Я Гардемарин! - III

Часть 9. Поход на «Соколе». Глава 32

Некоторое время мы с Гришей сидели молча. Он не спрашивал, что случилось на флейте, а я не собирался отвечать на вопросы, которых мне ещё не задали. Впрочем, к моей собственной выдержке это отношения не имело. После нескольких часов у помпы, потом у трапа и наконец в шлюпке мне хотелось только покоя. Сухая рубаха успела согреться на теле, но кисти рук продолжало потряхивать от недавнего напряжения, и оттого, я сложил их между коленями. Правда, стало лишь немногим лучше.

Гриша наклонился, посмотрел на мои руки и полез за пазуху. Я ожидал, что он опять достанет какой-нибудь платок, которым примется меня укутывать, точно простуженного ребёнка, но приятель извлёк кусок хлеба. Отломил половину, передал мне и принялся есть свою, не предлагая ни благодарить, ни рассуждать о пользе пищи. У него, кажется, тоже не было времени пообедать. Когда я попробовал проглотить первый кусок, выяснилось, что во рту сухо. Гриша сразу подал кружку, хотя я ничем не успел показать, что хочу пить.

— Ты когда последний раз ел? — Гриша подвинул кружку к моей левой руке, а сам продолжал есть всухомятку, хотя после всех хлопот со спасёнными голландцами ему наверняка хотелось пить не меньше моего. — Только не говори, что утром. Я тебя на «Соколе» ещё до завтрака видел, и ты тогда тоже собирался непременно успеть на завтрак.

— Судя по всему, так и не успел, — признался я, чувствуя, как наваливается голод, которого вовсе не замечал, пока мы пытались отстоять у моря «Святого Николая». — Зато теперь могу похвастаться, что впервые работал на голландском судне. Правда, они от такого знакомства едва ли получат прибыль.

— У тебя, Андрюша, замечательное дарование находить себе службу там, где она никому не обещает жалованья. — Гриша дождался, когда я доем, и передал кружку сидевшему рядом русскому матросу, хотя сам ещё не прикончил свою половину хлеба и, насколько я знал, тоже остался сегодня без обеда. — Только ты ещё раз вот так пропадёшь на целый день, я попрошу Егорова впредь посылать с тобой запас сухарей. И особого матроса, который будет следить, чтобы ты их грыз время от времени.

Я приготовился высказать всё, что думаю о подобной опеке, но приятель уже отвернулся. За его спиной голландец с перебинтованной головой пытался устроиться на узкой лавке. Товарищ придерживал его за плечи, а приказчик Питер ван дер Меер, присев возле ног раненого, подкладывал под них сложенную куртку. Правая ладонь у Питера оставалась содранной, и он всё время неловко перехватывал ткань левой рукой. Гриша поднялся, помог ему расправить куртку и что-то спросил на ломаном немецком. Голландец ответил по-русски, но так тихо, что я не разобрал слов. Меньшов лишь кивнул, будто они договорились о деле, не стоившем общего внимания.

В низком помещении кубрика было до того тесно, что всякий раз, когда корабль кренился, кто-нибудь обязательно задевал соседа. Наши матросы, привыкшие обходиться здесь без посторонних, терпеливо потеснились, убрали под ноги котомки и показывали спасённым, за что можно ухватиться, где разместиться. Голландцы уступали им в ответ с такой поспешностью, словно опасались занять чужое место без особого разрешения. Странное это было зрелище. На «Святом Николае» те же самые моряки распоряжались своим хозяйством и знали каждый угол. Теперь они сидели на чужой палубе и благодарили за кружку воды, пару сухарей и место у переборки. Я прежде думал о спасении просто. Снял человека с гибнущего судна, и, стало быть, спас. Между тем у нас набралась добрая толпа, которую предстояло чем-то кормить, где-то размещать и доставить на берег.

— Не смотри так мрачно, — хмыкнул Гриша, вернувшись, и сел напротив, уступив прежнее место голландскому матросу, который поддерживал раненого, меня удивило, что приятель уже без подсказок разбирается, кому здесь требуется помощь прежде остальных. — Жалко их «Святого Николая». Хороший корабль, как есть хороший. Но у нас голландцев приняли. Сухое сыщется, и до Данцига как-нибудь дошкандыбаем. Сейчас они хотя бы могут позволить себе просто отдохнуть.

— А ты, вижу, не можешь. — Я заметил, как Гриша прикрывает полой кафтана порванный шов на левом плече. Меня вдруг задело, что приятель успел промокнуть и изорвать одежду, пока я, занятый помощью и потом суетой со шлюпками, совершенно потерял его из виду. — Признавайся, сколько вещей успел раздать, человек Божий? Если ты отцовский товар так же отпускаешь без счёта, у твоего батюшки есть основание опасаться за своё дело. Может, оттого он тебя и отдал на флот?

— Кафтан мой, куртку отдал, рубаха пока при мне, — перечислил Гриша, показав на раненого, которому только что помогал устроиться, и я понял, что за его шутливой бухгалтерией стоит совсем не купеческий расчёт, хотя отцовские учётные книги приятель помнил отлично. — Ему отдал лишь то, что надевать сам сегодня не собирался. Успокойся. Отцовский товар я без счёта не отдаю, но отец не требует, чтобы я всюду разгуливал с расходной книгой. Тебя, кстати, и в ней было бы трудно провести. То рана, то порванная одежда, а сегодня решил ещё и чужих моряков к нам пригласить.

— Всех пригласил, заметь, — напомнил я, радуясь, что могу наконец отплатить приятелю насмешкой, не признаваясь, насколько для меня были ценны его хлеб и молчание. — И тебя не забыл.

Гриша улыбнулся, однако весёлость быстро сошла с его лица. Он посмотрел на Питера. Тот встал и разговаривал со своим шкипером. Я проследил за его взглядом. Ян Виссер стоял у переборки, придерживая шляпу двумя руками. Надевать её в такой тесноте он, кажется, не собирался, но и отдать кому-нибудь не решался. Седые волосы прилипли ко лбу, синяк под глазом после встречи с пиратами казался ещё темнее. Виссер слушал приказчика, иногда коротко отвечал, а потом осторожно шагнул между сидевшими матросами к раненому. Тот узнал его, попытался приподняться, но шкипер положил ладонь ему на плечо, и голландец снова улёгся. Пока они говорили, Виссер ни разу не обернулся к Питеру.

— Ты ведь слышал, как он у борта говорил? — спросил Гриша тихо, а я не стал уточнять, о ком речь, поскольку ещё на флейте считал Виссера упрямым чужим начальником, с которым можно спорить, а теперь невольно смотрел на него иначе. — Он не про груз думал. Он боялся, что вернётся к хозяевам без корабля и ему никто больше своего не доверит. А теперь матросы все здесь, и он всё равно за каждого отвечает, хоть судна уже нет.

— Если бы мой корабль пошёл ко дну, мне бы тоже хотелось не спускать глаз с команды, — заметил я, хотя, едва произнеся это, сам понял, что не мне судить шкипера за гибель судна, которое мы все вместе так и не сумели спасти. — Впрочем, мы с тобой не знаем, каковы у голландцев порядки. Может, его ещё благодарить будут.

— Будут, если хозяева люди разумные. — Гриша посмотрел на Питера и чуть качнул головой, а я, ещё минуту назад смеявшийся над его подсчётом одежды, заметил, как быстро он сделался серьёзен, когда речь зашла о чужом убытке. — А вот у приказчика положение похуже. Он спрашивал меня, можно ли получить письменное свидетельство о гибели «Святого Николая». Хозяева узнают, что товар пропал, и потребуют объяснений. Слова его на берегу могут ничего не стоить.

Я перестал жевать. Совсем недавно этот Питер готов был занять шлюпку тюками, пока ветер ещё позволял ходить между судами. Тогда желание спасти товары казалось мне совершенно неуместным, и объяснения приказчика только мешали. Теперь у него не осталось ни одного тюка, и прежний спор внезапно обнаружил другую сторону. Если хозяин потребует с него деньги, приказчику трудно будет доказать, что имущество погибло не по его вине. Мы с Гришей видели всё собственными глазами. Он, вероятно, рассчитывал хотя бы на то, что кто-нибудь из русских моряков сможет об этом рассказать.

— Наши такое свидетельство могут дать? — спросил я.

— Это он и пытался выяснить. — Гриша оглянулся к трапу, где вахтенного окликнули с палубы, и нахмурился, так что я невольно вспомнил, как легко он отдал раненому свою одежду и как осторожен сделался теперь, когда речь зашла о подписи, которую мы не имели права обещать. — Капитан должен решить, Андрей. Я обещал Питеру только узнать, как об этом правильно просить. Не собираюсь я сочинять бумагу от имени русского флота, даже если бы мне очень хотелось помочь.

На этих словах он взглянул на меня с явным намерением увидеть, не возникнет ли у друга какая-нибудь гениальная мысль. Я обиделся бы непременно, если бы действительно не собирался тут же предложить Питеру собственноручно составить расписку. Пришлось принять задумчивый вид. Но одно я уже успел понять. Моё свидетельство о гибели флейта могло оказаться полезным, но право засвидетельствовать это от имени корабля у меня даже после внезапного допуска к мичманским обязанностям не появилось.

— Поговорю с Егоровым, — решил я, хотя мысль выступить посредником в чужом купеческом деле нравилась мне куда меньше, чем возможность избавить Питера от новых неприятностей. — Он и без того захочет знать, кого мы приняли на борт. Пускай шкипер скажет всё при нём. Если приказчику нужна бумага, по крайней мере, станет ясно, может ли её выдать наш капитан.

— Только сначала доешь. — Гриша протянул мне последний ломоть, но, когда я покачал головой, спрятал хлеб обратно в мешок. — И руки согрей. Впрочем, мне самому пора. Наши гребцы просили помочь рассадить голландцев так, чтобы они не мешали проходить к вещам. Пока стоим, каждый считает, что нашёл самое удобное место, а как понадобиться кому-нибудь на палубу, выясняется, что все уселись перед трапом.

Он поднялся не сразу. Сперва дождался, пока пропустят матроса с мокрым свёртком, затем осторожно обошёл раненого и направился к Питеру. Приказчик выглядел удивлённым, когда Гриша заговорил с ним, но скоро оба уже показывали друг другу, куда можно перенести разложенную одежду.

Сверху донёсся протяжный свист. За ним послышался тяжёлый стук, будто по палубе волокли что-то большое, и несколько голосов разом принялись перекликаться. «Сокол» перевалило на левый борт. Я ухватился за край лавки, позавидовав людям, успевшим выбрать место у переборки, и осторожно распрямился. Как раз в это время у трапа появился матрос. При виде тесно сидевших голландцев он остановился, но быстро разыскал меня глазами.

— Господин Саблин, вас Егоров требует наверх. — Матрос оглянулся к выходу, откуда тянуло холодом, и наклонился ко мне, потому что ветер глушил даже короткие поручения, а возвращаться наверх с недоставленным приказом ему явно не хотелось. — Извольте поспешить, господин гардемарин. Передали немедля.

Я нашёл свой кафтан и принялся застёгивать его, стараясь не дёргать правой рукой. После того как пришлось потрудиться у помпы, да и потом в лодке, она слушалась скверно, особенно когда приходилось тянуть что-нибудь к себе. Мундирная пуговица дважды ускользала из пальцев. Приказчик Питер, заметив моё затруднение, подошёл и молча придержал полу кафтана. От неожиданности я было потянулся отстраниться, но вовремя понял, насколько нелепо это выглядело бы. Дал ему помочь, а сам застегнул пуговицу. Питер убрал руку и долго смотрел на мой ворот, словно искал повод заговорить.

— Господин Саблин, — начал он наконец, и хотя русский его звучал немного тяжеловесно, я отлично понял, чего ему стоило произнести эти слова при свидетелях. — Меньшов сказал, что вы спросите о свидетельстве. Если капитан дозволит, я хотел бы сам назвать товары и их число. Не прошу вас верить мне на слово. У шкипера есть книги, там всё записано. То, что пираты взяли, отдельно, остальное было внизу. Если мы не составим верной записи теперь, я после уже не вспомню, кто что видел.

— Книги спаслись? — Я посмотрел на пустые руки Питера и почувствовал себя глупо, поскольку всё ещё представлял себе приказчика с товарными тюками, тогда как он сумел вынести в шлюпке именно то, чем мог подтвердить прежние счета. — Вы говорили, что ничего с собой не взяли.

— Товаров не взял. — Питер отстранил мою руку от злосчастной второй пуговицы и помог справиться с ней, хотя по тому, как он берёг содранную ладонь, я видел, что ему самому любое прикосновение причиняет боль. — Книги были при мне ещё до нападения. После я их не открывал. Когда ваши матросы позвали в лодку, поздно было думать о счетах. Я и сам ничего не помню толком. Но если покажу книгу, шкипер подтвердит, что товар был на борту. И вы видели, как корабль погиб.

Он говорил всё быстрее. Виссер, сидевший теперь возле раненого, поднял голову при последних словах, однако вмешиваться не стал. Я смотрел на приказчика и вдруг заметил, что он до сих пор держится прямо, хотя пальцы его едва не дрожат. Пока флейт оставался на плаву, Питер спорил с нами о тюках. Когда судно утонуло, он принялся спасать свою способность объяснить случившееся. На его месте я, пожалуй, тоже искал бы что-то осязаемое, за что можно ухватиться. Только мне теперь нельзя было задерживаться внизу.

— Я передам просьбу господину Егорову и покажу, где вы находитесь, — ответил я, заметив, как Питер сжал больную ладонь, словно удерживал готовое возражение, и устыдился своей прежней уверенности, будто за спасение с гибнущего флейта он должен быть мне благодарен без всяких дальнейших просьб. — Не обещаю капитанской бумаги. И, ради Бога, берегите книги от сырости. Вам ведь потом по ним отвечать.

Приказчик посмотрел на меня так пристально, что стало неловко. Затем поклонился, отошёл к своим и, присев возле узкой котомки, осторожно раздвинул её застёжки. Я мельком увидел плотный завёрнутый свёрток и успокоился. Гораздо хуже было бы выяснить, что он всё это время безуспешно пытается вернуть воображаемые счета. Виссер проводил приказчика взглядом, а когда тот поднялся, сказал ему что-то коротко по-голландски. Питер ответил. Судя по выражению их лиц, спорить они не собирались.

Возле трапа вахтенный уже потерял терпение. Я пошёл за ним наверх, осторожно пробираясь между сидевшими матросами. Двое наших стояли с мокрыми свёртками и ждали, пока освободят место у выхода. Один, завидев мой кафтан, попробовал вытянуться, но я остановил его жестом. Он и без того едва удерживал в руках чужую одежду. Когда я добрался до ступеней, корабль снова качнуло. Пришлось обождать, пока оба моряка пройдут мимо, и лишь затем взяться за поручень. Сухость рубахи к этому времени перестала казаться мне достаточной наградой за спасение.

На палубе меня встретил такой ветер, что я непроизвольно пригнулся. Несколько мгновений потребовалось, чтобы привыкнуть к свету, дождю и движению людей. До сих пор сверху слышались отдельные крики и стук, а теперь я увидел, сколько работы они означали. Матросы стягивали свободно лежавшие снасти, двое уносили тяжёлый ящик с плотницким инструментом, ещё несколько человек хлопотали возле шлюпки, подвешенной у борта. Вода стояла лужами у ватервейсов и скатывалась за борт при каждом крене. Несчастного «Святого Николая» больше не было видно. По одному виду моря можно было представить, как тяжело пришлось бы нам в лодке, задержись последняя поездка ещё немного.

Я остановился у выхода, пропуская людей с бухтой каната. Небо над нами потемнело до вечера, хотя час был ещё дневной, и вдали перед носом вода под порывами ветра казалась светлее. На «Соколе» уже принялись убирать часть парусов. Мне же посреди всей этой суматохи пришлось искать Егорова, которого было не так-то просто обнаружить.

Глава 33

Нашёл я Егорова ближе к корме. Он стоял возле другого офицера и слушал короткий доклад боцмана. Когда я подошёл, оба повернулись ко мне. Егоров дождался, пока боцман договорит, и велел ему возвращаться к делу.

Я вытянулся, стараясь удерживать равновесие без заметных усилий.

— Господин Егоров, гардемарин Саблин явился по вашему приказанию.

— Вижу. — Егоров оглядел меня с привычной пристальностью, от которой я всякий раз вспоминал разбирательство навигационных записей, когда пытался отстаивать свою правоту. — Живы, слава Богу. Капитан известился о флейте и благодарит за исполненное поручение. Теперь вам надлежит вернуться к своей службе. Сможете?

Моё желание ответить «разумеется» столкнулось с простой необходимостью поднять правую руку и продемонстрировать, насколько она меня слушается. Я попробовал незаметно пошевелить плечом и пожалел о попытке. Егоров смотрел прямо на меня. Даже если он не заметил движения, скрыть от него выражение лица, с которого, вероятно, ещё не сошла усталость мне не удалось.

— Смогу исполнять поручения, господин Егоров. — Я помедлил и добавил то, что в прошлый месяц счёл бы признанием постыдной слабости. — Только к снастям на высоте мне сейчас лучше не ходить.

— Это я и сам вижу. — Егоров повернулся к стоявшему рядом офицеру, и мне стало досадно, что вопрос о моей пригодности к службе он решил настолько быстро, словно мои будущие возражения не имели никакого веса. — Запишите Саблина к наблюдению и передаче распоряжений, не к тяжёлой работе. До темноты пусть остаётся здесь. Если понадобится подмена, доложите мне, прежде чем отправлять его куда-нибудь ещё.

Офицер кивнул, и по привычке я тотчас захотел возразить. Кое-какое дело на палубе мне было по силам и с больным плечом, и мысль, что теперь меня будут считать слабым, досаждала не меньше самой боли. Но в это время ветер ударил в паруса, над палубой кто-то пронзительно свистнул, и люди у фок-мачты налегли на снасть. Я посмотрел на них и промолчал. Отправь меня сейчас к ним, я смог бы исправно исполнять работу первые несколько минут, а потом кому-нибудь пришлось бы разбираться ещё и со мной. Егоров, очевидно, рассудил так же, только ему не потребовалось для этого такой долгой борьбы с собственным самолюбием.

— Благодарю за доверие, господин Егоров, — произнёс я.

— Благодарить будете, когда службу исполните. — Егоров дождался, пока ослабнет порыв, и приблизился, чтобы мне не пришлось переспрашивать, причём эта забота о точности приказа напомнила, насколько дорого может обойтись ошибка среди чужих матросов. — На корабле теперь больше народу, чем прежде. Нам нужны все свободные руки, но распоряжаться чужой командой вы не вправе. Скажите Виссеру, что его морякам предложат работу там, где они сумеют помочь, и он может привести ко мне тех, кто ещё годится на палубу. Русские офицеры будут указывать, что делать. Его больным и истощённым людям отдыхать. Поняли?

— Понял. — Я вспомнил, как легко мне было раздавать распоряжения на флейте, пока шкипер просил помощи, и насколько иначе выглядело положение теперь. — Если он предложит своих людей, то должен привести их к вам. Сам назначать никого не стану.

— Именно. — Егоров поправил мокрый воротник и заговорил тише, так что мне пришлось податься к нему. — Господин капитан не желает, чтобы иностранцы без присмотра ходили туда, где хранятся казённые пакеты. При таком числе посторонних это обычная предосторожность. Объясните шкиперу вежливо. Ваш приятель Меньшов, кажется, уже занялся размещением людей. Пусть продолжает, только тоже не забывает спросить дозволения у вахтенного, прежде чем что-нибудь переставлять.

Об этом я и сам собирался просить. Теперь просьба опередила меня, и от досады захотелось улыбнуться. Чем дольше я служил на «Соколе», тем яснее обнаруживалось, что собственное рвение не избавляет от обязанности пользоваться головой. Егоров повернулся к офицеру, но я вспомнил о Питере и задержался. Просьба приказчика показалась мне сейчас почти неприлично мелкой среди приготовлений к надвигающемуся шторму. С другой стороны, обещание я ему дал сам и теперь не вправе был сделать вид, будто забыл.

— Ещё одно, господин Егоров. Приказчик «Святого Николая» просит письменного свидетельства о гибели флейта и груза. Счётные книги он спас и хочет показать их капитану.

Егоров выслушал меня, после чего посмотрел на матросов у фок-мачты. Возле них свистнул боцман, и несколько человек налегли на снасть. Пока Егоров следил за их работой, я пожалел, что выбрал такую минуту для разговора о купеческих бумагах, однако отступать было поздно.

— До окончания шторма никто ему свидетельства не выдаст. — Егоров вновь обратился ко мне. — И вы ничего не обещайте от имени капитана. Пусть бережёт книги. Когда погода позволит заниматься бумагами, напомните мне об этом приказчике.

— Так и передам, господин Егоров.

Я поклонился и направился обратно к трапу, надеясь отыскать Виссера.

По дороге пришлось остановиться возле моряков, которые переносили снасти. Когда они освободили палубу, с кормы донеслась команда, и я увидел, как матросы на реях принялись убирать парус. Наверху ветер был сильнее, чем здесь. Моряки держались за канаты, быстро переговаривались, не тратя слов попусту. Мне хотелось наблюдать за ними подольше. В корпусе нас учили, почему перед штормом необходимо убрать лишнее. А тут под ногами качалась палуба, над головой хлопала мокрая ткань, и от того, успеют ли матросы справиться со снастями, зависело совсем не экзаменационное благополучие. Я стоял под защитой борта, и всё равно чувствовал, как ветер пробирается под кафтан. Тем, кто работал наверху, было ещё хуже.

Виссер оказался у выхода из нижнего помещения. Он разговаривал с одним из своих матросов и остановил его жестом, когда я подошёл. Улыбнуться шкиперу я не сумел. Утром, пока «Святой Николай» ещё был на плаву, мы тоже стояли возле борта и разговаривали о моряках. Теперь мне предстояло просить его снова поставить людей на работу, хотя передышки им почти не дали. Я обернулся — внутри сидели голландцы, одни уже клевали носом, другие помогали устраиваться соседям. И тут я впервые в полной мере понял, насколько непросто будет исполнить поручение Егорова.

— Господин Виссер, наш капитан просит вас назвать тех, кто здоров и готов помочь с парусами. — Я говорил достаточно громко, чтобы шкипер слышал сквозь шум ветра, но старался не обращаться к нему таким тоном, каким наши офицеры иногда разговаривали с матросами. — Остальным позволено отдыхать. Вашу команду никто не собирается гнать на палубу силой.

— Спасибо, сударь. — Виссер оглянулся на своих измученных моряков. — Я людей приведу. Только сперва сам посмотрю, кто ещё держится на ногах.

Я спросил, все ли они понимают русские команды. Виссер покачал головой, затем указал на себя.

— Я им переведу. Если можно, рядом с ними постою. Ваш боцман скажет, что нужно. Я своим объясню. Здесь ваш корабль. Но паруса им знакомы.

Услышав столь разумное предложение, я был готов уже отправить его прямо к фок-мачте, однако остановился. Виссер смотрел на меня выжидательно, а за его спиной голландцы устраивались в тесноте, откуда шкипер собирался снова вывести товарищей под дождь. Мне стало совестно за собственную торопливость, потому что для него это были не просто свободные руки, которыми так удобно распорядиться, а последние оставшиеся под его началом моряки.

— Пойдёмте к Егорову вместе, — предложил я, поскольку при всей его готовности помочь мне не хотелось оставлять шкипера одного объясняться с офицером. — Только прежде отыщите хотя бы троих.

Виссер кивнул, а я заметил стоявшего за ним Питера. Приказчик смотрел на меня с надеждой, которая прежде заставила бы меня пообещать всё на свете. Теперь я вспомнил слова Егорова и лишь показал ему, что видел его. Питер сам подошёл, дождался, когда шкипер отступит, и попросил позволения последовать за нами. Счётные книги он хотел предъявить капитану прежде, чем их отсыревшие страницы начнут слипаться. Виссер слушал приказчика, не возражая. Мне было неприятно смотреть, как Питер всё сильнее прижимает к себе котомку, будто от одного лишнего слова его спасённым счетам тоже может что-нибудь угрожать.

— Я просьбу передал, — ответил я Питеру. — Егоров сказал, что до окончания шторма о свидетельстве и речи быть не может. Книги держите при себе. Когда погода позволит, я напомню ему о вашей просьбе, но обещать бумагу от имени капитана не стану.

Приказчик не обрадовался, но и возражать не стал. Он отвернулся к открытой дверце, а потом, неожиданно для меня, спросил, понадобится ли внизу помощь при размещении людей. Гриша как раз проходил мимо с двумя нашими матросами. Увидев Питера, он обрадовался и позвал его к себе, не дожидаясь моего ответа. Я проследил, как оба скрылись внизу, и подумал, что теперь приказчик по крайней мере знает, к кому обратиться с делом, которое можно исполнить немедленно. Понадобится ли это ему для жизни после потери судна, я не представлял. Но стоять без занятия, держа в руках спасённые бумаги, ему явно было не легче.

Виссер ушёл к своим, а я остался возле трапа. С каждым порывом ветер крепчал, дождь хлестал наискось, и матросы теперь не столько ходили, сколько перебегали короткими отрезками, выбирая моменты, когда палуба меньше качалась. Из-за кормы вновь донеслась команда. Пакетбот начал поворачивать, и на миг меня прижало к стенке надстройки. Я ухватился левой рукой за выступ, не сразу отпустил его, хотя корабль уже выровнялся, и поспешил к Егорову. Хотелось спросить, чем ещё могу быть полезен, но я уже знал ответ. Пока шкипер отыскивал здоровых матросов, следовало исполнять порученное, а собственное желание быть повсюду разом оставить до лучших времён.

Егоров всё ещё находился возле кормы, но прежде чем я добрался до него, пришлось уступить дорогу двум матросам. Один из них скользнул сапогом по палубе и выругался, другой подхватил товарища за локоть, не выпуская каната. Оба пронеслись мимо меня с таким видом, будто третьему здесь совершенно нечего делать. Я даже немного им позавидовал. Им-то было известно, за что хвататься и куда бежать.

Приблизившись к Егорову, я обнаружил, что шкипер не заставил себя долго ждать. Виссер привёл троих моряков, двое стояли прямо, а третий держался чуть поодаль и старался спрятать от ветра израненные кисти. Шкипер объяснял что-то по-русски, то и дело переходя на голландский, когда хотел обратиться к своим. Егоров слушал внимательно, лишь иногда поглядывая в сторону бака. Я понял, что времени у нас оставалось немного.

— Вот этот на реях работал, — говорил Виссер, указывая на рослого матроса, у которого вместо шапки на голове была повязана серая тряпица. — А эти двое могут у снастей. Я с ними пойду, господин. Чего скажете, то и исполним.

Егоров спросил у каждого о наличии ранений. Виссер переводил, не всегда дожидаясь конца вопроса, и дважды пришлось начинать заново. Первый и второй подтвердили, что с ними всё в порядке. Третий матрос сначала заверил шкипера, что здоров, потом попробовал разжать ладонь, да так и оставил пальцы согнутыми.

— Этому вниз, — распорядился Егоров, и мне стало жаль матроса, который выглядел не столько разочарованным, сколько пристыженным тем, что подвёл своего шкипера перед русскими офицерами. — С такими руками он за снастью не удержится. А вы, господин Виссер, останетесь с остальными возле боцмана. Сами ничего им не назначайте, сперва спросите. И напомните, что корабль наш, порядки здесь наши. Не в обиду будет сказано.

— Какая обида, господин. — Виссер снял шапку, которую прежде не уступил даже ветру. — Лишь бы делу помочь.

Он ответил ровно, без прежней обидчивой гордости. Я примерил ситуацию на себя. Ведь ещё утром этот человек был шкипером собственного судна. Ему подчинялись матросы, у него был груз. Впрочем, выражение его лица не допускало ни жалости, ни утешений. Егоров, похоже, понимал это не хуже меня, потому и не стал благодарить шкипера за предложение.

— Саблин, — окликнул он меня, когда голландцы отошли. — Передайте вахтенному, что двое иностранных матросов приняты в помощь и будут при боцмане. Шкипер с ними для перевода. Третьего отправить отдыхать. Сами оставайтесь при офицере. Глаза держите открытыми, а плечо берегите, коли уж сами в его исправности сомневаетесь.

Последние слова были сказаны достаточно громко, чтобы я понял, что спорить запрещено. Да мне и не пришлось спорить. Сильный порыв дождя ударил в лицо, и Егоров отвернулся, прикрыв глаза рукавом. Матросы на баке затянули песню на два голоса, короткую и совсем не весёлую, чтобы тянуть одновременно. Виссер обернулся на них и немедленно пошёл к своим, стараясь не мешать русским. Я же отправился искать вахтенного, которому наконец сумел передать распоряжение без дальнейших приключений.

До вечера оставалось ещё сколько-то времени, но различать часы можно было разве что по судовому делу. Небо затянулось, дождь временами прекращался на несколько минут, позволяя выглянуть далеко за борт, а затем возвращался с такой силой, что весь корабль словно погружался под серую завесу. Мы убрали лишние паруса заблаговременно, и «Сокол» теперь шёл под тем, что капитан счёл достаточным для управления в такую погоду. Я впервые заметил, насколько иначе выглядит судно, когда привычного убранства над головой недостаёт. Мачты стояли на своих местах, но свободные пространства между ними были голы, и на всякий порыв корабль отвечал тяжёлым, упрямым движением.

Надзиравший за вахтой офицер оказался немногословным человеком. Он указал мне место ближе к корме, где можно было видеть часть палубы и слышать команды, и велел не путаться под ногами. Меня это задело лишь поначалу. Через полчаса я научился отступать от всякой работы ещё до того, как матросы начинали меня обходить. Польза от моего присутствия не сделалась от этого очевиднее, однако несколько раз мне поручили передать распоряжение и принять сообщение с носа. Ветер так мешал говорить, что порой приходилось доходить до человека почти вплотную, и в этих коротких переходах я успел промочить кафтан до подкладки.

Как-то раз, когда все закричали одновременно, мне показалось, что вахтенный офицер распорядился отпустить снасть, которую как раз выбирали у фок-мачты. Я повторил приказ стоявшему рядом матросу. Тот взглянул на меня с изумлением, но не двинулся. И хорошо сделал. Офицер, заметив это, сам подошёл и произнёс команду. Отпускать ничего не требовалось, напротив, людям велели задержать и закрепить уже выбранное. Мне досталось несколько слов, которые я заслужил сполна.

— Поняли теперь, Саблин? — Офицер стоял так близко, что его не приходилось угадывать за дождём. — Когда не расслышали, переспрашивают. Вы пока можете ошибиться и исправиться, а тем, кто по вашему слову потянет не туда, уже некогда будет исправляться. Запомните.

— Так точно, — ответил я, чувствуя, как уши пылают под мокрыми волосами, и мне стало особенно неловко оттого, что офицер даже не повысил голоса, тогда как я готов был провалиться сквозь палубу. Я поклялся себе, что больше передавать непонятую команду не стану.

Офицер вернулся к рулевым, а я остался стоять, всё ещё слыша в памяти собственный торопливый выкрик. Утром при флейте не раз приходилось действовать без долгого обсуждения, и тогда я успел привыкнуть, что поспешность бывает полезна. На «Соколе» у меня за спиной находились люди, каждый из которых знал свою работу лучше меня. Обижаться было не на кого.