Я Гардемарин! - II

Часть 8. Кронштадт. Глава 18. Хельга

Здравствуй, море! Ты из тех морей, По которым плавали галеры, В шёлковых кафтанах кавалеры Покоряли варварских царей.

Только странно, я люблю скорей Те моря суровые без меры, Где акулы, спруты и химеры — Ужас чернокожих рыбарей.

Те моря... я слушаю их звоны, Ясно вижу их покров червлёный В душной комнате, в тиши ночной

В час, когда я — как стрела у лука, А душа — один восторг и мука Перед страшной женской красотой.

Н.С. Гумилёв

Хельга отняла руку от лежавшего между нами конверта и уселась удобнее. Создавалось впечатление, что разговор, которого я добивался, обещал быть приятным для нас обоих. За её спиной хозяин трактира переставлял посуду на полке, а в дальнем конце зала двое посетителей спорили о цене какой-то доставки. Мне пришлось податься ближе к столу, чтобы не повышать голоса, и больное плечо немедленно напомнило, что с такими движениями следует быть осторожнее.

— Пожалуй, — согласился я. — Начнём с того, откуда вам известна моя фамилия. Я, насколько помню, ещё не имел удовольствия представиться.

— Меня предупредили, что письмо может принести молодой гардемарин по имени Андрей Саблин.

Она говорила охотно, однако этим объяснением оставляла самое интересное при себе. Я рассчитывал хотя бы по лицу определить, ждёт ли Хельга следующего вопроса, и обнаружил, что она скорее прислушивается к шуму возле стойки. Это раздражало. За десять рублей мне полагалось бы, наверное, не только отнести письмо, но и получить право на некоторую долю чужого внимания.

— И кто же оказался столь предусмотрителен?

— Человек, которому я доверяю.

— Мне он, однако, неизвестен. Вы предлагаете поверить ему на слово?

Вместо ответа Хельга взяла со стола свою кружку, убедилась, что та почти пуста, и с видимым неудовольствием поставила обратно. Потом посмотрела на меня, и в её улыбке было ровно столько насмешки, сколько дозволено женщине, уверенной, что собеседник никуда не денется.

— Сударь Саблин, вы вправе не доверять ни мне, ни этому человеку. Можете даже подозревать хозяина, он временами действительно внушает подозрения, особенно когда объявляет, будто вино у него стало лучше прошлогоднего. Только от вашего недоверия письмо не сделается более секретным, а я не стану рассказывать о чужих делах.

Я невольно усмехнулся, хотя как раз не собирался доставлять ей такого удовольствия.

— Вам известна моя фамилия, — заметил я. — Мне о вас — только имя. Не слишком равное положение.

— Было бы довольно странно, если бы мы знали друг о друге одинаковое количество вещей. Тогда один из нас занимался бы своим делом очень плохо.

В другой обстановке я непременно потребовал бы объяснить, каким именно делом она занимается. Здесь же достаточно было взглянуть на её лицо, чтобы понять бесполезность подобной попытки. Карташев, наверное, обрадовался бы, узнав, что я не стал добиваться ответа на вопрос, поставленный только ради собственного упрямства. А вот сам я особенной радости не испытывал. Женщина знала, зачем я приехал, знала, от кого ожидать письмо, знала мою фамилию и при этом оставалась для меня незнакомкой. Слишком уж неравная торговля сведениями получалась, даже если смотреть на дело с самой мирной стороны.

С другой стороны, поручение не требовало от меня ни раскрыть её происхождение, ни составить перечень знакомых. Карташев позволил принять деньги и конверт, велел доставить его лично и запоминать увиденное, не превращая первое знакомство в самостоятельное расследование. Хельга назвала ровно те обстоятельства, которые должна была знать получательница. Всё прочее пока относилось к области моего любопытства, а с любопытством приходилось быть осторожнее.

Я уже приготовился подвинуть письмо, когда она вдруг подняла голову.

— Сударь, одну минуту! — обратилась она к мужчине, собиравшему сдачу у стойки.

Тот явно услышал с первого раза, однако сперва закончил складывать монеты в кошель, потом взял шляпу и только после этого обернулся. Лет ему было, наверное, за сорок. Тёмный кафтан выглядел добротным, хотя изрядно поношенным возле рукавов, а лицо принадлежало человеку, которому совсем не хочется объясняться перед женщиной на глазах у посторонних.

— Я помню, — сказал он ещё до того, как Хельга успела продолжить.

— Вчера вы тоже помнили. Меня смущает, что память ваша существует отдельно от поступков.

Мужчина покосился на хозяина, словно ожидал от того помощи. Хозяин, не отрываясь от своей работы, велел кому-то за стойкой отнести чистую кружку к окну, и надежда на заступничество исчезла.

— Я вчера едва успел добраться домой. Сегодня передам, уж будьте покойны.

— Мне не требуется ваше покойствие, — возразила она. — Мне требуется, чтобы человек, ожидающий весточки с моря, её наконец получил. Вы ведь даже не спросили, что передать.

— Потому как вы мне всё объяснили ещё позавчера.

Хельга посмотрела на него так, что он сердито натянул шляпу и отправился к двери, буркнув последнее обещание уже на ходу. Я проводил его взглядом. По тому, как она выпрямилась после разговора, легко было заметить, что дело для неё отнюдь не пустячное, но вмешиваться в него я не собирался.

— Ваш должник? — спросил я, когда дверь за мужчиной закрылась.

— Хуже. Человек, который умеет обещать гораздо лучше, чем делать. У вас среди гардемаринов такие встречаются?

— Среди гардемаринов встречаются люди самых разнообразных дарований. У некоторых обещания — единственное, в чём они совершенствуются без посторонней помощи.

Она тихо рассмеялась, хотя тревога после разговора со знакомым ещё не совсем сошла с её лица. Я хотел спросить, кого именно тот должен был известить, но вовремя прикусил язык. Впрочем, Хельга заметила мою нерешительность.

— Если вам интересно, у меня есть ещё несколько знакомых, сударь Саблин. Боюсь только, до вечера мы не успеем разобрать всех.

— Я начинаю подозревать, что ваши знакомые пользуются большой свободой от обязательств.

— Не большей, чем вы, разумеется. Вы ведь тоже можете встать и уйти в любую минуту.

Это прозвучало без вызова. Она даже слегка отодвинула свой стул, освобождая мне дорогу между столами. Я опустил глаза на письмо. Как ни смешно, теперь, после её слов, передавать его сделалось легче. Хельга ждала от меня вполне определённого действия, не требуя доказательства доверия и не давая обещаний, в которых у меня не было оснований нуждаться.

— Надеюсь, вы не сочтёте меня слишком подозрительным человеком, — сказал я и подвинул конверт к ней. — Из Петербурга мне досталось слишком много поводов задавать вопросы.

— Вы их задаёте весьма старательно.

Хельга придержала письмо двумя пальцами, повернула так, чтобы рассмотреть печать, и внимательно провела ногтем вдоль края. Я следил за её руками. Конверт был цел. Она не сделала даже попытки открыть письмо в моём присутствии, убрав его в небольшую сумочку, и застегнула пряжку.

На этом моё поручение кончалось. Я испытал некоторое облегчение, хотя следом обнаружил, что оно не такое приятное, как ожидалось. Несколько дней письмо представлялось вещью опасной и значительной, я проверял карман, оглядывался в дороге и спорил с Гришей, когда тот принимался рассуждать о людях, готовых заплатить десять рублей за столь простую услугу. Теперь всё уместилось в одном движении женской руки. Тайна осталась, только распоряжаться ею я больше не мог.

Мне следовало возвращаться к своим. Мы договорились о времени, а Гриша был из тех людей, которые не забывают подобных уговоров, особенно если считают их разумными. За окнами ещё держался дневной свет, однако в трактире горели свечи у стойки, и судить по нему об оставшихся часах было трудно.

— Позвольте откланяться, сударыня, — сказал я, опираясь левой рукой о край стола. — Меня ждут.

Хельга подняла на меня взгляд, отставила кружку и осмотрела мою поспешно поправленную перевязь.

— А вы сегодня ели?

— Разумеется.

— Что именно?

Вопрос оказался неприятно простым. Утром, до отхода судна, мы с Гришей кое-как перекусили, потом пришлось устраиваться, переносить вещи, отмечаться и искать нужный трактир. Всякий раз, когда появлялась возможность поесть, находилось дело, которое представлялось мне более срочным. Я припомнил хлеб, который сунул за пояс ещё на пристани, и представил Гришу с тем самым выражением лица, какое бывает у него, когда он обнаруживает мою неспособность заботиться о себе.

— В дороге у нас было довольно хлопот, — признался я, — однако это вовсе не означает, что меня следует кормить.

— Вы всех женщин предупреждаете заранее, что им не следует вас кормить?

— Только тех, которые считают нужным спрашивать, чем я завтракал.

Она окликнула служанку, несущую пустое блюдо, попросила принести горячее и ещё хлеба. Мне хватило времени на протест, и, надо отдать себе справедливость, протест вышел достаточно решительным. Правда, когда на столе появились подрумяненные куски сыра, я обнаружил, что спорить дальше совершенно не хочется. Хельга ничего не сказала, пока я взял первый кусок. Тактичность эта заслуживала признательности, потому что бедному дворянину и без того неприятно замечать, насколько легко его мужественная сдержанность пасует перед хорошим ужином.

Сама она ела неторопливо, временами поглядывая на дверь. Я поначалу ещё пытался понять, не ожидает ли она кого-нибудь, но хозяйские дела, чужие обещания и неведомые мне знакомые составляли её жизнь и без моего участия. Это было не только разумно, но и удивительным образом успокаивало. Последние недели всякий человек, заговоривший со мной в Петербурге, рано или поздно касался дуэли, Вранской, старого ключа или Карташева. Даже знакомство с женщиной стало теперь делом, которое следовало обсуждать с государственной службой. А здесь передо мной сидела Хельга и беспокоилась о том, что какой-то недотёпа опять не доставил весточку с моря.

Она заметила, что я с удовольствием ем, и наконец оставила в покое письмо.

— Скажите лучше, что вам дают все эти годы морского учения, если в Кронштадте приходится разыскивать трактир при помощи встречных торговцев? Я полагала, моряки способны находить путь гораздо искуснее сухопутных людей.

— Сударыня, если бы трактир Мартыны находился за мысом и требовалось вести к нему судно, я, наверное, нашёл бы его с меньшими трудами. А здесь улицы упорно отказываются иметь обозначения на карте, которая есть у меня в голове.

— Значит, вы лучше знакомы с морем, чем с городом?

— Пока, к несчастью, только с морской наукой. Но эту разницу собираюсь исправить в ближайшее время.

Хельга не стала поддевать меня за слово «пока». Она рассказала о моряке, которому удалось так уверенно сесть в чужую шлюпку, что гребцы решили, будто перед ними начальник, и повезли его прочь от нужного корабля. Я недоверчиво рассмеялся, однако вспомнил, как сегодня сам несколько раз принимал один поворот за другой, и счёл за лучшее воздержаться от слишком сурового приговора тому несчастному. Куда охотнее я рассказал о нашем товарище, который вздумал перед барышней объяснять устройство такелажа на модели, уверяя, что знает его ничуть не хуже любого боцмана. Барышня слушала с восхищением, пока кто-то из наших не попросил показать, где именно у него находятся брасы. Молодой человек указал на шкоты и ещё попытался доказать, что мы сами неправильно выучили названия.

— Но девушка ведь ничего не понимала? — заинтересовалась Хельга.

— В том-то и состояло его счастье. Несчастьем оказались мы, поскольку слушать это без замечаний было решительно невозможно. Впрочем, барышня, должно быть, осталась им довольна. А нам он потом неделю не подавал руки.

Женщина выслушала историю с гораздо большим вниманием, чем она того заслуживала, и попросила объяснить, почему гардемарины так жестоко обошлись с товарищем, который всего лишь хотел понравиться девушке. Пришлось признать, что мы в подобных случаях бываем людьми отвратительными, а товарищество ничуть не мешает человеку получить удовольствие от чужого позора. Здесь она со мной не согласилась. Хельга полагала, что друг должен дать человеку закончить объяснение, прежде чем выставлять его дураком перед дамой. Я возразил, что после подобного объяснения у друга не осталось бы никакой возможности спасти положение.

Мы ещё некоторое время спорили о том, может ли насмешка приносить пользу воспитанию. Я вспоминал корпус и наши проделки, она — знакомых моряков, обманывавших друг друга с таким старанием, словно за это полагалось жалованье. Служанка забрала опустевшее блюдо, и только тогда я обнаружил, что уже давно разговариваю с Хельгой не как с получательницей подозрительного письма. Впрочем, на вопрос, откуда ей известно столько морских историй, она ответила, что часто слышала их от людей, склонных хвастаться. Сомневаюсь, чтобы Карташев счёл такую подробность значительным наблюдением.

Пока я пытался объяснить ей, чем брасы отличаются от шкотов, за соседним столом затеяли спор о судах, стоящих у гавани. Один из спорщиков утверждал, будто новый корабль непременно должен ходить быстрее старого, другой возражал ему с таким убеждением, какого обычно бывает довольно для победы над любыми доказательствами. Услышав название одного из судов, я невольно повернул голову. Хельга продолжала что-то говорить, а мне пришлось попросить её повторить последние слова, поскольку я их благополучно пропустил.

— У меня, сударь Саблин, появился опасный соперник, — заметила она. — И даже не женщина. Стоило произнести слово «корабль», и вы перестали слышать всё остальное.

— Если бы вы сегодня видели Кронштадт с воды, то простили бы мне эту слабость. Я прежде рассматривал корабли на чертежах, на моделях, в книгах. Знал, сколько полагается мачт и как рассчитывается парусность, мог назвать снасти и объяснить, зачем одна нужна, а другая мешает, если взяться не за тот конец. И вдруг всё это оказалось передо мной живым. Там люди, каждый занят своим делом, шлюпки снуют между бортами, на палубах что-то чинят, грузят, ругаются. А корабль стоит на воде такой огромный, что все мои книжные представления сделались при нём до обидного маленькими.

Я говорил больше, чем намеревался. Хельга слушала, хотя временами улыбалась моей горячности, и от этого хотелось объяснить ещё точнее. Мне вспомнилось, как мы с Гришей переглянулись, когда подошли к гавани. Он, при всей своей силе и купеческой рассудительности, смотрел на выстроившиеся суда ничуть не спокойнее меня. Только Гришу прежде всего поразило, сколько требуется денег, материала и людей, чтобы подобная громада вообще могла держаться на воде, а меня занимало, как скоро позволят оказаться на её палубе уже не гостем.

— Так вас ещё никуда не назначили? — спросила Хельга, когда я упомянул ожидание.

— До Кронштадта добрались, а назначения всё ещё ждём. Думаю, нас известят прежде, чем мы успеем окончательно известись от нетерпения. Сегодня пришли вместе, завтра вполне можем очутиться на разных кораблях.

Она не стала расспрашивать о конкретных судах. Вместо этого неожиданно поинтересовалась, каково будет расстаться с товарищами, с которыми я столько лет прожил бок о бок. Я уже приготовил шутку о том, что некоторые из них порядком надоели мне за время учения, но передумал, вспомнив Гришу возле пристани. Мы столько раз спорили и ссорились из-за пустяков, что жизнь без его замечаний представлялась мне едва ли не самым невероятным приключением из всех предстоящих.

— Неприятно, — ответил я после раздумья. — Хотя, конечно, на службе никто не обязан считаться с нашими дружескими привязанностями. Привыкнем. Иные, возможно, только обрадуются возможности начать всё заново.

— А вы?

— Я слишком хорошо знаю товарищей, чтобы надеяться найти им замену в первом же плавании. К несчастью, они обо мне знают не меньше.

Хельга кивнула, не пытаясь выжать из моих слов очередную шутку. Мне вдруг сделалось неловко за собственное многословие. Я приехал сюда с письмом, получил десять рублей, разговаривал с совершенно незнакомой женщиной и уже успел рассказать ей о друзьях больше, чем она открыла о себе. При этом ни одного служебного секрета я не назвал, и всё же Карташев, услышав подобный рассказ, нашёл бы повод для обстоятельного замечания.

Хельга вывела меня из этого раздумья вопросом о том, действительно ли гардемарины столь бедны, как любят рассказывать о себе. Я хотел отделаться общей фразой о казённом содержании, но она вспомнила про десять рублей, уплаченные за доставку письма, и заметила, что для молодого человека подобная награда, должно быть, составляет изрядные деньги.

Мне не понравилось, как легко она это угадала. Я отставил кружку, взял лежавший рядом нож и принялся с ненужным усердием соскребать с хлебной корки подгоревший край. Хельга некоторое время смотрела на мои занятия, а потом словно поняла, куда попал её вопрос.

— Простите, Андрей. Я не собиралась считать ваши деньги.

— Их не так много, чтобы требовался искусный счетовод, — буркнул я. — После смерти отца состояние наше не приумножилось, а жалованье полагается за службу, не за происхождение. Так что мне остаётся стать хорошим офицером, иначе придётся прожить всю жизнь чрезвычайно экономным плохим.

Она улыбнулась последним словам, но не стала продолжать тему. Меня её молчание тронуло сильнее, чем любое выражение сочувствия. Я терпеть не мог, когда более обеспеченные люди принимались говорить о бедности так, словно открывали со мной новый, совершенно незнакомый обоим предмет. Хельга же быстро догадалась, что расспрашивать дальше не стоит, и позволила разговору уйти в другую сторону.

— Вы хотите в море непременно ради службы? — спросила она чуть позже, когда соседние спорщики окончательно рассорились и один ушёл, не допив.

— Разумеется. Не ради же возможности удивлять девиц названиями снастей.

— А между тем рассказываете о кораблях с таким видом, словно собираетесь немедленно обойти все моря на свете.

— Все, может быть, и не успею. Однако ограничиваться одним было бы досадно.

Она расхохоталась. На этот раз я и сам понимал, насколько самоуверенно это прозвучало, но отказываться от своих слов не собирался. Мне хотелось выйти в настоящее плавание, испытать все те вещи, о которых нас так долго учили рассуждать, увидеть чужие гавани и узнать, способен ли я в действительности быть моряком, а не только изображать его перед товарищами по корпусу.

Хельга бывала в Петербурге, знала Ревель и Ригу, однажды даже упомянула дорогу через место, где зимой ветер так бил в ставни, что хозяевам приходилось подпирать их изнутри. Название города она не сказала. Когда я попробовал вывести её на откровенность, женщина заметила, что далеко не каждому человеку нравится жить всю жизнь там, где он появился на свет. С этими словами я не мог спорить, хотя любопытства они не удовлетворили. Вопрос о том, откуда она родом, постепенно сделался для меня ещё занимательнее тайны письма, и я ловил всякое непривычное слово в её речи, стараясь угадать происхождение.

— Сударыня, вы говорите о разных городах так, словно всюду бывали и нигде не жили.

— Вы, сударь Саблин, рассказываете о разных морях с таким пылом, словно побывали во всех. А между тем вам ещё даже первого корабля не назвали. Не вижу, отчего мои путешествия должны вызывать больше подозрений.

Я не выдержал и рассмеялся. Её правота была неприятной, зато спорить с нею оказалось удивительно интересно. Хельга редко отвечала так, как я ожидал, а за каждым её замечанием угадывалась собственная жизнь, о которой мне ничего не было известно. Признаюсь, эта загадка сама по себе волновала, и я всё чаще смотрел не на часы, которых у меня при себе всё равно не имелось, а на её лицо.

К тому времени служанка уже дважды убрала со стола посуду и принесла свежую воду. Снаружи стало темнее, возле окон зажгли свечи. Я помнил о сборе. Стоило только вообразить Гришу, которому придётся объяснять моё отсутствие, как возникало весьма разумное желание немедленно попрощаться. Я даже несколько раз принимался говорить об уходе, но всякий раз обнаруживал, что разговор ещё не закончился. Хельга меня не удерживала. Она возвращалась к своему рассказу, слушала, позволяла перебить себя и порою сама сидела молча, пока я соображал, как точнее изложить мысль.

В одну из таких пауз она спросила, может ли небольшой военный корабль догнать торговое судно, капитан которого решил не дожидаться проверки. Вопрос пришёлся мне по вкусу, поскольку говорить о ходовых качествах и парусах было куда приятнее, чем о собственной бедности. Я рассказал, отчего численность пушек далеко не всегда определяет быстроту хода, почему капитану приходится считаться с ветром, осадкой и состоянием корпуса, и даже взял на себя смелость утверждать, что искусный торговый шкипер способен оставить позади военное судно, если обстоятельства ему благоприятствуют.

Глава 19

— Выходит, государев флот может оказаться бессилен перед обыкновенным купцом? — усомнилась Хельга.

— У государя нет исключительного права на попутный ветер. С другой стороны, хороший командир сумеет распорядиться и не слишком удачным ветром получше иного купеческого капитана. Тут надо видеть оба корабля, а ещё лучше — саму погоню.

Она выслушала объяснение, затем неожиданно спросила, сколько людей должно находиться на сторожевом судне. Я назвал условия, от которых зависел ответ, и признался, что о конкретном корабле в гавани ничего сказать не могу. У нас ещё не было назначений, да и чужую команду по одной мачте не сосчитать. На общие рассуждения моего учения хватало с избытком, и я говорил о них с настоящим удовольствием. Хельга временами задавала весьма толковые вопросы, хотя несколько раз путала вещи, различие между которыми мне казалось очевидным.

Сначала я снисходительно её поправлял. Потом, увлёкшись, принялся объяснять с тем усердием, с каким наши преподаватели обычно объясняли нам, отчего недопустимо надеяться на случай в морском деле. Хельга выслушала очередное наставление, склонив голову, и осведомилась, сколько настоящих плаваний успел совершить её строгий учитель. Пришлось признать, что пока ни одного. Она не стала смеяться, лишь чуть приподняла брови, и мне сразу вспомнилась история с тем злосчастным товарищем и снастями.

— Понимаю, к чему вы клоните, — пробормотал я, — однако брасы от шкотов всё-таки отличаю.

— Значит, мы уже выяснили, что вы моряк по учению, а я — по вашим рассказам. Остаётся нам обоим добраться до моря и проверить, кто хуже знает своё дело.

— Боюсь, сударыня, на корабле мне придётся воспользоваться преимуществом, которое дают годы подготовки.

— Пользуйтесь. Только сначала научитесь возвращаться в назначенное место к назначенному часу.

Последние слова она произнесла почти мимоходом и потянулась за кружкой, а я от неожиданности даже не нашёлся, что ответить. Ведь о моём сборе она знала лишь от меня самого. Вероятно, я говорил о нём слишком часто, чтобы женщина могла не заметить, насколько мало я собираюсь следовать собственным рассуждениям.

Когда я всё-таки принялся вставать, шум в общем зале заметно усилился. Возле стойки собрались матросы, за дальним столом пытались затянуть песню, причём, первый запевала решительно не мог согласовать свои старания с голосом второго. Хозяин ходил между посетителями, укоряя их за разлитое вино. Хельга поморщилась, когда один из матросов перекричал певцов, требуя выпивки.

— Вы обещали рассказать о том, как в вашем корпусе учат молодых людей не путать берег с кораблём, — напомнила она. — А здесь скоро собственной речи не расслышишь. Наверху есть комната, я пользуюсь ею во время приездов. Можем допить там, если вы ещё располагаете временем.

Предложение застало меня врасплох именно тем, что никакой торжественности в нём не было. Она уже поднялась, небрежно поправила локон и ждала, пока я решу, что делать. Внутренний голос, весьма похожий на голос Гриши, напомнивший о сборе и начальстве, звучал совершенно справедливо. Но в него вплетался другой, куда менее благоразумный, который настойчиво обращал внимание на светлую прядь, выбившуюся у виска Хельги, на её улыбку и на то, что разговор наш приносил мне удовольствие.

— Я собирался идти, — сказал я, чтобы хотя бы самому себе показать, что помню об обязанностях.

— Я заметила. Вы собираетесь уже довольно давно. Если опаздываете, вам следует уходить сейчас, Андрей.

Следовало воспользоваться удобным разрешением, но место этого я поправил перевязь скьявоны, встал и предоставил Хельге первой направиться к лестнице. Никакого принуждения здесь не было, как не было и неясности в том, какое решение я принимаю. Женщина нравилась мне слишком сильно, чтобы продолжать притворяться, будто я остаюсь исключительно ради морской науки.

Наверху комната оказалась невелика. Хельга открыла дверь своим ключом, и мне пришлось немного отступить в тесном коридоре, чтобы пропустить её внутрь. Возле окна стоял стол, а сундук у стены мешал удобно поставить второй стул. Пока она освобождала место для принесённого вина, я осторожно снял перевязь скьявоны с больного плеча и прислонил оружие к стене возле себя, так, чтобы рукоять оставалась под рукой. Лёгкое движение правой рукой отозвалось болью. Я поморщился, надеясь, что хозяйка этого не заметит, однако она уже смотрела в мою сторону.

— Плечо беспокоит?

— Довольно давно. Оно, сударыня, обнаруживает возмутительное отсутствие уважения к обстоятельствам.

— Возможно, ему просто не нравится, когда его лишний раз тревожат. Дайте я подвинусь, вы сможете сесть удобнее.

С этим спорить было незачем. Я попробовал устроиться так, чтобы правое плечо не упиралось в спинку стула, и выяснил, что сидеть вполоборота удобнее, хотя разговаривать в таком положении с женщиной весьма затруднительно. Хельга, заметив мои приготовления, пододвинула стол ближе к окну. На улицу мы теперь смотрели не прямо, а через щель между ставней и рамой, и мне были видны чёрные от вечерней сырости булыжники двора. Из трактира доносились голоса. Кажется, матросы наконец договорились, какую песню петь, но об условии соблюдать стройность голосов никто из них и не подумал.

— Болит не слишком сильно, — поспешил я успокоить Хельгу, когда она снова посмотрела на меня. — Если не делать глупостей, о плече иной раз удаётся почти забыть. Во всяком случае, сидеть я ещё способен.

— Насколько я успела вас узнать, — произнесла она, — вам гораздо труднее удаётся первое условие, нежели второе.

Скьявону я прислонил к сундуку так, чтобы достать её левой рукой. Мне стало немного совестно за эту предосторожность. Наверх мы поднялись вдвоём, комната принадлежала Хельге, а я продолжал вести себя словно на ночном карауле. Впрочем, отцовский клинок был последней вещью на свете, с которой мне хотелось расставаться по неосторожности.

Хельга принесла кувшин из нижнего зала, а две небольшие кружки уже стояли возле окна, когда мы вошли. Налив себе и мне, она отставила кувшин в сторону. Вино было светлым, чуть золотистым, с лёгким ароматом цветов или трав, которых я определить не сумел. Я ожидал большей крепости, но первый глоток оказался настолько мягким, что не напоминал даже то вино, которым нас изредка угощали в домах знакомых. Мне захотелось похвалить хозяйку за выбор. Она посмотрела на меня поверх края своей кружки и усмехнулась, словно заранее знала, что я скажу.

— А ведь вы утверждали, будто в винах не разбираетесь, — напомнила она, когда я признал напиток превосходным. — Теперь придётся поверить, что у вас всё-таки есть вкус.

— Чтобы отличить хорошее вино от уксуса, большого учения не нужно, — возразил я, отпив ещё немного. — Это совсем лёгкое. Такого и после дороги можно себе позволить. Гриша, правда, сказал бы, что позволить себе я должен прежде всего явиться к назначенному часу.

— Вы так часто вспоминаете своего друга, что мне начинает казаться, будто он сидит здесь с нами, — заметила Хельга. — Быть может, следовало пригласить его сюда?

— Тогда нам пришлось бы начинать знакомство заново. Он человек обстоятельный, а особенно обстоятельным становится, когда речь идёт о деньгах.

Хельга отвела глаза к окну. Внизу кто-то принялся спорить с хозяином из-за счёта, и она на несколько мгновений прислушалась, не скрывая досады. Мне же сделалось смешно представлять здесь Гришу, который непременно спросил бы, зачем мы втроём сидим наверху, когда должны отмечаться в другом месте. Наверное, именно его отсутствия я и добивался, согласившись подняться вслед за Хельгой.

Разговор вернулся к морскому корпусу не сразу. Она спросила о Петербурге, вспомнив улицу, на которой любила останавливаться в одну из прежних поездок, а я принялся рассказывать, сколько раз мы с товарищами выбирались в город и какими неприятностями иной раз заканчивалась наша чрезмерная предприимчивость. Некоторые случаи приходилось обходить стороной. При упоминании тайных выходов у меня всякий раз перед глазами возникал Карташев с тем выражением, какое он принял при виде злосчастного ключа. Я старался оставлять приключения там, где рассказ мог оставаться безобидным, но от этого он не становился менее увлекательным.

— Значит, в вашем корпусе учат дисциплине, — сказала Хельга после одной из историй, — а воспитанники употребляют полученные знания преимущественно для того, чтобы выяснить, как обойти собственные правила?

— Не всякий из нас, сударыня, стремится нарушать установления. Есть люди, для которых самое большое удовольствие — вовремя явиться на занятия и ни разу не получить замечания. Их очень любят офицеры, зато истории о них чрезвычайно редко рассказывают за ужином.

Она засмеялась. Я хотел вспомнить подходящий пример, но вдруг подумал о том, сколько мне самому довелось узнать за последние недели об ограничениях и наказаниях. Раньше о них можно было рассуждать легко, пока знакомый офицер не приказывал отдать фамильную скьявону на хранение и не вычёркивал из ближайшего плавания. Я уже начинал произносить очередную насмешку и остановился, потому что в голове слишком отчётливо возникло воспоминание о том, как Гриша помогал мне собирать вещи после восстановления в списке.

— Что с вами, Андрей? — Хельга перестала улыбаться, ожидая продолжения. — Вы вдруг умолкли на самом интересном месте.

— Вспомнил о том, что теперь не всякое корпусное приключение кажется мне занятной историей. Иногда приходится и самому за свои проделки отвечать. Извольте, я лучше расскажу вам, как один из наших товарищей однажды перепутал брасы со шкотами, а потом попытался убедить, что это всего лишь иное название.

— Об этом несчастном вы рассказывали внизу, — напомнила она. — Мне жалко его. У человека, вероятно, больше нет покоя даже во сне, потому что вы всякий раз находите повод помянуть его ошибку.

Мне стало неловко, затем я рассмеялся вместе с нею. Конечно, я уже рассказал эту историю. И всё же сам случай стоил повторения, потому что виновник тогда ещё неделю доказывал, что насмешникам ничего не известно о подлинном морском искусстве. Хельга не потребовала продолжения, а взялась рассказывать о моряке, который сел не в свою шлюпку и обнаружил ошибку после того, как гребцы отвалили от берега. Я узнал начало, поскольку слышал её рассказ внизу, и напомнил об этом. Она нисколько не смутилась.

— Вы сами второй раз рассказываете об одном молодом человеке, — возразила она. — Я имею право второй раз пожалеть другого. К тому же мой хотя бы попал на настоящее судно.

Снова пришлось уступить. Я всё сильнее к ней привязывался, хотя и понимал, что одного вечера недостаточно, чтобы судить о человеке. Она не стремилась во всём соглашаться со мной, не изображала восхищения каждым морским словом и иной раз вовсе пропускала замечание, которым я надеялся её рассмешить. Мне нравилось даже это молчание, поскольку рядом с Хельгой не приходилось постоянно следить, какое впечатление произвёл на неё очередной рассказ. После бесконечных наставлений старших это было приятно. Мне не приходилось защищаться от неё, но нельзя было и окончательно забыть, что передо мной человек с собственными мыслями и привязанностями.

Хельга то и дело поглядывала в окно. Один раз во двор въехала телега, водитель долго спорил с человеком у ворот, и она встала посмотреть, не собирается ли тот загородить выезд. Я предложил помощь, но она только махнула рукой и объяснила, что Мартына уже достаточно взрослый, чтобы управляться со своим двором без участия гардемаринов. Вернувшись, она устроила стул иначе. Теперь я мог опереться локтем о стол, не выворачивая плеча, и решил, что она заметила мою прежнюю неловкость. Я поблагодарил её, она не ответила, лишь взяла оставленный хлеб и отломила маленький кусочек.

За окном совсем стемнело. Я опять вспомнил о сборе, о котором говорил уже дважды, и посмотрел на дверь. Отсюда до гавани предстояло идти по незнакомым мне вечерним улицам. Вопрос, не поздно ли я спохватился, следовало бы решить немедленно, однако сидеть напротив Хельги было так хорошо, что я позволил себе ещё несколько минут. Она слушала мой рассказ о будущем плавании с таким вниманием, какого я не встречал даже у тех, кому действительно предстоит выходить в море, и захотелось рассказать ей всё, что я помнил из книг о чужих гаванях.

— Вы родились в Ревеле? — спросил я после её упоминания прибалтийского города, надеясь наконец получить хоть что-нибудь определённое.

— Нет, — ответила она, отложив хлеб. Несколько мгновений Хельга занималась прядью волос, выбившейся возле виска, и я наблюдал, как она пытается заправить её обратно. — Вы выбираете мне родину из каждого города, о котором я рассказываю. Неужели вам так необходимо знать, откуда взялась женщина, с которой вы решили провести вечер?

— Признаюсь, мне любопытно. Вы отлично говорите по-русски, однако иной раз я слышу в вашем произношении чужие слова. Мне хотелось бы узнать, чей это говор. К тому же вы знаете столько наших портов, сколько иной гардемарин не припомнит и после нескольких лет службы.

— Стало быть, иностранка не имеет права хорошо говорить по-русски? — Она наконец справилась с непослушной прядью, наклонила голову и, судя по лицу, была весьма довольна тем, что поставила меня в затруднение. — Или вы считаете, что женщина, бывавшая у моря, непременно должна родиться у моря?

Я начал объяснять, что ничего подобного не утверждал, но всё же хотел хотя бы предположить, откуда она могла приехать. Хельга дала мне закончить, затем сама заговорила о моём происхождении. Мне пришлось признаться, что в настоящих путешествиях я пока куда менее сведущ, чем в изображённых на картах, и она приняла это без единой насмешки, хотя минутой раньше не упустила бы столь удобного случая.

Отец умер раньше, чем мне хотелось бы, оставив имя и память, но не состояние, на которое можно было бы жить, не заботясь о завтрашнем дне. О том, как мы с Гришей устраивали наши расходы, я рассказывал осторожно, не желая выставлять приятеля благодетелем, а себя беспомощным бедняком. И всё же в какой-то момент откровенность стала естественнее привычной защиты самолюбия. Хельга не жалела меня вслух, не обещала, что всё непременно устроится, а лишь слушала и иногда уточняла то, что ей действительно было непонятно.

Когда я принялся излишне весело объяснять, что из меня выйдет либо отличный офицер, либо очень бережливый, она не стала смеяться. Я поднял глаза и увидел, что Хельга смотрит на мою руку, которую я оставил на столе возле её ладони.

— Вам было трудно после смерти отца? — спросила она негромко.

Я пожал плечом и тут же пожалел. Рану словно дёрнули изнутри, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы вновь устроиться удобно. Хельга придвинулась и спросила, не нужно ли поправить бинт. Я отказался, хотя сам понимал, что боль появилась из-за моего движения.

— Самое неприятное, — признался я, когда плечо немного отпустило, — это вовсе не нехватка денег. К ней человек может привыкнуть, если не впадёт в безумие и не начнёт покупать дорогие вещи, подражая богатым. Гораздо хуже просить помощи там, где прежде думал справиться сам. Я от этого иной раз становлюсь весьма скверным товарищем.

Она не попросила назвать примеры. И я был ей благодарен, потому что первым примером опять оказался бы Гриша, который никогда не считал, сколько раз выручал меня. Некоторое время мы молчали, прислушиваясь к голосам с нижнего этажа. Хельга пододвинула ко мне кружку, я отпил ещё и удивился, как быстро можно привыкнуть к лёгкому вкусу. Вино оставалось таким же мягким, только после него во рту надолго держался аромат трав и цветов. Я не испытывал обычного тяжёлого тепла, какое наступает от крепкого напитка, и вовсе не считал, что успел выпить много.

— Вы собираетесь стать хорошим офицером ради жалованья? — Хельга спросила об этом, пока я искал, чем бы прикрыть недавнюю откровенность. — Простите, я помню, как не понравился вам разговор о деньгах. Просто мне любопытно, что заставляет человека так ждать службы, к которой многие относятся, как к повинности.

— Жалованье мне, конечно, не помешает, — сказал я, поразмыслив. — Только если бы дело было в одних деньгах, стоило бы последовать примеру Гришиного отца. Я бы торговал, а не учился столько лет ходить на парусах. Нет, сударыня, я хочу служить именно на море. Пускай, пока не знаю, куда меня пошлют. Мне достаточно увидеть настоящую палубу, чтобы захотеть оказаться на ней со своим делом, а не прохожим.

Рассказ пошёл свободнее. Я вспомнил, как в первый раз стоял возле борта прибывшего в Кронштадт казённого судна, пытаясь понять, каким образом корабельные движения, которые мы годами разбирали на моделях, складываются в одну работу. Потом начал говорить о дальних плаваниях. В воображении я уже добрался до Средиземного моря, когда Хельга спросила, что станет с моими друзьями. Пришлось вернуться мыслями к Грише, Кириллу, Назару и остальным. Оттого, что они были далеко и почти ничего не знали об этом вечере, вспоминать их стало особенно приятно и немного тяжело.

— Когда нас распределят, мы можем оказаться в разных местах, — проговорил я, вглядываясь в темноту за окном. — Для службы это обыкновенное дело, я понимаю. Только одно дело понимать, а другое — привыкнуть, что за соседней дверью больше нет людей, с которыми ты делил и хлеб, и радости, и наказания. Гриша без труда найдёт себе приятелей, где угодно, у него это получается лучше моего. А я, пожалуй, буду первое время искать знакомые лица на каждом корабле.

— Значит, вы всё-таки боитесь моря? — спросила Хельга.

— Разлуки. Море тут ни при чём. Хотя и его, вероятно, иной раз следует опасаться. Если человек совершенно ничего не боится, командиру от него только неприятности. Нам это повторяли достаточно часто, чтобы даже я начал запоминать.

Она помолчала, словно взвешивая услышанное. Мне захотелось продолжить и объяснить, что от настоящей опасности вовсе не собираюсь бегать, но Хельга обошлась без подобных заверений. Её больше занимало, чем отличаются назначение на малое сторожевое судно и служба на большом корабле, где людей столь много, что молодому гардемарину едва ли приходится знать каждого по имени.

Я охотно принялся рассказывать о том, как устроена вахта и почему даже на большом корабле плохо знать своих людей бывает опасно. О численности конкретного кронштадтского сторожевика говорить было бы смешно. Нас ещё не распределили, и я не мог даже назвать судно, на которое меня поставят завтра. Хельга выслушала это без видимого разочарования и стала расспрашивать о том, что действительно находилось в пределах моего учения. Сколько людей требуется, чтобы справиться с парусом. От чего зависит, сумеет ли военный корабль догнать купеческий. Как капитан определяет, стоит ли идти на сближение, если противник явно не желает останавливаться.

— У торгового капитана может оказаться корабль с превосходным ходом, — объяснял я, отодвигая пустую кружку. — И тогда наши пушки ничем не помогут, пока не сблизимся. Если ветер попутный обоим, преимущество будет у того, кто лучше управляется с парусами и чьё судно рассчитано на подобный ход. Я, правда, говорю об этом по книгам и учению. На настоящую погоню меня ещё никто не ставил.

— Значит, даже государев корабль иной раз вынужден отпустить купца? — Она слушала не только мои слова, но и то, как я двигал рукой по столу, изображая направление ветра. — А если тот везёт что-нибудь недозволенное, это уже не меняет дела?

— От желания капитана ветер другим не станет, сударыня. Я понимаю, что для постороннего это звучит странно, но военное судно нельзя заставить идти быстрее только потому, что на нём поднят государев флаг. Вот отчего хороший командир ценнее красивого мундира.

Последнее вырвалось у меня с таким жаром, что я смутился. Хельга только улыбнулась и позволила мне продолжить. Я воспользовался этим разрешением без малейшего стеснения, принялся говорить об осадке, манёвре и прочих вещах, в которых считал себя сведущим. Через несколько минут заметил, что всё ещё держу руку над столом, будто передо мной лежит карта, и опустил её. Кружка успела вновь наполниться. Я решил, что сам отвлёкся, пока Хельга доливала вино из кувшина. Судя по тому, сколько оставалось на дне, выпить за вечер мы успели совсем немного.