы полностью перебить горечь. Или ещё как-то изменить его вкус, — разъясняла Лия и приняла из его рук новый кусочек.

— Добавляю, — кивнул Я’гел, теперь поняв вопрос. — Но они тоже тяжёлые. Поэтому я сделал только мясо. Оно одно не тяжёлое.

Его слова, снова пропитанные искренней заботой и беспокойством за её состояние, не могли не тронуть девушку. Лия посмотрела на профиль мужчины, на тонкие, угловатые черты его лица в свете пляшущего пламени и невольно всхлипнула от той несправедливости, что произошла с этим добрым эльфом. Он помогает даже тогда, когда столько лет некому было позаботиться о нём самом.

Я’гел услышал её всхлип и затревожился:

— Лия, что-то не так? Еда? Корус плохо? Я… я могу найти другое…

Лия покачала головой, смахивая ресницами слёзы, которые были лишними в такой тёплый момент:

— Нет. Всё хорошо, Я’гел, — успокоила эльфийка. — Я просто… тронута твоей заботой. Правда. Даже это мясо… ты же мог просто кинуть мне эту миску, а не возиться со мной, как с ребёнком.

— Это глупо, — хмыкнул Я’гел. — Я уже помог. Зачем мне мешать тебе восстанавливать силы? Если ты будешь слаба — тебе станет хуже. И всё, что я делал, — не имеет смысла.

Лия не могла ему возразить — да и не хотела.

— Ты прав. Думаю, я так сильно замёрзла, что до сих пор не могу поверить, что уже не там, не у реки.

Я’гел чуть наклонил голову, принимая слова ослабленной эльфийки.

— Поэтому ты должна есть. Много. Чтобы вернуть силы.

Лия только согласно приняла от него новый кусочек мяса и улыбнулась. В этом весь Я’гел: безгранично заботливый, но до кончиков своих ушей облачённый в броню из логики и рациональности.

***

Дальнейшее пребывание Лии в укрытии Я’гела протекало в размеренном цикле сна и пробуждения.

Эльфийка много спала, пока тело после пережитого медленно восстанавливалось. Она всё больше терялась в том, сколько прошло времени. Давно ли маги экспедиции перестали её искать, давно ли Толфдир опустил руки в горе? Но отчаянию и страху никогда не вернуться наверх не давал зародиться Я’гел. Он был рядом каждый раз, когда девушка ненадолго открывала глаза.

Я’гел окружил её заботой, немного навязчивой, но искренней. Он также спокойно делился едой. Настойчиво, но с пониманием к её «фу» поил тем самым отвратительным, но действенным отваром. Упрямо обрывал разговор, стоило его ушам уловить хоть нотку усталости в голосе девушки.

И с каждым новым пробуждением Лия чувствовала себя всё лучше.

Сначала отступила лихорадка. Жар, от которого плыло сознание, исчез, и эльфийке больше не нужен был толстый слой шкур, чтобы согреться. Затем затянулась рваная рана на животе. Об этом радостно сообщил Я’гел, когда в очередной раз делал ей перевязку, — это была маленькая победа и для него тоже. С сорванными ногтями было сложнее: ещё долго они будут расти, а пальцы болезненно реагировать на прикосновения. Но даже тут Я’гел сумел облегчить её состояние. Однажды Лия проснулась и увидела, что её левая кисть перевязана по-иному: тонкие ленты бинтов обволакивали повреждённые пальцы, но больше не стягивали всю ладонь в кокон, позволяя руке хоть немного функционировать, сгибаться и самостоятельно поправлять одеяло.

Главной проблемой оставалась сломанная кость, приковывающая её к ложу больного. Даже под воздействием магии лечения, на которую Я’гел нещадно переводил свои силы, перелом не мог зарасти так скоро, как Лие бы хотелось. Рука восстанавливалась медленно, напоминая о травме тупой болью каждый раз, стоит ей хоть немного пошевелиться.

Но однажды её пробуждение было иным.

Возвращаясь из очередного тяжёлого вязкого сна — не лихорадочного, но и пока не здорового, — Лия открыла глаза и увидела вокруг себя лишь темноту. Я’гел на этот раз не стал разводить костёр, чтобы не перегревать её. Но из-за отсутствия огня и сломанной лампы на стене комната погрузилась в непроглядную тьму.

Лия судорожно вздохнула. Хоть обстановка была знакома — запах гари и тепло шкур никуда не делись, — но в полной темноте девушка почувствовала себя неуютно, полностью беспомощно. Тогда Лия, превозмогая слабость и лёгкую дрожь, высунула из-под одеяла левую руку и взмахнула ею, призывая заклинание магического света.

Через секунду светлячок вырвался из её ладони и устремился к потолку, освещая комнату тускло, но хоть каким-то светом. Лия смелее осмотрелась и увидела Я’гела.

Фалмер сидел на своём привычном месте, по ту сторону потухшего кострища. Он не спал — Лия никогда не видела его спящим, — но уже и не дремал, а был напряжён, как в первое её пробуждение.

— Лия, что это? — произнёс Я’гел, а его голос сорвался на низкий рык.

Лия моргнула, не сразу поняла, что могло так спугнуть эльфа, но потом заметила, как ухо Я’гела следует за движением её светлячка. Эльфийка догадалась, что его напугал внезапный звенящий звук заклинания, которое он не видел, а значит, не мог определить источник.

— Это заклинание света, Я’гел. Оно просто освещает комнату. С ним мне спокойнее, — пояснила Лия. Она не боялась насторожённости фалмера, которую иные могли бы принять за враждебность.

Я’гел нахмурился сильнее, а его белые глаза сузились, выражая скепсис. Для него слова о свете и покое, который он даёт, — непостижимая абстракция.

— Зачем? — спросил он, оставаясь настороже.

Девушка вздохнула, обдумывая свой ответ для того, кто никогда не видел света, и решила привести сравнение.

— Представь… — произнесла Лия и чуть поёрзала среди шкур, чтобы удобнее опереться на подушку. — Представь, что ты оказался рядом с рекой. С очень бурным потоком. Он шумит, заглушает все остальные звуки. Ты не слышишь ничего кроме реки. Наверняка ты будешь чувствовать себя беспомощным. Тебе начнёт казаться, что рядом опасность, а ты её даже не услышишь. Захочешь уйти туда, где тише. Где ты можешь контролировать окружение, — говорила эльфийка и видела, как её слова находят отклик в фалмере: скепсис на его лице сменялся задумчивостью. — Также и свет для меня. Без него я чувствую себя неуютно. Мне страшно. Даже если знаю, что я в безопасности и рядом только ты. Это происходит несознательно.

Этого объяснения было достаточно. Я’гел отпустил свою хроническую насторожённость, медленно выдохнул, и напряжение покинуло его плечи. Его ухо снова устремилось в сторону её голоса, прекратив судорожно дёргаться на звук светлячка.

— Но этот звук… его не было раньше, — заметил он, анализируя, а не выискивая опасность.

— Потому что раньше светлячок был мне не нужен, — ответила Лия. — Горел костёр. Для меня от тоже был источником света.

Я'гел нахмурился вновь, но уже обдумывая новую информацию о том, что для наземников огонь — более значимое явление, чем просто источник жара и запаха гари.

«Он нужен им, чтобы «видеть» мир.»

— Я не знал, — произнёс фалмер с долей вины в голосе. — Я позволил ему потухнуть. Он давал много жара. Слишком много для тебя. Ты горела. Но если он важен… Если он — твой покой… Я могу его зажечь. Снова.

— Не нужно, — Лия покачала головой, мягко успокаивая его тревогу. — Ты прав: с костром будет жарко. Мне достаточно светлячка… Если он не будет тебе мешать, Я’гел. Если этот звук не сильно раздражает тебя.

— Магия истощит тебя! — немедленно возразил Я’гел.

— Один светлячок слабый. На него мне хватает сил.

Я’гел какое-то время молчал, насупившись. Он искал в её словах и дыхании ложь или опасную браваду. Он тяжело вздохнул — слишком громко и выразительно, чтобы это могло быть случайностью, — но затем решил уступить её потребности в свете, всю важность которого он не сможет понять никогда.

— Не мешает. Не… «раздражает». Если он нужен. Если он слабый. Если тебе не тяжело, — кивнул фалмер с пониманием. — Но если будет другая магия — скажи. Я должен знать, что это.

Лия улыбнулась. Она действительно не хотела беспокоить эльфа, для которого окружающий мир и так полон тревог и опасностей.

— Конечно, Я’гел. Я предупрежу тебя. Обещаю.

На этом недолгое недопонимание развеялось. Я’гел расслабился — насколько вообще позволяли расслабиться его тяжёлая жизнь и привычки. Он поднялся и как ни в чём не бывало направился к девушке, чтобы снова позаботиться о ней.

Отвратительный отвар сменился прохладной водой. Затем её ждала новая порция варёного коруса, порезанного на мелкие удобные кусочки. И следом её сломанную руку окутал мягкий тёплый свет лечебного заклинания.

Когда привычные процедуры — почти ритуал — закончились, то Я’гел остался сидеть рядом. Его дыхание было глубже и тяжелее, чем обычно, из-за истощения магических сил. Этот промежуток времени — пока сон снова не заберёт её сознание — обычно принадлежал их разговору, неиссякаемому желанию поговорить спустя столько лет разлуки.

Сегодня Лия тоже не упустила этот момент. Вопрос, который она задала, долго крутился в её голове беспокойной мыслью:

— Я’гел, — позвала она эльфа, и его ухо сразу устремилось в сторону её голоса, как к маяку во тьме, — ты всё это время не спал. Дремлешь — но это совсем не то. Почему? Ты же совсем не отдыхаешь.

Я’гел чуть опустил голову, а его пальцы на коленях сжались в кулаки, сминая ткань мантии. Знакомый почти кричащий жест, что она снова коснулась тяжёлой темы его воспоминаний и одиночества.

— Я спал раньше, — признался Я’гел, в его тихом голосе звучала горькая печаль. — Когда… когда клан был рядом. Сейчас — опасно.

— Но сейчас рядом только я, — мягко возразила эльфийка. — Ты и меня опасаешься?

Я’гел невольно сжал губы в тонкую линию, пытаясь осмыслить свои чувства. Опасаться того, кто лежит перед ним беспомощным и зависит исключительно от него, — глупо. Нелогично. Но беспокойство, страх загнанного зверя, живущие в нём с момента изгнания, не покидали его. И он был слишком честным, чтобы скрыть ответ ради вежливости.

— Да, — произнёс эльф тихо, не совсем уверенно, но искренне. — Я не хочу. Я знаю, что ты — друг. Но… это «несознательно», — повторил он озвученное ею слово, примеряя его к своим чувствам. — Может, на поверхности не так. Там безопаснее. И вы спите спокойно. Но здесь… нет. Если я засну — я не услышу. И мне спокойно не спать.

Я’гел ожидал соответствующей реакции: обиды из-за недоверия или смеха из-за его чрезмерной бдительности, паранойи. Но вдруг Лия тяжело протяжённо вздохнула. Его слова невольно задели её, и её реакция получилась слишком тихой… и слишком ему знакомой.

Взгляд эльфийки устремился с чёткой фигуры фалмера к потолку, а сознание нырнуло ещё дальше, сквозь камень и землю, в далёкое прошлое на поверхности. Её пальцы судорожно сжали край тёплой шкуры подтянули её выше, кутаясь в неё не от холода руин, а от ледяных воспоминаний, которые вдруг накрыли её лавиной.

— Знаешь… — произнесла Лия, и её голос дрогнул, стал хрупким, как лёд. Прошло несколько секунд прежде чем её дальнейшая мысль смогла оформиться в слова. — На поверхности… тоже не всё просто. Иногда… там тоже лучше бы жить, как ты.

Я’гел застыл, затаив дыхание. Его уши ловили изменения в тоне её голоса, анализируя скрытые за ним эмоции. Он почувствовал, что за этими словами скрывается не теоретические истории о жизни наверху, а живая незаживающая боль.

— Ты говоришь… о себе? — осторожно спросил Я’гел, не желая спугнуть этот хрупкий момент откровения.

Лия не ответила сразу. Тишина повисла между ними, наполненная лишь их дыханием. Её рука медленно вынырнула из-под одеяла и сама по себе, по старой навязчивой привычке, потянулась к уху. Кончиками пальцев альтмерка почти коснулась кожи, но потом одёрнула ладонь, зная, что боли сейчас нет. За годы зарастают любые раны. И это движение — лишь фантом пережитого ужаса.

Это не та тема, которой девушка привыкла делиться. Даже с Толфдиром — только, чтобы он знал её предысторию, но не чувства. Однако сейчас она была далеко от поверхности, от тех мест, что напомнили бы ей о произошедшем, а рядом находился только тот, кто сам познал, как родной безопасный мир рушится под натиском чужой фанатичной жестокости. И говорить стало проще.

— Да, — наконец выдохнула Лия, её голос захрипел, но ни одна слеза так и не скатилась по щеке, потому что трагедия уже была оплакана много лет назад. — Моя семья… она погибла. Все, кроме меня. Давно. Когда я была ребёнком. Потому что… мы не были готовы… не были такими бдительными, как ты, Я’гел. Потому что считали, что стены дома защитят от всего. А соседи… что они помогут, ведь мы вместе с ними выживали на этой холодной земле.

Я’гел узнал тон в голосе девушки, который слышал много лет назад, когда они встретились, когда он впервые подошёл к ней и заговорил. Тогда она была пуглива, недоверчива, не жила, а выживала во власти страхов и ночных кошмаров. Тогда в её голосе были всепоглощающая боль и вина за само своё существование.

— Лия… — голос Я'гела, обычно рычащий, стал невероятно мягким, участливым. — Как… как они погибли?

Это не было праздное любопытство сплетника, не дежурный интерес летописца. Это было искреннее глубокое сочувствие. Он желал разделить на двоих эту рану, которая вдруг снова начала кровоточить в её сердце, потому что знал, как тяжело нести боль в одиночестве.

И Лия, глянув в его слепые глаза, которые никогда не посмотрят в ответ, но всегда будут кристально честными, позволила себе проявить небывалую когда-то силу. Она коснулась прошлого, которое не мешало ей больше жить, но и не отпустило до сих пор.

— Однажды… на наш дом напали, — начала Лия и сглотнула ком, подступивший к горлу, чтобы её голос предательски не дрогнул. — Это были норды из Братьев Бури. Такие же фанатики, как и Талмор. Они пришли ночью, выбили дверь. Мы спали… И ничего не могли сделать. Они пришли в нашу деревню, искали шпионов. И конечно же… — Лия усмехнулась, горько, с ненавистью к тем, кто разрушил её детство, — нашли их в семье альтмеров-беженцев. В нас.

Несмотря на тяжесть рассказа, слова у неё получались почти сухие. Там, где раньше сердце рвалось от рыданий, теперь зияла пустота.

— Это правда? Про… «шпионов»? — осторожно спросил Я’гел и, наклонив голову, пытался понять мотивы наземников.

— Нет. Конечно, нет, — покачала головой эльфийка, в её голосе прозвучала стальная уверенность. — Мои родители были беженцами с Саммерсета. Это историческая родина моего народа, очень далеко отсюда. Там, — девушка слегка скривилась, представив альтмерский идеал, который всегда ей был чужд, — все поголовно надменные, честолюбивые и высокомерные. Как Анкано. Точь-в-точь. А остальные для них — мусор.

— Но вы альтмеры. Как они.

— Да, но у моих родителей были слабые магические способности. На родине их, наверное, считали дикарями, вторым сортом, поэтому они и сбежали, чтобы начать жизнь заново. Здесь, в Скайриме, они стали просто фермерами. Растили виноград, который привезли с собой, для местной винодельни. Рос он плохо, потому что земля здесь холодная, но был дорогим — за счёт этого мы и жили. Моя старшая сестра хотела стать бардом — она красиво пела. И только я, — Лия тяжело вздохнула, и в этом звуке была вся тяжесть пройденного пути, — стала заниматься магией. И то потому что после той ночи… мне некуда было идти, кроме Коллегии.

Наступила тишина. Я’гел молчал, обдумывал её слова, сопоставляя их со своим опытом изгнания и потери. Взгляд Лии всё ещё блуждал по сводчатому потолку, пока она видела не камни, а те самые картины из прошлого.

— Лия, это… несправедливо, — произнёс наконец Я’гел. Его голос дрогнул от искренней ярости. Он оскалился, обнажив клыки, а когти на его пальцах вонзились в собственные ладони. — Они убили ни за что… За страх. Не за действия.

И это слово выдернуло Лию из прошлого. Её взгляд опустился и сфокусировался на фалмере, на его искажённом гневом лице. Она посмотрела на него с ноткой печального снисхождения и медленно покачала головой:

— Нет. Это не так. Для нордов это было справедливо. Они посчитали, что лучше избавить от одной семьи эльфов, чем упустить талморского шпиона. Так — им казалось — они защищали свои семьи.

Брови Я’гел тут же взлетели ко лбу, веки незрячих глаз широко распахнулись, выражая эмоцию чистейшего недоумения.

— Они убийцы семьи! Ты их защищаешь?!

Лия вздохнула. Она знала, что должна пояснить ему, но эти рассуждения вызывали у неё лишь глубокую усталость.

— Нет, я их не защищаю, Я’гел. Я просто ненавижу это слово. «Справедливость»… — фыркнула Лия. — Она у всех своя. Понимаешь? И все прикрываются ею так, как им удобно.

Увидев нахмуренное лицо фалмера, который всё ещё не понимал её, эльфийка слабо улыбнулась и решила продолжить рассуждение, коснувшись темы, которая будет ближе ему

— Так было всегда. Всю историю. В записках современников всех важных деятелей и событий. Вот смотри, Я’гел… Возьмём историю твоего народа. Ночь Слёз. Было ли справедливо, когда снежные эльфы напали на одно их первых поселений людей в Скайриме и устроили там резню?

Я’гел внимательно вслушивался в её слова, выражение его лица изменилось с возмущённого на задумчивое, поэтому Лия продолжила:

— Для фалмеров того времени — да. Они защищали свои земли. Люди приплыли без спроса, заняли чужие территории, грабили, разоряли поселения. Для эльфов эта Ночь стала способом очистить свой мир от вторженцев, которые слишком отличались по культуре и нравам от них самих.

Лия перевела дыхание прежде чем продолжить мысль:

— Но затем норды вернулись. И начали охоту на снежных эльфов. Кровавые расправы. Для нордов это тоже было справедливо. Они мстили за своих убитых, за семьи, погибшие в ту ночь. Они не уничтожали народ — они спасали свой мир от «безжалостных тварей». Именно такими для них стали фалмеры. И никто не остановился в этой вражде, пока… — Лия печально окинула фигуру белоснежного эльфа взглядом, видя в нём олицетворения всей трагичной судьбы его народа, — пока не стало слишком поздно. «Справедливость», за которую цеплялись обе стороны, уничтожила целую цивилизацию. И ведь это — лишь одни из примеров в истории.

Я’гел молчал несколько минут. Прежнее возмущение сменилось тупой болью осознания. Это была не та ситуация, когда можно было возразить, что мир жесток и по-другому не умеет жить. Умеет. Это сейчас доказывают наземники. Их отряды, спускающиеся в подземелья, — будь то алчные мусорщики или любопытные учёные — невероятно разнообразны по составу. И при этом они могут мирно сосуществовать в одной группе, делить еду, доверять сон и спины друг другу.

И если бы две расы когда-то давно смогли договориться… Если бы его клан не спрятался от поверхности за стеной ненависти и убийств, а попытался бы вернуть утраченное понимание… Сейчас бы их жизнь — его народа, его клана, его самого — могла быть совсем иной. Жизнь, в которой он сам мог быть не дефектом, а простым учёным. Учителем, жрецом, хранителем знаний, а не охотником, пытающимся их сохранить в жестокой борьбе за выживание.

— А… двемеры? — спросил вдруг Я’гел, потому что в истории падения фалмеров была ещё одна сторона, которую Лия не упомянула. — Их действия тоже… справедливость?

Девушка улыбнулась. Я’гел незаметно для себя самого продолжает заимствовать терминологию наземников: назвал «хозяев механизмов» словом, каким гномы сами себя когда-то определяли.

Хотя сам вопрос был сложен, и она не могла на него ответить также однозначно.

— Частично, — призналась Лия после паузы.

Я’гел снова удивился, но не возразил наперёд, а терпеливо ждал продолжения её мысли.

— Принято считать, — задумчиво продолжила эльфийка, — что двемеры ослепили твой народ, потому что не хотели, чтобы рабы сбежали и унесли с собой их знания и секреты. Это звучит логично. Двемеры известны тем, что были очень закрытым, изолированным обществом. Они были ревнивы к своим достижениям и жестоки к чужакам. И с этой точки зрения, ослепить целую расу ради сохранения своих тайн… Можно сказать, что это было справедливо. Для них.

Лия сделала паузу, прежде чем продолжить вторую часть своего монолога, уже более эмоционального.

— Но, — её голос стал твёрже. — Я не понимаю другого: зачем тогда они вообще пустили в свои города чужаков? Внедрить вас в своё закрытое общество, а потом так жестоко ограничить? Ведь слепота — это не панацея. Это видно сейчас по твоему народу, Я’гел. Вы адаптировались. Вы тысячи лет выживаете в столь враждебной среде, где другие расы давно бы сгинули. А ты… — голос Лии стал мягче, когда она снова посмотрела на своего слепого компаньона по двемерским тайнам, — а ты лучше многих наших учёных знаешь устройство двемерских руин. Ты можешь разобрать машину, понять принцип её работы, и для этого тебе не нужно зрение. И двемеры… они не могли этого не понимать. Риск был слишком большим, а нужда в рабах не могла быть острой — ведь они разработали автоматонов для черновой работы.

Лия скривилась от отвращения к собственному выводу, который уже сформировался в её голове.

— Поэтому мне кажется, что они просто игрались. Экспериментировали. «А что если?» Что если кормить грибами, вызывающими зависимость и мутации? Что если продлить эксперимент на несколько поколений? Какой будет эффект? Будто бы они разводили фалмеров, как подопытных.

Лия не испытывала ненависть к расе, чьё наследие так любила изучать, но здраво видела, что двемерское общество, пусть гениальное и технически абсолютное, на тот момент было ещё слишком далёко от современных норм морали.

— А это уже не справедливость. Это… бессердечность. И гордыня. Но знаешь… — Лия усмехнулась, слишком лично для беспристрастного исследователя, — они за это поплатились. Есть археологические свидетельства того, что восстания рабов случались ещё задолго до исчезновения двемеров. Некоторые из них были настолько масштабными, что захватывались целые комплексы. Наверное, твои предки, Я’гел, были одними из них. Они первыми сбежали из-под двемерского контроля, прячась в глубинных пещерах и технических тоннелях.

Тишина легла между ними толстым слоем, как пыль на вещах древних гордецов. Этот тяжёлый разговор о прошлом, о крови и философии справедливости вытянул из Лии силы, а Я'гелу потребуется гораздо больше времени, чтобы его осмыслить. Ему предстояло пересмотреть своё прошлое, действия предков, которые, хоть и стали жертвами жестокого мира, не сломились, а продолжали бороться до конца.

И пересмотреть обстоятельства собственного изгнания.

В какой-то момент Я’гел медленно провёл пальцами по холодному каменному полу, цепляясь когтями за мелкие неровности и трещины. В этом механическом движении он искал опору, чтобы не утонуть в мыслях, слишком глубинных и размывающих реальность.

— Я… — неловко начал фалмер, нарушая долгое задумчивое молчание, — я понял тебя, Лия.

Он выдохнул. И этот выдох получился удивительно свободным, лёгким, словно с плеч был сброшен валун. Новые мысли и осознание не излечат годы гонений и одиночества, но они дали ответы.

С приходом смирения сердцу стало биться проще.

— Когда клан изгнал меня, — продолжил Я’гел, — я считал, что это несправедливо. Я не ушёл к солнцу. Не предавал. Я не угроза. Я хотел понять, а потом вернуться. Я хотел… домой.

Я’гел замер, прислушался. Он не мог посмотреть на Лию, не мог увидеть её глаз, но он слышал её ровное дыхание, чувствовал её тепло рядом и знал, что она рядом и что она слушает.

— Но для них… для Старшего… это справедливо, — признался фалмер, и в его голосе теперь не было обиды — лишь грустное понимание. — Я нарушил правила. Я стал угрозой. Не сам, а моими мыслями. Старший… он не хотел, чтобы за мной повторили молодые. Чтобы ушли так же, как и я. Иначе клан бы погиб… по его мнению. Так жил он, его отец и… все отцы до него. А я так не мог.

Лия смотрела на Я’гела и молча слушала его исповедь, как он слушал её. Она дала ему возможность выговориться, примириться самому с собой. А когда он замолчал и чуть опустил голову, явно допустив мысль стыда за собственную откровенность и слабость, девушка мягко задала вопрос:

— Ты жалеешь, Я’гел? О том… что спас нас? Ведь из-за этого ты лишился дома.

Этот вопрос не был ему в новинку. Он часто задавал его сам себе. Слишком часто. Но самое поразительное было то, что он всегда знал ответ. Но до сегодняшнего дня не мог его произнести.

— Я много об этом думал, — признался Я’гел. — После изгнания. Когда… я был один.

Он замолчал на секунду, но лишь за тем, чтобы собраться с духом и наконец произнести вслух очевидное:

— И всегда знал… что нет. Я не жалею.

На выдохе произнёс эльф и впервые сознался миру — и главное, самому себе — в этой истине.

— Вы не были врагами, — продолжил он, и постепенно его голос, ранее размытый сомнениями, начал крепчать, приобретая металлический отзвук уверенности. — Вы были глупы. Неосторожны. Вы не знали мест, куда шли. Но вы изучали. Хотели понять. Так же, как и я. Я не хотел вашей смерти.

Я’гел приподнял голову и чуть расправил плечи, ощущая прилив внутренней силы.

— И если бы не вы… меня бы изгнали. Позднее, но это бы случилось. Я не был похож на него. Я хотел спрашивать. И не мог быть таким, каким хотел Старший. Его терпение закончило бы. Однажды.

Я’гел сделал неосознанный жест: положил руку на плечо и чуть размял его круговым движением. Именно в это плечо много лет назад прилетела отравленная стрела по приказу Старшего. Пусть физически раны уже давно нет, но фантомная боль явно возвращалась к нему в такие моменты. Его шрамы не заживали так же, как и её.

— Мне повезло, — подытожил Я’гел, а в его голосе зазвучала та самая логика, которая помогала ему справляться с эмоциями, — что его терпение закончилось, когда рядом были вы. Вы помогли. И я выжил. Иначе — нет.

Лия не могла не улыбнуться, видя, как он выигрывает в очередной борьбе с фантомом Старшего, пусть сама битва с прошлым ещё не закончена.

— Я рада, — мягко произнесла девушка, — что ты тогда спас нас.

Я’гел усмехнулся. И этот звук получился слишком резким и слишком колючим.

— Конечно, рада, — буркнул он, отводя голову в сторону, — я спас твою жизнь.

И на этот раз его шутка не была настоящей. Острые, жестокие слова стали новой стеной, за которой он попытался подсознательно спрятаться, когда понял, насколько уязвимым стал их разговор.

Но Лия не дала ему закрыться.

Она неуклюже, но уверенно потянулась к нему навстречу, и медленно ласково коснулась его руки своей.

Я’гел почувствовал это движение, понял её намерения заранее, его тело не отстранилось инстинктивно, но напряглось в ожидании угрозы. Когда её ладонь с перебинтованными пальцами коснулась его руки, кожи, прохладной и с рубцами от старых шрамов, он позволил этому прикосновению случиться. Он не одёрнул руку.

Лия улыбнулась.

— Я рада, не потому что от этого зависела моя жизнь, — сказала она тихо, чётко, чтобы он услышал каждое её слово, их суть, а не свои страхи. — А потому что встретила тебя, Я’гел.

Она чуть сильнее сжала его руку. Сначала его ладонь дрогнула от непривычного жеста, но затем он осторожно сжал её руку в ответ. Их пальцы неловко, но крепко переплелись.

— Ты не просто особенный фалмер, — продолжила Лия. — Ты добрый, заботливый. Ты чутче многих наземников. И мне, правда, жаль, что за твой выбор, за твоё желание быть таким, каким ты хочешь, тебя изгнали. Но даже после всей жестокости, что тебе пришлось пережить, ты всё равно остаёшься собой. Неуклюжий, когда сомневаешься. Милый, когда суетишься. И такой… замечательный.

Её слова не были лестью или попыткой успокоить. Они были настолько трогательными в своей искренности, что Я’гел судорожно стиснул клыки, чтобы не выдать волну эмоций, что захлестнула его. Его пальцы невольно дрогнули, будто хотели сжать сильнее, вцепиться в её руку когтями как за опору, как за якорь в той реальности, где его считают не «позором», а «замечательным». Но он сдержался, чтобы излишним усилием не навредить её травмированным пальцам.

Лия наблюдала за ним и не могла не чувствовать теплоту в сердце. Эмоции на лице фалмеров проявляются более скупо, чем у наземников, потому что являются рудиментом их зрячего прошлого, давно уступив языку тела и звуков. Но при этом Я’гел, не умея читать мимику других, не знал о необходимости скрывать собственную. Поэтому его лицо было чистым зеркалом для неё. Она видела, как он борется, сомневается, но всё равно не отвергает её слова и её руку.

— Знаешь, — продолжила эльфийка, — больше всего я скучала по ночам, когда ты грел меня. Когда ты видел, что мне нужна помощь, и просто помогал. Даже если тебе нельзя было приближаться к наземникам. Даже если я боялась и говорила глупости о «неприличии». Ты всё равно делал так, как считал правильно. Помогал «беречь тепло».

Лия ожидала, что он усмехнётся. Что воздвигнет стену между своими чувствами и миром. Что снова постарается всё свести к сухой логике, напомнит о глупости наземников, для которых приличия важнее спасения сородича во сне.

Но Я’гел не усмехнулся. Даже не хмыкнул.

Фалмер опустил голову, так низко, что его волосы снова закрыли глаза от неё. Его лицо исказил болезненный оскал. Пальцы дрогнули, рискуя впиться когтями в её бинты, но он остановил себя в последний момент.

— Я… — начала он, но его голос сорвался.

За тихой попыткой заговорить последовало долгое молчание. Эти слова дались ему особенно тяжело.

— Я почти забыл… как это… беречь тепло.

Это была самая болезненная сторона его изгнания. Холод одиночества. Дрёма в глухой тишине пещерных стен. Никто не спит с ним рядом, не дышит, не выживает. Никто не подойдёт к нему и не поможет, даже когда замерзать начнёт он сам.

И это ощущение было настолько мучительным и невыносимым, что Я’гел не выдержал. Лия почувствовала, как его рука дрогнула, как мышцы напряглись, собираясь одёрнуть ладонь, словно от огня. Он хотел уйти от этих воспоминаний и их разговора. Хотел разорвать контакт, который заставил его вспомнить, насколько холодно выживать одному, без стаи.

Но Лия не отпустила. Она сжала его руку крепче.

Я’гел замер, когда почувствовал сопротивление. Он не зарычал, не вырвался, не рванул руку. Он замер от удивления, что впервые его самоуничижительные мысли, с которыми он жил годами, были пресечены.

— Может… сегодня ты ляжешь со мной? Как тогда, — предложила Лия, вторгаясь в его метания с дерзким, но заботливым предложением.

Я’гел сразу покачал головой:

— Это не имеет смысла, Лия, — буркнул он, но слишком резко и глухо, чтобы это можно было счесть настоящим обдуманным отказом. — Тогда ты замерзала. Твоё тело теряло тепло. Беречь его было нужно. Сейчас есть шкуры. И огонь. Ты не мёрзнешь.

Его спасительная логика не обманула её.

— Когда-то ты сказал мне, — мягко напомнила Лия, возвращая его к истокам их дружбы, — что никто не должен мешать тебе делать то, что хочешь ты. «Бояться мешать — глупо.» Помнишь?

Да, он помнил. Их самый первый разговор. Его первая, неуклюжая, но искренняя попытка понять, помочь кому-то… кто был так похож на него. Он точил ей карандаш, а она рассказывала ему о письме, о магии будущего через слово и угольную пыль.

«Это было так давно.»

Она была комком беспомощного страха, прячущимся под капюшоном. А он наивно верил, что логика защитит его от гнева Старшего, что контакт с наземниками останется в тайне и что после этого маленького приключения он сможет вернуться домой.

«Но это было…»

— Тогда я говорил о другом: о тебе, — фыркнул Я'гел, пытаясь отмахнуться не столь от её слов, сколь от воспоминаний, но тон его голоса уже не мог скрыть сомнений.

— А сейчас, — мягко парировала Лия, — ты мешаешь себе сделать то, о чём помним мы оба.

Я’гел больше не возразил. Он сидел рядом, неподвижный, как изваяние, и молчал. Но его молчание полнилось внутренней бурей. Он боролся не с её доводами, а с протестами внутри себя.

Лия терпеливо ждала, зная, что сделала правильный шаг. Её предложение было единственным верным решением, в котором нуждались они оба, и фалмер тоже не мог этого не понять, как только отпустит сомнения. Они были такими же глупыми и иллюзорными, каким когда-то был её собственный страх перед ним, заставлявший её вздрагивать и лепетать о «неприличиях» и осуждении незримых свидетелей.

Наконец Я'гел принял окончательное решение. Он вздохнул, тяжело, с надрывом, словно снова готовился к смертельной авантюре: прыжок на центуриона ради спасения чужаков.

Фалмер медленно, с видимой неохотой, разжал пальцы и отпустил её руку. Тепло их ладоней мгновенно сменилось прохладой руин. Но лишь на секунду. А затем он неловко подвинулся и лёг рядом.

В прошлом, в те «ночи» экспедиции, он обнимал её крепко, как и требовали правила выживания, чтобы тепло не утекло через лишние границы и сородич не замёрз во сне. Но сейчас подобное недопустимо. Сломанная рука, раны и в общем иные обстоятельства диктовали ему быть осторожнее.

Я'гел ляг рядом с эльфийкой, на самый край шкур, которые расстилал для неё. Он аккуратно прижался к её боку, а его рука легла ей на живот в робком подобии объятия, которое не должно причинить ей дискомфорт.

Лия сразу почувствовала его неуверенность. Всё его тело было напряжено в страхе и попытке контролировать каждое своё движение, чтобы случайно не задеть её сломанную руку. Он был рядом, но всё ещё держал дистанцию. Это явно не то, каким Лия помнила их совместный сон.

— Лия... — произнёс Я'гел тревожно. — Если больно... если твоя рука... скажи. Я уйду…

Но Лия не дала ему закончить эту судорожную мысль. Она вновь подняла свою руку и накрыла его ладонь, лежащую на её животе. Пальцы мягко, но уверенно сжали его когтистую кисть, фиксируя её на месте.

— Всё хорошо, Я'гел, — прошептала она, с нежностью смотря снизу вверх на его лицо, испещрённое неуверенностью, и белые глаза. — Мне не больно — мне тепло. Мне... хорошо. Я, правда, скучала по тому, что ты рядом. Не бойся.

Лия закрыла глаза и склонила голову к его груди. В прошлый раз это был жёсткий материал его нагрудника — сегодня же под щекой она почувствовала ткань его импровизированной мантии. Зато запах остался таким же: стойкий горьковатый аромат горелого хитина и камня. Словно и не прошло столько лет…

Постепенно она начала слышать, как Я'гел тоже затихал. Сначала он перестал лихорадочно сжимать её пальцы и плотнее прижался к её телу. Затем его дыхание начало выравниваться, грудь перестала ходить ходуном, он снова начал дышать тихо и экономно. И следом Я'гел склонил к ней голову и коснулся лбом её волос на макушке. Раньше в этом жесте их разделяла толстая ткань её капюшона, но сейчас — ничего. Лия чувствовала, как его редкое дыхание колышет её волосы и скользит по коже.

Лия знала: он не заснёт. Инстинкты охотника позволят ему только замереть в пограничном состоянии, когда тело не двигается, не тратит энергию, но сознание остаётся ясным. Он будет вслушиваться в окружение, ловя подвижными ушами каждый шорох руин, которые никогда не спят.

— Я’гел, как ты? — шепнула Лия, чтобы не нарушить их только-только устоявшийся покой.

— Лучше, — ответил Я'гел также шёпотом рядом с её ухом. — Ты была права, Лия. Это не имеет смысла… Но… мне лучше.

Лия улыбнулась: она чувствовала подтверждение его слов в самом тоне его голоса. С тех пор, как они снова встретились, она впервые слышит в нём настоящий покой и хрупкую удовлетворённость моментом.

Девушка крепче сжала его руку, прижалась к его груди всем телом и тоже затихла. Засыпая, она надеялась, что сможет передать ему хоть немного того живого тепла, которое он так щедро дарил ей раньше. Не просто тепло физическое, а то, которое топит лёд одиночества и делает их мир, который так тяжело назвать справедливым, чуть более добрым и уютным...

Глава 6

Спустя несколько «дней», Лие стало заметно лучше. Это подтвердил и Я’гел, когда после очередного её пробуждения принёс не новую порцию горького грибного отвара, а лишь миску с чистой водой, чем несомненно обрадовал девушку. Но, как это часто бывает, когда лечебный сон перестаёт заглушать все остальные потребности, приходит скука.

— Я’гел, я могу сегодня немного погулять? — спросила Лия, как только фалмер, привычно встретивший её после пробуждения, закончил все процедуры лечения и заботы и сел рядом.

Этот простой вопрос неожиданно вызвал на лице эльфа целую гамму эмоций: секундное удивление сменилось испугом, а затем он ощетинился, как злобный ёж.

— Нет, — отрезал он твёрдо. — Кость сломана. Ты нездорова, Лия. Пойдёшь — станет хуже.

Но Лия не хотела уступать.

— Я же никуда не полезу! — возразила она. — Просто немного пройдусь. Подышу хоть чем-то, кроме вони сгоревшего хитина, — в голосе эльфийки промелькнула жалоба любого выздоравливающего, который устал от постельного режима. Но наигранной ворчливости в её тоне всё же было больше. — Не могу же я и дальше просто лежать! У тебя даже почитать нечего.

Я’гел сжал губы в тонкую линию, всем своим видом выражая глубокое неодобрение.

Лия хитро прищурилась, заметив, что в его протесте было не столь врачебное упрямство, сколь нечто личное.

— Ты так напрягся… — поддела его Лия. — Можно подумать, что у тебя тут второе Око Магнуса в углу припрятано. И ты боишься, что я его стащу.

— Нет, — фыркнул Я’гел незамедлительно.

Фалмер не знал, что такое «Око», и не уловил суть её шутки. Но он действительно боялся. Не её присутствия в его мире, а её… реакции.

Я’гел ещё сильнее стиснул клыки, отчего напряглась челюсть. Он сжал пальцы в кулаки, борясь со внезапным приступом страха и стыда за то самое «личное». Но по её дыханию, затихнувшему в ожидании, он чувствовал, что она ждёт его слов и упрямо готова отстоять своё право на прогулку.

И эльф понимал, что его страх — не повод держать её взаперти, словно пленницу. Он не смел заставить её лежать без веской причины. Долгое бездействие — это пролежни, ослабленные мышцы и хроническая немощность. Это…

«Нелогично.»

— Хочешь — иди, — пробурчал Я’гел и чуть отвернул голову, невольно опасаясь выдать собственные сомнения. — Но если станет плохо… упадёшь… виновата ты. Я не буду помогать…

Но эти сомнения были уж слишком очевидны. Лия вновь не поверила его грозному тону и рассмеялась. Уши Я’гела сразу потянулись к звуку её смеха, лёгкому и звонкому, в отличие от его мыслей, мрачных и глухих, как зевы пещер.

— Ох, Я’гел, — выдохнула Лия, а её губы растянулись в широкой улыбке. — Ты такой смешной, когда пытаешься хмуриться и ворчать, — эльфийка с мягким снисхождением посмотрела на скрюченную в напряжённый узел фигуру фалмера. — Я тебе ни капельки не верю.

Я’гел ничего не ответил, лишь опустил голову, скрывая за спавшими волосами предательскую нежность, которая проступила на его лице. Она продолжает это делать: не давать ему обложиться бронёй цинизма, за которой скрывался просто испуганный эльф, который боится за свой хрупкий мир, балансирующий на грани отчаяния.

Несмотря на явный внутренний протест фалмер остался рядом и помогал, когда Лия дала понять, что не передумает. Он заново перевязал её сломанную руку и перекинул через шею толстую полоску гобелена, оставшуюся после кройки, создав импровизированную косынку. Это позволило ей держать тяжёлую конструкцию из двемерского металлолома и бинтов без лишней нагрузки на плечо.

Затем он помог ей встать, аккуратно поддерживая руками. Пока девушка, преодолевая слабость, пыталась удержать равновесие на дрожащих ногах, Я’гел замер неподвижно, как скала, подставляя ей для опоры всего себя.

И только когда она уверенно начала стоять, он принёс её мантию.

Лия сразу заметила, что ткань была выстирана от крови и пыли руин, по которым она ползла, а порванный острым камнем бок был зашит теми самыми крупными стежками, как и всё, что шили фалмеры. Это была работа Я’гела, очередная его негласная забота, которая не могла не тронуть её сердце.

Когда родная мантия оказалась на ней, Лия непроизвольно вздохнула от облегчения. Жёсткие шкуры, под которыми она лежала столько времени, давали жизненно важное тепло. Но под родной материей она снова почувствовала себя магом, который изучает мир, а не беспомощно в нём существует.

Первым делом, когда сборы закончились, здоровая рука Лии потянулась к капюшону. Это был инстинктивный жест, который спасал её годами. Но сегодня её взгляд наткнулся на чуть сгорбившуюся фигуру фалмера. Я'гел стоял неподалёку, но всем своим видом пытался показать отстранённость, что он якобы не вслушивается в каждые её движения и ритм дыхания, чтобы не казаться чрезмерно навязчивым. Рука девушки застыла в воздухе.

Эльфийка задумалась. Она столько времени провела здесь без своей защиты. И фалмер ни разу об этом не упомянул. Не мог, ведь он слеп — для него очевидны её тепло и запахи, но не дефекты тела. И от этого ей было спокойнее.

Замерев на несколько секунд в нерешительности, Лия всё же медленно опустила руку и оставила капюшон лежать на спине. Она чуть расправила плечи от ощущения внезапной лёгкости.

Тогда она вспомнила о другой незаменимой вещи.

— Со мной был амулет. Верёвочка и наконечник стрелы, привязанный к ней. Он висел у меня на шее. Ты не видел его, Я’гел? — спросила Лия.

— Был. Я его снял, убрал, — ответил фалмер.

Лия обрадовалась.

— Можно мне его забрать? Пожалуйста. Мне он очень важен.

Я’гел нахмурился. Не потому что был против, а потому что не понимал её тягу к сломанным расходникам.

— Зачем? — спросил он с недоумением. — Он сломан. Это мусор.

Но эльфийка не обиделась, а смело, с энтузиазмом принялась объяснять:

— Он стал для меня талисманом, Я’гел. Это наконечник той самой стрелы, которой тебя ранили.

— Точно мусор, — фыркнул Я’гел, вмиг помрачнев от воспоминаний о своём изгнании. В навязчивом жесте он снова размял своё раненное в прошлом плечо.

— Совсем нет, — мягко улыбнулась Лия, не давая прошлому окутать его с головой. — Он напоминал мне все эти годы о нашей встрече. О том, что ты есть. И что я тебя обязательно снова встречу. А ещё… — девушка усмехнулась и посмотрела на Я’гела с добрым снисхождением, словно терпеливый наставник, когда студенты в силу неопытности называют мусором полезные артефакты, — а ещё наконечник стал отличным эталоном. Я много изучала фалмерские стрелы, которые мы находили в экспедиции.

Лия увидела, как лицо фалмера сразу разгладилось. Хмурость ушла, сменившись вниманием и любопытством. Поэтому она с удовольствием продолжила:

— Фалмерские технологии изготовки стрел сильно различаются по качеству в разных группах. Самые простые я видела у малочисленных или одичавших групп. Из-за грубой обработки, резких движений и тупого оружия их наконечники «несимметричные». То есть оба края разные, непохожие друг на друга. Они кривые, с зазубринами. Некоторые сколоты или с необработанным остриём нестандартной формы. Такие стрелы плохо летят. Зато, если попадут, вытащить их будет кошмаром — куски хитина точно застрянут в ране. У более слаженных групп фалмеров наконечники ровнее. Но самые идеальные — у твоего клана. Они почти полностью симметричные, как наши. Это позволяет вам стрелять с большего расстояния, не теряя в смертоносности. Именно такие я искала в руинах, сверяясь со своим наконечником. Надеялась, что одна из таких стрел будет твоя, Я’гел. Пусть и… — вдруг усмехнулась Лия над собой, не печально, а с лёгкой иронией над потраченными впустую силами, — всё это оказалось бессмысленным.

— Почему? — спросил Я’гел.

— Ты перешёл на использование кинжала из металла, а этого я не учла, — кивнула Лия на его пояс, где в ножнах виднелся кинжал из желтоватого металла с геометрически чёткими узорами, свойственными культуре двемеров.

Я’гел не увидел её указательного жеста, но задумался от её слов. Он положил руку на рукоять, ощущая холод металла. Эльф знал превосходство металла над хитином, но явно не думал, что выбор инструмента отразится и на вещах, которые он создавал с помощью кинжала.

— Мои стрелы будут другими?

— Думаю, да, — кивнула Лия задумчиво, строя в голове новую гипотезу. — За счёт острой крепкой кромки металла наконечник получится ещё более тонким по краям. А ещё хитин имеет свойство слоиться. Это особенно заметно по инструментам, которые долго использовали — они же буквально распадаются на хитиновые хлопья! Если провести по наконечнику пальцем, можно почувствовать зазубрены, которые остались от кинжала.

Я’гел кивнул. Кому, как не фалмерам знать, насколько недолговечны рабочие вещи из хитина.

— С металлом не так, — продолжила девушка. — Он не оставит на наконечнике следов — тот будет гладким наощупь…

Лия остановилась, когда заметила, что Я’гел снова помрачнел и опустил голову. Её слова натолкнули его на неприятные выводы.

— Я’гел, ты… — тихо произнесла Лия, догадываясь о ходе его мыслей, — ты думаешь: твой клан выследил тебя по стрелам? По тем сломанным, которые ты выбрасывал после охоты?

Я’гел слабо кивнул и тяжело вздохнул:

— Возможно… — произнёс он глухо. — Я не прятал их… не думал…

Фалмер горько осознал, что его осторожности оказалось недостаточно. Что Старший мог уже быть совсем рядом с последним убежищем, если бы его отряд снова не отогнали наземники. И всё это — потому что он не следил за вещами, которые выбрасывает.

Но на этот раз Я’гел не стал сокрушаться из-за своих ошибок в охоте. Он резко выпрямился, встряхнулся.

— Неважно! — рыкнул фалмер, в первую очередь, для себя самого. — Уже неважно, — повторил он на этот раз мягче, чтобы его тон не показался ей агрессией. — Ты хотела ходить. Пойдём, — напомнил он и решительно шагнул на выход из комнаты.

Лия проследила за резкими движениями его фигуры с искренним сочувствием, не стала возвращаться к этой болезненной теме, а пошла за ним, желая увидеть то, что Я’гел так тщательно прятал.

Первым делом её встретил простой длинный коридор с рядами дверей. Как Лия полагала, они вели в похожие небольшие комнаты, которые были домом для живущих здесь когда-то двемеров.

«Интересно, использует ли Я’гел эти помещения? А как он определил, какая комната станет его убежищем?»

Эти вопросы сразу всплыли в голове девушки, рождаясь из профессионального любопытства исследователя, но она пока решила не спрашивать. Лия только направилась по коридору за Я’гелом, рассматривая те самые «погремушки», которые он развесил не только в комнате, но и вдоль всего пути. Сначала она старалась не трогать их, чтобы не создавать лишний шум, но потом увидела, что Я’гел идёт, умышленно задевая плечом украшения. Значит, он развесил их, не чтобы ловить нарушителей покоя, а чтобы самому разгонять давящую тишину своего одинокого дома. Тогда Лия тоже стала протягивать руку и легонько толкать каждую погремушку, мимо которой проходила. Хитин и кости, ударяясь друг о друга, создавали треск странный, сухой, но несомненно важный для эльфа, который без них слышал бы только чужеродный гул руин и биение собственного сердца.

Я’гел шёл впереди молча. Он не ускорял шаг, желая оторваться, но его тело было напряжено, плечи подняты, а мышцы окаменели. Лия пока могла только догадываться, что же фалмер подсознательно так сильно защищал, но не тревожила его. Эльфийка лишь отметила про себя, что он ведёт её к массивным двустворчатым дверям в самом конце коридора. Вспомнив строгие правила двемерского зодчества, девушка предположила, что за ними скрывается большой зал. Не такой гигантский, с галереей, где она встретила охотников, но узловое помещение, где заканчивались личные покои одной семьи и начиналось пространство для общих работ, собраний и жизни.

Я'гел подошёл к массивным дверям, на мгновение замер, собираясь с духом, а затем распахнул их. Он остановился в проёме и пропустил эльфийку вперёд, заботливо не создавая лишнего напряжения её единственной здоровой руке.

Лия вошла в зал медленно, чтобы не упустить ни одной детали мира фалмера. Но сначала её встретил полумрак. Главная люстра в центре зала когда-то давно рухнула на пол и разбилась, а светильники на стенах не справлялись с освещением большого помещения. Девушка вздохнула, вновь вспомнив, что комфорт и уют для фалмера не зависели от источника света — и ей нужно позаботиться об освещении самой. Она подняла руку и призвала сразу несколько магических светлячков.

Как только холодные голубые огоньки зажглись и устремились к высокому потолку, рассеивая тени, от открывшегося её глазам вида Лия остолбенела, забыв, как дышать. То, что в полумраке казалось хаотичным нагромождением древних мастеров, которые так и не убрались после работы, при ярком свете оказалось продуманной структурой.

«Коллекцией.»

Артефакты лежали повсюду, но не беспорядочно. Они были разложены ровными линиями по полу, расставлены на металлических рабочих столах, стеллажах и каменных выступах стен. Не артефакты в смысле сокровищ или реликтов, выставленные ради демонстрации богатства, а бережно собранные свидетельства истории. Здесь были всевозможные двемерские вещи: от мельчайших деталей сторожевых автоматонов и простых бытовых приборов, которые в руинах встречаются повсеместно, до редчайших светящихся кристаллов сложных механизмов и древних рукописей на языке народа, который писал строгими линиями и геометрическими формами, слово возводил колонны даже на бумаге. Они не валялись — они были структурированы по логике незрячего существа: по форме, материалу и тактильным ощущениям, а не по внешнему виду.

Также в стороне Лия заметила фалмерские вещи — точнее вещи снежных эльфов, когда те ещё служили двемерам, — видимо, найденные в местах содержания рабов. Их легко было отличить по более уникальному, немного неаккуратному (но совсем не небрежному) виду. Если двемеры штамповали свои детали, то фалмеры продолжали творить, даже будучи заложниками камня и металла.

Лия невольно поддалась вперёд от восторга, когда на выступе увидела сердечник центуриона с характерной вмятиной на корпусе от падения. Она была уверена, что это тот самый сердечник, который Я’гел бережно нёс на поясе всё их первое путешествие. Тогда девушка, пробежавшись взглядом по стеллажам, невольно подумала, что возможно, где-то здесь лежит деталь, доставая которую юный и ещё неопытный Я’гел много лет назад лишился своего пальца.

То, что она видела, — это не прихоть странного фалмера-отшельника. Это была настоящая коллекция, которая могла потягаться с лучшими трудами наземников, потому что собиралась одиноким, изгнанным всеми существом. У него не было глаз, не было академических знаний, не было ассистентов — а только неутолимое любопытство и жажда искать истину среди руин древней цивилизации и подземного мира, полного опасностей.

Глаза Лии просто разбегались от видимого богатства. Ей хотелось плакать от восторга, от осознания сколько труда и любви было вложено в эту коллекцию. Ведь здесь было всё: и то, что Я’гел когда-то прятал от клана, найдя им достойное место только сейчас, и то, что он собрал за долгие годы скитаний в полном одиночестве. Эта коллекция стала для него единственным смыслом жизни после изгнания. И девушке хотелось взять журнал и уже сейчас бежать описывать и зарисовывать каждую находку. Чтобы ничего не пропало зря. Чтобы его труд не был забыт.

Тем временем Я'гел стоял в стороне.

Он пытался казаться безразличным. Едва войдя в комнату, эльф прошёл к одному из столов, на котором оставил тот самый наконечник стрелы. Он взял сломанную вещь в руку, провёл по ней большим пальцем, пытаясь нащупать ту ценность, которую видела эльфийка, пока он видел лишь мусор.

Но Я'гел вмиг замер, когда услышал её первый вдох. Мысли в его голове закружились паникой, словно корусы в потревоженном гнезде, пытаясь уловить причину этой реакции.

«Она вздохнула, потому что это глупо? Потому что я занимаюсь глупостью?»

Это была первая, самая болезненная догадка. Но она тут же разбилась о воспоминание о вздохе Старшего, полном разочарования, усталости и снисхождения к убогому. Я'гел понял, что нет, что Лия вздохнула совсем по-другому, словно она…

«Удивлена?…»

Когда девушка сделала несколько шагов по залу, Я'гел понял, что она изучает пространство.

«Она ищет?... Хоть что-то интересное? Потому что здесь только мусор?»

И снова нет. Когда он приносил находку клану, они просто фыркали, брезгливо отворачивались и уходили. Они не вникали, не пытались понять ход его мыслей, причину восторга. А Лия…

«Изучает…»

Наконец Я'гел снова зашевелился.

Он сжал в руке её талисман, холодный колотый кусок хитина. Эльф стиснул клыки и медленно шагнул к эльфийке. Он не шёл — крался, едва переставляя ногами, словно шёл в брод против бурного потока реки.

Крался не к опасности, а — к пропасти, в которую его могла столкнуть чужая насмешка.

Лия, поглощённая созерцанием стеллажей, не замечала его приближения, пока он не оказался вплотную. Девушка вынырнула из своих восторженных мыслей, когда он протянул ей наконечник стрелы. Она обернулась, посмотрела на его руку, а затем на него самого и улыбнулась.

Она увидела его белые глаза, затянуты пеленой, но неспособные на ложь, напряжение в каждой черте лица, смятение, тревогу. И поняла. Поняла, чего он боялся.

Он боялся снова услышать отторжение. Насмешку. Унижение. Снова столкнуться со стеной безразличия.

Эта коллекция была не просто увлечением или прихотью скучающего ума. Это была его попытка найти своё место в мире, который опустел после изгнания.

И если засмеётся даже она — наземник, который, казалось, понимал его лучше всех — это станет ударом. Ударом не просто по нему, а по всем его стараниям справиться с виной, с потерей дома, с утратой клановой идентичности.

И Лия не засмеялась.

— Я'гел… — мягко позвала его девушка. Она приняла из его руки свой талисман, бережно сжав его пальцы. — Это место… оно поразительно.

Я'гел вздрогнул.

«По-разил?»

«Ранил? Обидел?»

Его мозг лихорадочно стал перебирать семантику, пытаясь найти подвох, но его не было.

«Нет. По-рази-тельно. Наземники говорят это не буквально. Это слово… Лия говорила его… давно. Когда… когда была восхищена… мной.»

Лия с улыбкой наблюдала за метаниями Я'гел, которые явно читались на его лице. Она хотела, чтобы он правильно понял её чувства. Что глупо — это не его коллекция. Глупо — это смеяться над ней.

— Ты создал архив, Я'гел, — произнесла она твёрже. — Как настоящий учёный. Настоящий исследователь. Это, правда, поразительно. Я бы хотела это описать. Всё. Всё, что ты нашёл! — воскликнула Лия.

И от её голоса — звонкого, доброго, полного неподдельного восторга, а не снисхождения или презрения — стена окончательно начала рушиться в его душе. А в груди стало так свободно и легко, что, казалось, он дышит впервые по-настоящему.

Его увлечение — не порок. Его старания — не глупость. Его попытка создать порядок — это наука.

«Учёный…»

Самое ценное для него слово в языке наземников. И Лия назвала его так.

Пока девушка начала рассказывать ему о методах изучения, о том, как можно бы описать его коллекцию, Я'гел погружался в её голос, отбросив все сомнения и защиту. Его губы сами собой растягивались в неловкой широкой улыбке, которую он не пытался скрыть. А мысли, раньше возводившие хаотичные баррикады, теперь лихорадочно собирали план: что он хотел показать ей сначала, какую историю, связанную с находками, стоило бы рассказать первой.

«Всё.»

Всё — именно так. Всё, что он собирал все эти годы, в одиночестве, с глупой надеждой, что кто-то однажды оценит.

Но он знал, что должен быть последовательным. Не только в коллекции, но и в своих мыслях. Как…

«Как учёный.»

***

Прошло несколько долгих, но невероятных часов. Для них двоих время и вовсе остановилось.

Они ходили по залу, лавируя между столов и напольных экспонатов. Я'гел водил Лию от одной находки к другой, описывал, делился воспоминаниями. Он говорил увлечённо, почти неузнаваемо: быстро, глотая слова, отчего его голос иногда срывался и хрипел. Но фалмер не мог остановиться. И не хотел. Впервые — не просто за годы изгнания, а за всю его жизнь — рядом оказался тот, кто разделил его интерес к миру, к древней истории, о которой теперь могут поведать только немые вещи.

Я'гел старался быть последовательным, следовать своему внутреннему плану, но иногда новая мысль хаотично захватывала его разум. В памяти всплывала очередная находка, более удивительная, чем предыдущие, — и эльф, забыв об осторожности, хватал её за руку. Его пальцы, тонкие, но сильные, сжимали её ладонь, и он тянул её через весь зал к очередному открытию. Ему нужен был этот контакт — доказательство, что она рядом, никуда не исчезнет и что чудо момента принятия не растворится в холодном одиночестве.

Лия смеялась и понимающе позволяла себя вести.

Осмотр каждой находки стал их общим языком исследований. Я'гел описывал свои тактильные ощущения, выводы, которые он делал на основе формы, материала и веса. Лия же вносила в его классификацию новые подробности, которые могло дать только зрение. Она рассказывала о цветах, об узорах и символах, об опыте и знаниях наземников, но пыталась перевести незнакомые незрячему существу концепции в знакомые сравнения. И Я'гел слушал её с придыханием: старые вещи, оставленные им когда-то как память о маленьком приключении, раскрывались перед ним новыми образами.

Так и случилось однажды.

— Я нашёл её в мусоре. Среди других, в куче, — произнёс Я'гел, когда привёл эльфийку к столу, на котором он сложил двемерские шестерни. Точнее — любые вещи, которые зубчиками и радиальной формой напоминали ему шестерёнки.

Одну из них, маленькую и кривую, он взял в руки.

— Самая неровная, негладкая. Есть скол. Странная, — описал он, проведя подушечками пальцев по шероховатой поверхности находки. — Кто-то учился делать детали. Эта — неудачная. Её бросили.

Лия сразу отметила странность.

«Выкидывать бракованные металлические изделия не имеет смысла. Тем более для рациональных двемеров. Ведь их можно переплавить.»

А когда он передал находку ей, девушка решила, что эта вещь — и правда, не может быть частью какого-то механизма. Зубцы длинные, хрупкие, тонкие. Более того, это не шестерёнка.

Её губ тронула трогательная улыбка, полная печали и восхищения.

— Это не шестерёнка, Я'гел. И её сделал фалмер.

— Фалмер? — замер он от удивления. И это не была агрессивная поза того, кто не желал изменять своему мнению, а наоборот, он хотел услышать подробности, если сам что-то упустил.

Лия, осторожно придерживая пальцами хрупкую вещь, осмотрела её. Неровная форма, кривые лучи, местами — сплавленные от нарушения технологии, а местами — отсутствовали вовсе. Но общий смысл угадывался ясно: неизвестный творец изо всех сил старался повторить дорогой его сердцу образ.

— Да, это символ солнца, — пояснила она. — Двемеры не выплавляли то, отчего сбежали под землю.

— Солнце? Поверхность?

— Нет — именно символ небесного светила. А точнее… — Лия сощурилась, внимательно рассматривая детали в свете своих светлячков, — это символ фалмерского бога. Аури-эля, бога Солнца.

Брови Я'гел тут же изогнулись от недоумения. Он явно не ожидал услышать религиозное назначение вещи, которую едва сам не оставил в куче мусора.

— Это амулет, — подытожила Лия. — Наверное, его сделал один из рабов, которого допустили в кузню. Он уже терял зрение, поэтому формы получились неровные. Но он всё равно старался. Он повторил старую символику бога, в которого продолжал верить даже под землёй.

Лия протянула руку и бережно вернула Я'гелу фигурку солнца. На этот раз вещь, о которой, как оказалось, он не знал ничего, эльф принял с невероятным трепетом и даже с лёгкой дрожью в ладонях. Он снова провёл по ней пальцами, медленно, ощупывая каждый дефект, надеясь в форме, в этих «ошибках» почувствовать то, что увидела девушка.

И эта картина — снежный эльф, почти слепой от яда и сгорбленный под тяжестью труда, но несломленный, за спинами жестоких надзирателей пытается создать для себя последний кусочек утерянного мира — неожиданно и глубоко затянула Я'гела в размышления. В экзистенциальные раздумья о вере, о памяти, о том, как можно оставаться собой, когда мир стирает всё — даже личность.

Лия не торопила его. Она стояла рядом, тихо дышала, понимая, что для него эта находка стала связью с прошлым, с теми, кто выживал до него, кто верил вопреки.

Прошло несколько минут.

— Лия, — наконец неуверенно позвал её Я'гел. Его голос прозвучал тихо, с ноткой растерянности, которой раньше не было. — Аури-эль… бог… боги… они есть?

Лию не удивил такой вопрос. Даже у диких фалмеров сохранилась религия, пусть и более примитивная, утилитарная — это отмечали все исследовали, находя на их стоянках сооружения, похожие на алтари со следами жертвоприношений.

Я'гел же сейчас держал в руках не просто религиозный символ, а доказательство, что некоторые снежные эльфы не переставали верить в своё божество до последнего, и не мог не задаться вопросом: почему?

— Они есть, Я'гел. Доказательства их влияния повсюду, — ответила Лия, и её голос тоже стал тише. — Но мы никогда их не поймём. Их замысел… это сложно.

— Сложно?

Девушка отвела взгляд в сторону и горько усмехнулась, потому что эта тема была непроста для неё самой.

— Моя семья… мы всегда поклонялись пантеону. Соблюдали ритуалы, приносили дары на каждый праздник. Но когда случилось нападение… нас никто не услышал. Боги отвернулись. И аэдра, и даэдра. Кажется, им было всё равно всегда. Но… — взгляд Лии снова вернулся к силуэту белого эльфа, и её улыбка стала теплее. — Но знаешь? Все эти годы мы молились. Я и Толфдир. Чтобы найти тебя. Чтобы ты выжил. У нас ничего другого, кроме молитвы и надежды, и не было. А потом случилось нападение, мой прыжок в реку… Это безумие, я не должна была выжить, — усмехнулась девушка, — но я жива. И встретила тебя. Ты тоже жив. И всё такой же. Как тут не поверить, что боги вмешались? А значит, они влияют на нас, но только так, как удобно им.

Я'гел медленно кивнул, принимая её слова. Но они не приносили покоя. Как можно продолжать верить в бога, который предал целый народ? Верить в богов, которые молчат, а их влияние неотличимо от удачи? Это казалось глупым для фалмера, от которого отвернулся весь верхний мир.

Но, с другой стороны, вся новая вера его народа — это тоже лишь надежда. Злостные боги руин, чьим голосом называют гул работающих механизмов «хозяев». Опаснейшая поверхность, с которой спускаются зрячие демоны. Или главные боги охоты и благополучия хитинового скота. Им возносят жертвоприношения, об их благосклонности молятся — но лишь с надеждой, что это поможет. А помощи может и не быть.

Вот и этот древний мастер, от которого осталось лишь его несовершенное солнечное творение, надеялся. Надежда была единственным, что у него не смогли отобрать двемеры и поверхность...

— Я’гел, — услышал он вдруг голос Лии, который вернул его из размышлений, начавших превращаться в мрачную пучину. — Помоги мне, — произнесла девушка, протягивая ему свой талисман — кусок хитина на простой верёвочке.

Я'гел, поддев острыми когтями узел, аккуратно отвязал шнурок от наконечника стрелы. Затем, наморщив лоб от сосредоточенности, он также крепко привязал верёвку к металлическому символу солнца. Он не спрашивал, что она задумала, — лишь доверительно выполнял её просьбу.

— Так? — спросил Я'гел, когда затянул последний узел и протянул девушке получившуюся композицию из верёвки и метала.

Но Лия, убрав наконечник стрелы в карман мантии, покачала головой. Она накрыла его руку своей, останавливая его движение.

— Нет, Я'гел, — улыбнулась она. — Это для тебя. Мне кажется, тебе стоит его носить с собой. Пусть это будет твоим талисманом.

Я'гел искренне удивился, его длинные уши навострились.

— Зачем? Это не моё…

— Да, не твоё. Но… — Лия осторожно перехватила нитку и подняла амулет, чтобы он повис между ними. — Но представь того самого фалмера, который жил очень много лет назад. Он не сдался. Не отчаялся в плену двемеров. Не забыл о родине. Вопреки порядкам, правилам и жестоким законам того времени он создал вещь, хранящую частичку его народа и его собственной души. И теперь, когда от него не осталось ничего, даже имени, его работа ещё живёт. Её нашёл, забрал, очистил и теперь держит в руках его потомок. Который выжил, а двемеры — нет.

Лия чуть приподнялась на носках и одной рукой продела шнурок через голову Я'гела. Эльф стоял неподвижно, как каменная колонна, пока амулет не оказался на его груди, непривычно оттягивая шею.

Лия наблюдала, как Я'гел поднёс руку к амулету, ощупывая контуры солнечного диска и неровных лучей. Девушка улыбнулась, мягко, с восхищением к этому моменту единения двух эпох и судеб.

— Я думаю, это будет главной его победой, — тихо закончила она.

Я'гел закрыл глаза — инстинктивный жест того, кто на несколько секунд отгородился от мира, чтобы набраться решимости — и затем глубоко вздохнул.

Он убрал руку, но не снял чуждое фалмерам украшение. И кивнул. Один раз. Твёрдо. Оставляя эту особую находку рядом с сердцем.

***

За эти часы их путешествие в историю, в мир тактильных ощущений и визуальных образов стало для них единственным существующим измерением. Они буквально забыли о реальности. О той суровой реальности, в которой увлечённому, парящему в облаках разуму исследователя приходится считаться со слабостями тела.

Я'гел водил её от одного экспоната к другому, подобно в трансе. Он не замечал, как постепенно тяжелеет её дыхание, как путаются мысли и слова звучат с задержкой и как затихает голос. Впервые он встретил не просто союзника, а коллегу. И фалмер не мог остановиться, не мог сделать паузу, не мог упустить ни секунды драгоценного времени, желая наверстать всю жизнь.

Он оценивал их состояние по себе. По своей собственной выносливости, по способности часами выжидать добычу среди холодных стен пещеры без еды, сна и движения. И он забыл, что рядом не просто наземник, которые сами по себе гораздо суетливее, а раненная эльфийка, которую он сам же упрекал в слабости, когда она захотела прогуляться.

Лия же, окрылённая их общим интересом, тоже поддавалась его увлечённости. Она шла следом, кивала, рассказывала, игнорируя тревожные сигналы своего тела. А магические светлячки потихоньку, но неумолимо подтачивали её немногие силы.

Пока однажды слабость не схватила её тело.

В тот момент они закончили с очередной находкой, и Я'гел, просияв от нового воспоминания, уже устремился к другому месту в зале.

— Лия, пойдём сюда, — воскликнул он, и в его голосе звучали искренняя, почти детская радость и предвкушение.

Лия улыбнулась от его энергии и энтузиазма, бившими ключом даже спустя столько часов, и шагнула следом. Но тут мир перед её глазами поплыл.

Девушка замерла, чуть пошатнулась. Её рука судорожно ухватилась за край каменного выступа стены, в поисках опоры. Костяшки побелели от напряжения.

Но Я'гел этого не заметил. Он счёл её промедление интересом, а молчание — глубокой задумчивостью.

— Лия, — весело позвал он снова. — Скорее! Пойдём!

Эльф взял её за руку, резко и энергично, выдернул из равновесия и потянул за собой.

— Я'гел… — ахнула девушка, но не успела предупредить.

Её ноги, ставшие ватными, не успели сделать ни шага за быстрым фалмером и подкосились. В глазах потемнело.

Реальность вернулась в их идиллию стремительным жёстким ударом. Я'гел остановился, опомнился, лишь когда её рука выскользнула из его пальцев.

— Лия? — спросил фалмер с недоумением в ту же секунду, ещё не понимая масштаба случившегося.

Но ответом ему стал звук шелеста ткани, глухой удар тела о каменный пол и тихий сдавленный стон от боли. Этот звук пронзил его уши огнём.

«Упала!»

Осознание пришло с мучительным запозданием. Вина, как лавина, обрушилась на него.

«Я не услышал. Я толкнул её. Я забыл. Я… не успел»

— Лия! — выкрикнул Я'гел, и ужас сковал его горло.

Фалмер тут же бросился к эльфийке, падая на колени рядом с ней так резко, что кости глухо ударились о камни пола. Его руки задрожали, растопыренные пальцы зависли на миг в нерешительности, боясь, как бы не сделать хуже.

Наконец он осторожно коснулся лица девушки. Холодная бледная кожа, как будто лишённая жизни. Он склонился ниже, навострил все органы чувств, чтобы услышать дыхание. Оно было, но слабое, поверхностное. Он коснулся её руки, проверяя, что перелом не повреждён при падении, что кость на месте. Он принюхался, надеясь, не почувствовать металлический запах крови — признак, что падение прошло слишком неудачно.

— Лия… — беспомощно сорвалось с его губ её имя. — Ты… ты слышишь?

Но Лия молчала. В огромном зале наступила тишина, которую он так боялся.

Я'гел бессильно склонился к её лицу, его лоб коснулся её лба, бледного, покрытого испариной. Фалмер осторожно, с бесконечной бережностью, провёл ладонь по её щеке. Она была такой же холодной, как и холод одиночества в этих пещерах, который был его единственным спутником годами.

— Лия… не уходи… пожалуйста… — прошептал он эти слова так отчаянно и ломано, как последнюю молитву. Молитву, чтобы этот чудесный день не закончился непоправимой катастрофой…

«Из-за меня.»

И как вдруг его уши точно уловили движение.

Я'гел дрогнул, замер, затаив дыхание, прислушался.

Её ритм дыхания изменился: стал глубже, хотя и оставался тяжёлым, прерывистым. Она двинулась — пальцы чуть сжали ткань мантии — и начала приходить в себя. Наконец Лия медленно с невероятным трудом разлепила веки. Мир вокруг неё поплыл. Светлячки, догорая на остатках её сил, плясали перед глазами размытыми пятнами.

— Я'гел? — раздался её слабый хриплый голос, в котором было осознание разума, ненадолго покинувшего реальность. — Извини… Кажется, я переоценила себя…

Сердце Я'гела на миг замерло в счастливом, ослепляющем осознании: она жива. Она приходит в себя. Она говорит. Значит, не всё потеряно.

А затем паника захватила его с новыми силами, смешавшись с острой жгучей виной.

— Нет, Лия… Это я виноват… Прости… прости меня, — шептал он, и слова вырывались из него сбивчиво, бессвязно, словно он задыхался. — Я не услышал… я не понял… Я потянул… Я забыл… Я должен был… Больше никогда… Слышишь?... Никогда не толкну…

Лия ему не отвечала. Она слышала его бормотание, чувствовала дрожь его рук, но не находила сил для слов, что успокоить его. Её тело было тяжёлым, как свинец.

И тогда Я'гел попытался взять себя в руки, усилием воли оборвать поток самообвинений. Ведь сидеть здесь и корить себя за случившееся можно сколько угодно, но ей нужна реальная помощь.

«Отдых. Тепло. Вода. Еда.»

«Или станет хуже.»

Этот отчаянный, но чёткий план помог фалмеру собраться.

В ту же секунду Я'гел встал и аккуратно поднял эльфийку. Одной рукой он поддерживал её ноги, а второй — спину, стараясь не повредить сломанную руку. Лия лишь тихо простонала из-за нарушения покоя обессиленного тела, её голова безвольно упала ему на грудь.

Именно в тот момент, когда Я'гел поднимался, полы мантии эльфийки задели одну из вещей его коллекции. Хрупкая вещица скатилась с выступа и упала, тотчас разбившись в дребезги о каменный пол. Но звонкий звук даже на секунду не заставил Я'гела замереть, оценив ущерб, или дрогнуть от сожаления. Всё его внимание было направленно к той, кого он держал не как ношу, а как самое ценное сокровище, которое едва не потерял.

Я'гел покинул зал стремительно — почти бегом — и зашагал по коридору, который они прошли несколько часов назад. Погремушки, которые он нещадно задевал, оставляли за ним шлейф тревожной хаотичной трели. Они гремели, стучали, качались, вторя ритму его собственного сердца, которое билось о рёбра, а грудь ходила ходуном от непривычного, слишком частого, панического дыхания.

Когда они вернулись в его убежище, Я'гел суетливо начал выполнять план, за который всё это время цеплялся его разум.

«Отдых.»

Он сразу опустил девушку на мягкое ложе из шкур, заботливо подкладывая под её голову подушку.

«Тепло.»

Он закутал её шкурами по самую шею, не желая отдавать тепло руинам. А затем спешно, почти яростно начал разводить костёр, без жалости бросая в очаг куски хитина.

«Вода.»

Он принёс миску с чистой водой, поддержал её голову и дал Лие выпить.

«Еда.»

Он взял миску, в которой лежал их остывший завтрак, и отдал почти всё мясо ей. Отдал бы всё, до последнего кусочка, если бы эльфийка не воспротивилась и не настояла, что он тоже должен поесть.

И только после этого Я'гел позволил себе остановиться в этом бешеном темпе спасателя, сесть на шкуры рядом с эльфийкой и наконец-то пожурено опустить голову, окружив себя стеной вины.

Лия всё это время следила за тревожащимся эльфом из-под полуопущенных ресниц. Ей стало немного лучше, но она не вставала. Сознание не было ясным до конца: тело ещё требовало отдых и сон, а мышцы ныли.

— Мы же… продолжим? Когда я отдохну… — осторожно произнесла девушка, слегка раскутывая шкуры, которые вместе с мантией и костром начали давать не тепло, а жар. Она видела, как напряжён фалмер, как он сжался в немой ненависти к самому себе.

— Нет, — отозвался Я'гел глухо. Это был тот самый рык, за которым он прятал свои чувства. — Ты слаба. Ты будешь здесь.

Лия вздохнула.

— Я'гел, перестань, — мягко отмахнулась она. — Ничего страшного не случилось. Мы просто увлеклись.

Я'гел нахмурился. Его протест явно читался на лице, даже среди скупых фалмерских эмоций.

Лия не стала ждать новых возражения и слов, источником которых являются страх и вина, а не конструктивные доводы. Она только протянула руку и снова коснулась когтистой ладони фалмера.

— Ты думаешь, что сможешь заставить меня лежать, когда рядом со мной такая прекрасная коллекция? — слабо, но мягко улыбнулась Лия, нежно огладив большим пальцев тонкую прохладную кожу на его ладони. — Я исследователь, Я'гел. Даже Толфдир не мог меня остановить, когда я видела что-то интересное. И ты тоже не сможешь.

Я'гел продолжал сидеть, насупившись, но не знал, как возразить.

— Мне нужно немного поспать, — продолжила Лия, — а потом мы вернёмся к работе. Обещаю, в следующий раз мы будем осторожнее. Сделаем перерыв. И всё будет хорошо.

Лия внимательно следила за реакцией эльфа. Тот снова молчал, потому что знал: она права. Он не мог лишить её радости познания.

Тогда девушка крепче сжала его руку и слегка потянула к себе.

— Я'гел, полежишь со мной?

Я'гел нахмурился, молчал несколько секунд, но потом всё же кивнул. Он не мог отпустить тревогу, но решил довериться её уверенности, её словам.

И тогда фалмер уже привычно лёг на шкуры рядом с эльфийкой. Он прижался к ней, не плотно, не тревожа раненную руку, но близко.

Лия улыбнулась. Она легонько накинула на эльфа часть шкуры, под которой лежала сама, а потом обняла его здоровой рукой. Когда она склонилась к его груди и закрыла глаза, сон забрал её переутомившийся разум почти сразу.

Я'гел остался лежать рядом. Он привычно склонил лицо к её макушке, вдыхая запах. Лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить её сон.

В его голове всё ещё вертелись её слова:

«Ничего страшного.»

Так она сказала, назвала произошедшее пустяком. И он тоже хотел поверить в это слово, хотел отпустить. Расслабиться. Предвкушать её пробуждение и их новое путешествие по его коллекции…

Но не мог.

Он закрыл глаза, погружаясь в тепло эльфийки, в её дыхание. Вновь тёплое, живое, но пока не совсем здоровое.

Он помнил свою реакцию — сердце и дыхание до сих пор не вернулись к нормальному ритму. Помнил то ледяное отчаяние, которое его захватило, когда собственные глупость, неосторожность, забывчивость навредили той, кого он впустил в свой мир. Той, кто этот мир принял всем сердцем. Помнил страх перед необратимой потерей. Помнил вину, разъедающую душу…

И тут к уголкам его глаз подбежала влага. Горячая невидимая слеза скатилась по виску и исчезла в её волосах.

«Нет, это было страшно.»

И он не мог допустить этого впредь. Она — не пустяк.

***

В некоторых научных трактах авторы допускали неточности в описании стоянок фалмеров, называя найденные «погремушки» лишь средством сигнализации и предупреждения о чужаках. Для этих целей они, безусловно, использовались, когда фалмеры развешивали куски хитина или костей на границах своих территорий. Но в самих поселениях такие гирлянды развешивали, наоборот, для создания звуков.

Для существ, для которых слух — доминирующий орган чувств, тишина губительна. Такая же пугающая, как кромешная тьма — для зрячего. Жизнь — это звуки: шёпот сородича, скрежет когтей охотника, шорох дыхания спящего. А тишина — это смерть. Поэтому снежные эльфы создавали искусственные источники звуков в своих убежищах, там, где было безопасно, куда никогда не должна была прийти смерть.

В зале Я'гела Лия окончательно убедиться в этой теории…

— Ты шатнулась. Ты устала? Отдохни! — вдруг в мысли девушки вторгся чужой голос, звенящий от напряжения и беспокойства.

Сегодня Лия смогла убедить Я'гела вернуться к изучению его коллекции. И хотя она настаивала, что впредь будет внимательнее относиться к своему состоянию, но это едва ли успокоило фалмера. Он продолжал суетиться, беспокойно ходить за ней хвостом, будто бы она могла упасть в любую минуту. Его собственная коллекция, которой он так гордился в прошлый раз, его больше не волновала.

— Я просто осматриваюсь, Я'гел. Всё хорошо. Правда, — мягко ответила она эльфу, который не отходил от неё ни на шаг.

Фалмер сжал губы в тонкую линию, но не возразил, только остался стоять рядом, излучая напряжение.

Тогда Лия вернулась к осмотру инсталляции, которую нашла.

Это был участок стены в зале, который Я'гел не заставил находками. Но стена не была пустой — она была увешана несколькими рядами погремушек, самых разнообразных: трещотки из костей и кусков хитина, глухие гирлянды из черепков и камней, звонкие ряды металлолома и совсем тонкий отзвук осколков стекла…

— Хочешь пить? Я принесу. Тебе нужна вода, — снова раздался тревожный голос прямо у её уха.

— Нет, пока не нужно. Спасибо, — терпеливо повторила Лия.

Если сначала такое количество погремушек в одном месте, создающих полноценную гирлянду, показалось Лие хаотичным нагромождением мусора, то после тщательного осмотра она заметила закономерности. Нити были развешены с музыкальным переходом. От глухих низких костей к звонким высоким шестерёнкам. От лёгких звенящих кристаллов до тяжёлых басовых камней.

Лия увидела в этой конструкции настоящий музыкальный инструмент, где звук менялся в зависимости от веса, материала, длины нити каждой погремушки. В опытных руках из этого кажущегося хаоса могла родиться настоящая музыка подземелья…

— Может, хочешь поесть? Я сделаю. Скажи, что хочешь, — не унимался фалмер.

— Я'гел, я же совсем недавно поела вместе с тобой, — напомнила Лия, не отрывая взгляд от стены.

— Мало! Лия, ты должна есть больше. Тебе нужны силы…

Лия вздохнула, отстранилась от музыкальной стены и повернулась лицом к эльфу. Он был совсем рядом, весь сжатый в комок под весом собственной суеты. Он сутулился, стоял на полусогнутых ногах, готовый сорваться на бег в любой момент, из-за чего снова казался ниже и меньше, чем мог быть на самом деле. Его беспокойство и страх снова допустить ошибку, снова навредить не давали ни ему, ни ей просто наслаждаться коллекцией и обществом друг друга.

— Я'гел, ты хочешь, чтобы я подчистила все твои запасы? — пошутила Лия, пытаясь вернуть ту лёгкость их общения, что была ещё совсем недавно, когда он не думал ни о чём, кроме радости принятия, и просто водил её за руку по всему залу.

— Я добуду. Сколько нужно, — резко, ни секунды не сомневаясь, ответил Я'гел. Весь его вид демонстрировал готовность немедленно сорваться на охоту, лишь бы быть полезным.

Лия лишь покачала головой, чувствуя прилив нежности. На его навязчивость невозможно ругаться. Она понимала: это не желание её контролировать, а страх. Глубокий острый страх потери. Потери, тяжесть которой он уже познал и лишь своей тягой к жизни не потерял сам себя. Эльф беспокоится, пытается позаботиться о ней, помочь так, как умеет, как важно для фалмеров: обеспечить выживание даже самым навязчивым способом.

Тогда Лия сделала шаг вперёд, остановилась прямо напротив эльфа и посмотрела на его лицо. Я'гел не мог посмотреть в ответ и, наоборот, отворачивался, направляя в её сторону не глаза, а ухо, чтобы лучше её слышать. Но девушку это ничуть не смутило.

— Я'гел, ты же сам в прошлый раз мне сказал, — начала она мягко, с лёгкой игривостью в голосе, — что если мне станет плохо, если я упаду, то я сама виновата и ты помогать мне не будешь. Помнишь?

— Я лгал, — выпалил фалмер с кристальной честностью, снова ни секунду не сомневаясь.

Эта искренность тронула её до глубины души.

Лия, с теплотой смотря на эльфа, снова протянула здоровую руку и аккуратно обхватила его ладонь. Больше фалмер не вздрагивал от чужих прикосновений, не боролся с желанием отшатнуться. Наоборот, он сразу же сжал её руку в ответ, крепко, отчаянно. И их пальцы переплелись.

— Если мне что-то понадобится, если я снова почувствую усталость, я сразу скажу тебе. Я обещаю, Я'гел. Перестань так тревожиться, правда, — мягко произнесла Лия, смотря на его белое хмурое лицо, частично скрытое ниспадающими тонкими волосами. Оно было полно эмоций: растерянности, беспокойства, страха, но ничуть не беспристрастным, как ошибочно считали учёные на поверхности. — А пока…

Девушка подалась вперёд, подтянулась к угрюмому силуэту, прикрыла глаза. Её губы, невесомо, но нежно, коснулись его прохладной щеки там, где скулы заостряли черты его лица, делая их характерно эльфийскими.

Она коснулась так, как коснулась бы наземника, равного, родного, а не клыкастого монстра из глубин, не изгоя, не «дефект».

Я'гел тут же оторопел, застыл, как статуя. От удивления — почти шока — его длинные уши растопырились. Лицо вытянулось в немом недоумении, а дыхание сбилось. Тревога и вина разом схлынули, отступив место одному этому моменту. Простому, но такому значимому для одинокого существа прикосновению. Ощущению тёплых — даже горячих для него — губ эльфийки на своей коже. Чувству полного принятия.

Лия улыбнулась, наблюдая за тем, как фалмер перестаёт суетиться и сутулиться. Как встаёт почти ровно, во весь свой рост. Как расправляются его угловатые плечи. Как начинает дышать глубже и крепче сжимать её руку, не отпуская этот момент.

И затем она легонько, но с мягкой настойчивостью потянула его за собой.

Я'гел, словно под гипнозом, забывая о вине, о протестах, о желании вернуть эльфийку в убежище, где тепло и безопасно, послушно шагнул за ней.

— А пока ты можешь сыграть для меня? Пожалуйста, — спросила девушка, когда они оба замерли перед гирляндой из фалмерских погремушек.

Я'гел не воспротивился, но и сразу не ответил на просьбу Лии. Около минуты они простояли вместе напротив гирлянд молча. Эльф стоял бездвижно, погруженный в свои мысли, собираясь с силами. Его уши слегка подрагивали, выдавая, что он не переставал улавливать присутствие Лии рядом, её дыхание.

Но наконец Я'гел пошевелился. Сначала он глубоко вздохнул, позволяя себе отпустить тревожность момента. Потом его рука медленно покинула ладонь Лии. И он решился.

Я'гел поднял левую руку. Длинный острый коготь указательного пальца легонько, почти невесомо коснулся первой металлической детали, маленькой шестерёнки с вырванными зубчиками.

Звонь.

Раздался звонкий, чистый, но короткий звук. Шестерёнка качнулся на нити из животного волокна, но не задела соседа, не породила перезвон.

Следом Я'гел, не давая одинокому звону затихнуть, дёрнул другую нить, ту, где висели черные кусочки хитина.

Шурх-шурх-шурх.

Хитин тут же зашелестел друг о друга, создавая сухой, шуршащий звук.

Я’гел качнул другую нить со свисающими косточками.

Треск-треск-шурх-шурх.

Кости ударялись между собой, добавляя к шороху хитина свой специфический глуховатый стук.

Следом была потревожена нить с маленькими камня и черепками керамики.

Треск-шурх-тук-тук.

Трещотка зазвучала комбинацией трёх звуков, наслаиваясь друг на друга, а не мешаясь.

Я'гел не стал ждать, когда нити успокоятся, а поочерёдно пробежал когтями по ряду осколков двемерского стекла, словно умелый музыкант перебирал пальцами струны лютни.

Дзынь-дзинь-цзынь.

Каждое стёклышко ответило своим высоким тонким кристальным звуком, вторя низкому треску. Стёкла были собраны Я’гелом из разных мест и разбитых механизмов, поэтому они имели разную толщину, степень повреждения и форму — и звучали тоже по-разному.

Эльф вытянул руку вверх и, сложив пальцы, резко ударил кулаком по одиноко подвешенному большому металлическому диску, который раньше был частью корпуса сферы-автоматона.

Буммм…

Глубокий, вибрирующий звук, подобный удару гонга, заполнил пространство, создавая басовую основу для этой странной мелодии.

Фалмер продолжал «тревожить» то одни, то другие нити общей музыкальной гирлянды. Звук рождался непродолжительный: он был коротким, отрывистым. Он не резонировал от стен, подобно колокольному перезвону, который наполняет уши гулом. Эта музыка не была тягучей и плавной, как движение смычка по струнам скрипки. Не была гудящей и монотонной, как вой боевого горна. Она была многогранной, живой и непредсказуемой: резкой, звонкой, глухой, стучащей, трескучей, шуршащей.

Благодаря ловким, быстрым рукам Я'гела звуки не успевали затихать и не превращались в хаос. Его движения были стремительными, но точными. Каждая новая потревоженная погремушка не портила созданный ритм, а обогащала его новым созвучием.

Ритм подземелья, кажущийся таким же непредсказуемым и какофоническим, пока не научишься его слышать.

Лия с придыханием наблюдала за этим маленьким представлением. Ломанная мелодия звучала слишком непривычно для её ушей. Она бы не смогла закрыть глаза и погрузиться в такое звучание, позволить унести себя в мир грёз и ощущений. Но девушка не могла не наслаждаться самим процессом, заворожённо наблюдая, как ловко движутся руки фалмера, как его длинные тонкие пальцы синхронно пробегают по каждой «клавише» этого импровизированного инструмента. Отсутствие одного пальца он компенсировал быстрым перебором остальными, превращая физический недостаток в уникальную технику игры.

Но самом восхитительным в этот момент был сам Я'гел.

Его незрячие глаза были закрыты, значит, эльф был абсолютно сосредоточен. Его чуткие уши не двигались — он был глубоко погружён в звучание, которое его окружало. Благодаря острому слуху звук погремушек был для него более сакральным, чем когда-либо могла бы понять она. Как тени для зрячего создают объём плоскому, засвеченному миру, так и разнообразие звуков для фалмера добавляло безмолвному, пустому окружению многогранности, текстуры и осязаемости. Его губы легонько шевелились, произнося едва слышно слова на родном гортанном языке. Возможно, так в клане его сородичи пели, а может, молились своим пещерным стихиям.

Лия не могла с улыбкой не любоваться этой стороной Я'гела: когда он не охотник, вынужденный быть начеку даже во сне, а просто фалмер, наслаждающийся музыкой, которую творит сам. И пусть такое искусство было специфическим, грубым для уха наземника, как и вся культура незрячего народа, но в нём была его душа.

Желая разделить этот вдохновляющий момент с ним, Лия невольно оказалась к Я'гелу вплотную. Она прижалась к его спине, сейчас почти не угнетённой сутулостью. Её здоровая рука приподнялась и обняла его сзади, мягко, бережно. А ладонь легла ему на грудь, туда, где под рёбрами, под тканью мантии стучало тихое, но такое открытое миру сердце.

На миг Я'гел дрогнул. Его руки сбились с ритма, одна из нитей звякнула невпопад. Но он не остановился, не отдёрнулся. Фалмер опустил голову, принимая её близость, и медленно набрал былой темп. Только теперь он перестал шептать. Его внимание было приковано не к голосу его клана, а к их близости, к теплу её тела. К тому, что впервые рядом с ним есть слушатель.

Так они вместе застыли перед стеной пещерной какофонии…

Но вдруг случилось непредвиденное.

Чтобы удобнее наблюдать за его игрой, за гипнотическим движением его рук, Лия положила голову на его плечо. Она расслабилась, доверилась моменту и музыке, позволив себе эту маленькую вольность.

И Я'гел не выдержал.

Мгновенно, с пугающей скоростью, фалмер отшатнулся. Он сделал резкий шаг в сторону, разрывая контакт, и, оскалившись, издал низкий, предупреждающий рык. Его уши прижались к голове и чуть опустились, что придало его рычанию ещё более враждебный, хищный вид.

— Я'гел, что-то не так? Тебе больно? — замерев на месте, тревожно спросила Лия. Она испугалась не его рычания, а своего неверного движения, которое породило такую агрессивную реакцию.

Через миг Я'гел сам замер. Осознание произошедшего нахлынуло на него ещё более сильным чувством вины. Он сомкнул клыки, скрывая их, и ссутулился от стыда, что испортил их хрупкий, такой прекрасный момент доверия.

— Нет, Лия… Извини… — виновато пролепетал фалмер. — Не больно… Просто ты… горячая… рядом с головой… сильно… слишком сильно…

Лия судорожно глянула на то, как дрожат кончики его ушей, как он отворачивается, пряча лицо за стеной белых волос, и вдруг догадка озарила её разум. Неосторожно прижавшись щекой к его виску, она коснулась кожей его чувствительных терморецепторов. Они были у фалмеров на ушах, точнее, на самых кончиках острой мочки. И его реакция ожидаема: аналогично поступил бы любой наземник, если бы вплотную к его глазам поднесли ярчайший источник света.

Лия, смущённая такой оплошностью, отвела взгляд в сторону, чувствуя жар на собственных щеках.

— Знаешь… — спустя несколько секунд неловко начала Лия, пытаясь спасти их совместный момент. — Твои уши такие холодные. Гораздо холоднее твоего тела.

— Это… это плохо? — осторожно спросил Я'гел, всё ещё не поднимая головы.

— Нет. Совсем нет, — пожала плечами Лия, чувствуя себя уже легче из-за того, что мгновение недопонимания снова сменилось научным познанием. — Это просто подтверждает наши теории об особенном строении органов чувств у фалмеров.

Услышанное Я'гела ничуть не оскорбило. Наоборот, убедившись, что эльфийка безнадёжно не испугана его реакцией, не отвернулась с отвращением, а снова переходит к обсуждению нечто интересного, фалмер сам приободрился.

— Теории? Расскажи! — потребовал он, поворачиваясь к ней всем корпусом.

Лия улыбнулась, чувствуя, как напряжение окончательно спадает:

— Если ты снова сыграешь, Я'гел.

— Это «шантаж»? — чуть нахмурился эльф, озвучив слово, которому совсем недавно научился от неё и которое произносил с забавной серьёзностью.

— Скорее — «обмен опыта», — хихикнула Лия, ловко оперируя понятиями.

И когда фалмер, после секундного колебания, кивнул, принимая такой «обмен», эльфийка вновь шагнула к нему. Она начала внимательно рассматривать его уши, но теперь не касалась.

— На кончике твоего уха, Я'гел, есть маленькая ямочка. Едва заметная. Но похожа на ту, что есть на морде змей или некоторых ящериц. Мы считаем, что это особая мутация фалмеров, давшая вам способность к тепловому зрению. Поэтому твои уши такие ледяные, особенно кончики. Чтобы тепло собственного тела не «ослепляло» тебя. Как ослепил бы меня слишком яркий свет.

Я'гел слушал её внимательно и задумчиво. Когда Лия закончила, он сразу потянулся и провёл пальцем по мочке уха, не касаясь острого кончика. Очевидно, ранее о строении своих органов чувств Я'гел не задумывался, точнее, считал их обыденность.

— У наземников не так? — с ноткой искреннего удивления спросил эльф.

— Нет, — покачала головой Лия. — Наши уши могут только слушать. Чужое тепло мы чувствуем кожей, если коснёмся.

Я'гел нахмурился. Эта информация была ему в новинку, и очень увлекательна. Разница в восприятии мира не могла не поражать его. И тогда, поддаваясь своему желанию исследователь, фалмер сделал простой жест: протянул руку к Лие. Он хотел коснуться её уха. Понять разницу, о которой она говорила, наощупь.

Но теперь реакция Лии получилась непредвиденной. Слишком резкой.

— Я'гел, нет! — взвизгнула вдруг девушка.

От его приближающейся руки Лия отшатнулась как от огня. Она спешно отступила, снова разрывая дистанцию, и прижала руку к груди, пытаясь успокоить заколотившееся в панике сердце.

Я'гел застыл в глубоком недоумении, а его рука, встретившая не тепло другого тела, а пустоту, беспомощно повисла в воздухе.

— Лия? Я… я сделал «неприлично»? — растеряно произнёс эльф, вспомнив далёкий разговор ещё в первой экспедиции и схожую реакцию девушки: панику, страх перед нарушением личных границ.

— Нет, Я'гел. Это было прилично… нормально… Просто, — эльфийка тихо всхлипнула, и её голос дрогнул. Она опустила голову, пряча глаза. — Просто это личное… Очень личное для меня… Извини… Я не хотела кричать на тебя…

Рука девушки судорожно потянулась к капюшону. И в привычном защитном жесте она накинула его на голову, скрывшись под плотной тканью мантии от мира, от фантомных взглядов и от чужого, пусть и незлонамеренного, любопытства. Впервые в этом убежище.

Теперь тишина наступила между ними по-настоящему гнетущая, вязкая, как смола. Они были не одиноки — они стояли в одном зале, слышали дыхание друг друга, но при этом находились на расстоянии, которое вдруг стало непреодолимой пропастью. Из-за этой вынужденной дистанции тишина стала ощущаться ещё более тяжёлой.

— Лия? — в какой-то момент голос Я'гела разорвал это молчание. Он прозвучал тихо, осторожно.

Но эльфийка не ответила ему, не спасла их обоих от неловкой паузы, как делала раньше. Она лишь посильнее натянула капюшон на лицо, скрывая под плотной тканью глаза. Девушка испугалась вопросов, которые, конечно же, у любопытного фалмера были, ведь ответы на них оставят её без защиты, лишат последнего убежища.

Я'гел действительно хотел понять. Почему она спряталась? Почему так испугалась простого прикосновения? Почему снова спряталась под капюшоном, даже от него? Но он чувствовал: не сейчас.

Она не готова. Она не хочет говорить об этом, а значит, лучшее, что он мог сделать, — не настаивать. Не давить. Показать, что её страхи и её комфорт для него важнее простого любопытства.

Тогда Я'гел медленно повернулся к стене погремушек и протянул руки. Он надеялся, что если продолжит играть, как она просила, то девушка вновь подойдёт к нему. И у него снова появится слушатель…

Но вдруг к Я'гелу пришла другая идея, более смелая.

— Лия, может… может, ты хочешь поиграть? — спросил фалмер, пытаясь отвлечь их от плохих мыслей тем же методом, который умела применять она: переключение внимания, шутка, игра.

И он смог.

Лия не сняла капюшон, но чуть приподняла голову, выглянув из своего спасительного кокона. Она посмотрела на музыкальную гирлянду, и из-под ткани донёсся её горький хмык:

— Боюсь, от моей игры из твоих ушей кровь пойдёт, Я'гел.

— Кровь? Ваши уши легко ранить? — удивился фалмер, поняв её выражение буквально.

Лия тихо хихикнула, прикрыв губы ладонью. Теперь она снова посмотрела в сторону эльфа. Альтмерка не хотела возвращаться к прошлой болезненной теме и ухватилась за спасительную нить, которую неловко прокинул фалмер:

— Нет, Я'гел. Это не буквально. Так говорят о музыке, которая настолько ужасна и неприятна, что хочется закрыть уши, лишь бы не слышать.

Я'гел понял смысл идиомы, но это не поубавило его решимости:

— Но ты попробуй. Я хочу услышать.

Лия вздохнула. Раздражение на её лице не было искренним, а скорее, реакцией на чужое упрямство. Но она не отмахнулась от идеи фалмера, сделала шаг к стене и — назло ему, себе и, может, всему миру — ударила кулаком в импровизированный гонг.

Бумммммм…

Раздался протяжный вибрирующий гул, дублирующий чувства эльфийки: старую боль, желание выплеснуть напряжение и злость как способ защиты от чужих вопросов.

Звук наполнил зал, заглушая всё остальное.

Пока гул затихал, Лия повернулась и красноречиво глянула на Я'гела: «Доволен? Я же говорила, что будет ужасно!».

Но Я'гел, разумеется, не заметил её взгляда. Зато он игриво улыбнулся, подошёл к стене и, не давая той самой тишине вернуться, дополнил музыкальное самовыражение эльфийки своим набором звуков.

Дзинь-звонь-буммм…

Лия с прищуром и лёгким вызовом покосилась на эльфа, а затем схватилась за нить с привязанными костями и толкнула её, приложив усилие.

Треск-треск-треск.

Кости затрещали, сухо и резко.

Я'гел мгновенно подхватил её ритм. Он умело вплёл её хаотичный выбор в их прошлую композицию звуков.

Тук-дзинь-звонь-треск-треск-треск-буммм…

И они продолжили.

Ритм нарастал, комбинация усложнялась, одно звучание заменялось другим, рождалась какофония. Но они продолжали. Больше это не было вызовом или попыткой доказать, что идея была плохой. Это было их совместное звучание. Импровизация с её стороны, эмоциональная, резкая, непредсказуемая, и виртуозное оперирование звучанием примитивного инструмента с его стороны.

Это не была симфония подземелья, строгая, хоть и непонятная уху наземника. Это не было серьёзное исполнение своих глубоких чувств или молитва. Это была их игра. Игра, в которой они оба снова смеялись. Игра, в которой один из них мог оставаться в безопасной тени своего капюшона. Игра, в которой они снова нашли друг друга.

И когда совместная импровизация подошла к концу, они уже и забыли, что послужило причиной раздора. Неловкий момент затерялся в какофонии костей и металла.

— Крови нет, Лия, — с сияющей на лице радостью заверил Я'гел, когда они отстранились, а погремушки начали затихать.

От его искреннего комплимента, пусть и неоднозначного уху наземника, Лия улыбнулась, стирая ладонью с лица остатки слёз. Её глаза задержались на стене погремушек, где они только что высекали их общую композицию, — это был интересный опыт.

— Ты прав, Я'гел, это было неплохо, но… — вдруг на миг взгляд девушки скользнул со стены в сторону, в тёплые воспоминания. — Знаешь, я всё думаю, что бы получилось, если бы к твоей игре добавить звучание лиры…

— «Лиры»?

Из погружения в воспоминания девушку вырвал звонкий, как его стёкла, голос Я'гел, который с азартом ухватился за новое слово.

Лия повернула голову и посмотрела на эльфа, стоящего рядом.

— Лира — это такой музыкальный инструмент. Он издаёт плавный и очень чистый звук. В Скайриме её почти не встретишь, но на родине альтмеров лира — часть культуры.

— Ты умеешь играть на лире? — увлечённо спросил Я'гел, чуть поддавшись в её сторону.

Лия покачала головой:

— Немного… точнее, пробовала в детстве. У моей сестры была лира — она умела на ней играть. А мне почти не давала.

— Почему? — воскликнул эльф с неподдельным недоумением.

Лия догадалась, что его вопрос родился из более узкого понятия фалмеров о личных вещах, тем более в рамках одного клана, где многое принадлежит коллективу, а не индивиду. Снежные эльфы активно передают музыку друг другу, делятся знаниями, чтобы на их стоянках никогда не опустилась тишина — беззвучие смерти.

— Я была ребёнком, Я'гел. Маленькой, неуклюжей. Сестра боялась, что я сломаю лиру или порву дорогие струны. Однажды, — девушка мягко усмехнулась, глядя на себя сквозь время, — я её действительно уронила и поцарапала. Сколько криков тогда было… Эта лира была одной из немногих вещей, которые родители привезли с родины. Сестра, в отличие от меня, родилась ещё на Саммерсете. Она очень скучала по дому. И лиру берегла особенно.

На этом очередное погружение в прошлое могло оборваться, как и их разговор об инструменте, звучание которого чужеродно и незнакомо уху любого фалмера. Но Я'гела эта история, наоборот, воодушевила. И едва Лия закончила рассказ, как эльф повернулся к ней, весь горящий новой идеей.

— Лия, я могу её сделать! — заявил вдруг он.

— Что? — опешила девушка от столь неожиданного предложения.

— Лиру. Я её сделаю. Скажи как. И она будет твоя, ты сможешь играть, — повторил эльф, и его лицо настолько горело решимостью, что даже в слепых глазах отражался внутренний огонь.

— Ох, Я'гел, — покачала головой эльфийка, его энтузиазм не мог не умилять. — Я не думаю, что оно того стоит… то есть вряд ли тебе понравится звучание лиры. Это… не то, к чему привык ты.

— Но ты хочешь её услышать, Лия! Это важно! Значит, хочу услышать я! — не унимался фалмер.

— Хорошо-хорошо, — сдалась альтмерка. — Лиру сделать не так сложно, если найти тонкие прочные нити. Это всё же не лютня… Но, Я'гел, я же говорила, что забыла как на ней играть! Мне тогда придётся искать, кто меня в Коллегии научит играть заново.

Но Я'гел воспринял её слова не как очередное препятствие, а как уже готовый план к действию.

— Да, найди, научись. А я сделаю лиру. И мы будем играть вместе.

И в доказательство серьёзности своей задумки Я'гел протянул к девушке правую руку. Он слегка оттопырил культю указательного пальца, пытаясь воспроизвести жест, который заметил однажды у студентов Коллегии. То было шуткой, но фалмер запомнил и решил сегодня его повторить, чтобы придать своим словам больший вес по правилам, как ему казалось, наземников. Только перепутал пальцы.

Лия снова хихикнула, оценив его старания. А затем она сама протянула руку, аккуратно сложила его пальцы в кулак и указала, что оттопырить нужно мизинец. И когда Я'гел послушно повторил за ней, они закрепили их маленький договор детским, но искренним жестом.

***

Однажды во время их очередного совместного времяпровождения среди бесконечных рядов его коллекции Я'гел принёс Лие новый экспонат.

— Вот, — произнёс фалмер, протягивая эльфийке странную вещицу. — Нашёл на столе, в комнате, где жили. Палочка с волосками. Не стрела: слишком короткая. Не инструмент: слишком тонкая. Не понимаю.

Лия взяла находку в руку, и её глаза сразу просияли от узнавания.

— Это кисточка, Я'гел, — пояснила Лия, трепетно рассматривая реликт. Изящная ручка была испещрена строгими геометрическими узорами — уникальный почерк двемерского кузнеца, который выковал столь тонкий инструмент. Мягкий, пусть и поредевший от времени, пучок из ворса говорил о том, что кисть использовали не для инженерных нужд, а для искусства. — Она принадлежала художнику.

— Ею пишут? — предположил Я'гел, найдя самую близкую ассоциацию, которая была ему известна из их разговоров о письме.

— Ею можно писать с помощью чернил, конечно, — согласилась Лия, проведя пальцем по сухим щетинкам. — А кистями с жёстким ворсом создают узоры на керамике или стенах. Но вот такие кисти чаще всего используют для рисования картин на полотнах.

Фалмер ожидаемо не понял. Он уже знал о письме как способе передачи знаний, но рисование — это ещё более абстрактное понятие для слепого существа, для которого мир состоит из звуков, вибрации и тепла, а не форм и цветов.

— Рисование — это тоже процесс оставления меток на поверхности, — начала Лия объяснять, используя уже знакомые ему слова, которыми она когда-то рассказывала о письме, чтобы фалмер не потерялся в лабиринте абстракций. — Только эти метки иные. Это не буквы. Это образы. Фигуры. Картинки. Ими мы выражаем себя, свои мысли или своё настроение. Также часто рисуют что-то красивое. То, что хочется запечатлеть, запомнить навсегда и, может быть, показать другим, чтобы они тоже испытали схожие чувства.

— «Красивое»? — раздался ожидаемый встречный вопрос о слове, которое стало для фалмера новым препятствием.

Лия не растерялась. Она знала, что Я'гел понимает даже сложные неосязаемые философские концепции, главное — правильно их сформулировать, привязав к его опыту. Тем более, девушка была уверена: слепой народ не обделён понятием красоты — просто она у них своя.

— Красивое — это то, что нам нравится, — продолжила Лия пояснять. — То, что вызывает самые приятные, тёплые эмоции. С красивым… — Лия глянула на Я'гела с мягкой чуть смущённой улыбкой, — хочется быть близко как можно дольше. Поэтому красивое рисуют: даже когда самого предмета или существа уже нет рядом, с тобой остаётся его рисунок как напоминание о нём.

Я'гел слушал её, затаив дыхание, переваривая каждое слово. Его лицо было сосредоточенным, серьёзным.

— Для наземников, и для меня тоже, красивое — это чаще всего то, что мы видим: красивый вид, красивый цветок, красивая одежда, красивая внешность. Но для тебя, Я'гел… — она на секунду призадумалась, подбирая аналогию, — в первую очередь, думаю, красивым будет запах или звук. Та же музыка из твоих погремушек: тебе нравится её играть, нравится её слышать, а значит, для тебя она красивая.

— А прикосновения? Тоже красивое? — восторженно воскликнул Я'гел, а его уши дрогнули от внезапного озарения.

Взгляд Лии скользнул в сторону, но румянец смущения предательски проскользнул по её щекам, выдавая личные ассоциации:

— Почему нет? — тихо ответила она. — Если тебе нравится кого-то касаться. Если от этого прикосновения тебе становится тепло и спокойно. Если ты хочешь быть ближе. То… он тоже красивый для тебя.

И пока фалмер просиял от своих внутренних выводов о прекрасном, осмысливая свои чувства в новой концепции наземников, Лия решила перевести тему, пока разговор окончательно не заставил её раскраснеться.

— Может… хочешь попробовать? Порисовать. Я покажу как.

Разумеется, любопытный фалмер ни за что бы не отказался от такого предложения.

По указу Лии, Я'гел забрал из прогоревшего костра самый крупный и уцелевший кусок хитина. Он был чёрным, обугленным, но всё ещё сохранял форму пластины. Фалмер аккуратно обмотал его лоскутом ткани, чтобы не пачкать руки. И совсем скоро они вместе сели напротив прямой чистой стены в коридоре. Это место стало их холстом.

Устроившись рядом, чуть за его спиной, девушка нежно обхватила его руку. Её пальцы, уже свободные от бинтов, легли поверх его, длинных и жилистых, которые держали уголь. И она начала вести.

«Линия.»

Она провела его рукой справа налево, оставляя на сером камне чёткую тёмную полосу.

«Треугольник.»

Тремя резкими движениями она начертила замкнутую фигуру с острыми углами.

«Круг.»

Плавным движением угля она очертила окружность перед ними. Рука Я'гела в тот момент чуть дрогнула — мышцы напряглись от непривычной задачи, от необходимости контролировать силу, — исказив форму, сделав её слегка овальной. Но названная фигура всё равно угадывалась.

«Квадрат.»

Завершилось их знакомство с миром примитивных фигур начертанием прямоугольника: четыре угла, четыре стороны.

— Эти метки — фигуры, — поясняла Лия, пока Я'гел задумчиво молчал, не отпуская уголь. — Их также называют примитивами, потому что из таких простых форм создаются все рисунки, самые сложные композиции.

Лия проследила за выражением на лице фалмера. Она видела, как он хмурит редкие светлые брови, как его губы чуть сжимаются в сосредоточенном раздумье. Но потерянным эльф не выглядел — скорее внимающим всем своим умом. Поэтому она продолжила, чувствуя его интерес.

Продолжая вести его руку, эльфийка медленными плавным движениями, чтобы фалмер не упустил ни одного изгиба, очертила новую окружность, а затем из её центра в разные стороны провела короткие линии.

— Это схематическое изображение солнца, — объяснила она. — Круг и исходящие из его центра лучи. Солнце как светило в нашем понимании. Источник света и тепла. Но также…

— Мой амулет! — просиял Я'гел, внезапно придя к той же мысли. Вторая его рука легла на грудь, туда, где под тканью мантии скрывался амулет, который эльф теперь носил, не снимая.

Лия улыбнулась и кивнула, чувствуя радость, что он так быстро понимает её через ассоциации:

— Да, твой амулет. Пусть его лучи волнистые и неровные. Не такие прямые, как те, что мы нарисовали. Это нормально: форма может меняться, зависеть от мастера и материала. Но в своей основе они одинаковые: круг и лучи. И оба обозначают одно и тоже: солнце. Просто разными способами.

Увидев, что Я'гел снова задумался, переваривая новые правила в рисовании, чуть отстранилась, давая ему пространство для собственного творчества.

И тут наконец эльф, загоревшись изнутри новой идеей, огнём познания, поднял руку и сделал несколько самостоятельных росчерков по стене. Его движения вышли резкими, немного неуклюжими, лишёнными той плавности, которую давала ему направляющая рука. Из-за чего его линии не получились ровными, дрожали, а в один момент, увлёкшись, вместо угля он задел камень когтями.

Но для фалмер даже это было успехом.

— Лия, у меня получилось! — воодушевлённо воскликнул он. — Это тоже рисунок?

Девушка, наблюдая за его самовыражением, тихо хихикнула.

— Нет, Я'гел. Обычно такие рисунки называют каракулями. Они бессмысленны. В них нет образа.

Почувствовав, как слегка напряглись его плечи под тканью, как энтузиазм сменился лёгким разочарованием, она поняла, что он расстроился. Для фалмера, привыкшего к логике и утилитарности, «бессмысленное» было равноценно неудаче.

Тогда девушка нежно прижалась к его плечу. Она не осуждала его пробу, а желала показать другую, более глубинную сторону искусства.

— Но знаешь, — мягко начала она, привлекая его внимание свои голосом, — твои каракули бессмысленны для других, для посторонних. Если ты будешь рисовать, не учитывая формы, но вкладывая в них свой смысл — это тоже будет рисунком. Искусством. Просто смысл рисунка и те чувства, которые ты в него вложил, будешь знать лишь ты сам.

Но затем, снова взглянув на хаотичные росчерки фалмера, к альтмерке пришла новая идея.

Она снова обхватывает его руку и начинает медленно вести по пустому участку стены, в стороне от предыдущих проб углём.

— Если провести ровные линии — вот так, зигзагом, — вместе они повторили его прошлое движение, но теперь с большей аккуратностью, — и не позволить руке дрогнуть, то из твоего рисунка получится схематичное изображение гор.

— Гор?

— Да, гор, — кивнула девушка, готовая погрузить фалмера в новое слов. — Я'гел, представь большую пещеру. Её неровный пол, каменные выступы, возвышенность. На которую ты бы взобрался. С которой тебе легче стрелять, потому что ты выше добычи, — Я'гел покорно представил эту картину. Это было желанное развитие событий для любого охотника: когда добыча ползает внизу и даже не подозревает об опасности сверху. — А теперь представь возвышенность, на которую невозможно взобраться. Она слишком высокая. Настолько высокая, что падение с неё сразу закончится смертью для любого. Представил? — Лия сделала паузу, давая фалмеру возможность лучше прочувствовать весь гигантизм каменных пиков. — Так вот горы — это ещё больше и ещё выше! Гораздо выше! Ты знаешь, что где-то наверху есть вершины, но ты никогда не узнаешь, что на них — настолько они далеко!

— Это… это правда? — ахнул Я'гел, ощутив до мурашек то величие, о котором говорила Лия. Его воображение было лишено визуальных образов, но сознание осторожного охотника с лёгкостью нарисует что-то до дрожи опасное.

— Правда. На поверхности гор много, они собираются в целые хребты. И на их вершины невозможно залезть.

— И вы... на них живёте? — удивился фалмер.

— Нет, — посмеялась Лия. — Если только на самых низких. Даже двемеры, которые создавали свои комплексы внутри гор, не поднимались на самые вершины. На вершинах только вечный снег, лёд и абсолютно никого. Пустота.

— Это место... это дом двемеров, значит, оно тоже внутри гор?

— Да. Мы с тобой находимся где-то в нижних частях комплекса Аркнтамз. Он расположен под огромным горным хребтом, который называется Горы Джерол. В отличие от верхних ярусов руин, которые расположены прямо в склонах, это место находится глубоко под горой, ниже уровня поверхности. Не просто под землёй, а под самой горой... Представляешь? Кто-то посмотрит на гору с поверхности и решит, что на ней никого нет. Только снег на вершинах и редкая растительность у подножья. Но здесь, под толщей камня, находится целый мир. Гора хранит в себе жизнь. Так что рисунок горы — это не только изображение камня и высоты. Это символ огромного, древнего, незыблемого и непреступного. Но за чем можно спрятаться от всего. За чем время идёт иначе.

— Как... как мой дом? — неуверенно предположил Я'гел, проникаясь этим символизмом.

Лия улыбнулась.

— Да, и гора хранит твой дом от поверхности. От любопытных «наземников». От «солнца», которое твой народ ненавидит.

Девушка крепче сжала руку эльфа, чувствуя слабое тепло его ладони, и начала вырисовывать новый рисунок, под изображением горного хребта.

— Квадрат — это стены. И треугольник — крыша. Это изображение дома. Безопасное место. Закрытое от врагов стенами, прочными и надёжными, а от поверхности — крышей над головой из каменной породы. И мы нарисовали его прямо под горой. Под её защитой.

— Это мой дом, — догадался Я'гел теперь уверенно.

— Да, — поддержала его Лия. А затем она начертила маленького человечка внутри нарисованного домика. — Круг — голова. И пять чёрточек: тело, две руки, и две ноги. Это твоё изображение, Я'гел. Внутри дома. В безопасности.

Дыхание Я'гел чуть сбилось, а пальцы, держащие уголь, дрогнули. Он попытался ухватиться за этот образ, за своё изображение, пусть и условное.

— А ты? — вдруг суетливо воскликнул фалмер, чуть повернув к ней голову. — Лия, ты тоже тут. Со мной. В доме.

Девушку тронуло это внимание к деталям. Эльф не хочет оставаться один даже на рисунке.

— Моё изображение не отличается от твоего, — произнесла Лия и нарисовала в домике ещё одну фигуру, рядом с первой. Но только сделала одно отличие. — Хотя одну чёрточку — руку — можно немного искривить. Это значит, что моя рука сломана. Что я ранена. Но я всё равно в безопасности.

И когда рисование подошло к концу, они оба замерли перед стеной. Перед этой простой детской картиной, которая значила для них больше, чем для иного двемера — его сложные схемы.

Я'гел опустил уголь на пол. Он приложил пальцы к холодному камню, пытаясь нащупать шероховатости угольных росчерков, запомнить все те значения, которые они вложили в их совместное творение.

Заметив его отчаянное старание, Лия снова сжала его пальцы в своей ладони и аккуратно начала вести его строго по линиям, помогая ему воссоздать рисунок.

— Мы вместе, — она тщательно очертила контуры человечков. — В безопасном доме, укрытии, — их пальцы обвели контуры квадрата и треугольника. — Под горой. Которая скрывает нас от поверхности, — в завершение их руки точно проследили за рисунком длинного зубчатого горного хребта.

Наконец Лия чуть отстранилась, давая ему возможность самому пройти этот путь столько раз, сколько ему было нужно.

— Вот видишь? Рисунки — это не только буквальные значения. Это мысли и чувства, которые художник вложил в эти формы, — подытожила она их недолгое погружение в искусство наземников.

Я'гел кивнул. Его рука всё ещё зависла перед изрисованной стеной, очерчивая фигуры, которые он хотел запомнить. А его губы слегка дрожали от шёпота, которым он повторял её слова:

«Гора. Дом. Вместе.»

Так прошло несколько минут внимательного запоминания фалмером рисунка и смысла, который они в него вложили. Лия терпеливо дала ему эту паузу, необходимую для осмысления. Она лишь прижалась к нему со спины, положила голову на его плечо, осторожно, не касаясь чувствительного уха. С тёплой улыбкой она наблюдала, как Я'гел внимательно, с благоговением водил рукой по стене.

— Лия, ты… — наконец раздался его голос. Он был не растерянным, а сбившимся, порывистым от новой идеи, которая захватила увлечённого эльфа целиком, — ты можешь научить меня писать?

Столь внезапный вопрос, наполненный не праздной прихотью, а стальной решимостью, обескуражил девушку. Она замерла от осознания масштаба его просьбы.

— Но Я'гел… — начала она, подбирая слова с предельной осторожностью, чтобы не ранить вспыхнувшую в его сердце надежду. — Тебе это не нужно. Письмо придумано теми, кто видит. Ты не сможешь даже прочесть то, что напишешь. Это знание… оно не имеет смысла для тебя.

— Но я хочу! — возразил Я'гел, и в его голосе прозвучала такая настойчивость, что все доводы Лии рассыпались в прах. — То, что помнит мой клан, оно… недолгое. Забудется. Я хочу запомнить. Как делаешь ты. Надолго.

Лия с ещё большей нежность посмотрела на фалмера. Он хотел записать не только свои мысли, но и опыт своего клана, чтобы их история сохранилась. Даже когда не будет его самого. Даже если последний оплот разумных фалмеров перестанет существовать. Это было достойно восхищения.

— Знаешь… — задумчиво произнесла девушка и бережным движением она заправила за ухо спадающую на лицо прядь его тонких белых волос. Я'гел сразу прислушался, уловив, что в её голосе появился энтузиазм, подобный его собственному. — Толфдир однажды упоминал, что существует тактильные алфавит: специальная техника резьбы по дереву или кости, позволяющая читать его слепым. В нашей библиотеке должны быть книги об этом алфавите. Я могу их принести — и тогда мы можем научить тебя писать по-своему. Правда, — эльфийка усмехнулась, вспомнив нравы хранителя знаний, — забрать их будет проблематично. Наш библиотекарь относится к книгам… очень ревностно.

— Он опасен?!

Я'гел моментально насторожился. Его жилистое тело напряглось, мышцы стали каменными, словно опасность была где-то неподалёку, и он обязан был защитить её любой ценой.

Лия положила руку на его острое плечо и легонько сжала, передавая спокойствие через тепло ладони.

— Нет, совсем нет, — успокоила она. — Просто он очень ответственно подходит к своей работе, поддерживает Арканеум в хорошем состоянии. Благодаря ему, наша библиотека — лучшая в Скайриме. Некоторые считают, что даже лучше, чем в Имперском городе, пока у местным магов там раскол и война. Поэтому Ураг не позволяет просто так выносить книги из Арканеума. Но не волнуйся, — уже мягче произнесла Лия, чувствуя, как боевая готовность покидает тело Я'гела, — я постараюсь его убедить. Скажу, что если он не пожертвует одной книгой, то наша библиотека упустит уникальный шанс заполучить знания о подземном мире. Аргумент, перед которым не устоит ни один коллекционер.

Я'гел чуть склонил голову, принимая предложение эльфийки. Он готов был ждать сколько угодно, чтобы однажды не просто прикоснуться к истории, но и написать свою.

И всё же идея, зародившаяся в нём, не отпускала.

— А пока… ты можешь показать, как писать твоё имя? — спросил фалмер, желая приобщиться к тому самому «надолго» хоть чуть-чуть.

Лия улыбнулась:

— Конечно. Давай подпишем наш рисунок.

Я'гел снова взял уголь, а Лия сжала его руку, подвела их к рисунку человечка со сломанной рукой и начала медленно, угловато, но старательно выводить буквы.

«Л и я»

Я'гел очень внимательно следил за движениями, запоминал углы, паузы, направление. Он шёпотом медленно проговаривал каждую букву, которая теперь для него приобретала не только звук, но и очертания.

— А теперь — твоё имя, — полушёпотом произнесла Лия, чтобы не нарушить его раздумья.

Фалмер дрогнул. Его брови чуть растянулись в смятении, в неверии, что «изгой» и «дефект» тоже заслуживает начертания в истории. Что имя «предателя» можно запечатлеть.

Но он позволил Лие подвести свою руку ко второму человечку и назвать его.

«Я ' г е л»

Они замерли перед рисунком, который теперь не был абстракцией, а носил имя своих создателей.

— Наши имена… Они похожи! — с неожиданным радостным осознанием воскликнул Я'гел. — Моё начинается, как заканчивается твоё…

Лия внимательно окинула взглядом угольные росчерки.

— И моё начинается так же, как заканчивается твоё, — добавила девушка. — Ты прав. Наши имена как отражение друг друга. А я даже не обращала внимания.

Уголь глухо выпал из его руки, но Я'гел не спешил поднимать. Он снова коснулся ладонью стены, едва ли ощущая тонкие угольные следы, но зная, что они там есть. Не просто рисунки, а…

«Мы.»

— Лия, мы… мы же останемся здесь? Не исчезнем? — с трепетом произнёс эльф.

Лия улыбнулась, прижалась к фалмеру ближе и снова сжала рукой его плечо.

— Останемся, Я'гел. Пока будет стоять эта стена, рисунок останется. И ты тоже. Вместе со мной.

Я'гел чуть склонил голову, и его бледного, изрезанного шрамами лица коснулась улыбка. Тихая, светлая, настоящая.

«Вместе с тобой»…