Я дварф!

Глава 1

Рука привычно сжимала стальную боевую кирку, левую сторону надёжно прикрывал щит. Склеенный из слоёв, прочный, как фанера советских школьных стульев, да ещё и обитый бронзой. Богато украшенный бронзой шлем, кольчуга двойного плетения из закалённых рифлёных колец и бронзовая маска-личина, продолжающаяся кольчужным полотном до самого живота. Чтобы прикрывать бороду. Потому что борода — это одна из самых важных моих частей тела.

Потому что я дварф.

Местные называют себя «настоящие люди», потому как тут есть ненастоящие и не совсем люди. Но если не мутить себе мозги, я типичный дварф, хоть за бороду и в палату мер и весов.

И, надо сказать, весьма уважаемый дварф. На мне столько редкой бронзы и драгоценного железа, что, если всё это обменять на еду, хватит, чтобы дня три всю крепость кормить.

И оттого вдвойне страннее, что я делаю тут, за стенами.

За стенами, как правило, ходят те, кого не жалко. Например, этот отряд охотников в количестве восьми человек... Тьфу ты, дварфов! Состоял он из двух главных старых охотников, которые уже свыклись с этой ролью, четырёх недавних, которые не свыклись, и двух молодых дварфов, так называемых «попутчиков». Попутчики шли с охотниками до первой цитадели, где были нужны рабочие руки и где эти руки было чем кормить. Перераспределение населения, обмен генами, всё такое.

Отряд, придя в крепость, получил еду, пиво и пополнение. Меня и некоего Торва Белозуба. Белозубу было пятьдесят девять лет, что весьма уважаемо для дварфов. Живут они, то есть мы, дварфы, часто лет до семидесяти, если не помогать с приближением, скажем так, конца. Жизнь тут тяжёлая, медицина хромает, зато еда натуральная. Подозреваю, что это примерно как лет тридцать для людей Средневековья. Потому как в совете старейшин сидит бородачей двенадцать, а туда попадают только после того, как сто лет стукнет.

Насколько местные годы соответствуют нашим? Ну, нутром чую, что очень рядом, потому что они тут месяцы считают, а луны тут нет.

В любом случае, Белозуб был ещё довольно крепок, и первые седые пряди только появились у него в бороде. За свою долгую жизнь он так никогда и не показал себя. То есть его выгнали вообще только за то, что он не достиг высот мастерства в выбранной профессии до того, как состарился. Белозуб был портным, и хорошим портным. Но не мастером. Ещё он был смелым, много времени проводил в тренировочных залах и больше десяти раз ходил за стены. Его все любили, в цитадели у него осталось двенадцать детей, и я даже не знаю сколько внуков. На большом совете своё мнение он оглашал сто девятым, если считать после старейшин, разумеется. Но для того, чтобы занимать место в цитадели, этого оказалось мало.

Это может показаться жестоко. Да, собственно, так оно и есть. Но такова жизнь дварфов. Так что Белозуб отправился в темноту диких пещер вполне ожидаемо, и ему будет трудно винить в этом кого-либо, кроме себя.

В руках он сжимал бронзовую боевую лопату — что-то больше напоминающее двуручную секиру, — а броня его была мастерски сделанной стёганкой из сукна местного нитяного гриба, обшитой кожей гигантского слизня, усиленной бронзовыми и хитиновыми щитками. Шлем набраный из зубов того же слизня. На лучшее он себе не заработал, даже борода прикрыта только кожаной бронёй.

Короче, я-то весьмa уважаемый челове... Тьфу ты, дварф. И оттого вдвойне страннее, что я тут, снаружи. Надо сказать, я сам в этом виноват...

Идущий впереди старый охотник поднял руку и сделал жест: «остановиться и сосредоточиться». Рука была покрашена чем-то слабо фосфоресцирующим, чтобы в темноте было виднее. Мы молча сдвинулись поближе друг к другу, оставляя в кругу волокит. Волокиты нервно рыскали глазами по сторонам, держа тонкие колёса из местной грибной фанеры как щиты. Изредка показывали соседям пошлые знаки руками, и сдавленно хихикали в бороды. И вообще выглядели откровенно счастливыми. Как дети на школьной экскурсии.

Впрочем, это была уже как бы не двадцатая остановка, хотя мы отошли от цитадели от силы километра на три. Увы, ближе нигде нужного места не нашлось.

В отличие от упёртых дварфов, которые слушались каждый раз как в первый, тщательно занимая одно и то же, определённое старшим место в строю, я изрядно заскучал.

Впрочем, наша цель была уже совсем близка. Мы почуяли её сильно раньше, чем увидели.

Воздух в боковом тоннеле изменился. Каменный холод, привычный и сухой, стал влажнее и теплее, словно кто-то дышал в лицо сквозь мокрую ткань. Пошёл тот особый запах, который мы различали безошибочно: сырой камень, ржавчина, подпревшая грибница и слабая, почти сладковатая серная вонь. Не тухлятина. Не гниль. Живое место. У нас в цитадели была пара таких мест.

Проблема в том, что до половины из них вели как бы не ещё более длинные проходы. В основном подземье — это голый камень, а островки жизни в нём словно крохотные оазисы в пустыне. Даже для местной экосистемы маловато голого камня, нужно хоть немного более благоприятные условия. Минералы содержащие серу и железо, вода...

Мы сделали ещё сотню шагов, подойдя поближе к повороту... И, разумеется, шедший впереди старший охотник, Грим, остановился, поднял кулак, и отряд снова послушно замер.

Нашлемные лампы давали мало света, но теперь к их оранжевому отблеску прибавился свет, падающий из-за поворота. Кромешного мрака в местном подземье полно. Но вот в островках жизни его никогда не бывает. Там всегда люминесцентный сумрак — источников света хватает. Мягкий зеленоватый цвет от влажных толстых «матрасов», часто разбросанных по стенам и камням. Это колонии микроорганизмов. Когда совсем голодно, дварфы их собирают и едят. Главное — тщательно отделить из слоёного «пирога» второй, желтоватый слой, высушить и есть получившуюся губчатую дрянь маленькими кусками. Но всё равно опасно и не очень питательно. Есть и всяческие личинки и рачки, которые ими питаются. Эти ютятся чаще на стенах и в укромных закутках, где влажно.

Если свет бежевый, как сейчас, — скорее всего, это вуаль над стоячей водой, собранная из множества бактерий. Как её есть, дварфы тоже придумали, но тут нужны специальные сети, больше похожие на огромные ракетки с плотными кусками ткани.

Янтарный отлив — жди склизких камней, покрытых рыжей коркой или красным налётом, похожим на ржавчину. Эту дрянь жрать пока не научились, но вокруг таких выходов обычно тоже есть своя экосистема. А главное, камни, на которых такое растёт, содержат железо. Дварфы — единственные в подземье, кто может его выплавлять. И даже делать сталь. Полагаю, это и есть тот самый пресловутый адамантит. Или мифрил. На дварфийском она называется просто седой бронзой.

Грим наконец решил, что всё тихо, и махнул рукой, разрешая движение. Мы медленно и тихо, едва слышно позвякивая оружием и доспехами, перестроились обратно в походный порядок.

За поворотом тоннель резко расширялся. Почти сразу в глаза бросилось множество «пеньков». Дварфы ходили сюда за грибниной многие годы. Начали попадаться первые грибы. В основном белые и круглые. Раздувшиеся, похожие на гигантские шампиньоны. Очень ядовитые. Мох, отсвечивающий синим, лежал вокруг них пятнами. Есть его тоже можно, но это требует очень долгой и трудной обработки. В воздухе вокруг метались мелкие насекомые похожие на светлячков — многие были разнообразными светляками. Их можно было есть прямо так, и многие из охотников не упускали случая.

Стараясь не входить в слабо светящийся туман над небольшим озером, мы обошли каверну вдоль берега, ища новую поросль. Вскоре из темноты выступили первые столбы. Сперва один, потом ещё два, потом целая толпа. Они стояли тесно, будто в пещере вырос лес забытых колонн. Не древесных, конечно. Ни один человек не спутал бы их с деревом. Скорее с костью, поросшей старой шкурой, или с вытянутым гнилым куском мяса, который вдруг окаменел. Никаких ветвей и прочего — реально столб.

Прототакситы поднимались на высоту в три, в четыре, а местами и в шесть ростов дварфа. Эта дрянь медленно растёт, скорее всего, им было лет сорок, не меньше. Поэтому и приходилось при каждом удобном случае пополнять запасы: защищённые рощи в цитадели не справлялись с покрытием всех нужд. У основания прототакситы были толсты, бугристы, опоясанные вздутиями и складками, словно у них когда-то была мягкая плоть, но потом она затвердела. Поверхность их состояла из волокон, жёстких, как старый канат, и налёта, напоминавшего сухую шкуру гриба. Здесь и там в толще коры проступали бледные жилы, а из трещин свисала белёсая бахрома.

Между столбами ветвились по полу пещеры канаты корней или грибных жил. На один я поставил сапог по своей, ещё человеческой привычке. Как будто на гнилую колбасу наступил — скользко и мягко.

Грим медленно выдохнул.

— Хорошая роща, — шепнул он одобрительно волокитам. — Жирная.

Дварфы посмотрели, и согласились, выразив это короткими жестами.

Старший над волокитами, кряжистый дварф по имени Уль, одоспешенный не хуже меня, опустился на одно колено и коснулся пола рукавицей. Камень здесь был не голый. Его покрывал сероватый войлок из грибной пыли и корки. Местами белый, как плесень на сыре, местами охристый, будто кто-то разлил по камню разбавленную ржавчину. Уль потёр между пальцами налёт, поднёс к носу, кивнул и, не оглядываясь, сказал:

— Свежо. Водой тянет. Значит, сердцевина не сухая. Точно сделаем два волока только на матки, и ещё нормально для ферм останется. Если повезёт, хапнем шпата и дранки на две недели работы...

Дварфы пускали в дело практически всё, даже камень. А уж из этих странных образований они использовали каждый кусочек.

— Может, тогда три волока? — буркнул сзади молодой волокита Хедди, попавший на вылазку именно как самый молодой и бесполезный. Если выживет и не пострадает, станет мужчиной и сможет говорить на совете. Сколько там в цитадели дварфов? Взрослых две тысячи с чем-то. Минус дварфийки, минус короткобороды, минус те, кто не показал себя... В общем, имеющих право на слово около четырех сотен. Разумеется, по сути это означало, что до него очередь не дойдёт никогда.

— Будешь болтать, — ровно ответил Уль, — пойдёшь впереди камнем по стенам стучать.

Эту часть я помню по вылазке из позаимствованной памяти тела. Молодых полагалось слегка напугать, чтобы не начали геройствовать. Тут ситуация сложная: в идеале всё пройдёт хорошо и спокойно. Не в идеале погибнут если не все, то многие, и, что хуже, задача не будет выполнена. Очень редко бывает что-то посередине. Поэтому Уль предпочитал сделать всё быстро и вернуться хоть с хорошей добычей, но не замахиваться уж прямо на огромную.

Что делало ему честь, обычно дварфы входили в раж и не могли остановиться. Ведь всегда хочется же еще немного больше. За это его выдающееся свойство, знать меру, Ульф и страдал. В смысле, был одарен честью выводить волокит в вылазки. Надо же над молодняком старшего поставить, а Ульф шестой десяток разменял.

Отряд волокит стал раскладываться без лишней суеты. Двое сняли с вьючника специальные крюки и клещи с раздвоенными концами-клыками. Трое вынули из кожаных чехлов короткие тяжёлые пилы, зубья которых были сделаны не из металла, а из вставленных в бронзу острых минерализованных пластин. Ещё двое раскрыли длинные плоские корзины с мокрым мхом, в котором дымились угольки. Не огонь. Тление. Сладковатый дым от особого плесневого трута отпугивал часть мелкой дряни и, по словам стариков, не нравился прыгункам.

Пока волокиты готовились, мы, повинуясь резким командным жестам Грима, углубились в «лес». Надо было зачистить территорию. К счастью, тут можно было полагаться не только на слух: видно было шагов на двадцать, не меньше. Конечно, всего этого света было маловато — неровный и коварный пол прятался в глубоких тенях. Для того чтобы видеть прямо перед собой, у каждого из дварфов на голове был укреплён крохотный фонарь с горящей внутри желеобразной субстанцией. Хитроумные шторки выпускали свет лучем только прямо вперёд и немного вниз, так что со стороны лучик был почти незаметен. Будь я всё ещё человеком, мне бы этого света не хватило даже чтобы дорогу до родного холодильника найти. Но для дварфских глаз его вполне хватало. По крайней мере, куда ногу поставить, было видно без всякого дополнительного источника. Так что сейчас я чувствовал себя уверенно.

Примерно в этот момент я в очередной раз отпил пиво из своей громадной, не меньше чем трёхлитровой, кружки и понял, что всё это вот, которое вокруг, прекрасно. Липкий, воняющий разложением мох, гадостно-блеклые насекомые, жутковатый хлюпающий звук от падающих с гигантских полуживых слизней, величиной с детскую ладошку, — всё это вдруг стало приятным, интересным, заиграло яркими, не побоюсь сказать, весёлыми красками.

Я думаю, что дварфское пиво для неподготовленного человека, скорее всего, смертельно. Мы заходили всё дальше в «лес». Жизни стало больше, как и света. Под ногами появились светящиеся волосатые черви размером с карандаш. Очень ядовитые. И очень красивые.

Охотники по-прежнему вслух молчали, света уже было достаточно, чтобы можно было видеть жесты, и, надо сказать, жестовый язык у дварфов довольно развит. Болтали почти все, не покладая рук. Видимо, нервы и опьянение. Белозуб скалился и травил байки, умудряясь при этом не выпускать из рук свою здоровенную боевую лопату. Я смотрел на его истории вполглаза, держа наготове щит и боевую кирку.

У каждого волокиты, кроме инструмента, тоже был при себе широкий нож и что-то потяжелее. За грибниной не ходят без оружия. Грим кивнул Улю, убедившись что поблизости нет ничего опасного.

Уль первым выбрал столб у края рощи. Толстый, зрелый, с тёмной бурой корой и тремя белыми наплывами на боку. Обошёл его кругом, прислушался, постучал костяшками рукояти. Звук шёл глухой, плотный. Явно с мягкой сердцевиной. Живой. Вкусный.

Уль кивнул и показал жестом:

— Этот.

Работа началась почти торжественно. Впрочем, у дварфов почти всегда так. Любят они начинать новую работу. А вот когда она кончается, им, похоже, даже немного грустно.

Сначала двое сборщиков осторожно счистили со ствола верхний сухой налёт, как снимают с хлеба пригоревшую корку. Под ним проступила тёмная волокнистая поверхность, полосатая, с тонкими белыми нитями. Затем Уль сделал пилой первый круговой надрез, медленно, с усилием, но без резких движений. Пила вошла неохотно. Столб как-то влажно скрипнул, и этот звук был неприятный. Не жалобный. Просто чужой. Будто где-то внутри лопнула тугая жила. Что хуже, довольно громко.

Хедди ожидаемо вздрогнул.

— Не оборачиваемся, смотрим за тенями, — бросил нам Грим вслух. — Когда хорошая грибнина режется, она всегда ругается.

Я некоторое время пялился в белёсую взвесь впереди, но не удержался и бросил ещё один взгляд назад.

Второй надрез пошёл выше. Между ними должны были потом вогнать клинья, отделить пласт коры, осторожно принять медленно валящийся под своей тяжестью столб. Потом отрезать волокнистую массу из среднего слоя. Сердцевину старались не вскрывать слишком широко: запах свежей внутренности разносится далеко, а на этот запах приходит всякое.

Пока шла резка, мы, которые были лучше вооружены, встали по дуге. Грим на каменной глыбе, второй опытный охотник рядом, ещё пара чуть в глубине рощи, там, где столбы стояли особенно густо и тени между ними казались живыми из-за наших фонарей.

Тишина вокруг была странная. Не мёртвая. Наоборот. Живая и занятая своими делами. Где-то капала вода. Где-то скреблось мелкое. С высоких сводов сыпалась редкая мучнистая пыль. Иногда один из столбов тихо потрескивал, словно внутри него кто-то шевелился. Впрочем, скорее всего, так и было.

Следующие пару минут я напряжённо всматривался в темноту, прислушивался и очень старался не шуметь. Получалось лучше многих. Охотники потихоньку, по очереди, прихлёбывали из своих носимых кружек, выдавая волнение. Шум за нашими спинами всё нарастал.

Белозуб нашёл дикий шляпогриб — мягко сияющий ровным светом куст со свисающей с него склизкой бахромой. Примерно в половину роста дварфа, похожий на земные лисички грибы. Он кивнул мне на него. Мой рот наполнился слюной.

Вкусная штука, но в шагах тридцати от нас, а выходить из строя нельзя. Я отхлебнул из кружки. В голове прояснилось. Вдохнул чудесный аромат грибного леса. Нежные и мягкие даже на вид, приятного белёсого цвета личинки сновали под ногами. Привлеченные светом, вокруг кружились светящиеся оттенками синего и зеленого насекомые. А уже за ними из темноты бесшумно появились покрытые едва заметно светящимися узорами бабочки. И стали ловко ловить на лету и пожирать одурманенных нашим воскурением мелочевок. Эти хищные бабочки больно кусались, и на вид бы могли сойти за вашу моль, если бы не размеры. Мне кажется, такая бабочка не поместилась бы на тетрадный листок.

И именно в этот момент первая тварь кинулась на нас.

Глава 2

Красоту грибного леса трудно передать тому, кто никогда в нём не был. С другой стороны, оказавшись в нём, вы будете слишком заняты воплями и болью, чтобы оценить виды. Если уж решите как следует проникнуться, советую ходить в красивых и хороших доспехах, в компании таких же ценителей. Впрочем, возможно, особую глубину этому чувству придаёт дварфское пиво. А его вы много не выпьете. Ну то есть как много. Выпить успеете, но успеть опьянеть перед смертью — не факт. Но я совсем не против экспериментов, осталось найти добровольцев.

Я вообще считаю себя человеком везучим. Даже не помер, как все нормальные. И вот очередное доказательство: кинулась тварина прямо в тот момент, когда я смотрел в её сторону. Надо сказать, что мы, дварфы, парни крепкие. Не приходя в сознание, то есть без всяких признаков мыслей в голове, тело Скёлля среагировало на чистых рефлексах. И рефлексы, годами оттачиваемые на тренировках, не подвели. Серая тень, стремительно преодолевшая двадцать метров освещённого пространства и таранившая меня, была принята на щит. С глухим звоном и хрустом тварюшка погасила о щит свою инерцию и шлёпнулась у ног не менее ошеломлённого меня. Но тут же получила от меня быстрый и ловкий удар боевой киркой.

Причём я не только успел плотно защёлкнуть крышку своей носимой кружки с дварфским пивом и выхватить с крюка на поясе кирку, но ещё и пару раз её прокрутить в руке, выжидая удобный момент для удара. Длинный и хищный стальной клюв я развернул к себе, ударив плоским молотом. Но и ими пробил тварь насквозь, легко проломив хитин. Она инстинктивно свернулась в кольцо, став размером с колесо от КамАЗа. Тут-то я её и разглядел как следует, обескуражился и запоздало испугался. Даже попятился.

— Добивай! — громко зашипели у меня за спиной.

Тварина пришла в себя и метнулась в сторону. Почти успела улизнуть, но рядом уже был Белозуб и почти танцевальным движением воткнул здоровенный клин своей боевой лопаты этой кошмарной твари в голову. Длинное сегментированное тело ещё долго билось в конвульсиях, но тварь уже была мертва.

Это была здоровенная такая сороконожка. Ну ладно, ног там было поменьше, да и это было явно не насекомое, но похоже было очень сильно.

— Матёрый скальный ползун, — порадовался Белозуб и продолжил: — Скёлль, ты что, сапоги ему свои дал нюхнуть, вон как его закочевряжело.

И широко раскрыв рот, почти бесшумно захохотал. Я тоже не удержал улыбку, как и остальные, кто услышал его замечание. Тоже традиция. Тупые шутки, и подколы вместо похвалы. Чтобы не расслабляться. Время описаний подвигов в подробностях, хвалебных слов и песен придет позже.

— Видать, это он всех прыгунков распугал, — прокомментировал Грим, оставшийся почти серьезным. Не ясно, про меня он говорил или про ползуна.

Проблема с заимствованной памятью в том, что для того, чтобы ею пользоваться, надо приложить усилие. Вбить в поисковик, так сказать. Я озадачился «прыгунками» и отчётливо увидел умирающих дварфов, страшные раны, кровь и тихие крики. Самый маленький прыгунок размером с кулак. Мой теперешний кулак. Так что, я думаю, человеку с полголовы будет. На вид прыгунок — ну не отличить от блохи. Вообще, что ползун, что прыгунок, хоть и выглядели как насекомые, точно ими не являлись. Либо были некой разновидностью. Я точно знаю, что внутри у них некое подобие скелета.

Прыгунки жрали грибнину. Разлагали своими пищеварительными соками стволы здоровенных и довольно крепких грибов и втягивали получившийся раствор. Но и перекусить органикой совсем не брезговали. Если воткнёт свой хоботок толщиной в палец в тебя и успеет пищеварительный сок выпустить, мало не покажется. Разлагает даже кость. Вообще не советую до такого доводить. Шлем, стёганая кожаная броня, панцирь — приветствуются. Прыгунки не очень опасны и даже, напротив, пугливы, но иногда могут собраться в стаю и попытаться сожрать существо крупнее себя. Например, дварфа. Как и ползуны, как и другие представители этой подземной экосистемы, прыгунки слепые и ориентируются на звук. Ну и просто, чтобы вы понимали, как же я, кого теперь все звали Скёлль, вляпался: прыгунки в местных грибных лесах занимают нишу зайчиков. Так, кору грызут.

Волокиты, повинуясь невнятному бурчанию Уля и его куда более красноречивым жестам, вернулись к работе. Они уже успели свалить два прототаксита и теперь приступили к третьему. В этот раз первый кусок коры отошёл тяжело. Его поддели крючьями, захватили клещами и медленно, с трудом, рывками оттянули на себя. Под корой открылась плотная светлая грибнина, слоистая, волокнистая, с жёлтоватыми прожилками и влажным теплом. Внутри сидели мелкие белые черви, слепо дёргались, прячась от света фонаря. Где-то глубже вспыхнули и тут же погасли бледные точки симбиотических матов.

Хедди даже присвистнул.

— Вкуснотень какая…

— Жри глазами тише, — огрызнулся Уль.

Все заметно расслабились. Пара волокит уже готовила первый волок, прилаживая к прототакситу принесённые с собой колёса. Он станет опорой для штабеля других, чем-то вроде оси двухколёсной телеги. Эти штуки тяжёлые, но прочные. Полтора десятка столбов на один такой волок, который потащит шестерка волокит. Не так уж много. Но только если не понимать, что по весу это как бы не пару тонн.

Хедди не удержался и с силой ударил кулаком по оси колеса, которое никак не хотело заходить в плотный слой грибнины. Уль молча отвернулся. Меня переполняла гордость, что именно я обезопасил окрестности. Захотелось об этом всем рассказать. Я задумался, как ловчее подвести к этому разговор.

Хедди ударил снова, загнав наконец крепление колеса на нужную глубину.

Как будто в ответ из глубины рощи донёсся сухой щелчок.

Потом ещё один.

Грим мгновенно поднял голову. Он знал этот звук. Так щёлкают прыгунки, когда трут жвалы друг о друга.

— В строй, — тихо сказал он.

Работа замерла.

Щелчки пошли слева. Не близко. Серия коротких сухих ударов, будто кто-то перебирал костяные бусины. Потом шорох по камню.

— Дым вперёд, — приказал Грим.

Двое с корзинами вышли на несколько шагов и метнули дымящийся мох в сторону зарослей. Белёсый сладкий дым пополз между столбами. Некоторое время ничего не происходило.

Потом из щели между двумя прототакситами вылетела новая тварь.

Она бы напоминала блоху, если бы блоху делал тот псих, который придумал Чужого и ненавидел всё доброе. Сжатое по бокам тело было покрыто блестящими пластинами, как у жука, только грязно-серыми и с известковыми наростами. Задние ноги, толстые и кривые, мгновенно бросили её в воздух, одним прыжком сократив расстояние примерно на четыре моих шага. Передняя часть тела прыгунка кончалась клиновидной головой с мощными тёркообразными жвалами. Не только кусает. Ещё и стругает. Долбит. Выгрызает.

Тварь ударилась о бок ближайшего столба, заскребла, будто проверяя кору, и только потом развернулась к нам.

За первой вылетели ещё три.

— Гнездо, — процедил Уль. — Вот дерьмо.

— Не гнездо, — мрачно ответил Грим с камня. — Бродячее стадо. На звук пришли.

Между стволами пошёл тот самый скачущий шорох, который ухо сперва принимает за эхо собственных шагов. Из сумрака выскакивали новые прыгунки. Мелкие, с кулак, и покрупнее, почти как кошка. Они двигались не сплошной волной, а рывками. Метались, как искры на ветру. Прыжок. Пауза. Два сразу. Снова тишина. Потом прыжок в другую сторону. Не хищники, не загонная охота. Бестолковые. Но их тянуло к нам, как голубей к куче крошек.

— В круг! — рявкнул Грим.

Сборщики мгновенно оставили инструмент. Крюки в сторону, копья и боевые лопаты вперёд. Корзины с дымом поставили перед строем. Молодой Хедди встал как велено, но слишком широко расставил ноги. Уль пнул его в щиколотку.

— Собери свои подпорки, стукнутый!

Первая тварь прыгнула прямо на дым. А говорили, он их отпугивает. Впрочем, судя по тому, как она бестолково застыла и задёргалась, прежде чем ускакать назад, ей он всё же не понравился. Мне она показалась красивой, как бывает красив опасный механизм. Дворфийское пиво продукт ферментации, и туда добавляют ядовитых жуков, я точно знаю. Но обычно оно скорее бодрит и помогает сосредоточиться, а не будит эстета. Впрочем, я и в самом деле чувствовал себя быстрым, сильным и веселым.

К нам приблизилась ещё одна. Крупнее. Жвалы блеснули, лапы прижались к панцирю, существо сжалось в один плотный снаряд — и прыгнуло прямо на строй. И промахнулось. Откровенно говоря, эта дрянь напоминала по неуклюжести котёнка. Или робота с проблемами в ориентировании на местности. Копьё Грима встретило её ещё на излёте, и от удара широким массивным остриём прыгунка располовинило. Существо рухнуло на бок, скребануло камень и всё равно поползло вперёд, волоча за собой недвижную половину тела. Из раны в полтела на брюхе брызнула белёсая каша и густая жёлтая слизь. Уль размозжил ему голову своим боевым молотом. Нет, точно не насекомое — сдохло сразу. От трупа пахнуло резким химическим запахом. Ну да, оно же растворяет чем-то грибнину.

— Не давайте им в ноги! — крикнул кто-то.

Видимо, «пройти в ноги». Правильно крикнул. Второй прыгунок метнулся низко, прошёл под копья и щиты... И бросился не на дварфа, а на вскрытый столб. Вцепился жвалами в мягкую грибнину и заскрежетал, вгрызаясь. Ещё двое сразу рванули туда же. Не мы их интересовали. Мы просто мешали добраться до еды.

— Отгонять от ствола! — с яростью рявкнул Уль. — Не крошить сердцевину, идиоты!

Он сам прыгнул вперёд с неожиданной для своего возраста лёгкостью, вогнал крюк на задней стороне молота под брюшную пластину ближайшей твари, дёрнул на себя и, пока прыгунок сучил лапами, резко врезал зажатым во второй руке ножом в сочленение жвал. Панцирь треснул. Тварь зашипела. Как будто из шины воздух выпустили.

Сзади раздался короткий вскрик. Хедди всё же промедлил. Один из мелких прыгунов ударил ему в голень и вцепился в сапог, стараясь прогрызть толстую кожу. Молодой дварф шарахнулся, потерял равновесие и сел прямо на грибной корень.

Я отметил, что это было очень смешно. Позже я обязательно всем буду показывать, как он нелепо плюхнулся на задницу. Сейчас я сделал шаг и ударом сбоку, которым меня учили убивать ползунов, атакуя ноги, насадил прыгунка на кирку.

Очень близко от моего лица пролетел крупный прыгунок с белёсыми наростами на панцире. Грим насадил его на копьё быстрым, сильным и точным ударом. Едва успел. Тварь шла не на столб и не на дым. Прямо в лицо Хедди. В моём мире Грим бы мог стать чемпионом по бильярду, полагаю.

Несколько мгновений слышно было только тяжёлое дыхание, скрежет лап по камню да шипение дыма.

Потом стая дрогнула.

Прыгунки не были храбрецами. Они были жадными. Пока казалось, что добыча лёгкая, они лезли. Когда запахло потрохами их сородичей, начали пятиться. Один за другим. Впрочем, и до этого большая часть лишь прыгала вокруг.

— Не гонитесь, — сразу сказал Грим, хотя никто и не собирался.

Впрочем, я понял, о чём он. Прыгунки ужасно раздражали. Они так и не ушли далеко. Вскоре Грим осторожно вышел за круг, делая вид, что нападает, и прыгунки отошли дальше в туман. Скоро их стрёкот затих. Хедди сидел на полу и тяжело дышал. Сапог у него был изодран, но нога цела.

Уль посмотрел на него сверху вниз.

— Это ж сапоги новые были? — спросил он.

Хедди, бледный, с испуганными глазами, кивнул. И вдруг заполошно принялся ощупывать бороду, проверяя её целостность.

— Быстро сносил.

Хедди нервно хохотнул, больше от облегчения, чем от шутки.

Грим уже снова раздавал указания. Уль достал нож и начал срезать часть волокон, куда успел брызнуть соком один из прыгунков. Сердцевина была повреждена, но не безнадёжно. На самом деле, дварфы часто использовали пищеварительные соки похожих существ в готовке. Дров же не напасёшься. И теперь сердцевина пахла сильнее. Сладко, сыро, почти хлебно. Очень вкусный запах.

Грим легонько стукнул по камню своим копьём, привлекая внимание. Приложил ладонь к сердцу, как бы подчёркивая, что уверен в своём мнении, и сказал:

— Работаем быстрее. Ползун, видать, за стадом охотился. Не может быть, чтобы ещё что-то тут было. Больших здесь ещё нет. Время есть.

Когда он говорил про больших, коснулся кончиками пальцев носа и глаза. На языке жестов у местных это назначало что-то вроде "я почти уверен". Типа не вижу, не чую. Никто не спросил, кого он назвал большими.

Потому что все дварфы, даже молодые, знали: если есть прыгунки, то где-то в глубине рощи есть и тот, кто жрёт прыгунков. Например, ползун. И всегда есть тот, кто жрёт ползунов. Возможно, роща только начала замечать гостей.

И над лесом прототакситов снова пошёл шорох зубьев пилы. Тихий, терпеливый, деловой. Как будто ничего особенного не случилось. Как будто так и надо: прийти в живой лес, отрезать от него кусок и постараться уйти раньше, чем лес решит ответить.

Волокиты перестали стараться не шуметь и дело пошло быстрее. Необходимое количество стволов грибнины повалили без происшествий. Разве что кто-то не удержался и сожрал жирную бледную сферу наполненную светящимся желтым светом жидкостью. Местный аналог цитрусовых, оно кисленькое. Какой-то вид слепых насекомых так хранил вкусные запасы, в одном из своих, спрятанных внутри прочного столба грибнины. Обжора получил подзатыльник, но все, в принципе, очень его понимали. Но это все потом, сейчас надо было максимально сократить время пребывания тут, и тем минимизировать риски.

Волоков всё же сделали три. Пришлось и нам помогать, хотя это, конечно, против правил. Назад мы шли уже не боясь шуметь, и даже вполголоса напевая. А вот свет, наоборот, притушили.

Мы на удивление сильные парни. Ножки только коротковаты, не побегаешь. Практически всё, что тут могло нам встретиться, бегает быстрее. Однако сейчас ставка была на скорость. Теперь уже смысла таиться особо не было: всё, что может прийти на звук, всё равно придёт на грохот волоков. Так что оставалось только максимально быстро вернуться под защиту стен.

Мы преодолели уже пару километров, лишь пару раз останавливаясь на непродолжительный отдых. Поэтому и нужны волокиты в сравнительно лёгкой броне. Я-то своими ножками замаялся перебирать. Хотя кольчуга и всё остальное не казались мне особо тяжёлыми.

Впрочем, весь этот поход вообще держался на трёх столпах: отваге, слабоумию и удаче. И нам везло.

Белозуб сделал предупреждающий знак. Все охотники остановились. Белозуб приоткрыл шторку лампы на шлеме, добавил света. В тусклом, очень жёлтом луче я впервые увидел Старого Врага.

Эти создания тоже были не местными, как и дварфы. Их с головой выдавали пустые и страшные глазки. Я уже говорил: вся местная живность была, как правило, слепа. Врагов вообще, и глазастых видов в Подземье, множество, самых разных видов, и при этом ни одного меньше кошки. Трудно сказать почему, я же не биолог. Поэтому и было важно прятать свет.

Эти, с белёсыми панцирями и очень развитыми, вытянутыми вперёд жвалами на очень отдаленно человеческих торсах переходящих в что-то паукообразное со многими ногами, назывались Старым Врагом. Конкретно этот вид, разведчики. Я знал, что у Старого Врага много видов. Видимо, это было что-то вроде коалиции тварей. Такие конкретно были чем-то вроде рейнджеров. Разведчики, которые сновали вдали от их основных гнёзд. Почти как проходчики у дварфов. Что хуже, Старый Враг часто претендовал на те же места, что и мы.

Все на секунду застыли. А потом сдвинулись в плотную группу, где крайние стали светить вокруг и по сторонам. Разведчики Старого Врага обычно ходят стаей. Застыл и попавший в луч света разведчик, растерянно водил перед собой железным коротким мечом. Бедняга, видимо, никогда не видел такого яркого света.

Волокиты уже сдвинули волоки поближе и заняли место между ними. А мы осторожно отступили, закрыв их спинами. Уль встал рядом с нами. Все делали молча, разве что Грим время от времени показывал кому-то посветить по сторонам. Но больше никто в лучи нашего света не попадался. Подсвеченная тварь наконец пришла в себя и стремительно попятилась, скрывшись во тьме.

Глава 3

Разведчики Старого Врага обычно назывались иносказательно. Чаще всего Белыми, Бледными, что, в теории, отмечало особенность их окраса. Но это мои домыслы. Что я точно знал со слов стариков в Большом зале: они охотятся стаей.

Попавший в луч света человек-паук на секунду застыл, видимо шокированный. Скорее всего, он в жизни не видел такого яркого света. В принципе, местные человеко-пауки были очень опасны, но не для дварфов. Конкретно эти твари Старого Врага были довольно умны и, как нормальные, правильные хищники, нападали только на раненую или одинокую добычу. Задача хищника — убить и съесть, а не сражаться, рискуя пораниться и умереть. Поэтому они старались бить наверняка.

В теории дварфам можно было их не опасаться. В прямом бою. Они могли устроить ловушки. Однако мы тут недавно проходили, путь безопасен. Да и отогнать Бледных от себя всё же следовало. Находившийся посередине строя старший охотник, Грим, оправдывая своё прозвище, проговорил приказ очень угрюмо. Сказал вслух и громко, вместо того чтобы показать руками. Даже мной это воспринялось как визгливый крик. Я вздрогнул от громкого звука сильнее, чем от зрелища белёсого паука, страшного, как борец полутяжёлого веса.

— Пошумим, — сказал Грим.

Белозуб жестами передал приказ дальше. Видимо, привычка. Я вот что-то занервничал, а Белозуб, наоборот, расслабился, даже заулыбался. Он упёр свою хищную лопату в землю и начал поправлять свою, состоящую из сегментов ползуна, броню. Увидел меня, бросил мне несколько жестов. Что-то вроде: «Таких я ещё не убивал». Я оскалился в очень нервной улыбке.

Но по выражению лица можно было понять: Белозуб собран и сосредоточен. Впрочем, угрюмый дварф — редкость. Они тут все большие шутники. Скёлль однажды сказал, что мысли о смерти стимулируют чувство юмора. Не уверен. Да и вообще, об этом лучше рассуждать в Пиршественном зале.

Охотники зашоркали ногами по камням, зашуршали оружием, слева от Белозуба один из дварфов тихонько ударил в землю пилой.

Но все оставались настороже. По идее, Бледные должны были понять, что нас много и мы странные. Кто же шумит тут, во тьме? И уйти с дороги. Но был небольшой шанс, что стая слишком большая или слишком голодная, и тогда они попытаются убить нескольких из нас. И ещё был не совсем уж маленький шанс, что на шум прибежит нечто крупное. Для действительно больших тварей шум — это вызов.

Дварфийская рулетка. Пошурши за стеной.

Пауки отступили, Уль и Грим прошли за ними несколько шагов. Растительность подземья не из тех, в которой можно затеряться, а в этом месте её и вовсе не было. В мечущиеся пятна света от их фонарей то и дело попадали притаившиеся многоногие твари. Досадливо пощёлкивая хелицерами, или что там у них, они стремительно убегали обратно во тьму.

Тем временем я стремительно проваливался в липкий, не дварфийский страх. Страх дварфа ясный, холодный, как скальпель. Он отсекает лишние мысли, оставляя только цель.

А вот я, похоже, малость запаниковал. В общем, присоединяясь к общему веселью, я не стал шуршать или тихонько постукивать. Я подобрал с земли острый обломок камня, увесистый и хваткий, и запустил им в наглого паука, который мелькнул на границе видимости. До моей цели было шагов двадцать, а дварф, в котором я сидел, год за годом отбрасывал в отвал испорченные заготовки и пустую руду. Я метнул свой снаряд с неожиданной для самого себя силой и точностью. Камень врезался пауку в башку с громким хрустом. Кажется, выбил глаз.

Тварина завизжала. Могут ли визжать пауки? Не знаю, как ваши, а наши могут. Было похоже скорее на свист. Очень громко. Оглушающе. Охотники аж присели.

Пауки заметались неясными тенями. Грим посмотрел на меня и жестом показал: «идиот». Жест похож на ваш, когда стучат кулаком по лбу, только у дварфов кулак размашисто заносится над головой и касается темечка. Кажется, будто он как бы падает на голову. С поправкой на язык жестов, даже скорее «стукнутый». Придурок, если по-нашему.

Судя по звукам, человеко-пауки подобрали своего раненого и скрылись. Охотники сбились в кучку, волокиты тоже, явно готовясь к отчаянной драке. Дварфы очень редко бегут, поддавшись панике, как люди. Все замерли. Но всё было тихо.

Досадная оплошность. Старый Враг был на удивление злопамятен. А эта его разновидность особенно. Я только сейчас это вспомнил. Однако в этот раз, возможно, я избавил нас от нападения. Или, наоборот, поставил всех под угрозу смерти. Во тьме подземья нет правильных решений, есть лишь пространство вероятностей, и каждый поступок лишь слегка сдвигает спектр возможных исходов. Оттого дварфы такие фаталисты.

Ух, по-умному вышло. Как будто кто-то другой в моей голове подумал.

Мы ждали недолго. Быстрый обход Уля и Грима вокруг, и мы потащили волоки дальше.

А меня тем временем настиг дварфийский стыд. Он не сильнее человеческого. Даже удивительно. Мне было стыдно за свою глупость, хотя я умом понимал, что мой камень вряд ли бы что-то изменил. Отогнал бы пауков, если бы они всерьёз планировали напасть, или, наоборот, спровоцировал на атаку. Но бородатые социальные инстинкты кривили мне губы и болезненно грызли кости, заставляя испуганно заглядывать в бородатые лица. Но, как и у людей, дварфы сравнительно быстро забывают чужие ошибки. Что мы, что дварфы, составляем свою идентичность через представления других о себе. Вернее, через свои представления о представлениях других о нас. Но единственный, о ком мы думаем действительно часто, долго и глубоко, — мы сами.

Однако следует извлечь уроки. Скёлль никогда не был особенно сообразителен, а удар по голове и моё подселение ситуацию только усложнили.

Пока я саморефлексировал, очень по-дварфийски — отхлёбывая грибное дварфийское пиво и держа наготове щит, — мы медленно двинулись дальше. Единственное, что выдало волнение Уля, который естественным образом взял на себя управление на обратном пути, так это то, что следующие метров триста мы прошли без остановок. А потом снова стали идти осторожнее. Хотя и не намного.

Я объективно чувствовал разницу. Я несомненно был куда сильнее большинства людей. И в то же время объективно куда сильнее уставал. Даже с поправкой на то, что ножки короткие и на мне кольчуга, прогулка километров в пять стала бы для меня, пожалуй, трудноватой. Раза три минимум пришлось бы сесть, посидеть, отдохнуть. А когда путь лежит по неровному полу скальных пустот, остановки на короткий отдых каждые пару сотен метров были практически необходимы. Неудивительно, что дварфы редко бегут. У них просто обычно нет такой опции.

Наконец наш отряд добрался до входа в цитадель.

Родная цитадель Скьеля была типичной цитаделью дварфов. Это было не то человеческое укрепление, которое ты, мой загадочный читатель, мог бы себе представить. Цитадель дварфов — это не монолитное укрепление, а очень большая, сильно разбросанная по площади и разветвлённая система туннелей, штолен, шахт, штреков, квершлагов и ещё десятка терминов чисто дварфийских, типа гродсал или свеппсал. Распространённый в три измерения массив пустот с довольно далеко отстоящими друг от друга мастерскими, фермами, жилыми помещениями. Это не был интуитивно близкий людскому понятию город: в отличие от людей, дварфы не очень любят располагать помещения как можно ближе друг к другу. И даже довольно дикая дичь, не знакомая ни одной разумной расе, кроме человечества в моём мире, вроде того чтобы потратить лишний час на дорогу, их не останавливала. Ведь иначе можно было от одного обвала или другой какой беды потерять разом слишком многое. Они бы могли стать хорошими инвесторами — распределять риски было у них в самой природе.

К тому же само пространство подталкивало к распределению. Подземный ручей и выточенные им гроты и каверны, которые можно легко расширить под выпас камнежоров или грибные фермы, — в одном месте. Медносодержащая порода — в другом. Карстовая пропасть, в которую можно скидывать выбранный грунт, — в третьем. Выходы в большие пещеры, к одному из которых мы приближались, — укреплённые форпосты, часто вынесенные далеко от сердца крепости с самыми важными мастерскими и Великим Холлом. Всё это, словно переборками на военном корабле, разделено на отсеки. Каждый отсек имеет солидную степень автономности.

Двери между отсеками примечательны. Обычно это примерно трёхметровые каменные круги толщиной в метр или даже больше, подпертые каменными же уступчиками. Уступчики легко выбиваются при первой же опасности. Это может сделать даже не то что один дварф, а раненый дварф или ребёнок. После чего каменная глыба прокатится по каменной колее и намертво перекроет туннель. Плотно, как винная пробка бутылку. И таких каменных дверей — десятки, возможно сотни. По сути, каждую пещеру Цитадели связывало с другими такими же пустотами в камне несколько туннелей, никогда не меньше трёх. В том числе и потайных. И на каждом — вот такое каменное отсечное устройство. Обычно не одно.

Некоторые рукотворные или доведённые до ума естественные пустоты были мастерскими, некоторые представляли собой длинные подземные фермы, где росло с десяток видов съедобных мхов и два десятка видов годящихся в пищу грибов. Сами дварфы живут большими семейными группами, родами, в апартаментах, вырубленных поблизости или в стенах таких пещер. Обычно и живут прямо по месту работы. Очень удобно, всем советую. Конечно, не сказать, что жилища очень уж шикарные, но вот даже я могу подтвердить: норки дварфов на редкость уютные. Правда, к каменным подушкам я пока так и не привык.

Цитадель Бронзового Горна довольно большая. В ней около пяти тысяч взрослого населения, из которых чуть больше двух тысяч — взрослые дварфы с профессией и правом голоса на Великом совете. Есть большая замкнутая пещера, где пасутся две тысячи разводимых на еду тварюшек, называемых камнежорами. Местные овцы. Цитадель для внутренних нужд содержит даже два десятка тягловых ящеров, которые сами по себе большая редкость. Есть сотня маленьких и два десятка боевых собак. Но основная специализация этой цитадели — добывать зелёный камень и руду, и плавить из неё медь.

Выходы из цитадели — прямо как шлюзы на космической станции. Каждый — сложное инженерное сооружение. Они всегда состоят из нескольких дверей. И наружная дверь никогда не открывается, пока не заперта внутренняя. В нескольких местах у таких выходов дежурят по очереди молодые дварфы. Пришлые дварфы тихонько подходят к укромной площадке, зажигают огонь, так чтобы пришедших было видно, но так, чтобы огонь не было видно со стороны. Долго стоит пришлый чужак перед внимательными взглядами наблюдателей, которые сами скрыты в глубине скал. Щели, из которых смотрят часовые, расположены в отвесных стенах и искусно замаскированы под естественные трещины. А внутри есть ещё и ловушки — падающие полы или потолки, катящиеся по желобу огромные камни в стиле Индианы Джонса.

Годы труда, вложенные в каждый выход, вполне оправданы. Ведь там, за ними, гигантская каверна. И это не просто целый огромный подземный мир со своей экосистемой, которая никогда не видела солнца. Это очень агрессивный и опасный мир. И среди его обитателей есть несколько вполне разумных или не очень видов, способных уничтожить цитадель, если смогут взломать периметр. А множество тех, которые сделают внутреннее пространство цитадели очень небезопасным. Это мало походило на привычную людям опасность вроде хищников поверхности — львы или волки караулят людей на незащищённых тропинках, полях и прочих открытых пространствах. В Подземье даже существа, занимавшие нишу зайчиков, склонны сбиваться в опасные стаи и нападать на всё, защищая островки жизни, потому что кормовой базы на всех не хватает, хищники же сбегаются на запах мяса не с площади окрестных лесов, а с кубического объёма. Наши человеческие предки могли столкнуться с тем, что голодные волки сожрали ребёнка или взрослого. И это было серьёзной проблемой. Дварфы сталкивались с ситуацией, аналогичной по частоте, когда огромные червеобразные твари десятками и сотнями, во время своих миграций, прогрызали скалу и расползались по коридорам цитадели, пожирая вообще всё, начиная с желе, используемого тут для освещения.

Впрочем, Скьель не сильно любил узнавать про внешний мир, поэтому, скорее всего, это была не самая большая проблема.

Итак, после того как, и если, часовые решают, что пришедшие ко входу не представляют угрозы, они открывают крохотный проход, в который «гости» заходят и оказываются запертыми в помещении, которое, по сути, подготовленная ловушка. В шлюзе, через который мы выходили и планировали возвращаться, например, над нашими головами нависал огромный камень, удерживаемый одной-единственной, каменной же подпоркой. В любой момент, одним движением рычага, эту подпорку можно было убрать. Камень бы обрушился у входа в шлюз, покатился по полукруглому помещению, которое специально было вырублено с уклоном к выходу, и намертво бы запечатал выход, размазав по пути всех встречных тонким и равномерным слоем по полу.

Я лично на него постоянно и нервно оглядывался.

Меня можно понять: многотонная каменюка на одной хлипкой подпорке, ещё и покрытой хоть и красивой, но слишком уж глубокой резьбой. Огромная и неотвратимая махина, нацеленная на тебя, — очень трогающее за душу ощущение. Я прям проникся.

Снаружи вход в цитадель было трудно найти. Площадка перед входом, а по сути скальный карниз, выдающийся из стены каверны шагов на сорок, закрывала вход от любопытного взгляда. Ниша для разведения огня была заботливо укрыта необработанными камнями так, чтобы не выпускать ни одного отблеска.

Пока волокиты подтаскивали к шлюзу первый волок, Хедди, решив, что худшее уже позади, в голос крякнул, напирая на «бревно» и буквально волоча его вверх по камням.

Второй волок застрял, и волокиты облепили его, начав раскачивать, как будто выталкивали машину из сугроба. Потому и волок — местами колёса помогали совсем мало. Я не выдержал и пошёл помогать. Уль, стоявший рядом, даже не повернулся.

— Перепив, — выдохнул Хедди вслух.

Похоже, среди волокит, почти таких же молодых, он пользовался уважением. Потому что они все дружно плюхнулись на камни и взяли в руки кружки. Да, пора бы уже и отдохнуть минут десять. Хедди начал рассказывать какую-то шутку.

— Не расслабляться, — сказал Уль ровно. — Пока дверь не заперта за нашей жопой, мы всё ещё снаружи.

Я вспомнил о своих обязанностях и отступил от волока обратно, занимая своё место в стороне от волокит. Встал поближе к Белозубу, счастливо улыбающемуся в темноту.

Уль стоял неподалёку. Он обернулся и посмотрел на Хедди. Молча. Хедди в этот момент как раз бесшумно хохотал. Как и остальные волокиты. Увидев, что на него смотрит Уль, он всё же ещё немного посидел. Десяток ударов сердца. Но потом встал, подавая пример, и нарочно громко затопал ботинками по каменной гальке обратно к волоку. Он явно хотел отдыха подольше, всё же почти конец пути, и всё-таки буркнул:

— Да кто сюда уже полезет? Мы ж почти дома.

Уль медленно нахмурился и посмотрел на него так, будто прикидывал, не выставить ли его во тьму. Ну, как нас с Белозубом.

— Вот потому ты и волокита, — наконец показал он жестами. — Кто «почти дома», тот обычно и не доходит.

Я был склонен согласиться с Улем. Пока нам везло, но мы почти постоянно двигались. Возиться слишком долго у входа не следовало. Время за стенами всегда играет против нас.

Хедди насупился, но спорить не стал. Вместо этого покосился на Грима, будто надеялся на поддержку. Грим стоял чуть в стороне, прислушиваясь к темноте за карнизом, пряча за щитом свою измазанную во флуоресцентной краске руку. Каким-то чутьём он понял, что на него смотрят. Обернулся, мазнул пятном света вокруг, задрав бороду — позади нас была стена, и фонарь, по идее, никто не сможет увидеть с этой стороны, — и сказал:

— Слушайте Уля. Мы тут, если что, только убивать.

Это прозвучало так буднично, что даже мне стало как-то спокойнее. Хотя даже Скьель знал: охотники скорее расходный материал, чем суровые убийцы. Хедди же, наоборот, заметно приуныл и молча впрягся обратно. Белозуб обернулся и показал знаками:

— Не грусти. Если доживёшь до седой бороды, тоже начнёшь орать на молодых.

Вообще, мне кажется, Уль на Хедди рычал чаще, чем на остальных.

Отряд охотников, в который теперь входили и мы с Белозубом, тихонько остался контролировать пространство вокруг, пока волокиты подтаскивали ко входу грибнину. Нас ждали и заранее начали открывать дверь — огромный круглый камень. Этот, наружный, был толщиной не меньше двух метров.

Я отхлебнул пива. Пил я совсем крохотными глоточками, но в этот раз, чувствуя, что дело идёт к завершению, не постеснялся отхлебнуть чуть больше. Обычного пива, для простого питья, у нас с собой не было, и начинала одолевать жажда. Скорее всего, наша вылазка продолжалась уже часов восемь. В принципе, дварфы легко переносят продолжительные периоды голода и жажды. Но вряд ли это врождённая особенность, скорее привычка.

Грибное пиво или что ещё — я вдруг поймал себя на мысли, какая бы никогда не пришла в голову Скьелю. Вся «цитадель» дварфов больше смахивала на огромный схрон. Дварфы не бросали вызов высокими стенами, не дремали в спокойствии, полагаясь на массивные укрепления, не бросали тень власти и претензий на окружающий ландшафт. Нет. Они прятались.

Глава 4

Встретили нас без особого торжества. Как и положено тем, кто в этот раз потрошил Подземье без особого размаха. Волокиты, пыхтя и ругаясь шёпотом, поволокли грибнину на склад. Там её сразу примут в обработку. Распилят: что-то на отделку и для изделий, жирненьких и вкусненьких личинок, симбионтов и паразитов — на кухню, грубые волокна — на грибные фермы, на корм съедобным грибам, нежные — на корм местному скоту.

Мы же, охотники, пошли в другое ответвление. Путь по длиннющим коридорам мог бы оказаться утомительным, если бы не вагонетки, бегающие по каменным колеям. В каждой — лебёдка с блоком шестерёнок, соединённых приводом с колёсами из клеёной грибнины. Мы со счастливым смехом забрались внутрь, набившись в две, и помчали по ярко освещённым нашими, открытыми на полную, нашлемными фонарями тоннелям.

Вагонетки, работающие на мускульной силе пары дварфов, разгонялись до весьма неплохих скоростей. А какой дварф не любит быстрой езды? Я искренне хохотал, сидя впереди и яростно вращая ворот лебёдки. Тоннели с вагонетками поворачивали, загибались спиралью, взбираясь наверх, пересекались, пути упирались в тупички с блочными кранами, где можно было перегрузить вагонетку с одного пути на другой. Нам потребовалось две пересадки.

Даже я бы заблудился, но с нами были Уль и Хедди в качестве проводников. Уль единственный, кто продолжал хмуриться и ворчать. К счастью, теперь его власть не распространялась на нас с Белозубом, и всё доставалось Хедди. Даже стало жаль его, когда мы добрались.

Великий зал — это не столько сердце, сколько лицо любой цитадели. Тут мы показывали всё самое лучшее. Даже сам вход уже был заявлением. Никаких утопленных в скалу укреплений. Расширенная и высокая естественная шахта, уходящая ввысь. На гладких стенах множество факелов. Одна стена сплошь покрыта резьбой, выступающие барельефы с ликами основателей и выдающихся жителей. Посередине, в вырезанной прямо в скале арке, массивные бронзовые створки дверей, гостеприимно распахнутые.

Но сначала — в оружейную комнату рядом. Там всегда пахло маслом, кислым потом, старой кожей, бронзой и железом.

Древняя и уважаемая старушка, отмеченная богиней Видрой, окружённая молоденькими девушками, строго следила за порядком. Её помощницы с хохотом помогли нам снять доспехи, тем, кому было нужно, дали свежую одежду. Потом банный грот. Горячая вода, выложенные солью стены, нефритовый каменный очаг, чьи руны мягко горели красным, заставляя нагреваться камни внутри. И вот, наконец, можно выдохнуть. Или выпить.

Отдавая шлем с личиной весёлой девушке с причёской, выдающей в ней послушницу Видры, я несколько занервничал. Нет, я знал, что получу всё назад. У дварфов особо не поворуешь. Всё на виду. Больше того, я был уверен, что мне вернут доспехи ещё и почищенными, и, может, даже выполнят мелкий ремонт. Просто почувствовал себя почти голым. Удивительно, как быстро прикипаешь к таким вещам, как броня и оружие. Трудно расставаться.

После бани борода распрямилась, повисла свободно. Разумеется, в таком виде идти никуда было нельзя, и мы провели довольно много времени в специальной комнате, где можно было на скорую руку, минут за двадцать, привести в порядок бороды.

И вот, наконец, Великий зал.

После Великих Храмов Потребления, то есть развлекательных торговых центров моего мира, он не поражал размерами. С первого взгляда. Не бросался в глаза, не давил. Не старался показаться больше, лучше и дороже, чем есть. Наоборот. Всё в нём было сделано так, будто дварфы старались скрыть века роскоши за выверенным минимализмом. Но не смогли.

Прямые линии. Прямые углы. Гладкие плоскости. Чёткий, тяжёлый порядок, вырезанный в упрямом камне. После бесформенного хаоса наружного мира это было роскошью впечатлявшей сильнее золота.

На полу лежали медные плиты. Не покрывали его сплошь, а соединялись в узор, так что чёрный базальт между ними выглядел фоном. Пол не сверкал, не лез в глаза, но каждая полоса меди была вычищена до тёплого, густого блеска. Где-то красноватого, где-то уже почти коричневого, с зелёными жилками старой патины в самых глубоких швах. Всё вместе складывалось в геометрию, такую приятную дварфу. Ни одного случайного изгиба. Ни одного мягкого перехода. Будто сам пол был не полом, а заклинанием порядка, наложенным на камень.

А черт, похоже, во мне проснулся эстет. Или у дварфов и правда есть врождённое чувство прекрасного? И довольно сильное. Что ж, теперь я могу понять людей, часами стоящих в музеях. Если они испытывают удовольствие, близкое к тому, что испытывал сейчас я, на это и подсесть можно. Неудивительно, что Скьель так рвался лишний раз зайти в Великий зал.

Стены тоже не пытались казаться природными. Их не оставили «красивыми, как создала природа», как любят люди, когда хотят оправдать лень. Нет. Мы, дварфы, природу уважаем, но доверять ей не собираемся. И уж точно не умиляемся. Поэтому камень был срезан, выправлен, доведён до почти неприличной ровности, а потом поверх него пустили медь и серебро.

Гравюры шли длинными полосами, одна над другой. Не просто украшения. Летопись. Вот первая жила меди, найденная под Бронзовым Горном. Вот прорыв в нижние пещеры. Вот оборона старого шлюза, где трое держали ход, пока остальные закатывали дверь, отрезая их вместе с врагом. Вот зимний, если так можно выразиться о Подземье, голодный год, когда камнежоров пустили под нож раньше срока. Вот Великий совет, вот клятва, вот казнь, вот удачная свадьба между родами, изображённая с тем же суровым достоинством, что и хорошая резня.

Дварфы вообще не любят делать вид, будто быт менее важен, чем война. Если род выжил благодаря удачному браку, правильно обработанным запасам или вовремя выкопанной грибной ферме, значит, это тоже подвиг.

В глубине, отделяя пространство для повседневных пиршеств от зала с реликвиями, стояли резные колонны. Проходы между ними хранили статуи предков на высоких прямоугольных постаментах.

Каменные, тяжёлые, даже на вид прочные фигуры. Выполненные с невероятным мастерством. В четыре раза выше рослого дварфа. И это не мудрые старцы из человеческих храмов, не божественные герои с задумчивыми лицами. Нет. Эти смотрели так, будто и после смерти не утратили права судить живых. В глазницы статуй были вставлены драгоценные камни, а у самых древних в зрачках тускло поблёскивала медь. Кто с ключом от склада. Кто с копьём. Кто с отвесом или «книгой камня», дварфийским аналогом журнала проходчика. Тут не делали большой разницы между теми, кто убивал врагов, и теми, кто вовремя укрепил свод. И это мне в дварфах нравилось.

Бороды у них были выложены серебром и золотом, каждая была произведением искусства. Лишь отмеченный богом Бурдаром мог добиться чести приложить к ним свой труд. Скьель, как я лично считал, был великолепным мастером. Но он разве что помогал в отделке Великого Зала.

Столы тянулись через весь зал. Длинные, общие, тяжёлые, так плотно пригнанные к каменному полу, будто их не поставили, а вырубили из единого пласта. Стулья такие же. Без спинок, без мягкости, без человеческих глупостей. Сел, ешь, пей, слушай, спорь. В Медном Горне не было короля, и сам зал это подчёркивал. Никакого трона. Никакого возвышения. Только один стол у дальней стороны оставался полупустым. За ним обычно сидели старейшины. Остальные туда не лвались не потому, что запрещено. Просто из вежливости. А ни разу не сказанные вслух правила приличия у дварфов нередко крепче вырезанного на серебряной плите закона.

Свет в зале был хороший. Не праздничный, а надёжный. Бронзовые чаши с горящим желе, подвешенные на бронзовых цепях. Фонари с полированным обсидианом вместо зеркал для усиления света в глубоких, отделанных медными украшениями нишах. Медь, крадущаяся рублеными геометрическими узорами, складывающаяся в руны, поблёскивала на полированных углах столов, на каменных чашах с едой, на стульях, даже на бородах, уже смазанных маслом после бани. Всё тёплое, тяжёлое, густое. Никакого уюта в человеческом смысле. И всё же уютней я места не видел.

Пахло тоже правильно. Похожим на крабовое мясом камнежора. Сыром. Острыми соленьями. Кисловатым пивом. Мокрой шерстью. И немного каменной пылью. После вони наружного мира, после химического смрада прыгунков, после пота под кольчугой это било в голову не хуже самого пива. Запах дома. Тяжёлого, шумного, сытного, но дома.

Я шумно сглотнул слюну. Кстати, поесть бы уже давно не помешало.

На столы уже выставляли еду. Огромные блюда с жареными пластами мяса. Колбасы из грибной массы, жира и чего-то такого, о чём лучше не спрашивать, пока жуёшь. Плоские лепёшки из съедобного мха и грибной муки. Миски с жирненькими, хрустящими и мягкими внутри личинками, обжаренными на рунной плите, с солью и пряностями. Таким уже не страшно угощать гостей. Куски шляпогрибов, тушённых в густом тёмном соусе.

И, конечно, пиво. Бочонки. Кувшины. Кружки. Небольшие, большие и совсем уж правильные. Размером с меня.

Это не тягучая вязкая субстанция, которую мы налили себе в походные кружки перед выходом. Нет, это просто вкусный напиток, который можно пить много и от которого только сытнее и веселее. Вроде фанты. Только палитра цветов побогаче.

В Великом Зале всегда были люди. Кто-то приходил часто, кто-то реже. Иногда целыми родами, отмечать удачную работу или начало новой. Иногда сюда набивалась чуть ли не вся цитадель, например после сбора урожая. Но дварфы тут были всегда. Шум уже поднимался под своды. Не пение пока, а тот добрый предгрозовой гул, который бывает, когда сотни дварфов собираются в одном надёжном месте. Дварфы ели. Дварфы пили пиво. Дварфы хохотали громко и гулко, будто каменные ядра высыпались на огромный лист медной брони. Дварфы спорили.

Я почувствовал спокойную радость, разливающуюся в груди. И посмотрел на улыбающегося, похохатывающего от удовольствия Белозуба. И понял, что и сам веду себя так же.

— Хорошо! — сказал Белозуб.

— Хорошо! — сказал я.

Мы схватили кружки, уже полные пивом.

Грим, наконец сменивший лицо с угрюмого на спокойно-радостное, встал и озвучил древний дварфийский тост:

— И подняли они кубки! — крикнул он.

Сделал короткую паузу, чтобы мы успели вскочить. И одновременно сдвигая кружки вместе, хором продолжили:

— Сказали они! Скьель!

Да, вот такое у меня теперь имя. Что-то вроде «Будем». Только ближе к «Веселитесь». Ладно, вон Грим вообще Угрюмый, а некоторых зовут Копьё или Кирка. Разве что у дворянских родов, которые у дварфов тоже есть, хотя и своеобразные, имена чаще двухсложные и с претензией.

Я вливал в себя пенистый напиток, пахнущий землей и дорогим сыром, чувствуя, как будто внутри медленно распрямляется какой-то болезненно сжатый комок. А потом осторожно вытер губы, проверив, не намочил ли бороду, и расхохотался, вдруг утонув в искрящейся радости.

Вообще, пир у дварфов — штука душевная. Не заметишь, как уже сидишь, широко расставив ноги, локти на столе, кружка в руке, и орёшь вместе со всеми какой-нибудь старый, бессмысленный и очень важный припев. Кто-то уже бил ладонями по столу, выбивая ритм. Кто-то спорил о том, чей род первым дошёл до Медного Горна и кто, стало быть, имеет больше прав выбирать песню. Белозуб, успевший уже обсушить кружку наполовину, ржал гулко, как медный баррель, и рассказывал всем сразу, как Хедди героически сражался за свой сапог. Это было и смешно, но ничуть не умаляло чести Хедди. Хедди в ответ орал, что сапог был совсем новый и на его месте так бы сражался каждый. Дварфы хохотали и, посовещавшись, пришли к выводу, что если проявлена доблесть, то не важна её причина.

Потом Торв Белозуб запел. Он был одним из лучших запевал в цитадели, поэтому даже на соседних столах притихли. Только обычно он обожал боевые и грустные песни. Не знаю, как в других цитаделях, но в нашей боевую легко отличить по обращению к местному богу войны. Обычно его называли Кхар-Гхрим, Гнев Щита, но строгого канона тут не было. Просто так привычнее. Во время обязательных для всех, включая женщин, тренировок с оружием учили двигаться и действовать под вопли: «Кхар-Гхрим! Шире шаг! Кхар-Гхрим! Выше щит!» Постепенно само слово стало превращаться в аналог русского мата, только с оттенком божественности.

Может, поэтому Торв их и любил. Однако, против ожидания, сейчас он запел песню, которой начинают попойки. Весёлую, застольную, но по-дварфийски. Припев подхватили сразу с трёх столов. Половина слов — про новый проход, оказавшийся ловушкой Старого Врага, четверть — про пиво, остальное — про бороды, верность и то, что в тесном строю умирать, конечно, неприятно, но зато не один. На людской слух, наверное, просто ор и гул. Но мне, уже слегка поддатому и очень довольному, казалось, что это и есть музыка мира, если мир сделан из камня, бронзы и упрямства.

Я двинулся вдоль стены, мимо столов, где уже кто-то спорил о старых проходчиках, мимо огромной чаши с жареными личинками, мимо двух бородачей, которые обнялись и орали друг другу в лицо от избытка братской любви. В Великом Зале стоял такой шум, что никто особенно не смотрел, куда именно я иду. Да и если бы смотрел, чего тут смотреть? Молодой дварф поднялся, пошёл. Нормально. Пока не блюёт на медные плиты, всё в пределах приличия.

У стола старейшин было чуть тише. Не потому, что там было тихо. Просто там не орали песни. И не смеялись. Мир власти во всех мирах любит тишину.

Я не подошёл сразу. Остановился сперва у одной из колонн, будто пытаясь сообразить, куда дальше. Потом сделал ещё пару шагов, как будто и правда искал ход в нужник. И очень скоро шум пира перестал быть сплошным гулом, а начал распадаться на отдельные голоса.

— ...Ты лагвёрд, Уль из Фейтхол-хейма, потому ты можешь говорить нам. М мы услышали твои слова, — почти рычал один из старейшин. Впрочем, они почти всегда так разговаривали.

— Нет, если вы решили снова послать волокит в ту же рощу! — нависал над ними Уль, так и не снявший доспех. И вот Уль был в ярости. Хотя говорил он хоть и громко, но спокойным тоном, я понял это по сжавшимся кулакам. Дварфы вообще не очень умеют скрывать эмоции.

Старики сидели ко мне вполоборота. Один — Хар Белобород, с длинной белой бородой, заплетённой в три толстые косы. Второй — почти точная его копия, только с заметными залысинами, Кельд Печать. Возможно, я их перепутал. Третий, совсем древний, сидел молча, опершись пальцами о стол, и, кажется, дремал. Его я точно не с кем не перепутаю, Рун Хранящий Память. Местный летописец, но у дварфов эта должность очень важна. Одно его присутствие делало разговор не просто перебранкой за столом, а эпическим моментом который может быть однажды нанесен на каменные стены Галереи Памяти и даже иллюстрирован барельефами.

И есть не нулевой шанс, что Галерея Памяти однажды расскажет конец этой крепости. И вся её жизнь, и имена жителей, высеченные в скалах, единственной памятью о ней.

Тени от пышных, как хвост белки, бровей скрывали взгляд Летописца, сам он не двигался, опираясь на редкий для дварфа, даже старого, атрибут — каменную трость больше похожу на хищную булаву. Эта неподвижность делала Руна частью обстановки, если не знать что он значит для этой цитадели. А Уль стоял перед ними, как стоял бы перед каменной дверью, которую заперли дети по случайности, и он сейчас войдёт и всем раздаст бодрящих лещей.

— Из-за одного камня Бледные не будут мстить, — сказал лысый Кельд.

Уль фыркнул.

— Такой бросок... — тут он помолчал. — Мне кажется, ваш молодой раскроил Бледному голову.

— Это не важно, — вдруг сказал самый Рун, заставив всех остальных почтительно повернуться к нему. — Скажи, Уль из Фейтхол-хейма, поведёшь ли ты наших короткобородых во тьму за стены завтра или нет?

— Вы совсем уже спятили от жадности, — прошипел Уль, видимо не справившись с чувствами.

Ну вот это было грубо. Очень грубо. Я внутри Скьеля с удивлением наблюдал за своими физическими реакциями. Стыд был настолько сильный, что прокатился по мне волной, как горячий воздух в бане, обжигая. Я почувствовал, как моя рука сжимает кружку, а брови сходятся к переносице. Прям очень низко, аж видно плохо стало. Только моё человеческое удивление остановило меня от яростного окрика Уля. А может, и удара по его хамской физиономии.

Нельзя так со старшими!

— Он не поймёт, — сказал летописец.

Старики коротко и с издевкой хмыкнули. Они постоянно так делали.

— Надо показать, — приподнял брови летописец.

Двое старейшин встали. И пошли. В свои сто с лишним лет они ступали довольно твёрдо и уверенно.

Уль подумал немного и пошёл с ними. Я подумал немного и тоже пошёл с ними, обойдя со спины оставшегося сидеть Руна, вновь спрятавшегося за своими пушистыми бровями.

За моей спиной Торв Белозуб вдруг начал отбивать ритм своей любимой боевой песни.

Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим. Смотри, как тьме не отдадим Ни этот свод, ни этот ход, Ни камень, где живёт наш род.

И грустный рёв огромного зала, сотен бород, подхватил единственную строчку припева:

Смотри, как бьётся твой народ!

Это была грустная песня, и я не любил её. Так что моё отсутствие некоторое время никого не удивит.

Глава 5

Думаете, что дварфы не умеют красться? Ну, со стороны так и не скажешь. Здоровенный кубический крепыш с килограммом меди в бороде и в толстенных, усиленных металлом на носках горнопроходческих ботинках — не тот образ, который встаёт перед глазами при слове «кродёться». И всё же мы умеем. Учимся с детства. Не так просто украсть пиво у взрослых. А попробуйте отпить пива у дварфов! А Скьелю, как, впрочем, и остальным маленьким дварфам, удавалось. Так что мы умеем быть тихими и незаметными. Ну и там, во тьме за стенами, это очень помогает.

Мы вышли в кухню, где шустрили дежурные под бдительным присмотром бабушек-поварих.

В цитадели логистика — вот самый страшный враг дварфа. Сразу после ступенек. Это может показаться смешным, но то, как правильно расположить мастерские, Великий Зал и общую кухню, — настоящая наука. Потому что сотня лишних метров легко может стать сотнями километров за один сезон роста толстошлемников. А это недели две, по моим прикидкам. Меня поймут только люди, которые всегда мечтали жить в большом доме и, наконец получив эту возможность, с удивлением обнаруживают, что лестница на второй этаж, и уж тем более на третий, отсекает этот этаж из их жизни почти так же успешно, как если бы спальня находилась в другом подъезде. Ты просто никогда не поднимаешься на верхнюю половину дома без веского основания.

А поскольку цитадели дварфов — это тесные сообщества с обязательными совместными трапезами и общими складами, проблемы связности помещений умножаются на количество дварфов.

К счастью, дварфы умеют ломать стены. Поэтому у нас есть лифты.

В кухне пахло как в цеху — немного химией и разогретым камнем. Огромные очаги, со множеством украшающих их резных фигурок и сплошь в сложном орнаменте, вырезанные из цельных глыб медносодержащего зелёного камня, горели рунами мастеров-резчиков, во всём походя на электрические печи, кроме того, что они были красивы, как произведения искусства. Медь и, особенно, золото накапливают манну, так же как и камни, которые их содержат, — и потому только такие носители делают руны рабочими. И окрестности Медного Горна были богаты камнем, похожим на нефрит. Теперь-то я понимал, насколько моё человеческое представление о камнях бедно и несравнимо с дварфийским. Я мог назвать десяток оттенков и видов того, что мы добываем, и различия между ними чисто внешне иногда так же едва уловимы, как между жёнами футболистов. Но я их теперь никогда не перепутаю. Камни, разумеется, а не жён футболистов — с этим, возможно, будет посложнее.

Недалеко от выхода в Великий Зал, посреди кухни, стоял лифт — надежная как дварфийская пивная кружка клеть целиком из меди, на толстенной медной цепи, пропущенной через вал лебёдки и уравновешенной противовесом. Увидев старейшин, все посторонились, уступая им место.

Я заметил по цепи, на какой ярус их опустили. Мне пришлось подождать, пока на обратном пути в клеть загрузят медные бочки с пивом из толстошлемников. Моим любимым. Я тяжело вздохнул, глядя, как их с уважением и осторожно покатили в Великий Зал, но полез в клеть.

Миновав уровень складов с едой, я вышел и через короткий винтовой спуск добрался до развязки с несколькими путями вагонеток. «Музыка» и пьяный ор из Великого Зала ещё гудели на границе слышимости сверху из лифтовой шахты, но быстро остались за двумя поворотами вместе с запахом мяса, пива и жареных личинок. Я успел заметить, куда отправились Уль и остальные, так что сесть им на хвост было не трудно. Свернуть-то они никуда не смогут, а если загонят вагонетку в тупик-отстойник, я увижу это по фонарю на ней.

Я ехал за ними, пыхтя и крутя шестерёнки движителя вагонетки в одно рыло, и мне вдруг стало очень странно — за каким хреном я это делаю? Я серьёзно преследую местных главгадов? Чтобы что?

Я задумался, не переставая, впрочем, крутить рычаг.

В принципе, удивительного было мало. Я был дварф. Я решил сделать — и буду делать это до конца. Похоже, у дварфов малость иначе работает мотивация. Главное — принять решение, а трудности... Ну, как сказать. У нас выше порог трудностей. Ну, то есть если вот я, будучи человеком, решил сходить в магазин за хлебом — я вряд ли передумаю на середине дороги. Ну, типа: ой, тут солнце, ещё и пыльно на улице. И ещё надо сто метров идти? Не, что-то я не рассчитывал на такие сложности. И возвращаюсь домой. Сомнительно? Однако, пожалуй, с точки зрения дварфов люди примерно всегда так и поступают.

Это были уже не жилые тоннели, а ходы старой выработки, с грубо выпрямленным полом. Я тихонько крался в темноте за старейшинами и Улем. Даже без фонаря, который захватил от с собой Уль, я бы их не потерял. Это были знакомые тоннели. Вырубленные вручную полости выбранной породы у дварфов обычно использовались. Закрытые и безопасные полости в камне ценны сами по себе. Например, их можно приспособить под фермы и пастбища. Дварфийские. Такие ресурсы было общее дело, со строгими правилами совместного пользования. Например, на сбор урожая или обустройство ферм призывались все дварфы крепости. Вот только Уль был лагвёрд, кто-то вроде... Скьель не знал, кто такой лагвёрд. Но на фермах он не работал.

Камни центральных проходов, разбегающихся в разные стороны, были выровнены, сведены в арки под потолком для прочности. Стены и выступающие рёбра жёсткости часто несли на себе узоры и барельефы — такие «хозяйственные» проходы часто оставляли для младших резчиков, чтобы набили руку. Я остановился у картины, которую когда-то давно сделал я. То есть Скьель. Плотная группа дварфов в боевом строю хирда. В исполнении молодого Скьеля хирд напоминал «черепаху» древних римлян. На деле это была скорее стена щитов, а не коробка. Хирд топтал смешными ножками, едва видными из-под нижнего края круглых щитов, тела врагов. У поверженных были щиты с мотивами Драгнура — бога гор и добычи. Кирки, вагонетки и всё такое прочее.

Это воины Свартскардхейма. В реальности всё случилось совсем наоборот. Свартскардхейм тогда победил, и род Скьеля двадцать лет назад, во время череды пограничных конфликтов, бежал из своей родной цитадели сюда, в Медный Горн. Надеясь, очевидно, однажды вернуться — род Скьеля был богат и занимал в родной цитадели видное место. Что-то вроде знати, но на дварфийский манер — этакие наследственные бригадиры. Так сам Скьель это видел. Не вернулись. Когда бы род ни собирался со своих работ вместе, провести некоторое время сообща и поспать в семейной галерее, старшие неизменно горевали о былых счастливых временах и наставляли младших однажды отомстить хеймарам Свартскарда.

Я встряхнулся — вообще, взять и залипнуть на полчаса из-за какой-то мелочи тоже очень по-дварфийски.

Мне повезло. Старейшины остановились, чтобы передохнуть. Я увидел, как блеснули красные и синие шпинели в украшениях кружек в их руках. Я снял с пояса и свою. Метров двести пути позади. Да, будь я человеком, я бы уже повернул назад. Еще когда они вышли из Великого Зала. Хоть мне и стало интересно узнать, что происходит. Человеческая стремительность в принятии решений компенсировалась необязательностью их исполнения. Но я был дварф, с очень не дварфийским любопытством. Серьёзно, зачем они ведут сюда Уля? Старейшины и Уль отдохнули и двинулись дальше. Вскоре появился и знакомый запах: тёплый, кислый, с привкусом соли, навоза и чего-то медицинского.

Гродсал открылся внезапно.

Не зал, не пещера даже, а огромный старый карьер, поднимающийся уступами от центра. Когда-то здесь выбрали хорошую медную жилу, потом укрепили потолок, вывели пару желобов с водой, пробили вентиляционные отверстия, вырубили из камня лестницы, лотки, и всё это превратилось в пастбище. В дварфийское, конечно.

Вокруг на каменных ярусах копошились камнежоры.

Вообще, камнежор с первого взгляда кажется тварью, которую любой разумный человек предпочёл бы убить на всякий случай. Он похож на мокрицу, но мокрицу, которую Бог придумал за грехи наши. Тяжёлый, низкий, весь в хитиновых плитах, как сундук на мерзких ножках. С пастью, которой он крошит в пыль камень. Вкусный. Мясо как у лобстера.

Этот гродсал был одним из нескольких, и самый большой. Тут были сотни камнежоров. Обычно у них внутри и между сегментами тлел мягкий желтый и зеленоватый свет. Насколько я могу судить с высоты своего понимания, внутри этих существ были колонии бактерий, которые и разлагали камень, давая камнежорам энергию. Потому что там сложная и хитрая система прикормки из разных минералов. Но вот у тех, что я увидел сейчас, со светом внутри было что-то не то.

Уль взял копьё у пастуха и прошёл вперёд. Я тихонько притаился у входа и видел, как он долго стоял. К счастью, он вернулся. Несмотря на поистине мастерскую вентиляцию, камнежоры производили сероводород и метан в немаленьких объёмах. И пахли как сгнившее яйцо. Поэтому их мясо приходилось долго вымачивать.

— Вижу, что ваши камнежоры больны, — сказал Уль. — Вы их отравили неправильной прикормкой?

— Если ты хочешь оскорбить меня, — зарычал пастух, сжимая кулаки, — то повернись и повтори мне это в лицо!

— Прости нас, — за Уля извинился один из старейшин. Я спрятался за камнем и вдруг обнаружил, что по голосам их почти не различаю.

— Мы проверили всё. Воду, прикормку, кормовой камень. Мы думаем, это синянка. Потому как некоторые другие гродсалы остались не затронутыми, а единственное, что их отличает от этих, так это то, что они не касались заболевших.

Я нервно сглотнул. Падёж скота у нас случался. Как ни странно, но в цитаделях сравнительно редко бывал голод. В основном благодаря толстошлемникам. Эти быстро растущие грибы умудрялись затянуть своей грибниной большинство каменных пород. Немного воды и хотя бы чуть-чуть органики для начала, и с сотки можно снимать урожай вкусных, слегка с кислинкой, мясистых грибов, вёдра по четыре каждые пару недель. И, благодаря им, у дварфов не было цинги.

Впрочем, это ловушка мышления моего, человеческого сознания двадцатого века. На самом деле, помимо волшебных грибов, дварфы такие весёлые и сытые потому, что просто создавали множество контуров безопасности. Потому что голод в Подземье — что-то вроде дождя для людей. Это настолько неотъемлемая от жизни проблема, что те, кто не приобрёл привычку заранее обеспечивать себе укрытие, попросту не выжили.

Тем временем старейшины успокоили пастуха. И стали переговариваться вполголоса. Я мог разобрать только некоторые отдельные фразы. Пастух вдруг рявкнул, видимо в пустоту:

— Я сорок лет слежу за камнежорами! Я ли не знаю, как их кормить! Клянусь Элгурдом, отметившим мои труды, я ещё никогда не терпел ни от кого такой наглости!

Старейшины пошли на следующий круг, уговаривая его больше не злиться. Пастух, видимо, согласился. Но не успокоился, потому что ушёл в глубь гродсала. Но, видимо, чтобы больше его не злить, Уль со старейшинами отошли ко входу.

Я отступил за круг двери и затаился.

— Так, значит, вы пришли показать мне, что камнежоры передохнут не позже, чем дважды созреет урожай толстошлемников, — Уль говорил почему-то весёлым тоном. — Что же. Я увидел. И что же это меняет?

— Не притворяйся, что ты глупее, чем выглядишь, — прорычал один из старейшин. — Нам нужна грибнина для свеппсалов, грибных залов. И всё, что только можно достать.

— Половина того, что ты видишь на столе, когда приходишь в Великий Зал, — это камнежоры! — вставил другой. Мягко пристыдил Уля за то, что тот жрёт с общака, видимо. Скьёль бы не понял. Видимо, старейшина тоже не рискнул довериться дварфу в деле понимания намёков и прояснил:

— Ты долгие сезоны ешь и пьёшь в Медном Горне. Неужели теперь, когда беда нависла над ним, ты отвернёшься от нас?

— Нет. Но я не поведу вас туда, где были Бледные. Я не хочу дразнить Старого Врага. Впрочем, кажется, совсем не так давно я слышал, что вместо меня есть другой смелый дварф, готовый повести за собой хеймаров Медного Горна. Кажется, это был один из вас.

Повисло молчание. Растерянность старейшин аж звенела в воздухе. Иначе как бы я её услышал, если не видел их лиц?

Уль хохотнул.

— Вы думаете, что я не вижу, куда вы целите киркой? Прямо в меня! Хотите, чтобы я пошёл в Фейтхолл и попросил для вас еды? Или чтобы вам в этом году простили общий взнос?

Старейшины молчали.

— Вы забыли, кто я и зачем я тут. То, что я не бросаю камни слов на общем собрании и вожу ваших короткобородых во тьму, не делает меня глупым или наивным, седобородые. И я бы мог помочь вам, если бы вы попросили об этом прямо. Вместо этого же вы решили поманить меня, как прыгунка куском грибнины! И чем же вы готовы рискнуть? Благополучием своего хейма! Ха!

Уль внезапно выскочил из двери гродсала и потопал прочь.

Я едва успел упрятаться подальше в тень.

— Постой, Уль! — за ним выбежал один из старейшин. — Прости нас! Мы знали, что ты достойный, и уважаем тебя. Ты подозреваешь нас...

Уль резко обернулся и шагнул навстречу седобородому.

— В том, что вы прознали, что скоро мне должны отдать долг в стадо камнежоров, и решили, что будет хорошо, если бы я отдал его вам?

Очередное молчание. Пока я растерянно собирал вместе слова... Нет, у родов есть, так сказать, личное пространство. В родовой галерее есть что-то вроде огородов. Но чтобы своё стадо? Кстати, сколько это?

— До Фейтхолла трудный и долгий путь. Синий Камень, в котором пасутся твои стада, всего в двух днях пути, и почти вест путь до него пролегает безопасными тоннелями, — тихо сказал второй старейшина. — А другими и вовсе нельзя провести стадо камнежоров, ведь придётся смотреть за ними, иначе они пожрут друг друга.

Да, есть у камнежоров такой грешок. Проблема с камнежорами, из-за которой они, видимо, и перезаражались, в том, что растут они неравномерно. При этом у них есть дурацкая склонность пытаться сожрать того, кто помельче. Иногда кидаются разом, как по предварительному сговору. Поэтому их постоянно и перемещают из одного гродсала в другой, чтобы они были примерно одинаковые. Плодятся они стремительно, видимо из-за того, что в дикой природе выживает один из тысячи. Собственно, это и есть основной продукт — их личинки. Ну, вот такие у нас коровки, такое молоко. Однако растут они сравнительно долго, а пока растут не нерестятся. Если заражены все взрослые, а скорее всего так и есть, то в ближайшее время у нас будут проблемы. На камнежоров в Медном Горне многое завязано. С голода не помрём, на толстошлемниках протянем, но радости мало. Может, даже придётся выдачу пива сократить.

От пришедшей в голову перспективы я так ужаснулся, что едва сдержался, чтобы не прикрыть бороду руками.

— Вы всё выведали, — процедил Уль. — Всё рассчитали. Кроме того, что я не стану, как короткобородый, слушать вас, раскрыв рот. Вы мне не нравитесь. Гребёте под себя. Окружаете себя роскошью — по-дварфийски это слово можно перевести как «набрать еды столько, что нельзя съесть и она испортится», — и вам всё мало. Хотите больше и больше. Сколько вы обещали отдавать Фейтхоллу меди? Тысячу мер? Две тысячи? Но я вижу, как хеймары Медного Горна работают не разгибая спин, а вы всё повторяете, что меди мало!

— Жилы оскудели! — вскинулся старейшина.

Они забыли взять фонарь, и света из открытой двери гродсала было слишком мало для того, чтобы я мог разглядеть их бороды и отличить одного от другого. Хм. А ещё, возможно, просто когда видишь их бороды, перестаёшь замечать, как они похожи. Если не брать бороды, то точно одного рода.

Уль резко придвинулся к сказавшему это седобороду, и мне даже показалось, что он его ударит. Но, разумеется, нет. У нас, у дварфов, тут обычно все вежливые. Закрытое помещение, деваться некуда, хуже, чем на японских островах. Поэтому и общество ещё более табуированное. По сути, по человеческим меркам, Уль сейчас снял штаны и буквально бил струёй в лица уважаемых людей. Моё дварфийское нутро слегка оправилось от первоначального шока и гнева, но удивляться я не перестал.

— Потрясите сундуки в родовой галерее, заплатите охотникам золотом, и они пригонят вам из Фейтхолла столько камнежоров, сколько вы успеете приготовить гродсаллов! — прорычал Уль.

Потом сделал пару шагов назад и только после этого развернулся и пошёл прочь.

Ага, а вот и обратная сторона очень табуированного общества. Для дварфа и в самом деле любой скандал — мучительная пытка стыдом. Поэтому часто бывает так, что легче убить, чем ругаться.

— Зачем, если мы можем заплатить тебе? — крикнул вдогонку Улю один из седобородых.

Тот остановился. Обернулся. Долго и пристально смотрел на старейшин, заставив меня не просто замереть в углу, а даже дышать перестать. Я был метрах в десяти, не больше. Хорошо, что дварфы не видят в темноте. Скьель, правда, всегда думал наоборот.

Уль вдруг улыбнулся. Обычной, дварфийской улыбкой, обнажающей почти все зубы. Кстати, похоже, у дварфов они заметно крупнее человеческих. Без гротеска, но всё же. Уль раскрыл объятия старейшинам, подошёл к ним, приобнял их за плечи и повёл в темноту, громко спрашивая и посмеиваясь:

— А не подняться ли нам в Великий Зал, чтобы насладиться его великолепием? А не пополнить ли нам наши кубки и не спеть ли пару песен?! Мне нравится та, где рассказывается о мече Кхар-Гхрима. Кстати, мой сын уже совсем взрослый. Я думаю, пора ему завести личный щит, шлем и всё остальное...

Я долго и терпеливо стоял в нише. А мысли в моей голове метались, как стая напуганных летучих мышей. Впрочем, моими эти мысли были лишь отчасти. Скьель во мне переживал смятение, сродни тому, что, наверное, испытал бы стахановец, попав на дачу грузинского секретаря обкома. Как же так? А я всю жизнь жил по негласным законам: работай не хуже других, ешь не больше остальных, пиво первым не проси. Хочешь кольчугу? Покрой искусными узорами двести здоровенных медных сосудов, работай каждый день так, чтобы аж падал и старейшины выдадут её тебе как награду. Думай, как себя ведёшь, что дварфы скажут...

И тем не менее бардак в голове так и остался заперт в голове,. Я не выдал себя ни шорохом, ни движением, когда один из старейшин вернулся, торопливо перебирая ножками и ругаясь в бороду, взял забытый ими фонарь и отправился догонять Уля и второго. И только после этого я осторожно, не торопясь, пошёл следом.

Глава 6

В Подземье нет времени суток. Но есть время для работы и отдыха. Как ни крути, а если уж ты занимаешься земледелием, тебе придётся отслеживать время. Не важно, чтобы знать, когда засеивать пшеницу, чтобы её снегом не замело, или когда толстошлемникам минеральную подкормку подливать. Да и работу как-то надо было планировать. Клепсидры, больше похожие на замысловатые механические часы, в Великом Зале отбили «утренние» гонги. Большинство дварфов в это время только просыпались.

А мы уже были полностью готовы и стояли у «выходного шлюза», расположенного не так далеко от Великого Зала и оттого особенно укреплённого. Тут даже была малая столовая зала. В ней пахло мокрым камнем, старым ламповым желе и горячей грибной кашей, которую спешно запихивали в себя многоопытные охотники. Чтобы сэкономить еду, что взяли с собой. Грим, впрочем, не ел. Молча стоял в полном доспехе, неподвижный, как подпорка в штольне. Не знаю, что ему пообещал Уль, но теперь охотники шли с ним. Сам Уль ходил между охотниками и волокитами, проверяя укладку бороды, укладку в заплечных мешках, обувь и оружие. Именно в таком порядке.

При этом он тихонько напевал соответствующий стих. Дварфы всё делали не торопясь и основательно. В этой культуре не прощали ошибок, потому что их не прощала природа. Потому многое в них виделось мне похожим на военные уставы, превращённые в традиции и обычаи. Вот сейчас, по сути, этакий аналог проверки перед вылетом. Только вылетаем в подземные джунгли мы, а не вертолёты.

Мы с Торвом пока были и не с охотниками, и не с теми, кого послали с Улем старейшины. Поскольку мы уходили из цитадели в этот раз навсегда, было бы правильно, чтобы родичи простились с нами ещё раз. Поэтому к нам, прямо сюда, пришли семьи.

Торв прощался долго. Не потому, что любил покрасоваться на публику, что для дварфа, вообще странно. Он любил. Но сейчас просто у него было с кем. Сначала подошла одна женщина, потом вторая, потом трое детей, потом ещё двое, потом взрослая дочь с зарёванным лицом. Она держалась, поскольку показывать эмоции на людях нельзя, но женщинам были послабления. Поэтому она всё-таки разревелась, едва успев обнять Торва, после чего убежала. Белозуб принимал это всё с достоинством. Одного мальчишку поднял, как мешок, и встряхнул в воздухе, сказав, чтобы тот учился держать щит недвижно, как скала. Вернётся, проверит. Женщине, поправлявшей ему бороду, он сказал, чтобы та хотя бы не отдавала себя совсем уж всей цитадели. Та засмеялась, но глаза у неё стали совсем нехорошие.

Я смотрел на это и завидовал. Не семье. Простоте.

У меня всё вышло короче. Пришёл отец. Протянул руку, и вблизи стало видно, что она дрожит. Видимо, он хотел меня обнять, но в последний момент сдержался и лишь коснулся шлема.

— Он принадлежал моему отцу. А до него его отцу. Береги его.

И, быстро развернувшись, зашагал прочь.

У меня остро заныло в груди, как будто кто-то внутри схватил и выкручивал. Скьель учился мастерству у своего отца. Собственно, Скьель проводил с отцом и его братом столько же времени, сколько я в интернете и школе. Даже больше. Мне же было как-то тоскливо и очень стыдно, будто я подглядываю за чужим.

Я бы догнал и обнял отца, но я был уже достаточно дварфом, чтобы знать: он убегает, чтобы спрятать слёзы.

Жена ко мне не вышла. Ждала в боковой галерее, где из узкого вентиляционного штрека шёл тёплый воздух от глубинных печей. Не плакала. Не причитала. Просто посмотрела сперва на меня, потом на щит, потом на пояс с кружкой и сказала:

— Зачем лучшую взял?

— Это ж моя любимая, — растерялся я. И тупо уточнил: — Кружка.

— Мог бы и похуже выбрать.

Она раздражённо пробежалась глазами по украшенному драгоценными камнями шлему и дорогущей кольчуге. Остановила взгляд на щите. Тоже немало стоившем.

У дварфов пары на всю жизнь не были редкостью. Но чаще женщины после пяти лет уходили от одного мужа к другому. Считалось, что при этом она могла взять из дома лучшее из личных вещей, столько, сколько унесёт. Внезапная досада на Скьеля за то, что он унёс дорогое оружие, осталась бы для самого Скьеля, бывшего дварфом добродушным и оттого не ждущим от других подлости, незамеченной. Но не для меня.

— Узнаю, что сына против меня настраиваешь, — я очень человеческим жестом поскрёб бороду. Для дварфийки это, должно быть, выглядело, как если бы человек руки облизал. — Вернусь и зарублю.

Тут до неё дошло, что она стоит в стороне от всех, в полутьме, с человеком, которого выгнали из крепости в основном из-за странного поведения. Тьфу ты. Дварфом.

К счастью, мы не задержались надолго. Из-за близости к сердцу цитадели местный «выходной шлюз» был укреплён как средненький вход в средневековый замок. Несколько резких поворотов, простреливаемых со стрелковых галерей, и ловушки, которые заставили бы удивиться даже Индиану Джонса: падающие потолки и готовые обрушиться вниз громадные каменные катки в узких наклонных тоннелях. И всё это ещё и разделено дверями-пробками.

Тяжёлая наружная круглая плита медленно ушла в сторону, влекомая намотанной на специальные выступы цепью, конец которой скрывался в узком отверстии стены. Причём вторую дверь за нами уже закрыли. Прямо как в космос выходишь, честное слово. Из щели пахнуло речной сыростью и старым холодом. Мы привычно сбились в строй с волокитами, но Грим цыкнул, и, вспомнив, что теперь мы теперь охотники, я и Торв тихонько вытекли наружу, на считавшийся безопасным ход вдоль подземной реки.

Река шла слева. Не широкая, но быстрая. Чёрная, с тёмно-зелёным отсветом там, где в воде жили светящиеся маты. Правый берег был местами обтёсан и укреплён, местами так и оставался природной стеной, с наростами известняка, потёками и узкими трещинами, за которые неприятно цеплялся взгляд. Где-то дорога шла по живому камню, где-то по высеченным в скале узким уступам, ещё при дедах. Над водой кое-где висел белёсый туман. Уль ещё перед выходом велел к воде не лезть. В реке может быть крупная рыбка.

— Отсюда, вниз по течению, до Фейтхола два дня, — показал жестами мне Торв, легко шагая впереди. Хвастался знанием географии, не иначе. — Если не торопиться и не дать Хедди упасть в воду.

Хедди, шедший с остальными волокитами, громко и возмущённо фыркнул, заслужив полный бешенства взгляд от Уля. Хоть ход и считался относительно безопасным, полностью герметичным, как цитадель, он не был, поэтому расслабляться было нельзя. Вообще расслабляться нельзя, это быстро входит в привычку.

Торв хмыкнул и хотел показать что-то ещё, но над ним навис Уль и послал его вперёд, к Гриму. Тот послал его ещё дальше, перед охотниками. Торв был заметно выше остальных, ещё и не носил тяжёлого щита, так что в какой-то степени и вправду мог сойти за разведчика. Так или иначе, он пошёл вперёд, а все остальные, по старой дварфийской привычке, сосредоточились на том, что делают. Переставляли ноги.

Надменность Торва понятна. В принципе, дварфы и в самом деле жили в довольно ограниченном мирке. Ну, вроде как не особо интересно им было, что там, в двух днях вниз по течению реки. Хотя именно так мы сплавляли медь в Фейтхолл — на плотах из губки каменной твёрдости. Это не человеческая не любопытность просто очередной мазок к картине реально другого подвида человека, которая медленно складывалась в моей голове.

Зато дварфы бы наверняка знали в подробностях, откуда в розетке ток. Причём не просто перечислили бы виды электростанций, трансформаторы и линии высоковольтных передач, но точно сказали бы, зачем конкретно этот трансформатор перед ЛЭП нужен. И чем именно сотовый телефон отличается от радио. Люди, похоже, куда более распределены в спектре интересов. У нас тоже такие задроты есть. Но всё же мы как будто куда более кочевые, и нам реально интереснее всякие там далёкие земли, чем то, как устроена жизнь вокруг нас.

Скьель жил в своём крохотном мирке, просто не замечая ничего вокруг. И был счастлив. Жаль, но, похоже, я, поселившись в его голове, так не смогу.

Торв Белозуб ошибся. Я знал про путь до Фейтхолла. И даже больше. Я бывал в сердце дварфийской цивилизации, в Священном хейме, который чаще называли Семидесятивратной Цитаделью.

Мы топали и топали. Дорога шла вниз, и, хотя была немного скользкой, идти было легко, несмотря на груз за плечами. Времени у меня сейчас много, поэтому я вдруг понял, что с самого начала моего появления тут так толком и не обдумал произошедшее.

Первые лет тридцать своей жизни Скьель был довольно обычным дварфом. Вырос, дожил до двадцати шести и женился, завёл детей и достиг заметных ступеней в иерархии своей маленькой Цитадели Медного Горна — стал уважаемым и умелым гравёром. Я специализируюсь на гравировке, руки у меня золотые. К своим годам я был красив, богат и счастлив, жизнь была относительно спокойна — я выходил за стены только шесть раз. Всегда удачно. У меня только пара шрамов и нет половины уха. Поэтому родичи меня иногда называли Везунчиком. Ну, тут надо понимать — у дварфов нет слова «везение». Есть нечто вроде «опять живой» и выражение «крайняя крепь». Это когда в шахте обвал, и так называют последнюю подпорку, которую не засыпало. Ну вот, я, короче, был «Крайней Крепью», и это было очень круто, прямо как титул.

А потом, совсем недавно, на меня упал камень. Обвал в шахте. Меня там не должно было быть, но вот был. Помогал проходчикам. Я считаю — сглазили. Камень раскроил череп, к счастью, у дварфов медицина именно на такие повреждения и заточена.

Череп зарос, а вот в себя я не пришёл. Кома. Моё тело отвезли в местный центр традиционной медицины, в Семидесятивратную Цитадель. Благо, от неё до Фейтхолла есть прямой путь по подземной реке. Фейтхолл вообще на этом специализируется — у них огромная каверна с озером, в которое стекается много рек. Они умудрились её полностью обезопасить и превратить огромный сад. А благодаря рекам, по которым можно сплавлять грузы, и менять на еду, еще и стали центром... Центром чего-то, из чего потом может вырасти государство, например. И все же, даже путешествие в относительно безопасных тоннелях, все равно долго и дорого, но я же уже говорил, что я был солидным чело... дварфом. Вернее мой отец. Вернее, отец Скьеля. Я у него младший и последний.

Так, что-то я расстроился. Где моя кружка. Итак, продолжим.

Ну вот туда меня и отволокли, а что там произошло, я не в курсе. Не успел выяснить. Дварфы, они, в общем, не особо общительные. К тому же занимался этим отец, а задавать вопросы отцу вообще как-то не принято. Стеснительно. Так что мне остаются только предположения. Лечение, конечно, помогло — я начал двигаться и разговаривать, — но помогло не в полной мере. Я окончательно пришёл в себя уже в Медном Горне, хотя дорогу урывками помню.

Я, как бы это сказать помягче... начал проявлять некоторые странности. Ох, ладно, кого я обманываю — все сошлись во мнении, что мозги мне отшибло напрочь. Я, по общему мнению, самым серьёзным образом спятил. Вывихнул себе мозг настолько сильно, что едва цепляюсь за реальность.

В конце концов, родных и близких можно понять. Я с трудом узнавал их лица, метался по цитадели, громко кричал, за что, кстати, получил в морду, утверждал, что меня зовут С-ла-ва. Но если всё вышеперечисленное ещё можно было стерпеть, то последней каплей стало моё крайне непристойное поведение — мало того, что я ложился спать, не надев специальный чехол на бороду, что бывает если ты планируешь заново её уложить с утра, так по утрам я дважды появлялся на людях с неуложенной и неукрашенной бородой.

Это было чудовищно, и, если бы я дал себе труд заглянуть в память своего тела, я бы обнаружил, что подобное поведение сродни тому, как если бы у нас гражданин вдруг выбежал на улицу голым и начал кидать в прохожих свои фекалии.

Посмотрим правде в лицо — то, что я стал выглядеть откровенным психом в глазах родной крепости, только моя вина. Я вполне могу припомнить всю мою жизнь в этих родных стенах и поэтому мог бы вполне прикинуться той же самой «Крайней Крепью». И прожить долгую счастливую жизнь. Тем более что с диагнозом я не согласен. Я, конечно, попал в сложную жизненную ситуацию, но сумасшедшим себя признавать отказываюсь.

Хотя то, что я явно не в своём уме, отрицать, прямо скажем, глупо. В конце концов, я ведь думаю это на русском.

Так как в цитаделях дварфов помещения для помешанных не предусмотрены, меня ожидаемо выгнали. Ну, не прямо вот так на мороз, но за двери выставили. Прямо во тьму диких пещер. И я вам сразу скажу — уж лучше бы на мороз. С момента моего «выздоровления» до того, как за мной захлопнулась дверь родной твердыни, прошло всего дней десять. Если говорить строго — десять периодов сна, но я по старой привычке называю это днями. Не помогло даже то, что всю последнюю неделю я вёл себя прилично и искренне старался быть как все.

Тут у нас, под землёй, с социальными связями вообще строго. Один раз потерял доверие — и всё, до свидания. Конечно, нельзя сказать, что меня с котомкой в темноту выпнули. В это время как раз в крепость пришли охотники Грима.

Я уже упоминал, что выход из обжитых и надёжно огороженных пещер чреват некоторыми осложнениями для вышедших. Обычно это различные увечья, а часто вообще смерть. Очень специфическая, знаете ли, вокруг обстановка. Поэтому что охота, что война, что экспедиция — одинаково опасные мероприятия.

Меня пронзила острая догадка. Она толком не оформилась, но поразила меня так, что я аж остановился. Остановились и все вокруг, настороженно прислушиваясь. Уль вопросительно посмотрел на меня. Я сделал вид, что прислушиваюсь к тихому журчанию реки, и едва заметно покачал головой. "Показалось".

Мы пошли дальше.

Ой, а как интересно всё получается. В старейшинах-то у нас ходят в основном из одного рода. Ну да, всем за сто лет. Вот только посмотрите, кто у нас за стенами. Я. Из уважаемого из-за мастерства и довольно зажиточного рода. Сам по себе этот род усиливает цитадель Медного Горна, но по старой традиции старейшиной в ней может стать только тот, кто в ней вырос. Как главный инженер на ТЭЦ — нужно ещё студентом прийти работать, чтобы все нюансы знать. А ещё вот у нас есть Торв. Весёлый, душа компании, все любят его голос, а женщины и ещё некоторые части тела особенно. И вот он тоже тут. А ещё у нас есть Уль... Хотя нет. Вот Уль как раз выпадает. Он не местный. Но в остальном...

Я постарался напрячь память Скьеля, но ничего в ней особо больше не нашёл. Он был просто хорошим парнем, который хорошо работал на общее благо. К тому же родился и жил в этом мире, и ему не с чем было сравнивать.

А вот мне кажется, что как-то очень уж удачно так получается, что все сколько-нибудь заметные дварфы из цитадели как-то так убираются. Дело, похоже, даже не в том, что мы в отдалённом будущем могли бы стать старейшинами. У дварфов был институт этаких кризис-менеджеров, выборных «королей», получающих всю полноту власти. В силу традиций их обычно выбирали из определённых родов в каждой крепости, но вот в Медном Горне как-то не сложилось. И я, кажется, начинаю понимать почему.

Первый привал обычно происходит минут через пятнадцать после выхода. Во-первых, примерно в этом месте расположены вынесенные вперёд укрытия. Во-вторых, это последний шанс проверить, не забыли ли чего важного. В-третьих, за это время становится ясно, если у кого-то что-то не так со снаряжением, что-то там лязгает или натирает.

Как и следовало ожидать, проблемы вскрылись у половины. У меня тоже. Ослабла лямка заплечного мешка, и разносилось отверстие пояса, поддерживающего на талии кольчугу. Пришлось чиниться. И тогда мне пришло в голову сделать странное. Но я не успел. Вернее, так и не решился.

Я едва дотерпел до первого большого привала. Отправленные вперёд Торв с двумя охотниками в качестве головного дозора нашли специальное вырубленное углубление в стене, проверили его не поселился ли там кто, и развели внутри огонь. Дров тут не найти, но спасает магия. Кучу камней в центре обложили медными табличками с рунами, которые за полчаса нагрели камни до той степени, что на них можно было вскипятить воду. Этим, разумеется, никто не стал заниматься. Все пили пиво и закусывали маринованными личинками камнежоров. В ладонь величиной, вкусные как лобстер. Я ухрямкал вместе с панцирем.

А потом, преодолевая стеснительность, которую мог бы сравнить по своей человеческой жизни разве что с попыткой первого поцелуя, сделал вещь, довольно редкую и не очень приличную в обществе дварфов.

Я начал задавать вопросы.