Я есть Закон! Том 4

Глава 1

Кабинет следователя в Центральном отделении выглядел именно так, как и полагается кабинету, куда люди попадают не по собственной воле. Стены были выкрашены в тот особенный серо-зелёный цвет, который не встречается нигде, кроме казённых учреждений, и который, похоже, специально подбирают, чтобы человеку хотелось сознаться во всём и поскорее уйти. Краска местами пузырилась и облупилась, обнажая предыдущий слой, тоже серо-зелёный, только темнее. На единственном окне стояла решётка, в углу горбился тяжёлый металлический сейф с облезлой эмалью, а посреди комнаты располагался массивный канцелярский стол, намертво прикрученный к полу стальными уголками. Мой стул, кстати, тоже оказался прикручен. Надо полагать, чтобы подозреваемые не бросались мебелью. Или не убегали вместе с ней.

Я сидел на этом стуле, стараясь держаться максимально уверенно, хотя, честно говоря, обстоятельства не располагали. Шнурки из ботинок вытащили ещё на оформлении, ремень тоже забрали. Брюки приходилось периодически подтягивать. Ничто так не подрывает уверенность в себе, как необходимость придерживать штаны руками.

Напротив меня за столом лениво перебирал какие-то бумажки следователь, которому передали моё дело. Мужик лет сорока пяти, грузноватый, с залысинами и тяжёлыми мешками под глазами в звании майора. Форменная рубашка у него была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук ослаблен и съехал набок. У человека явно был длинный рабочий день, и появление под занавес этого дня ещё одного задержанного майора явно не радовало.

— Ну что, гражданин Таранов, — начал следователь, не поднимая головы от своих бумажек. — Упорствовать будем или сразу чистосердечное оформим? Скостим срок за сотрудничество со следствием.

— Статья пятьдесят первая Конституции, — ответил я спокойно, как на переговорах с клиентом. — Никаких показаний, никаких бесед по душам и никаких чистосердечных признаний без присутствия моего адвоката. До его приезда я отказываюсь отвечать на любые вопросы.

Майор наконец оторвался от бумажек и посмотрел на меня. Без удивления и раздражения. Похоже, он заранее знал, что услышит именно это, и уже подготовил следующий ход.

— Вы же сам юрист? — он откинулся на стуле и сложил руки на животе. — Или понимаете, что не вытянете? Правильно понимаете.

И, не дожидаясь моей реакции, он взял со стола тонкую картонную папку, раскрыл её и веером разложил передо мной несколько исписанных листов формата А4. Пять штук. Аккуратно, почти с гордостью, одну рядом с другой.

Я скользнул глазами по шапкам документов. Заявления. Типовая форма, рукописный текст. Одно, второе, третье... пятое. Глаза выхватывали обрывки фраз из текста: «...шли, никого не трогали... внезапно напал гражданин Таранов... наносил удары с особой жестокостью...»

Пять заявлений — пять «пострадавших». Текст у всех, судя по беглому взгляду, написан разным почерком, но формулировки подозрительно похожи, будто кто-то диктовал под копирку. Профессиональный юрист во мне мгновенно это зафиксировал.

А вот непрофессиональная, человеческая часть меня в этот момент чувствовала себя паршиво. Меня подставляли. Грубо, нагло и наверняка не без участия кого-то сверху. Пятеро отморозков не пишут заявления в полицию одновременно и с одинаковыми формулировками. Им кто-то помог, кто-то продиктовал, кто-то скоординировал. И этот кто-то мог себе позволить давить на следствие.

Мне срочно был нужен Маньков. Как защитник, как свидетель любого процессуального нарушения и как человек, который может действовать не совсем по правилам.

— Мне нужен звонок, — сказал я, отодвигая от себя заявления. — Моему адвокату.

— Да пожалуйста, — следователь пожал плечами, вытащил из-за монитора стационарный телефонный аппарат и развернул его ко мне.

Я набрал номер Манькова. Гудки шли долго, секунд пятнадцать, и каждая секунда ощущалась как отдельная маленькая вечность. Наконец на том конце щёлкнуло, и раздался знакомый голос:

— Да, Таранов!

— Олег Борисович, я в Центральном... — начал я.

— Знаю, — резко перебил меня Маньков. — Я уже на подъезде к зданию, паркуюсь. Света дозвонилась, рассказала. Ни слова без меня не говори, ничего не подписывай, кроме протокола задержания. Жди!

Затем пошли короткие гудки, я положил трубку, посмотрел на следователя и сказал:

— Адвокат будет с минуты на минуту.

— Вот и славненько, — майор зевнул, прикрыв рот кулаком, затем достал из ящика стола бланк и положил перед собой. — А пока мы с вами формальности закроем. Протокол задержания, личный досмотр, изъятие вещей. Встаньте, руки на стол, ноги на ширине плеч. Понятые!

Он повысил голос на последнем слове, и дверь тут же приоткрылась. Зашли двое понятых. Мужчина и женщина, оба с потухшими лицами дежурных статистов, которые уже десятый раз за день подписывают чужие протоколы и мечтают только о том, чтобы их наконец отпустили домой.

Процедура прошла обыденно. Я встал, упёрся ладонями в стол. Следователь профессионально прохлопал меня по карманам, заставил вывернуть их наизнанку. Проверил подкладку куртки, швы, пояс брюк.

— Так... Ключи, бумажник, — майор выкладывал на стол изъятое, потом остановился и посмотрел на меня. — А где ваш мобильный телефон, гражданин Таранов?

— Дома оставил, — ответил я.

Следователь подозрительно прищурился, но настаивать не стал — дома так дома. Он заполнил протокол задержания, перечислив изъятые вещи, и протянул мне ручку. Я внимательно прочитал каждую строчку. Проверил, что после последней записи не оставлено пустых строк, куда можно было бы вписать что-нибудь потом. Убедился. Поставил подпись.

И ровно в этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Олег Борисович Маньков. В идеально сидящем костюме, с неизменным кожаным портфелем в руках, он выглядел так, словно явился не в отделение, а на заседание Верховного суда.

— Добрый вечер! Адвокат Маньков, — он показал удостоверение, держа его двумя пальцами, как показывают козырную карту. — Защищаю интересы гражданина Таранова. Что тут у вас за цирк с конями происходит, майор?

Следователь заметно подтянулся, расправил плечи, машинально поправил съехавший галстук.

— Никакого цирка, всё по закону. Начинаем допрос подозреваемого, — спокойно ответил майор, но прежней расслабленности в нём уже не было.

Маньков сел на свободный стул рядом со мной, положил портфель на колени, достал блокнот и ручку. Майор включил камеру в углу кабинета, красный огонёк мигнул и загорелся ровным светом. Затем следователь продиктовал дату и время, озвучил мои права, после чего перешёл к сути. Голос его стал казённым, монотонным, теперь он работал не на меня, а на камеру.

— Гражданин Таранов подозревается в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью группе лиц из хулиганских побуждений, — зачитал следователь, не отрываясь от бланка. — У нас имеется пять заявлений от пятерых пострадавших. Вот они, можете ознакомиться.

Он пододвинул веер заявлений к Манькову. Шеф взял их, пробежался глазами по первому, по второму. Перевернул третье, четвёртое, глянул на пятое. Положил обратно на стол. Лицо его при этом не выразило ровным счётом ничего.

— И к этим заявлениям, — следователь, явно наслаждаясь моментом, полез в папку и достал ещё несколько листов, — прилагаются медицинские заключения. Множественные ушибы, закрытая черепно-мозговая травма, сломанный нос, перелом двух рёбер. Ваш подзащитный, Олег Борисович, устроил на улице настоящую бойню.

Произнёс он это с таким удовольствием, что я почти физически ощутил, как он мысленно потирает руки.

— Это всё слова и бумажки, которые можно купить в любой травматологии, — спокойно парировал Маньков, даже не взглянув на медицинские заключения. — Факты где?

— А факты вот! — майор торжествующе развернул к нам экран своего ноутбука и нажал на воспроизведение.

На экране появилось видео, снятое на камеру мобильного телефона. Качество отвратительное, картинка дёргалась и плыла. И на этих кадрах я, собственной персоной, с размаху отправляю одного из бандитов в глубокий нокаут, в то время как двое других уже валяются на асфальте. Удар у меня на видео выглядел жёстко и крайне убедительно. Затем я разворачиваюсь в сторону камеры, и запись резко обрывается — чёрный экран.

Я смотрел на эту запись и понимал, что выглядит это действительно скверно. Без контекста, без начала и причины: просто мужик молотит людей в подворотне. Любой судья, увидев это видео, задаст ровно один вопрос: а что было до? И вот этого «до» на записи не было.

— Ну как? — следователь откинулся на стуле. — Впечатляет?

— Нет! — заявил я. — Видео обрезано! Где начало конфликта? Где тот момент, когда они окружили меня и первыми начали драку?!

Следователь откровенно рассмеялся мне в лицо. Нагло, на камеру.

— А другого видео нет, гражданин Таранов. Парень, который снимал, так испугался вашей немотивированной агрессии, что успел зафиксировать только финал, когда вы его товарищей уже покалечили. Какое видео нам передали — такое и приобщили к делу.

— Вы вообще сами слышите, насколько нелепо звучит ваше обвинение? — я сжал кулаки. — Посмотрите на меня. Я юрист, а не профессиональный боец без правил! Вы всерьёз хотите сказать, что я один, вечером после работы, просто так напал на пятерых здоровых амбалов и жестоко избил их в подворотне?

Майор пожал плечами. Мол, мне ваши мотивы неинтересны. Мне интересно протокол заполнить.

— К тому же я сам написал на них заявление о вооружённом нападении и попытке ограбления в ту же самую ночь! — добавил я. — И его приняли! Я звонил по номеру 112, вызов зафиксирован. Почему эти данные не приобщены к материалам дела? Почему я подозреваемый, а не потерпевший?!

— Вы же вроде как юристы? — усмехнулся следователь и посмотрел на меня и шефа с ленивым превосходством. — Должны понимать, что это так не работает. Очевидно, что, избив этих людей, вы испугались последствий и обратились в полицию. А у пострадавших совершенно другая версия. Они пишут, что один из парней просто случайно зацепил вас плечом на улице. Извиниться не успел — вы начали хамить. Слово за слово, завязалась словесная перепалка. Потом вы сцепились один на один. Остальные четверо, как добропорядочные граждане, кинулись вас разнимать. Но вы, гражданин Таранов, внезапно обезумели, проявили немотивированную агрессию и жестоко избили всех растаскивающих.

— Вы сами-то в этот бред верите? — спросил я.

На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Следователь подался вперёд, навалился грудью на стол и заговорил тише, без казённых интонаций, по-человечески. Точнее, изображая «по-человечески»:

— А мне верить не положено, мне положено факты фиксировать. Я вам по-человечески советую, Таранов. Поэтому и советую: пишите чистосердечное. Пять потерпевших, все показания сходятся слово в слово. Плюс видеозапись. Статья тяжёлая. А если признаетесь прямо сейчас — оформим как состояние аффекта или превышение пределов необходимой обороны. Дадут условный или минималку. Подумайте.

— И пусть ещё ограбление банка на себя возьмёт и пару висяков, ага, — усмехнувшись, произнёс Маньков. — По совокупности признаний скидка будет.

— Я вас не понимаю, — сухо ответил на это следователь.

— Майор, вы бы голос разума включили, тогда бы поняли, что предлагать такие вещи профессиональному юристу — всё равно, что код из СМС просить. С дураком, конечно, сработает, но мы вроде как не дураки.

— Я должен был предложить вам вариант смягчить наказание.

— Какое ещё наказание? Вы сначала докажите, что мой подзащитный виновен.

— Докажем, — уверенно заявил майор.

— Вы всерьёз будете в суде доказывать, что один уставший офисный работник бросился на пятерых здоровых лбов и раскидал их, пока они «мирно пытались его разнять»? — уточнил Маньков. — Это же процессуальное самоубийство. Дело рассыплется на первом же заседании!

— Вот суд пусть и разбирается, кто там на кого бросился, — огрызнулся майор, которому не понравилось, что с ним так разговаривают. — А пока суд да дело, ваш подзащитный отправляется в ИВС. До избрания меры пресечения.

Он нажал кнопку вызова конвоя на столе, показывая, что разговор был окончен. Да и я понимал, что спорить дальше бесполезно — маховик системы уже запустили. Пять заявлений, медицинские заключения, видео, протокол, дата, время, камера пишет — машина заработала. Остановить её прямо здесь, в этом обшарпанном кабинете, не мог бы никто.

Когда в кабинет вошли двое рослых конвоиров в форме, Маньков поднялся, шагнул ко мне и крепко пожал руку.

— Держись, Таранов, — сказал шеф. — Ни слова никому не говори, ни с кем в камере не откровенничай, ничего не подписывай. Завтра утром, скорее всего, состоится суд по мере пресечения, и я вытащу тебя оттуда, чего бы мне это ни стоило. Я их на куски порву за этот беспредел.

— Спасибо, Олег Борисович, — ответил я, стараясь держаться максимально спокойно.

Меня вывели из кабинета. Конвоир шёл впереди, второй позади, оба молчали. Мы прошли по длинному коридору с такими же серо-зелёными стенами, мимо закрытых дверей с табличками, мимо информационного стенда с пожелтевшими объявлениями о профилактике правонарушений, мимо питьевого фонтанчика, из которого, судя по ржавым подтёкам, не текла вода с прошлого десятилетия.

Потом спустились по лестнице на цокольный этаж, и конвоир остановился у одной из дверей, загремел связкой ключей, провернул замок. Дверь открылась с протяжным скрипом, и конвоир посторонился, пропуская меня внутрь.

— Заходи! — коротко бросил он.

Я шагнул в камеру. Дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым металлическим грохотом. Щёлкнул замок. Всё. Один звук, и ты отрезан от мира: от телефона, от людей, от любой возможности что-то сделать.

Камера была рассчитана человек на шесть, но оказалась пустой. Спёртый воздух был пропитан запахами сырости и дезинфекции. Тусклая лампочка за металлической сеткой на потолке давала мутный желтоватый свет, от которого все углы казались грязнее, чем были на самом деле.

Стены были покрыты облупившейся масляной краской, местами исцарапанной надписями. Я не стал вчитываться. Маленькое окошко под самым потолком, забранное двойной решёткой, пропускало тонкую полоску уличного фонарного света. Железные нары вдоль стен, тонкий полосатый матрац, слежавшийся до толщины блина. В углу, за бетонным полуразрушенным бортиком, нечто, являвшееся, видимо, «санитарным узлом».

Я медленно подошёл к нарам и сел. Закрыл глаза. Открыл. Усмехнулся. Ещё несколько часов назад я сидел на дома кухне, ел вкуснейшую домашнюю стряпню, слушал, как племянница рассказывает про успехи у репетитора, и строил планы на партнёрское будущее в конторе Манькова. А теперь я сижу на железной шконке в изоляторе временного содержания, без шнурков, без ремня и телефона, по сфабрикованному делу.

Забавный поворот. Впрочем, нет. Не забавный. Я упёрся спиной в холодную стену и начал раскладывать ситуацию. Без эмоций, без паники, по пунктам, так, как я раскладывал бы чужое дело.

Пункт первый: с чисто юридической точки зрения, я действительно превысил пределы необходимой обороны в той драке. Это был факт, от которого не отмахнуться. В тот момент адреналин и энергия Ядра взяли верх. Я вломил этим бандюкам от всей души, бил жёстко, на поражение. Мог бы остановиться после первого, может, после второго. Не остановился. Это минус. Хорошо, конечно, что я никого не убил, хотя мог. В этом случае всё было бы намного хуже, но утешением это было слабым.

Пункт второй: вывернуть ситуацию так, будто я сам из хулиганских побуждений напал на пятерых мирных прохожих — это была уже не натяжка и не следственная ошибка. Это была тщательно спланированная подстава. Пятеро заявлений, написанных в одно и то же время, с одинаковыми формулировками. Обрезанное видео. Медицинские заключения. И следователь, который не задал мне ни одного уточняющего вопроса, зато сразу предложил чистосердечное. Всё это не просто пахло заказом, это стопроцентно был заказ и подстава.

Пункт третий, и это был самый паршивый пункт: момент для удара был выбран идеально. Если я сейчас пойду по этапу, всё, что я выстраивал последние недели, рухнет. Света. Как только меня закроют, опека моментально заберёт племянницу и отправит обратно в деревню, в ту беспросветную глушь, к бабушке, откуда девочка отчаянно пыталась вырваться. Все её репетиторы, все её усилия, все её мечты о нормальном будущем, об университете — всё сгорит.

И соседи. Стоит мне исчезнуть, и линия защиты против наглого застройщика рассыплется. Без юридической поддержки люди просто не выстоят. Их дожмут, сломают и выселят из родных квартир в опасную для жизни недостройку. Несколько десятков семей зависели от того, выйду я завтра из этого здания или нет.

Да и просто мне не хотелось в тюрьму. Сидеть за решёткой на пустом месте, из-за подставы… Нет, не так я планировал провести ближайшие годы.

Откинувшись к стене, я уставился в потолок. Лампочка за сеткой чуть подрагивала, и на потолке плясало жёлтое пятно. Где-то далеко, за несколькими стенами, что-то гудело, то ли вентиляция, то ли водопровод. Но в целом было тихо. И вот в этой тишине я вдруг рассмеялся. Нервно и громко.

Я смеялся, потому что ситуация была действительно смешная, если посмотреть на неё со стороны. Я — Великий Иллитар! Верховный Трибунал! Сущность, чьего приговора боялись разумные в тысячах обитаемых миров. Я тот, кто вершил абсолютное правосудие и судил по законам, неподвластным обычным смертным. Моего слова было достаточно, чтобы низвергнуть правителя, уничтожить империю, стереть цивилизацию.

И вот теперь этот самый Верховный Трибунал сидит на железной шконке в ИВС Центрального отделения полиции города Тулы, без шнурков и без ремня, по статье за банальную уличную драку с пятью гопниками. И более того, может присесть за это дело в тюрьму на реальный срок.

Какая же злая ирония!

*****

Уважаемые читатели!

Тут нас посетила одна крайне интересная идейка. А не сделать ли нам отдельную историю про нашего всеми обожаемого Манькова? Написать драйвовый спин-офф про становление Олега Борисовича и его самые первые шаги на ниве юриспруденции? Да еще и в формате дикого правового беспредела на фоне 90-х?

Если вам было бы интересно почитать такое — напишите в комментариях «Даешь Манькова!».

Обещаем посчитать каждого и учесть любое мнение! Поехали?)))

Глава 2

Утро в ИВС начинается не с будильника. Здесь его заменяет лязг металла — в дверь камеры ударили чем-то тяжёлым, железным, и звук прошёл по всему телу. Я дёрнулся на шконке, больно приложившись локтем о бетонную стену, и ещё секунду лежал, не понимая, где нахожусь. Потолок. Лампа. Бетон. Потом вспомнил. Заскрежетал засов.

— Таранов, на выход! — скомандовал заглянувший в проём конвоир. — Собирайся, поедешь в суд для определения меры пресечения.

Я сел, спустив ноги на ледяной пол, и размял затёкшую шею. Позвонки хрустнули, спина ныла от лопаток до поясницы. Матрас на шконке был толщиной в палец, и за ночь я раз пять просыпался от того, что скатывался с узкой лавки. Один раз скатился и ушиб бедро.

— Но перед этим у тебя встреча с защитником, — добавил конвоир, позвякивая ключами, пока выводил меня в коридор. — Чёта адвокат у тебя какой-то слишком беспокойный. Заявился прямо с самого утра, чуть ли не двери с петель снимал, требовал срочной встречи до отправки в суд. А нам-то что? Нам не жалко. Шагай давай.

И мы отправились по узкому коридору, мимо одинаковых серых дверей в следственную комнату. Она оказалась тесной клетушкой: стол, привинченный к полу, два стула и лампа дневного света, одна из двух трубок которой нервно мерцала. Маньков уже сидел за столом, разложив перед собой пухлую папку. Выглядел он паршиво: тени под глазами, на подбородке суточная щетина. Судя по всему, спал он этой ночью мало.

— Привет, Таранов. Как ты тут? — Маньков крепко пожал мне руку, как только конвоир вышел за дверь.

Я открыл рот, чтобы ответить, но он уже продолжил:

— Значит так, слушай внимательно. Я попросил Киру прочесать район. Попробуем разыскать записи с ближайших зданий, видеорегистраторы припаркованных машин, камеры на подъездах...

Он говорил уверенно, загибая пальцы на каждом пункте. Но я прекрасно понимал: это больше для моего успокоения. Видеозаписи с камер — инструмент хороший, когда дело настоящее. А здесь постановка. Те, кто всё это организовал, наверняка позаботились о том, чтобы никаких «лишних» записей в природе не существовало. Камеры отвернут, регистраторы изымут, жёсткие диски «случайно» окажутся пустыми. Любой бы на месте моих недоброжелателей сделал именно так.

— Но знаешь, в чём их главная ошибка? — Олег Борисович похлопал ладонью по папке с таким видом, будто держал там козырного туза. — Эти девелоперы и их карманные менты явно перестарались со спецэффектами. Я вчера ночью затребовал копии медицинских заключений этих «потерпевших». Илья, там такие травмы, будто по этим пятерым браткам рота спецназа на танке проехалась! Множественные переломы, тяжёлые сотрясения, порванные связки. На этом я в том числе и собираюсь строить нашу защиту в суде. Мы заявим, что это откровенная провокация и фальсификация. Ну не мог один обычный человек так избить пятерых! Это физически невозможно.

Он говорил всё это с нарастающим воодушевлением и даже привстал на стуле, опираясь ладонями о стол. Глаза блестели, Маньков чувствовал запах победы.

Я тяжело вздохнул, понимая, что пришло время разрушить стройную логику шефа, и сказал:

— Олег Борисович, это не фальсификация. Я реально их так отделал. Надавал им по полной программе.

Маньков застыл с открытым ртом. Рука, которой он только что энергично постукивал по папке, повисла в воздухе.

— Что? — растерянно спросил он.

— Я же вам сразу рассказывал, что пришлось отбиваться жёстко, — развёл я руками. — Бил на поражение, потому что у одного из них был нож.

— Я думал, ты шутишь! — почти выкрикнул Маньков. — Или просто хвастаешься со страху!

Он откинулся на спинку стула. Несколько секунд сидел молча, глядя на меня так, будто я только что сообщил, что помимо этих пятерых избитых, ещё и убил парочку.

— Как?! — воскликнул шеф. — Таранов, скажи, как ты это сделал? Я могу понять, что ты в пылу драки забыл о допустимых пределах самообороны — стресс, адреналин, инстинкт выживания и всё такое. Но как ты умудрился отработать пятерых?! Ты же их в мясо ушатал, если не врёшь! Я когда прочитал эти медицинские заключения, решил, что там голимая липа, купленная в ближайшей травматологии — ну не может один человек пятерых так отделать! Мне показали их фотки из больницы — я решил, что их обработали в фотошопе. Ты… ты страшный человек, Таранов!

— Так получилось, — я виновато пожал плечами. — Мне жаль. Я не хотел их калечить, просто рефлексы сработали.

— Какие ещё рефлексы? Ты что, в спецназе служил?

— Нет. В спецназе я не служил, — честно ответил я, а откуда у меня такие рефлексы, решил не рассказывать.

Маньков молча смотрел на меня несколько секунд. Я видел, как у него в голове перестраивается вся линия защиты, как рушатся одни конструкции и встают другие. Потом он обречённо махнул рукой, захлопнул папку и сказал:

— Ладно. Терминатор недоделанный. В суде об этом — ни слова. Понял?

— Понял.

— А что значит «рефлексы сработали», расскажешь мне как-нибудь потом. Подробно. С деталями. Когда вытащу тебя отсюда. А пока рот на замок! Что бы ни спрашивали — молчишь. Ответы даёт адвокат.

Он встал, собрал бумаги и убрал их в портфель. Застегнул его, постоял секунду, повернулся ко мне и произнёс:

— Всё, я поехал в суд готовить почву. Увидимся на заседании. Держись!

Он снова пожал мне руку и вышел. Я остался один в пустой комнате, при мерцающей лампе. Но почти сразу же за мной пришли.

— Руки за спину! — рявкнул конвоир.

Наручники защёлкнулись на запястьях, больно сдавив кожу. Конвоир взял меня за предплечье жёсткой хваткой и повёл по коридорам ИВС к выходу. Мы прошли через два контрольных поста, на каждом из которых конвоир предъявлял бумаги и расписывался, а я стоял лицом к стене и ждал.

Потом мы вышли во внутренний двор. Он был маленький, заасфальтированный, с трёх сторон обнесённый бетонным забором с колючей проволокой поверху. Посередине стоял автозак — серый, тупорылый фургон с маленькими зарешеченными окошками. Дверца кузова была распахнута.

— Пошёл! — конвоир подтолкнул меня в спину.

Я попытался забраться по высокой металлической подножке. В наручниках, без возможности ухватиться руками, это оказалось то ещё упражнение. Поскользнулся, ударился голенью о железную ступеньку, кое-как влез в кузов. Внутри пахло бензином.

Меня тут же затолкали в «стакан» — одиночную клетушку внутри машины, метр на метр, с узкой железной лавкой. Я сел, колени упёрлись в стальную дверь. Поднять руки было невозможно. Выпрямить спину — почти невозможно.

Лязгнул замок. Заревел двигатель, и машина дёрнулась с места.

Поездка в автозаке — это отдельный вид мучения, о котором почему-то не пишут в юридических учебниках. Фургон трясло на каждой кочке, бросало на поворотах. Я сидел в железной коробке, упираясь коленями в стальную дверь, и при каждом торможении съезжал с лавки. Наручники врезались в запястья. Воздуха не хватало. Время тянулось бесконечно — я не знал, сколько ехали, двадцать минут или сорок. В какой-то момент перестал считать кочки и просто терпел.

Наконец двигатель заглох. Лязгнули засовы. Дверь стакана открыли, и дневной свет ударил по глазам так, что я зажмурился.

— Выходи! — скомандовал конвоир.

Меня вывели во двор здания суда — небольшой, огороженный, с отдельным входом для конвоируемых. Два конвоира повели по служебным коридорам. Люди в форме и в штатском расступались, пропуская нашу процессию.

Зал судебных заседаний оказался небольшим и тоскливым. Ряды деревянных стульев для публики, стол обвинения, стол защиты, возвышение для судьи. И клетка — настоящая металлическая клетка для подсудимых, с решётчатой дверью и лавкой внутри. Меня подвели к ней, отперли решётку, завели внутрь, и только там, приказав просунуть руки сквозь прутья, сняли наручники. На запястьях остались красные полосы. Я растёр их, сел на лавку и огляделся.

За столом защиты сидел Маньков, раскладывая свои бумаги. Он успел побриться, вид у шефа был боевой. Напротив него за столом обвинения расположился вчерашний следователь.

Судья вошёл через боковую дверь — сухонький мужчина лет шестидесяти, в очках с тонкой оправой, в мантии. Все встали. Я тоже встал в своей клетке. Судья сел, монотонным голосом открыл заседание, перечислил участников, затем перешёл к ходатайствам сторон.

Следователь начал первым.

— Ваша честь, следствие настаивает на избрании меры пресечения в виде заключения под стражу в СИЗО, — уверенно произнёс он, чувствовалось, что речь готовил заранее. — Подозреваемый является профессиональным юристом. Он прекрасно знает систему изнутри, а значит, находясь на свободе, может оказать давление на свидетелей, потерпевших, либо уничтожить улики.

Следователь сделал паузу, обвёл зал взглядом и продолжил, повысив голос:

— Кроме того, Ваша честь, мы считаем, что гражданин Таранов психически нестабилен и представляет крайнюю социальную опасность. Вы только вдумайтесь! Он физически очень силён, можно даже сказать, аномально силён. Он в одиночку, с особой жестокостью разделался с пятью физически крепкими, взрослыми мужчинами! И за что? За то, что один из них просто случайно задел его плечом на улице! Таким неуравновешенным людям не место на улицах, они опасны для общества!

Я слушал этот спектакль, вцепившись пальцами в прутья решётки. «Случайно задел плечом». «Аномально силён». «Психически нестабилен». Красиво. Грамотно. Профессионально сфабриковано. Каждое слово подобрано так, чтобы у судьи в голове выстроилась картинка: бешеный маньяк нападает на мирных прохожих. И ведь подобрано неплохо, надо отдать должное. Если не знать, как дело было на самом деле, можно и поверить.

— Ваша честь, защита категорически возражает! — Маньков вскочил со своего места. — Требование следствия абсурдно и избыточно. Мы просим избрать меру пресечения в виде запрета определённых действий или в крайнем случае домашний арест.

Олег Борисович взял в руки стопку бумаг и потряс ей в воздухе. Жест был театральный, нарочитый, но в суде это работает — судьи тоже люди, и визуальный образ стопки документов действует на них не хуже аргументов.

— Мой подзащитный ранее не судим. До этого сфабрикованного инцидента у него не было ни одного, подчёркиваю, ни одного административного штрафа! Вот потрясающая характеристика с места работы, где он на хорошем счету. А вот — письменные поручительства и характеристики от его соседей по дому. Сплошной позитив! Все знают Илью как исключительно воспитанного, интеллигентного человека, совершенно несклонного к агрессии.

Я смотрел на эти бумаги в руках шефа и медленно начинал понимать, как он провёл ночь. Вот почему он выглядел так, будто не спал вообще. Маньков всю ночь мотался по моему дому, будил соседей, звонил в двери. Просил, уговаривал, объяснял, совал под нос бланки характеристик. В три часа ночи, в четыре, в пять. Собирал подписи и характеристики, чтобы вытащить меня. Он сделал максимум за крайне ограниченный отрезок времени.

— Более того, Ваша честь, — голос Манькова зазвенел от напряжения, — мы заявляем, что это на моего подзащитного было совершено вооружённое групповое нападение! Он был вынужден защищать свою жизнь! И я, как его адвокат, докажу в ходе следствия, что пределы необходимой самообороны превышены не были.

После этого Маньков сел, а я мысленно выдохнул. Отработал шеф блестяще. С такими характеристиками и с чистой биографией отправлять меня в СИЗО не было никакого процессуального резона. Максимум — домашний арест. С электронным браслетом на ноге, с запретом покидать квартиру, но дома. Оттуда я смогу координировать действия соседей по видеосвязи, буду помогать шефу по рабочим делам. Это не катастрофа. Это вполне терпимо.

Затем судья дал слово мне. Я встал, расправил плечи, посмотрел прямо на него, затем на следователя и произнёс:

— Ваша честь, господин следователь. Мы все здесь — коллеги. Мы все юристы и служим закону! И вы, как профессионалы, не можете не видеть, что это дело шито белыми нитками. Меня откровенно подставляют, пытаясь выбить из игры из-за моей профессиональной деятельности и конфликта с крупным девелопером. Наша общая задача — помогать торжеству закона, а не плодить беззаконие. Нужно вывести на чистую воду тех, кто стоит за этой фальсификацией, а не сажать невиновного в тюрьму!

Я сказал то, что хотел сказать — коротко, по существу и без истерики. Получилось, как мне показалось, достойно. Маньков, поймав мой взгляд, незаметно подмигнул. Его лицо выражало абсолютную уверенность: всё нормально, Илюха, мы их уделали, сейчас поедешь домой.

Судья снял очки, протёр их полой мантии и положил перед собой. Потом несколько минут он в полной тишине изучал предоставленные документы, методично перелистывая страницу за страницей — заявления «потерпевших», медицинские справки о побоях, мои характеристики от соседей. Перечитывал отдельные абзацы. Возвращался. Листал снова. Наконец поднял взгляд на следователя.

— У вас недостаточно улик для обвинения, вы не находите? — сухо поинтересовался судья. — Картина, мягко говоря, неубедительная.

Маньков после этих слов откинулся на спинку стула и расслабил плечи. Заседание катилось к финалу, и финал этот нам пока нравился.

Но следователь вдруг засуетился. Он полез в свою пухлую папку и извлёк на свет листок бумаги, густо исписанный корявым почерком.

— Ваша честь, времени на подготовку было критически мало, — зачастил он, делая шаг к судейскому столу. — Да и показания эти мы получили только сегодня утром, буквально перед заседанием.

Я почувствовал, как по спине прошёл холодок. Не от страха, а от профессионального чутья. Документ, извлечённый в последнюю секунду — это всегда плохой знак. Это значит, что у обвинения есть козырь, который они придерживали до последнего.

Судья недовольно нахмурился и спросил:

— Какие ещё показания?

Следователь подошёл вплотную к судейскому столу и положил листок перед судьёй с таким лицом, с каким кладут на стол выигрышный лотерейный билет.

— У нас появился прямой свидетель, ваша честь! — заявил следователь. — Человек, который собственными глазами видел, как гражданин Таранов первым напал на потерпевших.

Маньков мгновенно подобрался. Расслабленная поза пропала, корпус подался вперёд.

— Ну вот, началось в колхозе утро. Подставные свидетели пошли в ход! — громко возмутился Олег Борисович и вскочил с места. — Ваша честь, обращаю ваше внимание: это грубейшее процессуальное нарушение! Почему сторона обвинения просит приобщить к делу документы, с которыми защита не была ознакомлена заранее? Я категорически протестую!

Судья не отреагировал. Он взял листок, поднёс ближе к глазам и начал читать. Лицо его не менялось.

— И чьи же это свидетельские показания? — не поднимая головы, спросил судья. — Очередного случайного прохожего, который удачно гулял ночью по пустому району?

— Никак нет, ваша честь, — ответил следователь. — Это сотрудник магазина. Драка происходила буквально у него на глазах.

— И что же этот ваш зоркий продавец там пишет?! — спросил Маньков.

— То же самое, что заявляют потерпевшие, господин адвокат, — ответил майор. — Свидетель утверждает, что гражданин Таранов сначала спровоцировал словесную перепалку, а затем целенаправленно начал избивать прохожих. Сначала одного, а потом и всю их компанию. Причём делал он это, цитирую, «с особой жестокостью, добивая ногами даже тех, кто уже упал и не оказывал сопротивления»! Поэтому ни о какой необходимой самообороне здесь вообще речи быть не может. Это хладнокровное избиение!

Я стоял в клетке и слушал, и с каждым словом понимал всё отчётливее: ловушка захлопнулась. Продавец из магазина, свидетельские показания, полученные «только сегодня утром». Они всё рассчитали: дали Манькову выложить козыри, дали мне произнести красивую речь, и ровно в тот момент, когда судья начал сомневаться в обвинении, достали своего свидетеля. Грамотная, холодная и очень профессиональная работа.

— Вы не можете принимать свидетельства, вытянутые из рукава в последнюю секунду! — воскликнул Маньков. — Этот ваш так называемый свидетель...

— Я сам решу, что мне делать! — перебил шефа судья.

Маньков замолчал. В зале наступила тишина, которая длилась секунд пять, после чего судья произнёс:

— Выслушав доводы сторон, изучив представленные материалы, суд постановил... ходатайство следствия удовлетворить! Избрать в отношении подозреваемого Таранова Ильи Сергеевича меру пресечения в виде заключения под стражу с содержанием в следственном изоляторе сроком на два месяца!

Удар молотка прозвучал как выстрел. Маньков побледнел. Несколько секунд он стоял молча, опираясь руками о стол. Потом выдавил:

— Это… это позор! Я сегодня же отправлю жалобу.

Судья безразлично пожал плечами и ответил:

— Ваше право.

Потом он встал и вышел через боковую дверь. Заседание было окончено.

А я стоял в клетке, держась за прутья, и пытался осмыслить то, что произошло. Два месяца СИЗО. Не домашний арест, не запрет определённых действий, а СИЗО!

Я находился в состоянии глубокого шока. Реальность происходящего отказывалась укладываться в голове. Меня, Великого Иллитара и Верховного Трибунала отправляли в СИЗО коррумпированные аборигены. Эта планетка однозначно заслуживала того, чтобы быть уничтоженной! Только вот чтобы вынести ей приговор и исполнить его, для начала нужно было выйти на свободу.

Маньков тем временем собирал бумаги, руки у него тряслись. Он поднял на меня взгляд, и я прочитал в его взгляде всё: злость, вину и бессилие. Он сделал всё, что мог, но этого не хватило. Мы проиграли.

— Илья, — тихо сказал шеф, — я подам апелляцию. Сегодня. Прямо сейчас. Я буду жаловаться в прокуратуру. Я этого так не оставлю.

— Я знаю, Олег Борисович, — ответил я. — Я знаю.

*****

Меня привезли в СИЗО. Но вместо распределителя сначала завели в тесную комнату для допросов. Стол, два стула, лампа. Другое здание, другой адрес, а комната один в один: тот же привинченный стол, тот же линолеум, тот же неприятный казённый запах.

За столом сидел мой старый знакомый — следователь. Он уже снял пиджак, ослабил галстук и расположился на стуле с видом человека, который доволен проделанной работой и не считает нужным это скрывать.

— Ну что, гражданин Таранов? — он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. — До вас наконец начало доходить, в каком вы положении?

Я молча пожал плечами, стараясь ничем не выдать того, что творилось у меня внутри. Главное — не дать ему увидеть, что я раздавлен. Он именно этого ждёт. Ждёт, что я сломаюсь, начну просить, торговаться, умолять. Не дождётся.

— Это временно, — спокойно сказал я. — Мой адвокат выдернет меня отсюда. Рано или поздно.

Следователь неприятно ухмыльнулся.

— Эх, несговорчивый вы человек, Таранов. Рано или поздно, говорите? Лишь бы не было слишком поздно. Конвоир!

Дверь тут же открылась, будто конвоир стоял за ней и ждал команды. Он вошёл, грубо заломил мне руки за спину и защёлкнул наручники. Мы пошли по длинным коридорам изолятора: бетонные стены, покрашенные в мутно-зелёный цвет, тяжёлые, железные двери с глазками и кормушками, тусклые лампы.

Следователь шёл позади. Возле одной из камер мы остановились. Конвоир лязгнул ключами, отпер замок и снял с меня наручники. Следователь грубо толкнул меня в спину, направляя в камеру, и громко крикнул:

— Входи, коллега!

Я упёрся руками в дверной косяк и заглянул внутрь. Полумрак, духота, и в этом полумраке люди. Много людей. Слишком много для такого помещения. Я обернулся к следователю и сказал:

— Минуточку. А почему здесь так много народа? Это прямое нарушение статьи двадцать три сто третьего Федерального закона! Норма санитарной площади в камере на одного человека должна составлять не менее четырёх квадратных метров, а у вас тут явный перелимит!

Следователь мерзко осклабился и ответил:

— Вот тебе сейчас там, в камере, всё популярно и объяснят про квадратные метры. И про лимиты, и перелимиты. А утром ты у меня всё подпишешь как миленький.

Меня с силой запихнули внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась, лязгнув тяжёлым засовом.

Я осмотрелся. Камера была тесной и прокуренной — метров двенадцать от силы, с крошечным зарешеченным окном под самым потолком, через которое сочился мутный свет. Вдоль облупленных стен стояли четыре койки: две двухъярусные железные шконки с провисшими сетками. На полу под нижними нарами валялись пластиковые бутылки, окурки, какие-то тряпки. В углу стояла параша, кое-как отгороженная грязной занавеской. Неприятный, тяжёлый запах ударил в нос сразу и всерьёз.

Вместе со мной в этом пространстве находилось шесть человек. Четыре койки на шесть человек. Получалось, что двое должны спать на полу. Или все по очереди. Невероятное нарушение норм.

Не успел я толком прийти в себя, как ко мне подошёл здоровенный, наголо бритый мужик в порванной майке, обнажавшей мускулистые руки и грудь, густо забитые синими тюремными наколками. Ростом он был на голову выше меня, шеи почти не было — голова сидела прямо на трапециевидных мышцах. Шёл он медленно, вразвалочку.

— Так ты у нас тоже мусорок? — хрипло спросил он, подойдя вплотную.

— Я вас не понимаю, — спокойно ответил я.

— Ты дурку-то не включай! Чё тебя мусор «коллегой» назвал?

— Я юрист, — пояснил я. — В некотором роде мы со следователем коллеги по правовой сфере.

По камере прокатился смех — хриплый, раскатистый, от нескольких глоток сразу. Но бугай не засмеялся. Он скрестил руки на широкой груди и с вызовом уставился на меня сверху. В этот момент с нижней шконки лениво поднялся ещё один заключённый — мелкий, щуплый, с бегающими глазками и выцветшей наколкой на костлявом предплечье. Он подошёл ближе, встал сбоку от бугая, ткнул в меня пальцем и сказал:

— Ну давай, юрист, рассказывай.

— Что рассказывать? — не понял я.

Бугай с щуплым переглянулись, они явно разыгрывали передо мной заученную местную комедию.

— Да то, что здесь все рассказывают, — ответил здоровяк. — Про то, что ты ни в чём не виновен, а тебе, бедолаге, дело шьют.

— Но я действительно невиновен... — серьёзно ответил я.

Камера взорвалась хохотом. Щуплый развёл руками и провозгласил:

— Да здесь все невиновные!

— Правда? — искренне удивился я.

— Ага, — буркнул бугай.

— Но как вас тогда... за что вас посадили, если вы ничего не нарушали?

Очередной взрыв гогота оглушил меня. И тут до меня окончательно дошло: они надо мной просто откровенно смеялись, принимая за полного дурака. Мой процессуальный гнев мгновенно пересилил чувство самосохранения.

— Зря вы смеётесь, — жёстко отрезал я, выпрямив спину и глядя прямо на бугая. — Я невиновен, и я докажу это!

Щуплый сплюнул на пол, усмехнулся и сказал:

— Ух, какой смелый. Ментам он доказывать что-то собрался. Да плевать они хотели на твои доказательства!

— Если знать свои права и грамотно отстаивать их, то плевать у них не получится! — парировал я.

Бугай несколько секунд смотрел на меня молча, потом издевательски произнёс:

— Какой смешного фраерка нам сегодня мусора подогнали. Ну-ка, юрист, давай, расскажи нам про наши права, а мы тут посмеёмся.

— В этом нет ничего смешного! — заявил я и почувствовал, как внутри поднимается профессиональный азарт, который появлялся каждый раз, когда кто-то пытался убедить меня, что закон не работает. — Но если вы действительно желаете знать, я вам расскажу!

Глава 3

Я всю ночь не сомкнул глаз. И дело было не в том, что спать мне пришлось бы на бетонном полу, подложив под голову собственный ботинок, потому что свободной шконки просто не было. Просто после моей импровизированной лекции о конституционных правах подследственных, которую я читал до трёх часов ночи, а потом ещё час диктовал формы жалоб, мозг отказался выключаться. Он продолжал формулировать, структурировать, подбирать статьи и ссылки на нормативные акты, и мне никак не удавалось его заткнуть. Когда последний из моих слушателей наконец захрапел, я сидел у стены на полу с открытыми глазами и думал о несовершенстве судебной системы этого ущербного мира.

К утру, когда в коридоре загремели ключи конвоиров, меня наконец накрыло — спать захотелось со страшной силой. Но надо было идти на допрос. Я поднялся, и перед глазами всё поплыло. Ноги подгибались, в висках стучало — моя человеческая, биологическая оболочка сильно пострадала от этой ночи.

Меня вывели в коридор, провели по двум пролётам и завели в кабинет для допросов. Следователь уже сидел на своём месте, свежий, выбритый, в чистой рубашке. Он успел и выспаться, и позавтракать, и, судя по запаху, выпить кофе.

Мне кофе, разумеется, никто не предложил. Следователь окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы, задержался на моём лице и рассмеялся. Откровенно, в голос, даже не пытаясь это скрыть. Ему нравилось то, что он видел: помятую физиономию с тёмными кругами под глазами, грязную рубашку и трёхдневную щетину.

— Ну что, гражданин Таранов? Как прошла ночь? Хорошо спалось в новой компании? — поинтересовался он с нескрываемой издёвкой.

— Вообще не спал, — честно признался я.

Следователь удовлетворённо кивнул, именно этого ответа он и ждал. А я тяжело опустился на стул. Сел, и тело мгновенно захотело лечь. Куда угодно, хоть на этот линолеум. Лечь и уснуть.

Следователь потянулся к своей папке, неторопливо раскрыл её, полистал, закрыл обратно. Театральная пауза. Он наслаждался моментом, и я ему этого удовольствия портить пока не собирался. Пусть покрасуется. Мне было чем его порадовать. Но чуть позже.

— И как? — спросил майор. — По итогам бессонной ночи не появилось внезапного желания всё признать, подписать чистосердечное и сэкономить нам всем кучу времени и нервов?

— Ни в коем случае, — отрезал я.

— Понравилось не спать по ночам? — следователь чуть подался вперёд, и голос его стал тише и вкрадчивее. — Ещё хочется несколько... э-э-э... беспокойных ночей провести?

Он сделал паузу после «э-э-э», демонстративно подбирая слово поприличнее. Приём был нехитрый: показать мне, что он контролирует ситуацию, а я нет, что он может устроить мне ещё десять таких ночей, и я ничего не смогу с этим сделать. В другой ситуации, возможно, он был бы прав. Но сегодня утром я пришёл на допрос не с пустыми руками.

— Больше их не будет, — спокойно ответил я и посмотрел ему прямо в лицо. — Мы с сокамерниками за одну ночь уже всё… обсудили.

Следователь резко побледнел. Видимо, он вспомнил собственную речь на суде, ту самую, про «аномальную физическую силу» и пятерых покалеченных мужиков. И вспомнил, что по части нанесённых мной бандитам травм всё было реально — я действительно их всех отделал по полной программе. А ещё он вспомнил, наверное, что своими руками запихнул меня в камеру к шестерым обычным людям и оставил там на целую ночь. И теперь, скорее всего, у него в голове прокручивалась одна простая мысль: если этот Таранов действительно способен в одиночку ушатать пятерых, то что он мог сделать за ночь с шестерыми сокамерниками?

Следователь схватил трубку стационарного телефона и набрал номер.

— Дежурный?! — рявкнул он так, что я невольно отодвинулся от стола. — Что у нас в третьей камере?! Пострадавших нет?! Бегом проверь, я жду на линии!

Повисла напряжённая пауза. Следователь вжал трубку в ухо, другой рукой нервно барабанил пальцами по столешнице, и пальцы стучали всё быстрее. Он не сводил с меня настороженного, напряжённого взгляда, и я прекрасно видел, что именно он сейчас просчитывает. Если я покалечил кого-то в камере, это его ответственность, его решение. И он вот-вот узнает, чего стоило его желание «сломать» меня бессонной ночью.

Примерно через минуту из трубки раздался искажённый динамиком голос дежурного:

— В третьей камере всё штатно, товарищ майор! Пострадавших нет, все целы и здоровы!

Следователь шумно, с явным облегчением выдохнул и бросил трубку на рычаг. Он перевёл на меня недоумённый взгляд, в котором смешались злость и непонимание.

— И что же вы там... обсудили? — процедил он.

Я позволил себе секундную паузу. Не ради театральности, а просто чтобы насладиться моментом. Мелочно? Возможно. Но после ночи на бетонном полу в камере, пропитанной табачным дымом, я имел право на маленькие радости.

— Все те нарушения, которые вы здесь допускаете, — ответил я ровным, спокойным тоном. — Подозреваемый — это ещё не осуждённый преступник. Вы обязаны строго соблюдать права подследственных и не нарушать закон. Я прочитал арестованным подробную лекцию об их процессуальных и конституционных правах. Так что сегодня они все как один напишут коллективные и индивидуальные жалобы в прокуратуру по надзору за соблюдением законов в исправительных учреждениях, в Общественную наблюдательную комиссию и региональному Уполномоченному по правам человека. Формы и структуру заявлений я им уже продиктовал.

Я замолчал и стал ждать реакции следователя. И она оказалась интересной: майор откинулся на спинку стула и издал странный звук — нечто среднее между смешком и всхлипом. Лицо его перекосилось, похоже, он не мог определиться, что ему сейчас чувствовать: злость оттого, что подследственный осмелился качать права, или облегчение оттого, что я никого не убил.

— Я смотрю, ты шутник у нас, Таранов, — выговорил наконец следователь, пытаясь вернуть себе привычный начальственный тон.

Я подался вперёд, положил руки на стол и произнёс:

— А я не шучу.

И я действительно не шутил. За ночь я продиктовал заключённым семнадцать жалоб. Семнадцать! Каждую со ссылками на конкретные статьи Конституции, Федерального закона о содержании под стражей и Уголовно-процессуального кодекса. Каждую с описанием конкретных нарушений: перелимит камеры, отсутствие вентиляции, состояние параши, качество матрасов, температурный режим. Утром все шестеро были уверены, что если грамотно надавить на систему, она прогнётся.

Конечно, они заблуждались — система не прогибается от жалоб. Но и игнорировать семнадцать заявлений, написанных юридически грамотным языком и отправленных одновременно в три инстанции, тоже нельзя. На каждое из них надо отвечать. Формально, по процедуре, в установленные сроки. А это время, нервы и бумажная работа. Головная боль, которой следователь не ожидал и которой ему совершенно не хотелось.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, потом встал и прошёлся по тесному кабинету. Два шага туда, два обратно — больше не позволяло пространство. Вся его напускная злость куда-то испарилась.

— Неприятный ты человек, Таранов, — сказал он наконец, остановившись у окна и глядя во двор. — Закрыл бы я тебя с огромным удовольствием, чтобы ты тут со своими лекциями не умничал, но потерпевшие готовы пойти на попятную и забрать заявления.

Я промолчал, я с интересом ждал продолжения этого «представления».

— Не знаю, чем ты заслужил такое особенное к себе отношение, — продолжил следователь, повернувшись ко мне, — но у тебя появился реальный шанс замять всё это дело за примирением сторон.

— Вы меня за студента-первокурсника держите? — ответил я. — По тяжким статьям, вроде умышленного причинения тяжкого вреда здоровью группе лиц, примирение сторон законом не предусмотрено. Нет в Уголовно-процессуальном кодексе такого правила. Дело публичного обвинения закрыть по заявлению потерпевших невозможно.

Следователь от души рассмеялся, широко, обнажив жёлтые прокуренные зубы, и смех его был искренний, хоть и невесёлый. Затем он потянулся к стене и щёлкнул тумблером — красный огонёк видеокамеры в углу кабинета мигнул и погас. Запись прекратилась.

— Ох, юристы… — протянул майор, качая головой. — В законе много чего нет, Таранов! А вот в жизни — есть! Сейчас ты переговоришь кое с кем.

— А зачем вы выключили камеру? — поинтересовался я.

— А затем, что захотелось, — ответил он, и физиономия его при этом выражала абсолютную, вызывающую безнаказанность.

— Но по регламенту так нельзя, — заметил я. — Идёт следственное действие.

— И что ты мне сделаешь? — майор развёл руками, издевательски, нарочито. — Жалобу напишешь? Пиши.

Он вышел из-за стола, открыл дверь кабинета и что-то негромко сказал кому-то в коридоре. Потом отступил в сторону, уступая проход.

В кабинет вошла женщина. Лет ей было около пятидесяти. Крупная, грузная, с широкими мужскими плечами, в тёмно-сером брючном костюме строгого покроя. Она вошла уверенным хозяйским шагом, мельком окинула кабинет, меня и сразу направилась к столу следователя. А тот тем временем молча вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь.

Тётка обошла стол и тяжело опустилась в кресло майора, и кресло скрипнуло под её весом. Она устроилась основательно, расправила пиджак, положила руки на подлокотники и посмотрела на меня. Внимательно, оценивающе.

— Значит, вот ты какой, дебошир Таранов, — произнесла она спустя некоторое время.

Голос у неё оказался низким, с хрипотцой. Видимо, много курила, или много кричала, или и то и другое.

— Непозволительно раздавать ярлыки и кого-то обвинять до решения суда, — холодно ответил я. — Я не дебошир.

— Да, конечно, не дебошир, — женщина полезла в карман пиджака, достала мятный леденец, развернула фантик и закинула леденец в рот. — Видела я в больнице результаты твоей «работы».

Леденец хрустнул у неё на зубах. Она не сосала его, а сразу раскусила — суровая тётка.

— А вы вообще кто? — вежливо поинтересовался я.

— Антонина Петровна, — представилась женщина. — Адвокат тех самых бедняг, которых ты так жестоко изуродовал.

— И что вы здесь делаете? — я посмотрел на отключённую камеру, потом обратно на неё. — С отключённой записью, наедине с подозреваемым и без присутствия следователя?

Антонина Петровна навалилась на стол массивными локтями и, понизив голос, ответила:

— Жизнь тебе спасаю, Таранов.

— Да неужели? А моей жизни вроде пока ничего не угрожает, — хладнокровно ответил я.

Я старался не показывать ни одной лишней эмоции. Я уже понимал, зачем здесь эта женщина, понимал, кто стоит за этим визитом. Но мне было интересно услышать, как именно она это сформулирует.

— Ты же вроде юрист, должен понимать реальный расклад, — Антонина Петровна поморщилась, словно говорила с неразумным ребёнком. — Тебе светит реальный срок. Тяжкие телесные, хулиганские побуждения. Я предлагаю тебе договориться.

— Договориться о чём? — спросил я.

Тётка перестала жевать. Она выплюнула остатки леденца в бумажную салфетку, скомкала её, бросила на стол следователя, посмотрела мне в лицо и перешла к делу:

— Ты угомонишься с домом: заберёшь свои иски, перестанешь баламутить жильцов, забудешь про застройщика и тихо отойдёшь в сторону. А ребята, которых ты избил, так уж и быть, заберут свои заявления. И мы им даже лечение сами оплатим. Все в плюсе. Ты выходишь на свободу, они получают компенсацию.

— Я не могу на это пойти, — твёрдо произнёс я.

Антонина Петровна несколько секунд сидела неподвижно, а потом лицо её изменилось. Показная доброжелательность, которую она надела на себя при входе, испарилась.

— Ты, видимо, плохо соображаешь, где находишься, — произнесла она с угрозой. — Если ты не включишь заднюю, дело пойдёт в суд. А там — стопудовый срок, и немалый. Года четыре колонии общего режима я тебе гарантирую. Это будет железно. Судья даже слушать твои бредни про самооборону не станет. У нас здесь всё схвачено, если ты этого ещё не заметил. Выбора у тебя нет, Таранов. Точнее, есть, но так себе выбор: либо ты сдаёшь дом и выходишь чистеньким, либо едешь валить лес.

Я выслушал это всё, не перебивая. Дал ей договорить до конца. Потом сказал:

— Это шантаж. То, что вы сейчас делаете, Антонина Петровна, называется обыкновенным шантажом.

Тётка откинулась на спинку кресла и снисходительно, с лёгким превосходством ухмыльнулась.

— Кто бы говорил, Таранов, — сказала она, покачав головой. — Кто-то только что возмущался, что нельзя вешать ярлыки без решения суда? А обвинение в шантаже — это серьёзная статья. Осторожнее со словами, а то я ведь и в суд на тебя подам за клевету. Добавим к твоему букету ещё и иск о защите чести и достоинства.

Она наклонилась ко мне через стол и понизила голос до полушёпота:

— Нет, Таранов, это никакой не шантаж. Это рука помощи, которую я тебе сейчас протягиваю. Я не шантажист, я твой ангел-хранитель. Шансы на по-настоящему хороший для тебя исход ты бездарно просрал ещё тогда, когда отказался от квартиры в элитном жилом комплексе. Помнишь? А теперь у тебя выбор только между просто плохим вариантом и вариантом совершенно ужасным. Советую выбрать первый.

Я молчал, пока она говорила, смотрел на эту уверенную в своей безнаказанности женщину и чувствовал, как внутри меня поднимается то, что в прежней моей жизни, в жизни Верховного Трибунала, называлось бы праведным гневом. Здесь, в теле Ильи Таранова, это ощущалось проще: злость.

— Я не собираюсь выбирать ни один из ваших вариантов, — спокойно ответил я. — Я буду действовать исключительно по закону. Я докажу, что дело сфабриковано, и выведу на чистую воду всех: и ваших липовых потерпевших, и следователя, и руководство вашей девелоперской конторы.

Антонина Петровна на это лишь рассмеялась. Смех у неё был громкий, каркающий, неприятный, но её совершенно не заботило, как он звучит.

— Ох, юристы-идеалисты... — она поднялась, одёрнула пиджак и посмотрела на меня сверху вниз. — Сгниёшь ты здесь, Таранов.

После этого она вышла из кабинета. Не прощаясь.

Я остался один. Тишина, гудение лампы дневного света и запах мятного леденца. Сидел я так примерно минуту, может, чуть больше. А потом дверь распахнулась, и в кабинет влетел следователь с перекошенным от злости лицом. Он не стал садиться за стол, он подошёл ко мне вплотную, навис, упёрся руками в спинку моего стула и зарычал сверху:

— Ты чего там устроил в камере?!

Значит, до него уже донеслись первые раскаты. Кто-то из моих сокамерников, видимо, уже подал жалобу. Или потребовал встречи с прокурором. Или отказался подписывать протокол. Или всё это одновременно. Мои ночные лекции начали давать плоды, и следователю это не нравилось категорически.

— Так, я же вам подробно рассказывал уже, — невозмутимо ответил я, глядя на него снизу вверх. — Я разъяснил подозреваемым и обвиняемым про их конституционные и процессуальные права.

— Самый умный, что ли?! — рявкнул майор и ударил кулаком по столу.

Подставка для ручек подпрыгнула, одна ручка покатилась и упала на пол. Следователь не обратил на это ни малейшего внимания. Он весь был сосредоточен на мне, и его натурально трясло от бессильной злости.

— Думаю, да, — совершенно честно ответил я. — Самый умный. На этой планете уж точно.

Следователь задохнулся от возмущения. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Мой спокойный, почти равнодушный тон бесил его сильнее любых оскорблений. Этого я и добивался. Спокойствие подследственного — худшее, что может случиться со следователем, который пытается давить. Потому что давить можно только на того, кто сопротивляется. А тот, кто спокоен, просто не замечает давления.

— Ну раз ты такой умный, — процедил он сквозь зубы, — тогда дальше будешь в одиночке сидеть. Со стенами о правах разговаривать. Ты ведь как раз жаловался на перенаселение в общей камере? Вот. Всё для тебя, по закону! Конвоир!

Дверь открылась мгновенно. Вошёл конвоир, и меня снова заковали в наручники, больно затянув браслеты. И снова повели по коридорам, мимо железных дверей с глазками и кормушками. Но на этот раз мы шли дольше. Наконец добрались до нужной двери, конвоир отпер её и снял с меня наручники. Молча указал на проём. Я вошёл.

Одиночная камера была от силы метра два на три. Шконка, тусклая лампочка под бетонным потолком, забранная в решётчатый кожух, крошечная раковина с одним краном — только холодная вода. Параши не было. Вместо неё в углу стоял ржавый унитаз без крышки и без сиденья. Окна тоже не было. Только вентиляционная решётка размером с ладонь, забитая пылью.

Дверь захлопнулась за моей спиной, лязгнул засов. И я остался один.

Сел на шконку. Матрас был тонкий, но после ночи на бетонном полу общей камеры он показался мне почти роскошью. Я улёгся и закрыл глаза. Думал, что сразу же усну, но нет — мозг снова начал чудить. Он принялся работать, методично, по пунктам, выстраивая картину происходящего.

Картина складывалась паршивая: у застройщика было схвачено всё. Они без проблем инициировали уголовное дело, собрали медицинские заключения, и заключения эти были выполнены грамотно, профессионально, договорились со следователем, который спокойно закрывал глаза на процессуальные нарушения и даже не считал нужным это маскировать. Подтянули «свидетеля» из магазина, чтобы добить Манькова на суде.

И наконец, они имели прямой доступ в СИЗО, чтобы присылать своих переговорщиков. Не через адвокатскую канцелярию, не по официальным каналам, а просто через дверь, по звонку, в любое удобное время. Коррупционная паутина опутала это дело со всех сторон, против меня действовала система — порочная, но отлаженная, хорошо смазанная, работающая без сбоев.

А я, Великий Иллитар, Верховный Трибунал, бессмертная сущность, способная выносить приговоры целым мирам, сидел в бетонной коробке три на два метра и не мог с этой системой сделать ничего. Вообще ничего. Потому что у меня не было ни телефона, ни интернета, ни доступа к документам, ни возможности поговорить хоть с одним человеком на свободе. Отрезан, заперт, изолирован. И энергия Ядра Истины на уровне жалких шести процентов.

Будь их, этих процентов, не шесть, а хотя бы шестнадцать, а ещё лучше двадцать шесть, я смог бы хоть что-то противопоставить этим коррупционерам. Смог бы перепрограммировать сущность коррумпированного следователя, чтобы он прекратил нарушать Закон. Смог бы внушить Антонине Петровне, что она должна написать чистосердечное признание со всеми раскладами застройщика и отправить его сразу в прокуратуру. Но процентов было всего шесть, а это значило, что суровая тётка вполне могла оказаться права и перспектива отправиться валить лес на долгие четыре года была вполне реальной.

*****

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч минут. Мне кажется, я никогда не бездействовал так долго.

На третий день я перестал разговаривать сам с собой. На четвёртый перестал считать часы, потому что часов у меня не было, а без окна и без часов время превращалось в бессмысленное понятие. Утро отличалось от вечера только тем, что утром в кормушку совали миску с кашей, а вечером — миску с баландой. Днём не совали ничего.

На пятый день я поймал себя на том, что разглядываю трещины на потолке и пытаюсь сложить из них фигуры. На шестой обнаружил, что от долгого лежания на шконке у меня затекает правая рука, и если не разминать её каждый час, пальцы начинают неметь. Я стал делать зарядку: отжимания от пола, приседания, повороты корпуса. Камера была тесной, но для базовых упражнений хватало.

И никаких допросов, никаких очных ставок, никаких следственных экспериментов. Ни-че-го! Меня заперли и забыли. Тактика коррупционеров была элементарной и до тошноты банальной: мариновать в одиночестве, в тишине и в неизвестности, пока человеческая психика не начнёт сдавать. Впервые за всё моё существование я чувствовал себя настолько беспомощным. Моя непререкаемая власть, моя сила, способность вершить суд над целыми мирами, всё это разбилось о ржавую дверь СИЗО и кучку продажных чиновников. Я знал Законы Вселенной, но в этом слабом теле с малым процентом наполнения Ядра Истины я оказался бессилен перед прогнившей системой одного маленького города на самой дурацкой планете из всех существующих.

А пока я сидел здесь в камере, там на воле дом стоял без моей защиты, соседи оставались один на один с застройщиком. Каждый день промедления играл против нас.

На седьмое утро лязгнул засов.

— Таранов, на выход! — бросил конвоир. — Адвокат к тебе пришёл. Давай, руки за спину!

Меня привели в комнату для встреч. Олег Борисович сидел за столом и перебирал какие-то бумаги, нервно, суетливо, перекладывая листы из одной стопки в другую и обратно. Выглядел шеф паршиво: осунувшийся, с ещё более глубокими тенями под глазами, чем неделю назад.

Едва конвоир вышел и закрыл дверь, Маньков отложил бумаги, посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

— Ну, здравствуй, узник совести, — сказал он. — Как ты тут?

— Бывало и лучше, Олег Борисович, — ответил я и сел напротив. — Что по моему делу? Есть хорошие новости?

— По твоему делу всё предельно паршиво, Таранов, — ответил Маньков. — Со мной вчера связались. Одна очень милая и в высшей степени наглая дама. Представилась Антониной Петровной.

— Я с ней уже имел честь беседовать, — сказал я.

— Тогда ты знаешь их условия, — Маньков оглянулся на дверь и перешёл на шёпот: — Таранов, тебе надо просто пообещать отступить. Забрать иск, прекратить поднимать шум вокруг застройщика. И всё. Потерпевшие тут же заберут свои заявления, следователь закроет дело за отсутствием состава, и ты выйдешь отсюда.

— Я этого не сделаю, — уверенно заявил я.

— Послушай меня! — шеф ударил ладонью по столу, да так, что я невольно дёрнулся. — Я эту неделю вообще почти не спал, я землю носом рыл! Я пробил все варианты, у нас нет никакой возможности разрулить это дело по закону! Понимаешь? Ноль шансов!

Маньков начал загибать пальцы.

— Видео обрезано так, что не придерёшься, и оно играет против тебя. Единственный свидетель подтверждает показания братков. А других свидетелей нет, улица пустая была. Якобы потерпевшие написали идеальные заявы, как под копирку, под руководством грамотных юристов. Медицинские экспертизы заряжены, хотя тут ты сам им помог. Менты подмазаны на самом верху. Система сомкнула ряды. Нам не пробиться!

Пять пальцев — пять аргументов. Каждый из которых по отдельности был неприятным, а вместе они складывались в картину полного и безоговорочного разгрома. Маньков не преувеличивал. Он был хороший адвокат, опытный, и если он говорил «ноль шансов», значит, он перебрал все варианты и каждый упёрся в стену.

Шеф перевёл дух, провёл рукой по лицу и продолжил уже тише, уставшим голосом:

— Тебе вообще крупно повезло, что они предлагают этот мир. Это их слабое место — они не хотят лишнего шума с твоим домом, боятся, что огласка дойдёт куда не нужно. Они ведь могли просто закрыть тебя наглухо, впаять четыре года, а то и больше, и уже дальше спокойно решать свои дела со сносом. Без тебя. Соседи бы и пикнуть не смогли.

— Я всё понимаю, Олег Борисович, но я не могу подвести людей, — уверенно произнёс я. — Они мне доверились. И я, в принципе, не могу пойти на сделку против Истины и Закона. Это не в моей природе. Если я сейчас сдамся, я признаю, что их беззаконие сильнее права.

Маньков уставился на меня, и несколько секунд мы сидели молча, глядя друг на друга через стол. Потом он взорвался.

— Да при чём тут твоя Истина?! — голос шефа сорвался на крик. — Ты что, не понимаешь расклада?! Твои соседи всё равно переедут в этот недостроенный дом! Застройщик их дожмёт, это только вопрос времени, у них ресурс несоизмеримо больше. Разница сейчас заключается лишь в одном: ты переедешь в этот дом сейчас, вместе с ними, или через четыре года, когда выйдешь из тюрьмы с уголовной статьёй в биографии!

Он говорил всё это, и я видел, что Маньков действительно верит в то, что говорит. Для него это была математика. Чистая, холодная логика: есть два исхода, один плохой, другой катастрофический, и разумный человек выбирает плохой. Он ждал, что логика возьмёт верх над моим упрямством.

Но для меня это была не математика. Для меня, для Великого Иллитара, компромисс с беззаконием был невозможен физически, на уровне моей сущности. Я не умел отступать от Закона. Не мог. И не хотел.

— Мой ответ — нет, — уверенно сказал я. — Я наотрез отказываюсь принимать их условия.

Маньков смотрел на меня несколько долгих секунд, словно силясь понять, что за ненормальное существо сидит перед ним. Затем он резко поднялся, сгрёб свои бумаги в портфель и с силой защёлкнул замки.

— Дурак ты, Таранов! — бросил он. — Какой же ты непроходимый дурак! Феерический дол…

Шеф недоговорил, махнул рукой, развернулся и вышел из допросной. Дверь хлопнула так, что загудела стена.

И я снова остался один. Конвоир почему-то не торопился заходить, и у меня было время подумать. Я сидел за пустым столом, в пустой комнате, и думал.

Ситуация была глухая. Тупик. Маньков был прав в каждом пункте: видео обрезано, свидетель куплен, экспертизы подогнаны, система закрылась. В рамках человеческой юридической системы этого города у меня не осталось ходов. Законы, которые должны были меня защищать, стали инструментом в руках тех, у кого больше денег и связей. Они выстроили идеальную клетку, и я сидел в ней, и с каждым днём стены сжимались.

Меня это неимоверно бесило. Эта насквозь коррумпированная планетка однозначно требовала полного уничтожения. Только вот чтобы вынести ей приговор и исполнить его, для начала нужно было выйти на свободу.

И тут меня разобрало такое зло, что Ядро в глубине моего тела не выдержало и дрогнуло. Сильно дрогнуло — у меня аж дыхание перехватило, и сильно отдало в левую часть груди, в область сердца. Или это не Ядро, а оболочка шалит? Этого ещё не хватало.

Глава 4

Чёрная «Чайка» плавно затормозила перед массивным полосатым шлагбаумом. Олег Борисович Маньков тяжело вздохнул, глядя через лобовое стекло на монументальное серое здание, возвышающееся за оградой. Управление не имело ни броских вывесок, ни указателей — только глухие тонированные окна, камеры наружного наблюдения по всему периметру и тяжёлая, почти осязаемая атмосфера ведомства, где решались вопросы государственной, а не местечковой важности.

Покидая стены СИЗО, Маньков злился на своего упёртого сотрудника до скрежета зубов. «Дурак. Идиот. Малолетка, — крутилось в голове адвоката всю дорогу. — Сам под танк лезет и других за собой тащит». Но бросить этого дурака Олег Борисович не мог. Просто не имел права. Поэтому сейчас он собирался разыграть свой главный, самый небьющийся козырь.

Маньков нажал кнопку, и стекло со стороны водителя бесшумно поползло вниз. В стеклянной будке контрольно-пропускного пункта стоял подтянутый охранник в строгой военной форме.

— Привет, лейтенант, — устало, но с привычной вальяжностью поздоровался Олег Борисович.

— Добрый день, — ответил охранник. — Цель вашего визита?

— В гости приехал, — сымпровизировал Маньков, пытаясь разрядить обстановку дежурной шуткой.

Но у лейтенанта этот выпад не вызвал ни малейшей тени улыбки. Он не сдвинулся с места и продолжил пристально смотреть на сидевшего в ретроавтомобиле адвоката, ожидая внятного ответа. Шутить здесь было не принято.

Маньков сменил тон на серьёзный:

— Мне назначено. У Сергея Леонидовича.

При упоминании имени и отчества лейтенант удивлённо зыркнул на Манькова из-под козырька фуражки, словно пытаясь сопоставить внешний вид этого грузного, уставшего человека с уровнем кабинета, в который тот направлялся.

— Вы... к Варутину? — уточнил он с плохо скрытой заминкой.

— К нему самому, — спокойно ответил Олег Борисович.

— Паспорт.

Маньков достал из внутреннего кармана пиджака документ и протянул его лейтенанту. Тот взял паспорт и начал изучать его с такой въедливой тщательностью, какой Олег Борисович не встречал даже на самом строгом пограничном контроле. Охранник сверял фотографию с оригиналом, просвечивал страницы ультрафиолетовым фонариком, проверял водяные знаки, что-то вбивал в свой терминал. Наконец, лейтенант прислонил документ к чёрному считывателю. Устройство издало короткий, резкий писк.

Охранник вернул паспорт Манькову, козырнул и сухо произнёс:

— Можете проезжать.

Тяжёлый шлагбаум медленно пополз вверх, открывая «Чайке» путь на закрытую служебную стоянку. Маньков включил передачу и тронулся, понимая, что пути назад уже нет.

Оставив машину на парковке, Олег Борисович направился к крыльцу. Он открыл массивную входную дверь и шагнул в прохладный холл. На внутреннем пункте охраны дежурили трое, все в чине не ниже лейтенанта.

Паспорт здесь проверили ещё раз, пожалуй, даже с большим пристрастием, чем на улице. Убедившись, что документ подлинный, Манькова пропустили через рамку металлодетектора.

— Следуйте за мной, — сказал один из лейтенантов.

Вместе с молчаливым провожатым Олег Борисович зашёл в кабину лифта. Лейтенант достал из кармана короткий ключ, вставил в специальную скважину на панели, с негромким щелчком провернул и только после этого нажал на кнопку десятого этажа. Лифт плавно, почти беззвучно двинулся вверх.

Когда створки разъехались, охранник первым вышел в коридор. Пройдя немного, он предупредительно открыл перед Маньковым дубовую дверь и жестом предложил войти.

В приёмной сидел крепкий мужчина в гражданском костюме. Но Олег Борисович, опираясь на свой богатый жизненный опыт, не сомневался: этот «секретарь» тоже носит под пиджаком погоны. В здании Управления по-другому не бывало.

— Присаживайтесь, — мужчина в штатском указал на кожаное кресло для посетителей. — Сергей Леонидович скоро освободится.

Маньков опустился в кресло и бросил взгляд на настенные часы. Стрелки показывали ровно десять. Именно на это время они и договаривались. Но винить хозяина кабинета в задержке Олег Борисович и не думал: хозяин кабинете был занятым человеком. Впрочем, Варутин отличался ещё и пунктуальностью. Ждать пришлось всего пару минут. А затем дверь кабинета резко распахнулась, и оттуда буквально вылетел раскрасневшийся, взмокший полковник, судорожно прижимавший к груди пухлую папку.

— И если к завтрашнему дню на моём столе не будет полного отчёта — я вам всем хвосты пооткручиваю! — донёсся вслед полковнику громовой, властный бас.

Полковник, не сбавляя шага, развернулся на каблуках, рявкнул: «Будет!», после чего пулей вылетел из приёмной. Мужчина в штатском невозмутимо посмотрел на адвоката и произнёс:

— Проходите.

Маньков поднялся, поправил пиджак и шагнул в просторный, отделанный дорогим деревом кабинет. Сидевший во главе длинного стола генерал оторвался от бумаг. Суровое выражение лица мгновенно сменилось тёплой улыбкой. Он вышел навстречу посетителю, протягивая руку, и произнёс:

— Давно не виделись, Олег. Лет пять поди?

— Восемь, — ответил Маньков и крепко пожал протянутую ладонь.

— Да-а, летит время, — Варутин покачал головой, указывая на кресло напротив. — Но ты ведь не просто так пришёл? Уж я-то тебя знаю.

— Угадал, — не стал юлить Маньков. — Просьба у меня к тебе, Сергей. Большая просьба.

Варутин внимательно посмотрел на старого друга и сказал:

— А я уж, грешным делом, думал, ты никогда ко мне не обратишься.

— Я бы и не обратился, — ответил Олег Борисович. — Но на моего сотрудника жёстко наехали и хотят посадить. Совершенно по беспределу.

Генерал мгновенно отбросил дружеский тон. Перед Маньковым снова сидел глава могущественного ведомства.

— Он виновен? — коротко спросил Варутин.

— Частично.

— Это как?

— Превысил пределы самообороны, когда его пытались убить, — честно ответил Маньков.

— Бытовуха? — с лёгким разочарованием уточнил хозяин кабинета.

— Если бы это была банальная бытовуха, я бы к тебе не пришёл, — отрезал Маньков. — Там всё гораздо глубже. И ставки другие.

Варутин несколько секунд молча разглядывал адвоката, потом коротко согласился:

— Хорошо. Если это в моих силах, я разберусь.

Маньков нахмурился, вцепившись в формулировку:

— Если?

Генерал качнул головой.

— Я разберусь, Олег. За мной должок, и я это прекрасно помню. Что у тебя есть по этому делу?

Маньков молча открыл свой потёртый кожаный портфель, достал пухлую папку с документами, которые собирал по крупицам всю эту неделю, и положил её на массивный стол генерала.

— Тут всё, — сказал он. — Копии материалов дела, характеристики, выписки, адреса и названия контор, которые за этим стоят.

— Отлично, с ней поработают, — Варутин по-хозяйски придвинул папку к себе, какое-то время помолчал, а потом спросил: — Ты сам-то как? Всё со своей адвокатской практикой мучаешься?

Маньков тяжело вздохнул и кивнул.

— Бросай ты это дело, — генерал поморщился, словно речь шла о какой-то нелепой блажи. — Я тебе уже сто раз говорил: тебя в прокуратуре тёплое место ждёт. С твоим-то опытом, умом и хваткой ты бы там горы свернул.

Маньков горько усмехнулся и ответил:

— Ты же меня знаешь, Сергей. Я людей сажать не люблю. Мне им помогать нравится.

Варутин откинулся на спинку кресла и искренне, раскатисто расхохотался. Затем генерал резко подался вперёд, положил тяжёлую ладонь поверх папки с делом Ильи и сказал:

— Идеалист ты, Олег. Каким был, таким и остался. Ладно, за дело своё не переживай, мы его решим. Но потом мы с тобой ещё раз встретимся и обстоятельно поговорим. В каком-нибудь менее официальном месте. Хорошо?

Маньков улыбнулся. Он понимал, что старый друг решит проблему и таким образом закроет старый должок. Ему это ничего не стоит. Но предложение встретиться — это совсем другое, это не связано ни с просьбой Манькова, ни с долгом Варутина. И поэтому сослаться на то, что они в расчёте, было невозможно. Да и к тому же Олег Борисович хорошо понимал: дружба дружбой, но отказывать таким людям нельзя.

— Конечно, поговорим, — ответил Маньков, поднимаясь с кресла. — Куда ж я теперь денусь.

*****

Был ранний утренний час. Настолько ранний, что тусклая лампочка под потолком моей одиночки казалась ярче того серого марева, которое только начинало пробиваться сквозь крошечное зарешеченное окно.

По местному распорядку в такую рань не проводилось никаких следственных действий. Поэтому, когда в коридоре раздались тяжёлые шаги, а в дверь с грохотом ударили ключами, я внутренне напрягся.

Лязгнул засов, дверь отворилась. На пороге появился хмурый конвоир.

— Таранов! С вещами на выход!

Я быстро собрался, гадая, что это значит. Перевод в другую камеру? Этап? Очередной психологический пресс от следователя? Меня провели по гулким коридорам СИЗО, но не вниз, в допросные, а наверх, в блок оформления. Там мне молча выдали ремень, шнурки и заставили расписаться в журнале. А затем тяжёлая стальная дверь изолятора со скрежетом открылась, выплюнув меня на утреннюю, только начавшую просыпаться улицу.

И вот я стоял на крыльце, вдыхая забытый запах свободы, и щурился от света. А у подножия ступенек, прислонившись к своей чёрной «Чайке», стоял Олег Борисович Маньков.

— Привет, узник совести, — произнёс он и пошёл мне навстречу.

— Доброе утро, — ответил я, пытаясь понять, что происходит.

Видимо, на моём лице очень хорошо читался, мучивший меня вопрос, потому как шеф сразу же добавил:

— Всё, Таранов, ты свободен.

Мой мозг отказывался верить в происходящее.

— Как? — только и смог выговорить я. — Олег Борисович, у них же всё было схвачено намертво...

Маньков устало, но с большим удовольствием усмехнулся и ответил:

— Я, Таранов, тоже кое-что могу в этой жизни. Скажем так: очень серьёзные люди сверху позвонили, и вежливо, но крайне доходчиво напрягли наше доблестное следствие. И, представляешь, случилось чудо! Менты вдруг зашевелились со страшной силой.

Шеф подошёл ближе и понизил голос:

— Волшебным образом мгновенно нашлась полная, необрезанная запись с видеорегистратора над магазином. На ней прекрасно видно, кто на кого напал и у кого был нож. А тот продавец, который выступал их главным свидетелем, внезапно прозрел, вспомнил, как всё было на самом деле, и кардинально поменял показания. Так что система дала заднюю. Всё, выдыхай. Поезжай домой, отмойся по-человечески, поешь домашней еды и как следует отдохни.

— Да я, если честно, готов прямо сейчас в офис ехать, — я расправил плечи, разминая затёкшую спину. — Я в этой бетонной коробке целую неделю только и делал, что сидел и «отдыхал». Сил полно, голова ясная. Работать надо, Олег Борисович, мы и так кучу времени потеряли.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Манькова. Он нахмурился и сказал:

— Таранов, даже не думай! Я категорически против.

— Но...

— Никаких «но»! — рявкнул шеф. — Ты себя вообще в зеркало видел? Ты бледный как смерть, глаза впали, а несёт от тебя так, будто ты в этом подвале год жил. Никакой работы сегодня. Я тебе как начальник приказываю: марш домой! Светка там места себе не находит. Отлёживайся, приходи в себя, переключай мозги. Это не обсуждается!

Спорить с Маньковым в таком состоянии было бесполезно, он упёрся насмерть и в офис меня сегодня не пустит. Да и мысль о том, чтобы увидеть племянницу и поесть нормальной еды, грела душу.

— Понял, — сдался я. — Значит, сегодня выходной.

— Вот и отлично! Отдохнёшь сегодня, а завтра с утра к следаку.

— К какому из них? — уточнил я, вспомнив издевательскую ухмылку своего недавнего мучителя.

— Дело против тебя закрыто за отсутствием состава преступления, — шеф произнёс эту фразу с нескрываемым наслаждением. — Так что поезжай к тому, что расследует групповое вооружённое нападение на тебя. Будешь давать показания как потерпевший.

— А как дело-то против меня закрыли? — спросил я, пытаясь осознать масштаб того, что провернул Маньков за эти дни. — Как вы вообще на этих «серьёзных людей» вышли?

— Это я тебе позже расскажу, — Олег Борисович хлопнул меня по плечу. — За бокальчиком хорошего коньячка. Причём коньячок, Таранов, покупаешь ты!

— Хорошо. Но домой меня довозите вы, — предложением на предложение ответил я.

— Таранов, ты когда-нибудь с моей шеи слезешь?! Вот за что мне это всё! — воздел руки к небесам шеф. — Ладно, залезай!

Когда я приехал домой, Света висела на мне минут пять, отчаянно рыдала от счастья и никак не хотела разжимать руки. Я стоял в коридоре и гладил её по вздрагивающим плечам.

— Всё закончилось! Я дома! Меня больше никто не заберёт! — взывал я к её разуму, пытаясь хоть немного остановить поток слёз.

— Правда?! Никто?! — Света наконец чуть отстранилась и повернула ко мне свою заплаканную, раскрасневшуюся мордашку, страх последних дней ещё не отпустил её.

— Никто, — уверенно пообещал я.

Племянница судорожно выдохнула и наконец меня отпустила. Вытерла щёки тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и вдруг всполошилась:

— Дядя Илья, а у меня… у меня же не готово ничего!

— Что у тебя не готово? — не понял я.

— Завтрак! — трагично воскликнула Света. — Я же тут одна жила, мне кусок в горло не лез. У меня только мюсли и молоко… и больше вообще ничего нет! Ни супа, ни мяса!

— А мне больше ничего и не надо, — я искренне улыбнулся. — Завтрак без супа я точно переживу.

— Ну как это не надо… — она засуетилась, заламывая руки. — Вы же в тюрьме голодали, наверное! О! Я придумала, сейчас быстро сбегаю к тёте Марине…

— Стоп! — я выставил руки вперёд.

«Сейчас среди всего этого хоровода мне только Марины не хватало, — с лёгким содроганием пронеслось у меня в голове. — Охи, ахи, причитания и слезы радости в двойном размере».

— Никакой Марины, — решительно заявил я. — Ты не поверишь, но мюсли меня абсолютно устроит!

— Честно? — недоверчиво спросила племянница.

— Абсолютно.

— Всё, поняла! Сейчас будут! — Света радостно метнулась на кухню, и оттуда тут же донёсся бодрый звон посуды и хлопок дверцы холодильника.

Я стянул ботинки, чувствуя, как постепенно отпускает внутреннее напряжение. Надо было возвращаться к делам, проверить сообщения и узнать, что происходило в домовом чате за время моего отсутствия.

— Свет, а где мой телефон? — крикнул я в сторону кухни.

— На столе лежит! — тут же отозвалась она, перекрикивая шум воды. — У вас в комнате! Я его регулярно подзаряжала!

Я толкнул дверь в свою комнату, предвкушая, сколько уведомлений сейчас обрушится на меня с экрана. Но едва подошёл к столу и взял смартфон в руки, тот завибрировал. На экране высветилось: «Мама».

Я мысленно подготовился к новой волне эмоций, нажал на кнопку приёма и произнёс:

— Алло!

— Илья?! — раздался в трубке взволнованный, дрожащий голос.

— Да, мама, это я.

— Илюшенька, ты как?! — паника в её голосе звенела на таких частотах, что мне пришлось немного отодвинуть динамик от уха.

— Нормально я, всё хорошо.

— Да какое там хорошо! — едва не плача, возмутилась она. — Мы же всё знаем! Нам все твои соседи сразу позвонили, всё рассказали. А потом и начальник твой с работы звонил, Олег Борисович. Ты же в тюрьме!

— Уже нет... — мягко перебил я, стараясь говорить как можно спокойнее и увереннее. — Это была просто ошибка...

— Ошибка?! — праведный материнский гнев мгновенно пришёл на смену панике. — Честных людей в тюрьму сажать — это ошибка?! Это произвол! Мы с отцом сидеть сложа руки не стали, мы везде жалобы отправили!

— Мама, успокойся, всё, правда, хорошо. Меня уже отпустили, я стою у себя в комнате. А виновных в этом обязательно привлекут к ответственности, по всей строгости закона.

— Слава богу... — она тяжело выдохнула, и на фоне я услышал, как отец что-то облегчённо бормочет. — Но знаешь что, сынок? Может, тебе работу другую поискать? А то воюешь там с бандитами какими-то, по судам бегаешь...

— Не надо, мам, — я улыбнулся. — Мне эта работа очень нравится.

— Ох, ну и напугал ты нас, Илья. Ну напугал... — сказала мама уже с явным облегчением. — Значит так! Мы с отцом собираем вещи и едем к тебе.

— Давайте потом, — поспешно возразил я, прекрасно понимая, что масштабного родительского набега с валокордином моя уставшая биологическая оболочка сегодня точно не выдержит. — Или, знаете, лучше мы к вам со Светой сами приедем на выходных.

— На этих? — уточнила мама.

— Нет, на этих не получится, — ответил я. — Но мы приедем, как только я здесь со всеми делами хоть немного разгребусь.

— Это отличная идея! — тут же воодушевилась мама. — Будем ждать вас! Обязательно приезжайте, отец баню истопит!

Попрощавшись с мамой и в десятый раз заверив её, что я цел, здоров и нахожусь на свободе, я завершил вызов. Сел на край кровати, открыл мессенджеры и начал методично просматривать скопившиеся сотни сообщений и пропущенные звонки.

Абсолютным чемпионом по количеству уведомлений был писатель Алексей Огнев — мой клиент с запутанным делом о плагиате. Он звонил мне раз сто, не меньше, а сообщений накидал и того больше. Я быстро пробежался глазами по простыням текста — его носило по всему эмоциональному спектру, от панического «Илья, почему вы молчите?!» до агрессивного «Если вы не выйдете на связь, я расторгаю договор и пишу на вас жалобу!». В последнем сообщении он капсом требовал немедленной встречи.

Похоже, клиент находился на грани нервного срыва. Я вздохнул, понимая, что заслуженного отгула, который так настойчиво прописывал мне Маньков, у меня не получится. Биологическая оболочка требовала перерыва, но профессиональный долг Верховного Трибунала звал в бой.

Я быстро набросал писателю ответ в мессенджере: «Алексей, приношу извинения за отсутствие связи. Возникли непредвиденные обстоятельства. Я выезжаю в офис и буду там через час. Жду вас». Затем вышел из комнаты и направился на кухню.

— Света, я сейчас быстро позавтракаю и сразу на работу, — сказал я племяннице.

Так как раз расставляла тарелки с мюсли. После моих слов она замерла и заявила с возмущением:

— Дядя Илья, ну как же так?! Вы же только из тюрьмы вышли! Олег Борисович звонил, сказал, что вы дома лежать будете!

— Прости, Свет, — я виновато развёл руками, садясь за стол. — Там очень срочный и невероятно нервный клиент. Дело не ждёт. Обещаю, вечером приеду пораньше.

Света на это лишь вздохнула, а я принялся за еду, мысленно готовясь к встрече с Огневым.

Приехав на работу и открыв дверь, я застыл на пороге. Меня встретил полный офис девушек. Самых разных: блондинки, брюнетки, в строгих костюмах и лёгких платьях. Одни щебетали о чём-то, другие сосредоточенно копались в телефонах. При моём появлении разговор разом стих, и на меня уставился десяток оценивающих женских взглядов.

— Простите, а вы... что здесь вообще происходит? — осторожно поинтересовался я.

Эффектная брюнетка с ярко-голубыми глазами смерила меня снисходительным взглядом, усмехнулась и ответила:

— Как что? Собеседование!

Она изящно указала на закрытую дверь кабинета Манькова.

Ничего не понимая, я подошёл и распахнул дверь шефа. Олег Борисович сидел за своим столом, нежно держал за обе руки миловидную девушку и, проникновенно глядя ей в глаза, бархатным, обволакивающим басом вещал:

— Понимаете, деточка... работа у нас — это не просто какая-то сухая бумажная рутина... это, я бы сказал, помощь людям. Это настоящая гуманитарная миссия, которую мы несём в этот жестокий мир...

Тут шеф краем глаза заметил меня. Девушка ойкнула и смущённо выдернула свои руки из ладоней Манькова. Олег Борисович мгновенно подобрался, откашлялся и перешёл на сухой, подчёркнуто официальный тон:

— В общем, ваша квалификация мне предельно ясна. Она очень и очень высокая. Мы обязательно вам позвоним.

Девушка торопливо попрощалась, встала, поправила юбку и, стрельнув в меня любопытным взглядом, выскользнула из кабинета.

— Что здесь происходит?! — спросил я.

— А ты чего припёрся?! — рявкнул в ответ Маньков, моментально растеряв всю гуманитарную одухотворённость. — Я же тебе русским языком приказал дома лежать и восстанавливаться!

— Огнев извёлся вконец, весь телефон мне оборвал, требует срочную встречу, — отмахнулся я. — Не мог я его бросить. Так что вы здесь устроили, Олег Борисович?

— Кастинг секретарш! — недовольно буркнул Маньков, поправляя галстук. — У нас скоро будет новый солидный офис, а в нём без толкового секретаря на ресепшене ну никак нельзя! Надо заранее кадры подбирать.

— Вы настолько уверены, что мы этот спор у Германа выиграем? — спросил я.

— Абсолютно уверен! — безапелляционно отрезал шеф. — Поэтому либо садись рядом и помогай с выбором, либо с глаз моих долой!

*****

Дорогие читатели! Маньков Великолепный получил собственный роман!

Стартовала отдельная история про молодость Олега нашего Борисовича в диких 90-х. Будет жестко, юридически грамотно и очень весело!

Прочесть новинку «Звоните Манькову!» можно здесь https://author.today/reader/622289

Глава 5

— И как я вам буду помогать? — искренне удивился я. — Я не специалист в оценке профессионального уровня испытуемых.

Маньков подался вперёд и тихо, чтобы ни звука не донеслось до коридора, прошипел:

— Таранов, это выбор секретарши! Какой, блин, профессиональный уровень?!

— То есть вы хотите взять на работу человека, который ничего не умеет? — я удивился ещё сильнее. — И платить ему зарплату из бюджета компании? Вы уверены, что это...

— Задушнил, опять задушнил, — простонал шеф. — Короче, просто открой дверь и скажи «следующий».

— В коридоре собрались одни девушки, — педантично поправил я. — Может быть, с точки зрения грамматики и здравого смысла уместнее сказать «следующая»?

Маньков страдальчески воздел глаза к потолку и сказал:

— Надо было тебя из СИЗО только завтра забрать. Зануда.

Я проигнорировал этот выпад, прошёл к двери, открыл её и вежливо произнёс:

— Проходите, пожалуйста.

В кабинет зашла молодая женщина, примерно лет тридцати. Выглядела она максимально собранно: строгий серый костюм без малейшего намёка на легкомысленность, большие квадратные очки в роговой оправе, а волосы были туго стянуты на затылке в безупречно гладкий пучок.

— Присаживайтесь, — Маньков попытался включить своё фирменное обаяние. — Меня зовут Олег Борисович.

— Наталья Константиновна, — сухо представилась кандидатка, садясь на стул с идеально прямой спиной.

— Безмерно приятно, — шеф слегка растерялся от холодности претендентки и запнулся: — И... э-э-э...

— Расскажите о вашем предыдущем опыте работы, — пришёл я на выручку начальству.

— Я лучше покажу, — невозмутимо ответила Наталья Константиновна.

Она поставила на колени свою сумку и выложила на стол Манькова три папки: красную, зелёную и жёлтую. Положила их ровно, край к краю, словно выверяя геометрию стола. Затем чётким движением открыла красную папку, достала оттуда тонкую пачку распечатанных бумаг и протянула её Олегу Борисовичу.

— Это... что? — озадаченно спросил шеф, принимая листы.

— Рекомендации и официальные отзывы с моих прошлых мест работы, — пояснила претендентка лишённым эмоций голосом.

Маньков с сомнением начал листать документы, и по мере чтения его глаза округлялись. Я заглянул шефу через плечо. Внушительные печати и фирменные бланки говорили сами за себя: сначала шла блестящая характеристика из центрального аппарата крупного коммерческого банка, затем — благодарственное письмо за организацию делопроизводства от руководства солидной нефтегазовой госкорпорации. А последним местом работы значилась международная юридическая компания с безупречной репутацией, откуда ей выдали рекомендацию, изобилующую такими эпитетами, что впору было прослезиться от радости. Мне показалось, что мы с первой же попытки вытянули счастливый лотерейный билет.

— Прекрасно… а как у вас со знанием иностранных языков? — отложив характеристики в сторону, спросил Маньков.

Вопрос, на мой взгляд, был абсолютно лишним — за всё время работы нашего агентства к нам ни разу не приходили иностранцы.

Девушка аккуратно убрала рекомендации в красную папку и извлекла новые бумаги из зелёной. Она начала по одной подавать листы шефу, невозмутимо комментируя каждый документ:

— Английский — уровень Advanced, свободное владение, — она положила первый сертификат. Затем второй: — Французский — уровень DALF C1. Сейчас активно изучаю китайский, готовлюсь к сдаче экзамена HSK.

— Внушительно, внушительно… А… — Маньков слегка растерялся от такого напора компетенций.

Девушка открыла следующую папку и продолжила метать на стол документы с методичностью крупье:

— Свидетельство об окончании курсов слепой десятипальцевой печати. — Следующий лист: — Сертификат о повышении квалификации в области ораторского искусства. Диплом о прохождении интенсивного тренинга «Жёсткие переговоры в бизнесе».

— А курсы бариста вы, случайно, не заканчивали? — нервно пошутил Маньков, пытаясь сбить этот идеальный ритм.

Наталья Константиновна ни на секунду не смутилась. Она достала очередной плотный лист и положила его прямо перед шефом:

— Сертификат о прохождении профильного семинара. Практические навыки приготовления десяти классических видов кофе.

Маньков ошарашенно уставился на красивую бумагу.

— Десяти видов… Да… Ну что ж — великолепно! Просто замечательно, — пробормотал он, явно потеряв нить разговора. — А зарплату вы бы какую хотели получать?

Девушка положила поверх кофейного сертификата последний распечатанный листок:

— Здесь подробно указаны все мои финансовые ожидания, предпочтительный рабочий график и требования к социальному пакету.

— Ага… Ну всё… вроде бы, — пробормотал Маньков. — Мы вам позвоним, как только примем решение.

Девушка вежливо попрощалась, встала и вышла из кабинета. Едва дверь за ней закрылась, я уверенно произнёс:

— Берём!

— Нет! — вскричал Маньков. — Ни за что!

— Олег Борисович, что именно вас не устроило? — искренне удивился я. — Она же молодец. С первого взгляда видно, как грамотно она организовывает работу, а её знания и навыки просто безупречны…

— Да потому что мне одного зануды в офисе вот так хватает! — Маньков выразительно чиркнул себя ребром ладони по горлу. — Ещё и вторую такую же взять?! Да я с вами двумя тут с ума сойду!

— Это не занудство, — спокойно возразил я. — Это системный, высокопрофессиональный подход к выполнению своих обязанностей.

— Занудство! — отрезал шеф, в сердцах хлопнув ладонью по столу. — Всё по папочкам разложено, всё по цветам рассортировано, ни одной живой эмоции на лице…

— А вы бы предпочли, чтобы ваш помощник вывалил вам на стол кучу мятой бумаги, перепутал документы, но зато мило улыбался? — парировал я, защищая логику и здравый смысл.

— Не надо вдаваться в крайности! — возмутился Маньков. — И вообще, если она вся такая замечательная, почему она так часто меняет работу? Не задумался об этом?

Признаться, об этом я действительно не подумал, и ответа на вопрос шефа у меня не нашлось.

— Давай, зови следующую! — скомандовал Маньков.

— Я бы всё же получше присмотрелся к предыдущей, — упрямо гнул я свою линию.

— Вот будешь директором…

— Я уже без пяти минут партнёр, — напомнил я о нашем договоре.

— Вот как станешь им официально — тогда и начнёшь права качать! — отрезал шеф. — А пока открывай дверь.

Я подошёл к двери и пригласил следующую соискательницу.

В кабинет буквально впорхнула девица лет двадцати, облачённая в пёстрое платье, с невероятным объёмом кудрей на голове. С порога она одарила нас широчайшей, ослепительной улыбкой и, совершенно не дожидаясь приглашения, плюхнулась на стул для посетителей.

— Ой, здравствуйте! А у вас тут так уютненько! А я пока в коридоре сидела, со всеми девочками перезнакомилась, представляете? Там такая Маринка есть, смешная, мы с ней гороскопы обсудили…

— Кхм, добрый день, — попытался перехватить инициативу Маньков. — Расскажите о вашем опыте работы.

Этот базовый вопрос стал фатальной ошибкой. Девушку было не остановить. На нас моментально обрушился водопад из слов, междометий и звонких хихиканий.

— Ой, ну опыт у меня просто о-го-го! Я как школу закончила, даже поступать никуда не стала, сразу пошла работать! Меня мамин брат, дядя Толя, к себе на автобазу пристроил. Знаете автобазу номер семь? Там ещё такие ворота зелёные и собака злая на цепи! Вот, я там целых полтора года секретаршей просидела! Ой, как там было весело, вы не представляете! Водители — такие юмористы, особенно Михалыч, он мне каждый день шоколадки приносил, говорил, что я худенькая. А я ему говорю: «Михалыч, я на диете, мне к лету худеть надо!», а он смеётся и говорит…

— Понятно, — прервал её словесный поток Олег Борисович. — А как у вас со знанием иностранных языков?

— Ой, с языками у меня вообще хохма! — ответила она, ничуть не смутившись. — В школе я немецкий учила, но помню только «хенде хох» и «ахтунг». Зато я турецкие сериалы просто обожаю! Могу без перевода сказать «я тебя люблю» и «не уходи, Серкан»! Хи-хи-хи! Классно же?

Мы с шефом многозначительно переглянулись.

— А скорость печати? — поинтересовался я, предпринимая отчаянную попытку вернуть разговор в конструктивное русло. — Сколько знаков в минуту вы набираете?

— Знаков? Ой, да кто ж их считает! — она легкомысленно отмахнулась, сверкнув длинными наращёнными ногтями. — Но печатаю я очень-очень аккуратно! Я не люблю спешить, чтобы ошибок в документах не наделать, поэтому всегда набираю текст одним пальчиком. Вот так: тык, тык, тык! Зато бумагу экономлю, перепечатывать не надо!

Она снова заливисто рассмеялась, глядя на нас совершенно счастливыми глазами, явно не сомневаясь в своей абсолютной неотразимости.

— Бумагу — это да. Бумагу экономить — это хорошо, — обречённо пробормотал Маньков. — А сертификаты об окончании каких-нибудь курсов у вас есть? Делопроизводство, архивирование...

— Ой, да кому сейчас нужны эти бумажки с сертификатами! — искренне возмутилась девушка, пренебрежительно взмахнув рукой. — Прошлый век! Сейчас же всё-всё есть в интернете. А если что-то сложное, то в нейронке можно спросить, она вообще всё знает лучше всяких преподавателей! Вот, смотрите...

Она выудила из кармашка платья смартфон в огромном розовом чехле, украшенном стразами, и ткнула длинным ногтем в экран.

— Эй! — звонко скомандовала она в микрофон. — Расскажи-ка нам, почему котики так смешно дёргают лапками, когда спят?

Мы с шефом впали в абсолютный ступор. Повисла секундная пауза, после которой из динамика смартфона на весь кабинет раздался механический женский голос:

— Кошки могут дёргать лапами и издавать звуки во сне из-за фазы быстрого движения глаз. В этот период мозговая активность животного высока, и считается, что кошки, как и люди, видят сновидения, например, охотятся на добычу...

— Во-о-от, видите! — победоносно перекрыла голос смартфона девушка и гордо посмотрела на нас. — И зачем мне тратить время на какие-то курсы, если у меня всегда с собой такой умный карманный помощник? Любую справку за секунду найдёт!

— И правда — незачем, — обречённо протянул Маньков, окончательно сдаваясь перед этой неконтролируемой стихией. — Ну-у-у, мы, в принципе, всё обсудили. Мы вам перезвоним и сообщим...

— А когда? — тут же деловито уточнила девушка.

— Через пару дней, — Маньков потёр лоб, явно потеряв ориентацию в пространстве и времени. — Или недель.

— Договорились, буду ждать! — девушка радостно вскочила со стула, через стол энергично потрясла обмякшую руку Олега Борисовича и, звонко цокая каблучками, выпорхнула из кабинета.

Маньков некоторое время сидел неподвижно, глядя прямо перед собой в состоянии лёгкой прострации.

— А мы ведь даже не спросили, как её зовут... — глухо пробормотал он, нарушив молчание. — А сама она не представилась.

— Догнать, спросить? — предложил я.

— Не ходи за ней, Таранов, — Маньков передёрнул плечами, словно отгоняя наваждение. — С такими можно пропасть. Навсегда. Ну что ж... давай, зови следующую.

— Олег Борисович, давайте вернёмся к первому варианту, пока не поздно. Идеальное резюме, чёткий график, тишина, покой и ни одной лишней эмоции.

Шеф задумчиво почесал затылок, представляя себе перспективу ежедневного прослушивания пересказов турецких сериалов.

— Ну, в принципе... — неуверенно протянул он, готовый сдаться, но внезапно в его глазах снова блеснул азарт. Он решительно тряхнул головой: — Хотя нет! Я верю в судьбу, Таранов. Приглашай!

Я открыл дверь, приглашая следующую кандидатку.

В кабинет неспешно вплыла томная барышня лет тридцати. Выглядела она так, словно ошиблась дверью и направлялась на светский раут: идеально уложенные длинные волосы, яркий, выразительный макияж и облегающее платье, которое больше подошло бы для вечернего коктейля, с невероятно глубоким декольте и смелым вырезом на бедре.

Она изящно опустилась на стул для посетителей, грациозно закинув ногу на ногу. Меня она проигнорировала, устремив свой обволакивающий взгляд исключительно на шефа.

— Добрый день! — проворковала она низким грудным голосом.

— Добрый, — Маньков мгновенно подобрался, расправил плечи и инстинктивно втянул живот.

— Анжела.

— Олег Борисович.

Повисла долгая пауза. Происходящее с первых же секунд перестало походить на стандартное собеседование и превратилось в сцену знакомства в лобби-баре.

— И... чем вы занимались на предыдущем месте работы, Анжела? — Маньков попытался придать голосу суровую деловитость, но его взгляд предательски соскальзывал вниз, в район декольте.

— Знаете, Олег Борисович, — она чувственно повела плечом. — Я считаю, что перебирать скучные бумажки — это удел серых мышек. Моё истинное призвание — создавать правильную атмосферу. Я умею вдохновлять. Мужчине... то есть руководителю, должно быть комфортно и тепло в офисе. Вы ведь так устаёте от этих тяжёлых деловых будней, не так ли?

— Бывает, устаю... — зачарованно выдохнул Маньков, окончательно забыв про подготовленные вопросы.

— Я сразу поняла, что вы человек правильной душевной организации. Настоящий, сильный мужчина, — Анжела чуть подалась вперёд, опершись локтями о стол.

Я выразительно кашлянул, пытаясь напомнить о своём существовании. Ни Анжела, ни Маньков даже не шелохнулись. Шеф был полностью поглощён процессом.

— Анжела... желаете чашечку кофе? — внезапно предложил Олег Борисович с галантной улыбкой.

— С огромным удовольствием, — девушка обольстительно улыбнулась в ответ, слегка похлопав ресницами.

Маньков хлопнул ладонью по столу и довольно резюмировал:

— Вы… вы приняты! У нас в холле есть кафе…

— Я видела в коридоре кофемашину, — Анжела плавно поднялась со стула. — Давайте я лучше сама вам кофе приготовлю.

Маньков расплылся в совершенно мальчишеской улыбке. Затем он перевёл взгляд на меня и, прокашлявшись, перешёл на подчёркнуто официальный тон:

— Илья Сергеевич, не будете ли вы так любезны... Скажите барышням в коридоре, что собеседования окончены. Вакансия закрыта. И ещё кое-что...

Шеф выдвинул ящик стола, порылся в его недрах и извлёк на свет увесистую стопку печатных флаеров.

— Раздайте, пожалуйста, всем участницам, — велел Маньков, протягивая мне цветастые бумажки. — За доставленное беспокойство мы предоставляем им скидки на наши юридические услуги.

В первую секунду мне захотелось схватить стул для посетителей и от души врезать им по макушке Олега Борисовича. Мой внутренний перфекционист и Верховный Трибунал в одном лице просто вопили от этой абсурдной кадровой политики. Мы только что упустили идеального, феноменально квалифицированного специалиста ради... создания атмосферы.

Но я заставил себя сделать глубокий вдох и медленно выдохнул, гася вспышку ярости. Успокоился. В конце концов, это его компания, его ответственность и его деньги. Если Олегу Борисовичу комфортно работать с Анжелой, так тому и быть. Моё дело — выигрывать процессы в суде, а кто будет приносить шефу кофе в перерывах — абсолютно не моя забота.

Я молча взял стопку купонов, развернулся и вышел в коридор, чтобы донести до масс весть об окончании собеседования. А после общения с возмущёнными претендентками я ушёл к себе в кабинет, чтобы заняться работой.

Но Олег Борисович решил не оставлять меня в покое. Буквально через пару минут он зашёл ко мне с торжественным видом. В руках шеф бережно, двумя пальцами, держал мизерную чашечку свежесваренного эспрессо. Он картинно поднёс её к губам, сделал крошечный глоток, хитро посмотрел на меня и с невероятным наслаждением изрёк:

— Как же долго я этого ждал!..

В этот самый момент дверь кабинета резко распахнулась и… деревянное полотно впечаталось Манькову прямо в локоть. Изящная чашечка вылетела из его пальцев, описала в воздухе красивую дугу и вдребезги разбилась, окатив пол и ботинки шефа ароматным напитком.

— Какого чёрта?! — взревел Маньков, отскакивая в сторону.

На пороге стоял писатель Алексей Огнев. У него был безумный вид человека, за которым гонятся демоны.

— Простите... — машинально выдавил он, глядя на кофейную лужу, но тут же сам пошёл в атаку, повышая голос: — А что мне делать?! Я почти две недели не могу дозвониться до Ильи Сергеевича! И это мне не нравится! Какой может быть отпуск, когда эти сумасшедшие меня круглые сутки доводят?!

Я нахмурился, совершенно ничего не понимая, и перевёл вопросительный взгляд на Манькова. Шеф в ответ лишь выразительно развёл руками — мол, не мог же я каждому клиенту докладывать, что ведущий юрист Таранов сидит в СИЗО.

Тем временем Огнев, не дожидаясь приглашения, влетел в кабинет и начал нервно мерить шагами пространство от стола до окна.

— После того, как вы, Илья Сергеевич, отправили им то официальное письмо, этот их жрец Валера вообще слетел с катушек! — сорвавшись на фальцет, вещал писатель, размахивая руками. — Теперь эти фанатики караулят меня прямо возле подъезда. Кидаются на меня, швыряются какими-то проклятиями! Звонят мне ночью и загробными голосами говорят, что они «включили счётчик моей жизни»!

Огнев остановился и в ужасе уставился на нас широко раскрытыми глазами.

— Мне, говорят, десять дней отпущено! И если я не покаюсь и не отзову иск...

— Алексей, ну послушайте, — Маньков мгновенно переключился из режима разъярённого босса в режим заботливого психотерапевта, шагнув к клиенту. — Зачем вы вообще нервы себе треплете из-за этих умалишённых, а? Это же обычные дурачки. Просто не обращайте на них внимания...

— Да как я могу не обращать внимания?! — взорвался Огнев, брызгая слюной. — Они под моей дверью воют! После того, как ваш Илья Сергеевич им письмо отправил, они как с цепи сорвались! Это ваша вина! Я жаловаться на вас буду! Я прямо сейчас договор расторгну!

— Зачем расторгать? — Олег Борисович мягко, но уверенно взял писателя под локоток. — Не надо нам ничего расторгать! Успокойтесь. Они у нас уже вот где!

Маньков поднял руку и продемонстрировал Огневу крепко сжатый кулак.

— Идите домой, Алексей. Отдыхайте, пейте чай с пустырником. Будут снова надоедать — не вступайте в диалог, сразу полицию вызывайте...

— Так, я и вызываю! — жалобно всхлипнул писатель, чей гнев начал стремительно сдуваться под напором шефа.

— Вот и правильно, — Маньков аккуратно, но настойчиво начал разворачивать клиента и выпроваживать его к выходу. — И нам обязательно сообщайте о каждом их шаге. Слышите? Обязательно. Мы каждый их чих к делу подошьём. И вместе с основным иском ещё и моральную компенсацию за эти хулиганские выходки с них стрясём по полной программе!

— П-правда?

— Конечно! — заверил его Маньков, выводя в коридор. — Разорим! По миру пустим! Спите спокойно, Алексей, мы всё контролируем!

Глава 6

Такси остановилось у знакомого здания районного отделения полиции в половине десятого утра. Я вышел и несколько секунд постоял на крыльце, собираясь с мыслями. Прошлый мой визит сюда закончился, прямо скажем, паршиво. Лысеющий майор с физиономией человека, которому все должны и никто не отдаёт, открытым текстом обвинил меня в подделке медицинской справки, посмеялся мне в лицо и отправил восвояси. Камеры не работали, свидетелей никто не нашёл, дело было мёртвым. А теперь Маньков сказал, что всё изменилось, и надо ехать.

Я вошёл в здание, поднялся на второй этаж, нашёл нужный кабинет и постучал.

— Да-да, входите! — раздалось изнутри.

Голос был тот же — тот самый майор. Я толкнул дверь и вошёл.

— Здравствуйте, — сказал я. — Таранов Илья Сергеевич. Приехал продолжить сотрудничество по моему делу.

Майор поднялся из-за стола. Тот самый плотный, лысеющий майор с тяжёлым лицом, который пару недель назад чуть ли не открытым текстом говорил мне, что моё дело — безнадёжное. Только лицо у него сегодня было другое. Не тяжёлое и не безразличное, а деловито-приветливое, и при виде меня на нём расцвела такая радушная улыбка, что я на секунду решил, будто ошибся кабинетом.

— Илья Сергеевич! Ждал вас! — майор вышел из-за стола, протянул мне рук и крепко, с чувством пожал мою ладонь. — Проходите, присаживайтесь. Сейчас дело достану.

Я сел на тот же стул, прикрученный к полу. Стул не изменился. Кабинет не изменился. Пыльные папки на полках, жалюзи с погнутыми ламелями, запах застоявшегося кофе из немытой кружки на подоконнике. Всё было, как и в прошлый раз. Изменился только хозяин кабинета. Но настолько радикально, что я всерьёз задумался: может, его внутри, по аналогии со мной, подменили? Засунули в это тело какого-нибудь другого майора, ответственного и трудолюбивого?

Следователь тем временем выдвинул ящик стола, быстро нашёл нужную папку, и папка эта заметно потолстела с нашей последней встречи. Он открыл её, пролистнул несколько страниц и поднял на меня взгляд.

— Илья Сергеевич, у меня для вас хорошие новости, — сказал он. — Мы нашли запись с камеры наблюдения того самого магазина. Оказалось, что жёсткий диск прекрасно работал, просто в прошлый раз при изъятии записей произошла техническая накладка. Бывает. Сейчас всё исправили, записи получили, и на них отлично, в деталях видно всё, что произошло. Вы там однозначно пострадавший, никаких вопросов.

Техническая накладка. Красиво. Жёсткий диск, который месяц назад «полетел аккурат в тот вечер», внезапно ожил и заработал. Чудеса техники. Впрочем, я не стал озвучивать эти размышления. Просто слушал.

— Более того, — продолжил майор, — двоих подозреваемых мы уже задержали. Работаем над остальными тремя, но я уверен, что это вопрос ближайших дней.

— Рад слышать, — сказал я. — Что требуется от меня?

— Мне необходимо провести с вами дополнительный допрос, — следователь достал из ящика стола чистый бланк протокола, аккуратно расправил его на столе и взял шариковую ручку. — Уточнить ряд деталей, которые в первый раз мы не успели зафиксировать. Вы не возражаете?

Не успели зафиксировать. В первый раз он вообще ничего не фиксировал, кроме собственного скептицизма.

— Не возражаю, — ответил я.

Майор начал заполнять шапку протокола. Дата, время начала допроса, место проведения. Писал он быстро, привычно, разборчивым почерком, время от времени сверяясь с моим паспортом, который я выложил на стол.

— Фамилия, имя, отчество полностью, — произнёс он, хотя мой паспорт лежал прямо перед ним, но процедура есть процедура.

— Таранов Илья Сергеевич.

— Дата рождения?

— Двадцать третье мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— Место рождения?

— Город Тула.

— Адрес фактического проживания?

Я назвал адрес. Майор записал, сверился с паспортом, сделал пометку. Затем перевернул страницу и перешёл к формальной части.

— Илья Сергеевич, в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации разъясняю вам ваши права как потерпевшего, предусмотренные статьёй сорок второй УПК, — он зачитал права ровным, отработанным голосом: право давать показания, право отказаться свидетельствовать против себя и близких родственников, право заявлять ходатайства и отводы, право знакомиться с протоколами следственных действий, право иметь представителя. — Права вам понятны?

— Понятны, — ответил я.

— Также предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по статье триста седьмой Уголовного кодекса и за отказ от дачи показаний по статье триста восьмой. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь и здесь.

Я расписался дважды, после чего майор приступил непосредственно к допросу и сказал:

— Опишите, пожалуйста, ещё раз обстоятельства нападения. Где именно вы находились, в какое время, куда направлялись?

Я описал время, место, маршрут. Майор записал и спросил:

— Нападавших было пятеро, верно?

— Верно, — ответил я.

— Можете описать каждого по отдельности? Рост, телосложение, одежда, особые приметы? Начнём с того, кто ударил вас первым.

Я по очереди описал всех пятерых. Майор задавал наводящие вопросы, уточнял мелочи, интересовался, говорили ли нападавшие что-нибудь перед нападением и во время. Спрашивал, были ли у них в руках предметы, использованные для нанесения ударов. Записывал каждый ответ, переворачивал страницу, продолжал.

— Куда наносились удары? Перечислите, пожалуйста, все, которые помните.

— Голова, лицо, рёбра, спина, ноги, — перечислил я.

— Вы оказывали сопротивление?

— Сначала нет. Их было пятеро, они напали неожиданно, я не успел сориентироваться. Закрывал голову руками и ждал, пока закончат. Думал, что они прекратят сами. Но потом один из них достал нож и полоснул меня по плечу. После этого мне пришлось сменить тактику — я начал отбиваться.

Майор записал и это. Потом спросил, обращался ли я в медучреждение, каким транспортом добирался, кто оказывал первую помощь. Я ответил на всё. Допрос длился минут сорок, и всё это время следователь работал чётко, профессионально, ни разу не отвлёкся на телефон и ни разу не посмотрел на часы.

Когда вопросы закончились, он аккуратно пронумеровал страницы протокола, протянул мне и сказал:

— Прочитайте, пожалуйста, и, если всё верно, распишитесь на каждой странице. Если есть дополнения или замечания, укажите их в конце.

Я прочитал. Всё было записано точно, без искажений. Расписался на каждой из шести страниц.

— Замечаний нет, — сказал я, возвращая протокол.

Майор подшил его в папку и повернулся ко мне.

— Илья Сергеевич, как я уже сказал, двоих из пятерых мы задержали. Завтра нам необходимо провести процедуру опознания. Я вам дополнительно позвоню сегодня вечером и скажу, во сколько подходить. Вас устроит завтра?

— Вполне, — ответил я. — Спасибо за работу.

— Это наша обязанность, — майор пожал мне руку на прощание с такой теплотой, что захотелось проверить, не перепутал ли он меня с кем-нибудь.

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и вышел на улицу. Вызвал такси и, пока ждал машину, думал о том, что только что наблюдал. Удивительное дело: тот же человек, то же дело, но всего один телефонный звонок сверху, и жёсткий диск воскресает из мёртвых, свидетели обретают зрение, а хамоватый майор превращается в образцового служителя закона. Получалось, что вся разница между «глухарём» и раскрытым делом заключалась не в уликах и не в работе следствия, а в том, кто именно позвонил и попросил. Система. Не та, в которую верили наши сектанты, а самая обычная, чиновничья. И, судя по всему, эта Система была очень могущественной.

В офис я приехал ближе к одиннадцати. Поднялся на третий этаж, свернул в наш коридор и увидел Анжелу. Секретарша стояла у входной двери и старательно обклеивала её чистыми листами бумаги формата А4, прикрепляя каждый лист полосками прозрачного скотча. Работала она обстоятельно, методично, листок к листку, подгоняя края. Дверь была уже покрыта почти целиком, оставался незаклеенный участок внизу, у самого порога.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

— Олег Борисович велел, — невозмутимо ответила Анжела, не прерывая работу.

Объяснение было исчерпывающим, но ровным счётом ничего не объясняло. Я прошёл мимо неё, зашёл в офис и направился к кабинету Манькова. Дверь была открыта. Шеф сидел за столом и с мрачным видом смотрел в монитор.

— Доброе утро, Олег Борисович, — поздоровался я. — А зачем мы дверь обклеиваем?

— А чего ты на работу опаздываешь? — вместо ответа огрызнулся Маньков.

— Я у следователя был, вы же в курсе, — ответил я. — Так зачем Анжела дверь обклеивает, объясните?

Маньков молча поднялся из-за стола, вышел из кабинета и быстрым шагом двинулся к входной двери. Я пошёл за ним. Подойдя к Анжеле, шеф без предисловий начал сдирать только что наклеенные листы. Скотч трещал, бумага рвалась, Анжела отступила на шаг и прижала к груди оставшуюся стопку чистых листов.

Под бумагой обнаружилось то, ради чего, собственно, и затевался весь этот маскарад. Дверь нашего офиса была разрисована ярко-красной краской из аэрозольного баллончика. Крупными, корявыми, но вполне читаемыми буквами по всей поверхности двери было выведено:

«СИСТЕМНЫЙ ДЕБАФФ АКТИВИРОВАН. ПРОКЛЯТИЕ БАНКРОТСТВА. КРАХ ВЕТКИ «КАРЬЕРА». УДАЧА: -100. ДОХОД: ЗАБЛОКИРОВАН. КЛИЕНТЫ ОТВЕРНУТСЯ. ПАРТНЁРЫ ПРЕДАДУТ. БИЗНЕС РУХНЕТ. ДА СВЕРШИТСЯ БАЛАНС!»

Я прочитал это дважды. Почерк, стиль, терминология. Свидетели Системы. Верховный Жрец Валерий и его паства. Докатились от электронных писем и пластиковых кубиков до прямого вандализма.

Маньков содрал последний лист и развернулся ко мне.

— Ну вот на хрена ты, Таранов, взялся за это идиотское дело? — рявкнул он.

— Вы же сами говорили, что каждый заказ важен, — ответил я.

— Важен, — согласился шеф. — Но теперь нам приходится вот это всё терпеть. Все эти выходки твоих цифровых придурков!

— Но как они сюда пробрались? — спросил я. — У нас же в бизнес-центре пропускная система.

— Не знаю, надо идти к охране. Прямо сейчас!

Маньков достал из кармана телефон и сфотографировал дверь. Три снимка с разных ракурсов, один крупным планом на надпись. Профессиональная фиксация ущерба.

— Олег Борисович, а с дверью-то что? — подала голос Анжела, всё ещё стоявшая рядом со стопкой чистой бумаги. — Заново обклеивать? Или, раз Илья Сергеевич увидел, уже не надо?

— Надо, Анжелочка, надо! — Маньков махнул рукой в сторону двери. — Мы это позорище не от Ильи Сергеевича пытаемся скрыть, а от клиентов!

Анжела послушно вернулась к работе. А мы с Маньковым отправились к лифту.

Комната начальника охраны располагалась сразу за стойкой на входе, рядом с турникетами. Маньков толкнул дверь без стука. За столом с тремя мониторами, на которые выводилось изображение с камер наблюдения, сидел мужчина лет пятидесяти в чёрной форменной рубашке, с нашивкой ЧОПа на рукаве. Он жевал бутерброд с колбасой и запивал его чаем из термоса.

— День добрый, — сказал Маньков, без приглашения прошёл внутрь и сел на свободный стул.

Я встал у двери.

— Здрасьте, — начальник охраны отложил бутерброд и вытер пальцы салфеткой. — Что хотели?

— Можете объяснить мне, каким образом посторонние лица свободно проникают на территорию бизнес-центра и устраивают вандализм? — Маньков открыл на телефоне галерею и показал охраннику фотографию разрисованной двери.

Начальник охраны взял телефон, посмотрел, вернул и спросил:

— Это когда случилось?

— Вот это мы и хотели бы узнать с вашей помощью, — сказал Маньков. — У нас, между прочим, с бизнес-центром заключён договор аренды, по которому арендодатель обеспечивает пропускной режим и охрану помещений. Согласно пункту…

Шеф посмотрел на меня, в надежде, что я помню наизусть каждый пункт каждого договора.

— Пункту шесть-два, — подсказал я.

— Так вот, согласно этому пункту нашего договора, — продолжил шеф, — ответственность за несанкционированный доступ третьих лиц несёт охранная организация.

— Кроме того, — добавил я, — в соответствии со статьёй тысяча шестьдесят четвёртой Гражданского кодекса, вред, причинённый имуществу юридического лица, подлежит возмещению в полном объёме лицом, причинившим вред. А учитывая, что ваше охранное предприятие не обеспечило надлежащее выполнение обязательств по договору на оказание охранных услуг, ответственность может быть солидарной. Плюс есть основания для обращения в лицензирующий орган, поскольку согласно Закону «О частной детективной и охранной деятельности»...

— Мы требуем просмотра записей с камер, — перебил меня Маньков, возвращая разговор из юридической плоскости в практическую.

Начальник охраны почесал затылок и сказал:

— Записи... Я, вообще-то, без указания администрации бизнес-центра не имею права предоставлять доступ к архиву видеонаблюдения. Такой у нас регламент.

— А может, тебе сразу указание от Германа Романовича организовать? — спросил Маньков.

Он достал телефон, демонстративно открыл список контактов, пролистал до нужного имени и показал экран охраннику.

— Звоню?

Начальник охраны посмотрел на экран, затем на Манькова, снова на экран.

— Не надо, — сказал он. — Сейчас посмотрим. Когда примерно это произошло?

— Либо вчера после двадцати часов, либо сегодня до девяти, — ответил Маньков.

Охранник развернулся к мониторам и начал возиться с программой видеоархива. Щёлкал мышкой, выбирал камеру, вводил временной диапазон. Интерфейс программы, судя по тому, как он в нём ориентировался, был ему знаком не слишком хорошо.

— Вот вечно так, — бормотал он, перематывая запись. — Зарплата копеечная, а с нас требуют... И камер этих понавесили тридцать штук, а мониторов три, и попробуй за всем усмотри... И ещё, значит, виноваты мы, когда кто-то кому-то дверь разрисовал...

— Если вас не устраивают условия труда, — заметил я, — рекомендую внимательно изучить ваш трудовой договор. Возможно, там предусмотрены основания для пересмотра заработной платы, особенно если фактические обязанности превышают установленные должностной инструкцией. Кроме того, статья сто тридцать четвёртая Трудового кодекса предусматривает обязательную индексацию...

— Таранов, заткнись! — оборвал меня Маньков.

— Но если его должностные обязанности действительно не соответствуют...

— Заткнись!

Я замолчал. Охранник тем временем нашёл нужный фрагмент записи.

— Вот, — сказал он и ткнул пальцем в монитор. — Вчера в двадцать сорок три. Смотрите.

На экране была камера, установленная в лифтовом холле третьего этажа. Из лифта вышла полная женщина в длинной куртке. В руках она несла две картонные коробки из-под пиццы, поставленные одна на другую. Вышла, огляделась и уверенно повернула налево, в сторону нашего офиса.

— Переключи на коридорную камеру, — сказал Маньков.

Охранник переключился. Та же женщина, вид со спины. Она остановилась у нашей двери, поставила коробки с пиццей на пол, достала из-под куртки аэрозольный баллончик и принялась рисовать. Работала быстро, не дольше минуты, потом спрятала баллончик, подобрала коробки и ушла обратно к лифту. Спокойно, деловито.

— Ну вот и всё! — радостно сообщил начальник охраны. — Дело раскрыто!

— Ничего не всё, — возразил Маньков. — Дело раскрыто, но не закрыто!

— Это что значит?

— Это значит, что дело будет закрыто, когда вы дверь приведёте в порядок.

Начальник охраны вытаращил глаза.

— Но почему мы?!

— Потому что это ваш косяк! — Маньков повысил голос. — Пропускаете кого попало!

— Но мы же не виноваты, что люди вас так ненавидят, что двери разрисовывают!

Маньков снова достал телефон и снова показал экран.

— Звоню Герману Романовичу?

Начальник охраны замолчал на несколько секунд.

— Не надо, — сказал он наконец.

Маньков убрал телефон в карман, поднялся со стула и вышел из комнаты охраны. Я вышел за ним. Мы молча зашли в лифт, поднялись на третий этаж и прошли мимо Анжелы, которая уже заканчивала повторную оклейку двери.

Маньков зашёл в свой кабинет, сел за стол и развернулся ко мне.

— Разбирайся как хочешь с этим делом, Таранов, — сказал он. — Но чтобы больше такой херни не было. Усёк? Чтобы нам двери не разрисовывали и письма с проклятиями не слали!

— Разберусь, — пообещал я.

— Ну вот иди и разбирайся! — буркнул шеф. — Чего стоишь?

— Сейчас пойду, — ответил я. — Но вы мне всё-таки расскажите, что произошло с полицией. Почему следователь, который раньше откровенно издевался надо мной и называл мою справку подделкой, сегодня вдруг стал воплощением профессионализма? Руку мне жал, по протоколу всё оформил, двоих задержал. Что случилось? И каким вообще образом вы меня из СИЗО вытащили? Кого вы умудрились к этому подключить?

Маньков откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

— Слушай, Таранов, — сказал он, — давай сделаем так. Вечерком, после работы, сядем спокойно, за кружечкой коньячка, и я тебе подробно поясню, откуда в хлебе дырочки. А сейчас давай работать, у нас дел по горло.

— Олег Борисович, вы мне это постоянно говорите, — я не собирался отступать. — «Потом расскажу, потом объясню». А потом вечно что-нибудь происходит, и разговор откладывается на неопределённый срок. Я имею право знать, что за мной стоит и кому я обязан свободой.

Маньков помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Ладно, — сказал он. — Присаживайся тогда.

Я сел на стул для клиентов, а шеф включил громкую связь на внутреннем телефоне, вызвал секретаршу и сказал:

— Анжелочка, сделай нам, пожалуйста, два кофе. Мне покрепче.

— Олег Борисович, тут клиентка пришла. Говорит, что ей очень срочно. Записи у неё нет, но она говорит, что вы знаете, кто она, и что дело не терпит, — донеслось из динамика в ответ.

Маньков вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Ну пусть проходит, — сказал шеф и прервал связь.

Дверь кабинета почти сразу же открылась, и вошла Ирина.

Выглядела она скверно: лицо красное, глаза припухшие. Она остановилась посреди кабинета и какое-то время стояла молча, собираясь с силами.

— Ирина, проходите, садитесь, — Маньков указал на свободный стул. — Что случилось?

Ирина села.

— Я только что от Андрея, — сказала она. — От бывшего мужа. Мы с ним встретились, я рассказала ему всё: про подмену, про генетическую экспертизу, про поездку в Турцию. Всё, как мы обсуждали.

— И как он отреагировал? — спросил Маньков.

Ирина судорожно вздохнула.

— Плохо. Очень плохо. Сначала не верил, кричал, что я вру. Потом я показала ему результаты экспертизы, которые вы мне дали, и он... Он просто взбесился. Сказал, что не даст разрешение на выезд ребёнка из страны. Категорически. Ни в какую Турцию.

— Это его первая реакция, — спокойно сказал Маньков. — Люди в шоке говорят много лишнего. Пройдёт несколько дней, он остынет и...

— Не остынет! — возразила Ирина. — Вы его не знаете. Он не такой. Он потребовал, чтобы я сказала ему, где его родной ребёнок. Прямо сейчас. Где мальчик, кто его воспитывает, адрес, телефон. А когда я отказалась говорить, потому что это не моя тайна, он начал угрожать. Сказал, что я у него Клима больше не увижу, если не скажу. Что он подаст в суд на пересмотр опеки. Что у него есть связи, и он этого так не оставит.

— Он угрожал вам физически? — уточнил я.

— Нет, — Ирина покачала головой. — До этого не дошло. Но он орал так, что мне стало страшно. И он не блефует. Он действительно может... Он серьёзный человек, у него свой бизнес, у него адвокаты. Если он упрётся, он выезд Климу заблокирует и через суд будет воевать.

Она замолчала и опустила голову. Маньков подождал несколько секунд, потом заговорил.

— Ирина, послушайте меня внимательно, — сказал он. — Ситуация не настолько страшная, как вам видится. Дайте мне телефон вашего бывшего мужа, я всё решу.

Ирина подняла голову и посмотрела на шефа.

— Вы не сможете, — сказала она. — Он непростой человек. С ним нельзя просто поговорить по телефону и уладить вопрос. Он упёртый и злой, и сейчас он ещё и в шоке.

— Просто дайте телефон и не переживайте, — повторил Маньков.

Ирина помедлила, потом полезла в сумку, достала телефон, нашла контакт бывшего мужа и продиктовала номер. Маньков записал его на стикер и прилепил к монитору.

— Идите домой, отдохните, — сказал он. — Выпейте чаю, успокойтесь. И не звоните Андрею больше. Вообще не выходите с ним на связь. Я сам с ним поговорю.

— Когда?

— Скоро. Не переживайте. Мы вас не бросим.

Ирина встала, неловко поблагодарила нас и вышла из кабинета. Я дождался, пока дверь закроется, и обратился к Манькову:

— Вы сейчас будете ему звонить?

— Нет, — шеф отодрал стикер с номером от монитора и убрал в нагрудный карман пиджака. — Не сейчас. Пусть остынет. После такой новости человек не совсем адекватен. С ним надо разговаривать спокойно, аргументированно, когда он уже в состоянии слышать. Завтра позвоню. А у нас с тобой разговор не закончен.

— Он ещё даже не начат, — заметил я.

Маньков хотел что-то ответить, но в этот момент дверь кабинета приоткрылась и в щель просунулась рука Анжелы с двумя чашками кофе на маленьком подносе. За рукой появилась и сама Анжела. Грациозно покачивая бёдрами, она подошла к столу шефа.

— Ваш кофе, Олег Борисович, — проворковала секретарша и переставила чашки на стол. — Вам покрепче, как просили.

— Спасибо, Анжелочка, — сказал Маньков, расплывшись в довольной улыбке.

Секретарша тоже одарила шефа улыбкой и покинула кабинет. Олег Борисович взял кофе, сделал маленький, смакующий глоток и произнёс:

— Десять баллов! Из пяти!

Относится эта оценка к кофе или к Анжеле, из контекста было непонятно, поэтому я решил, что ко всему в комплексе. Я взял вторую чашку и тоже сделал глоточек. Напиток был горячий и крепкий. Если кофе и сногсшибательная внешность — это главное, что нужно Манькову от секретарши, то стоило-таки признать: выбор он сделал удачный.

Шеф тем временем отпил ещё немного из своей чашки, помолчал, побарабанил пальцами по столешнице, посмотрел на дверь, потом на меня и сказал:

— Ну что ж, Таранов, слушай.

*****

Внимание! Маньков Великолепный получил собственный роман!

Стартовала отдельная история про молодость Олега нашего Борисовича в диких 90-х. Будет жестко, юридически грамотно и очень весело!

Прочесть новинку «Звоните Манькову!» можно здесь https://author.today/reader/622289

*****

Дорогие читатели!

Со следующей главы открывается подписка.

Заранее всем спасибо за поддержку! Ваши подписки, награды и покупки позволяют авторам продолжать писать книги.

PS

По уже сложившейся традиции в благодарность за награды вам в гостевую сказать спасибо придёт замечательный чибик, очень похожий на Марину. Но не сразу, а в течение 2-3 дней. )