Я, Дракула! Клинком и кольями

Дисклеймер

Дисклеймер.

Хотя данное произведение абсолютно неисторично – главный герой вполне себе «условно» историчен. Примерно как «Сага о Рейневане» Сапковского, только наоборот: там были фантастические персонажи на фоне исторических событий, а тут – исторический персонаж в вымышленных условиях.

Условность в том, что о личности Влада Дракулы известно очень мало, а то, что известно – ложь и вымысел (ибо все письменные источники о нем самом написаны его врагами). Но я попытался создать по возможности правдоподобный образ того, каким, теоретически, мог бы быть этот незаурядный человек.

Мое видение – авторское, то есть основано на допущениях. Вместе с тем, хотя уже никто не может сказать, каким был Влад Дракула – можно точно утверждать, каким он НЕ был.

Герой данной истории – человек пятнадцатого столетия, а это были весьма мрачные, жестокие времена. Он религиозен и фанатичен (Влад III Дракула основал пять монастырей) и ничего не знает о равноправии, толерантности, политкорректности или веротерпимости: такие понятия появятся только столетия спустя. В человеческие права, по его мнению, входит печень, а вот сердце уже относится к человеческим левам.

В общем, дорогие читатели, вы предупреждены, потому людям ранимым, эмоционально и психически незрелым рекомендуется дальше не читать.

Продолжая чтение, вы подтверждаете, что способны осознать разницу между взглядами автора и взглядами персонажа, и отказываетесь от любых претензий в адрес автора, если что-либо в этой книге заденет любые ваши чувства.

О послах и не только

Открываю глаза.

Песок. Везде песок. Песок слева, песок справа, песок впереди. Песок подо мною: только что я поднял с него голову. Во рту, кстати, тоже похрустывает на зубах. Тьфу.

Нет песка только сзади – там море.

Черт, что?! Какое еще море, если упал я с моста в реку?!!

Оглядываюсь по сторонам- вокруг ни души.

Чертовщина какая-то… но я даже рад, потому что если вокруг ни души – то и ни одного предателя тоже.

Пытаюсь подняться и обнаруживаю, что сабля моя свисает с запястья на темляке. Уже хорошо. А что промок весь – плохо, кольчуга заржавеет. Хотя, опять же, я должен буду радоваться, если хотя бы доживу до того момента, как она начнет ржаветь.

Поднимаю очи горе – солнце еще не дошло до полудня…

Чертовщина, ведь в реку-то я свалился уже пополудни…

Закрываю глаза, пытаюсь восстановить ход событий – и это мне вполне удается.

Я помню и то, как попал в засаду, и неравный бой, в котором погибла моя небольшая свита, и то, как враги настигли меня на мосту. Действительно, а чего тут помнить-то, если это случилось вот прямо только что, ну почти? Одного я рубанул саблей, второй прыгнул на меня из седла и стащил с коня своим весом. Мы грохнулись на мост, я еще успел услышать хруст его черепа, а затем сам полетел в воду, где течение моментально потащило меня прочь, а доспехи – на дно. Панцирь я еще как-то успел сбросить, разрезав ремни кинжалом, и это давало мне шансы выплыть, силой бог не обделил, а кольчуга, налокотники и наголенники не весть какая тяжесть. Но время мое было на исходе, грудь горела огнем, перед глазами темнело, и каждый гребок давался с все большим трудом…

И вот я здесь. На этом песчаном берегу. На морском берегу, что важно. И время – как это объяснить? Солнце не может пойти вспять, значит, я был без сознания почти сутки, и за это время река вынесла меня куда-то аж нечистый знает куда в море?

Разумное предположение, но как я не утонул-то?

Ладно, господь не оставил рыцаря своего – вот и не утонул, но где я теперь? Место явно теплое, а ведь осень на дворе далеко не ранняя, но мой кафтан тут явно не по погоде… Верней, будет не по погоде, когда высохнет, а пока что я насквозь мокрый и мне не жарко...

Господи боже мой! Неужели меня унесло далеко на юг, аж к Босфору?!! Совсем уж плохо, потому что турки на обоих берегах оного, а султан не простит мне того позора, которого он не раз от меня натерпелся, да и я не нуждаюсь в прощении басурманском!

Ладно, я все еще жив, Боже, не оставь меня теперь, и с помощью Твоей я и от турок уйду, и в Валахию вернусь, а тогда, Лайота Басараб, добра себе не жди, я точно знаю, что засада эта – твоих рук дело! Поерзаешь еще у меня на колу деревянном!

Так, а где моя шапка? Шапка шелковая, с громадным рубином во лбу, жемчугом расшитая… Эх, пропала, а жаль. Но хорошо, что только шапка, а не жизнь. Тут бы как-то не преставиться прежде времени, а шапка, бог даст, у меня будет еще не одна.

Так, сабля моя верная в порядке, пока верну в ножны. Пистоли – на своих местах на поясе, но оба разряжены и к тому же мокрые. Надо бы высушить, пороховница цела – значит, не останусь без пороха.

Мысленно я еще раз порадовался, что не пожадничал и отвалил за эти пистоли чудесные кучу золота. Работы знаменитого мастера из дальних стран – Леонард, вроде как, из города Винчи – они чудесны тем, что не нуждаются в тлеющем фитиле. Замок пружинный – изобретение мудреца из мудрецов – заводится ключиком, стоит курок спустить, как крутящееся колесико высекает из куска кремня в курке искру. Хоть под подушкой его держи, а как понадобится – взводишь курок, а полка затравочная с порохом открывается сама. Лишь бы порох не отсырел.

Эти пистоли мне пригодились во время боя – и чует сердце, что не раз еще пригодятся… Так, пороховница в порядке, мешочек с пулями и пыжами на поясе, кольцо с ключами, теперь уже ненужными, на поясе…

Тут мои пальцы наткнулись на небольшой позолоченный диск с надписью на латыни – и мне в голову пришла странная, нелепая догадка.

***

Дело было почти пятнадцать лет назад, когда пожаловали ко мне послы султановы. И с самого начала все пошло наперекосяк, потому как поклониться-то они поклонились, а колпаки передо мною не сняли.

- Пошто, - сказал я им, - вы такой позор мне учинили, что шапки свои передо мною не снимаете?

- Такой обычай наш и земли нашей, - ответил мне старший из послов, - мы тюрбан не снимаем даже перед султаном.

- А ничего, что вы сейчас не в султана вашего владениях, а в моих? – поинтересовался я. – Ну да обычаи – это святое.

И я приказал начальнику стражи Яношу отвести послов к придворному столяру Раду, пускай тот прибьет тюрбаны послов к их головам гвоздиками, ну, чтоб не потерялись и при поклонах случайно не слетели. Ну а потом пусть обратно приведут.

Затем я выслушал доклад одного из бояр, попивая квас и закусывая сармале и стараясь не обращать внимание на крики из флигеля, где столяр Раду выполнял мой приказ.

Затем крики стихли, а вскоре и Янош явился, и я сразу обратил внимание на его бегающий взгляд.

- Такое дело, воевода, - сказал он, - выполнили мы, что ты повелел.

- Так а чего послов обратно не привел? Нездоровится им?

- Привести невозможно, только принести если… Померли они.

- Как – померли?! – воскликнул я. – От гвоздиков?!!

- Ну да, вестимо, что от них…

Я встал с престола и быстрым шагом двинулся во флигель.

Послы лежали там рядышком в окружении стражников, и мне хватило одного взгляда, чтобы все понять.

Раду прибил им тюрбаны к головам здоровенными плотницкими гвоздями длиной в два пальца.

Самого столяра я обнаружил в его комнате, на коленях перед иконой, плачущего и молящегося.

- Раду, мать твою в бога душу, что ты натворил?!!

Он как стоял на коленях, так ко мне повернулся и бухнулся лбом в пол:

- П-п-приказ твой исполнил, господарь!

- Ты их убил, Раду! Послов убил, понимаешь?!!

- Это не я!!! – едва не зарыдал он. – Ты приказал, господарь, гвоздями, значит, прибить – они и померли! Не виноват я, что люди от вбитых в голову гвоздей помирают!

- Раду, я приказал – гвоздиками! Гвоз-ди-ка-ми! А не гвоздями, и уж тем более не плотницкими гвоздищами!!! Я обычно точен в своих формулировках!

Раду поднял ко мне лицо с круглыми испуганными глазами и пальцем указал мне за спину:

- А они на этот счет ничего не уточняли! Сказали – приказано гвоздями прибить, ну а мне что делать?! Как велено, так я и сделал!

Я повернулся к Яношу и десятнику:

- Так вы не передали мой приказ в точности?

Янош виновато развел руками:

- Прости, господарь, в точности не уразумел. Ты сказал «гвозди» - ну значит гвозди, а что ты имел в виду маленькие гвоздики – на то внимания не обратил, ты обычно по мелочам шутки шутить не любишь…

В итоге я так и не узнал, чего мне послы сказать хотели. Все их имущество я перерыл, но не нашел никаких бумаг, писем или инструкций. Ценности и прочее отдал их слугам вместе с телами – ибо не мое, а воевода Дракула чужого не берет – но одну вещь, привлекшую мое внимание, оставил себе.

Небольшой позолоченный диск показался мне странным по той простой причине, что на нем была надпись латынью: «Seductum in sanguinem, Aperiam portæ aquarum», то бишь «обагренный кровью, откроет врата водяные», или что-то в таком духе. Латынь саму по себе я знаю – но этот текст какой-то странный, надо думать, к церкви имеет отношение.

Но священник толком не смог объяснить мне ни смысл надписи, ни происхождение диска, но предположил, что стоит спросить католического священника, латынь – она по их части. Только где ж я в Валахии найду католика окаянного, а тем более священника? Вещицу же я оставил себе: латынь к муслемам не имеет отношения, не христиане они. А значит, большой вопрос, вправе ли был тот посол владеть христианской вещью, даже если вещь - католическая.

Уже относительно недавно, после того, как я женился на Илоне сепаратным[1] браком и она привезла с собой в Бухарест духовника своего, католического священника, я обратился к нему с вопросом о безделушке, но и он ничего мне поведать не смог. Цитата не из Священного Писания, а больше он в жизни своей бесполезной ничего и не читал. Ну католик, что с него возьмешь.

И этот диск, довольно вычурный, так и остался у меня на поясе висеть… до того момента, как настигли меня на мосту.

А затем я полоснул одного негодяя саблей да по горлу…

Обагренный кровью, откроет врата водяные…

Врата куда? Как эти врата перенесли меня из Валахии аж к Босфору?

Да нет, чушь.

В любом случае, надо понять, где точно я оказался, для начала – осмотреться. Берег покатый, прибрежная полоса песчаная, но чуть поодаль возвышение, и на нем уже пожухлая трава. Поднимусь – смогу обозреть окрестности.

И вот я поднимаюсь по склону. Впереди – холмистая равнина с редкими деревьями, слева – кусты, справа – тоже кусты. Черт знает, что за место.

Итак, я нахожусь неясно где, но явно сильно южнее того места, где Дунай в море впадает: потому как вроде осень, а тут, как солнце в зенит станет, будет жарковато не по времени. Вариантов мало: либо Болгария, либо Греция, это при условии, что я на западном берегу моря. Если на восточном – мои дела плохи, друзей я тут не встречу. Но если западный – то не все пропало, ибо и греки, и болгары – христиане, к тому же православные, и ненавидят османов не меньше меня. Они вполне могут мне помочь, к тому же у меня при себе осталось немного золота.

Постепенно у меня вырисовался план действий: я пойду по возможности скрытно и попытаюсь найти людей или поселение. Ежели встреченные будут христиане – спрошу помощи, а ежели османы – сам прикинусь османом, хоть такая польза о моего пребывания у султана в юности, что язык и обычаи знаю, распознать, что я не турок, можно только по крестику на шее или в портки мне заглянув.

Мелькнула идея спрятать крестик в портки, но я ее тут же прогнал: такого святотатства господь не простит. Это никчемным османам их бог позволяет в случае опасности на словах от веры отрекаться – но я не осман, и бесчестье апостола Петра не по мне. Не отрекусь я от господа моего.

Я двинулся вдоль берега и тут обратил внимание, что не чувствую голода. Если б был я в воде без сознания почти сутки – уж желудок должен был бы о себе напомнить, ан нет. Ну разве что перекусить не отказался бы, но то отнюдь не голод человека, что сутки не емши. Странно, очень странно.

Второе, что странно – я могу понять, что на юге и осенью жарко, но точно знаю, что там уже летом трава жухнет от солнца, да и не только трава. А тут – зелень буйствует, словно не осень, а весна! Что ж за ерунда такая…

Пройдя некоторое расстояние – может, с версту – я снова поднялся с берега чуть повыше, чтобы осмотреться, и увидел неподалеку дорогу, приличный такой большак, пролегающий меж кустов и низкорослых редких деревьев.

Наверное, мне стоит выйти на дорогу, потому что на дороге я буду выглядеть куда менее подозрительно, чем если заметят меня скрывающимся у самой воды… Кафтан мой подсох маленько, но видно, что побывал я в воде… О! Ежели что – притворюсь слегка подвыпимши, дескать, спьяну зашел в воду да изгваздался в песке… Отличная мысль!

Я вышел на дорогу, прошел по ней еще немного, обогнул небольшой холмик – и на этом моя удача закончилась.

Из кустов шагах в тридцати появилась группа воинов – человек восемь – явно не христианской наружности и, потрясая палицами и копьями, бросилась ко мне.

Я успел их рассмотреть: темнокожие, черты лиц грубые, носы массивные, глазки свиные, волосы волнистые. Ни черта не христиане, на османов куда больше похожи, хоть и не османы, а куда более дикие выродки. Одежда – только набедренные повязки, оружие примитивное – дерево да камень. «Доспехи» и вовсе набраны из дощечек деревянных и прикрывают только грудь да живот, шлемы – деревянные шапочки, но у огного металлический. Щиты тоже деревянные, это дело обычное – но ни кожей не обтянуты, ни жестью не оббиты. И где султан таких дикарей выискал?..

Рука сама выхватила саблю из ножен: староват я бегать, в сорок пять годков-то, в мокрой одежде, да кольчуге, да с доспехом прочим – а то лбы здоровые да молодые. И вообще, срамно Дракону, сыну Дракона, воину господнему, от таких вот немытых рыл бегать. Сейчас узнаете, нехристи черномазые, что такое рыцарь валашский!

Левой рукой выхватываю из-за пояса кинжал. Пистоли мне бы пригодились: было б сразу на два меньше, да вот дурак, поспешил переть, не знаючи куда, а мог бы погодить да пистоли высушить… Эх, теперь жалеть поздно, осталось лишь бой принять.

Ну, господь, помогай поборнику веры христианской!

Того, что подскочил ко мне первый, я просто полоснул саблей поперек рожи, да так, что череп разрубил: не ждал он, что я так молниеносно бью. Делаю шаг в сторону, пропуская падающее тело, и атакую второго.

Удар без замаха: сабля моя булатная остра что твоя бритва, ей замах не нужен. Клинок из стали, что обошелся мне на вес золота, проходит горизонтально и я даже не ощущаю, как он, войдя меж двух деревянных дощечек, режет кожаные шнурки, связывающие это подобие нагрудника – и я успеваю только в сторону ступить, чтобы варвар пронесся мимо меня, путаясь в собственных кишках.

От тяжеловесного замаха палицы третьего супостата я ухожу вправо, нанося удар в том же направлении, и тот, что подбегал ко мне четвертым, замахнуться уже не успел. Промахнувшемуся третьему я вонзаю в спину кинжал: видали идиота? На спине брони совсем никакой нет.

Четверо оставшихся на миг замирают: они поражены, что я убил четверых за время, достаточное лишь для того, чтобы моргнуть несколько раз.

Я же, напротив, воодушевляюсь, видя, как неуклюжи и неискусны мои враги, и теперь уже сам бросаюсь в атаку.

Однако варвары уже уяснили всю смертоносность моей сабли и их откровенное желание просто хряпнуть меня дубиной со вставленными лезвиями из обсидиана или стали сменилось осторожностью. Тот, кого я атакую, уходит в защиту и отступает, а остальные начинают меня обходить с двух сторон.

Я стремительно, насколько позволяет одежда, бросаюсь вправо, потому как справа двое. Замах, от которого я ухожу, сделав шаг назад, мой удар натыкается на щит, уклонение, еще удар! Один из темнолицых делает печальное для него открытие, что я способен нанести удар сразу же после того, как попадаю по щиту: сабля куда менее увесиста, нежели дубина. Клинок легко рассекает шею, я отпрыгиваю, перехватываю замах дубины еще в начальной стадии и отвожу в сторону, снова уклоняюсь и бью в неожиданном направлении, правда, неудачно.

Долгие пятьдесят ударов сердца я мечусь внутри треугольника моих врагов, удерживая их на расстоянии молниеносными ударами. Я бью с немыслимой скоростью, ведь каждый раз, когда моя сабля уходит вперед, она не только наносит удар, но и занимает положение, из которого я могу без малейшего замах ударить в ином направлении, ведь сабля уже, по сути, в замахе.

Наконец в одну низколобую голову приходит понимание, что если я ударил его и попал по щиту – то он на мгновение вне опасности, ведь следующий удар будет в другую сторону. Варвар атакует, замахнувшись и раскрывшись, когда мой булат летит от него – но я просто доворачиваюсь и левой рукой всаживаю ему в грудь кинжал по самую рукоятку. В этот момент третий, который не под ударом, делает опасный горизонтальный удар. Уклониться уже никак не успеть, и я принимаю удар налокотником, так, чтобы дубина соскользнула вниз. Это спасает руку от перелома, я получаю удар в бок, но сила его уже погашена налокотником, и сквозь кольчугу и кафтан я его почти не ощущаю.

Отбиваюсь на две стороны круговыми и полукружными ударами, ноги уже малость отяжелели, сердце колотится, но я смогу, я выйду победителем из этого боя!

На двойном развороте я отрубаю руку одному и мой взгляд, скользящий вокруг, цепляет группу из нескольких воинов, бегущих к нам с обочины, из кустов.

Эх, жаль, вот теперь мне живым уже не выйти из этой передряги, если только не слетят с небес мне ангелы на подмогу… Но этих двоих убить успею, а там и тех встречу, сколько еще моих сил хватит.

Атакую второго – за спиной только в этот момент начинает вопить первый – но тот закрывается щитом. Изменяю высоту удара – и булат подрубает ногу. Уже в падении бью в обратном направлении и попадаю по шее. Развернувшись, успеваю сделать шаг в сторону и полоснуть промахнувшегося однорукого.

Падает и он, а я наклоняюсь, с некоторым усилием вытаскиваю из трупа кинжал – не иначе, в ребре малость застрял – и, тяжело дыша, разворачиваюсь лицом ко второму отряду.

Ну, я готов, подходите.

Однако эти, новые, внезапно остановились, не добегая, и я понял, что они мне не враги: кто удивлен, кто радостно улыбается, глядя на трупы, на лице того, кто одет слегка побогаче, видимо, командира, я вижу явное уважение – да вообще, это вовсе не варвары!

Мы рассматриваем друг друга, и я пытаюсь отдышаться поскорее, а то мало ли. Они экипированы куда лучше дикарей, в металлические доспехи, на первый взгляд неплохие, и под доспехами у них приличная одежда, хоть и незнакомого покроя. Вооружение – топоры, секиры, кинжалы, копья и щиты. Но главное – они белы лицом, из-под металлических шляп выглядывают светлые волосы, и бороды у них тоже подстрижены и преимущественно светлые. На болгар и греков смахивают слабо, может, русичи или московиты, только где ж те Русь да Москва? Черт знает где, и не на юг от Дуная, а на север, причем далеко. У них там, стало быть, сейчас еще холоднее, чем в Валахии…

Тут тот, которого я определил как старшого, заговорил – но языка я не узнал. С греческим у меня все плохо, но я хотя бы знаю, как он звучит. У болгар язык отдаленно похож на валашский, понять ни хрена нельзя, но проскакивают знакомые слова в незнакомом значении, и вообще человек, не знающий ни валашского, ни болгарского, запросто может подумать, что это один и тот же язык. И конечно, это не молдаване: я не всякое наречье у молдаван хорошо понимаю, но все же понимаю, а тут вообще ни слова знакомого.

- Не понимаю ни слова, - сказал я, и тут уже поскреб затылок он.

В общем, поговорить словами нам не удалось: эти люди не поняли ни валашского, ни венгерского, ни османского – и слава Богу! – ни латыни. Однако мне удалось понять, что эти люди рады моей победе и в восторге от того, что я сразил восьмерых. А бежали они мне на помощь, ибо дикари эти – их враги.

Я вздохнул, мысленно поблагодарил господа за то, что не оставил и за то, что послал навстречу мне невраждебных людей, и перекрестился.

И тот же час все шестеро тоже перекрестились, и я с огромной радостью обнаружил, что крестятся они справа налево, и пальцы складывают не как католики. Впрочем, это предсказуемо, потому как где на берегу Черного моря взяться католику?

Однако долго радоваться встрече с единоверцами не вышло: война тут явно в разгаре. Эти шестеро быстро посовещались, указывая пальцами в ту сторону, откуда дикари выскочили, и двинулись туда, держа оружие наготове, один, проходя мимо трупов, сплюнул.

Я рассудил, что мне особо деваться некуда, кроме как идти за ними.

Пройдя сквозь кустарник, мы вышли на берег и чуть поодаль сразу же заметили крупную продолговатую лодку, явно выдолбленную из целого дерева. При ближайшем рассмотрении оказалось, что у нее имеется еще боковой поплавок на двух длинных жердях… Чтобы волны не перевернули? Эти дикари в лодке по морю приплыли? Однако…

Мои новые знакомые, не долго думая, проломили лодку топорами, и тут один указал пальцем на горизонт: там появились едва-едва заметные черные точки. Кажется, еще лодки.

- Каруи, - сказал один из воинов и смачно сплюнул.

Интересно, это он ругнулся или те дикари на лодках и есть каруи?

- Каруи? – указал я пальцем на лодки.

Он кивнул.

Командир, приложив руку к глазам козырьком, всмотрелся вдаль, бормоча что-то, очень похожее на счет, а затем махнул рукой своим и повернулся ко мне.

Его слов я не понял, но вот приглашающий жест – вполне. Зовет меня с собой, а у меня выбора мало.

Пока я шел следом за ними обратно – примерно прикинул, что тут вообще происходит. Эти люди – местные жители, варвары – налетчики. В разгаре большой налет – лодок было немало – и потому мне везде небезопасно, даже если вдруг эта земля не под контролем османов. Хотя что это я, будь тут османы хозяева – их прихвостни дикарские не посмели бы припереться с налетом. Что до моих новых товарищей – то это, вероятно, разведчики, как и те дикари, что я порубил.

Мы прошли примерно версту и зашли в небольшую рощу, где, как выяснилось, отряд оставил лошадей и одного человека. Что отряд уже имел стычку, я понял по тому, что лошадей больше, чем людей, и на двоих конях через седло перекинуты завернутые в плащи тела.

Отряд принялся рассаживаться по коням, одного погибшего переложили на коня с другим, а освободившегося скакуна подвели мне. Я поблагодарил, для верности кивнув головой, и вдруг слегка удивился. Ну, верней, не слегка.

Оказалось, что упряжь не имеет стремян, от седла вниз по обе стороны идут два деревянных бруса с горизонтальными жердочками для ног. Почесав макушку, я случайно заметил, что и шпор у моих спутников нет.

Черт бы побрал, это что за страна такая, если тут – вот такая ересь вместо нормальной сбруи? Ну теперь хотя бы понятно, почему они в бой идут пешком: на таком поди повоюй верхом.

Господи, куда ты меня зашвырнул, где моя шапка?..

Командир воспринял мою расстроенную мину как непонимание и жестами показал мне, как садиться на коня.

Я взглянул на него, как убеленный сединами мастер на нерадивого отрока, взялся за седло и одним махом запрыгнул в него, не касаясь ногами той убогой куриной жердочки.

Ну что ж. Этим людям в разгар войны явно не до того, чтобы помогать чужаку вернуться на родину – но зато я помогу им, таков мой долг рыцаря Ордена Дракона – бороться с османами и их прихвостнями, защищая веру христианскую. Султан каждый раз скрежещет зубами, вспоминая имя мое…

Скоро имя воеводы Дракулы запомнят и эти «каруи» тоже.

[1] Сепаратный брак – когда каждый из брачующихся сохраняет свою веру, не переходя в веру супруга

Город в преддверии войны и его жители

Ехали мы долго ли, коротко ли – да нет, таки долго. Ну когда у тебя стремян нет и ты в седле держишься кое-как, поставив ноги на куриные жердочки – особо не помчишься, иначе раз-два и ты на земле. Я-то умею на коне ездить и без стремян, держась ногами за бока лошади – а эти вот не умеют, конь для них всего лишь транспорт, а не боевой товарищ.

Сделали пополудни короткий привал, при этом командир любезно отдал мне свой офицерский обед, а сам обедал провиантом из седельной сумки того коня, что вез покойников. То ли распознал во мне благородного человека, то ли из уважения к моей доблести. Еда, правда, оказалась довольно простая: вяленая рыба, кусок колбасы да горшок с гороховой кашей. Впрочем, жить можно. Остальные ели практически то же самое, только вместо гороховой каши перловая, а так – рыба та же, и колбаса вроде та же.

Несколько попозже, уже сильно пополудни, я увидел впереди крепостные стены большого города. Вообще-то расстояние мы проехали не очень большое, ну может раза в два больше, чем пешком бы прошли, не более.

Ну что ж, у этих людей есть город – это много лучше, чем если бы они были повстанцами. Стало быть, у них здесь есть определенное преимущество в силе, или хотя бы равенство, поскольку враг еще не взял город в осаду.

Я подумал это и едва не рассмеялся над своей наивностью: осада? Вот этими вот дикарями, которые «каруи»? У них нательная броня – нагрудник из досочек! У них шлемы деревянные, и только у одного железный, явно трофейный! При таком уровне оружейного дела никакую осадную машину не построить. Другой вопрос, что они могут быть вассалами и авангардом более могучего врага, но пока ничто не говорит о присутствии османов.

В город мы въехали по дороге. Ров? Перекидной мост? Нет, не слыхали тут о таких премудростях дела фортификационного. Стены, правда, есть, и приличные, в три человеческих роста, башни имеются, но довольно простые, без премудростей. В общем, придут османы – возьмут в два счета, даже странно, что еще не взяли.

Сам город же показался мне очень… знакомым. Верней, не город как таковой, а кипящая в нем жизнь. Туда-сюда снуют люди с поклажей, стражники поторапливают носильщиков, кони тянут телеги с мешками, к стенам несут пучки стрел и арбалетных болтов – словом, город готовится к нападению. Видел я такое не раз и не два, знакомая картина.

Сразу при въезде отряд свернул в сторону – вероятно, к казармам. А со мной остался только офицер, и он мне знаками показал следовать за ним. Мог бы и не показывать: я и так следую за ним и догадываюсь, что он хочет отвести меня к своему начальству. Что, собственно, мне и требуется.

А чтобы попасть к начальству, мы проехали по главной улице, причем много кварталов, и я прикинул, что город этот точно не меньше моего Бухареста, а скорей всего даже больше. Хм… Город больше Бухареста на побережье у моря, но не у самого моря…

И тут я понял, что не знаю города, подходящего под эти приметы.

Осмотр архитектуры мне тоже ничего не дал: дома… обычные. Ну то есть не совсем как в Бухаресте или Сигишоаре: я обратил внимание, что окна в домах несколько больше того, что я привык видеть у себя в Валахии, и самих окон тоже побольше. Но в остальном – ну дома и дома. Если любой здравомыслящий человек захочет построить дом для себя и своей семьи, при этом желая получить как можно лучшее жилье без лишних трат – у него получится вот что-то такое. Прямоугольное, основательное, без изысков и претензий на кричащую роскошь – то бишь несколько безликий простой дом, и похожие дома можно видеть как в Валахии, так и практически где угодно в Европе.

Вскоре мы выехали на обширную площадь – ух ты, а она будет побольше главной площади Бухареста! – и поехали вокруг, потому что сама площадь занята кое-как обустроенным лагерем с шалашами, палатками и тентами. Беженцы, вестимо. При этом мне показалось, что беженцы эти какие-то не совсем обычные.

Но тут мы прибыли к весьма солидному особняку на краю площади. Даже и не особняк, но все еще и не дворец. Построен как-то очень уж просто и почти безвкусно, но размеры ничего так, приличные. Явно тут живет правитель города, а может, и не только города.

Мой проводник быстро переговорил со стражей, подождал минуты четыре, попытавшись объяснить мне суть задержки, а потом нас пустили дальше. Что интересно – сопровождающего не дали никакого, а это значит, что офицер здесь уже бывал, то есть, он не какой-то там десятник мелкий, а человек, вхожий к правителю.

Пока шли по коридору – на нас глазели из боковых коридоров и дверей, преимущественно детвора и женщины. Я слегка удивился: это что, гарем?! У христианина православного?!! Да ну на…

Но затем я обратил внимание, что дети какие-то ну ни черта не господские, больше на крестьянских похожи. Да и женщины – преимущественно молодые, хотя есть и за тридцать, но при этом среди них много неказистых. Не так чтоб сильно – я уже заметил, что здешний люд лицом если не красив, то хотя бы приятен – но и одеты скромненько и просто, и явно красавиц, достойных стать хотя бы наложницей правителя, не так уж и много, а скорее мало…

И тут меня вдруг осенило: те беженцы, что на площади – в основном мужчины, вот что мне показалось в них странным. Отсутствие женщин и детей. А все потому, что женщины и дети – вот они. Это же рыбачки да крестьянки.

Просто правитель пустил женщин и детей беженцев в свои хоромы. И за это я его сразу же зауважал.

Мы поднялись на второй этаж и там уже по короткому коридору прошли в большой зал. Тут нас ждут: несколько человек, одетых богато, куда большее число, одетое менее богато, но все равно хорошо, а также значительная группа людей военных – то есть не только с кинжалами у пояса, как у многих знатных, а и с элементами брони и секирами, тут, как я уже понял, мечи и сабли не в чести, все с изящными топориками.

Который здесь правитель – это я узнал сразу по тому, к кому обратился офицер, а еще у этого человека на голове несколько странного вида шапка. Войдя, он кланяться не стал, но снял свой шлем и заговорил с правителем вежливо и почтительно. Поклоны тут не приняты – видать, простые нравы. Что было делать мне – не совсем понятно, я все-таки ровня этому правителю по статусу, но ситуация сама собой решилась, потому как шапки у меня нет и вопрос «снимать или не снимать» отпал.

Правитель смотрит на меня, я на него. Он ростом поменьше будет слегка, черты лица тонкие и правильные – не то что у давешних дикарей – и глаза живые, умные. Возраст примерно мой – сорок пять где-то.

Он говорит, глядя мне в глаза – спокойно и с улыбкой.

- Увы, не понимаю я ни слова, - говорю в ответ.

Тут мой спутник принялся рассказывать, что к чему, и довольно красочно, сопровождая свой рассказ жестами, расписывал мой бой с дикарями, при этом и правитель, и остальные начали с любопытством посматривать на мою саблю.

Как он закончил рассказ – из толпы вышел почтенный лобастый старик и заговорил со мной на неизвестном языке.

Несколько минут мы тщетно пытались понять друг друга: он перепробовал, наверно, с десяток языков – причем разных, которые на слух звучат очень разно. Я говорил с ним на латыни, на валашском, на молдавском наречии, на османском, сказал несколько слов по-гречески, по-болгарски и по-венгерски – все тщетно. Человече, ну как же ты сумел выучить аж десять языков, а при этом ни латыни, ни чего-то знакомого не знаешь?..

…Неужто меня так далеко занесло?!! Но главное – КУДА? Где на побережье Черного моря есть место, где не известен ни один из языков, известных мне?..

…И главное…

Ради всего святого, как он может не знать языка османов??? Ну хотя бы пары слов из языка главного врага своего?

Тем временем правитель осознал, что поговорить так просто не получится, и сделал знак мудрецу прекратить бесплодные попытки.

Он взглянул на меня, коснулся рукой груди и сказал:

- Агир.

Хм… Это титул или имя?

- Влад Дракула, - ответил я, указав на себя.

И тут мне в голову пришла отличная идея. Я сунул руку в карман и достал золотую монету. На ней, отчеканенной еще по образцу моего отца, изображен свернувшийся в кольцо дракон, а значит…

Я показал Агиру монету, указал пальцем на дракона и произнес:

- Дракул[1]. – Указываю пальцем на себя: - Дракула!

Агир улыбнулся и щелкнул пальцами. Рядом тотчас же появился слуга с подносом, на котором я увидел россыпь золотых монет. Э-э… чего?

- Ты что, подумал – я у тебя денег прошу?! Смотри, вот на монете дракул! Вот он, круглый, в кольцо свернулся! Дракула. А я – Дракула! – сказал я, сопровождая свои слова жестами.

Агир нахмурился и начал обмениваться репликами с советниками, затем повернулся ко мне, указал рукой на золото и что-то сказал таким тоном, будто говорил «Ну какое есть такое есть». Видать, он ни хрена не понял, что я ему толкую.

Эх, отец, вот если б ты на монетах не дракона чеканил, а профиль свой, как делают все нормальные правители – было бы проще, я-то на тебя похож – показал бы, что мой профиль такой же, как на монете… Хотя… есть идея!

Я взял с подноса монету, но увидел, что и на ней нет профиля правителя. Зато вместо головы на ней изображена шапка, такая же, как на правителе. Итак, эта шапка тут вместо короны, и таким образом показано, что монета отчеканена правителем, то бишь носителем этой самой шапки.

- Шапка, - сказал я, показывая Агиру его монету, а затем показал пальцем на его шапку: - Шапка! Шапка на монете – шапка на твоей голове! Монета твоя.

С этими словами я вложил его монету ему в руку и зажал в кулак. Агир с удивлением наблюдал за мной, тогда я взял свою монету и провел по ней по кругу пальцем.

- Дракул! А я – Дракула! Монета моя! – и я демонстративно зажал ее в кулаке.

И вот тут до него, наконец, дошло, что я – тоже человек, чеканящий собственные деньги, я увидел это по его глазам. Он сказал что-то своим советникам, и та начали негромко перешептываться, и шепот этот… наверное, почтительный, что ли.

Агир задал мне вопрос удивленным голосом – наверное, ему интересно, как правитель издалека оказался в его владениях. Я, конечно, и сам не понимаю, но тут уж не объяснить, что к чему, без языка, так что придется упрощать.

Я изобразил ладонью лодочку, которая плывет по морю и тонет, и этот ответ оказался вполне понятен всем.

Сразу после этого мне оказали весьма радушное гостеприимство: слуги накрыли столик с закусками и вином на двоих, и мне было предложено отобедать, ну или перекусить вместе с Агиром. Таким образом, он признал во мне равного. Большой шаг вперед.

А после обеда меня пригласили куда-то, я не понял, куда, ну да сейчас узнаю. Мы все – я, Агир и куча советников и воинов двинулись в другое крыло дворца.

И когда мы пришли туда, то я сразу понял две вещи.

Первое – мы пришли в храм на богослужение.

Второе… это какие-то неправильные православные!!!

[1] «Дракул» - по-валашски «дракон», откуда и произошло прозвище отца Дракулы.

О неправильных христианах

На первый взгляд был храм господень как храм господень – много их перевидал я во многих странах, двух одинаковых по внутреннему убранству нет. Но там, где в любой христианской церкви, даже у богомерзких католиков, находится алтарь и распятие, здесь оказалось нечто совсем иное.

Я привык, что Иисуса неизменно изображают распятым. Не то что привык – так везде и у всех. Не бывает как-то иначе, да и не должно быть! Ну тут…

Вместо креста как такового здесь я увидел довольно большую скульптурную композицию: сидящая на земле женская фигура склонилась и вроде как оплакивает лежащего перед ней человека, чья голова находится у нее на коленях. Память сразу же подсказала: «Мария Магдалена оплакивает Христа». Или «Дева Мария оплакивает Христа». Вроде как знакомо, я видел похожую картину – но художника не помню, хоть убей. Вроде итальянский.

Сам крест присутствует – в числе аж трех штук, и это крест не такой, на котором распинают. Обычный крест – это столб с поперечиной, если конструктивно, у него нижняя часть длиннее трех других. А тут – строго симметричные кресты, да еще и внутри кольца. То есть кольца с перекрестиями. Одно – над головой у Девы Марии, еще два по бокам. Вот такая вот странная ересь.

Главное, если бы не это – все остальное тут как должно быть. Лавки, окна, канделябры, свечи – ну какие должны быть. Только роскоши никакой нет. Священник – в простой рясе, подпоясан веревкой, на шее крест – вот такой, странный, в кругу. Но железный, а не золотой. И сам священник худой, аскетичный, с кротким лицом – приличный православный пастырь, а не католический жирный боров. Что нигде никакой позолоты даже нет – ну так бедность не грех, а в писании сказано, что даже добродетель. Если учесть, что вообще я в этих краях никакой роскоши не увидел – ну, край такой, видимо. Что Агир этот мне золота поднос преподнес, не моргнув и глазом – видать, золотишком он не беден, но на себя не тратит, у него даже шапка хоть и произведение искусства – но роскошь именно в мастерском труде, не в вульгарном злате. И если уж на то пошло – то моя пропавшая шапка, с рубином да жемчугами, в разы дороже была. Хотя город у Агира, скажем прямо, таки побольше моего Бухареста…

Впрочем, на вопросах роскоши свет клином не сошелся, ежели тут обычаи такие, чтобы без роскоши, скромненько жить – ну так тому и быть, за это я их не судить должен, а нахваливать. Нравы тут простые, что я уже заметил, и правитель тоже человек достойный.

В общем, вот если бы не вот эти странные кресты и не странная замена распятию – я бы и дальше считал здешний народ за благочестивых, скромных христиан. Но что это за ересь такая?!

Сама служба – как служба. Не понимая ни слова из того, что медленным и мелодичным речитативом вещает священник, я бы и не заподозрил ничего. Мы все стоим, шапки в руках, у кого они есть, периодически крестимся, кое-кто молитву вполголоса за священником вторит – ну все как положено. Потом запели какой-то псалм – медленно, грустно и торжественно одновременно. Языка не знаю – а потому ничего странного в псалме я не усматриваю.

Но вот кресты эти…

И тут я решил: а какое это имеет значение прямо сейчас? Уж если меня нелегкая судьбина так попинала, что я аж на католичке женился – да пятнадцать лет назад мне кто такое скажи, я бы смеялся до слез. Ан нет, таки женился. И даже жирного борова, духовника Илоны, впустил – и ничего, авось господь мне это в вину не поставит. А уж тут, когда и я в беде, и этот край в огне войны, я как-нибудь переживу, что эти христиане какие-то извращенные. Потому что даже самые еретические христиане – все равно христиане и мои друзья перед лицом язычницкого да мусульманского врага. Как по мне, то эти вот люди, если смотреть на них как таковых, и то поприятней католиков.

А что распятия у них нет… да в самом деле, а кто сказал, что Иисуса только на кресте можно изображать? Я так и сяк попытался вспомнить Писание – не помню запрета подходящего. На иконах же изображают Деву Марию с Иисусом на руках – так почему нельзя изобразить их же уже после того, как Спасителя сняли с креста?

И я закрыл для себя этот вопрос: люди порядочные, скромные, благочестивые, и какие бы ни были – а христиане. А что храм у них не как у всех – ну, так тем же католикам я могу в вину поставить вещи похуже необычного храма.

После богослужения меня отвели на отдых в отдельную комнату. Комната маленькая и вообще не спальня, раньше тут какой-то писарь работал, но кровать мне слуги быстро принесли. Ничего, жаловаться грех, приняли хорошо, а что комнатка маленькая – ну так в городе беда, набежали из окрестных сел люди, ища спасения за стенами, места мало, если уж Агир в свой дворец пустил крестьянских женщин с детьми…

В тесноте да не в обиде, война есть война.

Я это переживу.

А вот прихвостни османов, каруи эти – не переживут.

Я к этому приложу все силы.

Вот только высплюсь – и возьмусь за дело.

Куда я попал и где моя шапка?

Проснувшись, я позавтракал каким-то странным блюдом, приготовленным из неизвестных кругляшей, похожих на оливки, но вкуснее, плавающих в рыбной подливке, и попытался перейти к делу, но сразу же столкнулся с проблемой непонимания. Ни я их не понимаю, ни они меня, и что тут поделаешь?

Однако затем я встретился с парнем по имени Тэгир, который выглядел примерно так, как в молодости, надо думать, выглядел Агир. Сын, тут все понятно. И вот с ним у нас как-то вдруг получилось взаимопонимание: не словами, но преимущественно жестами. Я ему говорю свое, жестикулируя, как могу, он вроде как понимает, пытается жестами объяснить свою мысль – и в его жестах угадывается смысл, который часто подходит на роль ответа на то, что говорил я. Да, постоянно затыки и загвоздки – но мы, настойчиво преодолевая языковую преграду, сумели кое-как друг друга понимать.

Это стало для меня огромной удачей: у правителя, ведущего войну, просто не может быть времени на немые диалоги с полнейшим чужаком. Но вот этот Тэгир вернулся откуда-то, то ли из разведки, то ли еще откуда, узнал про то, что в городе оказался чужак, называющий себя именем змея, изображенного на его монетах, и к тому же победивший группу каруев в одиночку – и пришел со мной познакомиться, потому как время у него есть.

У нас ушло немного времени на то, чтобы узнать, кто есть кто, и я довольно легко донес до Тэгира то, что являюсь правителем далекой страны, потерпевшим крушение в этих водах. Затем я попытался выяснить, что это вообще за место, а он – откуда я сам.

И вот тут все оказалось сложно.

То есть, мне удалось объяснить ему, что я – правитель страны, которая называется Валахия, и он так же легко объяснил, что это место – Табук, и Агир – правитель оного. Только это нас никуда не продвинуло, потому что он никогда не слышал про Валахию, а я – про Табук. Я даже не понял, Табук – это край, страна, княжество или город?

Затем я объяснил, что я – православный и что «каруи» и их хозяин, султан Мехмед – мои заклятые враги. Наверное, это было ошибкой, потому что Тэгир, вполне логично предположив, что если каруи мне враги, то я, стало быть, откуда-то из ближних земель, а иначе вообще каким бы образом мой корабль занесло так далеко. Из-за этого мы потратили еще кучу времени на вопрос географии: Тэгир думал, что если бы я вернулся домой, то смог бы помочь, вернувшись с войском. Но мы все равно ни хрена не выяснили: он не знает, где Валахия, я не знаю, где нахожусь.

Зато оказалось, что Тэгир понятия не имеет, кто или что такое «мехмед».

Внезапно. Это как так вообще? Хоть на берегу Черного моря, хоть на берегу Средиземного где вообще такое место есть, куда бы поганые турки не ходили?

Затем мы раздобыли бумагу и карандаши, причем и то, и то оказалось выше всяких похвал. Особенно меня удивили карандаши – их я видал у художников, но эти оказались лучше и удобнее, да к тому же еще и не из свинца или серебра, а из неизвестного мне материала, искусно обмотанного ниткой.

При помощи рисунка я сумел объяснить, что «Мехмед» - хозяин каруев: просто изобразил его сидящим на троне над толпой дикарей. Правда, непонятно, понял ли Тэгир, что Мехмед – имя, а не ранг, важнее, что он точно знает: Мехмед мой враг, и я помогу воевать с ним любому, а уж православному народу так тем более.

Гораздо труднее оказалось объяснить, что я еще и воевода, и опыт по части ведения войн у меня кое-какой имеется, но я и с этой задачей справился кое-как.

В свою очередь, я выяснил кое-что о каруях. Это варварский народ, живущий далеко отсюда в месте, называемом «Калгуур», и приплывающий на своих длинных лодках в грабительские набеги. Каруи интересуются преимущественно двумя вещами: провиантом и рабами. Они убивают мужчин, которые достаточно храбры, чтобы сражаться, и увозят к себе женщин и порой детей, а также похищают скот и продовольствие. Если где-то им оказывают ожесточенное сопротивление – тогда там убивают вообще всех, а деревню сжигают дотла, чего, как правило, не делают в иных обстоятельствах.

- Ну ни черта себе порядки, - хмыкнул я и прожестикулировал: – Тэгир, ты вообще понимаешь, что они к вам ходят так, как вы ходите в поле? Только вы еду сами выращиваете, а они ее у вас отнимают.

Вместе с ним мы заглянули в зал совещаний – там как раз никого не было, кроме пары стражников – и просмотрели карты.

И вот тут меня ждал настоящий удар.

Табук оказался островом.

Большой остров, на котором находится крупный город размером с Бухарест и куча селений, находятся поля, рудники и пара каменоломен, и даже целое болото.

Вот только я не знаю, чтобы в Черном море был такой остров.

Вариант оставался только один – пронесло через Босфор. За ним просто тьма греческих островов, может быть, это?..

Но моя надежда окончательно угасла, когда я выяснил, что Родос, Лесбос и Кипр для Тэгира – просто бессмысленные звуки. Он не слыхал о крупнейших греческих островах, как и вообще о Греции.

И вот тогда я снова вспомнил: «Обагренный кровью, откроет врата водяные».

Вот только куда эти врата меня привели?

***

Но предаваться растерянности времени нет: нужно вначале выиграть войну.

Несколько часов спустя, изучив множество драгоценных карт – а надо сказать, карты у табукийцев что надо. Убогие в плане оформления – ни тебе левиафанов посреди моря, ни выдувающих ветра лики по краям – но очень детально передающие местность и расстояния.

Табук на самом деле – лишь один из островов. Причем острова эти даже не совсем отдельные, потому что находятся очень близко друг к другу и во время отлива с острова на остров можно даже перебраться пешком, ног не замочив. Кое-где проливы мелки настолько, что взрослый человек в тихую погоду может перейти и не в отлив, если знает места и ориентиры на берегу.

Каждый остров – отдельное как бы княжество, эдакий древнегреческий полис, во главе которого стоит князек или воевода. Один народ, один язык, но если плыть в море на большом корабле – а таких несколько штук имеется – то можно добраться до других островов и больших земель, где люди говорят на другом языке и откуда, по мнению Тэгира, прибыл и я.

Что до Калгуура – то он в другой стороне, и туда плыть довольно далеко, хотя каруи на своих лодках неплохо так умудряются.

Эти самые каруи – типичные морские налетчики, и малыми группами они нападают только на прибрежные селения. Это привело к тому, что табукийцы перестали жить на берегах: у них тут только рыбачьи поселки, где ночуют рыбаки и хранятся их снасти. Семьи же находятся дальше от берега в более укрепленных поселениях. Обычно это работает: каруи грабят, что могут, забирают сети и инструменты, воруют запасы заготовленной рыбы, в полях ловят и забивают скот, по возможности устраивают облавы на женщин и детей. При этом набег малой группы не особо разрушителен: каруи приходят за едой и рабами, не стремясь непременно всех-всех убить и все-все разрушить, тем более что это не в их интересах. Вести длительные осады они не умеют, хотя взять штурмом поселение поменьше могут.

Главная причина того, почему каруи делают это настолько безнаказанно, заключается в их методе атаки: они приходят с моря и при первых признаках опасности бегут в море, где табукийцы из почему-то не могут преследовать. Даже зная, что поблизости кружит флот налетчиков, нельзя предсказать, где и когда они нападут, а множество крохотных островов предоставляет каруям место отдыха, где можно перевести дух, перегруппироваться и так далее.

Однако характер войны меняется во времена, когда в самом Калгууре начинаются какие-то беды, неурожаи, голод и прочее: в такие моменты каруи приходят громадными флотами и из бандитов-налетчиков превращаются в завоевателей, от которых уже невозможно отбиться в укрепленном поселке.

И сейчас происходит именно это, потому-то население острова и укрылось в городе – единственном месте, которое каруи штурмом не возьмут.

Вместе с тем, когда морские налетчики превращаются в сухопутную орду – появляется и возможность нанести им ощутимое поражение, потому как вдали от берега и лодок каруям негде искать спасения. Трудность же в том, что и сами каруи тоже не дураки, и вглубь суши они идут только такими ордами, с которыми справиться практически невозможно.

Когда Тэгир сообщил мне это, я только снисходительно хмыкнул.

Султан Мехмед, вторгаясь ко мне войском в сто с хреном тысяч, тоже думал, что для меня и моих жалких семи тысяч храбрых воинов он непобедим. О, какого же позора он в тот раз хлебнул…

Что ж, куда бы меня не закинул загадочный колдовской диск – пути господни привели меня как раз туда, где я очень нужен.

И я, конечно же, не подведу господа моего.

Поход

После обеда – мясо, похожее на баранину, и салат из овощей и солений – Тэгира вызвали в зал совещаний, ну а я увязался следом: что мне еще делать?

Там Агир и военачальники – с виду максимум сотники – держали военный совет. Среди них я заметил и уже знакомого мне командира разведчиков и поприветствовал его жестом руки, он в ответ вежливо приподнял шапку.

В самом совете я почти ни слова не понимал, но докладывающий военачальник расставил по карте фигурки, изображающие людей и лодки, двигал их по карте и показывал пальцем, так что тут и без слов примерно понятная ситуация. Основной флот и орда находятся на острове через один от Табука, и там натуральная осада. При этом малые отряды шастают тут и там, а у самого Табука видели относительно крупный передовой отряд. Тактика каруев обусловлена тем, что на берегу они крайне медлительны, ибо коней у них вообще нет, процесс поиска и сбора трофеев протекает медленно. Потому от орды, играющей роль основной силы, которая удерживает уже захваченные трофеи и является «опорной точкой», постоянно отделяются отряды фуражиров, собирающих еду и прочее добро, и налетчиков, которые нападают на более удаленные острова с целью захватить врасплох местных жителей и наловить пленников.

Темой же конкретного обсуждения явилась значительная группа лодок, которая прошла по проливу и высадилась с несколько неожиданной стороны острова. Перейдя поле, каруи устроили облаву с неожиданной стороны, и группа людей, выпасавших скот, оказалась отрезана. Многих из них схватили и уволокли в лагерь.

Я немного недоумевал: какого лешего они во время нападения скот пасти ведут?! С другой стороны, остров-то большой, народа много, скота тоже много, весь в городе не спрячешь, а если спрячешь, то не прокормишь. Вот, видно, и приходится храбрецам, пока можно, выпасать стада, пользуясь тем, что каруев мало и устроить полную облаву на весь остров нельзя.

Тем временем военачальники сошлись на мнении, что надо отбивать людей. Пока каруи шастают возле места высадки и таскают что могут и откуда могут, но так как пешком особо быстро вынести все не получается – а в округе там много мест, где хранится разное добро. Только островитяне умные и хранят все понемногу в разных местах, чтобы трудно было вынести все, а потому каруи устали, ночью передохнут, не чувствуя опасности, а утром большой вопрос, чего делать будут.

При этом один сотник по карте показывал какой-то сложный маршрут – то ли тропинку в лесу, то ли овраг – которым, видимо, можно подобраться близко к лагерю. План явно в том, чтобы напасть на рассвете, затем начали обсуждать количество отряда, чтобы и город не оставить без защиты.

Тут я решил вмешаться и протиснулся ближе к столу.

- Я тоже пойду с вами и помогу сражаться, - сказал я, помогая себе жестами, - но мне нужен конь.

Коня мне Агир пообещал, но я сказал:

- Он нужен мне сейчас. И мастер-скорняк.

Коня я получил: не совсем такой, к каким я привык, но вроде ничего так, крепкий и довольно быстрый. А вот седло я вручил здешнему мастеру-скорняку и на бумаге нарисовал, что и как он должен сделать. Еще нарисовал второй рисунок для кузнеца, чтобы сделал мне стремена.

Надо сказать, управились оба быстро, но сказался тот момент, что скорняк просто не понимал, что и зачем он делает. Когда он принес мне седло, я прикрепил к путлищу[1] стремя, стал в него ногой и потянул седло руками вверх. Путлище лопнуло, и меня это даже не удивило: оно изначально выглядело как-то хлипковато.

В общем, заставил я его переделывать, и уже ближе к вечеру получил более-менее годное седло с нормальными стременами вместо куриных жердочек.

После этого я объездил коня. Конь оказался вполне хорош, хотя носиться галопом ему явно непривычно. Рысью ходит шустро, а галоп немного медленноват. Впрочем, это совершенно закономерно: когда у тебя вместо стремян куриные жердочки, на галопе сильно не разгонишься.

***

Мы выспались до середины ночи, а затем меня разбудил Тэгир: час выступления.

Кроме коня, мне дали неплохой зерцальный панцирь, который я надел поверх кольчуги, и шлем. Если учесть, что у каруев основной вид оружия – дубина с вставленными каменными лезвиями, то защита у меня хорошая. Заодно зарядил пистолеты, а пока заряжал – внезапно подумал, что огнестрельного оружия я тут ни у кого не видел. Только луки да арбалеты.

Путь ночью в здешних местах не особо трудный: светло. Небо усыпано звездами, и они весьма яркие. То ли небо совсем безоблачное, то ли… Хм… Ну вот нету в небе над Валахией моей такого количества звезд! Как же так?

Тут мне вспомнился старик один ученый, что ехал проездом, а поскольку человек он был приличный и умный, то я принимал его в своем доме: тут тебе и развлечение тонкое, ибо с мудрым беседовать куда интересней, нежели шутов наблюдать, и, может быть, польза. Так вот, он говорил забавную вещь, дескать, Земля-то круглая. Я поначалу смеялся и вопрошал, мол, ежели круглая, отчего вода морей вниз не стекает?

Он мне отвечал довольно мудрено: дескать, а что такое низ? По его выходило, что низ – это где Земля. Всем людям, где б они не были, кажется, что они сверху, ибо внизу Земля. А что с противоположных сторон люди головами в разные стороны направлены – в том и парадокс, что земля внизу, а небо – оно везде. Со всех сторон Земли. И звезды, стало быть, Землю со всех сторон окружают, но днем их не видно, ибо солнце ярче и затмевает их.

- Ты, человече, главное, как у католиков будешь – такого не говори, - усмехнулся я. – Я-то тебя кое-как понимаю, не думаю, что согласен, но не спорю, потому как даже если ты и не прав, то я тебя не переспорю все равно, я воевода, а не ученый муж. А вот католики… те тебя могут и на костер посадить за ересь такую.

Он в ответ усмехнулся:

- Так я не к католикам еду, а от католиков, и как раз по этой причине. Куда-то к русичам, в Киев там, Новгород или Львов, у них там инквизиций не водится, а людей умных привечают.

Получается, что ежели Земля круглая – то видно мне не все небо, а только часть оного. А если с другой стороны – то там другая часть неба, и звезды там другие… и их, звезд, может быть больше, чем над Валахией…

Только тогда получается, что я оказался с другой стороны Земли? Да нет, несерьезно это.

Как бы там ни было, но ночная степь на Табуке – не так чтоб сильно темная, еще и луна тут кажется большой и яркой, так что по дороге можно идти, не спотыкаясь, особенно если еще и фонарь со свечой имеется, ну а кони, видимо, вполне себе отчетливо путь видят.

Поневоле я на небо это засмотрелся – что ни говори, а красиво.

Отряд наш – двести человек. Каруев, судя по всему, больше, но войско табукийцев куда лучше вооружено и защищено, а главное – это войско цивилизованного народа, имеющее представление о дисциплине и выучке, не то что сброд дикарей. Должны справиться.

Ехали мы не то чтоб долго – часа три-четыре. И вот, когда небо начало светлеть, а на горизонте показалось море, доехали мы до леска и начали спешиваться.

Враг близко, и боя ждать осталось недолго.

[1] Путлище – ремень, на котором висит стремя

Бой

Хотя во главе отряда стоял вроде как Тэгир, оказалось, что приказывает тут не он, а воин постарше, который сошел бы за сотника. Мне показалось странным, что воин отдает приказы княжичу или кто Тэгир по титулу, хотя, может, оно и правильно, молод парень.

Суть плана я уловил без труда: делимся на центр и два крыла и приближаемся через лес, а дальше пригнувшись да через поле, в котором уже колосится то ли пшеница, то ли какая другая культура. А потом, как поле кончится – в атаку.

Поскольку командир начертил на земле схему местности, то понять было нетрудно, что к чему. Потом еще говорил какой-то солдат, с виду простак, но слушали его внимательно. Он к схеме дорисовал еще лодки на берегу и какой-то кружок, и командир указал, что центр поведет он сам да прямо к кружку, и остальные два командира – Тэгир и еще один сотник – должны с флангов любой ценой пробиваться к кружку и лодкам. Видимо, кружком обозначен либо командир отряда, либо что-то ценное… пленники, которых нужно не дать увезти?

Я постучал солдата по плечу, привлекая внимание и изобразил, будто у меня связаны руки, затем указал на круг и вопросительно приподнял брови. Он не понял меня на лету, зато понял Тэгир. Он изобразил руками, будто показывал, какая грудь у его жены, затем повторил мой жест со связанными руками, а потом показал, чтобы я шел с ним.

Но у меня уже созрел план получше: здешний народ не умеет драться верхом, а значит, и каруи не умеют противостоять кавалерийской атаке. Оружие их – дубинки с остриями – ну никак не приспособлены для боя против конницы, тут пики нужны. А раз так – то у меня появляется шанс. Не впервой мне люд христианский из неволи вызволять внезапной атакой.

Я показал на схеме обходной маршрут, затем на своего коня и на себя. Тэгир, конечно же, не понял: видать, не укладывается у него в голове, при чем тут конь.

- Парень, ты делай, что тебе сказано – а я сделаю, как я знаю, я смыслю кое-что в этом деле, - сказал я, похлопал его по плечу и повернулся к командиру: - нам сигнал нужен. Ты в этот рожок, что у тебя на поясе, продуди в момент атаки, хорошо?

Он кивнул, тогда я запрыгнул на коня и поспешно двинулся в обход леска.

Выехав в поле, я пригнулся как можно ниже, чтобы в темноте сойти за коня без седока, и сразу заметил чуть поодаль полупотухшие костры, а сбоку от лагеря каруев – холм. Причем на холме часового не видно, а холмик-то лысый, на нем особо не спрячешься.

Перебираясь от куста к кусту, я скрытно добрался до холма, обошел его и выехал так, чтобы конь был скрыт холмом и кустами, и только голова моя поверх кустов. Отсюда мне виден лагерь: врагов не сосчитать, ибо почти все спят на земле, часовых немного, и больше всего из вокруг определенного места в самом лагере, а не на подступах. Понятно, там и находятся пленники.

В ожидании прошло еще некоторое время: все-таки я хоть и крюк сделал, а только я верхом, а отряд все еще, полусогнувшись, полем пробирается.

Ну, скоро начнется, у меня остается совсем немного времени, успею помолиться. Когда пойду я долиной смертной тени, да не убоюсь я зла, ибо Ты со мной, твои жезл и…

Раздался дружный хор двух сотен глоток, прервавший мою молитву. Пора!

Я пришпорил коня и ринулся вперед, выхватив саблю.

Надо отдать каруям должное: будучи застигнутыми врасплох во время сна, они не бросились врассыпную в полной растерянности и неописуемом ужасе, как это делали никчемные турецкие ублюдки. Порядка никакого, хаос – но вместо бегства они начинают хватать оружие и собираются в кучи, чтобы обороняться.

Вот первые ряды отряда вступают в схватку с дикарями, я слышу звон металла и крики сражающихся. Кто-то из каруев командует громким гортанным голосом – ну, отличный ориентир. Если я убью командира…

И тут я вижу, что десятка два каруев волочат к лодкам связанных пленников. Ладно, командир подождет, спасти христианские души важнее!

- А ну стойте, сволочи! – завопил я. – Готовьтесь к Страшному Суду!

И вот тут началась настоящая паника: завидев меня, дикари с каким-то истошным воем начали разбегаться, побросав пленников и пленниц. Я пронесся рядом, так, чтобы конь не наступил на связанных людей, и при этом задавил двоих растерявшихся каруев.

- Ага! Тут вам и конец, окаянные!

Размахивая саблей налево и направо, я влетел в тесную кучу и рассеял ее в одно мгновение: кого не задавил конь, те бросились врассыпную, парочку я саблей достал.

Пришпориваю коня и несусь дальше: ни в коем случае нельзя дать себя окружить! Пока конь летит во весь опор – поди поймай, и я сам выбираю, где и кого атаковать.

Вдобавок, с конем мне скорее повезло, чем не повезло: он просто не умеет нормально идти в карьер, как-то странно задом подбрасывает, так что удержаться внезапно оказалось непросто. Но с другой стороны, у животного оказалось сердце воина: явно испуганный непривычными черными людьми с выпученными глазами, орущими что-то дикое, конь не бросился безоглядно и неуправляемо вскачь, а принялся ожесточенно лягаться задними ногами. А когда нам путь преградила группа каруев – ну как преградила, просто на пути оказалась – конь взвился на дыбы и с такой силой охреначил передними копытами кого сумел, что я не то что услышал, а прямо ощутил, как крошатся вражьи черепа.

Все это сопровождалось дичайшей катавасией: вопили сражающиеся, вопили разбегающиеся от меня дикари, тонко визжал многоголосый хор пленниц. Командира каруев уже даже не слышно: то ли перекричали, то ли голос сорвал, то ли убил кто. Ну, паника – это хорошо, потому что я уже вижу в темноте наступающую линию щитов: у нас паники нет, только враг растерян и в ужасе.

Я понесся вдоль берега в обратную сторону, отсекая тех дикарей, которые пытались тащить к лодкам связанных женщин, от воды. Нет-нет, окаянные, я не для того пошел на такой риск, чтобы позволить вам украсть хоть кого-то! У воеводы Дракулы даже богомерзкий султан никого в рабство увести не смог, а вам так тем более не судьба, недолугие!

Проносясь мимо темной массы сбившихся в кучу пленников, я задавил конем пару зазевавшихся охранников и достал саблей третьего. Вот вам, ироды!

Оглянувшись мельком, вижу еще одного дикаря, который спешит к лодке со связанным телом на плече, но тут ему вслед бросается еще одна хрупкая тень, каруй теряет равновесие. Одно мгновение – и на него набрасывается целая группа женщин. У них связаны руки, так что на дикаря посыпались пинки, одна девица подпрыгивает в самом центре этой кучи малы – то бишь, на животе изверга или на голове.

Дышло вам в глотку, не на тех напали!

Продолжаю гарцевать галопом туда-сюда, давя и рубя тех, кто не успевает убраться с моего пути. Где ж командир-то? Был где-то в центре!

Тем временем наше наступление превращается буквально в неудержимый натиск: правое дело да помощь господа придают воинам сил, и враг уже смят и опрокинут. Каруи бегут к лодкам и отталкивают их от берега, спасая свои жизни.

Тут я вижу, как рослый дикарь по пояс в воде добегает до ближайшей лодки и бросает в него то ли женщину, то ли девочку. Э, нет, нехристь, не в этот раз!

Я несусь ему вдогонку, обгоняя толпы дикарей, бегущих к воде, и загоняю коня в море.

В самом начале мне казалось, что я успею, но чем дальше в воду, тем медленнее идет конь, вот уже вода омывает мои сапоги, а дикарей в лодке двое, и оба взялись за весла. Лодка большая, тяжелая, на десять-двенадцать воинов, но они вдвоем постепенно разгоняются.

На короткий момент мне удается почти догнать лодку, и я хватаюсь рукой за борт. Освобождаю ноги из стремян – и я в лодке! Готовьтесь к смерти, нелюди!

Лежащая на дне связанная пленница откатывается к борту, так что я беспрепятственно добегаю до носа, где находятся оба гребца. Лодка тяжелая да с поплавком – не качается, почти как на тверди земной стою.

Первый гребец размахнулся веслом – но я успел его два раза зарубить, крест-накрест полоснув сверху вниз, и еще два раза успел бы, будь такая необходимость…

Только дикарь, даже смертельно раненый, оказался куда крепче, чем я думал. Он все-таки махнул веслом и я чудом избежал удара, пригнувшись.

И тут второй толкнул первого на меня, да с дикой силой. Я машинально выбросил вперед клинок и пропорол насквозь, но он таки налетел на меня и свалил на дно лодки. В этот момент дикарь уже был мертв, но пока я выбирался из-под трупа, на меня набросился второй – с каменным ножом в руке.

Его удар я не стал отражать: кольчугу мою, было не раз, лучшими ятаганами пробить пытались, да только впустую. Я позволил дикарю ударить меня, удара, остановленного кольчугой и кафтаном, даже не почувствовал, и в ответ впечатал кулак в его рожу. Пока он мотал головой, кинжал появился и в моей руке.

Я ударил его раз десять, и только после этого он свалился в воду. Переводя дух, оглядываюсь – и в этот момент в лодку начинают карабкаться другие дикари.

Сабля застряла в трупе, и первое, что мне попалось в руки – весло, им я проломил череп тому, кто уже перевалился через борт, а затем принялся хреначать по всему, что двигалось и пыталось залезть в лодку.

Дикари, впрочем, проявили настойчивость: бой уже окончательно перешел в избиение, табукийцы уже двигались по колено в воде, расправляясь с последними очагами сопротивления, несколько лодок уходят в море, но большинство так и осталось на берегу, и теперь лодка, в которой нахожусь я, остается последним шансом для дикарей, преследующих меня вплавь.

Так что помахать веслом мне пришлось как никогда раньше. Хотя какое там раньше, драться веслом мне еще ни разу в жизни не приходилось. Я крушил с размаху головы и спины, вначале вкладывая все силы в удар – ибо бить одного и того же дважды непозволительно, с учетом того, что их гонится за лодкой десятка полтора – а затем прилагал ничуть не меньше усилий на то, чтобы не дать веслу вырваться из рук и как можно быстрее занести его для нового удара.

Самое неприятное было в том, что отряд, одержав окончательную победу, вошел в море по грудь, но дальше никак, они все в доспехах железных, а лодку уже отнесло туда, где глубина поболе человеческого роста, так что на помощь мне прийти уже никто не мог.

Я размозжил голову очередному дикарю, но тот, кто был рядом, успел ухватиться за весло и вырвал его у меня. Одновременно с другой стороны в лодку полезли сразу двое.

Я снова взялся за кинжал, благо, помнил, куда именно его уронил, когда брался за весло. В этот момент пленница исхитрилась изогнуться и лягнуть одного из каруев в голову связанными ногами. Второму я воткнул клинок в шею, развернулся и успел ударить того, который отнял у меня весло.

Озираюсь, аки зверь затравленный – так, а вокруг вроде живых-то почти не осталось! Ха!

На плаву держался только последний дикарь, который раньше в рожу заработал. Несколько секунд мы с ним играли в гляделки, а затем я таки сумел кое-как перевести дух.

- Ну что, рожа окаянная, полезешь в лодку или предпочтешь к себе в Калгуур вплавь добираться?

Дикарь, конечно, не мог понять, что я ему по-валашски говорю, но мои глаза и кинжал в моей руке растолковали расклад предельно ясно. И он принял решение – но свое, а не один из двух предложенных мной вариантов.

Он просто погрузил лицо в воду, а затем его тело несколько раз дернулось и принялось мирно покачиваться на волнах. Вдохнул воду, то ли предпочтя утопление смерти от стали, то ли чтобы не давать мне еще одну победу. Что ж, его выбор.

Однако лодку постепенно относит все дальше, а мое последнее весло у меня отобрали.

Взгляд на пленницу – это девушка лет пятнадцати, вроде цела, только глаза у нее от пережитого круглые. Ну, еще бы… Я быстро перерезаю веревки у нее на ногах и руках.

- Ты плавать умеешь? – спрашиваю, жестами показывая, будто плыву.

Она поспешно кивает.

И тут за борт лодки хватается чья-то рука.

Владелец руки едва не познакомился с моим кинжалом, но я вовремя увидел, что рука и лицо белые. Один из воинов, сняв доспех, доплыл до лодки и протянул мне конец веревки. Фух, купание отменяется!

Я схватился за веревку, воины на берегу за нее потянули – и вот я у берега.

Всеобщему ликованию нет предела: мы победили. Героически погибли два десятка воинов, но мы меньшим числом – было нас всего-то двести – победили дикарей, которых насчитывалось сотни три, и живыми ушла едва сотня их, а то и меньше. Что гораздо отраднее – из пятидесяти восьми пленников и пленниц, все сплошь девушки и дети – мы спасли пятьдесят восемь. Ни одна христианская душа в рабство увезена не была: одна из девушек оказалась настолько хладнокровной и рассудительной, что ночью каким-то образом пересчитала число остальных. Во время боя некоторые пленники были ранены или получили ушибы, но все живы.

Когда Тэгир сообщил мне это, я воздел очи горе:

- Слава тебе, господи, что не оставил воинство свое!

И следом за мной перекрестилась вся толпа.

***

Путь назад был труднее: везли погибших и спасенных пленников, многие кони таким образом везли и своего воина, и кого-то из детей и женщин.

В городе нас встречали всеобщим ликованием, несколько омраченным нашими потерями. Что до меня лично, то после этого боя уважение ко мне значительно возросло: мой фланговый маневр внес в ряды врага необычайный хаос и помог одержать решительную победу, и именно благодаря мне дикари не смогли забрать никого из пленных. Так что при въезде в город Тэгир и главный командир чуть приотстали, пропуская меня вперед.

Все это стоило мне моего нарядного кафтана: до того вывалянный в песке и кое-как вычищенный, теперь он окончательно испорчен, так как основательно забрызган кровью, а бархат от крови поди почисть. Ну, что ж поделать, вначале шапка, теперь кафтан – одни убытки.

Мне снова пришлось тщательно сушить и чистить пистоли, которые я так и не смог пустить в ход, да саблю хорошенько маслом умасливать, кольчугу же я просто в это самое масло окунул, вынул да высушил.

Пока я занимался оружием, всем было немного не до меня – хоронили погибших. Мне тоже было немного не до них: кольчугу и саблю я еще мог бы поручить оружейнику, а вот пистоли тут неведомы, не сможет непонимающий человек о них позаботиться должным образом.

После всех этих хлопот я просто свалился и заснул от усталости, даже не емши.

Крепко выспаться мне, конечно же, не удалось: разбудили меня всего-то часа через два. Ладно, хоть маленько отдохнул – а заодно надо бы и поесть.

Слуги, которые меня и разбудили, заодно принесли мне новое убранство, мало похожее на мой кафтан по покрою и более легкое, но хотя бы моего любимого красного цвета. Вместо шапки мне вручили серебряный обруч с орнаментом, похожим на те самые кресты в кольце, что в храме. В принципе, получше шапки, потому как шапка моя была бы для здешней погоды жарковата.

Старший из слуг мне жестами объяснил, что мой кафтан они пытались привести в порядок, но не получилось, я только махнул рукой: его разве чудо господнее могло бы в порядок привести после всего, что случилось.

Затем был торжественный обед с участием правителя и кучи высокопоставленных офицеров, включая уже знакомых мне командиров, а также еще каких-то людей, тоже важных. Сам обед был хорош – наваристая похлебка с большими кусками тушеного мяса - но на меню бедноват, хотя тут уж пенять глупо, война есть война, да и вообще люд здешний очень просто живет. Зато вино из древнего небольшого бочонка оказалось выше всяких похвал, у себя в Валахии я такое пивал нечасто.

Пили, как я понял, за меня. Тоста провозглашаемого я не понял, но догадался, потому что все пили стоя, а когда я вставал – меня единственного пытались удержать сидящим.

Но я все равно встал.

- Мы все на одной стороне, - сказал я, - да и с чего мне сидеть, когда те, кто вместе со мной сражался, стоят. Давайте, за победу над нехристями окаянными!

А потом был совет.

Изменение моего статуса тут проявилось уже в том, что если раньше я был почтенным, но бесполезным гостем, которого даже на военный совет не позвали, то теперь я уже чуть ли не самый уважаемый на совете человек: когда Тэгир жестами объясняет то, чего я не понял сам, все терпеливо ждут.

Ну, оно и правильно: я кое-что смыслю в том, как непрошеных гостей с позором спроваживать.

Военный совет

Однако вскоре совет зашел куда-то не в ту степь: оказалось, тут обсуждают не то, как врага спровадить, а то, как обнаруживать малые отряды и отражать их рейды. И все для того, чтобы гонять стада скота по кругу, пряча его от налетчиков на другой стороне острова.

- Что это вообще за ересь?! – возмутился я. – Вы пастухи или воины?!

Тэгир принялся мне объяснять на пальцах, что в городе людям тесно, а разместить тут и скот, и сено для него просто негде.

- Да ты издеваешься надо мною… Други мои, а вам не приходило в голову просто поубивать нахрен всех налетчиков, а не бегать от них вокруг крепости?!

Свою реплику я им продемонстрировал наглядно: поставил у берега лодки, на берегу расставил фигурки дикарей, а затем взял в руку фигурку воина и небрежно посбивал ею каруев, столкнув их с берега.

- Вот так надо воевать, понимаете?

Тэгир принялся мне на пальцах объяснять, что каруев много, а в городе воинов довольно мало, потери критичны, и слишком много воинов из города выйти тоже не может, потому что на стенах должно быть хоть столько-то людей.

Черт возьми, такое впечатление, что каруи к ним только позавчера пришли, а до этого тут сто лет не воевали.

И я принялся излагать им прописные истины.

Во-первых, каруи не знают, сколько в городе вообще солдат.

Во-вторых, на стенах можно расставить высоких подростков, хромых, больных, женщин и прочих, надев им на головы блестящие миски и кастрюли и дав в руки палки, издали будет казаться, что на стенах полно воинов.

В-третьих, отбить штурм можно даже сотней воинов, если каруев будет не очень много, потому что малые силы должны лезть на стену в одном месте. Чтобы штурмовать со всех сторон такой большой город, нужны десятки тысяч воинов, а при штурме на одном участке достаточно быстро перебрасывать отряд защитников внутри города.

Из первых трех пунктов моей военной грамоты следует, что только приход всей орды лишает нас инициативы, в остальных случая именно мы должны активно нападать на налетчиков, а незначительные ошибки в маневрах не смертельны, ибо город имеет стены. Помнится, у древних греков был город – Спарта. Так у них вовсе не было укреплений вокруг, спартанцы любого врага встречали на границе.

Изложить все это оказалось не то, чтоб очень трудно, но долго.

Агир через своего сына поинтересовался, какими силами я располагал, когда воевал с каруями и сколько было каруев.

- Какие там каруи – я с Мехмедом воевал. И у него было сто двадцать тысяч, а у меня всего семь.

С передачей чисел возникла заминка: мне пришлось объяснять в буквальном смысле на пальцах, что один мой палец – это десять пальцев Агира, а один палец Агира – это десять пальцев Тэгира. Тут заминка усугубилась тем, что участники совета как-то не сразу поняли, что у меня было «семь пальцев» воинов, а у Мехмеда – сто двадцать, соотношение сил показалось им настолько невероятным, что они подумали, будто что-то не поняли.

Затем командовавший походом офицер высказал предположение, что если у меня воины дрались верхом, как я, то неудивительно, что я победил сто двадцать тысяч.

- У Мехмеда тоже было полно конных воинов, - объяснил я. – Силой оружия и крепостью руки выигрываются сражения, но войны выигрываются головой и волей.

Однако то ли Тэгир плохо понял, то ли еще что, но присутствующими овладела идея воевать верхом. При этом видевшие, как я сражался, пытались пересказать другим, а те не очень-то хорошо понимали, что к чему. И в итоге меня попросили показать, как я это делаю.

Я в ответ только хмыкнул: я-то сызмальства учился верхом сражаться, еще в детстве понимая, что у меня не будет иной судьбы, кроме судьбы воина, а эти чудаки хотят просто посмотреть и повторить? Ну-ну.

Но отказываться я не стал: слишком сложно объяснять, почему у них не получится. Гораздо проще показать, и пусть попытаются. Недаром сказано тыщу лет назад, что самый лучший учитель – опыт. А конкретно – свой печальный и чужой фатальный.

Вышли мы во внутренний дворик, туда же привели моего коня и оседлали. Запрыгиваю в седло: ну, глядите, чего рыцарь валашский могет!

Я показал им основные приемы боя всадника против пехотинца, продемонстрировал, как наносить удары саблей и топором, а в конце – еще и атаку копьем с разгона.

Стоило мне слезть с коня, как в седло полез Тэгир. Черт, будет совсем хреново, если он убьется.

А проблемы начались с самого начала: парень понятия не имеет, зачем нужны стремена, он пытается использовать их, как привычные «куриные жердочки». Эти жердочки – просто подставки для ног, чтобы они не свисали свободно, не болтались и не уставали. При помощи их невозможно держать равновесие, но Тэгир пока еще не дошел до этого болезненного опыта.

А он тем временем кое-как уселся и думает, что кум королю и сват папе римскому. Пытается пустить коня вскачь – но, к счастью, неудачно: шпор-то у него тоже нет, о том, что коня надо ударить пятками, чтобы разогнаться, не понимает, тут не додумались еще до управления конем ногами.

Но Тэгир оказался настойчивым парнем. Туда-сюда проехался и тянется за топором.

- Слушай, слезай с коня, - сказал я ему, - куда тебе сражаться с такой посадкой гнусной, аки собака на заборе? Навернешься же.

Ну, он и навернулся при замахе с наклоном, я даже моргнуть не успел. Центр тяжести сместился, а стременами пользоваться не умеет, как без них равновесие держать? Хоть не убился и не поломался – и то хорошо.

Следующие минут десять повторить то, что показывал я, попытались несколько человек. Бог миловал – обошлось без переломов, хотя один руку таки вывихнул. Ну, теперь хоть понимают, что к чему: конный воин в седле с малых лет, на то и воинское сословие. А вот из хлебопашца хоть тресни, но рыцаря не получится, и тяжелого кавалериста – тоже. Максимум легкая кавалерия, лучники конные да разведчики.

Мне пришлось еще раз разъяснить тот момент, что я воевал семью тысячами против ста с лишком не за счет преимущества в виде коней, поскольку и у султана конницы было полно.

На этот раз меня слушали куда внимательней.

Мы вернулись в зал и я продолжил излагать суть своей стратегии.

Четвертый пункт основан на том, что каруи прибывают с целью грабежа. Если они ничего не найдут – получается, перлись издалека зазря, да по морю, что вообще-то небезопасно.

Пятое – островов несколько, городов несколько. Орда грабит все острова по очереди, люди везде пытаются отсидеться за городскими стенами. Но если в каждом городе по отдельности солдат мало – во всех вместе наберется достаточно силы, чтобы дать решительное сражение. Разумеется, перед этим врага надо измотать.

Закончив, я обвел собравшихся взглядом: согласны ли они изложенным, и главное – поняли ли?

Каких-то серьезных возражений не последовало, напротив, Тэгир сообщил, что все сочли мои слова разумными и мудрыми. И главный вопрос, который у них остался – как сделать все то, что я говорил?

Я тяжело вздохнул: вот приперлись бы каруи ко мне в Валахию – я бы их спровадил в десять раз быстрее, чем Мехмеда. Семь тысяч неплохих воинов и отличное знание родных мест – мне большего и не надо. Но тут у меня ни того, ни другого.

Самая большая беда в том, что здешнее воинство не умеет воевать. Вот драться – это да, я видел их в деле. Солдаты храбрые, действовали довольно слаженно, вооружены и экипированы, по моим меркам, очень так себе – оружейное и доспешное дело тут не на высоте, мечи и сабли неизвестны, аркебуз нету – но много лучше противника. А воевать не умеют: приплывет малый отряд налетчиков – дерутся. Приплывает орда – сидят в городе, совершают вылазки, гоняют стада по дальнему кругу, чтобы всегда город находился между ордой и стадами – вот и вся военная наука. Вести боевые действия вдали от городских стен не то что не умеют – а даже не знают, что так можно.

К этому добавляется беда поменьше, но все равно серьезная: разобщенность. Как греки в своих полисах: ни централизованной власти, ни организации. Шесть крупных островов и еще есть помельче – то бишь, народу только слегка поменьше, чем в Валахии, а толку мало.

Но деваться некуда: надо как-то воевать.

Я выяснил, чем располагает Табук: всего-то пять сотен «стражи», то есть регулярного профессионального войска. К ним еще под триста легкой пехоты – лучники и арбалетчики. И из простого народа добровольное ополчение – еще человек триста-четыреста мужчин неробкого десятка, так называемых «настенных».

Стража экипирована нормально, в металлические доспехи, и хорошо вооружена. Выучка не на высоте, ясное дело: умеют драться строем и выполнять команды, но о сложных маневрах можно забыть. Стрелки носят кожаную набивную броню с нашитыми крест-накрест железными прутками и кожаные шлемы с подшлемниками: с учетом того, что у каруев основной вид оружия – палицы и дубинки, причем со вставными лезвиями, а не шипами, такая броня защищает от удара дробящего оружия, да и от каменных ножей тоже. Метательное оружие у каруев не в почете: все те же метательные ножи с веревочным «оперением», луков почти нет, так что сгодится. С вооружением у стрелков дело так себе: лук и стрелы, либо арбалет и болты. У некоторых есть топорик, у многих только кинжалы. Все, что они умеют – обстрелять противника и скрыться за спинами стражи.

Хуже всего дело обстоит у «настенного» ополчения: они только защищают стены, а потому их оружие – луки и стрелы невысокого качества. Имеются дубинки, щиты и кожаные шапки – и все. Да и стрелки они никудышные, дисциплины и выучки нет.

Кроме этого, у большинства горожан есть какое-то оружие: многие периодически охотятся на перелетную птицу с луком, у некоторых оружие осталось от предков. То есть, теоретически, на стены могут стать многие.

Однако за пределами стен как ни крути, а пять сотен стражи и триста стрелков – все, что есть. И если у стражи есть конь – строго для транспортных нужд – то стрелки коней не имеют, и вообще все кони в городе – это те самые пятьсот лошадей для стражи. Еще есть кони у крестьян – но часто только чтобы пахать да телегу таскать.

Сам Табук – еще не самый населенный остров, на нем традиционно сельского хозяйства меньше, а ремесленников больше, тому способствует его центральное расположение. На других островах народу побольше, но по силе войска примерно то же самое.

И что особо удручает – мой авторитет признали только тут. Не факт, что другие города согласятся действовать под моим командованием, да и менталитет не тот: привыкли отсиживаться за стенами.

Таким образом, все, что я могу вывести за стены города – это пять сотен стражи и триста стрелков. Да уж, негусто.

Что же до каруев – то, по имеющимся сведениям, нынешняя орда насчитывает тысяч тридцать-сорок, и противостоять ей в чистом поле было бы довольно безнадежно даже для всех городов вместе.

Впрочем, у меня имеются кое-какие мыслишки.

- Значит, начнем мы вот с чего, - сказал я. – Каруи сейчас грабят первый остров, а значит, их летучие отряды будут приходит к Табуку вот отсюда, в основном. Вот это скалы, да? Там лодкой не пристать?

- Да, скалы, - ответил Тэгир.

- Отлично. Нужно послать людей на место битвы, собрать все трупы каруев и вот тут, тут, тут и тут развесить через равные промежутки. Если есть дерево – повесить на нем парочку, а где деревьев нет – там сажать на кол.

Объяснять все это оказалось проще рисунками. Я подробно расписал, как надо вешать и как сажать на колья. Правда, возникли возражения: будет вонь, да и зачем это делать надо? Они и так мертвые!

- Вот как раз для этого. Чтобы новые отряды по прибытии сразу узрели трупы и воронье, чтобы мерзкий запах не позволил им стать лагерем на берегу. Будут снимать трупы и хоронить – о, это очень деморализует, а вонь останется надолго все равно.

- Они могут не становиться лагерем прямо на берегу, если их будет достаточно много.

- Во-первых, мы обезопасим себя и стада от мелких групп. Во-вторых, если группа побольше станет лагерем далеко от воды – это откроет перед нами много разных перспектив.

Агир начал отдавать распоряжения, а затем устроил для меня смотр войск. Конечно, смотр в городе мало что показывает, ибо воин виден в действии, а на смотре разве оружие осмотреть. Но я и тут извлек пользу, выбрав из стрелков случайным образом пять лучников и пять арбалетчиков и устроил проверку их мастерства.

Результаты меня не порадовали.

Лучники оказались неумелыми, никаких тебе куропаток на лету, просто стрельба примерно в направлении противника. По толпе стрелять еще так-сяк, конных лучников из них не получится. С арбалетами оказалось все еще хуже: сделанные солидно, но неискусно, они просто в силу своих особенностей не могут стрелять точно. Я попытался – черта с два, а ведь я хорошо стреляю из арбалета, если он качественный. Вместе с тем, их пробивная сила вполне достаточна для того, чтобы пробить каруйский щит и нагрудник, ибо и то и то – деревянное, а арбалетные болты здесь делаются так, что древко тоньше наконечника, ну, чтобы дерево не застревало в дереве. Правда, заряжается он долго, при помощи рычага и зубчато-реечного механизма с понижающими шестернями. То есть, с развитием ремесел у местного народа все очень даже неплохо, но вот с оружием… Такое впечатление, что тут с самого сотворения мира царило полное братолюбие и никаких войн, и только недавно начали каруи в гости хаживать, и табукийцы вынуждены учиться воевать практически с нуля.

Я попытался устроить учения и для этого начертил Тэгиру схему построения тяжелой пехоты так, чтобы между ними могли стоять арбалетчики. Схема простая: два первых ряда состоят из стражи, в третьем арбалетчики заряжают свои арбалеты. По команде каждый второй во втором ряду стражи делает шаг назад и налево, освобождая места для арбалетчиков. Арбалетчики делают залп в промежутки между воинами первого ряда и отходят назад на перезарядку.

Это позволило бы с толком использовать арбалеты, потому как каруи все-таки искусные, сильные воины и умеют пользоваться дубиной и щитом. А так просто щелк и все, выстрел в упор если и промажет – ну, за этим каруем стоит следующий.

Но получился полный мрак. Я-то вижу, что Тэгир правильно понял схему, вижу, что он правильно растолковал солдатам, что требуется – да только у них не получается ни черта. Не умеют выполнять элементарные перестроения, путают лево и право, сталкиваются друг с другом – и это просто на плацу. Что будет в бою – страшно и представить.

По всему выходит, что войско надо хоть немного натаскать да выучить – а для этого нужно время.

Вот только и времени у нас тоже нет, придется что-то изобретать.

Самое простое и очевидное – метательные копья. Я предложил, чтобы каждый стражник нес с собой два укороченных копья и перед столкновением метал их во врага. Почему укороченные? Да чтобы враг, взяв брошенное копье, не мог использовать его против нас же обычным путем, ведь копье пехотинца будет длиннее.

Опять же опытным путем я выяснил, что стражники умеют метать копья. Шагов на десять-двенадцать, но лучше, чем ничего. Потому на укороченные копья я предложил цеплять перья или веревки.

Оказалось, что в городе имеется запас оружия, включая копья, так что это можно сделать быстро, да и кузнецы работают, не покладая рук. Ну, если так…

И я объяснил Тэгиру, что такое пилум, особенно детально расписав, что у этого короткого метательного дротика длинный тонкий наконечник из мягкого железа, чтобы он гнулся от удара под собственным весом. Это делает пилум одноразовым и гарантирует, что враг уже не сможет бросить его обратно. Наконечник снабжен также зазубринами: при попадании в щит он в нем застревает и тем самым вынуждает врага бросить щит.

За всеми этими трудами праведными я и не заметил, как смеркалось.

Новый день - новый план

Военный совет мы закончили на том, что следует отправить на соседний основ, «второй», не только разведчиков для наблюдения за налетчиками, но и гонцов в город: если мы хотим не просто отбить очередной набег, а победить в этой войне, придется заручиться помощью соседей.

За ужином ко мне подошел здешний художник – у кого еще может быть балахон с пятнами разноцветных красок? – и принялся что-то почтительно говорить. Тэгир объяснил мне, что он просит одну золотую монету.

Хм… будет писать мой портрет? И всего за один золотой? Нежадные тут художники, однако. Ну, я сунул руку в карман, достал монету и отдал ему, художник с поклоном взял и ушел, ну я про него и забыл.

Вернувшись в свою комнату, я снял верхнюю одежду, сел на кровать, задул свечи и собрался лечь спать, но тут стук в дверь.

- Кто? – задал я риторический вопрос, догадываясь, что меня все равно не поймут.

Дверь скрипнула, и на пороге появилась хрупкая фигурка в простом белом платье.

Интересный поворот.

Поскольку в окно светили луна и россыпь ярких звезд, я разглядел ночную гостью: молоденькая девушка, хрупкая, изящная и невысокая. Мое молчание – а что я могу сказать, если она все равно не поймет? – девица восприняла по-своему. Она притворила дверь, подошла ко мне, опустилась на колени и обняла мои ноги, глядя мне в глаза.

И вот тогда я ее узнал – не по лицу, но по глазам. Та самая пленница в лодке, которую я отбил у убегающих дикарей.

- Эм-м… Я даже не знаю, что тебе сказать, а если бы и знал – все равно ты не понимаешь…

Но она, видимо, заранее узнала, что я не говорю на ее языке, потому что даже не пыталась что-то сказать. Да тут и слова-то ни к чему, я прекрасно понимаю, что она хочет сказать взглядом… А мне, в общем-то, полагалось бы сказать, что я женат, но…

По правде говоря, я не люблю Илону. Нет, она-то вполне себе ничего, и упрекнуть ее не в чем. Но наша свадьба была, мягко говоря, навязана мне: я женился на двоюродной сестре венгерского короля для того, чтобы выбраться из тюрьмы, где провел двенадцать лет по ложному обвинению. Ну хотя бы честь и гордость сохранил, ибо веру свою отстоял и в католичество не перешел, несмотря ни на что.

Так что если по-человечески, то измена жене, которую я не то чтоб добровольно выбрал – не измена. А если по-божьему… ну, придется покаяться. Не первый раз же. И опять же – а где гарантия, что я вообще сумею в Валахию вернуться? Где гарантия, что проживу еще хотя бы три дня?

Так что у меня есть только «сейчас» и эта вот девчушка, глядящая на меня огромными влюбленными глазами.

Я протянул к ней руки и поднял с колен, посадив на кровать возле себя. Секундой позже мы слились в долгом страстном поцелуе, она прижалась ко мне стройным горячим телом и принялась развязывать тесьму на платье.

Что ж, как бы там ни было, меня явно ожидает замечательная награда за дела мои сегодняшние.

***

Следующий день я начал рано: разбудила какая-то крикливая пичуга за окном ни свет ни заря. Девица посапывает себе сладко рядом со мной и я ей даже позавидовал: она вполне может спать, сколько влезет, а вот мне надо вторжение дикарей отражать, тут не до отдыха.

Я оделся, опоясался саблей и пистолями, но доспехи надевать не стал. Так, надо бы чего перекусить.

За завтраком дело не стало: я просто остановил первого встречного слугу и жестами показал, что хочу кусать и жевать. Он отвел меня на кухню, и я прямо там поел каких-то соленых жареных моллюсков и остро-пряный салат из овощей. Еда, конечно, на любителя, еще пятнадцать лет назад, если б мне мой повар такое подал, я заставил бы его самого это жрать у меня на глазах, но двенадцать лет в тюрьме научили меня харчами не перебирать. И потом, тут это, может быть, деликатес, а кроме того – война есть война. И не такое в жизни едать приходилось.

Пока ел – вспомнил про художника. Куда-то он запропастился вчера, но оно и к лучшему: если б я ему позировал для портрета, девице пришлось бы долго ждать, вдруг не дождалась бы?

Затем я отыскал Тэгира: оказывается, он тоже встал рано, причем уже кое-что успел. К моему появлению у него оказался довольно неплохо воспроизведенный по моему рисунку пилум с железным острием, и он предложил мне продемонстрировать, как им пользоваться.

Мы вышли на ту самую площадку во дворе, я опробовал пилум, а затем метнул его в мишень, в качестве которой выступил трофейный дикарский щит.

Мой бросок на тридцать шагов вызвал бурное одобрение у всех наблюдавших, особенно у солдат: видимо, они лучше других понимают, что копье бросать не так просто, как выглядит, и знают, сколько мастерства в моем броске.

Сразу же вскрылся недостаток: пилум полетел как надо, я попал, куда метил, щит был пробит, однако дротик при этом не согнулся.

Оказалось – оплошал кузнец. Видимо, ему не объяснили детально, что к чему, и он подумал, что нужно просто не заморачиваться с качеством металла. Мне удалось согнуть наконечник, и я определил, что металл на изгиб довольно прочен. Тогда я начертил Тэгиру новый рисунок: металл пусть будет тот же, а наконечник сделать тоньше. Так он будет легче гнуться, а кузнецам не придется работать с непривычным материалом.

После этого мы устроили войску упражнения для того, чтобы солдаты лучше наработали технику бросания. Мой собственный бросок наглядно всем показал, что десять-двенадцать шагов, на которые метают они – это и близко не предел.

В обед нас позвали в зал совещаний.

Дело было в том, что вернулись разведчики. Первый – с «первого» острова, называющегося Сарса, это тот, который самый крайний в той стороне, откуда приплывают каруи.

Этот разведчик сообщил, что каруи, разграбив все, что смогли, начали перебираться на второй остров, Тассаю. Второй, прибывший с Тассаи, рассказал, что малая группа каруев уже обустраивает лагерь и ведет разведку.

Также разведчиков заметили и у Табука: несколько лодок показались возле места сражения, каруи даже высаживались на берег и осматривали следы сражения. По свидетельствам разведчиков, лицезреть своих неудачливых сородичей на кольях и в петлях, в окружении пирующего воронья, дикарям сильно не понравилось .

- Сколько каруев сейчас на Тассае? – спросил я.

Оказалось, что сотен восемь. Тэгир мне объяснил один момент: Сарса находится на значительном удалении от Тассаи, а каруи загрузили большую часть своих лодок награбленным и увезли к себе на Калгуур. Как итог, орда разослала разведчиков и после этого в ее распоряжении остается очень мало лодок, переброска осуществляется постепенно, челночным методом. При этом возвращающаяся «порожняком» лодка нуждается минимум в четырех гребцах, ибо двое очень устанут, даже если это выносливые каруи. При том, что в лодку влезает всего-то человек двенадцать, а то и десять, скорость переброски низкая.

И тут у меня появилась идея.

- Смотрите, - сказал я собравшимся. – Вот эта тарелка пусть будет лодкой. Вот у нас десять фигурок каруев. Вот весла. Вот лагерь на берегу и в нем тоже каруи. Лодка плывет к лагерю. Неизвестно, сколько каруев гребут, но наверное, все. Они устают. Вот они приплыли, высадились. Разумно, что назад лодку гнать должны менее уставшие четверо, я бы сделал так, что все прибывшие отдыхают, а свежие, которые были в лагере, садятся в лодку и гонят ее на Сарсу, к орде. А это значит, что в лагере на Тассае сейчас много уставших дикарей.

Тэгир разъяснил остальным мои слова, и те одобрительно и согласно закивали.

- Смотрите дальше. Сейчас там каруев мало, и среди них много уставших. Кто-то греб, кто-то в лагере работал. Более удобного момента для нападения не будет. Почему тассайцы не нападут на каруев? Ночью, вот как мы?

Причин тому, как я узнал, несколько. Во-первых, город Тассаи меньше Табука, и населения там меньше. И солдат тоже меньше – сотни три с половиной стражи всего лишь, пара сотен стрелков, остальное – настенные ополченцы. Во-вторых, идея ночного нападения тассайцам не кажется удачной, они в поле сражаются много хуже, поскольку город у них укреплен лучше и в нем, в силу малого населения, хватает места для скота и фуража. Так что тассайцы просто пережидают напасть, им проще.

И тогда я выдвинул план по совместной атаке. Он прост: посылаем гонца, лучше пару, чтобы один точно дошел. Этот гонец должен узнать, согласятся ли тассайцы выйти из города и присоединиться к нам, если мы придем к им на помощь. Если уговорить удастся – мы вечером переходим пролив между Табуком и Тассаей, перегруппировываемся с тассайцами и наносим удар ночью. Если тассайцы выставят триста воинов и мы четыреста – нас будет семь сотен, что с учетом значительного перевеса по части выучки, доспехов и оружия даст нам возможность победить. Если же мы возьмем с собой еще сотню стрелков и тассайцы выставят сотню – то мы сможем начать бой с обстрела лагеря. При этом тассайцы могут послать в бой всех стражников – ведь город их вне опасности, штурмовать его будет некому, даже если бы кто-то догадался, и ополчение отбилось бы все равно. Нас тогда будет семьсот пятьдесят только стражи, плюс стрелки – число близится к тысяче. К вечеру каруев в лагере не будет столько, а если и будет – равное число при нашей инициативе и полном превосходстве по качеству. И даже в самом неблагоприятном раскладе, если каруев будет не тысяча, а больше, пусть полторы – мы победим.

- Да нет, полторы не будет, лодок мало, плыть далеко, - пояснил Тэгир.

- Ну так тем более!

И мы так и постановили. Послали гонцов, затем Агир и его офицеры отобрали четыреста стражников и сотню стрелков и отправили их отдыхать перед походом.

Я пообедал с Агиром и Тэгиром и тоже пошел отдыхать.

Само собой, что девушка к этому моменту давно проснулась и ушла, и я этому одновременно огорчился и обрадовался. Все-таки, она оказалась так мила и хороша, что останься она – я бы не удержался от того, чтобы овладеть ею еще раз.

Но как раз этого мне делать не стоит: вечером предстоит поход, а ночью – сражение, так что мне нужно хорошенько отдохнуть.

Знамя Дракона над Тассаей

Разбудил меня Тэгир собственной персоной, и по тому, что он уже в доспехах, я понял: сражению быть.

В зале уже собрались командиры, нам объявили последние новости: тассайцы готовы выставить всех, кто у них есть, оставив в городе лишь небольшой отряд. Это, как оказалось, триста стражников и почти столько же ополчения, включая стрелков.

Такая решимость меня изрядно удивила: им вроде как не очень-то и надо, у них в городе много места и не нужно играть в сложные игры вроде «не дай каруям поймать стадо». Несколько позже это мне разъяснил Тэгир: выяснилось, что в прошлый раз каруи сумели внезапно появиться и схватили нескольких девушек и юношей. Последних убили, а девушек больше никто не видел. Будто этого было мало, они еще и сожгли несколько рыбацких стоянок и уничтожили лодки, а также сожгли пару больших садов и две фермы. Такое разрушительное поведение, для каруев вообще-то нехарактерное, стало ответом на то, что горожане к предыдущему их визиту как раз достроили то ли часть города, то ли часть стен – тут я не понял точно, что именно они достроили – но в этот раз тассайцы сумели вовремя спрятать в городе почти все добро. Каруи, обнаружив пустые амбары, пустые фермы и пустые пастбища, пришли в бешенство и предали огню все, что смогли.

Нанесенный ими ущерб оказалось крайне сложно возместить, потому что на Тассае практически нет лесов, древесину надо выменивать в других полисах, где она, кстати, тоже очень ценится. Это не Валахия, где отошел от большака за дерево отлить, заблудился и только через неделю вышел к людям аж хрен знает где на другом конце леса в Трансильвании, тут вообще леса – охраняемый ресурс. Острова, поди, не так чтоб сильно большие. Ко всему прочему, каруи обосновались на Тассае лагерем на все время набега – то есть на недели три, и оттуда ходили рейдами на другие острова, так что тассайцам пришлось сильно затянуть ремни: количество припасов на черный день в городе было ограниченным. А после того, как осада была снята, для прокорма пришлось еще и разбирать деревянные дома в городе, чтобы построить новые рыбацкие лодки.

Словом, тассайцы очень натерпелись в прошлый раз и теперь попросту разъярены. Они, видимо, понимают, что уничтожение лагеря каруев лишь отсрочит прибытие орды, но после многих лет грабежей чаша их терпения переполнилась.

Последней же каплей стало известие, что на Табук море выбросило искусного воина и воеводу, который умеет воевать против каруев и свое умение уже доказал в бою. Тассайцы поняли, что если не сейчас – то уже никогда, и решились.

Из плохих новостей – каруи прибывают в лагерь более быстрыми темпами, чем ожидалось, и их там уже сотен девять как минимум, а скорее десять, если не больше. Больше подмоги не планируется, потому что каруи без крайней нужды в море к темноте не выходят.

- Так это, скажу я вам, други мои, не плохая новость, а хорошая. Тассайцев более пяти сотен, нас шестьсот. Нас больше. Сначала обстрел четырьмя сотнями стрелков, затем атака семьюстами стражников. Даже если каруев тысяча или более – ну так и нас более тысячи. Силы-то равны при нашем превосходстве. Больше каруев в лагере – больше каруев убитых. Меньше останется на потом.

И, наскоро поужинав практически одним мясом – чтобы посытнее, нам к ужину специально зарезали молодых барашков и зажарили на вертелах – мы выступили в поход. Я получил второго коня, на котором и поехал, а уже проверенного боевого товарища повел на поводу, налегке.

Провожали нас всем городом, как героев. Ну, будем надеяться, что и встретят так же.

Отдельный сюрприз мне преподнесли перед самым выступлением, и этим сюрпризом стало знамя.

Знамена тут, к слову, не такие, как везде. Тут они выглядят не как полотнище, прикрепленное к древку, а как большое круглое кольцо на конце древка, и внутри этого кольца натянуто полотнище. Вообще в первый поход мы шли без знамен, но сейчас при полном параде, так сказать – то ли свой боевой дух поднять, то ли тассайцам с этим подсобить. У Тэгира – синее полотнище с белыми символами – я таких вообще никогда в жизни не видел – и изображение птицы. Его за ним несет знаменосец, все как полагается.

Ну и вот подходят ко мне трое и тоже с поклоном знамя вручают – ну я поначалу удивился, с хрена ли я должен знамя таскать, что я, знаменосец им, что ли? А потом глядь – а тот что по центру, оказывается, тот самый художник, и двое других тоже ремесленного вида люди. Смотрю на знамя – а оно красное, и на нем – дракон, кусающий себя за хвост. Тот самый знак Ордена Дракона, что отец мой на монете чеканил и на гербе изобразил… Правда, непонятно, с чего вдруг полотнище красное – видать, по цвету моего кафтана…

Я на миг даже расчувствовался: надо же, какое внимание к моей персоне. Все-таки, как ни крути, мне будет приятно пойти в бой под знаменем с гербом отца и своим собственным…

Тут я заметил, что художник с поклоном возвращает мне монету – видать, она была ему нужна только чтобы срисовать герб. Я знаком показал ему, что он может оставить золотой себе за работу, затем достал из кармана еще два и дал двум другим. Так-то мне тут деньги мало чем помогут, лишний вес, заодно пусть и тут знают, что Влад Дракула, воевода валашский – не скупердяй.

Чтоб нести мой флаг, мне выделили знаменосца, который всю дорогу ехал с моим знаменем позади меня.

Сам переход занял весь вечер и несколько ночных часов и оказался совершенно несложным, я даже не замочил ног, потому что море при отливе опустилось низко. Мы держали путь по каменистой отмели и вода едва доставала коню до живота, а к тому же и волн почти не было, словно через озеро вброд едешь. Правда, скорость была медленной, потому как кони в воде ноги не так шустро переставляют.

По пути я вдоволь налюбовался звездным небом и тем, как оно отражается в воде. Красота несказанная, нигде больше я такого не видел. Казалось бы, где еще может быть лучшее место для влюбленных, как не на песке у такого замечательного моря под таким сказочным небом? А везде. Увы, сии красоты весьма опасны, потому как по волшебному морю в любой момент могут нагрянуть уродливые дикари. Впрочем, как раз насчет этого я здешнему народу подсоблю, чем смогу, не зря господь свои тропы неисповедимые для меня сюда проложил.

Полночь миновала, когда мы, наконец, добрались до Тассаи и сразу же заметили сигнальные огни проводников. Тассайцы, как и было уговорено, уже ждали нас наготове и вскоре мы соединились с ними на полпути между городом и лагерем врага.

Сразу же появилась плохая новость: уже поздно вечером появилась последняя ходка каруйских лодок, но на этот раз их было вдвое больше, чем раньше. Помимо этого, несколько групп разведчиков и налетчиков вернулись из рейдов не на Сарсу, а на Тассаю, так что в конечном итоге в лагере сейчас двенадцать-тринадцать сотен дикарей.

Но тассайцы все же на попятный не пошли – а это самое главное, для всего остального тут есть я.

Уж что-что, а обращать в бегство огромные армии я умею. Это подтвердят все те сто двадцать тысяч обделавшихся турок, посреди ночи убежавших вместе с султаном по полю, усеянному говном…

…Верней, подтвердят только сто с чем-то тысяч, потому как восемнадцать тысяч их так навеки и остались в земле валашской.

Так что каруев сегодня ждет такой же неприятный сюрприз.

Атака

Мы провели совещание. Разведчик тассайцев нарисовал на песке план местности, затем я изложил свой план, чертя стрелочки острием кинжала.

- Вот тут с востока подходят лучники, вот отсюда, с запада – арбалетчики. У тех и других прикрытие – по полсотни стражников. Вначале начинают стрелять лучники, начинается паника, каруи начинают убегать на западную сторону лагеря и сбиваются в кучу, готовясь защищаться. В этот момент начинают стрелять арбалетчики. Арбалеты кривые, ну да в толпу стрелять самое оно. Стрелять до тех пор, пока каруи на что-то не сподобятся, ну или пока не кончатся стрелы. А затем основные силы атакуют прямо спереди. Заслоны стрелков атакуют с боков, за ними стрелки идут и помогают, как могут, спины прикрыть и все такое. Стрелять только в упор, потому как можно в своих попасть, или по тем, что будут на лодках драпать.

Тэгир перевел с языка жестов на свой – вроде всем все понятно. Осталось только выйти на позиции, а дальше, как говорится, боже, не оставь воинство твое!

В общем-то, я не испытываю сомнений насчет того, кто победит: победим мы, потому что расклад для врага изначально предельно невыгодный. Вопрос в другом: какую цену нам придется заплатить за победу. На два города – нормальных солдат восемь сотен, стражники которые. Еще легкой пехоты порядка пяти сотен – и все. Настенное ополчение я не считаю, это не солдаты вообще, а просто горожане, по необходимости способные хоть как-то обороняться, но за пределами города они ничего собой не представляют.

Итого – тысяча триста человек на два города. В среднем пусть по шестьсот пятьдесят на город. Островов тут не то семь, не то восемь – итого получаем четыре с половиной тысячи армии, и это при условии, что мне удастся собрать их в единый кулак. Это, конечно же, невозможно, потому что при семи городах на семи островах одна армия все сразу не защитит, какие-то войска – хоть пара сотен – должны оставаться. Это сейчас тассайцы вышли полным составом, потому что родной город под боком, вернуться можно быстро… Итого, двести на семь – тысяча четыреста. Значит, собрать в армию можно тысячи три. И это, разумеется, при условии, что все города согласятся объединить свои силы, в чем у меня уверенности нет.

Само собой, что если мы сейчас потеряем двести-триста человек – наша победа будет пирровой. Когда приходит орда – там всегда больше десяти тысяч варваров, а зачастую больше двадцати. Бывало и тридцать-сорок тысяч, хотя точно оценивать силы противника местные разведчики не умеют. Для них десять тысяч это «много», а двадцать – «просто нет им числа».

На самом деле, соотношение сил как таковое меня не пугает: когда я с семью тысячами атаковал стодвадцатитысячное войско султана – там расклад был еще ужаснее, если по цифрам: семнадцать на одного, примерно. Только вот эти самые семь тысяч – это были мои семь тысяч. Я платил своим воинам много и спрашивал с них много. Я сам натаскивал своих сотников и следил, чтобы они так же хорошо обучали солдат. Маневры и упражнения были часто, и я сам смотрел, чтобы все старались изо всех сил. И они старались, прекрасно понимая, что отстоять родной край от врагов, которые были у нас со всех сторон, кроме Молдавии, не имея огромного войска, можно только за счет высокого мастерства. Дополнительно солдатам придавал энтузиазма тот факт, что в бою варианта «убежать» у них не будет: о том, что я имею обыкновение трусов сажать на кол со словами «ибо есть ты не муж, но жона», знали все.

Что есть здесь? Малое войско, неорганизованные города и неумение местных воевать. Я должен отдать им должное: кого попало тут в стражу не берут, это отважные, доблестные люди. Дерутся хорошо, но вот «воевать» и «драться» - не совсем одно и то же. Отвагой выигрываются малые бои – но большие сражения войны выигрываются маневром и умением, особенно войны против превосходящего врага. Эти островитяне по сути своей люди мирные, они друг с другом не воюют, с малыми группами налетчиков дерутся при более-менее сопоставимых силах, а от орды отсиживаются в городах. У них неизвестны кавалерия, порох, арбалеты невысокого качества, напрочь забыто все то, что было известно еще в античную эпоху, включая такие простые вещи, как метательные дротики.

И тут показательно, что доспехи у них вполне хорошего качества: доспех штука очень простая для понимания. Нужны металлические пластины внахлест, чтобы держали удар дубины и закрывали как можно больше тела. Все это должно обеспечивать подвижность для ведения боя и быть желательно полегче. И мастера здешние, явно не обделенные мастерством, куют пластины, соединяют, все как полагается. Потому что доспех – штука хоть и трудоемкая, но простая, тут не надо быть семи пядей во лбу. Надел на себя, подмастерье дубиной хрясь вполсилы – не чувствуешь. Хрясь в полную силу – не чувствуешь, значит, отличный доспех! А если хрясь и у тебя перелом ребра – хреновый доспех ты сделал, мастер, как поправишься – переделай. Таким образом, легко понять, какой доспех хорош, а какой плох, для этого не нужен особый военный опыт.

А вот с арбалетами все плохо – они не попадают. Мастера хорошие, руки умелые – это по доспехам видно. Знания нету, как арбалеты делать правильно. Если ты никогда не видел, как стреляет отличный арбалет – тебе не понять, промах с тридцати шагов это плохо или так и должно быть? С копьями та же ерунда: кидают на десять шагов и рады. А что на тридцать можно метнуть и попасть – так этого не узнать, пока не появится искусный воин вроде меня и не покажет на деле, что да, на тридцать метать можно и нужно.

А все дело в том, что люди мирные, опыта военного нет, да и регулярная стража, бьюсь об заклад, на самом деле и не регулярная, а «полурегулярная»: пока врагов нет, караульную службу на стенах несет меньшинство, а остальные работают по своей мирной профессии. Потому как народу на том же Табуке довольно мало, тысяч сорок всего, пятьсот крепких мужчин, которые не работают – это очень большой ущерб экономике такой небольшой островной державы. Ну а раз воин в свободное от службы время работает – у него нет времени упражняться и повышать мастерство все выше и выше.

Так что дело наше сейчас на волоске. Если у нас не будет сокрушительной победы, если что-то пойдет не по плану, если за победу мы заплатим высокую цену – это полностью отобьет у островитян волю к борьбе и война будет проиграна. Причем не только сейчас, а на веки вечные, они больше никогда не отважатся сражаться с ордой.

Поскольку лагерь каруев был на противоположной стороне острова, путь к нему занял у нас почти весь остаток ночи. Когда на горизонте появился светлый ореол, свидетельствующий о том, что вскоре начнется новый день, мы, молча или шепотом молясь всевышнему, начали расходиться по своим местам. Командир тассайцев пошел на самый слабый участок – к своим лучникам и их заслону, которым предстоит начать атаку. Табукский командир, тот же, что и в прошлый раз, отправился к арбалетчикам, а основные силы, состоящие из шести сотен стражи обеих городов, остались под командованием Тэгира, ну и я вместе с ним.

С коня мне видно хорошо, тем более, что я подъехал к высокому кусту и смотрю поверх него, в темноте меня точно никак не заметить. Лагерь каруев довольно велик для того числа, что должно у них быть, но это, видимо, оттого, что они не любят тесноты.

Сам лагерь довольно прост: шалаши да навесы. Ночи тут теплые, как минимум в это время года, только дождь да роса – вот и вся непогода, от которой надо защиту строить.

Ждать пришлось не очень долго, а светает тут, как я понял, не то чтоб сильно быстро, так что к тому времени, когда прозвучали условные сигналы голосами местной птицы, все еще было довольно темно и каруи еще спали.

Ну, боже, не оставь нас милостью своей.

Тэгир взглянул на меня – я вынул саблю и кивнул. Он отдал приказ – и вскоре прозвучал голос птицы, предвещающей атаку.

Еще минуту ничего не происходило, а затем лучники дали первый залп. Метко стрелять не обучены, но умеют пулять в нужном направлении стрелу за стрелой, так что когда в лагере каруев раздались первые крики боли, в полете находились уже многие сотни стрел.

Смертоносный дождь обрушился на всю правую часть лагеря. При этом в лагере, где спит тысяча воинов, как ни крути, а площадь, покрытая телами, занимает значительную часть общей площади, примерно от трети до половины, таким образом, когда ты выпускаешь тысячу стрел – смело рассчитывай, что треть должна попасть. Спиши на невезение еще сто стрел – останется двести тридцать. Еще половину спиши на то, что в каждого пораженного попадет вторая стрела и таким образом пропадет втуне – остается сто с чем-то стрел, которые все-таки попадут, а поскольку каждая сопровождается второй, попавшей в то же тело – то сто с чем-то вражеских воинов смело вычеркивай из числа способных сражаться, это как минимум.

Мой мысленный подсчет почти сразу получил подтверждение: воплей стало намного больше, душераздирающие вопли исторгают десятки глоток, и я очень даже хорошо умею на слух различать вопли страха, крики боли и агонизирующий вой. И то, еще не каждый убитый успевает закричать.

Неразбериха началась знатная, как тогда в турецком лагере. Надо отдать должное каруям – они похрабрее османов будут. Тот, который сознательно захлебнулся, не стал валяться в ногах победителей с воплями «Аман! Аман![1]» и вымаливать себе жизнь, как сделал бы вонючий турок, а принял смерть без страха и с достоинством. Однако турки, как ни крути, были организованной регулярной армией, а организация и дисциплина – сила, еще Александр Великий сказал, что войско баранов во главе со львом сильнее войска львов во главе с бараном. А вот каруи, будучи лично храбрее и отважнее османов, все же дикари дикарями, порядка нет, дисциплины нет, выучки нет, потому так на так и выходит. Паника заразная штука, если воины и командиры не обучены с нею бороться – получается вот как сейчас.

В виду того, что мой план был основан на знании человеческих слабостей и недостатков, а неприятель с этими самыми недостатками справляться не обучен, как и предполагалось, то вышло все примерно так, как я и рассчитал.

Ливень стрел, обрушившийся на правую часть лагеря, вызвал панику находившихся там дикарей. Те очень быстро поняли, откуда стреляют, и побежали подальше, ну или не поняли, но устремились инстинктивно поближе к другим каруям, то есть налево. При этом те, которые были слева, повскакивали, хватая оружие, но никуда не побежали. Видимо, рассудили, что вот сию секунду им пока еще не угрожают стрелы, а дальше взяла свое личная храбрость, и они начали собираться в кучи под руководством командиров и вожаков. При этом напуганные беглецы, вбегая в толпу организованных товарищей, быстро возвращали себе уверенность. Толпа начала становиться все гуще.

Глядя на это все, я поневоле вспомнил слова одного мудреца, с которым свела меня судьба в венгерской тюрьме. Был он уважаемым человеком знатного происхождения, а за решетку попал по обвинению в ереси. Говорил он, что, дескать, человек не богом создан, а произошел от животных, и даже кое-какие аргументы приводил. Я-то, конечно, посмеялся такой ерунде и посоветовал ему перед судом и следствием от этих убеждений отказаться и свалить все на легкое помешательство. Но вот теперь мне припомнился один из главных аргументов: ежели присмотреться, то видно, что люди подчас ведут себя точь-в-точь как животные, при этом общественное поведение человека также во многом похоже на повадки стайных животных.

И если вдуматься, то его наблюдения задолго до него сделаны. Частенько кричал один мой сотник, «чего вы в кучу сбились, как бараны, строй кто держать будет, папа римский? На папу не надейтесь, он католик, а с них толку еще меньше!». Не только овцы – многие стадные животные при нападении хищника сбиваются в стадо, чтобы таким образом легче отбиваться. Ну и люди при нападении тоже так делают… Нет, тот старик, конечно, еретик, но наблюдение-то меткое, сходство есть.

Каруи не только сбились в кучу, но даже подняли щиты, образовав защиту от редких стрел, которые до них еще долетали, и начали выстраиваться в более ровные ряды, готовясь то ли отражать нападение, то ли контратаковать.

И в этот момент арбалетчики дали свой залп из кустов в полусотне шагов от лагеря.

Я не слыхал ни звона тетивы, ни свиста болтов – просто увидел, как самые задние ряды каруев, которые левей всего, начали падать, причем часто падал не просто отдельный дикарь, а сразу по два-три. Не то, чтоб очень плотными группами падают – арбалеты кривые, не стреляют точно и тут ничего не поделать – но и там, и тут, и даже в центре. Если болт уходит влево или вправо – все равно попадает. Если ниже – в песок, жаль. А если чуть выше, но не сильно выше – то головы самых крайних он перелетает, но затем, снижаясь по дуге, пробивает череп того, что стоит в центре.

Я махнул рукой Тэгиру – пора!

И он скомандовал атаку.

Шестьсот стражников, поднявшись из кустов, с воплями бросились в атаку.

Пробежать нам шагов сто пятьдесят – подойти ближе без риска быть замеченными мы не могли, все же шестьсот человек. Это лучники и арбалетчики близко подобрались – у них кожаные доспехи вместо металла, они потише будут. Но наши сто пятьдесят шагов – это по плану, пока мы бежим – лучники еще могут стрелять, не опасаясь попасть в своих, и арбалетчики имеют время для второго залпа.

Каруи к этому моменту понесли серьезные потери – просто самое меньшее двести человек, а скорее триста-четыреста. Поскольку бегущий воин в хорошем доспехе производит много больше шума, нежели бегущий дикарь – наши шестьсот стражников произвели очень сильный эффект, к тому же у страха глаза велики. Каруи, которых все еще было довольно много – сотен точно девять, никак не меньше – решили, что самым разумным будет убраться прочь.

И вот тут выяснилось, что их лодки, устойчивые и приспособленные к плаванию по морю, не годятся для поспешного бегства. А все дело в том самом боковом поплавке для устойчивости: с ним и двумя жердями длинная стройная лодка образует как бы прямоугольник, где-то в четыре раза шире самой лодки как таковой. Именно поэтому у берега вдоль лагеря все лодки не поместились: лишь четверть их наполовину вытащена на берег, остальные на камнях-якорях выстроились в три ряда на воде.

И как раз по этой причине просто прыгнуть в лодку и схватиться за весло нельзя: надо вначале вброд по пояс в воде или по грудь добраться до самой дальней лодки и вытащить камни на носу и корме, только затем можно отплыть. И только тогда может отплыть так лодка, что стоит перед ней. Повторить два раза – ну, можно сталкивать в воду ту лодку, что на берег вытащена.

В этом хаосе многое было сделано не так быстро, как могло бы. Многие дикари, особенно не совсем потерявшие голову, забирались в свои лодки, в то время как те, чья лодка мешала им отплыть, уже были убиты. Многие каруи поняли, что в этой неразберихе им просто не удастся сбежать, и, к их чести и моему огорчению, приняли бой.

Их главный вожак оказался много лучшим командиром, чем можно было бы ожидать от дикаря. Он быстро понял расстановку сил и сумел кое-как организовать своих воинов, при этом мне было хорошо видно, что на лодках ушла какая-нибудь сотня каруев или две. Что гораздо хуже – некоторые из тех, что уже отплыли, начали возвращаться обратно, повинуясь командиру.

[1] «Пощади!» (тур.)

Сражение и дурные вести

По всей видимости, нас ждал непростой бой. Как будто этого было мало, оба фланговых командира, движимые лучшими побуждениями, совершили одну и ту же ошибку: видя наступление основных сил, они повели в бой своих людей, при том, что каждый обладал лишь полусотней стражников. Стрелки и арбалетчики двинулись следом, чтоб поддержать стражу и продолжать стрелять.

И, в общем-то, все было правильно, но чуточку преждевременно. Они, изначально будучи ближе к врагу, подошли слишком рано, а вражеский вождь верно оценил обстановку и принял верное решение, поведя значительную группу воинов направо, на лучников. Быстрое уничтожение нашей правой группы дало бы многим каруям время на побег, а для нас такие потери были бы неприемлемы.

Командир-тассаец принял ответные меры, остановив своих солдат и выстроив их в ряд. Стрелки продолжили стрелять через головы стражников, но дело плохо, на них несется сотни три дикарей. Кажется, настало время ввести в бой наш единственный резерв.

И я пришпорил коня.

У тассайцев дело пошло неважно: дикарей оказалось так много, что даже в три-четыре ряда их волна оказалась намного шире шеренги стражи. Стражники к тому же не табукийцы, несущие по три копья, а тассайцы, у каждого по копью, метать нечего.

Тассайцы стали отступать на флангах, смыкая свой строй в кольцо. Часть стрелков оказалась внутри этого кольца, часть – снаружи, и эта наружная группа, выпустив во врага последние стрелы, бросилась наутек: когда у тебя только кинжал или в лучшем случае топор и даже нет щита – против рослых дикарей с дубинами драться трудно.

Стража оказалась полностью окружена и отбивалась изо всех сил, стрелки внутри помогают как могут, но их вооружение для этого малополезно. Туго им пришлось, при этом вражеский вождь продолжает руководить своими войсками довольно грамотно и основные наши силы встретились с большой группой дикарей, которые не подпустили их к окруженной группе.

Однако я, несясь как ветер, проскочил за спиной дикарского заслона и мимо тех, что штурмовали тассайцев. Вождь – вот он, парень рослый, на голове у него особая шапка с рогами и уникальная для дикарей вещь – круглый щит вместо прямоугольного. Словом, виден издали, и к нему-то я и стремлюсь.

При нем еще несколько охранников, но меня поди останови! Они, завидев меня, просто бросились врассыпную, а вождь…

Вождь, до того сохранивший голову, не поддавшийся панике и сумевший вдохновить своих воинов на бой, просто с воплем упал на колени и закрыл голову руками. Какой позор.

Умер он вполне позорно: даже не от стали, а просто растоптанный копытами коня. Следом я налетел «по касательной» с тыла на каруев, пару сбил конем, нескольких полоснул саблей. Проскочив дальше, разворачиваю коня для новой атаки и вижу, что мой маневр вдохновил убегавших стрелков и они, потрясая оружием, несутся на выручку окруженным.

Остальные дикари, оказавшись в такой переделке и лишившись командира, тоже бросились наутек, к лодкам или куда глаза глядят. Причем я, носясь меж ними практически в одиночку, даже не встретил особого сопротивления: от меня они бегут просто в ужасе.

- Лучники! – завопил я и саблей указал им направление: - стреляйте по лодкам! Не дайте им уйти, у кого еще стрелы остались!!!

Они слов, конечно, не поняли слов, но поняли, что я им приказал, по жесту. Вдогонку бегущим полетели последние стрелы, а я, встретившись взглядом с командиром тассайцев, выразительно махнул саблей в сторону основного сражения и сам понесся туда.

Однако бой уже закончился: по центру и на левой стороне дикари не смогли оказать серьезного сопротивления и были разбиты наголову. Воины гнались за ними по пояс и по грудь в воде, рубя и тех, кто стремился к лодкам, и тех, кто уже в них забрался. Некоторые хватались руками за весла и вырывали их у пытавшихся сбежать недругов.

Вслед тем, кто все же отплыл, летят стрелы и арбалетные болты. Две лодки безучастно качаются на волнах: все дикари в них убиты.

Победа.

Мы собираемся на усыпанном телами песчаном берегу и смотрим вслед тем, кто все же убежал: не так уж их и много. Сотни четыре сумели уйти, и еще вопрос, сколько из них умрет от ран. Да, мы победили, и победили уверенно, не оставив врагу ни шанса.

Наши собственные потери составили убитыми едва тридцать человек, и из них почти все – с правого края, трудный бой был только у них, в то время как центр совместно с левым краем просто смял толпу неприятеля, имея перевес во всем, включая численность.

- Поторопился ты, брат, поторопился, - сказал я, сочувственно похлопав по плечу командира тассайцев.

По его опечаленным глазам я вижу, что он и сам, без перевода понимает свою ошибку.

Правда, еще до полусотни людей были ранены, кто средне, кто легко, но без тяжелых увечий и смертельных ран. Легко раненные герои, рассказывающие о славной битве, не снижают мораль, в отличие от калек и тяжелораненых. Правда, из строя они выбыли на время, некоторые надолго, но в остальном все замечательно, у нас меньше сотни потерь, и лишь около трех десятков погибших.

После боя я сразу принялся отдавать распоряжения через Тэгира. Мы подсчитали число убитых врагов – вышло восемь с половиной сотен. Отличная, окрыляющая победа. Я принялся растолковывать тассайцам, что им надлежит все трупы собрать и развешать по всему берегу острова на деревьях и на колья понасаживать. Тому есть две важные причины: во-первых, деморализация и запугивание врага. Во-вторых, жуткий смрад разлагающихся тел просто не позволит устраивать лагерь на берегу, даже если трупы снимать и хоронить – дело очень неприятное, и те, которые этим займутся, сами станут так смердеть.

Ну а устроить лагерь не на самом берегу, а глубже на сушу для каруев очень опасно.

Но нашу радость вскоре омрачил появившийся всадник из города.

Он поведал, что наутро прибыл окровавленный гонец с Табука и принес ужасную весть: вся орда вскоре после восхода высадилась прямо на Табуке, отрезав табукийцев от родного города, ну и меня вместе с ними. Агир послал четверых гонцов, чтобы предупредить нас, но те повстречали засаду. Трое пожертвовали своими жизнями и погибли в неравном бою, но проложили путь четвертому.

- Как же так? – спросил я. – Как могло получиться, что сюда, на второй остров, каруи возили воинов весь день понемногу, а тут бац – и вся орда на Табуке, минуя Тассаю?!

- Да все просто, если лодки, возившие добычу на Калгуур, вернулись быстрее, чем мы думали, - мрачно ответил Тэгир.

У меня появилось впечатление, что главный вождь каруев меня переиграл. То ли он задумал такизначально и дал мне приманку, то ли просто вышло так, что он сюда, на Тассаю, послал малую группу, а сам попер грабить более богатый Табук…

Впрочем, ему радоваться рано, и мы еще посмотрим, кто из нас кого переиграет!

Размышления отдыхающего дракона

Пока воины таскали трупы и развешивали их на ближайших деревьях и кольях, мы прямо там провели совещание, дабы подвести итоги сражения и сориентироваться в дальнейших действиях.

Первой хорошей новостью стало то, что потери тассайцев не повлияли на их боевой дух, а скорей, даже подняли его. Они с самого начала знали, что идут на битву, а не на прогулку, и вернутся не все, а то, что потери оказались настолько незначительными, откровенно воодушевило воинов: они почуяли за собой не только правду, но теперь еще и силу. Помимо этого, все прекрасно понимают: если дикари были так разозлены малыми трофеями, то после нынешней резни они будут в неописуемой ярости, и теперь у тассайцев нет иного выхода, как покарать врага еще сильнее. В общем, меня очень порадовало, что тассайцы, решив сражаться, намерены продолжать.

Второе – мой авторитет вырос еще больше. Ну еще бы, весь бой прошел по моему плану и завершился ошеломляющей победой, мы убили по тридцать каруев на одного нашего убитого, да и то, не облажайся командир тассайцев, потерь было бы еще меньше. Помимо этого, я чуть ли не единолично спас положение на правом краю, воодушевив отступающих стрелков и собственноручно сразил вражеского вождя. Ну или верней, это сделал собственнокопытно мой конь – но кони очень скромные создания и не требуют себе своей доли славы.

Собственно, тут и понимать причин не нужно, достаточно взглянуть на воина, несущего мое знамя: он прямо светится от гордости, что ему выпала такая честь. Да, теперь имя воеводы Дракулы тут надолго запомнят – а я ведь только начал.

Обсудив положение, мы пришли к выводу, что срочно возвращаться, прорываясь сквозь засады, нам пока не нужно: в Табуке осталась сотня стражников, сотня стрелков и есть настенное ополчение. Это, конечно, негусто, но каруи совершенно не умеют вести штурм крепости.

Гораздо хуже, что теперь, когда вся орда на Табуке, а вылазку из города сделать некем, уберечь стада уже не получится.

- Как ты думаешь, - спросил я у Тэгира, - что твой отец предпримет, ну или, видимо, уже предпринял по этому поводу?

- Загнать стада в город, прямо на улицы, и забить на мясо и солонину все, кроме молодняка, - вздохнул тот, - других путей-то и нет.

- Значит, спешить уже некуда, стадо забито, да и выбить всю орду не получится с налета.

Диспозиция пока что не в нашу пользу: фактически, мы отрезаны от остальных островов, потому что с Тассаи далее за Табук можно попасть только через Табук, правда, двумя путями, по северной отмели и по южной, по которой мы пришли. У орды хватит войска, чтобы удержать оба берега, и, что еще хуже, они могут напасть на нас прямо на воде, с лодок, что для нас кончится плачевно. Еще, конечно, можно на лодках, тем более что они у нас уже есть – но воевать с морским налетчиком на его правилах очень плохая идея, так что переправа – занятие опасное.

С другой стороны, теперь мы можем отправить гонцов на первый остров, Сарсу, и узнать, как там у них дела, а также послать разведчиков на Табук – просто осмотреться издали.

Мы – я и табукийцы – двинулись ближе к городу и стали на привал. Местным пока работы полно: почти тысячу трупов надо вокруг острова поразвешивать, раненых, кто выбыл из строя, отправили в город. Итого нас осталось меньше шести сотен, но когда снова присоединятся тассайцы – будет около тысячи.

Мы неплохо отдохнули и пообедали: еду нам привезли из города. Ничего особенного, горшки с тушеными овощами и рыбный паштет, но неплохо.

Попозже на небольшой коляске приехал правитель города – седой, больной старик, на лице которого все еще читается былая сила и нажитая взамен силы мудрость. В беседе выяснилось, что командир тассайцев – его внук и будущий правитель города, а сам старик безмерно благодарен мне, чужестранцу, за то, что я возглавил их, островитян, в борьбе против нашествия. Если Тэгир все верно перевел, а я его верно понял – старик еще надеется, что перед тем, как умереть, увидит изгнание злыдней черномазых. Судя по всему, он не собирается вот прям на днях помирать – просто для него это первый случай на его памяти и вообще тут в истории, когда жители островов нанесли ответный удар такого масштаба. До сего дня идея просто взять и разгромить налетчиков наголову, заставив захлебнуться в реках крови, никому тут в голову не приходила. И не потому, что народ трусливый или еще что – просто нормальный человек и не будет думать о победе нескольких тысяч над десятками тысяч, если никогда не видел ничего подобного.

Гонцы вернулись только к вечеру, зато с достаточно обнадеживающими вестями. Во-первых, каруи устроили главный лагерь аккурат в том месте, где начинается южный брод с Табука на Тассаю, и сейчас там тысяч двадцать дикарей, не меньше. На том месте, где начинается северный брод, обнаружены явные признаки засады, таким образом, большие силы караулят наше возвращение, а значит, даже надумай каруи штурмовать город – у них настолько мало свободных сил, что штурм обречен изначально.

Эти же гонцы привезли и плохие новости: на Табуке пожары там и тут. Дикари в бешенстве от того, что мы вот так взяли и вырезали почти тысячу их: такого никогда не бывало ранее, они всегда ходили на архипелаг как к себе в амбар, иногда теряя десятки воинов в редких боевых столкновениях. А тут внезапно оказывается, что грабительский поход – занятие опасное.

- А где лодки? Вы видели лодки? – спросил я разведчиков.

Разумеется, лодки они видели – множество их. В лагере на южном броду их многие сотни – может, даже полторы тысячи. На берегу в три ряда, множество на воде. Причем шторма дикари не боятся: в это время года не бывает сильных штормов, а штормы послабее на мелководье слабы.

Также до сотни, а то и больше тщательно замаскированных лодок разведчики заметили на берегу северного брода. Маскировка действительно была хороша, но пару лодок они заприметили, а дальше уже увидали больше их. То есть, засада, причем дикари явно надеются, что мы двинемся вброд, а они, заметив нас с берега, спустят лодки и нападут на нас, а тогда нам конец, потому что человек в устойчивой лодке имеет громадное преимущество в бою против бойца, идущего по пояс в воде.

Гонцы же, отправленные на Сарсу, привели с собой гонцов оттуда, посланных посмотреть, как дела здесь, а заодно увидеть и того чужестранного воеводу, что уже дважды одержал победу в боях.

На Сарсе все более-менее как всегда: каруи украли все, что нашли, забили несколько десятков голов скота, но почти ничего не разрушили, только сожгли три сторожевые башни на побережье, благодаря которым сарсийцы и успели заблаговременно укрыться за стенами города. Впрочем, украдено немало: оттого-то и пришлось дикарям с первого же острова сделать грузовой рейс на Калгуур.

Гонцов, конечно же, очень интересовали лично я и мое ратное умение. Через Тэгира я поведал им, что звать меня Дракула, что я воевода и господарь из земли под названием Валахия, христианин и заклятый враг всякой погани языческой вроде этих вот каруев, а также искушен в том, как малым числом побеждать большие орды. Что они там поняли, а что нет – сложно сказать, но мое знамя их впечатлило, возможно, не столько знамя как таковое, сколько факт его наличия. О том, как я провел эту битву и сокрушил вражеского вождя, им уже рассказали, да и сам вид результатов этого сражения, то бишь насаженных на кол каруев, говорит сам за себя.

Меня же интересует в первую очередь то, будут ли сарсийцы сражаться вместе с нами. Гонцы, разумеется, не могли дать мне такого ответа, но увезли обратно вести отсюда. На Сарсе бывают налеты мелкими силами довольно часто, остров-то крайний. Частенько убивают людей и увозят девок, если удастся прибыть незаметно. Авось да решатся. Сарса – остров довольно крупный и населения там как на Табуке, но раньше было больше. Со временем люди перебираются подальше, в самый конец, город постепенно пустеет. Так что сарсийцам есть резон сражаться – а у них стражи человек восемьсот. Почему так много, мне рассказал один гонец: доспехов много, оружия много, осталось со времен, когда город процветал. Потому стрелков у них почти нет, роль лучников играет настенное ополчение.

Затем гонцы отбыли на ночь глядя, а я улегся в траву, завернувшись в плащ, который нашел в седельной сумке своего «ездового» коня, и в ожидании ужина задумался, глядя в красивое звездное небо.

Как победить орду? С турками было дело куда опасней, но и проще: дело-то в Валахии, на суше. Ночью на лагерь налетел кавалерийской атакой – так они и удобрили поле, по которому убегали, превосходным навозом… ну это те, которые убежали.

А тут острова, а не равнина. И у османской армии не было передо мною преимущества в подвижности: мое войско верхом и у них кавалерия, но и пехоты много. Это у меня было преимущество в виде отсутствия пехоты.

Но тут ситуация обратная: тактическое преимущество у каруев. На берегу мы сильнее их при равном числе – но у них есть то, чего нет у нас. Они – морские налетчики, приходят с моря и спасаются бегством в море. У них есть мореходные лодки, быстрые и устойчивые. Мы, теоретически, можем стать жертвой нападения на марше – каруи нет, они не ходят маршами по суше, у них есть лодки. Орда может отчалить тут и высадиться почти в любом месте на любом из островов. Каруи выбирают место и время битвы, что ранее я привык считать своим преимуществом. А теперь я только могу пользоваться моментами, которые они мне дают.

В самом деле, как разбить каруев, если навязать им предельно невыгодный для них бой нельзя? Как только пахнет жареным – они по лодкам и были таковы. Не всегда такое получается – но сейчас их было как нас, и мы победили. Когда их будет множество, даже обрати мы их в бегство – они по лодкам и были таковы, мы убьем малость…

И тут мне в голову пришла такая идея, что я даже сел рывком. Ведь очевидно же: лиши дикаря лодки – и он уже никуда не денется!

Я встал и пошел осматривать трофейные лодки.

Там меня и нашел Тэгир, пришедший сообщить, что ужинать готово.

- Слушай, Тэгир, а ты умеешь лодкой плавать?

- Конечно, - кивнул он, - несколько раз даже в море ходил на рыбалку. Только у нас лодки не такие, как эти. У нас лодка – не для войны, а для промысла.

- Вот то-то и оно. Вопрос в том, можете ли вы быстро плавать вот на этих лодках?

Тэгир принялся объяснять мне, чем эти лодки плохи. Уключин нет – это раз. Банок нет, так что гребцы должны сидеть на дне, поджав ноги под себя – два. Каруи привычны так сидеть и грести – наши люди нет.

- Значит, так, - сказал я. – Нужно приспособить лодки под нас, и сделать это очень быстро.

- Дракула, а ты и на воде воевать умеешь?

- Умею. И уже знаю, как мы победим каруев.

Дракон готовится к битве

Прошли два дня – в тишине, но не в безделье.

Пока местные мастера день и ночь пахали, приспосабливая чужие лодки под наши требования, а разведчики вели наблюдение, мы с Тэгиром трудились ничуть не меньше, прививая нашим воинам дисциплину и порядок.

Мой план довольно прост на первый взгляд, но сработает только при идеальном исполнении. Малейшая заминка обернется потерями или сокрушительным поражением. Стоит всего одному человеку неверно понять или исполнить одну команду – и последствия будут самыми трагичными.

Первым делом я выбрал из десятников и сотников стражи и стрелков восемьдесят человек самых смышленых на роли командиров лодок. Верней, выбора-то было мало, у нас меньше ста человек в ранге от десятника, так что я просто отсеял менее толковых.

Затем поработал с горнистом и Тэгиром, чтобы они вдвоем выработали систему особых сигналов и горнист научил Тэгира дудеть в горн, а потом я научил их обоих нескольким командам, чтобы они воспринимали их на слух и могли сыграть в горн.

Потом целых три часа я драл глотку, при помощи своего «заместителя-переводчика» - господи, спасибо тебе за ум, который ты дал Тэгиру, а то что бы я без него делал?! – разъясняя командирам лодок суть плана. Затем мы выстрогали из дерева восемьдесят щепок-«лодок», связали их попарно и начали отрабатывать маневр на песке. Я даю команду, Тэгир и второй горнист дудят в горны – и мы все начинаем двигать свои «лодки» по песку.

Я убил весь день до конца, но к вечеру первого дня все команды исполнялись быстро, четко и без раздумий.

Плотники и лодочники, поработав день и две ночи, завершили все работы к утру второго дня, и начался самый ад.

Аккурат вечером к нам прибыло подкрепление с Сарсы: тамошний князек оказался трусоват и прислал только двести человек, которые сголосились добровольно пойти на священную войну. Мое войско пополнилось сотней стражников и сотней лучников.

Дополнительной удачей стало то, что сарсийская ребятня имеет обыкновение состязаться в стрельбе из луков, а князек это дело поощряет. Как итог, лучники с Сарсы стреляют получше других. Несильно, но получше.

Я велел Тэгиру устроить быстрые состязания и отобрать сто девяносто семь лучших лучников, а из остальных отбраковать наиболее слабых, а командирам табукийцев, тассайцев и сарсийцев также велел отобрать из своих стражников наиболее слабых.

Два часа, которые у меня выдались свободными, я потратил на то, чтобы сходить в тассайский храм и помолиться. Заодно исповедовался, но поскольку священник меня не понимал, то исповедоваться пришлось напрямую всевышнему. Все-таки завтра меня ждет особо опасное сражение.

Затем я вернулся в лагерь и занялся формированием экипажей лодок. Всего у нас их восемьдесят подготовленных, захватили мы чутка побольше, но несколько оказались поврежденными.

Лодки, в которые помещается по десять каруев, стали «вторыми», в них по десять человек. Поскольку здешний люд несколько поменьше каруев – как раз хватает места, чтобы два человека из десяти стреляли из луков, пока восьмеро гребут.

В лодку на двенадцать каруев я посадил по одиннадцать человек, с тем, чтобы трое были лучниками и имели хороший простор для стрельбы, а также чтобы в таких лодках было еще по пять копий и большой запас стрел. Эти лодки пошли «первыми».

Кроме того, рядом с каждым гребцом - лук и пара колчанов, и у каждого человека при себе секира поменьше или кинжал побольше. Благодаря тому, что каруи в своих лодках возят не только себя самих, но и припасы воды и еды в не очень близкую дорогу – все же, плавание в Калгуур занимает вроде как пару дней, а то и три – а также оружие и минимум снаряжения – то все это в лодках уместилось.

Далее я занялся формированием лодочных команд и добился, чтобы каждый командир детально разъяснил все-все-все своим девяти или десяти подчиненным.

Собственно, вот тут-то ад и начался. Все то, что мы отрабатывали на песке с командирами, нам предстоит отработать на практике, в лодках, и это самая трудная часть подготовки.

Суть плана заключается в том, что каруи не имеют метательного оружия, кроме малых дубинок. Обычно один воин носит таких две в дополнение к большой дубине, или одна малая и один нож. Эти запасные дубинки они могут метать, именно для этой цели у них обычно два вставленных каменных лезвия вместо одного у большой. Но дальность броска всего ничего, шагов десять-пятнадцать, и такие броски не так чтоб особо опасны. Каруи имеют обыкновение швырнуть дубинку, стоя перед врагом в нескольких шагах, прежде чем налететь на него, размахивая громадной палицей, ну просто так, авось кого пришибет. Но вообще у них такое не в чести: а зачем? Рукопашная атака проще и эффективней, при их-то размерах и росте.

При этом и против них луки и арбалеты не очень эффективны, так как местные жители стреляют плохо, а арбалеты и вовсе просто обнять и плакать. Против наступающего быстрым бегом врага – а бегают каруи проворно, факт – стрелки не сильно полезны. Их основная задача стены оборонять, а к лучнику на стене не получится просто взять и подбежать.

Вот тут-то и начинается основа моего плана. Если местное стрелковое дело так плохо – его все же можно применить, если создать некое обстоятельство, аналогичное стене, такое, которое не позволит большим сильным каруям добежать до лучников и устроить им избиение.

Например, сражение на лодках.

Конечно, каруи сильнее и выносливее, гребут лучше – но тут такое дело, что догнать лодку, на носу которой – ну или корме, у каруйских лодок с обоих сторон нос – сидит два лучника, становится невозможно. Лучник на убегающей лодке может расстреливать гребцов в догоняющей с тридцати шагов, потом с двадцати пяти, потом с двадцати. И поскольку догнать убегающую лодку не получится так же быстро, как подбежать к лучнику, который стоит на месте – то у лучника полно времени, чтобы попасть хотя бы два-три раза, а лично я, поскольку стрелять умею, так и десять раз попаду. При этом если убить в догоняющей лодке хотя бы пару гребцов – то тут даже не в том дело, что упадет скорость и догнать не выйдет, а в том, что у гребцов резко пропадет желание догонять лодку, из которой их расстреливают почем зря, и чем сильнее догоняешь, тем точнее расстрел.

Таким образом, очевидно, что в бою «лодка на лодку» выиграем мы. Однако дело усложняется тем, что у каруев лодок и людей много больше, чем у нас.

И вот тут нам на помощь приходят два обстоятельства.

Во-первых, это ширина лодок. Из-за поплавка на жердях лодка вширь сильно раздается, то есть, если у нас будет в ряд сорок лодок с небольшими интервалами – то у противника на ту же ширину воды получится пятьдесят-шестьдесят лодок в тесноте. А остальные будут толпиться позади или обгонять с флангов.

Во-вторых, это связанные лодки. Лодки второго ряда связаны с находящимися перед ними лодками первого, и таким образом, даже если первую лодку догонят так сильно, что все гребцы возьмутся за луки и копья – лодка не остановится, так как ее будет тащить задняя лодка, и таким образом, на две лодки получится восемь гребцов. Будто в каждой по четыре гребут. Таким образом, первая лодка будет отбиваться и уходить, в то время как во вражеских лодках придется побросать весла.

Не будь лодки связаны – отдельная лодка, вынужденная отбиваться, останавливается полностью и потому обречена. Но моя идея, если я все верно продумал, просто не позволит каруям догнать нас и устроить бой на воде. Мы их просто перестреляем в отступлении, а когда они бросятся наутек, устраивая хаос и столкновения – сами перейдем в наступление.

К вечеру второго дня все мы устали, даже я малость охрип, даром что глотка привычная много командовать – но у нас под конец начало все получаться. Мы ходили вперед и назад, не сталкиваясь и не ломая строя, и приноровились грести одинаково, для чего я из самых быстрых лодок менял пару человек с отстающими лодками.

Разведчики донесли, что засада у северного брода все еще на месте, а в основном лагере у южного лодок стало чуть поменьше и самих каруев тоже, зато было заметно кучи сваленных тюков и мешков.

Итак, этот лагерь действительно их основной, где они держат награбленное.

Что мне и требовалось знать.

***

Путь с Тассаи на Табук, если на лодке, оказался несколько быстрее, чем вброд. Можно было бы намного быстрее, но я распорядился грести с прохладцей, не напрягаясь, потому что силы нам скоро понадобятся.

До берега было где-то с версту, когда стало заметно движение в лагере. А каруи беспечны, однако, лодку нетрудно заметить и на большем расстоянии, а уж когда их плывет восемьдесят в два ряда… Беспечные, не ждут атаки с воды. Или, может, заметили ранее, но поначалу приняли за своих, и только с версты разглядели, что в лодках-то мы.

Каруи бегут к лодкам – их тысяч десять, не меньше. Вот от массы лодок у пляжа начинают отделяться первые, за ними еще и еще. Самые первые чуть ждут, вся эта масса начинает выстраиваться в нестройную линию, за ней еще и еще. У них в ряд лодок сто пятьдесят, а всего не меньше четырех-пяти сотен, и их ряд длиннее нашего примерно вдвое, притом что лодки почти вплотную друг к другу. Это они гребут как каное, а мы – как на баркасах, у нас весла широко, у них гребки почти и самого борта, им меньше места нужно.

Мы гребем молча, экономя дыхание, только командиры лодок по моей команде начинают читать молитву, чтобы вселить в солдат отвагу: врагов в шесть-семь раз больше нас, тут кому угодно страшно будет. Страшно даже мне: я в переднем ряду и в самом центре. Если что-то пойдет не по плану и начнется хаос – мне конец, и многим другим тоже. Ну, боже, не оставь, пошли воинству своему отвагу и хладнокровие перед лицом врага.

Каруи налегают на весла: я хорошо вижу, как они стараются, потому что стою на носу с копьем, как и остальные командиры. Это наш трюк: пусть каруи думают, что мы хотим драться с ними на лодках, пусть ни в одну голову не придет мысль о луках. Они стараются как можно быстрее достичь нас – их просчет, потому что мы уже оставили весла и отдыхаем. Впрочем, надо отдать каруям должное: при том, что они варвары, враги и нехристи проклятые, все же им присущи и отвага, и бойцовский задор. Каждый из них гребет изо всех сил, не в их натуре выжидание и терпение: если быть битве, то пусть будет побыстрее.

Триста шагов разделяют нас, и я вижу, как в лодках по два самых первых гребца откладывают весла и берутся за оружие и щиты.

Двести шагов. Мы покачиваемся на волнах, они гребут. За моей спиной бормочут молитву.