Я дварф! Невозможная руна

Глава 1

Дварфам определённо не хватало немного предприимчивости. В моём мире из такого Оракула сделали бы религию. Вернее, в современном для меня мире это был бы аттракцион, приложение, в котором ещё для полного функционала надо купить платную подписку, и отдельный тариф «срочное пророчество», чтобы не ждать лимитов. Тут же всё было организовано примерно как производство хитинового клея. Эффективно, торжественно, с важными технологическими паузами и деталями, которые выглядели частью обряда.

Собственно, Оракул оказался большой и богато украшенной плитой, довольно похожей на те, что стояли на больших общих кухнях. Только кухонные плиты помогали готовить еду, а эта, как считалось, доводила до съедобного состояния решения.

Десятка полтора медных пластин были прикрыты аккуратными камнями, нагревшимися настолько, что горячий воздух лился вверх, как расплавленное стекло, размывая очертания предметов и делая происходящее несколько нереальным. И это было почти единственное в Оракуле от всякой волшебности. Почти, потому что камни грелись не от угля, не от масла и не от жар-желе. В глубине плиты, под слоями зелёного медного камня, горели руны.

Горели они, разумеется, не пламенем. Просто линии в камне были краснее остального, будто кто-то спрятал под толщей породы закат, который заблудился в Подземье и теперь, грозно алея, пытался выбраться наружу.

Очередь деловитых дварфов с небольшими, особым образом подготовленными пластинками от панцирей камнежоров двигалась мимо Оракула. Никто не падал на колени. Никто не закатывал глаза. Никто не взывал к богам так, будто те плохо слышат. Дварфы вообще не любили зря шуметь перед теми, кто и так сильнее.

Подходящий к Оракулу дварф держал табличку обеими руками, некоторое время молча смотрел на неё, потом бормотал в бороду вопрос. Не громко. Не для окружающих. Может быть, даже не для богов. Скорее для самой таблички, чтобы она знала, по какому поводу ей сейчас трескаться.

Жрец в аккуратном переднике и со здоровенными щипцами с плоскими губками выхватывал табличку прямо из рук и бросал на раскалённые камни. Второй, стоявший с другой стороны, выжидал ровно столько, сколько полагалось, подхватывал её и опускал в аккуратную квадратную ёмкость, наполненную водой.

Табличка с шипением и хрустом трескалась. Не разваливалась, нет. Именно трескалась. По ней разбегались тонкие, резкие линии. Некоторые прямые, некоторые угловатые, некоторые пересекались с неожиданной гармонией. Будто их заранее наметила рука мастера, но с желанием казаться случайностью.

После этого табличку вытаскивали из воды и отдавали страждущему.

Дальше начиналась самая важная часть. Дварф отходил в сторону, садился на каменную скамью и долго смотрел на трещины. Иногда один. Иногда рядом с жрецом-толкователем. Иногда с несколькими родственниками, потому что если уж получить совет богов, то в тесной компании удобнее спорить, что именно они имели в виду. А они именно что спорили, не принимая особо полученные советы на веру.

Мимо меня прошёл дварф, судя по оттенку бороды, издалека. Он держал свою табличку перед лицом и бормотал себе под нос:

– Ну конечно, конечно, надо было добавить молотый мирабилит... И настаивать. Настаивать дольше. Почему тут написано «жёлтый»? Нет, жёлтый – это глупо. И помолоть мельче. Точно, молоть на жёлтой мельнице!

Я взглянул на его табличку. Её покрывали рубленые, пересекающиеся трещины, похожие на руны. На мой взгляд, там с тем же успехом можно было прочитать: «купи жене новую кружку» или «не доверяй Орму, если он улыбается». Но дварф был совершенно уверен, что получил точный производственный совет по составу какой-то смеси.

И, что хуже, возможно, так оно и было.

Дварфы не называли это предсказанием. Предсказание – это когда тебе говорят, что случится. А дварфу это без толку. Они точно знают, что однажды свод где-то в крепости рухнет. Нужно знать, откуда лучше новые крепи ставить, в какую сторону пробить штольню, чтобы найти полость, и кого вовремя дёрнуть за бороду, чтобы на складе было необходимое для непредвиденного.

Оракул был нужен дварфам не как окошко в будущее. Хотя технически именно этим и являлся, потому и Оракул. Но дварфам от него было нужно, чтобы он давал направление удара.

Когда подошли мы, толпой огромной, жрецы со всем уважением организовали проход вне очереди. Не потому, что воины важнее ремесленников. Просто если три десятка вооружённых дварфов стоят у тебя за спиной и молчат, очередь сама начинает понимать, что у богов сейчас срочное дело.

Два сотника вместе взялись за золотую табличку.

Она заметно отличалась от слегка изогнутых кусочков хитина у остальных. Толще, тяжелее, непривычно гладкая, без всяких украшений. Золото держало магию лучше меди, но и стоило так, что обычный дварф предпочёл бы спросить совета у потолка пещеры и успокоиться на этом, чем бросать такую вещь на раскалённые камни.

Сотники пробормотали вопрос в бороды.

Жрец принял табличку осторожнее, чем принимал остальные. Положил её на камни не броском, а почти с поклоном. Горячий воздух дрогнул. Руны под плитой налились красным. Мне показалось, что даже камни вокруг на мгновение стали ярче.

Не надо быть дварфом, чтобы ожидать: золото расплавится и потечёт.

Вместо этого табличка начала съёживаться, как фольга. Медленно, нехотя, будто невидимые пальцы сминали её с краёв к середине. По мягкому металлу пошли складки. Они вставали рёбрами, ломались, пересекались, углублялись. Некоторые линии возникали прямо на глазах, как трещины на льду, только льдом было золото, а холод заменял жар богов.

Жрец подхватил табличку щипцами и опустил в воду.

Шипение вышло такое, что несколько воинов одновременно машинально повели плечами, будто стряхивая щит со спины, наполнив зал тихим металлическим позвякиванием украшений в бородах.

Когда табличку вынули, она больше не была гладкой. Пожёванная огнём, смятая, покрытая складками и трещинами, она выглядела как маленькое поле битвы, на котором сражались руны.

Будучи гравёром, я удостоился чести взглянуть первым.

На ней, к моему потрясению, чётко читались знаки. Не все. Некоторые были кривыми, некоторые оборванными, некоторые складывались так, будто бог писал в темноте и очень торопился. Но это были руны. И они даже собирались в слова.

С ошибками.

Впрочем, учитывая, что слова буквально сложились из складок на золоте, придираться было бы мелочно. Даже по человеческим меркам. А уж по дварфийским я сейчас наблюдал чудо такой силы, что мне следовало немедленно задуматься о том, не следует ли мне что-то сделать и для богов, а также о цене молчаливых бдений перед их треножниками. Ну, или о том, не слишком ли много я сегодня пил.

– Его... один... три... – пробормотал я.

Сотники уставились на меня так, будто я сейчас должен был развернуть перед ними готовый план кампании, смету, график работ и список ответственных. А вместо этого залаял.

Я снова посмотрел на табличку.

Руны упрямо не становились понятнее. Более того, одна из них подозрительно напоминала ошибочно вырезанный знак, который ученик обычно прячет под декоративной завитушкой.

Видя наши затруднения, к нам подошёл жрец-толкователь. Он не стал выхватывать табличку. Только почтительно наклонился, дождался, пока ему позволят взглянуть, и долго смотрел на складки золота. Потом провёл пальцем над одной линией, не касаясь металла, потом над другой.

– Не «его», – сказал он наконец. – «Тот». Здесь не имя. Указание.

Сотники переглянулись.

Жрец снова всмотрелся в табличку. Его борода чуть шевелилась, будто он беззвучно перебирал варианты. Потом он выпрямился и провозгласил так, чтобы слышали все три десятка воинов:

– Третьим будет тот, кто сам на третьего укажет.

Повисла тишина.

Вот так у дварфов и работали пророчества. Людям бы, наверное, стало досадно. Где имя? Где место? Где дата? Где нормальный ответ, в конце концов?

Но дварфы слушали иначе. Для них всё стало понятно. Точнее, ничего не понятно, но в нужный момент всё станет понятно. «Как загорится зелёный, идти вперёд». Просто держи инструкцию в голове.

Когда все остальные разобрали свои хитиновые таблички и пристроились в честную очередь, чтобы задать свои вопросы, я тихонько ушёл. Дварфы не особо скрывали предсказания ни от других, ни от жрецов.

Я малость опасался, что остальные боги мне выпишут чёрную метку. Что бы там ни говорило существо, назвавшее себя Лофтом, я сомневался, что другие боги не держат на него зла. И это не потому, что он чёрный. Вспыльчивый он какой-то. И очень эгоистичный.

Обдумав произошедшее в его храме, я решил, что он взбесился не просто потому, что я начал управлять его картой без спроса. А потому, что он сам до этого не додумался.

Это уже другое. Дварф может кинуться в драку, а то и упасть в тёмный омут бездумной ярости, если увидит, что кто-то схватил его любимый инструмент. Но только при условии, что этот кто-то не делает этим инструментом нечто достойное.

Скьель не раз видел, как, увлёкшись, ученики выхватывали у наставников из рук всё, что им понадобится, и дварфы только ворчали, изображая недовольство. Но некоторые, некоторые бесились именно если кто-то делал не хуже. Таких, впрочем, очень недолюбливали.

Как ни крути, но Лофт показался мне и в самом деле малость похожим на дварфа повадками. И оттого его поведение было ещё более неприятным. Чем больше я о нём думал, тем больше он мне не нравился.

Оставив остальных в зале Оракула, я подошёл к стоящему у одного из входов младшему жрецу, или кто он там. Он присматривал за порядком и направлял запутавшихся в сложной и незнакомой обстановке дварфов, а таких было полно.

Я тихо задал ему вопрос, не очень надеясь на ответ. К моему удивлению, он понятливо кивнул. Подозвал знаком дварфа с седой бородой.

Я повторил вопрос седобородому. Тот понятливо кивнул. Подозвал третьего.

В этот раз повторять вопрос мне не пришлось. Седобородый сам уже что-то нашептал подошедшему крепкому дварфу, тот внимательно посмотрел на меня и знаком предложил следовать за ним.

Я к этому моменту уже вспотел от невыносимого стыда из-за того, что создаю незнакомым дварфам столько мороки.

Нет, со стеснительностью надо что-то сделать. Хотя что тут сделаешь.

Меня провели к вагонетке облегчённой конструкции. Пассажирская? Сопровождающий отправился вместе со мной.

Вагонетка скользила под уклон, нам оставалось только приглядывать за скоростью, держа руки на тормозных рычагах. Я, не удержавшись, громко спросил, стараясь перекричать шум от набегающего воздуха:

— Ты ведёшь меня к Фруне Низкий Свод?

Сопровождающий посмотрел на меня внимательно. Кивнул. Подумал. И показал знаками:

— Да.

С жестом прочности. Получилось: «Да!»

Фруна была тем самым дварфом, кого «заметили» боги. А конкретно Видра — богиня мудрости и знаний. Если уж у кого про руны спрашивать, так это у неё.

По моим прикидкам, камнежор становится полностью взрослым года за три. Время вроде было. Но имело смысл поторопиться: у меня тут некоторым образом вспыльчивое божество дедлайны ставит.

Меня провели не просто к Фруне Низкий Свод. Вернее, к ней-то меня и провели. Но я ожидал привычное зрелище: долгий путь через мастерские, среди рядов верстаков и рабочих мест, и меня подведут к одному из них. Возможно, самому богато украшенному. Может, даже в центре. И там будет сидеть она. Или, если она слишком стара, меня проведут в родовую галерею, и там, в жилых палатах, она будет лежать, укрытая двумя одеялами и заботой внучек.

Случилось именно так. Но иначе.

Меня провели к месту, которое по всем признакам должно было называться родовой галереей, но... ею не было. Дварф бы не смог подобрать нужное слово. Я бы назвал это резиденцией. Причём резиденцией не человеческого вельможи, нет. Может, если бы какой-нибудь тосканский герцог эпохи Возрождения внезапно стал дварфом, ушёл жить в глубину горы, выучился резать камень, возненавидел лишние изгибы и начал строить всё так, чтобы оно пережило поколения, осаду Старого Врага и затопление, получилось бы примерно так.

Сначала был длинный проход, облицованный серым камнем с тонкими медными жилками, поблёскивающими в лучах фонаря, как блёстки. Камень не просто выровняли. Его выправили до состояния нравственного упрёка всем остальным мастерам по камню, что выравнивают стены. Ни выступа, почти невидимые щели между облицовочными плитами. Но при этом всё вокруг не казалось пустым. По стенам шли узкие ниши с синими кристаллами подсветки, внутри и на углах неглубокие рельефы: своды, крепи, подпорки, дварфы с отвесами, дварфийки с чертёжными пластинами, разрезы каких-то механизмов. Не подвиги. Не битвы. Работа. Очень хорошая работа.

Потом проход открылся в зал.

И я остановился.

Внутри был бассейн.

Он был глубокий. Я нутром почуял. Для дварфа увидеть рядом двухметровый бассейн, это как для обычного человека оказаться на краю крыши двадцатиэтажного здания. Ладно, не прямо под ногами, но чувство неприятное. Ограждения нет, поэтому двигаться дальше хотелось очень осторожно.

Вода темнела в прямоугольной чаше сложной формы из тёмного камня, почти чёрного, с зелёными прожилками. По краям шли низкие ступени, а над водой, под самым сводом, тянулись тонкие медные трубки. Из них капала вода. Не потому, что протекали. Нет, слишком уж ровно капала. Каждая капля падала с собственной медленной важностью, ударяла по поверхности и расходилась кругами. Вдоль стен стояли бронзовые чаши со светящимся жар-желе, но свет был приглушённый, мягкий, тёплый. Вода отражала его так, что весь зал чуть шевелился.

Как человек я сразу подумал: роскошь.

Как дварф я подумал: зачем?

Потом присмотрелся и понял: не просто бассейн. Водомер. Огромный, безумно красивый, встроенный в дом водомер. На бортах чаши были нанесены деления, руны, крохотные знаки, похожие то ли на числа, то ли на молитвы для очень занудных богов. Вот там, почти вровень с водой, разделительная переборка, за которой пустое сейчас углубление размером с джакузи и аккуратным рычагом подъёмника над ним. Похоже, в нём можно мерить объём предметов сложной формы. Несколько бронзовых поплавков на тонких цепях уходили в боковые ниши. Там что-то тихо щёлкало.

Вокруг работали дварфийки. Молодые, в аккуратных передниках, с уложенными волосами, с простыми, но очень хорошо сделанными украшениями. Кто-то переписывал знаки на тонкие металлические пластины. Кто-то разбирал непривычный механизм вагонетки.

Охрана тоже была.

Не демонстративная. Не стояли двое здоровых бородачей с копьями у двери, не пялились грозно на каждого вошедшего. Но я заметил дварфа у дальнего прохода. Он сидел на скамье, будто просто отдыхал, и чинил ремень на щите. Это трудно делать в кольчуге, но возможно. Почему нет.

Другой широкоплечий дварф в наборной броне перебирал на столе чертежи на больших кожаных листах. Делал он это неторопливо, поскольку ему приходилось не очень удобно. Короткий метательный топор зато был прямо под рукой.

А у бассейна, у самой воды, будто наблюдая за поплавками, стоял крепкий седобородый старик. Он то и дело переводил взгляд на меня. Потом на поплавки. Спокойное, но сосредоточенное лицо. С таким лицом стоят, когда уже заметили прыгунка и ждут, сделает ли он глупость и нападёт.

Место было странное. Слишком централизованное.

В обычной родовой галерее всё держалось бы на роде. На старших, младших, общих нишах, семейных проходах, местах работы, памяти, еды, сна. Тут же всё, совершенно всё, было собрано вокруг одного центра. Вокруг Фруны.

Глава 2

Сопровождающий подвёл меня к боковому залу, где стояли столы. Не обеденные. Рабочие. Длинные каменные плиты на низких основаниях, с изящными, оплетёнными орнаментом желобами по краям, чтобы ничего не скатывалось. На них лежали механизмы, чертежи на кожаных листах, странные устройства, куски камня, рунные плиты с намеченными мелом рунами, инструменты и книги.

Книги были дварфийские.

То есть не книги вовсе, если вы человек и привыкли к мягким страницам. Стопки тонких металлических пластин, скреплённых кольцами или хитрыми шарнирами. Где-то бронза, где-то медь, где-то серебристый металл, похожий на очень светлое железо. Некоторые листы были исписаны рунами так мелко, что я невольно потянулся к ним взглядом, как гравёр, желая оценить, как получилось. И узнать, каким инструментом делали.

За центральным столом, в центре всего этого, сидела Фруна Низкий Свод.

Я ожидал увидеть кого-то вроде статуи. Живую реликвию. Единственную дварфийку из ныне живущих, которую заметили боги. То есть единственную до недавнего времени. До Торва. Что странно, Торв же вроде как вполне обычный дварф. И всё же почему-то я внутри ждал, что она будет выглядеть так, будто уже наполовину стала собственной статуей для Великого Чертога.

Она оказалась просто старой дварфийкой.

Низкая даже по нашим меркам. Широкая. Одета без демонстративной роскоши Фейтхолла, но каждая деталь на ней выглядела так правильно, будто это было математически выверено. Лицо морщинистое, спокойное, тяжёлое. Не доброе в человеческом смысле. Скорее такое лицо бывает у старой бабушки, которая уже видела, как дети падают в колодец, мужчины врут о запасах, мастера портят хорошую бронзу, а своды держатся вопреки расчётам. И поэтому ничему особо не удивляется.

Она подняла на меня глаза.

— Скьель из Медного Горна, — сказал мой сопровождающий, и я вздрогнул от неожиданности.

Совсем забыл о нём.

Я положил руку на сердце, хотя хотелось поклониться. Но тут так не принято. Понял, что не знаю, куда деть вторую руку. Потом вспомнил, что у меня есть борода, и едва не ухватился за неё, как за поручень. В последний момент вцепился в кружку, едва не начав от неё отхлёбывать.

— Фруна Низкий Свод, — сказал я. — Я хотел бы... то есть мне нужно... Я пришёл спросить...

Она ждала.

Это было ужасно. Если бы она перебила, нахмурилась или велела говорить толком, стало бы легче. Но она просто ждала, и от этого слова внутри меня начали вести себя как волокиты у входа в опасную рощу. Толкались, мешались и пытались собраться вместе, но только разбегались всё дальше в разные стороны.

— Я хотел бы выучить руны, — наконец выдавил я.

Немного подумал. И добавил:

— Особенно те, что творят волшебство.

И застыл.

Ну, вроде как они тайные. Я ожидал, что все на меня обернутся и посмотрят с удивлением. Дварфийки за столами продолжили работать. Охрана продолжила не быть охраной. Вода продолжила капать в бассейн. Фруна спокойно кивнула.

— Многие приходят за этим. Я тебе могу дать лишь основы, — сказала она.

Я почувствовал, как уши начинают нагреваться.

— Я не совсем... не с самого начала. То есть я знаю знаки. Некоторые. Как гравёр. Но не понимаю, почему они работают. И мне надо понять, как...

Я замолчал, потому что едва не сказал: «как наполнить руны магией». Слишком амбициозно для простого дварфа. И попахивает существом. Первое уже очень плохо, но за второе точно выставят во тьму.

Фруна смотрела всё так же спокойно.

— Я знаю лучше, — сказала она.

Я моргнул.

А вот она от скромности не страдает. Волнение и смущение на секунду сменились лёгким раздражением.

— Что знаете?

— Тебе нужны не скрытые руны. Тебе нужны основы. Так ты найдёшь их сам, если окажешься достоин.

После этого она повернулась к одной из учениц и сказала несколько слов. Та тут же ушла в боковую нишу. Не побежала, конечно. Дварфы почти не бегают, если поблизости нет угрозы детям, обвала или особенно хорошего пива. Но пошла быстро.

Фруна указала мне на каменный табурет напротив.

— Садись. Когда дварф стоит с таким лицом, ему надо сесть и выпить пива. Это помогает разговору.

Я обдумал её слова и признал, что в них немало мудрости. Я сел. Одна из девушек поставила передо мной небольшой бочонок. Кружка у меня, разумеется, всегда с собой. А теперь я мог её пополнять.

Ученица вернулась с книгой, едва я успел сделать пару глотков. Я, даже с некоторым сожалением, повесил кружку обратно на пояс и принял книгу.

Бронзовые страницы, тонкие, но всё равно тяжёлые, были собраны на трёх кольцах. Обложка тоже бронзовая, с накладками из меди и тёмного камня.

Ни названия. Ни подписи мастера. Ни красивой рамки. У дварфов это означало, что вещь или совсем обычная, или такая важная, что украшать и подписывать её мастер постеснялся.

Фруна сидела довольно далеко, через стол. Она всё это время копалась в чертежах, изредка отпивая из своей кружки. Услышав, как звякнула бронза книги в моих руках, она тут же отозвалась:

— Открывай.

Я осторожно поддел первую страницу. Бронза была приятной и тёплой. На первой странице ровный квадрат из рун. Очень примитивных, похожих на те знаки, которыми мы помечаем важное на стенах опасных тоннелей. Черты, сходящиеся под разными углами. Вот отличие: у некоторых попадается маленький кружок на пересечении двух из них. Его трудно гравировать или вырезать в камне, в рунном алфавите или путевых знаках такого нет.

— Это всё руны Основы. Переверни страницу и найдёшь пояснения к первой.

Я перевернул. Действительно, первый знак, и под ним несколько строк рунного текста. Более привычных. Я прочитал их и почувствовал себя не особенно умным.

Фруна, кажется, заметила.

— Вначале была Основа. Потом мы придумали, чтобы они соответствовали слогам. Потом цифрам. Дварфам надо было считать долги, помечать склады, писать имена и события. Для пометок за стенами мы использовали более простые знаки, совсем мало похожие на Основы. Всего Основ шестьдесят четыре, и их трудно запомнить. Поэтому я дам тебе книгу. Не торопись. Сначала прочитай всё и спроси, если что-то не поймёшь.

Я снова глянул на первый лист. Основы местами выглядели как иллюстрации к задаче из учебника геометрии. Не хватало только нескольких линий, чтобы треугольников наделать. Я открыл страницу с первой руной и начал читать. Как я и ожидал, это было пояснение. Но не такое, какого я ожидал. Не внятное. А дварфийское.

«Это ход».

Я озадаченно посмотрел на Фруну. Разумеется, она ожидала этого взгляда. Отхлебнула пива и ласково, терпеливо начала говорить:

— Не проход. Не тоннель. Не дорога. Ход. Разница важна. Проход существует в камне. Ход существует в действии.

Я закивал от смущения. Перелистнул страницу.

«Это упор».

Опять удивлённый взгляд на Фруну. Опять сомнительное объяснение:

— Это не крепь. Крепь делают из камня, грибнины и чего-то другого, что есть под рукой. Упор — это то, что не даёт изменению стать падением.

Я сдержался и не стал кивать.

Фруна продолжала спокойно, как добрая бабушка, которая объясняет ребёнку, почему не надо пить из бочки с травильным раствором. Только иногда в её речи возникали слова, от которых хотелось позвать Браска.

Я просто читал дальше, стесняясь расспрашивать.

«Сопряжение. Задержка. Отдача. Направленное истончение. Память формы. Предел скольжения. Сопротивление переходу».

Я смотрел на знак.

Сопротивление переходу.

Внутри моей головы что-то тихонько щёлкнуло.

— Сопротивление? — спросил я у Фруны и зачем-то показал ей страницу.

— Да.

— То есть... как камень сопротивляется кирке?

— И как вода сопротивляется руке. И как борода сопротивляется расчёске, если её не смазать. И как старый обычай сопротивляется новой нужде.

Я быстро перелистнул страницу, открыв следующий знак.

«Направление силы».

«Вектор», подумал я.

И тут же замер.

Слово было человеческое. Совсем человеческое. Из другого мира, где люди рисовали точно такие же стрелочки на доске. Но смысл вдруг лёг на дварфийский знак так точно, что мне стало не по себе.

Я перевернул страницу.

«Запас жара», гласили слоговые руны под знаком.

«Энергия», подумал я.

Следующая.

«Потеря в пути». Сопротивление. Или трение.

Следующая.

«Мера поворота действия».

Я даже не стал искать человеческое слово. Их было несколько. Момент. Угол.

Основы не были буквами. И не были слогами.

Они были понятиями. Не вещами, а способами, которыми вещи ведут себя в мире. Просто объяснялись они языком цивилизации, которая жила под землёй, в крепостях. Поэтому вместо «энергия» они говорили «запас жара» или «сила, ещё не ставшая работой». Вместо «вектор» говорили «куда толкает камень, если дать ему выбор». Вместо «сопротивление» говорили «упрямство материала».

Не всё сразу стало понятнее. Не сразу. Нет. Но я начал спрашивать.

Мы провели за книгой много времени. Сколько, не знаю. В Подземье вообще трудно со временем, если не следить за гонгами. Нам приносили пиво. Потом еду. Потом снова пиво. Ученицы приходили и уходили. Кто-то задавал Фруне вопросы. Она отвечала коротко, не повышая голоса.

Один раз она сделала мне знак подождать. Группа взъерошенных мастеров принесла ей здоровенный чертёж подъёмного механизма, и она, выслушав их жалобы на то, что опять сломался бронзовый палец, сказала:

— Попробуйте другой, — одновременно она подала знак одной из помощниц. — Дай им коническую зубную передачу. Отлейте и посмотрите, как будет держать нагрузку.

Мастера унесли новый чертёж с выражением лица, с каким уносят лекарство для родственника, которое может вытащить его с того света.

Я листал бронзовую книгу, и постепенно в голове возникало странное ощущение. Будто я всю жизнь смотрел на руны как на красивые узоры со смыслом. А теперь оказалось, что внутри спрятаны какие-то механизмы, рычаги или, даже вернее, формулы.

За очередной кружкой пива Фруна вдруг спросила:

— Зачем тебе это?

Я застыл.

Вопрос был сказан ровно. Без нажима. Без подозрения. Даже мягко. Но он ударил быстро и точно, как лопата Торва.

— Ну... — сказал я, пытаясь скрыть ошеломление.

И всё.

В голове сразу возник красивый, крепкий, почти правдивый ответ. Что я гравёр. Что мне интересно. Что после Оракула я понял, как мало знаю. Что хочу быть полезен. Можно даже накинуть, что руны нужны в дороге. В работе, лучше в работе. И вообще, времена странные. Благословение Торва, Фруна, Фейтхолл, Вавеллит, святилища, камнежоры, да и вообще.

Я даже открыл рот.

И тут тело Скьеля решило, что предательство рода, богов, бороды и собственного достоинства в список сегодняшних дел не входит.

У меня вспотела спина. И ладони. Потом почему-то нос. Нос не вспотел, нет. Он зачесался. Ужасно. Так, будто на нём внезапно вылупились очень маленькие прыгунки и начали там строить гнездо. Глаза метались по сторонам, как будто я следил за арбалетными болтами во время перестрелки. Горло пересохло. Я сглотнул. Потом понял, что сглотнул слишком громко. Потом понял, что молчу слишком долго. Потом понял, что теперь уже точно выгляжу как ребёнок, который стоит рядом с разбитой кружкой и собирается рассказать, что это она сама упала.

Фруна ждала.

— Я... — начал я и почесал нос.

Она посмотрела на мой палец. Я немедленно убрал руку.

— Я хочу быть полезен, — сказал я.

Фруна молчала.

Я почувствовал, как у меня краснеют уши. По-настоящему. Горят. Проклятая дварфийская физиология. Человеку врать, конечно, тоже неприятно, если он не профессионал. Но человек хотя бы может сделать лицо кирпичом и надеяться, что прокатит. Дварф, похоже, когда врёт уважаемой старухе, превращается в сигнальный фонарь.

— Нет, — выдохнул я. — Не так.

Фруна чуть наклонила голову.

Я посмотрел на бронзовую книгу. На шестьдесят четыре Основы. Осторожно перевернул наугад несколько страниц. Посмотрел на знак запаса жара. На свои мокрые пальцы.

— Мне нужно наполнить руны магией, — сказал я.

Я заставил себя продолжить:

— Мне это велел бог. Лофт. Или тот, кто назвался Лофтом. Восьмой, статуи которого отворачивают от света везде, кроме как тут. И он поставил срок. Я не понимаю, как это сделать. Я даже не понимаю, что именно он хочет. Но обещание я дал. А обещание, данное богу, как я понимаю, лучше не носить с собой в мешке слишком долго.

Фруна смотрела на меня. Всё ещё как добрая бабушка.

— Такое случается, — наконец сказала она. — И что ты будешь делать теперь?

— Пробовать, — пожал я плечами.

— Может, он сказал тебе что-то ещё? Показал, как именно это сделать? — спросила Фруна.

— Нет. Не успел. Он разозлился на меня и чуть не задушил. Статуей, — я вздохнул. — А, хотя нет. Ещё до этого Лофт сказал, что у меня просто само получится.

— Хейти. Его зовут Хейти, — сказала Фруна. — Значит, это не он сказал тебе прийти ко мне?

— Нет, я сам. Подумал, что кто может знать...

— Может, он велел тебе пойти куда-то ещё? Что-то узнать? Сделать? — Фруна перебила меня, кажется, даже не заметив этого. Она цепко смотрела мне в глаза.

Я задумался.

— Нет, — наконец ответил я. — Не припоминаю такого. Только придумать новые руны, которые творят волшебство.

— Это хорошее дело, — сказала Фруна. — Или пока выглядит таким. Что ты сам думаешь делать теперь?

— Попробую начертать руну, — сказал я.

— Сделай это прямо сейчас, — Фруна ткнула пальцем. — Вон там у нас есть место гравёра.

Место гравёра у Фруны оказалось таким, каким и должно быть место гравёра, если его делали дварфы, которые знают цену порядку и совсем не знают цену пустому месту.

Верстак был низкий, тяжёлый, каменный, с бронзовыми накладками по углам. По краям шли желоба для стружки. В них уже лежала тонкая медная пыль, заботливо сметённая в сторону. Над столешницей висела лампа на шарнирной бронзовой руке. Шарниров было больше, чем нужно, зато каждый двигался мягко, как мысль мастера после третьей кружки. На стене перед верстаком висели небольшие пластины с образцами реза: прямой, косой, глубокий, поверхностный, двойной, с поднутрением, для меди, для бронзы, для мягкого золота, для камня с вредным характером.

В общем, нормальная дварфийская обстановка. Всё на месте. Всё тщательно подогнанно. Всё украшено. Ведь вещь без узора это не красиво. А мы ценим красоту.

Разумеется, у меня с собой был пенал.

Не большой. Просто на всякий случай. Дварф, который ходит без любимых инструментов своей професии на поясе, странный дварф. Либо у него они большие и приходится носить в мешке. Мой пенал был из плотной грибнины, окованной бронзой, с внутренними гнёздами под резцы. Я раскрыл его, аккуратно выложил на ткань три любимых штихеля, тонкий разметочный стилус, крючок для снятия стружки, маленький молоточек и гладилку. Потом поставил кружку в специальный держатель сбоку от верстака.

Держатель был правильный. Глубокий. С подпружиненной бронзовой лапой, чтобы кружку не сшибить локтем. Я сразу проникся уважением к месту. Тут понимали, что вдохновение вдохновением, а пиво ронять нельзя.

Одна из учениц принесла мне медную пластину. Небольшую, толщиной с хороший ноготь, уже отожжённую и очищенную. Примерно такие использовали для нагревательных рун. Ещё она положила рядом кусок выделанной кожи и стилус для черновика.

Я сел.

Взял стилус.

Посмотрел на медную пластину.

Пластина посмотрела на меня в ответ всем своим медным безмолвием.

И вот тут, как назло, в голове не оказалось ничего, кроме:

Е равно эм цэ квадрат.

Я уставился в кожу.

Е равно эм цэ квадрат.

Великая формула из моего мира. Почти магическая. Одна из тех вещей, которые даже полный болван знает, потому что видел на футболках, кружках, постерах, мемах и в кино про очень умных людей. И тебе тоже очень нравится, потому что тебе эта формула проста и понятна. Пока ты не узнаешь, что это квинтэссенция пухлой книжки сплошных математических расчетов, где одно вытекает из другого. Теория мироздания основанная на чистой метаматематике.

Эйнштейн смотрел на меня из глубин памяти, высунув язык. Видимо, тоже не знал, что делать с дварфийскими рунами.

Хотя, этот псих бы что-то придумал. Мне бы малость его безумия.

Глава 3

Е равно эм цэ квадрат.

Я попытался представить, как вырезаю это рунами на медной пластине.

Получалось некрасиво. А математика — это всегда гармония, которая рождает красоту. Как в музыке с этими их квартами. Я в музыке понимал примерно как камнежор в ювелирной резьбе, но даже я чувствовал: если правильное соотношение звучит красиво, то правильная формула тоже должна выглядеть гармонично.

Допустим, моя догадка про руну «запас жара» верна. Допустим, это и есть наша «энергия». Но у нас не было понятия скорости света. Да и ничего похожего на «вакуум». Никакой дварф не сможет принять концепцию абсолютно пустого места. Пустое место в Подземье — что-то вроде еще одного измерения для людей.

Но мысль не уходила.

Магия — это система тайных знаний, понятных лишь посвящённым; овладевший её символами и правилами получает возможность воздействовать на реальный мир.

Отличное определение. Звучит так, будто его написал человек в мантии, с кольцами на пальцах и привычкой говорить слишком медленно и тихо.

А теперь заменить в этом определении слово «магия» на слово «математика».

Станет хуже?

Нет.

Станет даже подозрительно лучше.

Математика — это система тайных знаний, понятных лишь посвящённым; овладевший её символами и правилами получает возможность воздействовать на реальный мир.

Мосты стоят. Башни не падают. Катапульты попадают. Канатные дороги не роняют вагонетки в бездну. Хороший расчёт держит свод не хуже хорошей молитвы, а чаще лучше, потому что расчёт можно проверить и повторить.

В моём мире были люди, которые всерьёз спрашивали, почему математика вообще работает. Почему странные значки, придуманные в голове, так хорошо совпадают с камнями, звёздами, светом, падением тел и прочими вещами, которые не обязаны уважать человеческую голову. Один умный человек даже довёл мысль до безумной красоты: Вселенная не просто описывается математикой. Она сама и есть математическая структура.

Тогда магия становится не нарушением правил.

А доступом к тем правилам, которые обычно спрятаны слишком глубоко.

Я посмотрел на бронзовую книгу Основ.

Вот оно.

Дварфы не писали формулы. Не давали названия уже открытым или предполагаемым явлениям. Им на это бы не хватило фантазии. Да и желания заниматься такими глупостями.

Руны Основы были не названиями вещей, а названиями отношений между вещами. Как если бы кто-то взял геометрию, механику, глупые догадки ученика и выраженную сердцем мудрость старого мастера, а потом сжал всё это в маленькие знаки из нескольких черт.

Может, именно поэтому руны работали. Как формулы в физике нашего мира. Правильно вырезанная руна совпадала с тем, как мир и без того устроен. Как желоб совпадает с желанием воды течь вниз. Как шестерня совпадает с зубцами другой шестерни. Как правильно сформулированная клятва совпадает с дварфом так плотно, что он потом сам не может от неё отказаться.

Я осторожно провёл стилусом по коже.

Сначала «ход».

Потом «предел».

Потом «упор».

Получалось что-то похожее на схему шарнира.

Я замер.

Шарнир.

Вот где я ошибался.

Я всё ещё думал о магии как о силе. Как о жаре, который надо залить в медь. Как о запасе, который надо удержать. Как о воде в бочке. Но големы ведь двигались иначе. Они не просто хранили силу. Они заставляли камень быть телом.

Каменная рука голема поднимается как настоящая. Камень гнётся там, где не должен гнуться. Держит форму там, где должен рассыпаться. Движется так, будто внутри у него мышцы, сухожилия. Как плоть живого существа.

И на это наверняка уходит чудовищно много магии. Камень не создан для сгибания, это слишком меняет мир.

А шарнир создан.

Ось уже хочет вращаться. Зубец уже хочет цепляться за зубец. Рычаг уже хочет передавать усилие. Механизм не надо заставлять быть механизмом. Ему надо только сказать, когда и куда.

Я посмотрел на бронзовую руку лампы над верстаком.

Она держала светильник на шарнирах. Точная, тяжёлая, послушная. Если толкнуть, повернётся. Если затянуть винт, застынет. Если ослабить, опустится. В ней уже был ход. В ней уже был предел. В ней уже был возврат, если добавить пружину. Всё готово. Не хватало только пальца, который нажмёт.

Магия меняет мир. Но что такое отлитый в виде сложной формы металл, как не изменение мира? Вот только это надёжное изменение. Вписывающееся в мир.

От этой мысли у меня по спине прошёл холодок. Не неприятный. Рабочий. Такой холодок бывает, когда резец впервые ложится в линию, и ты понимаешь: да, вот отсюда узор пойдёт сам.

Я быстро начал чертить.

Не «руну энергии».

Не «руну оживления».

Это было бы слишком громко. Слишком по-человечески. Люди любят сразу замахиваться на оживление, бессмертие, вечный двигатель и прочие способы получить обвал без предварительной разметки.

Нет.

Нужна была маленькая руна.

Руна связанного хода.

Я поставил знак «хода», но не прямой. Прямой ход слишком свободен. Он хочет уйти, куда ему вздумается. Я согнул его вдоль воображаемой оси. Добавил «предел», чтобы движение знало, где остановиться. Потом «упор», чтобы сила не стала разрушением. Потом маленький узел-кружок в месте пересечения.

Кружки в Основах были мерзкими. Теперь я начинал понимать, почему их выбросили из алфавита и путевых знаков. Трудно сделать идеально. Мне пришлось постараться. Кружок — место, где линии перестают быть линиями и начинают договариваться. Это важно.

Я добавил короткую обратную черту.

Возврат.

Потом посмотрел на знак и поморщился.

Получилось похоже на пьяного жука, который пытается объяснить устройство двери.

Я взял мыльный камень, похожий на кусок пемзы, смыл всё с куска кожи, на котором рисовал, и начал снова.

Ход — к оси. Предел — по краю. Упор — снизу. Возврат — не отдельным знаком, а изгибом линии. Не надо заставлять руну помнить слишком явно. Дварф, которому трижды напомнили о долге, уже начинает подозревать, что ему не доверяют.

Так лучше.

Я перенёс знак на кожу ещё раз. Смыл. Потом ещё. Потом ещё.

Я поднял голову. И обнаружил, что Фруна стоит неподалёку. Не очень близко, но может видеть, как я работаю.

— Можно маленький шарнир? Учебный. Такой, который не жалко испортить.

Одна из учениц посмотрела на Фруну. Фруна кивнула.

Мне принесли бронзовую петлю: две небольшие пластины на оси, с зубчатым ограничителем сбоку. Небольшой сюжет на верхней части: маленькие дварфы рубят кирками проход. Простая вещь. Очень хорошая. У дварфов даже «не жалко испортить» выглядело так, что человеческий мастер поставил бы это в витрину и брал деньги за просмотр.

Я закрепил шарнир на верстаке.

— Ты хочешь заставить его двигаться? — спросила Фруна.

— Нет, — сказал я и сам удивился уверенности. — Я хочу, чтобы он понял, как ему можно двигаться.

Фруна медленно отпила из кружки.

— Шарнир и так знает.

— Шарнир знает как вещь. Руна должна знать... — Я пытался задать правило. Но объяснять было некогда, поэтому я замолчал, когда взял тонкий резец.

Руки успокоились. Наконец-то. Голова ещё металась между Эйнштейном, магией, математикой и богом, который мог задушить статуей, но руки Скьеля были гравёрскими руками. Они не любили паники. Паника портит линию.

Первый рез лёг на неподвижную пластину. Упор, ход, предел. Кружок на пересечении я вырезал медленно, почти не дыша. Потом добавил тончайший обратный штрих. Не отдельную команду. Намёк.

Возврат.

Руна вышла маленькая. Кривая только там, где я сам понимал, почему она кривая. Это уже почти победа.

— Нужен источник сильнее чем бронза, — сказала Фруна.

Она не спросила.

Просто сказала.

Мне принесли маленькую тонкую золотую пластинку. Я снова постарался не смотреть на золото слишком жадно. Нельзя позориться перед благословлённой Видрой только потому, что у неё расходные материалы стоят как счастье небольшой семьи.

Фруна приложила золото к руне, прямо к кружку. Уверенно, как будто знала как лучше.

Сначала ничего не произошло.

Потом шарнир щёлкнул.

Не громко. Совсем тихо. Так щёлкает хороший механизм, который сделал ровно то, что мог, и ни каплей больше. Подвижная пластина повернулась. На толщину ногтя. Но не остановилась, а продолжила медленное движение.

Дошла до ограничителя.

Остановилась.

Потом медленно, будто нехотя, вернулась обратно.

Я почему-то перестал дышать.

Фруна смотрела на шарнир.

Ученицы смотрели на шарнир.

Даже охрана перестала не быть охраной и начала очень внимательно не быть охраной.

— Это не руна движения, — наконец сказала Фруна.

— Нет, — согласился я с очевидным

— Она не даёт силу.

— Нет.

— Она не хранит силу.

— Нет.

— Она говорит силе, что делать.

Я решил, что её предположение верно. Сам я слишком устал, чтобы думать.

— Должно быть так.

Фруна взяла шарнир двумя пальцами и повернула вручную. Тот послушно двинулся туда-сюда. Потом она поднесла его ближе к свету и посмотрела на руну так внимательно, будто это не маленькая царапина на бронзе, а трещина в основании мира.

Я отхлебнул из кружки и вдруг обнаружил, что она почти пуста. В груди стало странно пусто. Мысли в голове ворочались с трудом. Как будто валуны, которые приходится таскать руками. Вопросы вокруг доносились как издалека и становились странными и непонятными. Как в тоннеле после хорошего удара киркой, когда звук ушёл далеко вперёд и вернулся другим.

— Я устал, — заявил я. — Немного отдохну.

Я опустил голову на верстак, сначала заботливо пристроив бороду, и закрыл глаза на секунду. Потом понял, что начинаю храпеть, и хотел подняться, но мне уже пришли сны, наполненные рунами Основы.

***

Фруна посмотрела на Скьеля, уснувшего за рабочим местом. Почти посреди разговора.

Одна из её учениц, явно возмущённая таким пренебрежением к наставнице, довольно грубо толкнула его в плечо. Скьель сполз с резного табурета и хорошенько приложился о каменный пол, громко лязгнув доспехом. Он перестал громогласно храпеть, но только на короткое время, которое понадобилось ему, чтобы перевернуться на бок и устроиться поудобнее.

— Отнесите его в гостевые палаты, — сказала Фруна. — Это нормально. Все, кто режет волшебные руны, теряют много сил.

Дождавшись, пока Скьеля унесут, Фруна ушла к себе. Вскоре к ней присоединился тот дварф, который привёл Скьеля. Знай Скьель, что этот дварф в Семидесятидвухвратной цитадели был кем-то вроде лагвёрда, только без обязательств перед другим хеймом, он бы очень удивился такой чести.

Вскоре к ним присоединился и главный жрец-толкователь.

— То, что он сделал, это полезно? — спросил жрец.

— Сейчас нет. Нужно слишком много силы. В бронзе не хватает. Возможно, если сделать из меди... В любом случае это не важно. Позже мы наверняка найдём, как это применить, — ответила Фруна.

— Это важно, — не согласился жрец. — Нам надо будет добавить тринадцатую руну к рунам магии в наших книгах. Такое не случалось с тех времён, когда боги ходили между нами.

— Он крепко спит. Может, стоит убить его прямо сейчас? — спросил лагвёрд.

Фруна и жрец задумались над его словами.

— Нет, — наконец сказала Фруна.

Она знала, что её манера говорить заметно мягче, чем та, к которой привыкли дварфы. И поэтому постаралась придать твёрдость голосу.

— Почему? — удивился лагвёрд.

Он видел удобный момент и думал, что понимает всю картину.

— Он рассказал о встрече с Хейди. Он сказал, что Чёрный не успел дать ему внятного зарока до того, как вышел из себя. И даже душил его, но тот пообещал ему придумать новые руны, и Хейди не стал его убивать. Только дал срок, — сказала Фруна.

— Теперь я тоже начинаю сомневаться, — понимающе сказал главный толкователь воли богов.

Лагвёрд глубоко задумался. Это было понятно, потому что он потерял контроль над своими действиями и начал крутить кольцо в бороде, рискуя нарушить рисунок прядей.

— Я понял, — наконец сказал он. — Вы думаете, что Хейди не успел сделать из него орудие своего чёрного безумия. Но стоит ли нам так рисковать?

Фруна подумала. Увидела рядом крохотные весы для отмеривания малых частей ингредиентов. Поставила их перед собой. Положила на одну искусно выполненную в форме ладони чашу крохотную гирьку.

— Хейди любит безумные шутки. Ему кажется забавным превратить жизнь дварфов в кошмар. И этот, Скьель, несомненно, обладает всеми возможностями для этого.

— Руна, — сказал жрец. — Тринадцатая руна.

Он указал пальцем на гирьку побольше.

— Пока малопригодная, — не согласилась Фруна.

И поставила на другую чашу весов такую же гирьку. Весы пришли в равновесие.

— Мы сможем найти ей применение, — уверенно сказал Толкователь. — Как нашли его для Оракула. А ведь он противен самой нашей природе.

Все трое задумались. Несомненно, это одна из самых подлых шуток Хейди. Оракул врал. Он всегда врал. Вот только Хейди сделал так, что эта ложь обычно становилась правдой.

— Скьель пришёл с людьми из Раудмаль-хейма. Бездельники, что перестали трудиться, а лишь играют с оружием.

— Иногда один такой бездельник нужнее сотни мастеров, — возразил лагвёрд.

Толкователь не стал спорить. Это далось ему нелегко. Он с внутренним скрежетом, как будто двигая валун, отвернулся и продолжил:

— Они хотели узнать, кого назначить третьим хирдоводцем Раудмаль-хейма. Ответ был: «Третьим будет тот, кто сам на третьего укажет». — Толкователь повернулся к лагвёрду и привычным ровным и уверенным тоном стал объяснять: — В Раудмальхейме, как и в Фейтхолхейме, случилось так, что есть две большие силы, собравшиеся вокруг двух родов. Возможно, в Свартскарде иначе, но похоже, что это естественный ход вещей. Когда притесняют кого-то, кто может позволить тебе противиться, он объединяется с другими. И теперь они могут притеснять сами. И тогда те, кого они притесняют, бегут к их врагам. Так, постепенно, среди богатых родов этих двух хеймов произошло разделение на две части. Возможно, так будет и с остальными хеймами.

Толкователь немного обдумал свои следующие слова.

— Очевидно, что оставшиеся два хирдоводца принадлежат к разным партиям, иначе они бы не пошли к оракулу а быстро нашли бы общий язык. Видимо, раз так, то третьим не может стать ни один из Раудмаля, ибо он будет принадлежать к одной из партий, что сделает её опасно сильной. Но они легко сойдутся на ком-то одинаково далёком от их хейма. При условии, что тот не будет желать ничего для себя. И, значит, вернее всего стать сотником — не желать этого. И хороший способ узнать такого человека — если он укажет на другого. Так эта ложь и станет правдой.

Все трое некоторое время обдумывали слова Толкователя.

— И всё же Оракул помогает дварфам. Много добрых и хороших дел сделано с его помощью, — добавил Толкователь. — И я уверен, тринадцатая руна однажды станет полезной. Как бы ни был безумен и отвратителен Хейди, он всё же не желает сильного зла дварфам. Лишь поглумиться.

— Глумление Хейди слишком часто ведёт к гибели и страданиям многих, — возразил лагвёрд.

Допущенный к тайнам Семидесятидвухвратной цитадели, он знал вещи, о которых не знали другие.

— Всё меняет то, что Хейди вошёл в свою статую. Вы забыли, но, когда он делает так, то более не может влиять на дварфов долгое время. Скьель упомянул период, за который камнежор становится полностью взрослым. Это похоже на то, что есть в хрониках Хейди. У нас много спокойного времени впереди, — сказала Фруна.

— Хейди лжец. Он может так ввести нас в заблуждение, — лагвёрд видел надёжное решение. Он был дварфом и не хотел видеть другие. — Смерть Скьеля даст нам веренность.

— Вот только сейчас мы знаем, кто эмиссар Хейди. И знаем, что он может, — сказала Фруна и поставила ещё одну крохотную гирьку за жизнь Скьеля. — Ложь не может прямо противостоять правде. Мы знаем правду. Это делает ложь Хейди бессильной.

— Ты говоришь о том, что Хейди не начнёт новые козни, пока не закончит с этой, — догадался Толкователь. — Нам лишь стоит присматривать за Скьелем.

— Дадим ему три года, — сказал лагвёрд. — А потом сломаем Хейди его затею, сломав его инструмент. Да. Так будет надёжнее.

— Но и присматривать надо очень внимательно, — сказал Толкователь. — У меня есть хороший дварф для этого. Я поговорю с ним. Он не будет отходить от Скьеля ни на шаг. И если Скьель станет делать странные и непонятные вещи, убьёт его.

— На это я могу согласиться, — всё обдумав, сказал лагвёрд.

Фруна тяжело вздохнула. Эмиссаров Хейди за её жизнь в Семидесятидвухвратной цитадели было... десяток? А ведь она узнала эту тайну только благодаря благословению Видры, далеко не сразу. До этого в тайну Хейди было посвещен узкий круг жрецов. И они просто убивали каждого, кто побывал в храме Хейди. И тот отлично развлекался, заманивая туда разными способами их родственников.

Только она поняла, что Хейди может влиять на дварфов и за пределами своего храма. Просто именно в Семидесятидвухвратной ему с этим было проще всего.

Хейди, похоже, редко имел больше одного эмиссара. Видимо, ему не хватало силы на большее. Или он не хотел ничего упускать, наблюдая за ними. Он одаривал их странными дарами, давал странные указания, но всегда они вдруг становились преданны ему. Ложь, разумеется. Ложь, густо замешанная на правде.

Обычно эмиссары Хейди гибли сами в рискованных затеях. Но некоторые оставляли после себя опасные последствия. Один из них создал то, что сейчас называют Свартскардом, объединив пять находившихся рядом цитаделей. И превратил алчность, присущую старателям, из желания пробить новую штольню в желание принудить других дварфов платить «подношения Драгнуру». Те, кто был достаточно далеко, запросили помощи у других крупных хеймов. Конечно же, такая помощь нуждается в оплате, и сейчас похожая система, с назначенными из главных хеймов лагвёрдами-хирдоводами, следящими за честной выплатой подношений, распространилась почти на всех дварфов.

Кончилось всё сражениями дварфов с дварфами. В больших хеймах даже появились дварфы, что только и делали, что охраняли пределы своих хеймов с оружием в руках. И хотя история со Свартскардом произошла ещё до Фруны, она всегда ужасалась, как далеко в будущее могут проникнуть ростки зла, проросшие из спор, брошенных Хейди.

Поэтому она сказала:

— Нам нельзя рисковать. Пусть Скьель живёт. Пусть придумает руны. Но когда пройдёт половина от назначенного ему Хейди срока, он должен умереть.

Все обдумали это. И никто не нашел более надежного решения.

Глава 4

Вернувшись в Раудмаль, я почти сразу понял, что счастье существует. И это не идиотский белый песок и солнце. Даже не слова любви, произносимые нежным голосом. Оно было низким, каменным, тяжёлым и стояло у стены в мастерской.

Верстак.

Мой верстак.

Не временное место за чужим столом, где каждый резец лежит не там, каждый в мастерской делает вид, что не считает царапины на своей столешнице. Нет. Настоящее рабочее место. Выделенное. Под меня. С креплениями, лампой на бронзовой руке, полкой для пластин, желобом для стружки и даже держателем для кружки.

Я некоторое время просто стоял и смотрел.

Грим, кажется, сказал что-то за моей спиной. Я не расслышал. Возможно, это было важно. Возможно, он сообщил, что нас осадил Старый Враг, свод пошёл трещинами, а Орм украл всё пиво в радиусе трёх переходов и нам надо бежать его ловить. Но в этот миг передо мной был верстак, и мир временно сузился до правильной высоты столешницы.

Столешница была почти идеальной.

Почти.

Я провёл пальцами по камню и нашёл едва заметную неровность у правого края. Не опасную. Не мешающую. Но теперь я знал, что она там есть. Это было приятно. Хорошее рабочее место должно иметь один маленький недостаток, чтобы мастер мог сразу начать с ним внутреннюю вражду и почувствовать себя дома.

— Тебе подходит? — спросил кто-то.

Я понял, что улыбаюсь.

Это было несколько неприлично. Без явного повода и слишком широко. Я немедленно нахмурился, чтобы сохранить достоинство, но поздно. Торв уже заметил и довольно хмыкнул.

— Он сейчас начнёт мурчать, как кошка, которую гладит дварфийка! — объявил Торв, и я услышал тихие выдохи.

Так мы привыкли смеяться во тьме.

— Дварфы не мурчат, — машинально ответил я.

Это только вызвало новую волну хохота шёпотом.

Я разложил свои инструменты. Переставил резец для камня на палец левее. Нет. Вернул обратно. Потом поставил кружку в держатель. Проверил, не мешается ли под локтем если повернуться. Снял. Поставил снова. Держатель был сделан умно: кружка входила плотно, но не застревала. Её можно было взять одним движением, не отрывая взгляда от работы. Кто бы ни делал этот держатель, он понимал жизнь.

Проверил лампу. Бронзовая рука держала её на трёх шарнирах. После Фруны я уже не мог смотреть на шарниры спокойно. В каждом виделась возможность. Места под линии, которые ещё не стали рунами, но уже дразнили пальцы.

Тень от резца должна падать не на линию, а рядом. Иначе потом сидишь, как глупый короткобород, и режешь темноту.

Я сел.

Потом тут же встал.

Сиденье было хорошее, но я не отрегулировал расстояние до верстака. Нельзя начинать работу, если сидишь неправильно. Это отвлекает и утомляет. Я подвинул табурет. Сел снова. Положил руки на стол.

Вот, теперь правильно.

В голове уже теснились знаки. Если получится повторить ту же руну. Если я не случайно нацарапал удачную глупость у Фруны. Или попробовать сделать иначе? Другую руну? Я успел трижды набросать новую руну и трижды смыть её, прежде чем у меня начал зарождаться новый замысел. После этого я стирал только некоторые части. Потом перерисовал начисто. Подправил. Остался доволен. Начал переносить на медь, и меня кто-то грубо потряс за плечо.

Я вскочил, чтобы ударить. Но Торв этого ожидал и успел отскочить.

— Тревога, — сказал он. — Нам следует вооружиться и прийти к нижне-южному проходу. Туда подошёл отряд Свартскарда.

Он уже был в своей новой кольчуге с железной чешуёй на груди. Внимательно посмотрев мне в глаза, он убедился, что я его понял. После чего ушёл прочь.

Я обернулся на верстак. На недоведённую до конца черту на меди. И почувствовал, как от ярости мне становится больно внутри головы.

Война — это когда тебе не дают доделать работу.

Я развернулся, не став собирать инструменты, и зашагал в жилые палаты. Мне выделили одну поблизости, это было близко. Я собирался убить всех, кто мне мешает, и вернуться как можно скорее.

Мне всё же пришлось вернуться на полпути за кружкой.

Главного свартскардца звали Варгн, и у него был безобразный шрам на скуле. Это мне сообщил Орм вполголоса. Он всегда успевал узнать больше других. И это был не отряд, а послы.

Варгна и остальных не пустили дальше первой двери. Старейшины Раудмаля говорили с ним через щели стрелковых галерей, а закованные в железо аристос стояли перед второй дверью. Нам места не хватило, но старейшинам приходилось говорить громко, как и Варгну. мы слышали из-за спин передних. С ним было всего десяток человек. Уже знакомые мне брони — зачернённая бронза, только местами оставленный благородный металл.

— О его приходе знали заранее, но нам не сказали, — пожаловался Орм. — Я только начал смешивать ингредиенты...

— Тише, — рявкнул Грим.

Мы не успели к самому началу разговора. Похоже, нас вообще не собирались звать. Но из тьмы на звук голосов выполз оголодавший здоровенный ползун, и свартскардцам пришлось ждать, прикрывшись щитами, пока его пристрелят из арбалетов. А он, тварь, живучая, попасть надо в голову. Пришлось повозиться, и всё равно кончилось тем, что один из сотников Раудмаля, Хродн из рода Тусклых Фонарей, славных своими походами во тьму, вышел вперёд.

Второй, Орвек, остался командовать аристос у прохода в цитадель.

Хродн хладнокровно подошёл к мечущемуся ползуну, который устал биться в щиты свартскардцев и уже просто истекал кровью, в силу своей тупости не понимая, что можно убежать так же, как пришёл. Ловким ударом копья Хродн пронзил его голову. Ползун забился в агонии. Хродн многообещающе посмотрел на свартскардцев, нацелил на них копьё и шагнул к ним.

Остальные подняли щиты, но Варгн шагнул ему навстречу.

У свартскардцев не было с собой копий. А другое их оружие было медной проволокой примотано к поясу. Как знак, что они пришли не для боя. Примотано так, чтобы при желании можно было легко сорвать. Но тогда это могло бы сойти за нарушение обязательства не доставать оружие.

Копьё Хродна смотрело прямо в лицо Варгна. Свартскардец запрокинул голову и раскрыл рот в демонстративном беззвучном хохоте. Получилось кривовато из-за шрама на скуле.

— Вот условия боя, на которые вы согласны?!

Варгн пришёл бросить вызов. Вернее, так бы мог сказать я. Он предложил сойтись в схватке за давно оспариваемую Свартскардом каверну. Два Горла.

За возлияниями в Великом Чертоге нам уже давно рассказали в подробностях эту наглость Свартскарда — претендовать на всю каверну. В стенах каверны было аж четыре цитадели, и только две из них принадлежали к союзникам Свартскарда. Долгое время Два Горла ничем не отличались от любой другой спорной полости: было много проходов, ведущих в другие каверны, помимо двух больших, по которым через неё протекала река. Однако с годами дварфы постепенно засыпали большую часть, и теперь каверна стала достаточно безопасна. Правда, иногда туда приходили большие. Потому что там была огромная роща грибнины.

Очень лакомый кусок Подземья.

И теперь Варгн предлагал сойтись в бою за неё. Но чтобы не лить лишней крови, это будет битва сотни на сотню. Победитель оставит право на всю грибнину себе.

Сомнительная затея, как по мне. Это не лес на поверхности. Лесника там не посадишь. Даже вырубить и уволочь к себе в проходы будет сложно. Воспользоваться плодами победы и проследить за честностью выполнения договора будет затруднительно. Но дварфы в большинстве своем верили слову. Ведь нарушить его ужасный позор. Они пока еще не поместили себе в голову, что есть разные дварфы. И одни вполне могут ненавидеть вас просто потому что у них другой бог. И вы богаче. И даже за то, что вы верите их слову.

— Я просто стараюсь не упускать возможность убить гнусную тварь! — прорычал Хродн. — И ты именно такая. Ты вор, что пытается украсть наше. А ещё ты задумал подлость. Но ты свартскардец, и потому ты слишком ловко владеешь языком, чтобы я мог поймать тебя на лжи.

Варгн остался на удивление спокоен, хотя его спутники звенели щитами и рычали от возмущения.

— Это ваш ответ?

— Мой ответ сейчас воткнётся тебе в бороду! — если Хродн планировал спровоцировать Варгна, пока получалось ровно наоборот. Он уже почти лаял, а не говорил. Из разреза его шлема вылетели слюни. Я забеспокоился, не заплюёт ли он себе бороду.

Варгн равнодушно отвернулся от него, повернувшись к стрелковым галереям.

— Я хочу узнать ответ Раудмаля. Хотите ли вы решить спор честной битвой, чтобы спорное досталось достойному? Или вы уже знаете, кто достоин?

У Варгна была чёрная борода. Красит он её, что ли?

Старейшин в Раудмале было всего шестеро. Как и в Фейтхолле, они не были старейшими. Короткий бурный спор на стрелковых галереях закончился. И сверху донеслось:

– Сто лучших против ста лучших, – сказал один из старейшин. – В месте, которое будет названо перед свидетелями. Без стрелков. Без скрытого хирда. Без удара в спину. Свартскард отвечает своей честью?

– Свартскард отвечает своей честью, – повторил Варгн.

– И Раудмаль выйдет на бой.

Свартскардцы ударили кулаками по щитам. Один раз. Сухо, глухо, как падающий камень.

Варгн склонил голову.

– Пусть спорное достанется достойному.

– Нет, – сказал Хродн.

Варгн посмотрел на него.

Хродн убрал копьё от его лица, но не отвёл далеко.

– Достойному достанется право хоронить своих.

Варгн снова раскрыл рот в кривом беззвучном смехе.

Свартскардцев, разумеется, не стали приглашать внутрь. Они ушли, как пришли. Под погашенным щитом, с оружием, перемотанным медной проволокой, с пустыми лицами дварфов которые не верят ни одному сказанному тут слову.

Отдельный вопрос, как они добрались до самого Раудмаля, учитывая, что очень трудно пройти через владения дварфов, не заходя в цитадели. Спросить мне было не у кого, так что я оставил вопрос при себе.

Потому что человеческая моя сторона подозревала: часть всего происходящего — спектакль.

Но я плохо понимал, кем и для кого устроенный.

После ухода послов Свартскарда в Великом Чертоге было собрание старейшин. На нём присутствовало множество дварфов, и я впервые видел, чтобы здесь вместе собиралось примерно поровну дварфов и дварфиек.

Мы, на правах аристос, стояли у ног предков, за спинами старейшин. И впервые я видел дварфов с оружием в Великом Чертоге.

Великий Чертог Раудмаля был сильно ниже, чем в Фейтхолле. Тёмные стены, два ряда массивных опор, делящих пространство, низкий тяжёлый свод. Но при этом он был гораздо шире и длиннее. Массивные каменные столы было трудно отодвинуть, поэтому дварфы стояли прямо на них.

Тут было не меньше тысячи, может даже двух, взрослых дварфов. И дварфийки занимали видное место. Как я обратил внимание, именно они смело первыми взошли на столы.

Старейшины стояли перед ними.

— Нельзя верить свартскардцу, — сказал один. — Надежда на их честь может обойтись нам слишком дорого.

— Нельзя и отказать ему, — сказал другой. — Ведь если мы откажем, многие решат, что мы страшимся. И от нас могут отвернуться союзники.

— Нельзя и надеяться, что это остановит нападения Свартскарда на наши граничные крепости, — продолжил третий.

Наконец вступил четвёртый. С самым зычным голосом:

— И потому мы примем бой!

В таком море людей был бы непрестанный гул. Дварфы вели себя тише. Но зато шумели синхронно. Тысячи суровых одобрительных выдохов слились в рычащий гул, который волной прокатился по залу, разбился о стены и обдал нас эхом.

Да, это была бессмысленная затея. Никто не верил, что Свартскард сдержит слово. Но Раудмаль жаждал открытой битвы.

— Также нам лучше думать, что нас ждёт западня, — сказал первый старейшина.

— И потому мы собираем хирд и рассылаем гонцов по всем союзникам! — снова вступил зычный. — И мы ответим железом на любую их подлость!

Снова одобрительный вздох, слившийся в рык огромного зверя.

— Так изберём же сотню лучших из лучших! — заключил старейшина.

Всё уже было готово. Из тени вынесли бочонок для пива.

— Там девяносто восемь белых камней. И в два раза больше чёрных. Вытянувший белый встаёт к той стене, — распорядился Орвек.

Тем самым он с головой выдал, что сам уже был в курсе того, что будет происходить. По крайней мере, мне и Орму это было очевидно. Мы понимающе переглянулись.

— Зачем жребий?! — не по-дварфийски громко возмутился Торв.

Его злой бас прокатился по Великому Чертогу, заставляя дварфов оборачиваться.

— Разве не очевидно, что...

— Чтобы никого не оскорбить отказом, — шикнул на него Грим. — Молчи.

Аристос потянулись к жребию. Они шли по одному, выстроившись в быстро движущуюся очередь. Опускали руку в бочонок, отходили на несколько шагов, разжимали кулак и смотрели на камень.

Потом кто-то, радостно улыбаясь, шёл туда, куда ему показывал Хродн. Сотники понимали, что имеют дело с дварфами, и дварфы оправдывали их ожидания: слишком зацикливались на жребии и забывали, куда надо идти после него.

Вытянувшие чёрный не стеснялись проявлять недовольство. Первые ограничивались возмущённым ворчанием. Потом один испустил сдавленный крик злого разочарования и с такой силой бросил черный камень о пол, что тот раскололся с треском и разлетелся как шрапнель. После чего так стали делать все, кто вытягивал черный жребий.

— А почему девяносто восемь? — вдруг встрепенулся Браск.

Он всегда лучше видел цифры, чем дварфов за ними.

— Ведь надо сто!

— Потому что, кажется, очевидно: оба сотника пойдут в бой. Ни один из них никогда не согласится остаться, — неожиданно рассудительно ответил Стур.

Тут очередь дошла до нас, но Орвек внезапно преградил нам путь. Вежливо, но непреклонно.

— Мы уважаем и ценим вас, хирд Грима. И не сомневаемся в доблести каждого из вас так же, как в своей. И всё же подумайте. Как мы можем допустить к такому делу не хеймаров Раудмаль-хейма?

После недолгого размышления все, даже Торв, признали очевидную правоту сотника.

Хотя я вот, например, поспорил бы.

К одному из аристос, вытянувший белый жребий, судя по бороде совсем молодому, выбежала дварфийка и, зардевшись почти до помидорного цвета от стыда, вдруг надела на него ожерелье.

Женское украшение. Под бородой его всё равно не видно.

Она спряталась в толпе, но почти сразу из толпы появились другие. Они подбегали к вытянувшим белый жребий, снимали с себя украшения, чаще всего ожерелья из самоцветных камней, надевали на воинов и убегали прочь, гонимые ужасным смущением.

В поход мы выступили через три дня.

Всё это время аристос тренировались и ели.

Тренировались и мы, но не с ними: под начало Грима встало сто двадцать клееваров. И уважаемые седобородые мастера, и совсем короткобородые юнцы.

Трудно сказать, чего в этом было больше: уважения или пренебрежения. С одной стороны, несомненно, доверить нам столько хеймаров — уважение.

Но это были клеевары.

Они ужасно пахли. Хотя это не главное, но важно.

Один из этапов производства хитинового клея выглядел так: в каменный чан кладут дроблёный панцирь, заливают кислым грибным рассолом и добавляют «кислушку» — закваску из слизистого гриба, который растёт на отходах пивоварения. Такие чаны стараются ставить подальше от Великого Чертога и родовых галерей. Вскоре чан начинает громко шипеть: внутри кислота ест минеральную часть панциря.

Важно сделать хорошую вентиляцию и правильно установить над чанами уловители газа, потому что запах он даёт не только ужасный, но и опасный для жизни в сильных концентрациях.

К запаху мы привыкли быстро. В конце концов, в Медном Горне было много камнежоров. И мы делали много клея. Для этого, помимо долгого, примерно в год, «маринования» переработанного панциря в специальной плесени, где важно следить за влажностью и равномерностью её роста, мы использовали ещё и аммиачные башни.

В общем, там моча и гуано.

Получали едкую щёлочную жидкость. Она явно слабее хорошей промышленной щёлочи моего мира. Зато она есть. Это даёт Медному Горну медленный, грязный, но массовый процесс. Когда я был короткобородом, меня иногда звали туда на помощь. Так что меня ужасным запахом было не испугать.

Похоже, и у остальных с этим проблем не было.

Нет, что заставляло нас иногда морщиться в клееварах, так это то, что в их бородах угадывался сероватый оттенок из-за вездесущей пыли от панцирей камнежоров. Самый первый этап — смолоть их в муку.

Впрочем, через три дня мы привыкли и к этому. К тому же, в отличие от многих, у всех наших клееваров были очень хорошие щиты: шесть слоёв грибнины и прочного волокна, выделенного при ферментации из хитина, проклеенные твёрдым хитиновым клеем. Сравнительно лёгкие, хоть и маловатые на мой взгляд, круглые щиты, окованные по ободу полосой железа.

А у десятка мастеров были даже сделанные из такого же композита грибные доспехи. Большие доски-нагрудники, похожие на чешую дощечки, защищающие плечи, живот и ноги до середины бедра, и даже наручи.

При всей своей сомнительности такие доспехи были красивы. Клей мог быть разных цветов, а поверху они покрывали свои доспехи слоем, похожим на лак. И прочным, как какой-то пластик.

Мы выпросили одну дощечку на пробу и после нескольких экспериментов убедились, что пробить её явно труднее, чем бронзовую кирасу Свартскарда.

Вот только эта штука была легче минимум в два раза.

На вопрос, могут ли нам сделать такую броню, мы получили ответ, что это возможно. Но займёт время, за которое камнежор вырастает из только что вылупившейся личинки до полностью взрослого. В основном потому, что для этого нужно было собрать волокна, остающиеся после ферментации хитина, а они нужны всем. Я немного разозлился при этих словах. Не на клееваров, а на Свартскард. У меня тут сроки, а он со своей войной.

Но мастера пообещали, что подарят нам свои доспехи, если мы победим.

В общем, мы подружились.

Глава 5

Грим пользовался уважением среди хеймаров. Орм говорил, да и я слышал от дварфов — рассказывая о битве на Кхар-Дуне дварфы называют Торва, как самого сильного бойца, и Меднорука как удачливого хирдоводца. Потом называли другие имена, в зависимости от крепости самого рассказчика. Часто тех, кто вел их хирдманов в той битве. Но продолжая разговор, можно было выяснить, что все слышали о Берне Одноглазом, и о Гриме. Со стороны Свартскарда тоже иногда называли имена, но всегда разные.

К нашей общей радости, хеймары Раудмаля не пренебрегали тренировками так, как в Фейтхолле. Все они могли сносно работать боевыми кирками, умели действовать щитом и даже ходили в строю, что и вовсе редкость. Я вот этому научился уже попав к Гриму.

Дело, видимо, в том, что в Раудмале очень много дварфов работает в смежных мастерских, и тренировались они одновременно. Очевидно, что они пробовали ходить строем. У нас гравёров было всего шесть, и столько же учеников. И старые мастера вообще не ходили на тренировки. А вшестером... В общем, мы просто весело дубасили друг друга грибными палками.

Хорошее было время.

Грим на тренировках выставил вперёд двадцать самых одоспешенных хеймаров и учил их ходить так. Когда мы сказали ему, что, может, нам стоит встать впереди, Грим рявкнул на нас так, как обычно орал в бою:

— Я скажу, что делать!

Но потом, видимо смутившись своей вспышки, добавил:

— Вы будете нужны мне рядом со мной.

Не сразу, но со временем мы поняли.

Грим тоже решил не вставать в первых рядах. Видимо, он много думал о Дорне Медноруке. И пришёл к мысли, что, оставаясь сзади и видя битву, он сможет сделать больше.

В этот раз Грим изменил подготовку. Он сосредоточился лишь на том, чтобы дварфы научились ходить строем. Отдавать команды голосом и знаками рук для более чем ста дварфов было трудно. Даже в тренировочных залах, достаточно больших, чтобы вместить всех, слышно было плохо. Когда же начиналось движение, то и вовсе не слышно. Тогда он раздобыл малый сигнальный гонг. Полую склеенную из грибнины трубку, дающий громкий сухой звук если по ней ударить. Такие ставились в маловажных местах и отдалённых мастерских. Но слышно было хорошо. И Грим часами заставлял построенный глубиной в шесть дварфов хирд идти вперед под размерной отбивающий такт гонг. Звучало похоже на барабан. Сдвоенный удар был приказом отходить назад. Пятиться. На второй день Грим попытытался ввести приказы для разворота хирда, но это оказалось сложно, и он сломил свое упрямство об колено, сосредоточившись только на том, чтобы хирд мог быстро идти вперед и не разваливаться. И назад. Причем, когда хирд двигался, мы вшестером яростно атаковали его спереди, стараясь нарушить строй. Сначала это было просто. Потом сложно. На третий день нам удавалось только "выковырять" из строя одного-двух щитоносцев. Хорошо это продолжало получаться только у Торва, да и то, потому что Грим периодически менял местами передних и задних, чтобы они тоже привыкли к нападениям.

А еще, в этот раз Грим не стал раздавать нам по десятку. Он оставил главными тех, кто уже был ими: мастеров и старших. Лишь разбил их на десятки и полусотни. Нас же он оставил подле себя.

В Раудмаль постоянно приходили союзники, постепенно заполняя столы в Великом Чертоге. В хейме доставало обеденных залов поменьше, и вскоре пришлось сажать хеймаров и туда. В основном это были хеймары союзных цитаделей, расположенных вокруг Раудмаля. Но пришли и из дальних хеймов.

Из Фейтхолла пришёл Бьёрн Одноглазый, сын Рагна из рода Стожаров.

Он объявил старейшинам Раудмаля:

— Я пришёл поднять щит в одном строю с братьями. Отплатить вам тем же, чем одарили меня вы: вместе рубить наших общих врагов. И я не вернусь в Фейтхолл, пока Свартскард не прекратит вести тоннели к вашим скалам!

То есть он пообещал остаться, пока Свартскард не станет безопасным соседом.

То есть надолго.

Это, и то, что с ним пришло меньше сотни человек, только пара десятков из которых были одоспешены как аристос, заставило меня подумать, что у него не всё хорошо в Фейтхолле.

Старейшины и сотники Раудмаля очень обрадовались Берну. И тут же предложили ему возглавить войско на то время, пока они уйдут биться в числе сотни белых.

Тогда Берн и сказал:

— Это высокая честь для меня. Я дорожу такими предложениями от славных хеймаров Раудмаля. Однако не могу не сказать: разве у вас уже нет в рядах многоопытного Грима? Он долгое время водил отряды по диким ходам. Разве не стоило ему первому предложить стать третьим среди вас?

И тут все замолчали.

Берн Одноглазый, сын Рагна из рода Стожаров, только что назвал третьего.

И потому третьим стал он. Так исполнилось пророчество Оракула.

Хотя эта должность всё так же называлась сотником, вёл он огромное войско.

Мы выступили из Раудмаля под песни дварфиек. Впереди шли белые аристос, с гордостью неся вплетённые в бороды ожерелья самоцветных камней. Как знак их избранности, на их шлемы были нанесены белые полосы.

Мы шли не торопясь, подолгу останавливаясь в цитаделях. Кроме того, почти сразу разделились на несколько частей и пошли разными потоками. Это было мудро, потому что даже наш хирд растягивался на марше так, что, будь я в Великом Чертоге, успел бы не торопясь выпить полкружки, пока они все пройдут мимо. По моим прикидкам, это минут пятнадцать.

Я пытался подсунуть Гриму идею маршевых колонн, поскольку быстро понял, что даже дисциплинированные дварфы, когда маршируют в таких количествах, неизбежно превращаются в толпу и растягиваются в нитку. Он согласился, что это может помочь. Но сказал, что теперь уже поздно так делать.

Что удивительно, несмотря на все опасения Грима, в пути на наше войско почти никто не нападал. С одной стороны, нам предоставляли проход по относительно безопасным тоннелям. Но так получалось не всегда.

Стур предположил, что живность Подземья просто видит в нас особенно огромного большого и старается убраться с дороги. И даже большие не рискуют связываться, не понимая, что это за страшной длинны ползун гремит множеством ног и железом внутри стен, и тоже не приближаются.

Эта мысль пришла в голову не только ему. И никто не смог убедительно сказать, почему бы ей не оказаться правдой.

То, что это нас теперь боится тьма, воодушевляло дварфов так, как может понять только тот, кто таится выйдя за стены, разрываясь между желанием прибавить свет и необходимостью скрываться, каждые несколько десятков шагов останавливаясь, чтобы слушать тишину. Ведь из тьмы постоянно лезло что-то, что видело в нас только добычу.

Всё же, потратив ещё четыре дня, если судить по периодам сна, мы вышли к границе со Свартскардом.

Тут была большая, ничем не занятая полость. Называлась она Серая Полость. Дварфы любят имена, отражающие суть.

Пол её образовывал твёрдый серый камень, в котором я подозревал гранит. А потолок из сравнительно мягкого камня находился на высоте примерно метров в пять. Видимо, выточенная за столетия потоком, который потом сменил русло, эта полость лишь слегка поросла светящимися мхами по потолку и была довольно тёмной.

Длиной и шириной она была не меньше чем в две тысячи шагов, что очень много. Нет, каверна рядом с Медным Горном была как минимум в сто, если не в тысячу раз больше. Просто Серая Полость была безопасной: выход воды находился высоко в стене каверны, вход, видимо, завалило. Дварфы пробили в неё два прохода, которые, так получилось, один вёл в Свартскард, другой в Раудмаль-хейм. И закрыли их дверьми, получив безопасную, но почти бесполезную полость.

Мы с Гримом, он как хирдоводец, мы на правах помощников хирдоводца, тоже немного осмотрелись в ней, пока шла подготовка.

Мы расположились на небольшом уступе, выдававшемся из стены каверны. Тут было сравнительно безопасно, хотя среди дварфов говорили, что в этой каверне водятся каменные пчёлы.

Мы встали так, чтобы нас было видно от противоположной стены. Не нас, а наши фонари.

Свартскардцы тоже пришли не сотней, а армией. Их нашлемные фонари были приглушены, и лишь изредка удавалось увидеть узкие щели света. Зато на их знамёнах горели большие фонари, подсвечивая стяги, висящие на Т-образных флагштоках. Их были десятки.

— Что за нелепая вещь, — сказал Торв. — Зачем они носят большие фонари с собой на крепях? Неужели они настолько боятся темноты?

И он оскалился в беззвучном хохоте.

Никто не поддержал. Неудачная шутка.

— Это чтобы ориентироваться в пылу битвы, — зачем-то сказал я.

— Ещё большая глупость, — сказал Торв.

Он раздражался, что не идёт в бой вместе с белыми аристос, и оттого был сегодня не так вежлив, как обычно.

— Да нет, это мудрый ход, — сказал Грим.

Торв презрительно фыркнул, но больше ничего не сказал.

Я понимал их обоих.

Внутреннее чувство направления дварфа позволяло мне прямо отсюда провести воображаемую линию и до Фейтхолла, и до Раудмаля, и до Медного Горна. И даже примерно понимать расстояние. Это не было особым магическим даром.

Когда европейцы колонизировали полинезийские острова, они однажды взяли в рабство двух полинезийцев и привезли на свою базу. Те украли лодку и сбежали, вернувшись на свой остров за сотни километров. А потом вернулись обратно, приведя с собой сотни друзей, и разграбили порт. Всё это — ориентируясь на внутренний компас и внося поправки на течение, которое они определяли, просто опустив руку в океан.

У дварфов примерно так же.

Вот только я помню суматоху битвы на Кхар-Дуне. Запутаться и потерять сторону, где свои, было очень легко. Спасало только то, что свартскардцы хорошо держались вместе и сильно отличались внешне.

Вскоре у входа в Серую Полость встали легко одоспешенные короткобороды из Свартскарда. Без щитов и доспехов, с легкими кирками и фонарями, прикрытыми узкими шторками. Не воины для битвы. Глаза и ноги.

Пара таких же, но наших наблюдателей заняла место у входа с их стороны.

После этого сотня белых аристос двинулась в Серую Полость.

Они шли спокойно. Даже весело, как ходят дварфы, которые просто идут на работу. Они поглядывали друг на друга, переговаривались и мы слышали их сдержанный смех. Белые полосы на шлемах и женские ожерелья в бородах ещё какое-то время поблёскивали самоцветами, ловя свет фонарей. Потом исчезли и они.

И мы остались слушать.

Вот тут и стало по-настоящему тяжело.

Дварфы умеют ждать тихо. По крайней мере, лучше людей. В таком количестве люди бы уже гудели и гуршали, как стадо жуков. И все же, мы тоже не каменные.

Кто-то сдвинул задел оружием щит. Где-то тихо звякнуло кольцо о кольцо на бороде. Один из клееваров шмыгнул носом и хмыкнул, и все посмотрели на него так, будто он только что помочился не просто не в тот чан, а в бочку с пивом.

Тишина тянулась.

Сначала настоящая.

Потом та, в которой начинаешь слышать собственное тело. Дыхание под шлемом. Стук сердца. Тихое поскрипывание ремня, когда чуть переносишь вес. Потом пришёл первый звук.

Далеко.

Так далеко, что я сперва решил: показалось.

Сухой удар.

Камень о камень? Щит о щит? Копьё о бронзу?

Никто не шелохнулся.

Потом ещё один.

И ещё.

Не звон битвы. Не крики. Просто отдельные удары, будто где-то глубоко в стене проснулась мастерская и кто-то начал проверять большой механизм.

Грим чуть наклонил голову.

Торв наконец перестал скалиться.

Берн Одноглазый вышел впереди всех и теперь стоял неподвижно, как поставленная у прохода статуя. Только пальцы на рукояти топора сжимались и разжимались.

Звуки стали чаще. Вот это точно глухой удар щитов. Короткий металлический лязг.

Потом низкий, отдаленный отзвук голосов, «хо!». Не крик боли. Команда. Или крик строя.

Наши. Точно наши.

Через несколько ударов сердца из глубины пришёл ответ. Другой. Чужой. Более низкий, рваный, с каким-то странным ритмом.

Свартскард.

Битва началась.

Но видеть её мы не могли.

Нам оставалось только слушать.

А звуки шли и шли.

Грохот.

Скрежет.

Слитный рёв.

Потом вдруг всё оборвалось.

На несколько мгновений стало так тихо, что я услышал, как далеко в каверне капает вода со свода.

Кто-то в строю Раудмаля позади нас сделал шаг вперёд.

— Стоять, — сказал Грим.

Негромко. Но этого оказалось достаточно. Мы стояли вслушиваясь в тишину.

Торв тихо выдохнул сквозь зубы. Он бросил взгляд в сторону свартскардцев, стоявших, как казалось, недвижно.

— Кхар-Гхрим...

Никто его не одёрнул.

Потому что теперь вся армия Раудмаля стояла у входа в Серую Полость и делала самое трудное, что только может делать дварф.

Ждала, пока за камнем умирают свои.

Трудно сказать, как долго мы слушали тишину.

Но когда во тьме показался свет и из тёмного проёма к нам навстречу шагнула фигура, мы не выдержали и встретили его гулом и лязгом металла. Словно прилив мы двинулись навстречу, сдерживаясь, чтобы не побежать и не потерять свои отряды.

Берн и аристос Раудмаля бросились вперёд бегом.

Это был Хродн Тусклый Фонарь. Его доспехи были страшно изрублены. Он опирался на копьё при ходьбе, оставляя после себя дорожку крови.

Берн добежал до него первым, не считая проскользнувших мимо Хродна наблюдателей Свартскарда, которые скрылись во тьме прохода.

Берн схватил Хродна вовремя: тот почти упал. Потом наклонился к измятому шлему, вслушиваясь в тихий голос.

А потом посмотрел на нас.

Мы стояли, сдерживая напор задних, и смотрели, как он обводит нас взглядом единственного глаза. На месте потерянного глаза глазницу шлема закрывала железная пластина с красным камнем. И в свете наших фонарей оба глаза Берна блестели. Живой — тусклым, железным отблеском. Каменный — плясал живым огнём.

— Победа! — хрипло и негромко сказал Берн.

Все замерли, вслушиваясь.

И Берн, набрав воздуха, крикнул вновь:

— Мы победили!

Мы стояли и смотрели. Он успел набрать воздуха в третий раз, прежде чем навстречу ему рванулся рёв сотен голосов.

— Мы победили!

Аристос подхватили Хродна на руки, подняли над плечами и понесли его назад, в Серую Полость. А за ними целой рекой хлынули дварфы.

Все, кроме нас.

Сквозь повторяющиеся крики и обрывки песен, сквозь грохот и топот до меня донёсся характерный звук сигнального гонга. Гонг звал в сторону. Нехотя, с раздражением, я вывернулся из толпы и пошёл на звук.

В гонг бил Торв.

И он был в ярости. И будто на десять сантиметров выше.

А рядом орал Грим, заставляя всех строиться. Увидев меня, он крикнул:

— Скьель! Вытащи бороду из задницы и иди направо, следи, чтобы все встали верно!

Я заскрежетал зубами, схватился за своё боевое кайло и убил бы Грима на месте, если бы тело само не начало выполнять приказ назначенного старшим.

Мы занимались этим нелепым делом недолго. К моему удивлению, медленный ритм гонга так въелся нам в бороды, что собрались почти все.

Войско Раудмаля продавило себя сквозь узкий вход в Серую Полость с удивительной быстротой. Возможно, потому, что чуть ли не половина его оказалась носильщиками с большими корзинами за плечами и одноколёсными тачками в руках. Как бы им ни хотелось тоже присоединиться к остальным и посмотреть на поле битвы, у их старших были указания держаться позади. Да и лезть в довольно узкий проход с тачками не хотелось.

И младшие терпели своих старших так же, как мы идиота Грима.

Наконец Грим соизволил повести нас внутрь, когда почти все уже были там.

Мы вошли в проход по пять человек в ряд, повинуясь воплям Грима. Он что-то ухватил из моего сбивчивого рассказа о колоннах. Каждый знал, кто за кем идёт, и мы быстро прошли короткий тоннель за проходом.

И оказались в Серой Полости.

Тут было светло, как, должно быть, не было никогда. Отчасти потому, что дварфы раскрывали свой свет на полную. И мы, и свартскардцы. Ну а кто ещё мог держать далеко впереди длинный ряд чёрных стягов, подсвеченных большими фонарями.

Стяги разворачивались в линию. Войско Раудмаль-хейма тоже строилось.

Пыталось.

После того как мы прошли через проход, все перемешались, и дварфы, и без того не всегда ловко понимающие происходящее, когда вокруг много других дварфов, бестолково метались в поисках своего места.

А потом мы услышали рваный звук.

Трубы.

Совершенно точно, трубы.

У дварфов были музыкальные инструменты, и даже медные трубы. Они нам нравились за мощный, протяжный вой, который мы могли из них извлечь. Но это было что-то вроде игрушки, развлечение после пятой кружки.

Сейчас этот звук звучал совсем не весело.

Трубы ревели низко и глубоко, словно идущее в атаку чудовище.

Я обернулся на звук и увидел, что чёрные штандарты Свартскарда, выстроившись в линию, одновременно двинулись на нас.

Войско Раудмаль-хейма построилось едва ли больше, чем на треть.

Глава 6

Тогда, держа щит рядом с Гримом, я не понимал ровно ничего в происходящем, хотя видел не намного меньше Грима. Но позже, после многих разговоров, я смог представить себе битву в Серой Полости так ясно, как будто побывал рядом с каждым важным событием.

Нам повезло, что Хродн потерял сознание, как только его пронесли назад, в Серую Полость. Только после этого кому-то пришло в голову, что его надо перевязать. С него частью сняли доспехи, частью срезали ремни и развернули его, как посылку.

Заштопали раны.

Его доспех справился. Ран было много, но все они были похожи на ту, какую я получил на Кхар-Дуне. Там арбалетчик бил с близкого расстояния, и болт прошёл не только сквозь более тонкие кольца в боку кольчуги, но и пробил поддоспешник. А потом уткнулся мне в ребро. Сил пробить и его болту уже не хватило, он скользнул по кости, вспарывая кожу сантиметра на три.

Хродн получил похожих ран не меньше пяти, не считая глубоких порезов. Ещё ему отсекли несколько фаланг на правой руке.

И ни одного перелома.

Перелом у дварфа вообще большая редкость. Но тут как раз тот случай, когда он был ожидаем.

Хродна в несколько пар рук обмыли особенно подходящим для таких случаев пивом. Оно сильно горчит, поэтому ими чаще промывают раны. Не забыв бережно приподнять бороду. Те раны, которые сочли в том нуждающимися, аккуратно заштопали бронзовыми иголками с продетыми в них нитями, вытянутыми из хитинового клея. Такие нити рассасывались сами. Потом наложили лечебный и впитывающий мох.

И обернули обратно.

Это должно было занять не меньше получаса, поэтому Берн долгое время оставался рядом, пока кто-то не заметил огни впереди.

Он обернулся и увидел отблески.

Он пошёл вперёд с несколькими десятками дварфов.

За ним потянулись и другие. А потом, постепенно, и всё войско.

Битва между белыми аристос Раудмаля и Свартскардом произошла примерно посередине Серой Полости. Пройти почти тысячу шагов без остановок и даже быстрым шагом для дварфа вполне возможно. Но только не в доспехах. Тем более, не тяжело одоспешенному и вооружённому.

Поэтому Берн шёл какое-то время.

И когда он подошёл, всё было почти готово.

Посреди изрубленных, исколотых тел, в скальной трещине торчала высокая, по плечи дварфа, каменная плита. Грубый каменный осколок, найденный тут же. На нём чернел знак-руна «Сварт». Знак Свартскарда. Это почему-то было похоже на скрижаль зарока. Только целая. Долг, который был возвращён.

Знак победы.

Берн дошёл до поля боя одним из первых.

Тела лежали плотно. Трудно было найти место, куда поставить ногу и не наступить на кого-то из павших. Он обошёл поле стороной. Туда, где мелькал свет.

И остановился, увидев скрижаль.

Там стояло несколько легко одоспешенных свартскардцев. Без больших щитов, без длинных копий. Наблюдатели. Или те, кто должен был выглядеть наблюдателями.

Перед ними вышел вперёд Варгн.

Без оружия и доспеха.

— Что это? — спросил Берн, указав копьём на каменную плиту.

— Знак победы Свартскарда, — сказал Варгн.

Раудмальцы за спиной Берна глухо зарычали.

Берн посмотрел на тела. В свете фонарей были видны белые полосы на шлемах, разбитые щиты, кровь, заполнившая трещины серого камня.

— Хродн вышел из Полости, — сказал Берн. — И принёс нам весть о победе.

Варгн чуть наклонил голову.

— Он трус, бежавший с поля боя. Наш воин остался.

Берн сделал шаг ближе. Прорычал, слегка повернув голову, чтобы лучше видеть Варгна своим единственным глазом:

— Повтори.

— Хродн Тусклый Фонарь покинул поле боя, — сказал Варгн. — Наш воин остался.

Берн подошёл ближе. Осмотрелся. Развёл руки в вопросительном жесте.

— И где же он?

— Это Драгн Чёрный Обод. Он уже умер.

Кто-то из-за спины Берна крикнул:

— Тогда покажи тело! Я хочу увидеть его раны!

Варгн повысил голос:

— Он сам лишил себя жизни, чтобы не умереть от ран, нанесённых раудмальцами.

Фраза была построена так, чтобы стало понятно: она не закончена. Не захотел терпеть позор? Не захотел умереть от рук раудмальца? На несколько мгновений стало тихо. Но не совсем.

За спиной Варгна к ним двигалось войско Свартскарда. А рядом с Берном тишина расползалась тягучей пивной закваской.

— Где наши наблюдатели? — спросил Берн.

Варгн посмотрел на него спокойно.

— Я не сторож Раудмаля.

И снова кто-то за спиной Берна крикнул, вопреки всем нормам приличия вмешиваясь в разговор.

— Ты убил их!

Берн не одёрнул. Он продолжал смотреть на Варгна, по-птичьи повернув голову. Просто сделал ещё шаг, будто желая лучше слышать.

Варгн посмотрел мимо Берна, в толпу раудмальцев, и крикнул:

— Докажи!

Берн медленно повернул голову к каменной плите. На ней чернел знак Свартскарда. Свежий, грубо нанесённый, поблескивающий сколами в свежих резах.

Легко одоспешенные свартскардцы попятились.

Раудмальцы двинулись вперёд.

— Это ложь! — крикнул кто-то. — Сейчас мы сломаем этот камень!

Варгн улыбнулся криво, из-за шрама.

— Если сможете.

Берн повернул голову, будто посмотрел на него и вторым глазом. Красный камень в железной пластине плясал от света фонарей так, будто второй глаз был живее первого. Варгн некоторое время смотрел на него. А потом шагнул вперёд, к Берну. Берн сделал выпад копьём. Все, кто это видел, говорят одно: Варгн даже не попытался отступить или увернуться.

Удар пришёлся прямо в сердце.

Варгн умер до того, как упал.

Несколько мгновений никто не двигался. Потом легко одоспешенные свартскардцы бросились назад. Слишком быстро.

Слишком дружно. Так бегут не испуганные. Так бегут те, кто ждал сигнала. Только один остановился у края света, обернулся и крикнул:

— Свартскард узнает о твоём вероломстве, Берн Одноглазый Убийца!

И исчез во тьме. Берн стоял над телом Варгна. Копьё вырвалось из его рук и осталось в мёртвом свартскардце. Чёрные стяги впереди уже двигались к нам. Фонари на них начали раскрываться, освещая чёрные штандарты. Берн выдернул копьё, развернулся к Раудмалю и пошёл назад. Указал копьём и рявкнул:

— Строй.

Негромко. Недостаточно, чтобы все услышали. Поэтому он остановился, ударил копьём о щит и крикнул уже так, что услышали многие:

— Строй! Свартскард идёт!

Свартскардцы быстро учились. Теперь они не торопились. Шли медленно, держа неприятно ровную линию не только строя, но и отрядов. Должно быть, ориентировались по штандартам. Шагов за двести они остановились, чтобы отдохнуть.

Это их и подвело.

Раудмальцы перестали искать своё место и вставали в строй там, где были. Это было плохо: левый фланг вытянулся, и там было два-три дварфа в глубину. Зато справа, ближе к входу в Серую Полость, строй получился глубокий, как колонна.

Плохо было и то, что из-за бардака дварфы перепутались. Аристос не смогли занять свои места вместе со своими. Они вставали в передние ряды где придётся, и часто их соседом мог оказаться дварф в надёжном железном, но не боевом шлеме, без развитых нащёчников, набородника и назатыльника. С небольшим щитом и в толстой рабочей одежде для защиты. А вместо оружия у него был верный инструмент для работы, вроде щупа сталевара. И он тоже стоял впереди. А дварфы с добротными доспехами и копьями оказывались сзади.

Но перестраиваться времени не было.

Постояв несколько минут и отдохнув, опираясь на щиты, свартскардцы двинулись на нас снова. Гул шагов заглушался рёвом раудмальцев, по войску которых уже прокатилась весть о подлости. И хотя толком никто ещё не знал подробностей, этого хватило, чтобы распалить ярость.

Раудмаль был готов встретить врага. И они бы ринулись навстречу, но из-за перепутанного строя не было тех, кого привычно было слушать. Берн в этом многоголосом море и вовсе потерялся где-то на правом фланге.

Не дойдя до строя Раудмаля полусотни шагов, свартскардцы остановились, повинуясь визгливому приказу труб, и по другому сигналу сели на одно колено. Поверх их голов полетели арбалетные болты. Похоже, в этот раз арбалетчиков у Свартскарда было ещё больше.

Только теперь был потолок.

Отдавший приказ остановиться то ли неверно определил расстояние, то ли ошибся в чём-то ещё, но множество болтов ударило в свод Серой Полости, высекая искры и рикошетируя вниз. Другие стрелки, которые смогли взять верную высоту и не задеть свод, в основном уронили свои стрелы под ноги раудмальцам. Лишь некоторые болты, похоже из особенно мощных арбалетов, с глухим стуком вонзились в щиты передних в строю раудмальцев, пробивая их насквозь, иногда вместе с держащей рукой, и застревая. Но часть нашла и вовсе незащищённую плоть: пронзила ноги, кому-то вонзилась в горло, прошив бороду.

Повинуясь сигналам, свартскардцы двинулись вперёд. Как все позже решили, они намеревались подойти на десяток шагов ближе и продолжить обстрел. Но раудмальцы, ведомые возмущением от подлости Свартскарда и яростью от первых потерь, бросились вперёд.

Не все сразу. Сначала лишь качнулись отдельные участки строя. За ними потянулись остальные. Вперёд пошли мастеровые, а уже за ними поторопились аристос, не желая отставать. И всё войско Раудмаля вдруг взревело и ринулось вперёд, как высвобожденный из запруды поток, на который давит толща воды.

Своим медным рёвом им ответили трубы Свартскарда, увеличивая темп.

Раудмальский строй не ударил сразу.

Я, кажется, видел похожее в кино или играх: две стены солдатиков сходятся и начинают молотить друг друга по всей длине. У нас вышло иначе. Левый край Раудмаля побежал быстрее, потому что там было мало дварфов и никто не мог их удержать. Правый, глубокий и тяжёлый, двигался медленнее, зато давил сам себя вперёд. Середина колебалась, спотыкалась о раненых, обходила упавших, снова собиралась и опять расползалась. Мы неслись не стеной, а обвалом.

Свартскардцы приняли нас именно как стена.

Они не бросились навстречу. Не закричали раньше времени. Не дрогнули, когда первые раудмальцы приблизились настолько, что уже можно было различить бороды. Их передний ряд опустил копья чуть ниже. Второй ряд поднял их над плечами первого. Чёрные щиты с бронзовыми кромками сомкнулись так ровно, будто между ними прошёл мастер с мерной верёвкой и молотком подбил всё лишнее. Они стояли, коротконогие, широкие, в тяжёлой бронзе, и ждали.

А раудмальцы шли на них. Нет, вернее сказать, уже бежали.

Потом левый край ударил. Не весь Раудмаль. Только левый край. Три десятка дварфов врезались в свартскардские щиты, как вылетевшая из колеи вагонетка в стену тоннеля. Звук был не звонкий. Глухой. Мясной. Щит о щит, тело о тело, железо о бронзу, короткие ноги скребут по серому камню, пытаясь найти упор. Несколько раудмальцев отскочили назад, будто их толкнул не строй, а сама стена. Один упал на спину и тут же исчез под ногами своих.

Свартскардцы ответили не криком, а движением. Передний ряд выдержал удар, второй толкнул первый в спины, третий подал давление дальше. Копья коротко дёрнулись вперёд. Не размашисто, не яростно, почти скупо. Так мастер пробует щупом потенциально слабое место. Один раудмалец согнулся, получив наконечник под край щита. Другой зашатался, когда копьё попало ему в лицо. Третий успел отбить древко боевой киркой и ударил в ответ. Свартскардец перед ним исчез за щитами.

И тут дошла середина.

Она ударила криво, с запозданием, зато тяжелее. Мастеровые влетели в строй Свартскарда с такой злостью, что передний ряд чёрных щитов впервые просел. Не сломался. Именно просел, как хорошая крепь под внезапной тяжестью. Дварфы Раудмаля рубили не как воины на учении. Они били как в мастерской, когда вещь надо не победить, а разбить. Кирки цепляли щиты за кромки. Сталеварные щупы били в щели. Дварф, одетый и одоспешенный как наши клеевары, с композитным щитом врезался в свартскардца плечом и просто начал давить, ревя так, будто перед ним был не враг, а плохо закрытый чан с кислотой.

На мгновение мне показалось, что мы проломим их. Потом свартскардские трубы завизжали снова. И их строй сделал шаг. Один. Всего один шаг вперёд. Но сделали его все вместе.

Вот тогда я понял, что значит настоящий хирд. Не копья. Не щиты. Даже не бронза. Хирд это когда сотни дварфов становятся одним упрямым существом с тысячей ног, и каждая нога знает, когда ей наступить. Свартскардцы не были смелее нас. Не были сильнее каждого из нас по отдельности. Но они умели быть вместе так, как Раудмаль сейчас не умел.

И этот один шаг переломил первый удар.

Раудмальцы, уже вцепившиеся в щиты, вдруг почувствовали, что враг не отступает, а идёт на них. Те, кто стоял впереди, не могли отойти. Те, кто был сзади, всё ещё давили вперёд, не понимая, что передние уже захлёбываются в тесноте. Щиты заскрипели. Кости, наверное, тоже. Дварфы начали застревать друг в друге, как слишком крупные камни в раструбе дробилки.

Справа ударила наша глубокая колонна.

И вот это уже было страшно.

Правый фланг Раудмаля не растёкся. Он врезался в свартскардцев всей своей глубиной, с накопленной тяжестью сотен тел. Там не было ровной линии, зато была масса. Первый ряд почти сразу исчез, вдавленный между чужими щитами и своими. Второй налетел на него. Третий налетел на второй. Весь правый край двинулся вперёд, как пресс. Чёрная линия Свартскарда прогнулась назад.

Не сломалась.

Но прогнулась.

Свартскардцы там начали пятиться. Шаг. Полшага. Ещё полшага. Их штандарты качнулись, фонари на длинных крепях заметались, выхватывая из света то чёрную свартскардскую бронзу, то железо раудмальских шлемов, то раскрытые рты, то бороды, испачканные кровью. Трубы снова завыли, уже чаще, тревожнее.

Грим смотрел на левый край Раудмаля. Там было... тонко. Там мастеровые, аристос и кто попало стояли в два ряда против свартскардской стены, и их не убивали быстро только потому, что они были слишком злыми и слишком дварфами. Они цеплялись за врага, били, падали, вставали, снова били. Но линия там гнулась назад.

Справа Раудмаль давил вперёд. Слева Свартскард продавливал Раудмаль. В середине две стены молотили друг друга почти на месте, и там было хуже всего. Там нельзя было замахнуться как следует. Нельзя было упасть, потому что некуда. Нельзя было отступить, потому что сзади свои. Нельзя было понять, кто командует, потому что все орали. Оставалось только держать щит, искать щель и бить туда, где мелькнуло чужое.

Я видел, как дварф в рабочем шлеме, тот самый, которого я заметил вначале, или похожий на него, всадил сталеварный щуп в глазницу свартскардца. Щуп застрял. Дварф попытался выдернуть его, не смог, бросил, схватил обеими руками край чужого щита и повис на нём всем весом. Его тут же ударили копьём в бок. Он не отпустил. Второе копьё вошло ему под бороду. Он всё равно не отпустил. И только когда ещё двое раудмальцев навалились рядом, свартскардский щит наконец ушёл вниз.

В эту щель хлынули наши. Не стройно. Не красиво. Как вода в трещину. Свартскардцы закрыли её почти сразу. Но один вдох битва была нашей.

А потом на левом фланге вдруг не осталось раудмальцев. Минуту назад там была тонкая линия, а сейчас были лишь ковыляющие раненые и бегущие прочь дварфы, бросившие свои щиты. Трубы Свартскарда взвыли по-особенному, и отряд на левом фланге начал разворачиваться, будто по невидимой нити, где один конец был жёстко закреплён, а второй двигался по кругу. Медленно. Страшно. Как механизм. Их центр держался. Их правый край удерживал. Их левый край пытался обогнуть нашу глубокую колонну, чтобы ударить ей в бок.

И тогда Грим сделал то, за что я его почти простил.

Почти.

Он не повёл нас туда, где было громче. Не туда, где хотелось. Не туда, где Торв уже рвался, ругаясь и обещая расколоть Свартскард до нижних корней. Грим повёл клееваров в пустоту между нашим правым флангом и центром. Туда, где ещё не было славы, зато через несколько минут могла появиться смерть всего войска.

— Щиты! — рявкнул он. — Не геройствовать! Стена, вонючие вы мои! Стена!

Клеевары послушались. И это было чудо не меньшее, чем руна. Потому что яростный дварф хочет бить. Испуганный дварф хочет бить. Оскорблённый дварф хочет бить особенно. А Грим заставил сто двадцать пахнущих кислотой, клеем и старым гуано мастеров не бить, а шагать вместе, в ритм едва слышного гонга.

Мы каким-то чудом сумели развернуться, не растеряв строй. Точнее, быстро собрав его заново. Не так красиво, как свартскардцы. Зато быстрее.

Мы встали криво. Слишком поздно. Не там, где надо по хорошему. Зато прямо сейчас. И когда свартскардский отряд, уже почти обогнувший нашу глубокую правую массу, двинулся вперед чтобы вонзить свои копья в бок войска Раудмаля, он...

Он наткнулся на нас.