Я Гардемарин!

Часть 1. Ключ. Глава 1

Ты видел деву на скале

В одежде белой над волнами

Когда, бушуя в бурной мгле,

Играло море с берегами,

Когда луч молний озарял

Её всечасно блеском алым,

И ветер бился и летал

С её летучим покрывалом?

Прекрасно море в бурной мгле

И небо в блесках без лазури;

Но верь мне: дева на скале

Прекрасней волн, небес и бури.

А.С. Пушкин

Аграфена перехватила меня за запястье прежде, чем я дотянулся до рубахи, и потянула обратно на постель.

— Полежи немного ещё. Не потонет, чай, корпус твой до утра-то.

— Корпус не утонет, зато меня могут выставить из него, если обнаружат раньше времени.

— В тот раз ты тож самое говорил и всё равно остался.

Она лежала на боку, прикрытая до пояса простынёй, и смотрела на меня снизу вверх. Светло-русые волосы рассыпались по подушке, закрыли половину лица и тонкими кольцами прилипли к влажной щеке. Я убрал прядь, провёл пальцами по её шее, и Аграфена сразу перестала притворяться, что хочет только поговорить.

За занавеской спал её старший сын. Младшие двойняшки лежали в широкой корзине возле печи, прижавшись друг к дружке так тесно, будто и во сне боялись остаться поодиночке. Один держал брата за подвёрнутый рукав длинной рубашки. Второй иногда шевелил губами и тихо посапывал.

Мне следовало одеться ещё четверть часа назад, но от Аграфены так дурманяще пахло тёплой кожей и дымом от печи, а ладонь её лениво и ласково двигалась по моей груди. На улице меня ждали только промозглый холод, пустой кошель да дорога через ночной Петербург. Здесь же было несказанно тесно, душно, но так хорошо.

Я наклонился и успел поцеловать Аграфену до того, как она отвернула голову.

— Нет, Андрюш, теперь поздно уже.

— Тогда отпусти мою руку.

Она посмотрела на свои пальцы, всё ещё сжимавшие моё запястье, но не разжала их.

— Так я тебя не держу.

— Конечно, не держишь. Просто не даёшь встать, — улыбнулся я.

— Ты старший гардемарин. Неужто с одной женщиной не управишься?

Аграфена успела тихо засмеяться, сама тут же испуганно зажала мне рот ладонью и сразу повернула голову к корзине, когда я перевернул её на спину. Двойняшки не проснулись, старший мальчишечка за занавеской протяжно вздохнул во сне и снова затих.

— Тише, — прошептала она. — Хозяйка внизу услышит.

— Пусть думает, что у тебя кровать скрипит сама по себе.

— Она и без тебя обо мне всякое думает.

Аграфена снова попыталась отказать, но, не выдержав, обняла меня за шею и притянула ближе. Как же мне нравилось, что с ней не надо было угадывать каждое движение. Да, она могла и оттолкнуть, и рассердиться, и засмеяться, а потом сама вернуть мою руку туда, откуда убрала. Рядом, под одним с нами местами закопчённым потолком, спали детишки, в печи седели угли, однако всё это не мешало телесной близости.

Я мял и гладил, входил в Аграфенино мягкое податливое тело, благодарно дарящее наслаждение, отвечающее взаимностью. Она не пыталась двигаться навстречу или проявлять инициативу, но позволяла мне не сдерживаться.

Когда мы, чуть успокоившись, снова лежали рядом, она положила голову мне на плечо и провела пальцем по свежему шву на моей рубахе, небрежно брошенной на постель.

— Гриша опять зашивал, небось?

— Назар. Гриша хотел купить новую.

— А ты не позволил.

— Я и сам могу купить рубаху.

— Можешь. Да только отчего-то ходишь в той, что тебе товарищи зашивают.

Я хотел ответить, но Аграфена подняла голову и посмотрела на меня без улыбки, отчего обидные слова остались непроизнесёнными.

— Мне пора, — сказал я и сел.

В комнате сразу стало прохладнее. Я нашёл рубаху, натянул её через голову, потом поднял с пола чулки и начал одеваться, стараясь не шуметь. На столе догорала сальная свеча. Возле подсвечника лежала половина тёмного каравая, нож с деревянной ручкой и маленькая тряпичная кукла. Старший мальчик, должно быть, оставил её перед сном, а Аграфена не стала убирать.

Она села на краю постели, накинула рубашку и начала собирать волосы. Пальцы у неё ещё дрожали, лента дважды выскользнула, и Аграфена сердито выругалась себе под нос.

— Дай сюда, — сказал я.

— Нет, сама сделаю.

— Ты уже два раза сделала.

— И в третий сделаю.

Застегнувшись, я подошёл сзади. Аграфена убрала мою руку, но через несколько мгновений всё-таки подала ленту и наклонила голову.

— Собирай выше. Нет, не так. Андрюш, да ты чтоль волосы женщине никогда не укладывал?

— До тебя мне не требовалось.

Я поднял тяжёлые светлые волосы и связал их возле затылка. Получилось неровно. Аграфена потрогала причёску, вздохнула, но переделывать не стала.

— В следующий раз научишься.

— Значит, следующий раз будет? — довольно улыбнулся я.

— Я этого не говорила, — ответила Аграфена лукавой улыбкой.

— Ты только что сказала.

— Не спорь с женщиной в её собственной постели. Всё равно проиграешь.

Она встала и поправила ворот моего кафтана, затем провела ладонью по груди, разглаживая складки. Я смотрел на её лицо и снова хотел обнять, но Аграфена внезапно отвернулась и закашлялась. Поначалу я решил, что она просто поперхнулась, однако кашель никак не проходил. Она прижала кулак к губам, другой рукой опёрлась о стол и несколько раз глубоко вдохнула.

— Давно это у тебя? — с тревогой спросил я.

— Ничего у меня нет, — Аграфена нервно сжала ткань рубашки на груди.

— Угу. Я слышу.

— Значит, лишнее слышишь.

— Груша, тебя должен посмотреть лекарь.

Да, мне было тревожно, но желания обнимать и тискать упругий зад тревога ничуть не умаляла.

— Нет! — Аграфена ответила чуть громче, чем следовало.

— Почему нет? — допытывался я.

— Да потому что лекарь денег попросит. Ты что же ему шпагу свою отдашь?

— Это не шпага.

— Знаю, знаю, — Аграфена закатила глаза. — Скьявона твоего отца, которой нельзя ни касаться, ни дышать на неё, и которую однажды положат вместе с тобою в гроб.

Я посмотрел на оружие, висевшее на спинке стула. Корзинчатая гарда тускло поблескивала в свете свечи. Клинок достался мне от отца, а отец получил его от венецианского купца ещё до Полтавы. Другого дорогого имущества он после себя не оставил.

— Скьявону я никому не отдам, — серьёзно кивнул я.

— Тогда и не обещай мне лекаря.

Аграфена налила в кружку воды и отпила несколько глотков. Руки её успокоились, но лицо после приступа кашля стало бледнее.

Не глядя на неё, я достал кошель. Монеты беззвучно легли на ладонь — восемьдесят копеек серебром и несколько медяков. Медяки могли понадобиться мне по дороге. Остальное я положил на стол рядом с хлебом.

Увидев деньги Аграфена нахмурилась.

— Нет, Андрей. Забирай, — ласки в голосе как не бывало.

— Купишь дров, хлеба и молока детям.

— А сам-то ты на что жить будешь?

— В корпусе кормят, — успокаивающе заверил я.

— Так хорошо кормят, что ты каждый раз съедаешь у меня половину каравая? — хмыкнула Аграфена.

— Сегодня я ещё ничего не ел, — пришлось ответить в своё оправдание.

Она придвинула монеты ко мне, но я упрямо вернул их обратно.

— Не начинай, времени мало, — я нахмурился, понимая, что придётся настаивать.

— Поэтому забирай деньги и уходи, — Аграфена сдвинула светлые брови.

— Я без них дойду.

— Пешком-то через весь остров?

— Ноги у меня пока целы.

— Пока, — вздохнула эхом Аграфена и снова попыталась сунуть монеты мне в руку. Я сжал пальцы и не взял.

— Да оставь хотя бы половину, — смиряясь, просила она. — У тебя сапог разойдётся на первом же плавании, да рубахи все в заплатах, а ты деньги так раздаёшь, будто у тебя в сундуке ещё десять рублей лежит.

— На плавание меня пока не назначили.

— Тем более. Назначат — что повезёшь с собой? Скьявону да гордость дворянскую?

— Гриша даст взаймы.

— Гриша товарищ тебе или казна?

А вот от этих слов стало неприятно, потому что они попали в цель. Я не раз позволял Грише платить там, где сам не мог, а потом делал вид, что речь идёт о временной ссуде между друзьями.

— Я верну ему всё после производства.

— Ага, после производства вернёшь Грише, потом мне, потом ещё кому-нибудь. Ты всё живёшь после чего-то, Андрюш.

— И что ты мне предлагаешь делать? Может, жизни научишь? Давай, я сам решу, как жить, — умела эта женщина разозлить. В такие моменты хотелось больно впиться в её губы, кусать их.

Аграфена взглянула на деньги, перевела взгляд на спящих детей.

— И что, барчук, и детей моих усыновишь?

Она произнесла это спокойно, без издёвки, и так, что я не смог отшутиться.

За занавеской старший мальчик перевернулся на другой бок. Один из двойняшек открыл глаза и несколько мгновений смотрел прямо перед собой, ещё не понимая, где находится. Потом увидел мать и тихо захныкал.

Конечно, я знал, что Аграфена не ждёт от меня обещания усыновить детей. Но она хотела услышать, что я понимаю разницу между восемьюдесятью копейками и жизнью четверых людей. А я и понимал, понимал, да только сказать ничего не мог.

— Я не это имел в виду, — мотнул головой я.

— Знаю.

Она подняла мальчонку, прижала к груди и села возле корзины. Второй ребёнок проснулся следом и потянул к ней руки.

— Завтра не приходи, — сухо сказала Аграфена.

— Тогда послезавтра.

— Нет.

— После вечерни.

— Я сказала нет.

Я надел перевязь со скьявоной и поднял плащ. Аграфена покачивала ребёнка, стараясь не смотреть на меня.

— После вечерни, — повторил я.

Она молчала достаточно долго, чтобы я уже приготовился уйти без ответа.

— Приходи после вечерни, — сказала она наконец. — Только раньше не надо. И денег больше не тащи, пока сам себе сапоги не купишь.

— Значит, всё-таки пустишь.

— Иди уже, барчук.

Она запела. Голос её был чистый, низкий, немного хрипловатый после приступа кашля. Я не знал всех слов песни. Там женщина провожала мужа на войну, ждала несколько лет, а потом продолжала выходить к дороге уже без надежды, потому что привыкла ждать. Мальчонка на её руках затих. Второй слушал, держась за край корзины.

Во внутреннем кармане у меня лежал тяжёлый железный ключ. Я получил его вечером от товарища и обещал вернуть прежде, чем отсутствие обнаружат. И теперь чужое имя стоило дороже всех денег, оставленных на столе.

Когда я открыл дверь, Аграфена, не переставая петь, лишь взглянула на меня поверх головы ребёнка.

На лестнице воняло кислой капустой из хозяйской кухни. Я спустился, осторожно открыл наружную дверь и вышел во двор. Отголоски песни ещё доносились через стену, но её быстро заглушили ветер и скрип колёс на улице.

Ночь над Васильевским островом уже начала сереть. С Большой Невы тянуло холодом, и между домами лежал влажный туман. На деревянных мостках блестела грязь, а в колеях стояла вода. По линиям ещё ездили поздние кареты и телеги. Кучера ругались на тех, кто не успевал уйти с дороги, за заборами лаяли собаки, и возле закрытых лавок привычно дрыхли под навесами нищие и подёнщики.

На извозчика денег не оставалось. Медной мелочи в кошеле хватило бы только на короткую поездку, а до корпуса предстояло добираться дальше. Я пошёл пешком.

Первые несколько минут после выхода из натопленной комнаты Аграфены мне было жарко. Однако пот быстро остыл под рубахой. Ветер пробрался под кафтан, и я начал жалеть, что не взял у неё обратно хотя бы несколько копеек. От этой мысли сразу стало стыдно. Жалеть следовало не о деньгах. Какое богатство было у Аграфены? Трое малолетних детей и кашель, который она пыталась от меня скрыть. У меня же — казённый стол, койка, товарищи и надежда на скорое производство.

Возле одного из каменных домов слуги выводили карету. Лакей поднял руку, не позволив мне пройти, пока кучер разворачивал лошадей. Колесо соскользнуло в колею, брызги попали на плащ и чулки. Лакей даже не посмотрел в мою сторону. На мне был форменный кафтан старшего воспитанника Морского шляхетного корпуса, у бедра висел дорогой клинок, но для человека в хорошей ливрее я оставался молодым оборванцем, который не может нанять экипаж.

К тому времени, когда показалась громада бывшего дома Миниха, где второй год размещался корпус, правый сапог промок, а дыхание в груди совсем потяжелело. В окнах со стороны набережной горело несколько огней. Над крышей серело небо. До подъёма оставалось немного времени.

Мне требовалось обойти главный вход, добраться до боковой двери и открыть её ключом. Если всё сложится удачно, я успею вернуться в спальную комнату старшей роты прежде, чем дежурный заметит отсутствие.

У поворота меня встретил Павел Волынцев. Рядом с ним стояли двое воспитанников, возвращавшихся после разрешённого выхода. Плащи их были сухими, сапоги начищены до блеска, а на лицах не осталось и следа ночной спешки. Волынцев держал трость под мышкой и лениво снимал перчатку, словно остановился здесь случайно. Я знал его достаточно хорошо, чтобы не поверить.

Павел был из тех людей, которым не приходилось торопиться. Его всегда ждали, ему освобождали дорогу, и за ошибки его расплачивался кто-нибудь другой. Даже корпусной кафтан сидел на нём так, будто был сшит не по общему образцу, а отдельно для наследника Волынцевых.

Я решил пройти мимо.

— Саблин, — сказал он. — Вы сегодня особенно дурно выглядите.

Я не остановился. Волынцев брезгливо продолжил:

— Сапоги в грязи, плащ мокрый, волосы растрёпаны. Неужели вдова выставила вас за дверь прежде, чем вы успели отдохнуть?

Оба его спутника посмотрели на меня. Один усмехнулся, второй сделал серьёзное лицо, но остался на месте.

— Вы следили за мной? — повернулся я.

— Для этого не требуется слежка. Вы слишком часто уходите в определённом направлении и всегда возвращаетесь с одинаковым выражением лица.

Значит, о моих выходах уже говорили. Я не знал, кто видел меня прежде, кто назвал Аграфену вдовой и сколько человек успели повторить этот слух. В ту минуту меня волновало только то, что Волынцев произнёс это перед свидетелями.

— Оставьте женщину в покое.

— Я её и не трогаю. Судя по вашему виду, вы и сами с ней неплохо справляетесь.

Один из воспитанников тихо произнёс:

— Павел, довольно.

— Почему же довольно? Саблин должен гордиться. Человек без денег, без имения и практически без будущего сумел найти женщину, которая принимает его по ночам. Возможно, даже бесплатно.

У меня загорелись уши. Я почувствовал запах комнаты Аграфены, её волосы на лице, тёплое тело рядом, услышал вопрос про детей. Всё, что несколько минут назад принадлежало только нам двоим, Волынцев теперь вытащил на мокрую улицу и выпотрошил.

— Заберите свои слова.

— Какие именно? Про отсутствие денег или про вдову?

— Все.

Волынцев посмотрел на мои сапоги, потом перевёл взгляд на скьявону.

— Вы требуете слишком многого для человека, который носит последнюю приличную вещь своего отца и живёт за счёт купеческого сына.

Рука сама легла на корзинчатую гарду. Я сразу осознал, что сделал. Волынцев тоже понял. Его лицо едва заметно изменилось. Насмешка никуда не делась, но глаза стали внимательнее.

— Вот теперь вы похожи на дворянина, Саблин.

— Моего отца и Меньшова вы больше не упоминаете.

— Ваш отец погиб при Полтаве и заслужил уважение. Вы пока успели только обесчестить его клинок ночными прогулками.

Я сделал шаг к нему. Оба воспитанника отступили в стороны. Один явно не хотел вмешиваться, второй следил за моей рукой. Волынцев снял вторую перчатку и спрятал обе за пояс.

— Повторите это завтра без свидетелей, — сказал я.

— Зачем без свидетелей? Свидетели вам понадобятся.

— Мой товарищ найдёт вашего до подъёма.

У Волынцева дрогнул угол рта. Он получил то, чего добивался, однако публичный вызов уже связывал и его.

— Пусть найдёт. Я буду ждать.

— И приготовьте оружие, которым умеете пользоваться, а не то, которое лучше смотрится при дворе.

— Не беспокойтесь обо мне, Саблин. Лучше попросите Меньшова заранее оплатить лекаря.

Я хотел ударить его прямо там. Но благоразумие шептало, что за углом находится боковая дверь, в кармане лежит чужой ключ, а из корпуса может в любую минуту выйти дежурный. Если нас схватят возле входа, я подставлю не только себя.

Волынцев увидел, что я убрал руку с гарды, и решил добавить последнее:

— Как зовут вашу вдову? Хочется знать, кому послать соболезнования.

— Аграфена тут ни при чём.

Глава 2

Имя вырвалось прежде, чем я понял, какую ужасную ошибку допустил.

Один из свидетелей быстро опустил глаза. Второй пристально следил за реакцией Волынцева. Теперь к утру в корпусе все точно будут знать не только о моём ночном выходе к женщине, но и её имя.

— Благодарю, — удовлетворённо сказал Волынцев. — Теперь всё гораздо приличнее.

Он неторопливо пошёл со своими спутниками к главному входу. Я остался у поворота один. В груди стучало так сильно, что я плохо слышал окружающие звуки. Хотелось догнать этого самодовольного болвана Волынцева, ударить гардой в затылок и продолжать бить до тех пор, пока он не перестанет улыбаться. Однако вместо этого я поплёлся к двери.

Ключ попал в замочную скважину не сразу. Я дважды промахнулся, нервно выругался, заставил себя успокоить трясущуюся руку и только тогда удалось повернуть ключ. За дверью начинался тёмный проход. Я вошёл, запер дверь изнутри и несколько мгновений стоял, прислонившись спиной к холодной стене, пытаясь унять нервную дрожь. До встречи с Волынцевым у меня была одна цель — вернуться незамеченным. Но эти несколько минут всё перевернули. И теперь мне требовалось найти секунданта, договориться о месте и — пожалуй, самое непростое — не дать товарищам остановить меня.

В спальной комнате старшей роты ещё теплилась свеча. Часть воспитанников спала, часть притворялась спящей, потому что никто не горел желанием попасться дежурному. Возле дальней койки сидел Григорий Меньшов и чинил ремень на моей походной сумке.

Григорий был широк в плечах и тяжёл телом, но двигался осторожно, словно постоянно боялся задеть человека или сломать чужую вещь. Его отец мог без труда купить десяток таких сумок вместе со всем моим имуществом, однако Гриша уже второй вечер пытался спасти старую пряжку.

Он поднял голову, увидел мокрые сапоги и сразу отложил ремень.

— Ты пешком пришёл. Значит, деньги отдал, — тут же сделал вывод и озвучил увиденное.

— Восемьдесят копеек.

Гриша закрыл глаза и перекрестился.

— Все?

— Несколько медяков остались.

— Медяки не деньги, когда нужен лекарь.

Я снял плащ и повесил на край койки. Сапог неприятно чавкнул. Несколько голов поднялись над постелями.

Кирилл сидел за столом возле свечи и дочитывал страницу. Он не был старшим среди нас по чину, но в любой общей беде все сначала смотрели на него. Было у него отличное умение — не торопиться тогда, когда остальные уже хватались за первое решение.

— С чего это Меньшов заговорил о лекаре? — спросил он.

— Потому что Гриша всегда говорит о худшем.

— Я говорю о том, за что потом приходится платить, — возразил Гриша. — У Андрея нет денег даже на извозчика. Если он опять полез куда-нибудь с оружием, нам полезно знать заранее.

Фёдор спустил ноги с койки и посмотрел на мою скьявону. Он отлично разбирался в клинках и мог даже по звуку понять, ослабло ли крепление гарды.

Степан приподнялся на локте. Вот уж кто помнил распорядок лучше дежурных и заранее знал, когда по коридору пройдут, кого проверят и сколько времени осталось до подъёма.

Зябко натянув одеяло на плечи, поднялся на постели Миша. Этот обладал редким даром первым замечать неприятности, которых остальные ещё не успели испугаться.

Артём открыл один глаз и спросил:

— Саблин женился или убил кого-нибудь? По лицу подходит и то, и другое.

Назар встал и молча принёс сухую тряпку для сапога.

— Волынцев оскорбил Аграфену, — сказал я. — Потом отца и Гришу. Утром мы дерёмся.

Артём закрыл глаз, застонав:

— Лучше бы женился.

Кирилл положил ладонь на открытую книгу.

— Кто слышал вызов?

— Двое воспитанников рядом с ним.

— Ещё кто-нибудь?

— Не видел, — я нервно повёл плечом.

— Где это произошло? — продолжал уточнять Кирилл.

— На подходе к боковой двери.

Степан тихо выругался.

— Значит, Волынцев видел, откуда ты вошёл.

— Нет, только, куда я повернул.

— Этого достаточно. Если он доложит, начнут проверять замок и искать ключ.

Я достал ключ и положил на стол. Гриша посмотрел на него так, словно перед нами лежала заряженная граната.

— Кто дал? — спросил Кирилл.

— Имени не скажу.

— Так я и не прошу имени для начальства. Мне надо понять, как вернуть ключ прежде, чем его хватятся.

— Сам верну.

— Когда? После дуэли?

Я промолчал. Кирилл встал, взял ключ со стола и осмотрел его.

— Сейчас ты никуда один не пойдёшь. Ключ вернётся владельцу через человека, который знает, куда его положить. Имя мне не нужно.

— Я обещал вернуть сам.

— Ты ещё Волынцеву обещал дать себя проткнуть. Может, для одной ночи обещаний достаточно?

Мне не понравилось, что он распоряжается моей вещью и моим словом, хотя ключ и не принадлежал мне, а слово я уже поставил под угрозу. Кирилл дождался, пока я перестану смотреть на его руку, и убрал ключ.

— Теперь о дуэли. Что именно сказал Волынцев?

Я пересказал разговор не полностью, утаив фразу про бесплатную женщину. Такое произносить перед друзьями не хотелось. Но Кирилл всё равно понял по моему лицу, где я пропустил слова.

— Ты назвал Аграфену сам?

— Он уже знал, что она вдова.

— Имени не знал.

— Теперь знает.

Миша сжал край одеяла.

— К утру будут знать все.

— Спасибо, — ответил я, дико досадуя сам на себя. — Без тебя не догадался бы.

Он покраснел, но не отвернулся.

— Я не издеваюсь. Если Волынцеву понадобится оправдание, он скажет, что ты сам вызвал его из-за городской женщины. Его свидетели подтвердят.

— Пусть подтверждают.

— Потом нас всех будут спрашивать, кто знал, кто выходил, кто был рядом и откуда взялся ключ.

Гриша положил огромную ладонь Мише на плечо.

— Перестань. Он и без тебя понимает.

— Ничего он не понимает, — сказал Степан. — Дуэли запрещены. Если поймают на месте, отвечать будут участники и секунданты. Если один умрёт, дело станет ещё хуже. Волынцев может позволить себе надеяться на родню. У Андрея надежда только на нас.

Мне хотелось приказать Степану замолчать. Он не оскорблял меня и не предлагал отказаться, но перечислял то, о чём я старался не думать.

Гриша тем временем уже подсчитывал предстоящие расходы, загибая пальцы.

— Извозчик до места и обратно. Чистое полотно. Лекарь, который не станет задавать вопросов. Новая рубаха, потому что эту вокруг раны разрежут. Если рана будет глубокая, то ещё лекарства. Если тебя арестуют, понадобится передавать еду.

— Меня ещё не ранили.

— Поэтому я и считаю сейчас, а не после.

— Денег у меня нет.

— Я заметил.

В голосе Гриши не было упрёка и от того зависеть от него становилось ещё тяжелее.

Кирилл подошёл к окну, отодвинул край занавески и посмотрел во двор.

— Я буду секундантом. Фёдор пойдёт со мной. Остальные останутся в корпусе.

— Я тоже пойду, — сказал Гриша.

— Ты не дворянин и секундантом быть не можешь.

Гриша медленно поднялся. Стоя, он оказался крупнее каждого из нас.

— Зато я могу удержать Андрея, если он упадёт, и заплатить извозчику. Ты сделаешь это своей честью?

Кирилл посмотрел на него, затем кивнул.

— Останешься в стороне. К клинкам не подходи, пока мы не остановим поединок.

— Если Андрей начнёт истекать кровью, я подойду без твоего разрешения.

— Тогда подойдёшь.

Фёдор протянул руку.

— Дай скьявону.

Я снял перевязь и передал оружие. Фёдор вынул клинок на ладонь, проверил, как он идёт в ножнах, потом достал полностью. Сталь была чистой, но ремень у крепления разболтался, а на внутренней стороне корзины от сырости проступила ржавчина.

— Ночью её не протирал?

— Занят был.

Артём тихо хмыкнул. Гриша посмотрел на него, и тот сразу занялся складыванием тряпок.

Фёдор провёл большим пальцем возле гарды, не касаясь лезвия.

— Клинок тяжёлый. Волынцев, скорее всего, возьмёт лёгкую шпагу. Не пытайся гоняться за остриём. Прижми его оружие сильной частью клинка и не раскрывайся на широком ударе.

— Я умею фехтовать.

— В классе. На сухом полу. С тупым оружием. Сейчас всё будет иначе. Волынцев тоже умеет.

Последнее слово задело сильнее всего. Я привык считать Павла избалованным сынком богатого дома. Он действительно был таким. Одновременно он учился в том же старшем классе, проходил те же уроки и не раз показывал на занятиях, что владеет шпагой лучше многих. Как бы я не хотел не признавать опасности, тело реагировало по-своему. Ладони уже стали влажными.

Назар принёс сухую рубаху и положил на койку.

— Переоденься сейчас. Эту оставишь для возвращения, если не порежут кафтан.

— Он собирается на дуэль, а ты бережёшь рубаху? — спросил Артём.

— Рубаха денег стоит.

Гриша одобрительно кивнул. Кирилл вернулся к столу.

— Сначала я встречусь с человеком Волынцева. Потребую, чтобы Павел отказался от слов о женщине, твоём отце и Меньшове. Если откажется, дело закончено.

— Он не откажется.

— Тогда ты получишь то, чего добиваешься. Только запомни: после первого ранения я имею право остановить поединок.

— Если Волынцев согласится.

— Мне всё равно, согласится ли он, когда один из вас перестанет нормально держать оружие.

Я посмотрел на товарищей, что делили между собой мою глупость. Кирилл брал на себя переговоры, Фёдор оружие, Степан время, Гриша деньги, Назар вещи, Миша страх, который я не хотел признавать, Артём попытку не дать всем окончательно задохнуться от напряжения. Свою честь я собирался защищать в одиночку, но спустя четверть часа на её зашиту встала вся наша комната.

До рассвета мы не ложились. Кирилл вышел на переговоры и вернулся после того, как за окнами стало заметно светлее. Волынцев отказался забирать слова и назначил пустырь за последними жилыми дворами острова, где дорога уходила к огородам и складам. Его секунданты обещали привести извозчика для своего раненого. Гриша выслушал это и молча добавил ещё несколько монет в кошель.

Из корпуса выходили по очереди. Сначала Кирилл и Фёдор. Через несколько минут я и Гриша. Назар остался возле двери и должен был открыть нам, если ключ не успеют вернуть. Степан считал время до первой проверки. Миша проводил нас до коридора, дважды хотел что-то сказать и оба раза передумал.

На улице стало светлее, но солнце ещё не поднялось. Ночной дождь прекратился. Ветер с Невы гнал низкие облака, вода стояла в колеях, мокрая земля прилипала к подошвам. Мы шли молча. Гриша нёс свёрток с полотном и чистой рубахой, в кошеле его под плащом звенели деньги. Этот звук раздражал меня сильнее, чем стук собственных ножен.

— Ты не обязан идти, — сказал я.

— Знаю.

— Тогда почему идёшь?

— Потому что ты всё равно полезешь драться. Кто-то должен помнить, что после красивых слов человеку требуется лекарь.

— Я верну деньги.

— Вернёшь. Только сначала останься жив, — перекрестился Гриша и больше не разговаривал.

Волынцев ждал на пустыре. Без плаща, в тёмном кафтане и с аккуратно собранными волосами. Один из секундантов держал его верхнюю одежду, второй разговаривал с Кириллом.

Для незаконного поединка место выбрали правильное, но вот для фехтования неудачное. С одной стороны стоял длинный деревянный забор, с другой начинался сырой огород. Земля между ними была вытоптанная, размокшая после дождя. В нескольких шагах лежали доски, брошенные через глубокую колею. Если кто-нибудь появится на дороге, заметить его можно будет заранее, а вот уходить придётся через грязь.

Кирилл подвёл меня к середине пустыря.

— Последний раз спрашиваю: согласен принять извинение, если Волынцев откажется от сказанного?

— Согласен.

Секундант Волынцева задал ему тот же вопрос.

— Я не отказываюсь от правды, — ответил Павел. — Саблин сам подтвердил каждое слово.

Разговор закончился. Я снял плащ и передал Грише. Фёдор поправил ремень перевязи, затем помог вынуть скьявону. Корзинчатая гарда привычно закрыла кисть. Вес клинка успокаивал, пока я держал его опущенным.

Волынцев достал шпагу. Его клинок был уже моего и заметно легче. Он сделал несколько движений кистью, проверяя оружие, и встал боком. На занятиях я видел такую стойку десятки раз. Сейчас же расстояние между остриём и моей грудью показалось слишком маленьким.

— Не тянись за ним, — тихо напомнил Фёдор. — Пусть входит в твою меру.

Я кивнул. Секунданты отвели нас друг от друга, ещё раз проверили расстояние и отошли. Первые мгновения никто не двигался. Я слышал унылое завывание ветра и тяжёлое дыхание Гриши за спиной. Даже звук капель, собирающихся и срывающихся с края забора казался необычайно громким. Волынцев смотрел на моё плечо и кисть, игнорируя лицо. Я тоже пытался следить за его оружием, но взгляд всё время перемещался к острию.

Павел двинулся первым. Передняя нога бесшумно скользнула по грязи. Шпага пошла к груди. Я отбил её слишком сильно, клинки ударились, и Волынцев уже отступил, не позволив мне ответить. Второй выпад оказался ложным. Я снова подал скьявону навстречу, открыл правый бок и успел закрыться только корзиной гарды. Остриё скользнуло по металлу возле пальцев.

Волынцев улыбнулся. Улыбка на этот раз не вызвала ярости. Я наконец понял, что он действительно может меня убить. Страх этот пришёл через ощущения — во рту пересохло, ноги стали тяжёлыми. Правая рука сжала рукоять сильнее, чем требовалось. Фёдор учил не тратить силу, но я не мог не тратить.

Волынцев снова приблизился, заставляя меня пятиться к колее. Он не спешил наносить настоящий удар. Проверял реакцию, трогал мой клинок своим, отступал, снова входил. Лёгкая шпага позволяла ему менять направление быстрее. Я дважды попытался достать его рубящим ударом, и оба раза рассёк только воздух.

— Устали, Саблин? — спросил он.

— Подойдите ближе и проверьте.

Он подошёл. Остриё мелькнуло возле лица. Успев отклониться, я почувствовал, как металл разрезал кожу над бровью, и ударил скьявоной сверху. Волынцев ушёл в сторону, но на этот раз я не стал возвращать клинок назад, а прижал его шпагу возле гарды и толкнул всем весом. Он потерял равновесие на мокрой земле. Я увидел открытое плечо, ударил коротко и почувствовал сопротивление ткани, потом тела. Волынцев отскочил. На левом рукаве появилась тёмная полоса. Гриша шумно выдохнул. Один из секундантов Волынцева шагнул вперёд, но Павел поднял здоровую руку.

— Продолжаем.

Кирилл посмотрел на меня. Кровь стекала от брови к глазу. Я вытер её плечом, не опуская оружия.

— Продолжаем, — подтвердил я.

Первое ранение изменило Волынцева. До этого он фехтовал хладнокровно и ждал моей ошибки. Теперь ему хотелось вернуть мне боль немедленно. Удары стали значительно быстрее, прежняя осторожность исчезла. Он пошёл на меня серией коротких выпадов. Отступив один раз, второй, на третьем я зацепил пяткой край доски. Шпага Волынцева прошла под рукой и вонзилась в моё плечо. Я дёрнулся назад, и клинок вышел из раны, расширив её.

Кирилл крикнул, велев остановиться. Волынцев услышал, но не опустил шпагу. Я тоже и не подумал опускать скьявону. В тот миг мне стало безразлично, кто нарушает условия. Перед глазами встал тёплый образ Аграфены в лёгкой рубашке с ребёнком на руках, сменившийся затем на самодовольное, насмехающееся лицо Волынцева у корпуса. Если я остановлюсь после его удара, он уйдёт уверенный, что получил всё. Унизил, ранил меня и заставил секунданта просить конца.

Я шагнул вперёд. Раненое плечо не позволило поднять клинок как прежде. Пришлось держать его ниже и ближе к телу. Волынцев решил, что рука у меня отказала, и потянулся остриём к груди. Встретив шпагу корзиной гарды, я отвёл её в сторону и оказался почти вплотную к нему. Для длинного укола расстояния уже не было. Для тяжёлой скьявоны тоже не хватало места, поэтому я ударил его металлической корзиной в лицо. Нос хрустнул, и Волынцев отшатнулся, разбрызгивая кровь, потёкшую по губам.

Я попытался ударить клинком сбоку. Правая нога поехала в грязи. Удар прошёл ниже, чем я хотел, и рассёк ему предплечье. Волынцев закричал, но шпагу не выпустил. Он вслепую ткнул вперёд, и это движение я увидел слишком поздно.

Остриё вошло под рёбра. Сначала я почувствовал толчок, холод внутри и боль, от которой перестало хватать воздуха. Я опустил скьявону, но всё-таки успел ударить Волынцева плечом. Мы столкнулись и упали в грязь. Кто-то наступил мне на руку. Шпагу вырвали из раны. Боль стала сильнее, я попытался вдохнуть и не смог.

Глава 3

Надо мной склонился Кирилл, а из-за его плеча показалось совершенно бледное лицо Гриши. Он что-то спрашивал, но первые несколько секунд слова доходили до меня отдельно от смысла. Воздух будто застрял в груди. Вдох начинался и обрывался на половине, а правая сторона тела отзывалась болью при каждом движении.

— Андрей, если слышишь, не пытайся вставать. Просто смотри на меня, этого пока достаточно, — Кирилл говорил медленно, не повышая голоса. Потом повернулся к Грише, который уже развернул принесённое полотно. — Прижимай к боку всей ладонью и держи. Не отпускай посмотреть, остановилась ли кровь. Если остановится, мы это и так поймём.

Гриша послушался. Обычно его широкие руки управлялись и с дорожным сундуком, и с человеком моего веса без особого труда, теперь же пальцы дрожали так, что вместе с ними ходил край ткани.

— Я давлю, Кирилл. Сильнее уже страшно, у него там всё разворочено. Шпага-то тонкая... Как так-то? Боже мой...

— Разворочено... Зарастёт всё. Хуже будет, если продолжит терять кровь. Дави, говорю.

Полотно вжалось в бок. Я наконец вдохнул полной грудью и вместе с воздухом выпустил такой крик, что кто-то у противоположного края пустыря обернулся.

Зато мир сразу сделался яснее. Волынцев лежал в нескольких шагах. Один из секундантов держал его за плечи, не позволяя подняться, другой прижимал ткань к рассечённой руке. Нос у Павла был разбит, кровь заливала подбородок и ворот, однако он пытался что-то доказывать своим приятелям и даже отталкивал здоровой рукой того, кто его перевязывал.

Значит, жив. Облегчение оказалось почти таким же сильным, как раздражение. Убивать Волынцева я не собирался, но после всего сказанного им видеть его способным продолжать спор было почему-то особенно досадно.

Я вспомнил о клинке и с трудом выговорил:

— Фёдор… моя скьявона.

Друг понял даже неоконченную мысль. Он нашёл фамильное оружие в грязи там, где оно выпало из моей руки, поднял, осмотрел сталь и осторожно вытер кровь пучком сорванной травы.

— Цела твоя скьявона. Я заберу её, очищу как следует и проверю гарду. Ты только не вздумай сейчас вставать ради осмотра — отец, думаю, простил бы тебе одну ночь без личного надзора за клинком.

После этого я позволил себе закрыть глаза. Извозчика где-то раздобыл Гриша. Как он сумел уговорить человека везти окровавленного гардемарина и ещё нескольких воспитанников, я не спрашивал. Вероятнее всего, там снова поработал тугой отцовский кошель. Каждая выбоина на дороге отзывалась в боку так, что приходилось стискивать зубы, а к середине пути первая повязка уже промокла насквозь.

Кирилл ещё на пустыре решил, что искать лекаря на стороне бессмысленно. Две раны от боевого оружия, несколько старших воспитанников, исчезнувших до подъёма, и нанятый извозчик у ворот корпуса можно было утаить примерно так же хорошо, как пожар в пороховом погребе. Лучше сразу ехать в лазарет и хотя бы не прибавлять к запрещённой дуэли попытку спрятать её последствия.

Для дежурного он всё же придумал историю о несчастном случае во время утреннего упражнения. История получилась настолько плохой, что даже сквозь боль мне было за неё неловко. Два гардемарина умудрились до подъёма встретиться с боевым оружием, ранить друг друга и выбраться за корпусные стены, а их товарищи почему-то оказались рядом. Дежурный выслушал Кирилла, посмотрел на мой кафтан и ничего не сказал. От этого стало ещё хуже.

В лазарете одежду снимать не снимали, а разрезали прямо на мне. Помощник лекаря распорол пропитанную кровью рубаху, добрался до внутреннего кармана, и оттуда на пол выпал злополучный ключ. Он ударился о доски и отлетел под стол. Гриша мгновенно нагнулся, но помощник оказался ближе, достал находку и повертел в пальцах.

Я успел подумать, что теперь объяснение про утреннее упражнение окончательно приобрело великолепный вид. Но дальше беспокоиться об это не получилось, поскольку для меня наступила темнота.

Очнулся я, когда Аграфена, запустив пальцы мне в волосы, нежно сдавила затылок. Голова моя лежала на её коленях, сверху над лицом нависали налитые груди. Я потянулся губами к мягкому животу, покрытому светлым, едва различимым пушком. Однако вместо пряного аромата женского тела в нос ударил резкий запах уксуса и рот заполнил вкус горечи.

Бок был туго стянут свежей повязкой, плечо почти не чувствовалось. По свету за окнами я понял, что уже полдень. В корпусном лазарете всё шло своим чередом. За перегородкой тихо разговаривали, в коридоре звякнул металлический таз, кто-то потребовал горячей воды.

Гриша сидел у стены и считал деньги. Делал он это непривычно медленно, перекладывая монеты из ладони в ладонь и всякий раз сбиваясь где-нибудь на середине. На скамье возле него лежали остатки моей рубахи, испорченный кафтан и оружейная перевязь. Без моей скьявоны.

— Если ты подсчитываешь убытки, значит, я хотя бы не умер, — голос мой прозвучал слабее, чем хотелось. — Где клинок?

Гриша так резко поднял голову, что несколько монет посыпались ему на колени.

— Фёдор забрал. В лазарет с оружием его не пустили, а оставлять скьявону неизвестно кому он отказался. Обещал вычистить, смазать и принести, когда разрешат. Волынцев тоже жив, если это следующий вопрос. Руку ему рассекло порядочно, нос сломан, крови потерял много, но лекарь сказал, что твоя рана много опаснее. Он успел провернуть шпагу. Так что можешь хотя бы один раз не соревноваться с ним.

Я посмотрел на его кошель.

— Сколько ушло на извозчика и полотно?

— Господи, Андрей, ты не исправим... Ты только очнулся минуту назад и первым делом проверил фамильный клинок, а вторым решил считать мои копейки. По-моему, лекарю можно выписывать тебя прямо сейчас. Ты в полном порядке, Саблин.

— Сколько, Гриша? — спокойно перебил я его.

Он собрал рассыпавшиеся монеты и сжал кошель.

— Столько, сколько понадобилось. Деньги у меня есть, у тебя сейчас почти нет. Вернёшь потом, если иначе твоя дворянская совесть не даст спать. Только я заранее предупреждаю, что восемьдесят копеек, которые ты оставил Аграфене, тоже тогда запишем в общий счёт и будем спорить, имел ли ты право тратить почти всё своё содержание без разрешения богатого купеческого сына.

Спорить с ним лёжа под свежей повязкой было унизительно и тяжело, поэтому я закрыл глаза.

— Вот и разумно, — уже совсем спокойно заключил Гриша. — Полежи хоть четверть часа и не распоряжайся чужими кошельками.

Увы, четверти часа на полежать мне не дали. Дверь открылась, и в палату вошёл сухощавый мужчина в тёмном кафтане без галунов, орденов и какой-либо приметной отделки. Корпусной формы на нём не было, однако помощник лекаря пропустил его без объяснений. Незнакомец принёс с собой стул, поставил возле моей койки и положил рядом на тумбочку найденный ключ.

— Андрей Никифорович Саблин? Гаврила Матвеевич Карташев. Имя моё вы, возможно, слышали, но вспоминать его сейчас необязательно.

Имя действительно было знакомым, только боль и усталость мешали понять откуда. Карташев оглядел повязку, разрезанную одежду, затем Гришу, так и сидящего с кошелём.

— Господин Меньшов, понимаю ваше беспокойство, но мне потребуется поговорить с вашим товарищем без свидетелей. Лекаря я уже предупредил. Надолго задерживаться не стану и вытрясать признания из раненого тоже не собираюсь.

Гриша не поднялся.

— Тогда я вам совсем не помешаю, сударь. Мой друг только пришёл в себя. Всем будет лучше, если я останусь.

— Сейчас вам полезнее побыть за дверью. У меня будут вопросы о самовольном выходе, запрещённой дуэли и людях, которые помогали всё это устраивать. Если вы останетесь, то услышите ответы, после которых гораздо труднее будет утверждать, что ничего не знали. По-моему, вы уже достаточно помогли Саблину на сегодня.

Гриша задумался, нехотя убрал кошель и встал.

— Я буду сразу за дверью, сударь. Если услышу, что Андрей задыхается или лекарь понадобится ему раньше окончания вашего разговора, я буду вынужден войти без приглашения.

— В такой ситуации я сам вас позову.

Когда дверь закрылась, Карташев подвинул ключ ближе ко мне.

— Давайте сначала договоримся, Андрей Никифорович. Я не прошу вас сочинять удобные ответы. Если намерены кого-то не выдавать, так и говорите. Мне проще иметь дело с прямым отказом, чем с внезапной потерей памяти. Этот ключ нашли в вашем внутреннем кармане. В корпусе его вам, насколько я понимаю, не выдавали. Откуда он?

— От человека, которого я не назову.

— Уже лучше. Значит, память работает, а имя вы скрываете сознательно. Ключом вы воспользовались, чтобы выйти из корпуса?

Я помедлил и кивнул.

— И отправились к некой Аграфене, чьё имя сегодня утром прозвучало во время ссоры с Волынцевым?

— Да. Но она к дуэли отношения не имеет. Павел увидел меня, потом начал говорить то, чего говорить не следовало.

Карташев устроился на стуле удобнее. Он не перебивал, и от этого пришлось продолжить самому.

— Я потребовал, чтобы он взял слова обратно. Он отказался. Дальше вы, полагаю, уже всё знаете.

— Общую последовательность знаю. Меня интересуют места, в которых чужие решения начинают превращаться у вас в собственную обязанность. Например, деньги. Меньшов в спальне достаточно громко интересовался восемьюдесятью копейками, оставленными вами Аграфене. Это почти всё, что было при вас, как я понимаю?

Вопрос о деньгах оказался неожиданно неприятнее вопроса о женщине.

— Почти всё. Иногда я ей помогаю. Не содержу, если вы хотите именно это выяснить, и никаких обязательств между нами нет.

— Я пока ничего подобного и не предполагал. Зато вижу молодого дворянина без больших средств, который отдаёт почти все наличные мещанке, затем из-за сказанных о ней слов идёт на смертельный поединок, а расходы после этого оплачивает его товарищ. Мне важно понять не нравственность нынешних гардемаринов или той женщины, а вашу собственную логику. Что именно в словах Волынцева сделало отказ от дуэли для вас невозможным?

Я посмотрел на лежащий ключ.

— Он говорил о ней так, будто купил право распоряжаться чужой жизнью, а потом задел память о моём папеньке. Не просто обозвал меня бедняком — это я и без него знаю. Он решил, что бедность делает человека смешным и позволяет безнаказанно лезть в то, что ему не принадлежит.

— То есть вы защищали одновременно женщину, память отца и собственное достоинство.

— Если хотите разложить всё так, то да.

— Я как раз хочу проверить, что получилось после защиты.

Карташев сказал это без насмешки. Потом взгляд его ненадолго остановился на разрезанном кафтане.

— Имя Аграфены теперь известно не только Волынцеву. Скьявона вашего отца напилась русской крови. Меньшов заплатил за извозчика и перевязку, сделавшись соучастником. Человек, давший вам ключ, рискует понести наказание, если его найдут. Люди, согласившиеся быть секундантами, тоже под ударом. Вы лежите в лазарете и можете лишиться ближайшего практического плавания или вовсе вылететь из морского корпуса. Я не спрашиваю, стоило ли отвечать Волынцеву вообще. Я хочу выяснить у вас, сударь мой, другое. Вы сами довольны ли способом, который выбрали?

Вот на это готового ответа у меня не оказалось. Я представил, что к вечеру Аграфену станут обсуждать воспитанники, никогда её не видевшие. Кто-нибудь узнает улицу, потом дом. В корпусе слухи умели находить дорогу лучше многих гардемаринов-первогодок.

— Нет, — ответил я наконец. — Но если бы я просто ушёл, Волынцев решил бы, что может повторить это завтра.

— Возможно. А возможно, вы придумали за него продолжение, чтобы собственное решение выглядело неизбежным. Проверить теперь будет трудно. Волынцевы теперь всем благородным семейством будут требовать вашего наказания.

Карташев взял ключ, но не убрал.

— Я полагаю, что имён своих товарищей вы не назовёте. Можно было бы пройтись по каждому отдельно. Кто был секундантом, договаривался о месте, а кто нанял извозчика. Вы бы на всё ответили «не скажу», и мы оба потеряли время. Вы умный юноша, поэтому я это всё сейчас пропущу и спрошу сразу. Почему вы считаете, что обязаны закрыть своей грудью всех участников? Они все виноваты не меньше вашего.

— Потому что дуэль была нужна мне. Остальные просто помогли по моей просьбе.

— Вот здесь вы и ошибаетесь. Просьба была ваша, а решение помочь — их. Деньги Меньшова принадлежат Меньшову, риск секунданта — секунданту, ключ же дал вам тот, кто способен понимать, что нарушает порядок. Даже Фёдор, который сейчас чистит вашу скьявону, самостоятельно выбрал, чем ему заниматься. Вы можете молчать об именах из верности, но не присваивайте себе их ответственность. Иначе однажды начнёте решать за друзей не только кого защищать, но и чем им за это платить, а это, сударь мой, прерогатива Всевышнего.

Слова раздражали именно потому, что возразить сразу не получалось.

— Тогда чего вы от меня хотите, Гаврила Матвеевич? Чтобы я назвал всех и позволил наказать их за то, что они меня не бросили? — голос предательски дрогнул, но я поджал губы.

— Нет. Если бы мне требовался список фамилий, я нашёл бы способ получить его без праздной философии у вашей больничной койки, Андрей Никифорович.

В голосе Карташева впервые появилась почти заметная ирония.

— Мне интереснее другое. Вы явно умеете быть верным своим товарищам. Это ценное качество и на корабле, и вне его. Странно было бы видеть морского офицера не обладающего им. Но пока вы определяете «своего» очень просто. Помог мне — значит, свой, а задел меня или моих — значит, враг. Для службы на флоте и Государыне нашей этого мало. Иногда вам могут помогать именно затем, чтобы позднее получить от вас больше. Иногда тот, кто неприятен, сообщает правду. А бывает, что и друг ошибается, а ваша обязанность — просто не повторить его ошибку вместе с ним или уберечь от неё.

Я прищурился.

— А вы всегда понимаете, кто перед вами? — от морализаторства Карташева внутри снова начало подниматься раздражение.

— Увы, нет. Если бы понимал всегда, мне не пришлось бы задавать столько вопросов. Но я научился не начинать с обнажённой шпаги.

В другой момент такой ответ меня бы разозлил. Сейчас только заставил усмехнуться, отчего бок немедленно напомнил о себе. Карташев отреагировал спокойно и дождался, пока боль отпустит.

— Поэтому, когда выйдете отсюда, попробуйте послужить России. Доносить, выслеживать друзей или изображать сыщика я вас не прошу. Просто смотрите вокруг внимательнее. Кто интересуется назначениями старших гардемаринов? Кто знает, когда воспитанники выходят из корпуса? Кто спрашивает о деньгах, кораблях, маршрутах, офицерах? Что человек знает до разговора и что пытается узнать после? Вы удивитесь, сударь мой, сколько можно всего понять, если не спешить отвечать на все эти вопросы немедленно и хорошенько их обдумать.

— И потом приходить к вам?

— Если увидите что-нибудь, что касается вашей службы, — да. Причём желательно до следующей дуэли. Мне хотелось бы однажды поговорить с вами в комнате, где не воняет кровью, уксусом и нет лекаря за стеной.

Он поднялся и взял ключ со стола.

— На сегодня хватит. Своих товарищей можете не называть. Но подумайте над одной неприятной вещью, — государев человек, казалось на мгновение задумался, — Верность своему товарищу и обязанность соглашаться с каждым его поступком — вовсе не одно и то же.

Возле двери Карташев остановился и добавил уже без прежней сухости:

— И скьявону попросите Фёдора не точить без необходимости. Хорошую миланскую сталь чаще можно запороть усердием, чем настоящим боем.

После этого он вышел. Гриша появился сразу, словно всё время стоял, прижавшись ухом к двери, хотя я знал, что до такого он бы не опустился никогда. Первым делом посмотрел на стол, заметил отсутствие ключа и только потом сел.

— Судя по тому, что тебя не увели под караулом, — прозорливо заметил он, — разговор прошёл лучше, чем мог. Он добрался до наших имён?

— До имён добрался, но понял, что не получит, и перестал тратить время. Про тебя, впрочем, знает достаточно. Про деньги, извозчика и даже восемьдесят копеек.

Гриша простонал и потянулся за кошелём.

— Вот это уже настоящее бесчестье. Я стараюсь несколько лет создать себе репутацию человека состоятельного и разумного, а прославлюсь тем, что оплачиваю твои драки и любовные аванюры. Отец будет счастлив. Он наконец-то увидит практическое применение своему капиталу.

— Я всё верну, Гриша.

— Конечно, вернёшь. Когда-нибудь. А пока лежи и не пытайся ещё раз превратить это в вопрос дворянской чести, пожалуйста.

Он снова начал пересчитывать монеты, но теперь делал это привычно быстро. За стеной кто-то негромко стонал. Возможно, это был Павел, хотя в корпусном лазарете хватало других больных. В коридоре прошёл лекарь, звякнул таз, следом закрылась дверь.

Я слушал Гришино бормотание и думал, что по сути дуэль оказалась самым коротким куском всей истории. Всё остальное началось после того, как мы прекратили пускать в дело клинки.

Часть 2. Дом Ртищевых. Глава 4

Было так тихо, так тихо… и море Еле плескало волной. В плеске том нежном, свободном от горя, Слышался голос родной. Было так тихо… И солнце ласкало, Тая неслись облака. Счастье, казалось, тут где-то витало, Скорбь же была далека. Было так тихо, волшебно, как в сказке… Чудилось — кто-то родной, Близкий и милый с улыбкою ласки Станет сейчас предо мной. С. Н. Игумнов

На пятый день после дуэли мне вернули скьявону — до вечерней поверки и под расписку.

Окончательного решения по нашему делу ещё не было. Волынцев лежал в отдельной комнате с рассечённой рукой и сломанным носом, его родные уже присылали в корпус людей, а мне запретили выходить в город, отстранили от занятий с оружием и велели ожидать дальнейшего распоряжения. Даже до столовой я ходил в сопровождении служителя, который делал вид, будто оказался рядом случайно. Товарищи могли разговаривать со мной, но каждый их визит замечали, каждую переданную вещь рассматривали, а скьявону после лекарского осмотра забрали и унесли к офицеру-воспитателю.

Без неё у бедра оставалось непривычно пусто. Первые два дня я всё время неосознанно задевал ладонью место, где должна была висеть гарда. На третий перестал, потому что Гриша заметил и начал смотреть на меня так, словно собирался предложить деньги на новую руку.

Теперь клинок лежал на столе перед корпусным офицером. Ножны Фёдор успел очистить от засохшей грязи, а гарду натёрли до прежнего тусклого блеска, но возле основания клинка осталась узкая тёмная полоса. Кровь Волынцева въелась в царапину, которую я раньше не замечал.

Офицер сидел за столом, перелистывал бумаги, но оружие взять мне не предлагал. Повязка под кафтаном стягивала бок, плечо ныло после короткого перехода по коридору, однако я стоял прямо, чтобы он не решил, будто рана служит мне оправданием.

— Саблин, сегодня утром вы должны были оставаться под надзором до особого решения, — не поднимая глаз произнёс он. — К полудню пришло распоряжение временно допустить вас к выходу вместе со старшим классом. До вечерней поверки.

Он перевернул ещё один лист.

— Распоряжение подписано не тем человеком, который отвечает за вашу роту, не лекарем и не мной. Поэтому не спрашивайте, почему вас выпускают. Я тоже хотел бы это знать.

— Об этом спрашивать не стану.

— Благоразумие у вас проснулось удивительно поздно, через пять дней.

Взглянув, наконец, на меня, он придвинул расписку. Я быстро прочёл, что скьявона передаётся мне исключительно на время разрешённого выхода, а после возвращения должна быть немедленно сдана, что любое использование оружия будет рассматриваться отдельно от прежнего проступка. Текст был сухой, однако смысл оставался ясным — клинок мне не вернули. Его выдали, как выдают вещь, за которую отвечают до назначенного часа.

Я взял перо левой рукой. Правая после ранения в плечо ещё плохо слушалась. Подпись получилась кривой.

— Вам не нравится это решение? — спросил офицер.

— Мне не нравится почерк, — чуть скривился я.

— Я спросил вас не о почерке.

— Тогда да, мне это не нравится.

— Хорошо, что вы это понимаете.

Офицер взял расписку, не торопясь посыпал её песком, и только после этого подвинул ко мне скьявону.

Когда ладонь привычно легла на корзинчатую гарду, я почувствовал облегчение, которого не хотел показывать. Место у бедра успокоилось под знакомым весом. И одновременно с этим стало невыносимо стыдно, а ну как мою радость припишут не возвращённой чести, а мелочному удовольствию от обладания вещью, полученной под чужую подпись на несколько часов.

— До поверки, Саблин, — повторил офицер. — И без новых подвигов. В следующий раз никакое распоряжение может не успеть.

Я закрепил перевязь, поклонился и вышел в коридор.

Возле окна в конце галереи ждал Карташев. Он стоял спиной к стене и смотрел во двор, где младшая рота возвращалась с занятий. Воспитанники шли неровным строем, каблуки сапог стучали по камню, офицер сердито поправлял расстояние между рядами. Мимо Карташева проходили служители, воспитанники и преподаватели, но никто не задерживал на нём взгляд. Он умел находиться в казённом здании так, точно является частью того самого порядка, который соединяет все двери. Я подошёл и остановился рядом.

— Скьявону получили, — спокойно отметил он.

— Вы уже всё знаете.

— И знал до того, как вы вошли.

Карташев отвернулся от окна и осмотрел меня. Его взгляд задержался на плече, потом на боку, где под кафтаном скрывалась повязка.

— Лекарь разрешил вам ходить?

— Лекарь разрешил мне не бегать.

— Значит, сегодня постарайтесь не драться. Ходьба вам понадобится.

— Куда именно меня отправляют?

— К Михаилу Юрьевичу Ртищеву. Его дочь принимает у себя молодых людей и несколько семейств, сам хозяин будет играть в карты. Вместе со старшим классом вы не вызовете особого внимания.

— Почему выбрали именно меня?

— Потому что остальные ещё не давали мне обещания смотреть, слушать и запоминать.

— Я ничего вам не обещал.

— Вы промолчали, когда могли отказаться. Считаю, что для первого раза этого вполне достаточно.

Он достал из кармана сложенный лист и показал печать, не давая мне его в руки.

— Ваш выход оформлен, как часть общего приглашения. У Ртищевых воздержитесь от вопросов о службе. Не просите никого повторить услышанное. Не пытайтесь разоблачать шпионов по выражению лица и не смотрите на каждого иностранца так, словно он уже украл чертежи Адмиралтейства.

— А что мне делать? — я подавил желание неприязненно сощуриться.

— Смотреть, кто сядет играть с бароном Арманом де Люссаком. Слушать, о чём говорят после проигрыша и перед новой ставкой. Запоминайте каждую названную сумму. Постарайтесь отметить, кто сам заведёт разговор о Кронштадте, поставках, парусине, людях и сроках. Успокойтесь, барона ни в чём не обвиняют. Он просто карточный знакомый Ртищева, принят в нескольких домах и умеет быть весьма полезным.

— Вы подозреваете, что он является агентом?

— Я знаю его, как человека, возле которого другие люди слишком часто вспоминают сведения, не предназначенные для карточного стола.

Карташев убрал сложенный лист обратно.

— Вы умеете играть в карты?

— Разве что совсем немного, — я осторожно повёл здоровым плечом.

— Тогда сегодня за карточный стол не садитесь.

— Почему мне нельзя.? — вскинулся было я.

Но Карташев спокойно договорил:

— Потому что у вас нет денег.

Я почувствовал, как напряглось лицо.

— Это тоже уже известно?

— После восьмидесяти копеек, данных Аграфене, оплаты услуг лекаря, извозчика и трат на новую рубаху — да. Ваше состояние перестало быть тайной раньше, чем имя женщины.

— За лекаря платил не я.

— Тем более не играйте. Человек, который ставит чужие деньги, проигрывает быстрее.

Я хотел ответить, но Карташев уже снова посмотрел во двор.

— Де Люссак может подойти сам. Он любит молодых людей, которые недавно сделали что-нибудь громкое, в особенности, если дело вышло по глупости. Не рассказывайте о дуэли, корпусных назначениях и будущих плаваниях. Если он спросит прямо, отвечайте вежливо и умеренно, даже скупо.

— А если не подойдёт?

— Тогда вы проведёте вечер в приличном доме, увидите красивую девушку и вернётесь к себе. Это будет самый удачный исход.

— Вы вытащили меня из-под надзора ради наблюдения за карточной игрой?

— Нет, я временно переставил вас из одного места в другое. Вы по-прежнему под надзором.

Он повернулся ко мне.

— До поверки вернёте скьявону. Завтра продолжите ожидать решения по дуэли. Ничего из сегодняшнего вечера не отменяет наказания и тем более не делает вас моим доверенным человеком. Выполните простое поручение — получите следующее. Не выполните — мне придётся искать другого горячего бедняка с хорошей памятью.

— Таких в корпусе достаточно, — уголки моих губ против воли дёрнулись.

— С хорошей памятью меньше.

Карташев ушёл, не попрощавшись. Я ещё несколько мгновений смотрел ему вслед, стоя в коридоре, затем направился в спальную комнату старшей роты.

Там уже знали, что меня выпускают. Гриша поставил посреди комнаты табурет, разложил на одной койке одежду и не позволял никому трогать вещи. Кирилл сидел возле окна, Фёдор держал щётку, Назар перебирал нитки и иглы, а Артём стоял перед маленьким зеркалом, приставив к шее сложенную тряпку, будто тоже собирался на приём. Миша крутился рядом с Гришей и пытался заглянуть под плащ. Степан следил за часами и сообщал, сколько времени останется, если сборы продолжатся с той же скоростью.

При моём появлении Артём поклонился так низко, что едва не ударился лбом о край койки.

— Господа, перед нами человек, которого утром держали под надзором, а вечером отправляют к Ртищевым. В этом городе можно сделать карьеру, если вовремя получить две раны.

— Ты попробуй, — предложил Назар. — Потом сам нам всё расскажешь.

— Я предпочитаю начинать карьеру с чужих ран.

Гриша подошёл ко мне и сразу взялся за ворот кафтана.

— Не двигай правой рукой, иначе нитки возле плеча разойдутся.

— На плече пока выдержат.

— Они уже расходятся возле самого шва.

Он повернул меня к свету. Кафтан удалось отчистить, но разрез на плече зашили слишком заметно. Ткань тянуло, рукав сидел неровно, а возле манжеты оставалось пятно, которое не смогли вывести ни водой, ни щёткой.

— В таком виде я и пойду, — хмыкнул я.

— Тогда тебя примут за человека, который проиграл драку портному.

— Он её почти выиграл, — заметил Артём, хохотнув. — Кафтан ещё держится.

Гриша не обратил внимания.

— Теперь покажи мне свои перчатки.

Я достал перчатки. На правой шов разошёлся возле большого пальца, левая потёрлась на ладони, а кожа после дождя покоробилась и стала жёсткой.

Гриша положил их рядом с кафтаном, достал другую пару и подал мне.

— Эти перчатки стоят около рубля.

— Я цены не спрашивал, — буркнул я.

— Зато я всё равно сказал.

— Они твои?

— Теперь твои до возвращения.

— Мне не нужны перчатки за рубль, — решительно возразил я.

— В доме Ртищевых дырку увидят раньше, чем тебя, поэтому перчатки ты в любом случае наденешь.

Фёдор негромко откашлялся, прежде чем вмешаться.

— Гриша, в приличном доме не принято сообщать человеку стоимость его шейного платка и перчаток.

— В приличном доме кто-то всё равно заплатил и за платок, и за перчатки.

— Именно поэтому о цене молчат.

— А для чего? Чтобы тот, кто не платил, чувствовал себя спокойнее?

Фёдор улыбнулся, но не ответил. В отличие от нас, он умел носить хороший кафтан так, будто не замечал ни дороговизны и качества ткани, ни работы портного. Он знал, когда надо поклониться хозяину, когда подойти к карточному столу, где остановиться возле дам и как взять бокал, не разглядывая серебро. При нём я особенно остро понимал, что дворянство не всегда выдаётся вместе с фамилией. Иногда принадлежность к нему приходилось подтверждать каждым движением.

Гриша достал шейный платок.

Ткань была тонкой, белой, без пятен и следов прежней завязки.

— Этот платок тоже стоит рубль, — на этот раз уже нарочно сказал он.

— Григорий Меньшов, прекрати этот счёт.

— Что именно тебе снова не понравилось?

— Перестань вслух называть цены.

— Тогда ты забудешь, сколько вещей на тебе не твои.

Я взял платок. Ответить было нечего.

Следом появился плащ хорошего тёмного сукна. Гриша расправил его на койке, и даже Артём перестал кривляться. Мой собственный плащ после ночной дороги и пролитой крови годился лишь для корпуса и плохой погоды. В дом Ртищевых в нём можно было войти только затем, чтобы слуги запомнили бедного Саблина раньше хозяев.

— Во сколько обошёлся этот плащ? — спросил я.

Гриша помолчал, оценивая моё упрямство.

— От пяти до восьми рублей, смотря кто покупает и у кого.

— Тогда я этот плащ не надену.

— О, ещё как ты его сегодня наденешь.

— А сам ты в чём пойдёшь?

— У меня другой есть.

Артём поднял брови и посмотрел на второй плащ.

— Да у Меньшова, оказывается, плащи размножаются в сундуке.

— Отец считает, что одежда должна переживать владельца, — сказал Гриша. — Поэтому всегда покупает крепкую.

— А владелец должен пережить Андрея, — добавил Кирилл. — Поэтому не спорь и надевай.

Я посмотрел на него.

— Ты тоже решил, что без вещей Гриши меня и на порог приличного дома не пустят?

— Отчего же, пустят. Но в приличном доме ты сам только и будешь думать о пятне на рукаве и дырке в перчатке. Карташев послал тебя смотреть на людей. Так лучше один вечер позлиться на чужой плащ, чем сетовать в мыслях на собственную бедность.

Гриша отвёл глаза. Ему было неловко от того, что его помощь обсуждают при всех. Он мог оплатить для меня лекаря и извозчика, дать нужную одежду, но каждый раз делал это так, будто просил принять неудобство ради него самого.

— Я верну, — сказал я.

— Разумеется, когда-нибудь ты всё вернёшь.

Он не уточнил когда.

Назар помог снять кафтан и осторожно провести раненую руку через рукав. Повязка под рубахой сбилась, пришлось поправлять её, стиснув зубы. Гриша подал воду, Фёдор отвёл ткань от плеча, а Кирилл сделал вид, что смотрит во двор и не замечает, как меня повело от боли.

Миша всё-таки заглянул под плащ.

— А я могу пойти?

— Нет, — ответили хором Кирилл, Степан и Гриша.

— Почему меня нельзя взять со старшими?

— Потому что приглашён старший класс, — сказал Степан.

— Так я уже почти старший.

— Почти приглашённым и останешься.

— Я мог бы помочь Андрею смотреть за французом.

Кирилл повернулся к нему.

— Откуда ты знаешь про француза?

Миша понял, что сболтнул лишнее и сразу покраснел.

— Все знают, что Ртищев играет с де Люссаком.

— Тогда тем более останешься. В комнате будет хотя бы один человек, который знает всё заранее.

Не сдержавшись, Артём громко рассмеялся. Миша обиделся и отошёл к окну.

Фёдор завязал мне платок. С первой попытки узел лёг слишком высоко и сильно давил на шею, со второй ткань закрыла край рубахи и часть бледной кожи возле воротника.

— Не трогай, — приказал он. — Чем больше поправляешь, тем заметнее, что платок чужой.

— На мне сегодня всё чужое, — я закатил глаза.

— Зато скьявона принадлежит только тебе.

— Только до вечерней поверки.

В комнате на несколько мгновений стало тихо. Степан закрыл крышку часов.

— Выход через четверть часа. Общая группа собирается у лестницы. Вернуться надо без опоздания, иначе разрешение не поможет.

Гриша застегнул плащ, отступил на пару шагов назад и осмотрел меня. Потом почти незаметно перекрестился, что Артём, конечно, сразу заметил.

— За плащ переживаешь или за Саблина?

— За обоих, — ответил Гриша. — Но плащ хотя бы умеет молчать.

На этот раз засмеялись все, даже Миша. Напряжение немного отпустило.

Кирилл подошёл ко мне последним.

— Карташев отправляет тебя не танцевать.

— Я понял ваше распоряжение.

— В прошлый раз ты тоже всё понял, а потом мы собирали тебя с земли.

— У Ртищевых дуэли не будет.

— Ты сумеешь найти другой способ.

Он поправил перевязь со скьявоной так, чтобы ножны не задевали раненый бок.

— Слушай сегодня Фёдора. Грише не позволяй играть. Сам не пей больше одного бокала. Если де Люссак заговорит о дуэли, не доказывай ему ничего.

— Я способен провести вечер без драки.

Кирилл посмотрел на повязку под кафтаном.

— Ночью это было видно.

К Ртищевым отправилась заметная группа старшего класса. Мы шли не строем, однако держались вместе, потому что так требовал приличный выход, и потому что каждому хотелось войти в богатый дом среди своих, а не отдельно. Волынцева не было. Он ещё не мог нормально пользоваться левой рукой и не показывался перед теми, кто видел его лицо после дуэли. Отсутствие его замечали, но вслух почти не обсуждали. Несколько человек посмотрели на меня, затем на скьявону и отвели глаза.

Фёдор шагал справа, Гриша слева. Хорошо пошитый плащ лежал на плечах непривычно мягко, перчатки не тянули пальцы, а тонкий платок раздражал шею. Каждая вещь сидела лучше моей и тем самым напоминала, что принадлежит другому человеку.

— У Ртищевых не спорь с людьми, которых видишь впервые, — сказал Фёдор.

— Я вообще могу просто молчать.

Фёдор посмотрел на моё плечо.

— Прошлой ночью это заметили.

— Вы с Кириллом заранее договорились?

— Нет, мы не договаривались. Просто вывод очевидный.

Гриша поправил собственный плащ.

— За картами дворянин проигрывает честь, купец деньги, а дурак и то, и другое.

Фёдор усмехнулся и придержал дверь для нас.

Глава 5

Дом Ртищевых встретил нас светом ещё со двора. За высокими окнами горели восковые свечи, в стекле отражались подъезжавшие экипажи, слуги в ливреях принимали плащи и называли гостей тем людям, которые стояли дальше, у дверей внутренних комнат. После морозного воздуха улицы, передняя встречала дорогими ароматами духов.

Слуга принял у меня плащ Гриши, провёл ладонью по ткани, определяя, куда его повесить, после чего обращался со мной заметно почтительнее, чем приди я в плаще собственном. Я почувствовал раздражение, хотя человек не сказал ничего обидного.

В большом зеркале напротив двери я впервые увидел себя целиком. Плащ уже исчез в гардеробной, но перчатки, платок и тщательно приглаженный кафтан делали своё дело. Если не смотреть на бледное лицо, слишком осторожное положение правой руки и едва заметную складку над повязкой, я вполне бы мог сойти за молодого дворянина, который пришёл в знакомый дом после обычных занятий.

Гриша остановился возле того же зеркала, но посмотрел не на себя, а на раму.

— За неё можно купить две хорошие повозки, — прошептал он.

— Ты обещал не считать вслух.

— Я стараюсь считать внутри, но иногда слова прорываются наружу.

Фёдор кивнул слуге, который назвал его по имени, и жестом велел нам не задерживаться. Мы прошли дальше.

Дом был устроен так, чтобы человек постоянно понимал, где ему положено находиться. Старшие гости уходили в комнаты возле карточного стола. Молодые собирались ближе к музыке. Дамы занимали кресла у стены и небольшие диваны, мужчины не вставали посреди прохода, слуги двигались вдоль стен и появлялись возле пустого бокала раньше, чем хозяин успевал оглянуться.

Свечей было столько, сколько я видел прежде только в церкви на большом празднике. Здесь их зажгли ради одного вечера. Свет отражался в зеркалах, серебре, стекле бокалов и гладких плечах дамских платьев. Даже тени выглядели аккуратными.

Михаил Юрьевич Ртищев принимал воспитанников возле двери в большую гостиную. Он был уже немолод, держался прямо и каждому находил отдельную фразу, хотя за нами ожидали ещё несколько гостей. Фёдора он знал, Гришу прежде видел, а услышав от слуги моё имя, задержал взгляд на перевязи.

— Андрей Никифорович Саблин, — радушно произнёс он. — О вас в последние дни говорят чаще, чем о людях, которые сделали что-нибудь полезное.

— Сожалею об этом, Михаил Юрьевич.

— Не сожалейте при мне. У меня дома и без сожалений хватает разговоров.

Он посмотрел на мою правую руку.

— Вам позволено стоять весь вечер?

— Лекарь позволил не бегать.

Ртищев усмехнулся, оценив ответ без лишней любезности.

— Тогда не бегайте. Карточные долги догоняют человека сами.

Он приветствовал Гришу с такой же внешней любезностью, но назвал его не по имени, а сыном известного Меньшова. Гриша поклонился чуть ниже, чем Фёдор, и после этого распрямился медленнее. Я заметил это, но не успел ничего сказать — из соседней комнаты донеслась музыка.

Елизавета Ртищева сидела за клавесином. Я увидел её не сразу. Сначала услышал стройную лёгкую мелодию, которая заставляла людей говорить тише, не пытаясь заглушить разговоры. Потом гости немного разошлись, и между плечами мужчин показалась молодая женщина в светлом платье.

На удивление она не старалась соперничать в наряде с другими дамами. Наоборот, в её одежде не оказалось ни одной вещи, которая требовала отдельного внимания. Ткань, кружево, тонкая цепочка на шее, изысканно уложенные волосы — всё подходило друг к другу настолько естественно, что стоимость переставала быть видна. Аграфена могла обнажить плечо и заставить меня позабыть обо всём на свете. Елизавета сидела безупречно одетая, даже не смотрела в мою сторону, и всё равно я перестал слышать Фёдора.

Её лицо хотелось рассматривать дольше, чем позволяли приличия. Не потому, что какая-то черта была особенно вызывающей. В ней не было ничего резкого. Тонкий нос, спокойный рот, ясный взгляд, плавный поворот головы, длинные пальцы, легко порхающие над клавишами. Такую внешность хотелось не просто сохранить в памяти молодого человека, а запечатлеть в мраморе или на хорошем портрете, где ни время, ни дурное освещение уже ничего не испортят.

Доиграв мелодию, Елизавета, не дожидаясь похвал, закрыла инструмент и поднялась, чтобы приветствовать новых гостей. Она двигалась без той нарочитой осторожной медлительности, которой некоторые женщины подчёркивали собственную знатность. Кланялась естественно, слушала до конца, отвечала ровно и не оглядывалась, проверяя, кто заметил её улыбку. Фёдор представил нас.

— Григорий Меньшов, — произнесла Елизавета. — Отец рассказывал, что вы лучше многих наших гостей разбираетесь в цене сукна.

Гриша приготовился защищаться, но она продолжила прежде, чем он успел ответить.

— Он говорил об этом с уважением. В нашем доме цену хорошей ткани обычно узнают только после того, как испортят её вином.

Гриша улыбнулся, но всё ещё держал руки по швам.

— Тогда я надеюсь, что сегодня никто не станет учиться таким способом.

Елизавета закончила разговор с ним и только после этого повернулась ко мне.

— Андрей Никифорович Саблин. Рада приветствовать вас в нашем доме.

Я ответил ей положенным поклоном. Бок стянуло под повязкой, и на обратном движении пришлось задержать дыхание. Елизавета заметила это, однако не стала спрашивать о дуэли при людях.

— Возле стены стоят свободные кресла. Не считайте обязанностью хозяев проверять, сколько времени вы способны провести на ногах.

— Благодарю, Елизавета Михайловна. Пока я могу стоять самостоятельно.

— Тогда пользуйтесь этим правом разумно.

Михаил Юрьевич позвал дочь к пожилой даме. Елизавета извинилась и отошла, не оставив мне ни повода продолжать знакомство, ни возможности решить, понравился ли ей мой ответ.

— Растёшь. На этот раз ты хотя бы не сообщил дочери хозяина подробности незаконной дуэли, — тихо сказал Фёдор.

— Она не задала ни одного вопроса о дуэли.

— Именно это и называется воспитанием, Саблин.

— Умение молчать по-прежнему не доказано.

Гриша смотрел вслед Елизавете.

Карточный стол находился в соседней комнате. Мужчины стояли и сидели вокруг зелёного сукна, на котором лежали карты, монеты и записи долгов. Здесь разговаривали громче, чем возле клавесина, но голоса оставались ровными. Никто не ругался, не бил по столу и не хватался за оружие. Человек мог проиграть сумму, на которую Аграфена прожила бы несколько месяцев, и только попросить вина.

Барона Армана де Люссака я узнал без подсказки. Он сидел справа от Михаила Юрьевича, держал карты холёными длинными пальцами и время от времени уступал соседу право говорить, хотя именно после его коротких замечаний разговор менял направление. Де Люссак был старше нас, но не настолько, чтобы казаться человеком другого поколения. Пудреные волосы были уложены без излишества, тёмный кафтан сидел свободно. Русские слова он произносил легко, позволяя небольшому акценту проявиться только там, где тот мог показаться приятным.

Первая ставка составляла рубль. Я тут же вспомнил о стоимости перчаток. Один из игроков проиграл, засмеялся и сказал, что в Кронштадте за такие деньги матросы согласились бы разгрузить целую барку. Де Люссак не спросил, когда приходит барка и что в ней будет. Он заметил только, что осенняя дорога по воде ненадёжна. Игрок сам ответил, что нужное сукно и полотно стараются отправить раньше.

Следующая ставка дошла до трёх рублей. Михаил Юрьевич заговорил о человеке, который задержал поставку парусины. Де Люссак пожал плечами и сказал, что чиновники во всех странах одинаково обещают раньше, чем успевают сделать. Сосед возразил, назвал срок и добавил, что в Адмиралтействе уже требуют отчёта. Барон ничего не записывал, продолжая невозмутимо играть.

Я следил за тем, кто говорил после проигрыша, кто начинал оправдываться, кто называл сроки сам, а кто замолкал, когда разговор касался назначений. Карташев велел запомнить три ставки — рубль, три рубля и пять.

При ставке в пять рублей Гриша рядом со мной едва заметно переставил ноги. За эти деньги можно было купить хороший плащ, который сейчас висел в передней. Один ход карты стоил больше всей одежды, которую он дал мне на вечер.

— Что именно вас здесь заинтересовало? — спросил незнакомый молодой человек возле Гриши.

— Вас интересуют именно карточные партии?

— Меня заинтересовали деньги. Вы ведь сын того самого Меньшова?

Гриша повернулся к нему.

— Смотря какого именно Меньшова.

— Я говорю о богатом купце. Говорят, ваш батюшка умеет сделать прибыль даже на казённом заказе.

Реплика прозвучала достаточно вежливо, чтобы за неё можно было потребовать извинений. Молодой человек улыбался и будто бы хвалил купеческую расторопность. Я увидел, как у Гриши покраснели уши.

— Отец умеет исполнять заказ так, чтобы за ним пришли снова, — ответил он. — Прибыль появляется потом.

— Должно быть, вам странно смотреть, как дворяне разбрасывают то, что другие собирают по копейке.

— Не страннее, чем видеть человека, который считает чужие деньги приличной темой для знакомства.

Улыбка молодого человека поблёкла.

— Я хотел сделать вам приятное.

— Тогда у вас с первого раза не вышло.

Фёдор шагнул ближе прежде, чем разговор успел продолжиться, и заговорил с молодым человеком о недавнем приёме в другом доме. Тот с готовностью отвернулся. Гриша остался рядом со мной, по-прежнему спокойный, только пальцы его сжались на перчатке.

— Он не стоит ответа, — сказал я.

— Этот ответ был нужен прежде всего мне.

Гриша посмотрел на карточный стол.

— Там пять рублей ушли за одну карту. А человек возле меня решил, что имеет право говорить об отце только потому, что отец эти деньги заработал.

— Ты поставил его на место.

— В приличном доме никто не становится на место. Просто все отходят достаточно далеко, чтобы сделать вид, будто ничего не произошло.

Я собрался возразить, но де Люссак поднял голову и посмотрел прямо на меня. Он явно заметил, что я несколько минут следил не за картами, а за разговорами. Барон закончил партию, передал карты соседу и поднялся.

— Господин Саблин, если не ошибаюсь?

Он произнёс фамилию так, будто слышал её давно и только теперь получил возможность соединить с лицом.

— Вы нисколько не ошибаетесь, барон.

— Меня зовут Арман де Люссак.

Мы обменялись положенными при знакомстве поклонами.

— Вы смотрите на игроков внимательнее, чем на игру, — сказал он. — Это редкое качество для молодого человека.

— Играть мне сегодня не на что.

— И тем лучше для наблюдателя. Человек без денег замечает за столом больше остальных.

Он перевёл взгляд на Гришу.

— Впрочем, рядом с господином Меньшовым такая беда легко поправима.

Гриша поклонился, но не предложил ни кошелька, ни ответа.

— Мы решили не играть, — сказал я.

— После недавнего упражнения вам, вероятно, не хочется рисковать снова.

Он говорил мягко, слова «дуэль» не произнёс, но посмотрел на моё плечо.

— Риск не всегда зависит от желания.

— Здесь вы совершенно правы. Иногда молодой человек только выходит из корпуса и уже оказывается на корабле, а то и в долгах или в любви. Кстати, ваш старший класс, говорят, скоро отправят к Кронштадту?

Вопрос прозвучал как продолжение общей мысли. Я уже собирался ответить, что назначения ещё нет, но вспомнил Карташева.

— Когда прикажут, тогда и отправят.

— Это весьма разумный ответ. Однако вещи вы, должно быть, уже готовите?

— После моей дуэли вещи готовит господин Меньшов. Я пока занят тем, чтобы не испортить новые.

Гриша посмотрел на меня с неудовольствием. Де Люссак засмеялся.

— Значит, слух о вашей дружбе не преувеличен. Купеческая предусмотрительность и дворянская отвага. Хорошее соединение для флота.

— В море пригодится и то, и другое.

— Вы уже знаете, на какой корабль рассчитываете?

— Я рассчитываю получить приказ.

Барон улыбнулся ещё теплее.

— Карташев научил вас, как отвечать или вы сами так осторожны?

Я не был готов услышать имя Карташева. На мгновение показалось, что музыка в соседней комнате стихла, игроки все разом перестали разговаривать, и Гриша повернул голову слишком быстро. Хотя на самом деле вокруг продолжали смеяться, тут и там раздавался звон бокалов, а Михаил Юрьевич горячо спорил с кем-то о карте.

— Гаврила Матвеевич задаёт вопросы, — сказал я. — Отвечать приходится мне.

— Гаврила Матвеевич прекрасный человек. После беседы с ним каждый начинает ценить простые ответы. — Де Люссак взял с подноса бокал и не предложил мне. — Не тревожьтесь, господин Саблин. Ваши будущие назначения мне не нужны. Я всего лишь завидую молодым людям, которым ещё предстоит впервые увидеть море не с набережной.

— Вы не бывали в плавании?

— Бывал достаточно, чтобы больше любить карточные столы. На них хотя бы видно, кто проиграл.

Он отпил вина и вернулся к игре.

Я проводил его взглядом.

— Ты едва не ответил, — тихо произнёс Гриша.

— Однако я ему ничего не ответил.

— Потому что вспомнил Карташева.

— Какая теперь разница?

— Разница здесь очень большая. Сам ты ответить хотел.

Это было правдой. Де Люссак не давил и не требовал ответа. Он каким-то непостижимым образом оставлял в разговоре пустое место, которое собеседнику хотелось заполнить самому.

Елизавета остановилась возле нас с подносом. Петь она уже закончила, а я не услышал песню целиком, потому что следил за бароном.

— Андрей Никифорович, вам лучше взять воду. Правое плечо вы держите всё ниже.

Она подала мне бокал и лишь потом посмотрела на карточный стол.

— Барон вас заинтересовал сильнее самой игры.

— Я пытаюсь понять, чего он добивается за столом.

— Денег он добивается реже, чем продолжения знакомства. Барону важно, чтобы люди завтра снова сели рядом и заговорили свободнее, чем сегодня.

Елизавета произнесла это тоном молодой хозяйки, привыкшей замечать настроение гостей и вовремя менять вино на воду. Она не спросила, зачем мне понадобилось наблюдать за де Люссаком.

— Благодарю за воду и за наблюдение.

— За воду можете благодарить. Остальное вы услышали случайно.

Она указала на кресло возле стены и вернулась к гостям, прежде чем я успел превратить её слова в оказанное мне особое доверие.

Остаток вечера я провёл осторожнее. Один бокал вина всё-таки выпил, второй заменил водой. За карточный стол не садился. Запомнил игрока, который назвал срок поставки парусины, человека, заговорившего о Кронштадте после трёх рублей проигрыша, и чиновника, внезапно замолчавшего, когда речь коснулась назначений. Де Люссак больше вопросов мне не задавал. Иногда он поворачивал голову, будто проверял, остаюсь ли я в комнате, затем снова занимался картами.

Гриша запоминал суммы. Я видел по его лицу, как он отмечает рубль, три, пять, задержанную монету и запись долга. Фёдор разговаривал с молодыми дворянами и ни разу не позволил разговору вернуться к дуэли. В большой гостиной Елизавета ещё раз села за клавесин и спела короткую грустную песню. Я невольно сравнивал её пение с Аграфениным. Голос Елизаветы был чище и выше, слова произносились правильно, а музыка не прерывалась детским плачем или кашлем. Я слушал и отчего-то не мог отогнать образ бедной комнаты и усталой женщины с ребёнком на руках, понимая, что это сравнение было несправедливым к обеим женщинам.

Гости начали расходиться до того, как боль в плече стала совсем заметной. Михаил Юрьевич остановил меня возле двери.

— Надеюсь, следующий ваш визит будет менее болезненным.

— Я тоже на это надеюсь.

— Приходите с товарищами. Молодые люди напоминают старым, что ещё не всё в мире решается за картами.

За его спиной де Люссак продолжал играть.

— Иногда за картами решается достаточно, — сказал я.

Ртищев посмотрел на меня внимательнее.

— Вы удивительно быстро учитесь.

Елизавета с компаньонкой стояли немного поодаль. Я поклонился ей. Она ответила положенным поклоном и не дала никакого отдельного знака, однако я решил, что её взгляд задержался чуть дольше положенного на моём шейном платке. На чужом шейном платке.

В передней слуги возвращали плащи. Фёдор получил свой первым и ушёл вместе с основной группой старшего класса. Подали плащи и мне с Гришей. Одевшись, он сделал несколько шагов к выходу и остановился.

— Этот не тот плащ.

— Как это не тот?

— Это запасной. Мой остался в малой передней.

— Так заберёшь его завтра.

Он посмотрел на меня так, будто я предложил оставить там половину его состояния.

— Пять рублей можно оставить до завтра. Плащ за семь — нельзя. Вдруг слуга отдаст его не тому человеку?

— Они здесь знают, кому что принадлежит.

— Поэтому и дом богатый.

Фёдор уже вышел во двор. Остальные гардемарины спускались с крыльца и разбивались по группам. Гриша повернулся к двери.

— Постой здесь и никуда не уходи. Я скоро вернусь.

— Мне нужно успеть вернуться до поверки, а не охранять твою одежду.

— Именно поэтому не уходи. Один ты обязательно найдёшь себе какое-нибудь приключение.

Он исчез в передней. Я остался под навесом у крыльца. Холодный воздух сразу пробрался под одежду, а во дворе загремели колёса приближавшейся кареты.

Часть 3. Княгиня Вранская. Глава 6

Здравствуй, море! Ты из тех морей, По которым плавали галеры, В шелковых кафтанах кавалеры Покоряли варварских царей.

Только странно, я люблю скорей Те моря суровые без меры, Где акулы, спруты и химеры — Ужас чернокожих рыбарей.

Те моря… я слушаю их звоны, Ясно вижу их покров червленый В душной комнате, в тиши ночной

В час, когда я — как стрела у лука, А душа — один восторг и мука Перед страшной женской красотой.

Н. С. Гумилёв

Пока Гриша разыскивал свой плащ, двое мужчин у кареты попытались затолкнуть женщину внутрь.

Сначала я решил, что ошибся. Во дворе Ртищевых одновременно подавали несколько экипажей, слуги перекликались, кучера сдерживали лошадей. Гости спускались с крыльца небольшими компаниями и мешали друг другу пройти. Возле ворот горели два фонаря, ещё один слуга держал ручной светильник у подножки кареты. Свет двигался вместе с его рукой, вытягивал тени, выхватывал из темноты мокрые колёса, лошадиные бока, блеск пряжек и лица людей, которые через мгновение снова нельзя было различить.

Женщина стояла возле дальней кареты, куда не доходил свет от крыльца. Один мужчина держал её чуть выше локтя, второй открыл дверцу и заслонил дорогу обратно. С первого взгляда всё могло показаться неприятным семейным разговором — дорогой экипаж, хорошо одетая женщина, двое безоружных мужчин. Никто не кричал. Кучер сидел на козлах и смотрел прямо перед собой, будто происходящее его вовсе не касалось.

Потом женщина попыталась вырвать руку. Мужчина, державший её, рванул сильнее. Она ударилась плечом о край открытой дверцы и вскрикнула. Второй сразу посмотрел в сторону крыльца, проверяя, заметил ли их кто-нибудь. Этого движения я не пропустил, тут же насторожившись.

До вечерней поверки оставалось не так много времени. Гриша должен был вернуться через несколько минут, после чего мы собирались догнать остальных воспитанников. Карташев велел мне не задавать лишних вопросов и ни во что не ввязываться. Я порядком устал. Бок начало тянуть после долгого вечера, раненая рука плохо поднималась. И всё это я прекрасно понимал, когда сходил с крыльца.

Гришин плащ мешал двигаться быстро. Расстегнув его на ходу, я придержал ножны и направился к карете. Мужчина, что находился возле открытой дверцы увидел меня первым. Одет он был небогато, но аккуратно — тёмный кафтан, ничем не выделяющийся добротный плащ, шляпа без лишнего украшения. Не слуга и не случайный уличный грубиян. Такие люди выполняли чужие поручения и старались не запоминаться.

— Господин гардемарин, вернитесь к дому, — сказал он. — Здесь семейное дело.

Говорил он без грубости и заметного волнения. Русским языком владел хорошо, хотя несколько звуков произносил слишком тщательно, что наводило на мысль. Женщина повернула голову. Капюшон сполз с её волос, высоко поднятых и закреплённых множеством шпилек, часть из которых уже выбилась. Такая причёска открывала высокий лоб и делала лицо строже, чем я увидел его в первый момент. Испуг разрушил строгую неподвижность — румянец сошёл, и щёки побледнели.

— Не отдавайте меня им, — попросила женщина дрожащими губами.

Мужчина, державший её, сжал пальцы сильнее.

— Немедленно замолчите и не сопротивляйтесь.

Он отличался от первого. Был шире в плечах, коренастее и хуже одет, от него даже на расстоянии разило выпивкой. Если первый ещё мог сойти за человека из хорошего дома, второй больше походил на того, кого наняли возле пристани или питейного заведения. На правой щеке темнел старый рубец. Костяшки пальцев были сбиты.

— Отпустите женщину, — потребовал я.

— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь, — возразил первый. — Она тяжело больна, и её необходимо доставить к родственникам.

— Я вовсе не больна! — тихо вскрикнула женщина.

— Княгиня, не заставляйте нас применять силу, — зашипел второй.

Титул прозвучал достаточно громко, чтобы я услышал. Женщина снова попыталась освободиться, но мужчина со шрамом потащил её к дверце. Я подошёл ближе.

— Она не хочет ехать с вами. Уберите руки и объяснитесь.

Первый оглядел меня внимательнее, оценил перевязь, скьявону и мельком — лицо. Взгляд его задержался на правом плече. Следы дуэли скрывались под одеждой, однако человек опытный мог заметить, как я берегу руку.

— Андрей Никифорович, — произнёс он почти с сожалением, — вам на сегодня уже хватило неприятностей.

От неожиданности я остановился. Конечно, имя могли услышать у Ртищевых. Михаил Юрьевич называл меня при встрече, де Люссак обращался по фамилии, слуги объявляли гостей. Ничего странного в осведомлённости незнакомца не было, но легче от этого не стало.

— Откуда вы меня знаете?

— Сейчас это совершенно неважно.

— Для меня — очень важно, — с нажимом потребовал я ответа.

— Тогда спросите об этом завтра. Сегодня вам лучше уйти.

Мужчина со шрамом усмехнулся.

— Он не уйдёт. Такие не уходят, пока им не объяснишь.

Он отпустил руку женщины только затем, чтобы шагнуть ко мне. Женщина сразу отступила к колесу, но первый мужчина перехватил её за запястье.

— Последний раз прошу вас не вмешиваться, — сказал он.

— А я последний раз требую её отпустить.

Первый едва заметно качнул головой. Второй ударил без предупреждения. Он целился в лицо, но я успел отвернуться. Кулак просвистел возле скулы и попал в плечо, как раз туда, куда накануне вошла шпага Волынцева. Боль мгновенно лишила руку силы. Я отступил, налетел спиной на борт другой кареты и едва удержался на ногах.

— Уходите, господин Саблин, — повторил первый. — Пока ещё можете.

Человек со шрамом наступал следом. Он решил, что одного удара достаточно и теперь меня можно прикончить быстро. Ударить его правой я не мог. Схватив ножны левой рукой у середины, я поднял их поперёк тела и встретил второй удар. Кулак пришёлся по ножнам, мужчина выругался и отдёрнул руку. Я толкнул его корзинчатой гардой в грудь.

Этого хватило бы, чтобы отбросить обычного человека. Однако этот лишь покачнулся, ухватил меня за плащ и потянул на себя. Дорогое сукно натянулось на плечах, верхняя застёжка отлетела в грязь. Стало горько не столько за плащ, сколько при мысли, что Гриша обязательно найдёт место, где его порвали, узнает стоимость починки и ничего не скажет.

Мужчина попытался ударить меня головой в лицо. Я успел подставить предплечье, но от толчка снова отступил. Каблук попал в глубокую колею. Раненый бок свело, дыхание оборвалось.

Он был сильнее и тяжелее. Я быстрее соображал, да только в ту минуту это не помогало.

За его плечом женщина снова пыталась освободиться. Первый мужчина удерживал её уже обеими руками. Она развернулась, ударила его ладонью по лицу и почти вырвалась. Он рванул её обратно. Платье зацепилось за железную деталь дверцы, ткань затрещала. Женщина вскрикнула и согнулась, прижимая ладонь к боку.

На светлой ткани быстро проступило тёмное пятно.

— Вы ранили её! — крикнул я.

Человек в тёмном впервые потерял спокойствие. Взглянув на кровь, он резко приказал спутнику:

— С нас достаточно, уходим сейчас.

Мужчина со шрамом не послушался, снова потянувшись ко мне.

— Погодь! Сейчас я закончу с этим гардемарином.

Я отпустил ножны, позволил ему схватить плащ и шагнул навстречу. Расстояние между нами существенно сократилось, широко размахнуться для удара он уже не мог. Резко подняв гарду снизу, я двинул ему в подбородок. Челюсти громко щёлкнули друг о друга. Мужчина отшатнулся и выпустил плащ. Не дав ему ни секунды, чтобы восстановиться, я ударил ножнами по колену, вложив в движение вес тела. Он согнулся, схватился за ногу, но падать не собирался. Левой рукой достал меня в живот.

Удар пришёлся выше раны, однако боль растеклась по всему боку. Я всё-таки опустился на одно колено. Перед глазами поплыл свет фонарей, во рту тут же стало кисло от вина, выпитого у Ртищевых. Мужчина со шрамом схватил меня за волосы. Первый подошёл сзади, перехватил его запястье и вывернул руку.

— Я сказал, хватит.

— Отпусти немедленно, — дёрнувшись огрызнулся второй.

— Весь двор уже смотрит.

И правда, у крыльца остановились двое слуг, один из кучеров привстал на козлах. От дома к нам быстро приближался человек с фонарём. Кто-то потребовал позвать караул.

Мужчина со шрамом вырвал руку и выругался, первый толкнул его к воротам.

— Мы уходим прямо сейчас.

Они отступили вместе. Человек со шрамом прихрамывал, несколько раз оглядывался и явно порывался вернуться. Его спутник ни разу не взглянул на женщину. Через несколько мгновений оба исчезли за воротами среди экипажей и слуг, ожидавших своих хозяев.

Я попытался подняться. Правая рука не слушалась. Пришлось опереться левой на колесо. Карета качнулась, лошади забеспокоились, кучер натянул вожжи и наконец вспомнил, что должен хоть как-то участвовать в происходящем.

— Держите лошадей, — сказал я.

— Уже держу, ваше благородие.

— А до этого чем занимались?

Он открыл было рот, но что ответить не нашёлся.

Женщина стояла возле дверцы, прижимая ладонь к боку и смотрела на меня, будто позабыв о собственной ране. Кровь просочилась сквозь перчатку и медленно стекала по запястью.

— Господин Саблин, вы ранены.

— Это старая рана.

— Но боюсь, после такого удара… она снова открылась.

Голос её всё ещё дрожал, но слова произносились ясно. Сделав шаг, она пошатнулась и ухватилась за дверцу. Я подошёл, поддержал её под локоть.

— Вам непременно нужен лекарь.

— Нет, лекаря сейчас звать нельзя, — несколько испуганно отказалась она.

— У вас идёт кровь.

Приблизился человек с фонарём, в котором по ливрее я узнал одного из слуг Ртищевых.

— Господин Саблин, что произошло?

Я посмотрел на женщину. Она едва заметно сжала мои пальцы.

— Никакого лекаря и никаких людей из дома, — прошептала она. — Прошу вас, не зовите никого.

— На княгиню напали, — сказал я слуге. — Двое мужчин пытались посадить её в карету.

Слуга осветил карету, заметив и мой потрёпанный вид, и кровь на платье женщины.

— Прикажете немедленно позвать городскую стражу?

— Не надо, — ответила женщина раньше меня. — Эти люди просто ошиблись, и всё уже кончено.

— Но ведь вас ранили.

— Я не желаю устраивать разбирательство во дворе Михаила Юрьевича.

Слуга посмотрел на меня. Я понимал его сомнения. Перед ним стояла неизвестная женщина в разорванном платье, раненый гардемарин и недотёпа-кучер, сонно кивающий невпопад. К этому времени нападавшие уже покинули двор. Любая версия могла оказаться ложью.

— Княгиня?.. — начал слуга, но осёкся.

Женщина медленно выпрямилась. Лицо её оставалось бледным, однако голос изменился ровно настолько, чтобы выдать человека, привыкшего отдавать распоряжения.

— Передайте господину Ртищеву, что происшествие не имеет отношения к его дому. Господин Саблин проводит меня. Больше ничего не требуется.

Слуга не торопился соглашаться.

— Михаил Юрьевич прикажет дать экипаж.

— Не нужно.

Она посмотрела на карету, возле которой нас застали, и вздрогнула. Жест был коротким, но слуга его заметил.

— Моя квартира неподалёку, — продолжила женщина. — Я дойду пешком.

— С такой раной вы не дойдёте одна.

— Господин Саблин меня проводит.

Она быстро решила это за нас обоих. Я должен был возразить. Гриша мог выйти из дома в любую минуту. Нам ещё нужно было успеть добраться до корпуса. Карташев специально предупредил, чтобы я вздумал ввязываться в новое происшествие. Слуга Ртищевых стоял рядом и был готов передать женщину лекарю или хотя бы посадить в экипаж. Пронёсшиеся вихрем в голове мысли исчезли, едва княгиня пошатнулась. Я почувствовал, как её вес лёг на мою руку.

— Я провожу, — сказал я, отметив про себя, как слуга скользнул взглядом по разорванной застёжке плаща и грязному пятну на колене.

— Ваш товарищ вернулся за одеждой. Что ему передать?

— Скажите Меньшову, что я вернусь в корпус сам. И, — чуть поколебавшись, добавил я, - что искать меня не надо.

Слуга явно не поверил, что такое сообщение остановит Гришу, но спорить не стал.

Женщина назвала улицу. Я не сразу понял, куда именно надо идти, и она добавила ориентир. Получалось действительно недалеко, хотя путь уводил в сторону от корпуса.

Мы вышли со двора Ртищевых. У ворот она оглянулась. Нападавших давно и след простыл. Карета осталась на прежнем месте, кучер слез с козел и разговаривал со слугами, размахивая руками. На мокрой земле у переднего колеса валялась оторванная застёжка Гришиного плаща. Возвращаться за ней при женщине я не стал.

За воротами было темнее. Фонари стояли поодаль друг от друга, и между зыбкими пятнами света улица почти исчезала. Экипажи разъезжались от богатых домов, колёса проходили по лужам, лошади дышали паром. Возле закрытой лавки двое работников разгружали ящики и ругались с возчиком, который поставил телегу поперёк настила. Из питейного заведения донёсся раскатистый мужской смех, дверь открылась, выплеснув на улицу дух кислого вина и жареного лука, затем снова захлопнулась.

Женщина держалась за мою левую руку. Правую я почти не чувствовал. Под повязкой стало влажно, и я не горел желанием проверять, кровь это или пот.

— Как вас зовут? — спросил я.

Она помолчала, будто решала, какое имя назвать.

— Катерина Вранская.

— Вы действительно носите княжеский титул?

— В России титулы чужеземцев понимают по-разному. Мне проще не спорить, когда меня так называют.

— Мужчины у кареты назвали вас княгиней.

— Они знали, кого искали.

Она говорила тихо и берегла дыхание. Каждый неровный шаг отзывался в ране. Я чувствовал это по тому, как сильнее сжимались её пальцы.

— Кто именно были эти люди?

— Один служит человеку, которого я не хочу называть. Второго, полагаю, наняли сегодня. Он выпил больше, чем ему следовало.

— Зачем им понадобилось увозить вас?

— Чтобы я перестала решать за себя.

— Не самый точный ответ, — темнота проглотила мою усмешку.

Катерина посмотрела на меня. Тёмные тени смягчали черты лица. Высокая причёска начала распадаться — несколько шпилек выпали, бесследно исчезнув где-то в дорожной грязи, волосы спускались на шею, но красивый высокий лоб по-прежнему оставался открытым.

— Вы всегда допрашиваете женщин сразу после спасения?

— В последние дни меня самого слишком часто допрашивают. Видимо, перенял привычку.

— Вы говорите о Гавриле Карташеве?

Я снова остановился. Катерина не дала мне задать вопрос.

— Его имя произнёс барон де Люссак. Я стояла в соседней комнате и слышала часть вашего разговора.

— Вы были у Ртищевых?

— Заходила туда совсем ненадолго. В большой гостиной меня не представляли.

— Почему я вас не видел?

— Вы смотрели на дочь хозяина.

Она сказала это без ревности, почти равнодушно, но я почувствовал себя пойманным.

— Вы наблюдали за мной?

— Я видела молодого гардемарина, который смотрел на одну женщину, слушая другого мужчину. Такое сочетание привлекает внимание.

— А те люди, что были с вами у кареты, тоже наблюдали?

Катерина опустила взгляд и снова прижала ладонь к ране.

— Думаю, они следили за мной несколько недель.

Её пальцы стали холодными. Я накрыл их ладонью, не думая, насколько это прилично.

— Расскажите всё как следует. Иначе я всё-таки позову лекаря и стражу.

Она попыталась высвободить руку.

— Вы угрожаете мне помощью?

— Приходится. Я не могу сделать это изящнее.

На несколько шагов Катерина замолчала. Мы миновали перекрёсток. По другой стороне улицы прошёл патруль, и она сразу отвернула лицо, прикрыв его краем капюшона. Я не пропустил этого движения.

— Вы боитесь стражи?

— Я боюсь людей, которые могут произнести моё имя достаточно громко.

— Но ведь ваше имя слышали у Ртищевых.

— Катерина Вранская — не единственное имя, которое им известно.

Она снова посмотрела на патруль, пока тот не скрылся.

— Я родилась в болгарских землях, под властью Порты. Моя семья православная. Несколько лет назад мне пришлось уехать из родных мест после того, как люди местного паши решили, что имущество христианской женщины принадлежит тому, кто способен его отнять. В России я надеялась, что смогу хотя бы выбирать, кому открывать дверь.

— А сегодня вас поджидали у чужой кареты.

— Значит, моя надежда была ложной, — вздох сорвался с её губ помимо воли.

— Вы знаете, кто отдал приказ этим людям?

— Скорее, догадываюсь.

— Тогда назовите имя этого человека.

— Нет, — резкий поворот головы заставил ещё несколько прядей выпасть из причёски, — не назову.

В голосе княгини не было прежней дрожи. Я внимательнее посмотрел на неё. Катерина сразу опустила голову и прижала ладонь к ране.

— Прошу простить меня. Я не должна была втягивать вас в это, — она снова превратилась в женщину, которой трудно идти и страшно оглядываться. Перемена оказалась такой естественной, что я решил, будто твёрдость была только коротким усилием. — Прошу, оставьте меня у следующего дома. Дальше я доберусь сама.

— Вы не сможете идти без поддержки.

— Смогу, у меня нет другого выхода. Вы опоздаете в корпус.

— Возможно, именно так и будет.

— После дуэли вас и так собираются наказать.

— Откуда вы знаете про дуэль? — я вскинул бровь.

— В доме Ртищевых о ней сегодня не говорили только те, кто обсуждал её вчера.

Я усмехнулся, хотя в боку сразу заболело.

— Прекрасный оказался у Ртищевых дом.

— Самый обычный русский дом. В хороших домах чужая кровь интереснее собственной.

Катерина произнесла это без улыбки. Фраза была слишком жёсткой для испуганной беженки, но уже через мгновение она оступилась, и мне пришлось удерживать её обеими руками. Правая отозвалась болью. Я невольно застонал.

— У вас открылась рана, — испуганно прошептала она.

— Далеко ещё до вашей квартиры?

— Теперь ближе, чем до лекаря.

— Какой удобный ответ.

— Я учусь у вас.

Дом оказался неприметным, двухэтажным, с узким крыльцом и закрытыми ставнями на нижних окнах. Мы прошли мимо главной двери чуть дальше, и Катерина постучала в боковую. Нам открыла полная женщина средних лет в тёмном платье и накинутой на плечи шали. Увидев Катерину, она и не подумала расспрашивать, что произошло. Только отошла в сторону, пропуская нас, и подняла светильник выше, сказав:

— Наверху всё готово.

Я посмотрел на Катерину.

— Вы заранее готовились к неприятностям?

— Я ждала, что мне придётся переночевать не дома.

— Поэтому приготовили комнату у хозяйки, которая ничему не удивляется?

— Поэтому я ещё жива.

Она поднялась на первую ступень и едва не упала. Вопросы пришлось оставить.

Глава 7

Лестница была довольно крутой и узкой. Катерина шла впереди, держась за перила. Я поддерживал её за талию. Под ладонью чувствовалась напряжённая спина и дрожь, которую она уже не могла скрыть. На середине лестницы пришлось остановиться. Катерина прижалась лбом к стене и несколько раз глубоко вдохнула.

Хозяйка шла сзади и освещала ступени.

— Лекаря всё-таки надо позвать, — сказал я.

— Нельзя, — ответили обе женщины одновременно, обменявшись быстрым взглядом.

— Объясните, почему нельзя позвать лекаря? — спросил я хозяйку.

Та сразу опустила глаза.

— Княгиня сама вам скажет.

— Думаю, я узнаю от неё лишь половину правды.

Катерина оттолкнулась от стены.

— Оставшуюся половину вы всё равно не имеете права требовать.

— После опоздания в корпус у меня есть хотя бы право раздражаться.

В её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Раздражаться будете наверху, а здесь слишком холодно.

Комната занимала часть второго этажа. В ней заранее растопили небольшую печь, зажгли свечи и приготовили на столе кувшин с водой, таз, свёрнутое полотно и закрытую бутылку. Кровать была застелена чистым бельём. На спинке стула висел простой халат.

Для случайного убежища всё выглядело слишком продуманно.

Хозяйка поставила светильник, посмотрела на расплывшиеся на перчатке и платье княгини кровавые пятна и предложила помощь. Катерина покачала головой.

— Принесите ещё горячей воды. Потом никого не впускайте.

— Даже если придут от вашего дома?

— Особенно не впускайте людей моего дома.

Когда хозяйка ушла, я закрыл дверь и повернулся к Катерине.

— Теперь объясните, почему здесь ждали именно вас?

Она медленно расстегнула плащ. Пальцы плохо слушались. Я подошёл, помог снять его и увидел длинный разрыв на платье под левой рукой. Кровь пропитала ткань почти до талии.

— Не именно меня, — ответила Катерина. — Я снимаю комнату несколько недель. Когда не могу вернуться домой, прихожу сюда.

— И как часто приходите?

— Достаточно часто, чтобы платить вперёд.

Катерина попыталась поднять руку и сразу поморщилась.

— Придётся разрезать ткань, — сказал я.

— Тогда делайте это без сожаления.

Отметив про себя, что такое платье стоит дорого, я решил, что потерянная кровь обойдётся дороже. Я снял перчатки. Руки дрожали после драки. Катерина заметила это и посмотрела на пятно, проступившее возле моего правого плеча.

— Сначала мы займёмся вашей раной.

— Ваша рана сильнее кровит.

— Зато я владею обеими руками. И этого достаточно, чтобы расстегнуть ваш кафтан.

Она подошла ближе и взялась за застёжки. Я перехватил её пальцы. Княгиня Вранская сидела на краю кровати, придерживая ладонью рассечённый бок, и второй рукой всё-таки пыталась расстегнуть мой кафтан, чтобы добраться до разошедшейся повязки. Крови на её платье стало больше, чем я заметил тогда во дворе. Однако она, не обращая внимания на собственное ранение, точно это был какой-то пустяк, почему-то занималась мной. Когда её пальцы добрались до верхней застёжки, я перехватил тонкое запястье.

— Княгиня, предоставьте это мне. После всего, что произошло во дворе, было бы совсем уж неприлично заставлять раненую женщину ещё и раздевать меня.

Катерина не стала вырывать руку. Сперва посмотрела на мои пальцы, сжимающие её запястье, затем подняла глаза к лицу и только после этого перевела взгляд на тёмное пятно у плеча.

— После того, чему вам пришлось быть свидетелем там, во дворе, господин Саблин, поздно пытаться сохранять видимость приличия. По сравнению с той ужасной сценой расстёгнутая одежда — пустяки. Но я готова уступить, если вы сумеете управиться одной рукой. Попробуйте, а я полюбуюсь.

В её голосе слышалась насмешка, возможно, даже слишком фривольная для женщины, которую меньше часа назад пытались затолкнуть в карету. Я взялся левой рукой за застёжку. Первая ещё поддалась, на второй пришлось потянуть ткань, и правое плечо тут же прострелило до лопатки. Пальцы разжались сами. Мне едва удалось сдержать вскрик.

Катерина терпеливо дождалась второй попытки, но получилось ничуть не лучше. Тогда она отвела мою руку и принялась за застёжки сама.

— Вот теперь, пожалуй, можете продолжать спорить. Только плечом больше не двигайте. Вы и без того отлично доказали, что способны причинять себе боль из чистого упрямства.

— Упрямство пока оставим. Ваша рана стала кровоточить сильнее, — я указал на её бок.

Катерина посмотрела туда с таким раздражением, словно собственная рана вмешалась в разговор без приглашения, и плотнее прижала ладонь к платью.

— Именно поэтому займитесь ею сейчас. Пока я ещё могу помочь вам, а не лежу поперёк этой кровати и порчу хозяйское покрывало.

На этот раз спорить я не стал. Ткань под её ладонью напиталась кровью. Я осторожно отвёл разрезанный край платья, и Катерина сразу перестала шутить. Пальцы другой руки медленно собрали в складку покрывало, но она позволила мне осмотреть бок.

Разрез начинался под левой рукой и уходил к рёбрам. Клинок или это был железный край дверцы кареты прошёл по касательной, вспоров платье, подкладку и сорочку. Последняя прилипла к коже. После собственного знакомства с корпусным лазаретом я по крайней мере знал, что резко отрывать такое не стоит.

Вошедшая хозяйка поставила на стол таз с тёплой водой и несколько полос чистого полотна. На мою просьбу о ножницах она лишь открыла нижний ящик небольшого комода, достала тяжёлые портновские ножницы и подала их мне. Ни виду крови, ни полураздетому гардемарину рядом с княгиней она почему-то особенно не удивилась. Это я тоже запомнил.

Когда дверь за хозяйкой закрылась, в комнате повисла тишина. Мне пришлось резать левой рукой. Правое плечо позволяло лишь придерживать платье кончиками пальцев, и ножницы дважды зацепились за мокрую сорочку. Катерина следила за лезвиями возле собственного тела внимательнее, чем прежде следила за двумя мужчинами во дворе.

— Сейчас будет неприятно, — предупредил я, отложив ножницы. — Сорочка прилипла. Я сначала отмочу ткань, иначе вместе с ней открою рану снова.

— Вы всегда так утешаете женщин? — напряжённо попыталась пошутить Катерина.

— До нынешнего вечера мне редко приходилось резать на них одежду.

Катерина повернула голову и посмотрела на меня. Уголок рта дрогнул.

— Тогда постарайтесь не приобрести дурную привычку, господин Саблин. Такое дорого обходится.

Я смочил ткань и начал понемногу освобождать присохшую ткань. Стоило мне слегка потянуть, Катерина втянула воздух и сильнее стиснула покрывало, однако дальше сидела неподвижно. Только дыхание стало глубже.

Рана выглядела лучше, чем я предполагал. Железо распороло кожу поверхностно, прошло неглубоко и не задело рёбра. Я промыл рану ещё раз и наконец позволил себе выдохнуть.

— Кажется, сегодня судьба всё-таки решила оставить вам немного везения. Порез длинный, но неглубокий.

— Знаете, а ведь сегодня мне обещали, что всё сложится удачно и пройдёт без лишнего шума. Как видите, обещавший несколько преувеличил свои возможности.

Она произнесла это прежде, чем успела решить, стоит ли говорить. Я заметил короткий взгляд в сторону двери.

— Тот, кто обещал, был среди людей у кареты?

Катерина повернулась ко мне всем корпусом. Боль на мгновение захлестнула её, исказив красивое лицо, но голос остался прежним.

— Вы очень быстро переходите от перевязки к допросу.

— В корпусе учат пользоваться удобным случаем.

— В таком случае Морской корпус воспитывает опасных молодых людей. Нет, Андрей, сейчас я отвечу только на один ваш вопрос. Тот человек обещал, что шума не будет. Остальное вам пока лучше не знать.

Отказ прозвучал вежливо и окончательно. Давить дальше означало бы либо ничего не получить, либо услышать приготовленную заранее ложь, поэтому я снова занялся раной. Катерина наблюдала за мной уже без прежней настороженности. Когда холодная вода коснулась самого разреза, она вздрогнула всем телом и на мгновение положила ладонь мне на предплечье. Пальцы сильно, болезненно сжались и тут же отпустили.

— Простите.

— За это можете не извиняться. Теперь прижмите полотно вот сюда и держите крепко. Мне нужно обвести повязку вокруг вас.

Катерина послушалась и поднялась. Верх платья съехал с плеча, вслед за ним сбилась сорочка, но поправлять их она не стала, пока я проводил длинную полосу полотна за спиной и возвращал её к раненому боку. Приходилось подходить совсем близко. От волос Катерины едва уловимо пахло чем-то дорогим, а её дыхание задевало мою скулу, когда я в очередной раз тянулся за концом повязки.

Она оказалась заметно выше Аграфены и держалась совсем иначе. Даже босая, с распущенными волосами, открытым плечом и в окровавленном платье Катерина умудрялась выглядеть хозяйкой положения. Я уже начинал подозревать, что если сюда сейчас войдёт настоящий владелец дома, то первым делом извинится перед ней за беспокойство.

Я закрепил полотно на боку и задержал пальцы возле узла.

— Попробуйте вдохнуть поглубже. Если стянул слишком сильно, перевяжу.

Катерина медленно набрала полную грудь воздуха. На середине вдоха лицо дрогнуло от боли, однако она всё же исполнила, что я сказал до конца.

— Дышать могу. Значит, на сегодняшний вечер этого достаточно. Хотя ваши требования к успеху, господин Саблин, становятся всё скромнее.

— После дуэли, гауптвахты и драки во дворе человек начинает ценить небольшие победы.

— Вы всё это успели за один день? — Катерина едва заметно улыбнулась.

— Теперь я понимаю, почему вы так уверенно говорите о везении, — я посмотрел на неё.

Я хотел отступить, но правой рукой всё ещё опирался о край стола, и Катерина это заметила. Взгляд задержался на моих пальцах, затем поднялся к плечу.

— А теперь садитесь. После вашего блистательного опыта с застёжками я ни за что не поверю, что с собственной повязкой вы справитесь без посторонней помощи.

— Княгиня, одна раненая женщина уже командует мной в этой комнате. Для вечера вполне достаточно.

— Тогда радуйтесь, что я пока прошу, а не приказываю. Садитесь, Андрей.

Спорить дальше в такой ситуации было бы глупо, сейчас речь шла не о достоинстве. Поэтому я сел и позволил Катерине заняться моей повязкой. В корпусном лазарете её затянули на совесть: узел оказался почти под правой рукой, и левой я мог лишь нащупать край полотна, не добираясь до него пальцами. Катерина встала у меня за спиной, распустила узел и начала отмачивать присохшую ткань. Холодная вода добралась до кожи под лопаткой, мышцы свело разом, и я так вцепился в край стула, что едва не толкнул Катерину локтем.

— Постарайтесь хотя бы несколько минут не воевать со всеми, кто пытается вам помочь, — произнесла она у самого моего плеча, удерживая мокрое полотно, чтобы я не сорвал его вместе с коркой. — Со своими противниками во дворе вы уже разобрались. Теперь дайте мне возможность разобраться с тем, что они после себя оставили.

— В Морском корпусе нас не учат покорно сидеть, когда тобой распоряжаются.

— В таком случае у вашего корпуса серьёзный недостаток в образовании. Иногда человеку полезно знать не только как исполнять приказ, но и когда разумнее не мешать.

Я усмехнулся, но продолжать спор не стал. Под её пальцами ткань понемногу отходила от кожи, и вся моя предусмотрительность теперь сводилась к тому, чтобы не дёрнуться снова и не вскрикнуть.

Некоторое время Катерина молчала. Снизу доносился звон посуды — хозяйка убирала после позднего ужина, — за окном по мостовой прошли колёса, тяжело ухнув в выбоину, затем всё опять стихло. Петербург за стенами продолжал жить своим вечерним порядком, будто никаких карет, шпаг и раненых княгинь в нём сегодня не случалось. В комнате неприятно пахло мокрой тканью и кровью, а пальцы Катерины, когда она провела свежую полосу через плечо и грудь, оказались холоднее воды.

— Я сейчас затяну сильнее, поэтому не изображайте передо мной стоика, — сказала она. — Если боль отдаёт в спину или руку, скажите сразу. Мне совершенно не хочется потом объяснять корпусному лекарю, почему я довела его гардемарина до худшего состояния, чем двое вооружённых мужчин.

— Лекарю можете сказать, что гардемарин оказался упрям. Он поверит без всяких доказательств. А плечо терпит, пока я им не двигаю.

Я всё-таки попробовал чуть отвести руку, чтобы понять, насколько она слушается, и боль немедленно прошла от плеча под лопатку. Катерина поймала движение раньше, чем я успел повторить его, придержала повязку и наклонилась ближе.

— Вот именно это я и имела в виду. Мне не нужно знать, сколько вы способны вытерпеть из гордости. Мне нужно понять, не разошлась ли рана настолько, что вас следует сейчас же тащить обратно в лазарет.

Чёрная прядь выбилась у неё из причёски и коснулась моего виска. Я почувствовал запах духов. Очень слабый, но тем было приятнее его ощутить, в этом было что-то невероятно интимное, волнующее, И я почему-то сразу вспомнил, что сижу практически полуголый перед женщиной, имени которой даже не знал менее часа назад.

— Если вы продолжите задавать вопросы так обстоятельно, княгиня, мне придётся отвечать честнее.

— Не думаю. Вы весь вечер весьма искусно выбираете только те вопросы, на которые вам приятно отвечать. В этом отношении мы с вами, пожалуй, похожи больше, чем вам хотелось бы.

Я невольно рассмеялся и тут же пожалел об этом: боль дёрнула плечо и бок одновременно. Катерина удержала меня ладонью, дождалась, пока я снова смогу нормально вдохнуть, и лишь потом вернулась к повязке.

Пожалуй, теперь я понимал, почему не добился от неё ничего прямым расспросом. Вранская не врала без нужды и не суетилась, придумывая ответы; она просто сама решала, какую часть правды мне позволено услышать.

— Хорошо, попробую иначе, — сказал я. — Из тех двоих во дворе хотя бы один был вам знаком. Иначе вы не сказали бы, что кто-то заранее обещал обойтись без шума. Я не прошу имени, раз вы всё равно его не назовёте. Мне достаточно понять, угодил ли я в чужую ссору или в историю, из которой теперь не так просто выйти.

Руки Катерины на мгновение замерли у узла, однако ответила она спокойно:

— Одного я знала. Второго сегодня увидела впервые. Куда именно меня собирались везти, мне не сказали, а тот, кого я знала, явно рассчитывал, что сопротивляться я не стану. Больше пока не спрашивайте, Андрей. Не потому, что считаю вас глупым или ненадёжным. Как раз наоборот. Вы уже вмешались достаточно сильно, чтобы я не хотела втягивать вас дальше, пока сама не понимаю, что именно произошло.

Это было гораздо больше прежних уклончивых ответов и всё-таки меньше того, что мне хотелось узнать. Зато впервые она не подсовывала мне новую половину объяснения вместо отказа.

— Так и скажите: не желаю отвечать.

— Хорошо, пусть так. Не желаю. Сегодня.

Она затянула узел, проверила повязку и отошла к столу. Почему-то прямой отказ успокоил меня сильнее всех прежних объяснений.

Катерина подняла разорванный край платья и несколько секунд разглядывала длинный порез на дорогой ткани с выражением хозяйки, которой принесли плохо исполненный заказ.

— Боюсь, портниха вас за сегодняшний вечер не похвалит. Такое уже не спрячешь, — я тоже пытался оценить ущерб, нанесённый платью.

— Вы слишком мало знаете хороших портних. Спасти можно почти всё, Андрей Никифорович, если не требовать, чтобы после ремонта оно непременно стало прежним.

Я удивлённо посмотрел на неё, но Катерина, улыбнувшись, приподняла бровь.

— О, откуда такой взгляд? Не надо приписывать мне глубоких мыслей. Я действительно говорю лишь о платье.

— Разумеется. А я исключительно о мастерстве портнихи.

Прекрасно понимая, что мне бы следовало уже идти, я заозирался в поисках кафтана. Карташев отпустил меня к Ртищевым, а не искать ночных приключений на петербургских улицах, драться с неизвестными и сидеть полураздетым в чужой комнате перед княгиней Вранской. Если в корпусе узнают хотя бы половину приключившегося за нынешний вечер, объясняться придётся долго.

Я взял кафтан, однако правое плечо поднялось лишь до половины и дальше отказалось служить. Катерина ничего не сказала — просто подошла, расправила рукав и придержала его так, чтобы мне оставалось только осторожно просунуть руку. Потом застегнула верхние петли. На последней её пальцы задержались у меня на груди чуть дольше, чем требовала застёжка.

— Благодарю вас, Андрей Никифорович, — сказала она уже без прежней насмешки. — Не только за спасение. За то, что не стали силой требовать объяснений от слабой женщины.

— Благодарите за драку или за перевязку? — спросил я. — Если за первое, то мы ещё не выяснили, стоило ли оно того. Если за второе, боюсь, моя работа не выдержит осмотра настоящего лекаря.

Катерина всё ещё держала пальцы у верхней застёжки моего кафтана и ответила не сразу.

— За то, что после всего случившегося вы ни разу не спросили, сколько я способна вам заплатить. Даже теперь, когда могли бы решить, будто спасли богатую женщину и вправе рассчитывать хотя бы на возмещение испорченного мундира.

Я отстранил её руку. Усталость, боль и неизвестность я ещё мог терпеть, но это задело сильнее, чем следовало.

— Если вы всерьёз решили, будто я полез к вашей карете ради кошелька, значит, мы зря переводили полотно. Мне следовало позволить вам истечь кровью и дождаться счёта от наследников.

Катерина внимательно посмотрела на меня, а затем медленно опустилась на край кровати. Только теперь я заметил, насколько она вымоталась. Красивые губы побелели, под глазами легли тени.

— Не сердитесь, Андрей Никифорович. Я как раз благодарна, что вы ничего подобного не сделали. Поверьте, разница заметна быстрее, чем хотелось бы женщине моего положения. Одни мужчины сначала оказывают услугу, потом называют цену. Другие достаточно воспитаны, чтобы цену не называть вслух. Вы пока оказались третьим случаем, а их мне попадалось немного.

Такой ответ озадачил меня и заставил умолкнуть. Я уже оделся и мог уходить, однако Катерина попыталась подобрать рассыпавшиеся по покрывалу шпильки, подняла левый локоть и тут же побледнела ещё сильнее. Чёрные волосы снова рассыпались по плечам.

— Оставьте, — сказал я, забирая шпильки из её пальцев. — С раной на боку вы скорее проткнёте себе ухо, чем соберёте причёску. Хотя, предупреждаю заранее, от меня помощи немного: в корпусе нас обучают вязать рифовый узел, а не укладывать княгиням волосы.

Катерина рассмеялась негромко и впервые за весь вечер без осторожности.

— Вот теперь я начинаю понимать пределы морского образования. Отдайте шпильки. Если вы попробуете применить к моей голове знания о снастях, завтра мне действительно понадобится лекарь.

Я вложил шпильки ей в ладонь, но она не стала убирать волосы. Несколько мгновений смотрела на меня, потом покачала головой.

— Впрочем, оставлю так. Вам и без того пора думать о том, как вы объясните своё возвращение. Насколько я понимаю устройство военных училищ, воспитатели редко приходят в восторг от воспитанников, которые получают разрешение провести вечер в одном доме, а возвращаются ночью, раненные вторично.

— Особенно если уже успели отличиться до этого, — признал я. — Карташев поверит в несчастное стечение обстоятельств примерно тогда же, когда адмиралтейский караул поверит, что я случайно украл пушку.

— Тогда вам действительно пора.

Она произнесла это без кокетства и не попыталась удержать меня. Я взял со стола перчатки, сделал несколько шагов к двери и услышал за спиной скрип кровати. Катерина сидела, придерживая ладонью свежую повязку. Распущенные волосы делали её моложе, но никакой беспомощности в ней не чувствовалось.

На улице ещё ходили экипажи, а Петербург был достаточно велик, чтобы княгиня Вранская прожила одну ночь без старшего гардемарина Саблина. Я прекрасно это понимал. Хуже было другое — те двое у кареты знали, кого забирают. Один был знаком Катерине. Я собирался уйти, даже не выяснив, безопасен ли дом, в котором оставляю её.

— Вы намерены провести здесь остаток ночи? — спросил я уже от двери. — Я не предлагаю охранять вас до утра и не воображаю себя единственным человеком в Петербурге, способным держать шпагу. Но если те двое знают этот адрес, наше расставание получится довольно глупым.

Катерина провела пальцами по краю повязки, словно проверяя, не проступила ли кровь.

— Если они знают дом, выяснится это очень просто. Внизу постучат не так, как стучат знакомые хозяйки, или вовсе не станут стучать. Поэтому я предпочла бы, чтобы вы сейчас вернулись в корпус, пока ещё можете сделать это без новой неприятности. Сегодня вы уже сделали для меня больше, чем обязаны.

Глава 8

Я чувствовал, что Катерина говорила разумно. Наверное, именно поэтому положил перчатки обратно на стол.

— После такой речи я окончательно убедился, что уходить нельзя. Вы слишком старательно объясняете, почему мне следует это сделать.

Катерина подняла на меня глаза и некоторое время молчала. Потом в её лице появилось что-то похожее на усталое веселье.

— Вы ужасно плохо исполняете распоряжения, Андрей Никифорович. Боюсь, Морской корпус здесь уже ни при чём.

— Об этом недостатке мне сегодня сообщали неоднократно. Пока исправления не последовало.

Я снял кафтан, потому что сидеть в нём с перетянутым плечом было мучительно, и оставил на спинке стула. Катерина подвинулась, освобождая мне место на краю кровати. Когда я сел, между нами осталось совсем немного пространства и это весьма будоражило.

— Вот этого я как раз не просила, — тихо сказала она. Насмешка вернулась, но теперь звучала иначе. — Если завтра вас спросят, почему вы не вернулись вовремя, не вздумайте ссылаться на просьбу княгини Вранской. Я от всего откажусь.

— Поздно. Я уже собирался сделать вас главным свидетелем защиты, — предпринял я попытку пошутить.

— Тогда ваша военная карьера будет значительно короче, чем я предполагала.

Катерина положила ладонь мне на грудь, туда, где под рубашкой проходила свежая повязка. Я сначала решил, что она хочет отодвинуть меня или проверить, не пошла ли снова кровь, но холёные пальцы остались на месте. И тогда я перестал придумывать для них медицинские объяснения.

Поцеловала она меня сама. Без поспешности и без той осторожной благодарности, которую я ещё мог бы принять за продолжение пережитого страха. Катерина прекрасно знала, чего хочет, и столь же явно дала понять это мне. Я только успел подумать, что несколько минут назад собирался уходить в корпус, прежде чем эта мысль утратила всякую полезность.

Ранения, впрочем, никуда не делись. Стоило мне забыться и опереться на правую руку, плечо напомнило о себе так убедительно, что я едва не зашипел. Катерина тут же отстранилась, удерживая меня ладонью за грудь.

— Нет, гардемарин. Если уж решили погубить свою репутацию, постарайтесь хотя бы не погубить заодно мою перевязку. Правую руку положите сюда и больше ею ничего не изображайте.

— Вы удивительно властны для спасённой женщины, — хрипло шепнул я.

— А вы удивительно разговорчивы для спасителя, — она снова поцеловала меня, не дав продолжить спор.

Через несколько минут я неловко задел её раненый бок. Катерина тихо выругалась — совершенно не так, как полагалось княгине, — и мы оба замерли. Снизу немедленно донёсся звон посуды, затем голос хозяйки, распекавшей кого-то за разбитую кружку.

Катерина прижала ладонь к моим губам, чтобы я не рассмеялся вслух, но сама не удержалась. От этого лицо её вдруг совсем изменилось, став живым и близким. На нём не осталось светской осторожности или холодного расчёта в глазах. А потом её пальцы скользнули мне на затылок.

Впервые не я брал женщину, а она меня. Устроившись сверху, управляла нашими движениями и страстью. Когда плечо начинало дрожать, она без слов отводила мою руку на подушку. Но мне хотелось касаться её снова и снова. И я ласкал этот подарок судьбы, роскошный ювелирный сосуд, неожиданно доставшийся мне. Если боль заставляла остановиться, она не торопила, ласкаясь и целуя меня, распаляя ещё сильнее.

После мы лежали рядом, осторожно устроившись так, чтобы не задевать ни мои раны, ни порез Катерины. Комната успела остыть. В печи давно прогорели дрова, а свеча оплыла до середины и время от времени потрескивала фитилём. Катерина взяла мою левую руку и лениво провела пальцем по ладони, задержавшись на затвердевшей коже у основания пальцев.

— По рукам сразу видно, что в вашем корпусе дворянских сыновей учат не только красиво кланяться. От шпаги?

— От шпаги, палаша, вёсел и прочих средств воспитания молодых дворян, — ответил я. — Морской корпус вообще замечательное место. Поступаешь туда с надеждой стать офицером флота, а через несколько лет умеешь драить палубу, мерзнуть в шлюпке и спать при таком шуме, от которого в приличном доме вызывают караул.

Катерина тихо рассмеялась и продолжила рассматривать ладонь.

— И всё-таки вы хотите в море. Это слышно каждый раз, когда речь заходит о корпусе. Куда рассчитываете попасть после выпуска?

Я повернул голову. Всего один вопрос, сказанный спокойно, почти лениво, но внутри сразу что-то насторожилось. Де Люссак за карточным столом расспрашивал примерно так же: сначала пустяк, затем второй, а спустя четверть часа обнаруживаешь, что рассказал больше, чем собирался. Катерина заметила паузу раньше, чем я придумал ответ. Пальцы разжались, моя рука осталась на покрывале.

— Простите. После сегодняшней ночи мне следовало догадаться, что расспросы о службе прозвучат двусмысленно. Особенно от женщины, которая уже отказалась рассказать вам половину собственной истории.

Она перевернулась на спину и тут же поморщилась: повязка натянулась на боку. Мне стало неловко за собственную подозрительность.

— Дело не в службе. Просто сегодня мной слишком многие интересовались. Один француз за картами, потом ваши знакомые во дворе, теперь вы. Начинаю опасаться, что старший гардемарин Саблин внезапно приобрёл в Петербурге ценность, о которой сам ничего не подозревает.

— Если бы я хотела выведать ваши корпусные тайны, Андрей Никифорович, выбрала бы время получше. Сейчас вы слишком трезвы.

— Это почти комплимент.

— Не привыкайте.

Она закрыла глаза, и продолжать разговор уже не требовалось. Я мог бы сказать, что никакого твёрдого назначения у меня ещё нет, или что недавняя дуэль едва не лишила меня и выпуска, и моря, что тот же Гриша строит планы на мою будущую службу с куда большей уверенностью, чем я сам. Мог даже признаться, что перед первым настоящим назначением меня беспокоят не одни корабли: форменный гардероб обходился недёшево, вон, те же сапоги требуют замены, а казённого содержания едва хватает на то, чтобы дворянская бедность выглядела пристойно. Но объяснять всё это княгине Вранской среди ночи почему-то оказалось труднее, чем драться.

Мы лежали молча. С улицы тянуло холодом. Где-то вдалеке начали бить часы. Я сбился после нескольких ударов, пересчитал снова и понял, что Карташев уже наверняка вспоминает меня без всякой нежности. Я сел, осторожно придерживая правую руку.

— Теперь мне действительно пора. Ещё немного — и в корпусе решат, что я либо сбежал, либо утонул. Второе, боюсь, сочтут более правдоподобным и менее обидным для дисциплины.

— В таком виде вас всё равно сначала отправят к лекарю, а уже потом станут выяснять, за что наказывать.

Катерина поднялась вместе со мной и накинула халат. Пока я пытался попасть больной рукой в рукав кафтана, она молча придержала ткань и помогла одеться. Между нами не осталось прежней неловкости. После всего излишне церемониться было бы смешно.

Застегнув две верхние петли, Катерина отошла к маленькому столику у стены. До сих пор он всё время находился у меня за спиной, и я замечал лишь подсвечник да край какой-то шкатулки. Теперь она отодвинула свечу, подняла крышку и достала плоский свёрток размером с небольшую тетрадь.

Плотную бумагу крест-накрест стягивала тёмная нить. На узле лежала капля воска без герба, монограммы или другого знака. Катерина подержала свёрток в руке и только потом посмотрела на меня.

— Я собиралась попросить вас ещё об одной услуге. Сейчас понимаю, что выбрала для этого отвратительный момент, поэтому можете отказаться, и я не стану считать вас неблагодарным, трусливым или недостаточно галантным.

— После такого вступления отказаться особенно хочется. Обычно за этим следует просьба, услышав которую, разумный человек действительно предпочёл бы отказать.

— Именно поэтому я и предупреждаю.

Она подошла ближе, но пакет мне не протянула.

— Здесь несколько моих писем и записей. До утра я не хочу оставлять их в этой комнате. Если заберёте свёрток с собой, утром я найду способ получить его обратно. Вскрывать его нельзя, передавать кому-либо тоже.

Я посмотрел сначала на пакет, потом на Катерину.

— Вы только что очень убедительно объяснили, почему мне следует вернуться в корпус и забыть сегодняшний вечер. Теперь предлагаете принести туда бумаги, из-за которых, возможно, вас пытались увезти силой. Даже для меня это выглядит несколько противоречиво.

— Связь с нападением вы придумали сами, — спокойно заметила Катерина. — Я этого не говорила.

— Зато вы хотите убрать бумаги до утра.

— Да.

— И выбрали для хранения Морской корпус.

Катерина провела большим пальцем по воску.

— Сегодня меня видели рядом с вами. Если кому-нибудь придёт в голову обыскать этот дом, искать здесь будут прежде всего мои вещи. За вами же придётся идти в помещения корпуса. А там караул, дежурные офицеры, воспитатели и множество любопытных глаз. Для тайного обыска место скверное. Только поэтому я и подумала о вас.

Вот теперь просьба обрела неприятную логику.

— А если меня остановят на входе?

— Вы возвращаетесь после разрешённого выхода и несёте при себе свёрток. Насколько хорошо я успела изучить гардемаринов, у вас при себе может оказаться вещь и подозрительнее.

— Вы удивительно быстро составляете мнение о Морском корпусе.

— У меня был очень выразительный образец, — она чуть улыбнулась, но сразу опустила глаза на пакет.

Потом словно приняла решение, вернулась к столику и положила свёрток обратно в шкатулку.

— Нет. Забудьте. Я прошу слишком многого. Сначала позволила вам вмешаться там, во дворе, потом задержала здесь, а теперь пытаюсь воспользоваться ещё и вашим мундиром. Это чересчур даже для меня.

И именно этим она окончательно всё испортила. Уговоры я ещё мог бы отвергнуть, и это наверняка заставило бы меня насторожиться. Но когда Катерина передумала, я принял решение. Да, я прекрасно понимал, что разумнее открыть дверь и уйти. Можно было рассказать обо всём Карташеву. Можно потребовать сначала показать содержимое. Следовало бы вспомнить, чем закончилась моя последняя попытка самостоятельно распорядиться собственной судьбой. Вместо этого я протянул руку.

— Давайте сюда. Только если завтра выяснится, что я пронёс в корпус государственную казну или переписку шведского посланника, буду очень недоволен.

Катерина несколько секунд смотрела на мою ладонь.

— Государственная казна тяжелее.

— Вы меня чрезвычайно успокоили.

Она достала пакет и вложила мне в руку. Свёрток оказался неожиданно тяжёлым. Сквозь бумагу вместе с пачкой листов прощупывался узкий твёрдый предмет — плоский, длиной примерно в ладонь.

Я повертел пакет, не нарушая нити.

— Письма у вас, княгиня, с железным характером. Здесь что-то ещё.

— Оно принадлежит к записям. Этого пока достаточно.

— Вы умеете отвечать так, что после ответа вопросов становится только больше.

Я убрал пакет под кафтан, однако твёрдый край сразу лёг на свежую повязку и неприятно надавил на грудь. Пришлось передвинуть свёрток ближе к левому боку. Катерина подошла и поправила ворот с такой естественностью, будто всю жизнь прятала подозрительные бумаги под мундирами гардемаринов.

— Теперь идите, Андрей Никифорович. Если вы задержитесь ещё на час, ваш купеческий друг действительно поднимет на ноги половину Петербурга. Уверена, человек он деятельный.

— Гриша сначала поднимет Петербург, потом решит, сколько это ему стоило.

— Судя по его плащу, счёт уже открыт.

Я посмотрел на испачканный подол, оторванную застёжку и засохшую кровь на рукаве. Отец Гриши выписывал сыну вещи куда лучше тех, какие мог позволить себе я, и завтрашнее объяснение насчёт плаща обещало быть особенно занимательным. Здесь спорить с Катериной было совершенно не о чем.

Хозяйка проводила меня вниз. На лестнице она шла впереди со свечой, прикрывая пламя ладонью от сквозняка, а у наружной двери вдруг остановилась и подняла руку. С улицы доносились мерные шаги нескольких человек и короткий лязг металла.

— Ночной дозор, барин. Вы уж посидите малость, — сказала она, указав на лавку у стены. — С вашим-то видом остановят непременно, а мне потом объясняй, откуда вы такой вышли. Пройдут — выпущу через минуту.

Возражать было нечего. Я опустился на лавку, придерживая больную руку, и впервые после комнаты Катерины остался один со свёртком под кафтаном.

Пакет давил на грудь совсем немного, но я чувствовал его при каждом вдохе. Недавно у меня уже появился один чужой предмет — ключ, из-за которого неприятности начали цепляться одна за другую. С ключом, по крайней мере, всё было честнее. Существовал замок, к которому он подходил, и рано или поздно можно было узнать, что находится за дверью. Теперь же я нёс в Морской корпус запечатанные бумаги княгини Вранской и какой-то твёрдый предмет, назначение которого она объяснила словами «принадлежит к записям».

Прекрасный итог вечера.

Шаги приблизились. За дверью прошли люди, один что-то негромко сказал, другой ответил. На мгновение в щели под створкой мелькнул свет фонаря. Я невольно выпрямился. Попадаться корпусному начальству в таком виде было неприятно, ночному караулу — ещё хуже. Весь мой внешний облик давал слишком богатый простор для вопросов.

Хозяйка дождалась, пока голоса уйдут дальше по улице, и приоткрыла дверь.

— Теперь ступайте. Только не бегите, барин. Плечо опять разойдётся — княгиня меня виноватой сделает, — напутствовала меня женщина.

Ночной Петербург встретил сыростью. Камень мостовой ещё держал дневную воду, в лужах дрожал редкий свет фонарей, от тёмных каналов тянуло холодом. До корпуса пришлось идти быстрее, чем хотелось. Плечо почти не слушалось, каждый широкий шаг отзывался под лопаткой, а подол плаща набрал столько грязной влаги, что бил по сапогам тяжёлой мокрой тряпкой.

Хуже всего было то, что от рубахи всё ещё слабо пахло духами Катерины. Гриша заметит первым. Назар — если ничего не скажет, то посмотрит так, что объясняться всё равно придётся. Карташеву же запах духов будет безразличен; его заинтересует, почему отпущенный к Ртищевым гардемарин возвращается ночью со свежими пятнами крови на одежде.

До корпуса оставалось ещё порядочно, а я успел придумать три объяснения пропавшему часу. Первое рассыпалось сразу, второе делало меня круглым идиотом, третье требовало такого количества лжи, что Карташев раскусил бы её раньше, чем я закончил первую половину. Четвёртого пока не находилось.

Катерина дождалась не только того, чтобы шаги Андрея стихли на лестнице, но и щелчка наружной двери внизу. Лишь после этого она позволила себе медленно выдохнуть и опереться ладонью о край кровати.

Повязка держала хорошо. Гардемарин работал неловко одной рукой, зато осторожнее многих опытных слуг, и крови почти не прибавилось. Боль, которую при нём удавалось отодвигать в сторону, теперь вернулась разом. Катерина поднялась, затянула пояс халата и подошла к зеркалу.

Распущенные волосы совершенно не годились для того, чтобы принимать кого-либо, даже среди ночи.

Она взяла шпильку, попыталась поднять левую руку и сразу остановилась. Рана под рёбрами напомнила о себе так резко, что на отражённом в зеркале лице на мгновение проступила гримаса.

Дважды постучали. Это уже была не хозяйка.

— Войдите.

Мужчина в тёмном кафтане проскользнул внутрь и тщательно притворил дверь. На скуле у него уже наливался густой синяк — Андреева корзинчатая гарда оставила след лучше всякого опознавательного знака. Он сперва посмотрел на Катерину, затем на открытую шкатулку.

— Значит, всё-таки взял? Я снизу видел, как хозяйка его выпускала, но не мог понять, с бумагами или без.

Катерина продолжила разбирать волосы пальцами.

— Взял. И если вы сейчас хотите сказать, что всё прошло удачно, советую выбрать другие слова. Удачным вечером я называю такой, после которого мне не приходится перевязывать бок и объяснять раненому гардемарину, почему его использовали втёмную.

Мужчина поморщился и осторожно потрогал скулу.

— Второй сорвался. Я велел только придержать вас у кареты и дать мальчишке вмешаться. А он увидел шпагу и решил, что ему платят ещё и за усердие. Едва весь замысел не зарезал вместе с вами.

Катерина наконец повернулась от зеркала.

— Поэтому второго больше не используйте. Половину обещанного отдайте сейчас. Мне не нужен обиженный дурак, который считает, что его обманули. Остальное получит с условием. Если он начнёт рассказывать по кабакам, как похищал княгиню Вранскую и дрался с гардемарином, заплатите остаток и отправьте его из Петербурга. До утра. Куда именно — мне всё равно, лишь бы не туда, где он сможет встретить Саблина.

— А сам Саблин? — Мужчина говорил осторожно. — Вы уверены, что вернётся с пакетом? После того, что случилось, он может первым делом отнести его начальству.

Катерина снова взялась за волосы, но поднять их высоко не смогла и раздражённо бросила шпильку на стол.

— Он дал слово вернуть свёрток мне. Бумаги не вскрывать и никому не передавать. Если я ошиблась в нём, узнаем это очень скоро. Но пока он сделал именно то, на что я рассчитывала.

— Даже после того, как второй полез всерьёз?

На этот раз Катерина посмотрела на него так, что вопрос сразу потерял продолжение.

— Особенно после этого. Андрей Саблин может быть вспыльчив, беден, горд и совершенно не умеет вовремя уходить от неприятностей. Но чужое доверие для него важнее осторожности. Именно поэтому пакет сейчас не здесь.

Снизу послышались шаги хозяйки. Мужчина повернул голову к двери, однако Катерина успела добавить немного тише:

— Комнату приведите в порядок. Постель сменить, окровавленное полотно сжечь, платье убрать. К утру здесь не должно остаться ничего, что Саблин сможет сопоставить со вчерашним вечером. И хозяйку не пугайте. Она получила достаточно, чтобы ничего не спрашивать, но недостаточно, чтобы любить неприятности.

— Сделаю.

Когда дверь за ним закрылась, Катерина ещё некоторое время сидела перед зеркалом. Затем собрала волосы низко, как позволял раненый бок, и погасила одну свечу.

На столе осталась пустая шкатулка.

Часть 4. Пакет до утра. Глава 9

Ночью светлой, ночью белой Любо волнам ликовать, Извиваться влажным телом, Косы пенные взметать; Хороводом в плавной пляске Парус старый обходить, За кормой играя в прятки, Вить серебряную нить; И в припадках краткой грусти (Лентой длинной сплетены) Подставлять нагие груди Золотым лучам луны; А потом, дрожа от счастья, Тихо вскрикивая вдруг, В глубину ронять запястья С утомленных страстью рук.

В.Я. Брюсов

Когда я вошёл в спальную комнату старшей роты, Артём уже успел распорядиться моим отсутствием лучше меня самого. Судя по тому месту, до которого дошёл рассказ, таинственная княгиня сперва перебила собственную охрану, потом вытащила меня из дома Ртищевых через окно и увезла в неизвестном направлении в золотой карете, запряжённой непременно шестёркой чёрных коней.

Говорил этот сказочник вполголоса, потому что в дальнем конце дортуара уже спали воспитанники, не имевшие счастья дружить со мной, а двое ближайших к нам уже натянули одеяла на головы. У печи Назар сушил выстиранные полосы полотна, Кирилл читал при одной свече, заслонив огонёк раскрытой книгой от двери, а Гриша сидел возле своей дорожной котомки и возился с пряжкой моего ремня. После отбоя лишний свет мог привести служителя или дежурного офицера, поэтому даже Артём помнил, что у приключений есть пределы, установленные корпусным распорядком.

Он заметил меня и сбился посреди фразы.

— …после чего княгиня, разумеется, вернула Саблина обратно. Только, господа, возвращала без всякого почтения к казённому виду. Я ожидал хотя бы ленту на шляпе, а вижу грязь, кровь и Гришин плащ без застёжки. М-да... Даже мне трудно сделать из этого приличную любовную историю.

Назар подошёл ко мне и, не спрашивая, где я был, взял за левый локоть, повернул к свече и осмотрел рукав.

— Если кровь твоя, садись и не трать силы на объяснения. Если чужая — всё равно садись, потому что выглядишь ты сейчас куда хуже, чем после дуэли, только плащ снимем осторожно.

— Вот с плащом особенно осторожно, — отозвался Гриша, принимая его обеими руками. На вырванной застёжке взгляд его задержался дольше, чем на крови. — Семь рублей, Андрей, — произнёс он с настоящей скорбью. — Семь. Отец ещё весной писал, что я сорю деньгами, а теперь придётся объяснять, почему мои вещи гибнут на службе отечеству раньше меня. Я понимаю и твоё стремление защитить княгиню, и не дать опорочить честь, только застёжка-то кому помешала?

— Запиши её в боевые потери, Гриша. Если останусь жив и доживу до следующего содержания, всё возмещу.

Гриша хотел что-то ответить, однако увидел, как я пытаюсь стянуть ворот с больного плеча, и сразу забыл о семи рублях. Он подставил руку, помог снять плащ и только после этого пробормотал, что с долгом разберётся потом.

Вот за это я его и любил. Богатый купеческий сын мог всерьёз оплакивать дорогую застёжку, а через мгновение потратить ещё столько же, если товарищу требовались лекарь, извозчик или новая рубаха.

Артём опять собрался вмешаться, но Кирилл перевернул страницу и, не поднимая глаз от книги, посоветовал дождаться хотя бы перевязки, потому что тогда расспросы о княгине будут выглядеть просто неприлично, а не совсем по-идиотски. Артём счёл различие важным и отступил к своей койке.

Назар расстегнул верх кафтана, и чистое полотно вместе с незнакомым узлом сразу выдали новую повязку.

— Это вязал не я, хотя сделано неплохо, — сходу оценил он. — Но ты после этого снова полез, куда не следовало, и сзади уже мокро. Сейчас сниму и посмотрю рану, а потом рассказывай хоть про шесть чёрных коней, хоть про двенадцать.

Пока у печи грелась вода, Гриша развесил плащ на спинке стула и будто невзначай оказался между мной и остальной комнатой. При Гришиной ширине плеч определение «невзначай» подходило плохо. Когда Григорий Меньшов кого-нибудь заслонял, за ним можно было прятать не то что маленький пакет, а небольшую шлюпку.

Только тогда я заметил, что всё время придерживаю ладонью внутренний карман. Гриша тоже это увидел, но при остальных ничего не сказал. Он помог Назару поставить таз на табурет, принёс чистую рубаху и лишь потом наклонился ко мне так близко, что голос не должен был уйти дальше нашей койки.

— Я сперва увидел кровь и решил, что худшее уже случилось. Теперь вижу, что больную руку ты бережёшь меньше, чем-то, что лежит под кафтаном. Не заставляй меня угадывать, Андрей, и скажи хотя бы, что от этой женщины ты ничего с собой не принёс.

Я промолчал. Лгать Грише в лицо оказалось труднее, чем Вранской обещать не вскрывать пакет.

Он прикрыл глаза, коротко перекрестился и выдохнул уже совсем тихо.

— Господи помилуй. Стоит оставить тебя одного на час, и к возвращению у тебя либо новая рана, либо новая тайна. Сегодня, видно, решил не выбирать, поэтому при всех ничего не показывай. Поговорим потом.

Перемена в его голосе привлекла Кирилла. Он заложил страницу полоской бумаги, закрыл книгу и подошёл к нам. Фёдор у окна перестал чистить пряжку, но остался на месте. Если разговор вели вполголоса, навязываться он не собирался.

— Я правильно понимаю, что Вяземский со своими конями и золотой каретой оказался ближе к правде, чем обычно? Подробности мне не нужны, скажите только, Саблин опять принёс в корпус вещь, которую лучше было оставить за воротами, или Меньшов крестится исключительно из заботы о его душе?

Гриша не стал отвечать за меня. Только глянул выразительно на мою ладонь у груди, и этого Кириллу хватило.

— Очень лестно, что вы оба так высоко ставите мою предусмотрительность. Я ещё ничего не показал, а вы уже распределили обязанности, — тихо возмутился я.

Кирилл присел на край соседней койки, чтобы не возвышаться над нами.

— Будь ты предусмотрительнее, Андрей, сначала дал бы Назару перевязать плечо, а уже потом решал, кому доверять новую беду. Так что пока ничего не доставай, дай Назару закончить, а когда остальные улягутся, расскажешь столько, сколько можешь сказать без нарушения слова.

Вода оказалась горячее, чем я ожидал. Назар отмочил прилипший край повязки, и когда мокрое полотно легло на разошедшуюся рану, плечо свело так, что пришлось вцепиться левой рукой в койку. Пакет как-то сразу при этом перестал быть самым важным предметом в комнате.

— Вот и хорошо, — пробормотал Назар, затягивая первый виток свежего полотна. — Хоть на минуту перестал думать о чужих тайнах. Руку только держи ниже и правой мне не помогай, я сам справлюсь.

Гриша держал таз и подавал чистые полосы. Кирилл вернулся к столу, но книгу не стал открывать, прислушиваясь к звукам в коридоре. Артём тем временем отвлёк двух проснувшихся воспитанников новой версией моего возвращения, где ран и потерянной при драке крови стало чуть меньше, зато появился ревнивый камердинер. Он достаточно хорошо понял намёк Кирилла, чтобы больше не смотреть в нашу сторону.

Назар провёл полотно под рукой и через грудь, а я помогал ему левой, насколько мог. Боль понемногу стихала, зато вместе с ней возвращалось ощущение твёрдого края пакета под кафтаном.

Гриша о нём тоже не забыл. Передавая Назару следующую полосу, он наклонился ко мне и заговорил почти беззвучно.

— Когда закончим, расскажешь ровно столько, сколько можешь. Но если там бумаги, не решай всё один только потому, что дал кому-то слово. Я не прошу нарушать слово, Андрей, я прошу сначала понять, во что ты нас всех опять втянул. Мы уже видели, чем оборачивается твоё благородство, так что второй раз хотя бы заранее поставим рядом таз и приготовим перевязку.

Я хотел огрызнуться, но Назар как раз потянул повязку, и вместо ответа пришлось стиснуть зубы. Гриша выбрал для совета единственную минуту, когда я действительно был способен его выслушать.

Назар затянул последний узел, проверил, не сползает ли полотно с плеча, и только после этого вытер мокрые пальцы о старую тряпицу.

— До утра правую руку выше груди не поднимай. И не надо делать такое лицо! В прошлый раз ты тоже обещал беречь плечо, а через час, судя по результату, уже опять где-то размахивал руками. Если утром повязка будет красная, сам поведу тебя в лазарет и Карташеву объяснять ничего не стану.

— Постараюсь хотя бы до завтра никого не спасать, — пообещал я, осторожно опуская руку. — Больше сегодня подходящих княгинь мне всё равно, кажется, не встретится.

— Вот именно слово «постараюсь» мне и не нравится, — буркнул Назар и понёс таз к печи.

После этого отступать стало некуда. Гриша ждал, делая вид, будто занят своей котомкой. Кирилл снова сел у стола, но книгу не открыл. Даже Артём прекратил развлекать соседей и посматривал в нашу сторону с таким терпением, какого я прежде за ним не замечал.

Я расстегнул внутренний карман кафтана и достал свёрток. Тёмная нить, воск без герба, плотная бумага — ничего особенно примечательного, если не знать, откуда всё это взялось. Однако Артём умолк посреди фразы. На дальней койке кто-то приподнялся на локте, ещё один воспитанник высунул голову из-под одеяла.

Кирилл сразу передвинул подсвечник и поставил раскрытую книгу ребром, отгораживая стол от остального дортуара.

— Господа, любопытство прекрасно развивает ум, но плохо влияет на дисциплину. Поэтому оставайтесь там, где лежали, — произнёс он достаточно громко, чтобы услышали ближайшие койки. — Саблин опять принёс нечто, чему пока не сумел придумать разумного объяснения. Как только придумает, Вяземский непременно сочинит версию лучше.

— Наконец-то моё дарование оценили по достоинству, — отозвался Артём, но благоразумно остался сидеть.

Я положил пакет между свечой и Кирилловой книгой.

Фёдор подошёл только после того, как Кирилл едва заметно кивнул ему. Он наклонился и посмотрел на свёрток сбоку, не пытаясь взять его в руки.

— Там не одни письма. Видишь, здесь бумага почти не гнётся? Под ней что-то узкое и твёрдое.

— Я его всю дорогу грудью чувствовал, — подтвердил я его наблюдение. — Княгиня объяснила, что этот предмет «принадлежит к записям», и сочла это исчерпывающим ответом.

— Замечательная женщина, — негромко заметил Артём. — Ты от неё вернулся раненый, грязный, полураздетый, с таинственным пакетом и всё ещё называешь её уважительно. Я начинаю подозревать, что в моей версии с шестёркой чёрных коней недоставало только государственных тайн.

Гриша нахмурился не на шутку.

— Спрячь хотя бы не на себе. Если утром лекарь увидит плечо и велит раздеться, свёрток найдут раньше, чем ты успеешь объяснить, почему таскаешь под рубахой чужие письма. У меня в дорожной котомке под подкладкой есть карман для денег. Отец велел сделать после того, как у меня в дороге кошель вытянули. Пакет туда спокойно войдёт, сверху положим бельё.

Я сразу потянул свёрток к себе.

— Нет. Я обещал никому его не передавать.

— Андрей, я не предлагаю нести его на рынок и продавать первому встречному, — Гриша понизил голос, заметив движение у дальней стены. — Котомка стоит возле моей койки. Я сам буду рядом. Ты останешься в этой же комнате. Если для твоего слова важно, чья именно ладонь касается бумаги, можешь сам положить пакет под подкладку и утром сам же забрать.

— А если ночью полезут в котомку?

Гриша посмотрел на меня с откровенным раздражением.

— Тогда сперва найдут мой кошель, серебро и две новые рубахи. Я купеческий сын, Андрей. От меня как раз ждут денег в багаже. От тебя после полуночи ждут одних неприятностей. Какое из двух мест кажется тебе менее подозрительным?

Фраза эта задела меня в большей степени потому, что была совершенно справедлива. Я всё ещё не выпускал пакет из рук.

— Если из-за него начнут спрашивать тебя, отвечать придётся уже не мне.

Гриша перестал возиться с ремнём котомки и посмотрел мне прямо в глаза.

— Поздно об этом заботиться. Ты уже принёс его в комнату, где я сплю. Здесь Назар, Кирилл, Фёдор, Артём и ещё полроты за перегородками. Если бумаги представляют опасность, ты втянул нас в неё в ту минуту, когда переступил этот порог. Я не сержусь, но не делай теперь вид, будто риск всё ещё только твой.

Возразить на его справедливые слова было нечем. Именно это я почему-то не успел обдумать по дороге. Моё обещание Катерине казалось делом исключительно между нею и мной, пока запечатанный свёрток не оказался на общем столе в казённом дортуаре Морского корпуса. Теперь рядом стояли друзья, по коридору в любой момент мог пройти и заглянуть к нам дежурный, а в дальнем конце комнаты лежали люди, которым совершенно не требовалось знать о моих ночных приключениях.

Кирилл молча взял свою книгу и положил её поверх пакета, окончательно скрыв воск и нить от постороннего взгляда.

— По-моему, Гриша прав. Печать не трогаем, содержимое не обсуждаем и никакой тайны из тебя сейчас не вытягиваем. На ночь свёрток прячем в его котомку, а утром, когда перестанешь морщиться от каждого движения и сможешь думать головой, решишь, что делать дальше. Решишь ты, Андрей, не мы. Нам до утра достаточно одной проблемы — твоей повязки.

— Решать всё равно буду я, — устало пробурчал я.

— Я именно так и сказал. Просто сделал фразу длиннее, чтобы до тебя дошло.

Артём тихо фыркнул со своей койки.

Я уже собирался ответить, когда Кирилл вдруг поднял голову. В коридоре послышались шаги — неторопливые, уверенные, с тем особым скрипом половиц, который ночью казался громче барабана на разводе.

Разговор оборвался сам. Гриша быстро подтянул котомку и достал из неё иглу с ниткой. Подкладку отец велел шить крепкую, на совесть, поэтому распарывать несколько стежков пришлось осторожно. Толстые Гришины пальцы плохо подходили для такой работы. Игла дважды выскользнула, и Назар без единого слова отобрал у него нитку, продел её заново и вернул.

Я бы мог спрятать свёрток обратно под кафтан, но вместо этого дождался, пока между подкладкой и кожей откроется достаточно места, и сам вложил пакет внутрь.

— Только печать не придави. И утром отдашь мне сразу.

— Андрей, я прекрасно вижу печать, — прошептал Гриша, устраивая свёрток ровнее. — Чужие тайны портить тут никто не собирается.

Он успел сделать всего несколько стежков, когда ручка двери дрогнула.

Кирилл накрыл пламя свечи рукавом и погасил её. Назар подхватил таз, Фёдор уже был у своей койки, Артём лёг так быстро, словно последние четверть часа спал с чистой совестью. Я натянул рубаху поверх свежей повязки и только после этого понял, насколько громко в темноте дышит Гриша, заталкивая котомку под лавку.

Кто-то задел ногой дерево. Лавка коротко скрипнула. Дверь открылась. Сначала в комнату вошёл служитель с фонарём, а за ним — ротный офицер. Жёлтое пятно света медленно проползло по койкам, по развешенному возле печи полотну, по сапогам и одежде, приготовленной на утро.

Свет фонаря остановился на мне.

— Саблин, вы опять вернулись после разрешённого выхода раненым? — Ротный офицер говорил негромко, но в ночном дортуаре и этого хватило. Свет служительского фонаря задержался на моей рубахе, под которой свежая повязка лежала неровным валиком. — В прошлый раз я уже слышал про несчастное стечение обстоятельств. Неужели Петербург за один вечер приготовил вам второе?

Я поднялся с койки, стараясь не помогать себе правой рукой. После перевязки бок тянуло меньше, зато плечо ныло беспрестанно и глубоко.

— Старая рана разошлась в дороге, господин офицер, поэтому пришлось перевязать её заново. Больше ничего, что требовало бы записи в ротном журнале, не произошло.

— Вы удивительно плохо переносите дорогу, Саблин. Другие воспитанники возвращаются в грязных сапогах и пропахшей табаком одежде, а вам всякий раз требуется перевязка.

Он подошёл ближе, и раскрытая у лавки Гришина котомка сразу попала в свет фонаря. Бельё лежало рядом, а сам Гриша держался так прямо, что невольно привлекал внимание. Я приготовился к худшему, но офицер сперва посмотрел на мокрые Назаровы руки и таз, только потом перевёл фонарь на беспорядок у койки.

— Меньшов, объясните, почему посреди ночи ваши вещи оказались на полу. И постарайтесь не выдумывать небылиц.

Глава 10

Гриша глянул на две рубахи и чулки у сапог и мгновенно выдал:

— Саблину понадобились чистая рубаха и полотно. Я доставал свои, потому что у него после недавних приключений ран оказалось больше, чем запасов белья. Здесь ничего казённого нет, сейчас всё уберу.

Луч фонаря зацепил корку хлеба между бельём и ремнём. Офицер приподнял бровь, и Гриша, заметив это, поспешил добавить, что хлеб остался в котомке ещё с дороги, и ночного ужина никто не устраивал. Объяснял он с такой серьёзностью, словно перед ним был приказчик отцовской лавки и требовалось свести недостачу до последней копейки.

Под одеялом у Артёма подозрительно дрогнули плечи. Он попытался спрятать смешок в кашле, но офицер направил фонарь к его койке, и кашель сразу сделался примерным.

— Доказательства насчёт хлеба оставьте до утра, Меньшов. Вещи убрать, свет погасить. Саблин покажется лекарю, и если тот решит, что рана разошлась не от ходьбы, объяснять будете уже не мне. Остальным напоминаю, что старшая рота не обязана бодрствовать всякий раз, когда одному из её гардемаринов отчего-то делается скучно жить по распорядку.

Служитель ещё раз провёл фонарём, освещая лавку и котомку, не упустил ли чего важного, но задерживаться не стал. Когда дверь закрылась, мы прислушивались к затихающим звукам шагов до самой лестницы. Кирилл зажёг свечу лишь после того, как в коридоре окончательно не наступила тишина.

Гриша первым делом полез к разошедшемуся шву подкладки. Игла застряла, он дёрнул её, уколол большой палец и с досадой вытер выступившую кровь о штанину. Я смотрел на котомку и понимал, что после прихода офицера прежний довод о безопасности тайника звучит уже не так убедительно.

— Распори обратно и отдай пакет. До похода к лекарю я что-нибудь придумаю, потому что чужое поручение взял я и отвечать за него должен сам.

Гриша и не подумал делать, что я просил.

— Ты обещал княгине сохранить свёрток до утра и вернуть его, а не носить непременно у сердца, как образок. Если утром лекарь велит раздеться, пакет у тебя найдут раньше, чем ты успеешь придумать достойную речь. Здесь он хотя бы лежит среди моих вещей, где деньги, бельё и всякая дорожная мелочь никого не удивляют.

Я напомнил, что если обнаружат такую находку, то отвечать придётся уже ему. Гриша поднял голову, и я увидел, что обида за испорченный плащ исчезла. Осталась та неприятная рассудительность, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор доходил до денег или общего риска.

— Андрей, ты уже принёс этот... эту вещь туда, где я сплю. Если за ней придут, мне никак не поможет тот факт, что она была под твоей рубахой, а не в моей котомке. Не надо теперь пытаться спасать меня, я тебя в благодарность на золотой карете с шестёркой коней не увезу. Лучше давай думать, как не попасться на первой же глупости.

Кирилл до этого не вмешивался и только прикрывал ладонью свечу со стороны двери, чтобы полоска света не была видна из коридора.

— В этом Гриша прав. Печать цела, никто свёрток не вскрывает, и утром ты получишь его обратно. Сейчас для нас лекарь опаснее любой тайны, потому что свежая повязка заставит его снять с тебя рубаху, а там ты сам дашь повод задавать вопросы. Оставь пакет в котомке хотя бы до подъёма.

Спорить и возражать на сказанное товарищами было трудно. Под лавкой стояла котомка, в которую я сам позволил спрятать чужой пакет. Я уступил, но потребовал вернуть пакет утром, до похода на осмотр к лекарю и без разговоров. Гриша только согласно кивнул и снова взялся за иглу, заметив, что даже не знает, что лежит внутри, и что впредь хотел бы сохранить это приятное и безопасное неведение.

Назар подал ему нитку, когда та снова выскользнула из толстых пальцев. Артём с койки шёпотом заметил, что неведение особенно приятно, когда за него не приходится платить семь рублей. На этот раз смешок прошёлся по койкам быстро и сразу затих.

Когда Кирилл погасил свечу, дортуар снова наполнился дыханием спящих, редким скрипом досок и гулким отзвуком далёких шагов в коридоре. Я лёг на спину, бережно и долго устраивал плечо так, чтобы повязка не тянула кожу. Рядом Гриша ещё раз проверил ремень котомки и только после этого затих.

К подъёму свёрток по моему решению оставался на прежнем месте. После молитвы и завтрака меня вызвали к Карташеву. Гриша дошёл со мной до лестницы с котомкой в руке, но дежурный у дверей канцелярии пропустил только меня. Я неожиданно обрадовался тому, что свёрток остался снаружи. Идти к Карташеву с пакетом Вранской означало самому предложить задать вопрос, на который я пока не собирался отвечать.

Карташев сидел за тем же столом. Перед ним лежали знакомые три монеты достоинством в один, три и пять рублей. Они уже однажды помогли ему разложить карточный вечер по порядку лучше, чем мои воспоминания. Теперь он снова выставил их вдоль края чистого листа и лишь после этого указал мне на место напротив.

— Про женщину пока говорить не будем, Саблин. Вы решили, что дали слово, и будете держать его до тех пор, пока оно не столкнётся с обязательствами перед корпусом. Я тратить утро на спор с вашим упрямством не намерен. Начнём с того, ради чего вы оказались у Ртищевых. Мне нужен ваш отчёт о том, что происходило за карточным столом и о действиях барона де Люссака. Рассказывайте исключительно порядок вечера, свои выводы оставьте пока при себе. Кто с кем сидел рядом, кто сколько и когда ставил, кто проигрывал и после какой ставки разговор переходил к флоту?

Я начал с первой сдачи, назвал тех, кого помнил сидящими возле де Люссака. Восстановил в памяти картинку — зелёное сукно, бокалы у края стола и разговор, начавшийся, когда на кон лёг рубль. Карташев почти не перебивал и только передвигал монету назад, если я перескакивал вперёд, заставляя вернуться к тому месту, где память ещё держалась за увиденное, а не за позднейшие догадки.

На трёх рублях я запнулся и посадил одного из игроков не с той стороны от барона. Карташев вернул монету на прежнее место, и мне пришлось заново пересказать этот отрезок времени от раздачи карт до момента, когда один из игроков потянулся за бокалом. Там, где точных слов для описания я подобрать не мог, Карташев не позволял заменять их общим смыслом и оставлял в записи пустое место.

До моего выхода из дома мы добрались без спора. Тогда он отодвинул пятирублёвую монету, поднял глаза и уже другим тоном спросил, почему после Ртищевых я возвращался без Меньшова.

— Гриша вернулся за плащом, — ответил я. — Мы уже вышли, когда он вспомнил, что оставил его в доме.

Карташев не записал ни слова, а положил перо рядом с листом и дал мне несколько секунд самому услышать, чего я не сказал.

— Про Меньшова я понял, теперь расскажите о себе, Саблин, и не начинайте с объяснений. Куда вы пошли, пока ваш друг возвращался за плащом?

Я посмотрел в окно. Во дворе младшая рота отрабатывала повороты. Строй ломался на каждом втором заходе, унтер-офицер терпеливо возвращал воспитанников на исходное место и снова выкрикивал команду. Даже через закрытое стекло его голос доходил до канцелярии достаточно отчётливо.

— Когда Гриша вернулся за плащом, я остался у выезда, — сказал я. — Возле одной из карет началась драка. Двое мужчин пытались увезти женщину, она сопротивлялась. Я вмешался.

Карташев не потянулся к перу сразу. Он всегда делал так, когда считал, что человек рассказывает ещё не всё. Он не перебивал, не подсказывал, не пытался задать следующий вопрос, оставляя тебе возможность самому решить, что считать правдой.

Пришлось рассказать о двух незнакомых мужчинах, слуге Ртищевых, который оказался поблизости, о ране княгини и о том, как я проводил её туда, где она могла перевязать полученную рану. Про комнату сказал только необходимое. Женщина была ранена, без помощи оставить её я, естественно, не мог, поэтому задержался.

После этого замолчал. Карташев медленно передвинул ногтем рублёвую монету, потом вернул её точно на прежнее место.

— То есть от дома Ртищевых до корпуса вы шли примерно час с лишним, если вычесть время на драку и дорогу до места, где оставили женщину. Я правильно понял ваше объяснение?

Вот за это разговоры с ним и были неприятны. Он почти никогда не ловил на слове — просто раскладывал сказанное, и пустое место становилось видно без всякой помощи.

— Нет, господин капитан. Дольше.

— Хорошо, Саблин. Тогда я так и запишу — дольше. Только не надо сейчас придумывать подробности, которые вы всё равно не собираетесь мне сообщать. Назовите хотя бы, кто эта женщина. Если завтра она появится у коменданта с жалобой на гардемарина Морского корпуса, мне хотелось бы узнать об этом не от караула.

— Княгиня Катерина Вранская.

Фамилию ночью уже слышали Гриша, Кирилл, да и остальные. Делать из этого последнюю государственную тайну было бессмысленно. Карташев записал имя, перечитал строку и отложил перо.

— На сегодня достаточно. Дальше вы всё равно начнёте выбирать слова, а я не люблю вытягивать из воспитанника признания, если ещё не решил, нужны ли они мне. Сначала пойдёте к лекарю. После вас пришлите Меньшова — поговорю с ним отдельно.

Я уже было поднялся, но последняя фраза остановила меня.

— Гриша-то здесь при чём? Он вернулся только за своим плащом.

— Именно поэтому и при чём. Меньшов тоже достаточно видел. Мне нужны его воспоминания, Саблин, а не ваши ответы за друга. Если вы оба расскажете одно и то же, я буду рад хотя бы тому, что у вас хорошая память.

Последнюю фразу он произнёс совершенно ровно. От этого она прозвучала хуже прямого обвинения. Спорить я не стал.

Гриша ждал у лестницы, продев руки под ремень котомки. Увидев меня, сразу выпрямился и внимательно посмотрел в лицо, пытаясь выискать ответы на свои терзания.

— Ну? По твоему виду не поймёшь, получил ты неделю без выхода или тебя решили сразу повесить во дворе, как пример для воспитания младших.

— Пока ни то ни другое. Карташев хочет поговорить с тобой отдельно. Его интересует, когда ты вернулся за плащом и что видел у ворот.

Гришино лицо заметно посерьёзнело. Он машинально подтянул ремень котомки выше, и я вспомнил о спрятанном под подкладкой пакете.

— Значит, до занятий мне сегодня всё-таки не добраться вовремя. Ладно. Ты сначала иди к лекарю, пока Карташев не послал за тобой двух служителей. Я разберусь, — шутить он больше не стал и направился к канцелярии.

До полудня я успел выслушать от лекаря всё, что тот думал о воспитанниках, которые воспринимают шов, как приглашение немедленно найти новую драку. Рану заново промыли, плечо перетянули туже прежнего и велели хотя бы сутки не доказывать окружающим, что правая рука мне совершенно не нужна.

Когда я вернулся в дортуар, там уже было пусто. Большинство ушли на занятия, из открытого окна тянуло прохладой, на соседних койках лежали сложенные одеяла, а на моём столе ждала недописанная объяснительная. Гриша появился чуть позже. Дверь закрыл осторожно, дошёл до своей койки и только там снял котомку.

— Карташев, оказывается, знает цену хорошему плащу, — сказал он, усаживаясь. — Начал с того, сколько тот стоил и почему я вообще решил за ним возвращаться. Я даже подумал, что сейчас получу от него больше сочувствия, чем от тебя.

Я застёгивал чистую рубаху левой рукой и сразу понял по его голосу, что исключительно стоимостью плаща их разговор не ограничилось.

— А потом?

Гриша вынул из котомки шляпу, которую, судя по помятым полям, держал в руках всё время беседы с Карташевым.

— Потом он спросил, когда я вышел от Ртищевых, сколько шёл обратно, у каких ворот должен был тебя встретить и видел ли тебя там. И вот здесь, Андрей, я совершил то, за что отец в детстве заставлял меня три дня переписывать приходные книги — соврал без подготовки и сразу запутался.

Я перестал возиться с застёжкой. Гриша разгладил ладонью поля шляпы и продолжил уже без улыбки:

— Сказал, что ты ждал меня у ворот. Карташев даже не удивился. Только спросил: у каких именно. Я назвал не те. Тогда он попросил назвать хотя бы одного человека, который видел нас вместе. Вот тут выяснилось, что твой верный друг не способен придумать приличную ложь даже ради спасения товарища.

— Я тебя об этом не просил.

— Знаю. И мне от этого нисколько не легче.

Он, наконец, поднял глаза.

— Я просто понял, зачем он меня вызвал. Между тем, как мы разошлись, и твоим возвращением в корпус остаётся почти час. Ты ему того, что произошло в этот час, не объяснил. Я решил закрыть временну́ю дыру собой, наивно полагая, будто Карташев первый день разговаривает с воспитанниками и никогда не видел мальчишек, которые врут ради друзей.

Мне стало неприятно от того, что Грише пришлось соврать. Хуже всего, что соврал он из-за меня.

— Он прямо сказал, что не поверил?

— Нет. Это было бы даже не так дурно. Карташев посмотрел на меня и сказал: «Меньшов, в следующий раз сначала решите, какую именно правду хотите защищать, и только потом открывайте рот». После такого лучше бы уж назвал дураком.

Гриша положил шляпу рядом и подтянул котомку между ног.

— Если спросит снова, придётся либо повторять ту же ложь, либо признать, что сегодня я уже солгал офицеру корпуса. И то и другое теперь будет моим решением, не твоим.

Я протянул руку к ремню котомки.

— Тогда хватит. Отдай пакет. Ты и без него уже достаточно влез в мою историю.

Гриша накрыл котомку ладонью, но от меня не отодвинул.

— Нет, Андрей. Сейчас как раз поздно изображать, будто это всё ещё только твоя история. Если бы ты вчера сказал: «Гриша, стой в стороне», я бы ещё мог обидеться и послушаться. Но пакет лежит в моей котомке, Карташеву соврал я, а если ночью его найдут — отвечать тоже будем оба. Так что до следующего выхода свёрток останется здесь.

— Катерина велела вернуть его утром.

— Утро кончилось, пока лекарь читал тебе лекцию о пользе здравого смысла. Мы уже опоздали, и лишние полчаса ничего не изменят. Зато если ты сейчас один сорвёшься из корпуса со свежеперевязанным плечом, Карташеву даже монеты не понадобятся, чтобы понять, куда ты пошёл.

Я молчал, потому что возразить на это было нечем. Гриша чуть ослабил ремень котомки и заговорил спокойнее:

— Сделаем так — получим разрешение на выход и пойдём вместе. Если княгиня на месте, ты отдашь ей пакет, как обещал, а я постою снаружи и не стану спрашивать, что там лежит, даже если она тебе всё расскажет. Если в комнате её не окажется, хозяйка внезапно тебя не признает или появится ещё какая-нибудь чертовщина, тогда сначала подумаем, что делать, а не станем сходу соваться в пекло. И только если станет совсем худо, пойдём к Карташеву. Мне он сегодня тоже очень не понравился, но пока это единственный взрослый человек вокруг нас, который умеет задавать правильные вопросы.

Я невольно усмехнулся.

— А вчера ты был готов платить семь рублей за плащ и считал это главным несчастьем вечера.

— Семь рублей и сейчас семь рублей. Не вижу причин обесценивать трагедию только потому, что ты притащил сюда за пазухой государственную тайну.

— Мы даже не знаем, государственная ли она.

В коридоре громко позвали Кирилла, следом прошла группа воспитанников, споривших о каком-то упражнении, и мы оба замолчали. Гриша воспользовался шумом, поднялся и закинул котомку на плечо.

— Когда нас выпустят, пойдём вдвоём. А до тех пор займись объяснительной.

Он вышел. Я остался у койки в наполовину застёгнутой рубахе. Под свежей повязкой беспрерывно тянуло плечо, за окном разливался мягкий полуденный свет, а на столе лежал лист, который я начал ещё до разговора с Карташевым.

Подтянув объяснительную к себе, я перечитал последние строки. До этого места я ещё ничего не утаивал. А вот дальше... Как описать то, что произошло у нас с Катериной? Я предался воспоминаниям о нашей близости.