Я был аргонавтом

Предисловие

Я сидел на деревянном настиле, любуясь морем, что на закате выглядело вовсе не черным, а серым, с мягким металлическим блеском. А что за металл? Свинец? Нет, свинец, скорее подойдет к Белому морю, может к Северному, а здесь напрашивается сравнение с серебром. Черное море иной раз похоже на расплавленное серебро.

Отпуск подходил к концу, и я завидовал тем, кто мог себе позволить любоваться Черным морем круглый год. И на работу выходить не хочется, хотя до начала учебного года целый месяц. Но все равно, этот месяц будешь себя накручивать, в ожидании нерадивых детей и странных родителей, всегда лучше меня знающих – как и чему учить. Может, продать свою трехкомнатную квартиру в далеком северном городе, присовокупить к вырученной сумме все свои сбережения и приобрести «однушку» в Алуште или в Ялте? Моя квартира не из дешевых, можно получить приличные деньги. А сбережения, не бог весть какие, но они есть, потому что жены и детей у меня нет, в школе работаю на две ставки, да еще в университете четверть ставки доцента, а свои собственные расходы ограничены покупкой книг, да поездками на море. Нет, я не скупой, и одежду покупаю исправно, и на еде не экономлю и на женщин, разумеется, не скуплюсь, но все равно, траты не велики. А то, что много работаю, так, а что мне еще остается делать? Я уже справлялся, на однокомнатную квартиру должно хватить. В крайнем случае, можно кредит взять, хотя терпеть не могу брать взаймы. Работу я себе отыщу, не проблема (если не возьмут в какой-нибудь здешний вуз, то в школу-то кандидата наук точно примут, а вакансии есть всегда), а вот привыкну ли? Вряд ли здесь дети лучше, а родители – точно такие же, как и у нас, зато море рядом. У меня так бывало, что во время отпуска влюблялся в чужой город, в новое место, словно в прекрасную и загадочную незнакомку, а по возвращению домой ужасно желал все бросить и переехать. Но проходило какое-то время, я опять свыкался со своим городом. Так у меня и с женщинами – ищешь ее, единственную, иногда кажется, что нашел, а все не то, а потом думаешь — а может, одному-то и лучше?

— Дружище, не надоело сиднем сидеть?

Это кто меня так, запанибратски? Терпеть не могу фамильярностей, а за обращение «Эй, мужик!», готов и врезать. С недовольством обернувшись на голос, готовясь если не к драке, то к скандалу, заулыбался, увидев своего нового приятеля, носившего редкое по нынешним временам имя Герман. Это имя, сколь помню, было популярно в начале шестидесятых годов прошлого века, но потом плавно сошло на нет. Скажите, кто нынче помнит имя второго космонавта в мире?

На вид Герману лет тридцать пять - сорок, рослый, если не сказать – здоровенный, с черной кудрявой шевелюрой и бородой, про которую говорят «смолянистая», дорогом пиджаке и белоснежной рубашке, распахнутой на груди, демонстрирующей такую же черную поросль. Привлекали внимание золотые запонки, вышедшие из моды еще во времена моего детства, зато нет ни массивных цепочек, ни перстней. Национальность парня я тоже бы затруднился определить. Есть что-то цыганское, но точно, что не цыган, хотя имеет золотые украшения - чем-то похож на турка или на кавказца. Впрочем, говорит без малейшего акцента, позволявшего бы судить о национальности.

С Германом я познакомился в Херсонесе, куда меня занесло в жару, если не в сорок, то в тридцать восемь градусов, это точно. Как бы хотелось побывать в Крыму осенью или весной, чтобы попрохладнее, но увы, отпуск у меня только летом. Я передвигался мелкими перебежками, стараясь находиться в тени, поминутно прихлебывал из бутылки, а здоровяку любая жара была нипочем, даже рубашка не взмокла.

Герману бы в кино сниматься — играл бы арабских шейхов, цыганских баронов или главарей террористов. Вот только, поверил бы этому зритель? При такой внешности и комплекции от него прямо-таки физически исходила аура дружелюбия и кошачьего обаяния.

Потом мы сидели в ресторанчике на улице Древней, любуясь Карантинной бухтой, рассказывая друг другу какие-то невероятные истории. Впрочем, рассказывал, в основном, Герман, а я только вздыхал, сожалея, что не смогу переложить все услышанное на бумагу — все равно никто не поверит. Время от времени к столику подлетали официантки, пожирающие нас взглядами (опять вру, пожирали они Германа!) и притаскивали вино, не значившееся в винной карте. А все закончилось, как и должно закончиться — мой новый знакомый кивнул мне на прощание и исчез-таки в сопровождении одной из девушек. Я, было, взгрустнул, предположив, что мне придется одному оплачивать немаленький счет (не критично, но неприятно), но обнаружил, что Герман не только успел все оплатить, но и оставить ресторанной братии солидные чаевые. Мне бы, дураку радоваться, но есть свой «пунктик» - терпеть не могу быть кому-то должным и никогда не позволяю платить за себя. Вот, сейчас я скину на карту Германа ровно половину того, что он заплатил, включая чаевые.

А бородач уселся рядом со мной, не опасаясь испачкать дорогие штаны, приобретенные в каком-нибудь модном бутике и спросил:

— Ты его тоже видишь?

— Кого? — не враз я и понял, потом до меня дошло. — Вижу.

Я уже не в первый раз видел то в Южной, то в Севастопольской бухтах странный кораблик — под парусом, но вдоль бортов виднелись ряды весел. Не иначе, какие-то реконструкторы решили соорудить судно времен Древней Греции, а потом вышли на нем в море, но чересчур отдаляться от берегов не рискнули. Правильно, древние моряки только в каботажки и ходили. Странно только, что эти на ночь не пристают к берегу — душ принять или перекусить. Или они настолько вошли в образ, что решили провести энное количество времени на борту, довольствуясь сухим пайком и солнечными ваннами?

— Это хорошо, что ты видишь судно, — сказал Герман.

— А разве остальные не видят? — хмыкнул я.

— А ты спроси остальных, — усмехнулся бородач, кивая на немногочисленных туристов, которые променяли ночной сон на любование морем.

Пожалуй, спрашивать не было необходимости. Я уже пытался выяснить — что это за корабль, но натыкался лишь на изумленные взгляды как севастопольцев, так и гостей города. Даже не поленился позвонить паре знакомых, но они тоже ничего не смогли сказать. К суденышку не пытались подплыть ни люди, ни лодки, словно бы не замечая.

— Ну, и чего ты расселся? — строго спросил Герман. — Поплыли.

— Куда? — вытаращился я.

— Туда, — кивнул бородач в сторону корабля, начиная скидывать с себя пиджак и брюки. Когда дело дошло до рубашки, он безо всякого сожаления вытащил золотые запонки и бросил их в воду. В одну кучу со штанами полетела рубашка, а потом и трусы…

— Ты ошалел? — поинтересовался я. — Тебя сейчас в полицию заметут, да и меня за компанию.

— Вот и поплыли, пока нас не замели, — хохотнул Герман.

Не знаю, что тут на меня нашло? Словно бы под гипнозом я принялся снимать с себя джинсы и рубашку. Оставшись в одних и трусах, растерянно спросил:

— А я доплыву?

— Не доплывешь, я тебя дотащу, — пообещал бородач, отбирая у меня сотовый и бумажник, которые я прижимал к себе и бросая их на одежду. — Скидывай трусы и поплыли.

Глава первая. Корабль сумасшедших ​

Я могу не дышать минуту, может две. Максимум — две с половиной. Сейчас казалось, что обхожусь без воздуха целую вечность, но как только попытался вдохнуть полной грудью, тут же напал дикий кашель, разрывающий легкие и выворачивающий наизнанку. В ушах звон, перед глазами сплошная тьма. Я кашлял, меня трясло, а когда слегка успокоился, то услышал, как кто-то, находившийся рядом со мной, доброжелательно сказал:

— Видишь, а ты говорил, что это покойник. Живой, хвала Посейдону.

Голос знакомый, я его где-то слышал, только не помнил, где именно. И вообще, в этот момент мало что соображал. Нет, коли соображаю, значит не умер. Покойники соображать не должны, но кто их знает?

— Может, он еще все-таки умрет? — с надеждой поинтересовался другой голос, незнакомый и совсем молодой. — Давай я его брошу обратно в море. Если он и на самом деле твой друг, то выплывет, если самозванец, то пусть идет на корм рыбам. Рыбам ведь тоже чего-то есть нужно.

Раздался звук легкой оплеухи и тот же молодой и незнакомый голос плаксиво спросил:

— А что я такого спросил? Чего сразу драться-то? И всего-то хотел сказать, что твой друг сам должен выплывать, а не надеяться на друга, пусть тот и полубог.

Какая сволочь собирается кинуть меня рыбам? Сейчас посмотрю и тоже добавлю. Вот только не хотелось открывать глаза. И оставьте меня в покое хотя бы ненадолго. Но меня не оставили в покое, а зачем-то пошлепали по щекам, да так больно, что я не выдержал, а длинно выругался.

— Вот видишь, если ругается, значит живой.

Я увидел перед собой лицо Германа. Мой новый (или он перешел в иную категорию?) знакомец улыбнулся и спросил:

— Тебе воды или вина?

При упоминании о воде меня опять затрясло, легкие наполнились болью, а изо рта полилась соленая влага.

— Гилас, принеси вина, — приказал Герман, а обладатель молодого голоса, пока невидимый мне, с любопытством спросил:

— Геракл, а куда он тебя послал? Что это за страшное место?

И опять раздался звук оплеухи и наглец, судя по топоту босых ног, убежал.

— Герман, какого черта ты меня потащил в море? — зачем-то спросил я, хотя вопрос прозвучал глупо. Никто меня в море силой не тащил, сам полез. Явно, не от большого ума. Стало быть, если в сорок лет ума нет, то уже и не будет. А ведь раньше-то считал себя умным. Ну-ко, кандидатскую защитил, куча научных публикаций и две монографии, докторскую готовлю. А тут повелся, словно зеленый подросток, пойманный «на слабо». Ладно еще, что спасли. Кстати, а где хваленые спасатели? Впрочем, не надо. Мало ли, напишут «телегу» в университет, а там решат, что полез в море в пьяном виде, контракт не продлят.

— Прости, Саймон, никак не думал, что ты не умеешь плавать, — повинился Герман. Заметив, что меня начало знобить, накинул на плечи какую-то простынь.

— Спасибо, — поблагодарил я, как и положено вежливому человеку.

Укутавшись простыней, уселся, прислонившись спиной к чему-то жесткому и посмотрел — куда это я попал? Судя по всему, мы с Германом на том самом кораблике, до которого и собирались доплыть. На дворе, то есть, на палубе, сплошная ночь, и все реконструкторы, улегшиеся на палубе, дружно храпят. Ну до чего же мощный и жизнерадостный храп. Помнится, у археологов в палатке так храпели. Лампу бы себе какую-нибудь приспособили, ни шиша же не видно. Или им не положено? При свете звезд видимость плохая, но кое-что рассмотреть можно. Вон, ближайшие «мореходы» лежат, и ни пенки у них нет, ни спальников, устроились прямо на голых досках и кулак под голову. Жестко же. Не вижу ни у кого ни одеял, ни подушек. Укрыты какими-то тряпками, вроде моей простыни. И им по барабану, что на палубе появились чужие люди, один из которых без пяти минут утопленник. Только сзади корабля (вроде, называется корма?) у огромного весла стоит пожилой дядька. Рулевой, стало быть. Или кормщик.

— Я сам не думал, что не смогу проплыть какой-то километр, — признался я. Вздохнул. — Это ты меня извини. Так что, друг Герман, я сам дурак.

— Тебе извиняться незачем, я рад, что наконец-то нашел своего лучшего друга, — усмехнулся Герман. — Только запомни, что меня на самом зовут не Герман, а Геракл. И проплыли мы с тобой не километр, а гораздо больше. И плыли мы не только по соленой воде, но и по времени. Понял?

Я только пожал плечами. По мне, хоть Геракл, а хоть Геркулес. Геркулес-то вроде Эркюль? Геракл Пуаро... Хм. Реконструкторы хреновы. Полное погружение в образ. Только, с каких рыжиков я стал лучшим другом здоровяка, да еще и получил непонятное имя? Как он меня назвал? Саймон?

С некоторой опаской я посмотрел на Германа-Геракла. Может, парень сумасшедший? Плохо, если так и есть. Вон, какой здоровенный. А если он меня тащил на себе столько времени, да еще вытащил на корабль, так и силы немеряно. Сейчас другом называет, а потом ему крышу сорвет, во мне враг померещится, башку свернет, не поморщится. И как бы мне потихоньку свалить отсюдова? Если броситься за борт, то, пожалуй, что не и доплыву. Да, а куда плыть-то? Вокруг непроглядная тьма.

Я встал, огляделся. Точно, сплошная тьма. Отчего-то пропали все огни, а ведь мы не должны отойти далеко от города. Даже если у кораблика имеется какой-нибудь хитрый двигатель (и бесшумный), на котором мы отошли от Севастополя километров на десять, а то и на двадцать, то все равно, должны попасться какие-нибудь встречные корабли. Да и на двадцать километров на море огни далеко видны.

Пока размышлял, подошел юнец, получавший затрещины. Да, еще есть вопрос — а куда родители смотрят, ОППН и административная комиссия? Парню лет пятнадцать, не больше, он здесь один, среди странных людей, и его постоянно бьют?

— Все принес. Вино у Тесея взял, обещал возместить. Воды только мало, совсем чуть-чуть разбавил.

Мне протянули какую-то чашу. Отхлебнул и едва не выплюнул все обратно. Это вино? Что за муть? Тут тепловатый уксус, да еще с мякотью, вроде компота. Слышал, что в Древней Греции вино разбавляли, потому что его не процеживали при изготовлении, но сейчас-то зачем до маразма доходить? Что, неужели сложно в холодильник закинуть простую воду, пусть и негазированную?

— Геракл, а можно я уже спать пойду? — зевнул юнец. Как там его —Гилас, что ли? — Тебя два дня не было, ветра тоже не было, вчера целый день гребли. Если засну на весле, опять Ясон станет ругаться.

Ясон? А кораблик, часом, не «Арго» ли зовут? Могли бы и поскромнее название придумать.

— Иди, — отмахнулся Герман-Геракл от парня. Когда тот повернулся, чтобы уйти, бросил ему в спину. — Саймон с тобой на одно весло сядет, расскажешь ему, что к чему. Имей в виду, что моего друга тавры в плену почти год держали, он кое-что позабыть мог. Подскажешь.

Гилас пробурчал что-то нечленораздельное — не то «на фиг мне твой племянник нужен», не то «будет исполнено», отошел в сторонку и лег на палубу. Кажется, парень заснул в ту же минуту, как лег.

— Тебе тоже надо поспать, — тоном старшего любящего родственника сказал мне Геракл. — Завтра познакомишься с аргонавтами, начнешь привыкать.

— Герман, то есть, Геракл, я все-таки не пойму. Когда я успел стать Саймоном, если меня всю жизнь зовут Александром, а в последние пятнадцать лет Александром Петровичем?

— Так ты и есть Саймон, — удивленно сказал Геракл. — Ты был единственным, кто дал мне воды, хлеба и привел в свой дом, не побоявшись гнева самой Геры. А то, что ты в Таврии оказался, судьба такая, с ней не поспоришь. Я тебя целый год искал, знал, что найду. А теперь спи.

— Ага, — жалобно пропищал я.

Здоровяк улегся неподалеку от меня и немедленно захрапел. Я же лежал без сна, думая нелегкую думу. И куда это я попал? Кажется, не корабль реконструкторов, а, судя по двум персонажам, — корабль сумасшедших.

С сумасшедшими спорить не стоит, тем более, если они здоровенные. Лучше я подожду до завтра. Не может такого быть, чтобы у тутошних реконструкторов не было телефонов. Вон, «толкинутые» уж на что прибабахнутые, но с сотовыми не расстаются. Как же — селфи сделать в историческом наряде, вконтакте выложить. Итак, найти телефон, позвонить. Куда, в службу спасения? Смешно. Кого я в Севастополе знаю? Пожалуй, только Карнишина. Найду телефон, позвоню Александру, сориентируюсь, авось, как-нибудь поможет. Пусть он сюда либо морскую полицию пришлет, а хоть даже санитаров. Мне в дурдоме хуже не будет, нежели тут.

Пытаясь заснуть, ерзал, стараясь укрыться и собрать хотя бы толику тепла под эту самую простыню. Не то, чтобы ночи в Крыму холодные, но если днем температура была за тридцать, то ночные двадцать четыре уже дубак. В гостинице-то нормально, если под одеялом, а вот на палубе? А эти, моржи черноморские, дрыхнут, и хоть бы хны. От горя допил остатки уксуса из чаши и, вроде, немного согрелся и сам не заметил, как заснул.

Пробуждение оказалось неприятным и настроения не добавляло. Попробуйте сохранить хорошее настроение, если вам льют на морду холодную воду.

— Ах ты скотина! — взлетел я со своего жесткого «лежака» и, схватив за руку обидчика так тряхнул его, что тот оказался на палубе.

— Да чё я-то, чё я-то? — заскулил Гилас. Ну да, а кто же еще способен на подобную пакость? — Мне Геракл приказал тебя разбудить. Дескать — иди Саймона разбуди, иначе останется без завтрака.

Завтрак? А вот это меняет дело. Мой сжатый кулак невольно остановился у лица парня. Если Геракл, то юнец не так уж и виноват. А где сам герой мифов?

— Извини, погорячился, — вздохнул я, помогая Гиласу подняться с палубы.

— Ничего, мне не привыкать, — отозвался парень, явно удивленный моим поведением, и мне стало его жалко. Это до чего же парня довели, чтобы он воспринимал побои как должное?

Я огляделся, рассматривая корабль, в надежде отыскать позабытый кем-нибудь сотовый телефон, или планшет, но ничего не увидел. Зато узрел, что наш корабль небольшой, по двадцать весел с каждого борта (сейчас они торчали из отверстий вверх, словно стремясь напугать небо) и с мачтой посередине. Парус один, он сейчас свернут. Посередине свалено множество кожаных мешков, не иначе, с пожитками, и установлена пирамида, или козлы, куда поставлено разнообразное оружие — тяжелые копья, дротики, ножны с короткими мечами, секиры. Меня чем-то заинтересовало лезвие одной из секир. Не поленившись, подошел поближе и раздумчиво щелкнул по оранжево-коричневому бочку. Бронза. И наконечники копий — есть бронзовые, а эти, судя по красному цвету, медные. М-да, серьезно подошли к делу реконструкторы.

—А где народ-то? — поинтересовался я, оглядывая пустую палубу. Вон, даже кормщика нет на месте.

— Так все на берег сошли.

Оказывается, пока я спал, наш кораблик вошел в какую-то бухточку, а все «аргонавты» либо умываются, либо завтракают. Любопытно, а куда это мы причалили? Или пришвартовались? Один знакомый рыбак объяснял разницу, я поначалу помнил, потом забыл. Вроде, причаливают лодки и шаланды, а крупные суда пришвартовываются. А «Арго» мелкое или крупное? Тьфу ты, опять не о том думаю.Где же здесь признаки цивилизации? Отчего на берегу нет каких-нибудь зданий, до сих пор не подъехали вездесущие туристы? Где вы за последние годы видели в Крыму настолько «девственную» бухту, чтобы на ее берегу не было ни старого кострища, ни мусора? Нет, что-то тут не то.

— Гилас, а где мы сейчас находимся? — поинтересовался я у юнца.

— Где-то возле берега понта Аксинского, — неопределенно ответил парень, почесав давно не стриженую шевелюру.

— То, что мы в море, это я понял, — терпеливо сказал я, потом спохватился. — А почему Аксинского, а не Эвксинский?

— А что в нем гостеприимного-то? — удивился юнец. — То шторм какой, то пираты нападут, то боги разгневаются. Потому и зовут — Негостеприимное море. Кто сюда шел, обратно в Элладу не возвращался.

— Ясно, — вздохнул я. Негостеприимное, стало быть, Черное море для греков и Гостеприимным станет потом, лет через триста, а может и больше. — Понт, это я понял. А поточнее? Что здесь за берег? Западный Крым или Южный?

— Крым? А Крым — это где?

Ишь ты, плечиками пожимает. А я-то его жалел. Мне вдруг захотелось подойти к парню и отвесить оплеуху.

— Гилас, ты меня специально дразнишь? — поинтересовался я. — Я тебе простой вопрос задал — где мы находимся?

— Да что ты ко мне пристал? — нервно вскинулся Гилас, отойдя в сторону, вне досягаемости моей руки. — Где мы находимся, про то только Посейдон знает. Может, еще сам Зевс. Вот Гермес — этот точно все знает, но с Гермесом пусть твой друг разговаривает, они, как-никак, братья.

Мне снова пришлось брать себя в руки. Но выбора не было. Из всей команды мне знаком только Гилас, его и стану допытывать.

— То есть, ты сам вообще не ориентируешься в пространстве? — спросил я. Судя по недоуменному взгляду Гиласа, парень не понял, что означает «ориентироваться», поэтому уточнил. — Назови хотя бы одно место, которое знаешь.Где «Арго» уже проплывал?

— Так, — закатив глаза к небу принялся перечислять парень. — Лемнос мы уже с месяц, а то и больше прошли. Эх, какие там женщины были, зря Геракл от них отказался.

Пропуская мимо ушей разглагольствования о женщинах, остававшихся на острове без мужчин, я лихорадочно вспоминал. Лемнос, сколько помню, неподалеку от Турции, хотя сам греческий. Месяц назад прошли, вполне могли и до Крыма добраться. Но мои рассуждения разбили слова Гиласа:

— Мы на Лемносе почти на две недели застряли, могли бы и дольше, если бы Ясон не погнал. Геракл пропал, мы как раз из Коровьева брода вышли, налево пошли. Да, трое суток, как от него идем.

Коровий брод, это не Кембридж ли часом? Или Оксфорд? Сейчас не вспомню. Но если так, то еще смешнее. Где Черное море, а где Британские острова?

— Коровий брод, это куда Гера корову загнала, чтобы та перед Зевсом хвостом не крутила, — авторитетно сообщил Гилас.

Какая Гера? Какую корову? Мозги заработали, вспоминая и Куна, и Грейвса, и прочих пересказчиков мифов. Подожди-ка, так ведь корова — это Ио, возлюбленная Зевса, на которую ревнивая супруга главного бога наслала огромного овода. Значит, Коровий брод — это Босфор. Это что же, мы сейчас в Турции? Чушь какая. Теоретически, мне могли стукнуть по башке и за ночь перевести от одного берега Черного моря к другому. Теоретически, да, но реально идти сутки, если не больше.

А если все это реально? Получается, я в чужой стране, без паспорта и без штанов?

Взяв простынь, бывшую ночью одеялом, попытался в нее завернуться.

— Ты что, хитон разучился носить? — спросил Гилас.

— Я много чего разучился, — мрачно отозвался я. — А кое-что просто забыл. Помоги. Пожалуйста.

Услышав волшебное слово, Гилас остолбенел, а потом ринулся помогать мне облачаться в незнакомую «одежду». Вроде, нет ничего сложного в том, чтобы обмотать себя куском серой ткани (не белоснежной, как любят изображать художники), но и здесь есть свои тонкости. То, что я назвал простыней, складывается вдвое, по уголку, а потом накладывается на плечо, ровно посередине. Раз — и соединяем два конца ткани в одно целое.

— Вот, сверху еще скрепить надо, — ворковал Гилас, помогая мне облачаться. — Фибулы нет, я тебе рыбьей костью стяну. И поясок нужен, но его тоже нет, так что веревочкой обойдешься. Ничего, рапсоды тоже веревочкой подпоясываются, а люди их слушают.

Обойдусь, куда же я денусь? И кость пойдет, и веревочка. Но все лучше, чем пугать народ голой задницей.

Пока мы возились с одеждой, я вдруг обратил внимание на свою руку.Что-то у меня с ней не так. А вторая? Волосы на руках росли, да, но почему они (мои руки) неожиданно стали мохнатыми? Нет, не в том смысле, что поросли шерстью, но откуда взялась черная поросль, да еще в таком количестве?

В растерянности провел левой рукой по правой, ощупывая разросшиеся волосы, а потом вдруг понял, что это совсем не моя рука! Моя была поменьше, поаккуратнее. Я же свободно мог обхватить свою руку повыше запястья собственной же ладонью, а здесь не смог, не хватило длины пальцев. Боже ты мой, откуда у меня такой бицепс? И на второй руке тоже... Нет, что-то напоминающее мускулы у меня было, но такие мышцы можно накачать только с помощью тренажеров и гирь, а когда я в последний раз занимался спортом? Дома лежат гантели, но они пылятся уже невесть сколько лет, хотя я регулярно обещаю себе бросить курить и заняться спортом.

Говоришь, бицепсы за одну ночь выросли? Ну-ну. Стало быть, не только Геракл с Гиласом сумасшедшие, но и я сам. Меня отчего-то порадовало это открытие, и я собрался сигануть за борт, чтобы успеть позавтракать, но был остановлен Гиласом:

— Саймон, у нас же трап спущен, зачем козлом-то скакать?

Глава вторая. Завтрак на траве

Пока добирался до места, где Геракл и остальные путешественники устроились завтракать, сбил ноги о камни и вспомнил все матюги. Увы, только родные, потому что ругаться на древнегреческом не умел. Но толку-то от крепких слов? Надо себе какую-нибудь обувку соорудить, те же сандалии.

В тени кипарисов, неподалеку от родника, вокруг прогоревшего костра сидели и полулежали крепко сбитые, украшенные шрамами люди. В основном — еще совсем молодые парни от двадцати до тридцати лет, но попадались и зрелые, уже за сорок. Кое-кто как и я, в хитоне, но большинство щеголяло в наряде Адама (или, кто там у эллинов считается прачеловеком?). Некоторые наворачивали из грубых мисок какое-то варево, другие степенно беседовали, попивая из кубков с откидывающимися крышками не то воду, не то вино, так напоминавшее уксус. Гилас, прибежавший раньше, уже успел получить свою порцию и теперь уплетал завтрак за обе щеки, посматривая на меня с видом победителя.

Я слегка замешкался, раздумывая — а как мне явиться к абсолютно незнакомым людям и поздороваться? Сказать им «Хайре»? Но Геракл разговаривал со мной по-русски, стало быть, остальные ролевики или реконструкторы тоже пользуются родным языком. Поэтому, я просто заулыбался, покивал, обращаясь неизвестно к кому, выискивая глазами крупную фигуру моего нового друга.

На мое появление народ отреагировал с поистине индейской невозмутимостью. Никто не спешил ни здороваться, ни знакомиться. Единственно, кто обратил внимание, так это двое парней — тонкогубые и темноволосые, похожие друг на друга как два карандаша, только что вынутые из коробки. Близнецы сидели под кипарисом, неподалеку от остальных, но создавалось впечатление, что они здесь не как все, а чуточку наособицу. Они же здесь оказались единственными, чьи спины укрывали накидки, стоявшие горбиком. Мысленно я пожалел парней, но удивился, что редко встречающийся физический недостаток случился у двух братьев сразу.

Близнецы завтракали, как все, зачерпывая ложками не то жидкую кашу, не то густой суп, но делали это одновременно, я бы даже сказал — синхронно, словно копируя движения друг друга. Так же синхронно они посмотрели на меня, переглянулись, а потом опять вперились в меня взглядами, не забывая отправлять в рот еду. И, бьюсь об заклад, что теперь их взоры выражали явную неприязнь. С чего бы это? Я им что, когда-то с копейки рубль не сдал или увел любимую девушку? Да и черт-то с ними, с этими горбатыми близнецами. Мне нужно выяснить — где взять миску и ложку? Где же Геракл? А, вот и он, сидит себе на бревнышке с миской в руках. Осторожно, словно я шел по забитому до предела пляжу, стараясь не наступить на лежавших и сидевших, дошел до героя.

Геракл, завидев меня, глубокомысленно изрек, протягивая полную миску:

— Правильный ты человек Саймон, успел вовремя.

Принимая посуду (похоже, вылеплена вручную!) и ложку (деревянную и огромную!), я устроился рядом с «мифологическим» персонажем, набивавшемуся мне в друзья и спросил:

— А почему вовремя?

— Потому что еще немного и мне пришлось бы съесть твою порцию или скормить ее очагу. Лопай, иначе яство остынет. И не вздумай задавать дурацкие вопросы, отвечать не стану.

Вопросов у меня столько, что если их вывалить на палубу «Арго», корабль пойдет ко дну. Но есть хочу больше, нежели спрашивать.

Яством оказалась довольно густая похлебка, напоминавшая клейстер. И по вкусу тоже походила на клейстер из неопознанной муки грубого помола и мелких кусочков вяленой рыбы. Рыбу, кстати, я тоже не опознал, но рыба, она и есть рыба. В другое время и в другом месте, устроил бы скандал или просто не стал есть, но здесь решил не спорить и не выделываться. Как там у Беранже? «Коль есть вино плохое, хорошего не ждать. Оставив дам в покое, у швей любви искать».

Если я среди реконструкторов, полностью погрузившихся в историческую эпоху, нелепо ждать на завтрак рисовую кашу или яичницу с жареными сосисками. Хотя, почему эти парни, взявшиеся «погружаться» в мифологию Древней Греции (виноват, Эллады), копируют чисто исторические реалии? Почему бы не допустить, что аргонавты завтракали кофе и бутербродами с маслом?

Пока я ныл (мысленно), ложка и челюсти трудились на славу. Да и что такого? В принципе, есть это можно, в армии приходилось жевать перловку и холодные макароны, якобы, сваренные «по-флотски». Жаль, что похлебка начала остывать, горячей она была бы гораздо лучше. Понятно, отчего Геракл меня торопил.

Я уже отковыривал кусочки застывшего клейстера, приставшего к дну, как к нам подошел симпатичный рыжеволосый мужчина с бородкой. Крепко сбитый, мускулистый, напоминающий либо боксера, либо борца в вольном стиле. Кивнув вначале Гераклу, потом мне (ну, наконец-то хоть кто-то со мной поздоровался), рыжий сказал:

— Я рад, что Геракл наконец-то нашел своего лучшего друга.

Лучшего друга? Вроде, лучшими друзьями Геракла были его брат Ификл и племянник Иолай. Но спорить не стану.

— Спасибо Автолик, я тоже этому рад.

Автолик? Имя не очень знакомо, но где-то я его слышал. Что-то этакое, связанное с воровством или обманом. Хм... То-то я гляжу рожа хитрая, да еще и рыжий.

— Саймон, как опоздавшему, тебе придется вымыть котел, — сказал Автолик.

Сказал, и посмотрел мне в глаза. Нет, котел я готов помыть, без проблем, но что-то здесь не так. И Геракл посматривает с интересом, но не вмешивается, словно ожидая моей реакции, а глазенки Автолика... Глазенки такие честные-честные, словно у моего армейского друга Толка, когда он серьезным видом начинал врать. Скорее всего, котел парни моют по очереди, а нынче как раз очередь Автолика, а тот решил «припахать» простака. Классика.

Похоже, я тоже начал входить в образ. Смотрю на рыжебородого не как на парня, исполнявшего роль хитреца, в сущности — на актера, а как на реального человека. Нет, определенно я спятил. Значит, буду отыгрывать собственную роль.

— А где котел?

— Так вон он лежит, — радостно кивнул Автолик в сторону ближайшего кипариса, рядом с которым лежал здоровенный горшок, ведер на пять, если не больше. Интересно, он из бронзы или из меди? Нет, слишком роскошно. Из такого котла можно доспехи для двух гоплитов соорудить. Неужели глиняный? Даже не знал, что котлы могут быть глиняными. Вымыть, что ли? Нет, обойдется. Вот, наступит моя очередь, тогда и помою.

— У вас есть обычай, по которому опоздавший моет котел? —поинтересовался я.

— Чем угодно клянусь, — торжественно заявил Автолик, чем еще больше усилил мои сомнения.

— Нет, зачем же клясться? — пожал я плечами. — Я и так знаю, что Автолик — самый честный человек на свете. Верно?

— Конечно, — радостно подхватил рыжий. — Спроси кого хочешь, они скажут, что Автолик — самый честный человек на свете.

Неожиданно со стороны аргонавтов раздался смешок. Это я только думал, что на меня тут никто не обратил внимание. Еще как обратил. И внимание обратил, и уши навострил. А высказывание Автолика-хитреца как раз и вызвало веселье.

— А кого здесь можно спросить? — поинтересовался я, переждав шум.

— А зачем спрашивать? Ты мне не веришь? — принялся выкручиваться Автолик. — Я могу тебе в том поклясться. Хочешь, поклянусь своим собственным отцом, что я у него самый честный?

Интересно, а кто у него папа, если сын так просто бросается его именем? Наверное, тоже жулик. И кто же тогда другие детки папы Автолика? Втройне подозрительно.

— Договорились, — кивнул я. — Отца твоего мы трогать не станем, а вот клянешься ли ты на земле, что ты самый честный человек?

— Клянусь, что я самый честный человек на земле, — начал Автолик, но я его перебил: — Не так положено клясться. — Выворотив ложкой комок земли, не чрезмерно большой — с кулак, протянул рыжему: — Раз ты готов был поклялся на земле, то теперь должен съесть эту землю, а я поверю, что ты самый честный человек на свете.

Автолик скривил рыжую морду, понимая, что он сам себя загнал в ловушку. Определенно, есть землю ему не хотелось.

— Геракл, а это точно потомок Иапета? — с сомнением проговорил Автолик.

— А что тебе не нравится? — мрачно спросил Геракл.

— Просто подумал, что это мой потерянный брат или сын, — почесал бороду рыжий. — Он такой же хитрец, как и я, если не больше. Жаль, что у меня только одна дочь. Знал бы, не отдал Антиклею за Лаэрта, а подождал, пока появится твой друг. Но теперь уже поздно, у них свой сын подрастает.

Автолик принялся звонко смеяться, а к нему присоединись все остальные. Даже Геракл заржал, словно кентавр (не слышал, как ржут кентавры, но благодаря внебрачному сыну Зевса, представляю), а мне стало так смешно, что я чуть было не решил вымыть-таки этот несчастный котел. Нет, это чересчур, а вот помочь можно.

— Пойдем вместе, — великодушно предложил я рыжему.

— Не нужно, — отмахнулся Автолик, когда закончил смеяться. — На самом-то деле сегодня очередь Орфея, но наш кифарист не любит грязную работу. Пальчики, дескать у него. Как есть, так горазд, а как работать, так пальцы. Вот я и решил помочь музыканту, а заодно и повеселиться. А еще Аталанта не завтракала, она до сих пор купается.

— Женщина, что с нее взять? — вздохнул Геракл.

Среди аргонавтов была женщина? Не знал. Впрочем, я много чего не знал. Отсмеявшийся Автолик ушел, а мой друг Геракл осторожно похлопал меня по плечу.

— Молодец. Здорово провел хитреца. Пусть он и сын Гермеса, но и потомки титанов никому спуску не дают.

Гермес, он же Меркурий. Бог торговли, а также покровитель воров и обманщиков (какая торговля без обмана?). У него еще сандалии с крылышками, чтобы быстрее бегать. Автолик — это сын, а зять у него Лаэрт, папа Одиссея? Понятно, в кого Лаэртид Одиссей такой хитрый — это у него на генетическом уровне.

— Если Автолик сын Гермеса, то вы с ним родственники? — хмыкнул я, прикидывая. — Он тебе кем приходится? Двоюродным братом?

— Автолик, прежде всего, для меня учитель, — наставительно произнес Геракл. — Он нас с братом борьбе обучал и кулачному бою. Так что, поострожнее с ним. Он пошутить любит, но сокрушать ребра или ломать шеи — еще больше, а ты пока не готов состязаться с моим наставником.

— Да я и не собирался, — фыркнул я, вспоминая мускулы рыжего.

— Автолик и тебе родственник, да и я тоже, — сказал герой Эллады.

— Но я же потомок титанов, а не богов, — усмехнулся я.

— Нет, что-то у тебя с головой случилось, — вздохнул Геракл. — Может, в Таврии тебя долго по голове били, и ты все забыл? Тебя даже назвали в честь пращура Менойтия, он же Саймон, умеющий слушать, а тот был сыном Иапета, а Иапет — сын Урана и Геи, родной брат Прометея. Мы с тобой дальние родственники — мой дедушка Кронос родной брат твоего пращура Иапета.

Час от часу не легче. Значит, я еще и потомок Урана с Геей. Гея— земля, а Урак, вроде бы, небо. Мне бы сейчас лист бумаги и карандаш, составил бы генеалогическое древо по нисходящей от Урана с Геей. А так, если держать в памяти, точно запутаюсь — кто кому кем приходится.

Может, я все-таки не сошел с ума? А жаль. Сумасшедшему было бы жить проще. Может, я «попаданец»? Сам с удовольствием читаю книги про «попаданцев», так почему бы фантазиям не сбыться? Вот только, почему это меня угораздило попасть в потомка титанов, о котором я никогда не слышал, да еще с таким именем. Саймон, видите ли. Не слышал о таком аргонавте. А мог бы и в другого попасть, попривычнее да познакомее. В Ясона, например. Хотя нет, Ясон плохо кончил, став бездомным бродягой и попав под кусок бревна со своего судна. Кто тут еще? Тесей должен быть. Нет, он тоже кончил неважно. Еще он много лет в Аиде просидел, а потом кто-то из родственников столкнул парня со скалы. Какого греческого героя не возьми, все закончили плохо. А если бы в Иолая? Про этого помню. Он еще в детстве прославился, когда помогал дядюшке справиться с гидрой. Геракл зверюге головы отрубал, а мальчишка прижигал обрубки огнем. Кажется, в Иолая уже кто-то попадал? Нет, в него переселялась душа Амфитриона, папы Геракла и Ификла[1]. Для греческой мифологии реинкарнация вещь необычная, но кто знает? Если я попал в мифологический мир, здесь может быть все. Впрочем, насколько мифологический? Я пока не увидел ни чудес, ни богов, ни каких-нибудь необычных существ, вроде кентавров.

Задумавшись, я не сразу обратил внимание, что на наш бивак зашел (или вошел?) еще один персонаж. А когда заметил, едва не упал с бревна, потому что следует говорить на зашел, а зашла.

Не из пены морской, а из-за пушистых ветвей деревьев, к костру подходила статная девушка, прямо-таки вылитая Афродита, одетая как богиня любви, то есть, никак. Но ее появление не вызвало ни восторга, ни прочих эмоциональных изъявлений ни у кого, кроме меня. Путешественники встретили нагую девушку равнодушно. Дескать, ходит тут голая девка, так и нехай ходит, а мы и не таких видывали. Скорее всего, уже привыкли.

— О, Геракл, это и есть твой пропавший друг? — спросила девушка и, не дожидаясь ответа, ухватила мою грязную миску и ложку. Не задумавшись, что посуду после чужого человека стоило бы помыть, нагая красавица пошла в сторону котла. Склонившись над ним, продемонстрировав некую часть тела (я зачем-то целомудренно отвернулся), принялась накладывать себе похлебку.

— М-да, — только и сказал я, захлопав глазами.

— Хитон поправь, — одними губами сказал Геракл и я поспешно принялся прикрывать собственное достоинство, ставшее при появлении девушки еще достойнее.

— А кто это? — тихонько поинтересовался я.

— Аталанта-девственница, — сообщил дядюшка. — Если предложит себя, не вздумай соглашаться.

— ?! — вытаращился я, пытаясь понять, как может сочетаться девственница и особа, способная сама предложить себя мужчине.

— Эх, Саймон, почему же ты все забыл? — вздохнул Геракл. Вздохнул еще раз. — Вспомнишь, конечно, но как бы поздно не было. Ахнуть не успеешь, как Белую скалу увидишь. Аталанта предлагает себя при условии, что на ней женятся.

— Правильная девушка, так и надо.

Аталанта замешкалась, выбирая кусочки повкуснее, а потом отошла к костру и поставила посудину на угольки. Геракл, посматривая на воительницу, грустно сказал:

— Так она для каждого жениха состязания устраивает, по бегу.

— Типа — догонит он ее или нет?

Странно, конечно, матриархат-то давно закончился, а здесь такое. Хотя, в примитивном обществе женщина хочет выбрать себе самого сильного и здорового мужчину, способного дать здоровое потомство. Но, как выяснилось, состязания выглядели немного по-другому.

— Не жених за ней бегает, а она за ним, — пояснил дядюшка. — Чтобы заполучить Аталанту в супруги, претендент должен пробежать дюжину стадий[2].

Не знаю, сколько это в метрах, или в километрах, но пока мне ничего не казалось страшным, а Геракл продолжал.

— Когда жених пробегает половину пути, следом за ним бежит Аталанта. И если парень не успел пробежать всю дюжину, она его убивает.

— Сурово, — покачал я головой, переводя взгляд на Аталанту, сосредоточенно помешивающую похлебку. Как мне кажется, девушка не производила впечатление бодибилдерши, убивающей мужиков. Спросил: — И как, многих она убила?

— Точно не скажу, но человек пять будет.

— Странные люди, — заметил я, наблюдая, как Аталанта берет миску в руку, морщится, резко ставит ее обратно (видимо, перегрелась), озирается по сторонам в поисках какой-нибудь прихватки. — Предположим, первого она могла и убить, но остальные-то каким местом думали?

— Тем же местом, что и мы с тобой, — усмехнулся Геракл. — Каждый считал, что уж с ним-то ничего плохого не случится. Дескать — он-то непременно убежит, да еще и отхватит себе завидную жену, а нет, так девушка именно его пожалеет.

Хотел поинтересоваться — не собирается ли Геракл сам поучаствовать в таком состязании, но не стал. Во-первых, напрочь не помнил, а женат лив этот момент мой дядюшка, а во-вторых, негоже такому герою, как он, участвовать в состязаниях, словно простому смертному.

— Так что, дорогой друг, если захочешь взять в свою супружескую постель Аталанту, научись бегать, — сказал Геракл. — Если она тебя убьет, мне станет стыдно и перед людьми, и перед богами. Что же такое, не научил друга Саймона бегать? Позор.

Миленько. Ему, видите ли, стыдно станет.

— А ты, любезный дядюшка, как бы поступил? — ехидно поинтересовался я.

— Почему дядюшка?— вытаращился Геракл.

— Я прикинул, что если мой пращур родич твоего деда, то ты мне доводишься старшим родичем. Для деда ты еще молод, так почему бы тебе не быть моим дядюшкой? — нахально сообщил я.

— Не надо тебе быть моим племянником, опасно.

Вот здесь он прав. И племянники, да и родные дети Геракла плохо заканчивали. Пожалуй, даже похуже прочих героев. Но слово уже сказано.

— Хочешь считать себя моим племянником, считай, — хмыкнул Геракл. — У моего отца-олимпийца много детей. Одним племянником больше, ничего страшного. А что касается Аталанты... Мне это не страшно, я бегаю гораздо лучше этой девчонки. — Слегка помедлив, великий герой сказал. — В крайнем случае, я применил бы иной способ.

— Какой? — заинтересовался я.

— Если бы я захотел взять в жены Аталанту и не смог от нее убежать, то сам бы ее убил.

— А что скажут боги и люди?

— А это уже неважно. Всегда отыщутся недовольные, станут ворчать, зато я бы остался жив.

[1] Г.Л. Олди «Герой должен быть один».

[2] Около 2 км с небольшим

Глава третья. Богиня места ​

А котел все равно пришлось чисть мне. Не из-за «дедовщины», а потому что после завтрака наш капитан Ясон отдал приказ — вытащить кораблик на берег. Какая тут связь? Да самая прямая. Впрочем, начну с начала.

Вроде бы, то ли небо, то ли застарелый ревматизм подсказали кормщику Тифию, что скоро грянет буря, а «Арго», стоявший на якоре, очень легко может вылететь на сушу, но уже с обломанной мачтой и пробитым днищем. Безопаснее выйти в открытое море, но не нашей скорлупке тягаться с разгневанным Посейдоном, да и команда неопытная.

Я, было, подумал — как это мы потащим «Арго» на берег, хватит ли сил, но герои молча полезли в воду, разошлись вокруг судна, ухватили, кхекнули, да и вытащили на песок.

А коли корабль вытащен, укреплен подпорками, так почему бы и не заняться текущим ремонтом? Судно больше месяца находилось в воде, так что и ракушки присосались, швы кое-где разошлись, неплохо бы проконопатить, да еще куча дел. Но в ремонте задействуют половину команды, а остальным велено отправляться в лес, пополнять запасы. Конопатить борта и сбивать с днища древоедов желающих не было, а вот охотится вызвались едва ли не все. Пришлось Ясону применять власть, разделив народ на две команды. Один я остался не у дел. Да и куда девать обретенного друга Геракла, если он без оружия, а главное, без сандалий?

«Судоремонтники» повздыхали, но принялись вырубать себе колотушки и еще какие-то штуки, похожие на долота, только шире, и отправились на берег, а охотники, чрезвычайно воодушевленные, начали проверять, не лопнули ли тетивы на луках и хорошо ли сидят наконечники копий на древке. Один я сидел, словно бедный родственник или маленький мальчик, с которым не хотят играть старшие дети.

— Хайре, Саймон, — поприветствовал меня мужчина лет сорока, с длинными седыми волосами, с сумкой, прикрытой полой плаща. По обличью, человек походил на изрядно располневшего эстрадного певца моего времени. Да и сумка, оттягивающая плечо, слегка позвякивала, словно гитара, спрятанная в чехол, но издающая звуки при прикосновении.

— Хайре, великий певец, — ответствовал я, догадавшись, кто стоит передо мной.

— Не такой и великий, — заскромничал Орфей. —Аполлона мне все равно не превзойти.

— Так он бог, зачем смертным превосходить бога? Но на земле никто тебя не превзойдет, — дипломатично отозвался я, гадая, что же понадобилось от меня великому музыканту? Впрочем, предположение у меня было. И, как выяснилось, я не ошибся. Однако, рапсод начал издалека.

— Саймон,— покусывая губы, стесняясь, начал свою речь Орфей. — Мне ведомо, что ты появился у нас без ничего, даже без шляпы и сандалий.

— Увы, — развел я руками. — Мой друг Геракл вытащил меня от проклятых тавров в том виде, в каком я был — голый и босый.

Эх, в эту минуту я уже сам начал ненавидеть неведомых тавров, державших меня в плену целый год.

— Саймон, мне будет приятно сделать тебе подарок, — чинно склонил голову Орфей. — Может, в другое время я смог бы подарить тебе более ценную вещь, но сейчас это тебе нужнее всего.

Неужели сандалии? Если они, то я готов все плавание мыть котел вместо Орфея. Но рапсод вытащил из-под плаща еще один плащ и вручил его мне.

— Орфей, я даже не знаю, чем смогу отблагодарить тебя, — расчувствовался я, вспоминая, как мерз этой ночью.

— Отдарком для меня станет рассказ. Я надеюсь, что ты когда-нибудь сможешь рассказать о своих злоключениях, чтобы я смог сложить о том достойную песню. И сообщишь мне о новом подвиге своего друга.

— Обязательно, — кивнул я, слегка разочарованно. Я ведь ожидал, что Орфей попросит меня о другом. — Я расскажу, как мой друг убил огромную медведицу, гнавшуюся за нами.

— Медведицу? — навострил уши Орфей. — А она была большая?

— Огромная. С гору величиной, — фыркнул я и принялся самозабвенно врать, вспоминая сказки Крыма. — Это было чудовище, а не медведица. Говорят, это последнее детище Ехидны, и она служила царю тавров — Салаке. Когда Геракл вызволил меня из глубокой темницы на горе Аю-Даг, разнеся при этом не только ворота, но и половину горы, мы пошли к морю, где у моего друга стояла лодка. И вот тогда тавры отправили в погоню этого страшного зверя. Мы сели в лодку, начали грести, но медведица почти нас нагнала, но в воду идти не хотела. Чудовище наклонилось, чтобы выпить все море и проглотить нас, но Геракл ударил ее дубиной по голове, да так сильно, что она сразу окаменела, превратившись в скалу. Теперь эту скалу называют медведицей.

— Я сложу об этом подвиге свою лучшую песню. Надо же, огромная медведица превратилась в скалу! Прямо сейчас и начну, — загорелся Орфей, но потом скис. — Я это обязательно воспою, но попозже, потому что аргонавты, ремонтирующие корабль, очень хотят, чтобы я им спел песню.

— Так спой, кто тебе мешает?

— Ясон сказал, что я могу петь, как только покончу с мытьем котла, — вздохнул певец. — Но разве настоящий аэд должен мыть за собой какую-то посуду?

— Значит, твою работу должен делать друг величайшего героя и его родственник? — усмехнулся я. Увидев расстроенное лицо Орфея, поспешно его утешил: —Но так-как я не герой и не выдающийся музыкант, а лишь простой смертный, то я почту за честь заменить Орфея в его работе. А твой подарок — если он сохранится до конца плавания, завещаю своим детям. Правда, детей у меня еще нет, но когда-нибудь будут.

Кажется, великий музыкант готов был расцеловать меня от радости, но я уклонился от его объятий. Тем более, что плащ, подаренный мне, окупал все труды.

Отскрести котел — дело нехитрое. Жаль, нет новейшего средства для мытья посуды, но обойдусь и старым походным способом — золой. Единственное, что меня смущало — а хватит ли у меня здоровья перетащить тяжеленную посудину поближе к роднику, чтобы не бегать далеко за водой?

Ухватив котел обеими руками, я напрягся, предчувствуя тяжесть и, чуть было не улетел, потому что глиняная емкость (в сущности, огромный горшок с плоским дном, и с проушинами), в которой варили еду для пятидесяти с лишним здоровенных мужиков, оторвалась от земли, словно детское пластиковое ведерко.От неожиданности едва не уронил котел (если бы разбил, то спасибо бы мне не сказали!), но сумел аккуратно поставить его на место, перевести дух (именно так), а уже потом спокойно потащил посудину поближе к воде. М-да, не ожидал, что во мне скрывается столько силы.

Поставил котел не очень далеко, но не так и близко, чтобы грязная вода не текла обратно в родник. Все-таки, природу надо беречь.

Принявшись за работу, присвистнул. Доблестные аргонавты — порядочные свинтусы. Мыть-то они котел мыли (точнее, споласкивали), но забывали отскребать его от остатков пищи и теперь, к днищу и к стенкам посудины, был «приварен» слой грязи и жира сантиметра в три. Оценив объем предстоящей работы, решил, что плащ, подаренный мне самым великим музыкантом всех времен и народов — не такая и большая награда за труд. Стало быть, придется наломать веток, нарвать листьев, ловчее будет.

Я трудился и слушал, как на берегу пел Орфей, развлекая народ, а голос великого певца и звуки кифары перебивали стук колотушек.

— Кто тебя высек нещадно и голою выгнал из дому?

Зрения был он лишен?

Или сердце из камня имел?

О чем это он? Я вслушался. Оказывается, музыкант повествовал о человеке, гулявшем по городу и увидевшем плачущую молодую женщину. Мало того, что она была голой, но еще на ее спине кровоточили следы от ударов плетьми. Видимо, хозяин наказал нерасторопную рабыню. Наказал — это правильно, но зачем же из дома-то гнать? Но дело было еще более печальным. Юную женщину избил и выгнал из дома ее муж. И за что вдруг?

— Может, вернувшись не в час, у тебя он любовника встретил?

Случай не новый, дитя,

— все поступают, как ты.

Ясно. Муж застукал жену с любовником, влепил ей по первое число, да еще и из дома выгнал. Супругу-то он наказал, но и себя выставил порядочным дураком. Теперь весь город знает, что ем наставляют рога.

— Хи —хи, — услышал я вдруг.

Обернувшись, увидел у родника девушку, почти девочку — лет тринадцати или четырнадцати, худенькую, с маленькой грудью, одетую в странный наряд — полупрозрачное платье, блестевшее на солнце, словно роса. Открыл рот, чтобы поприветствовать, но девушка приложила к губам указательный пальчик, показывая мне — молчи, дай послушать. А Орфей уже заканчивал песню, устами неведомого путника давая совет изменщице:

— Только вперед, если будешь ты с милым в отсутствие мужа,

Дверь запирай на засов, чтоб не попасться опять.

Вот так и слушай великого певца. Нет бы, посоветовал жене раскаяться в содеянном и впредь хранить верность законному супругу, а он рекомендует прятаться как следует.

— Ты кто? — спросила меня девушка.

— Саймон, — отозвался я. Еще раз посмотрев на странную гостью, почувствовал, что от нее веет холодом и сыростью. Скорее даже, изморозью, если ты открываешь окно в теплой комнате в зимнюю ночь.

— Ты врешь, — заявила девушка. — Тебя зовут по-другому. Я знаю, когда мне врут.

— А я тебе и не вру, — хмыкнул я. —Мало ли, как меня зовут на самом деле, но здесь именуют именно так. А ты сама-то, кем будешь? Водяница или берегиня?

М-да, это я уже мифы попутал. Берегини, они в фольклоре другого народа, моего.

— Я наяда, богиня этого места, — гордо заявила девушка. — И я чувствую, что ты здесь чужак.

— А тебе жалко? — поинтересовался я, возвращаясь к прерванному занятию. А что еще делать? Как женщина эта наяда меня не слишком заинтересовала. Совсем маленькая, да еще и холодом от нее веет, как от покойника, пролежавшего несколько дней на льду. А уж если совсем честно, то мне стало не по себе от внезапного появления девушки, одетой в росу, а оттирая уже чистый котел, просто пытался с помощью рутинной работы избавиться от собственного страха.

— Что значит жалко? — с недоумением переспросила наяда. — Жалко может быть какую-то вещь, а у меня нет никаких вещей, значит, жалеть мне нечего.

— Это я так, образно. Когда говорят — тебе жалко, имеют ввиду — какое же твое дело? — попытался я объяснить, но получилось плохо. Еще и богиню здешнего места обидел.

— Мне нет до тебя никакого дела, — хмыкнула наяда. — Мне просто скучно. А ты Саймон, если тебя и на самом деле так зовут, не настолько красив, чтобы я предложила тебе собственную любовь. Я видела среди твоих друзей по-настоящему красивых мужчин.

Вишь, отомстила. Оказывается, я некрасивый? Нет, красавцем я себя никогда не считал, но симпатичным числил. Может, стоит обидеться? Ну почему у аргонавтов нет зеркала?

Не удержавшись, я подошел к источнику, встал на колени и посмотрел на себя, отражавшегося на водной поверхности. Нет, вроде и ничего. Лицо стало малость потолще, подбородок прямой. Да, я еще и помолодел, лет на десять, если не больше. Таким я был лет в двадцать пять-тридцать.

Мое изображение сменилось девичьим личиком, глядевшим на меня из самого источника, а потом ко мне потянулись и руки. Я резко отпрянул.

— Хи-хи-хи, — рассмеялась наяда девчоночьим смехом, выскакивая из родника. — Испугался?

— Конечно, — признался я. —Испугаешься тут, если к тебе руки из-под воды тянут.

— Глупый, тебе не стоит бояться. Ты чужой здесь, и ты мне не нужен. Никто из короткоживущих мне не нужен. Если ты умрешь, как я буду вытаскивать тебя из своего родника?

От волнения я подошел к костру, взяв в охапку все грязные миски, сваленные аргонавтами после завтрака. Миски, как я уже знал, каждый обязан был мыть сам за собой, но мне сейчас следовало чем-то заняться.

— Ничего, что я беру твою воду? — поинтересовался я, чтобы что-то сказать. К тому же, мне и на самом деле стало неудобно. Девушка здесь живет, а я ее дом пачкаю. Или в ее доме?

— Мне не жаль. Грязь осядет, а свежая вода придет из подземного ручейка, — отмахнулась наяда. — Но ты странный.

— Почему? — вяло поинтересовался я, оттирая золой очередную миску.

— У меня редко бывают люди. Но они, либо меня боятся и сразу же убегают, либо пытаются изнасиловать, а ты, хотя и боишься, но полощешь в воде обожженную глину.

— А что ты делаешь с теми, кто пытается тебя изнасиловать?

— Если человек мне понравится, то могу ему это позволить, — засмеялась маленькая богиня. — Детей у меня быть не может, а немножко развлечься я всегда готова.

— А если не нравится?

— Дай мне свою руку, — потребовала наяда. Ухватив меня за ладонь, она приложила ее к своей груди. — Нажми!

Моя рука прошла сквозь ее тело, как сквозь плотный туман и вышла со стороны спины. Все понятно. Как можно изнасиловать воду?

Наяда слегка отстранилась, освобождая мою конечность от своего водяного тела, улыбнулась и... Бледное личико порозовело, те части тела, что были не очень развиты, резко вдруг округлились, и передо мной стояла вполне сформировавшаяся девушка — лет восемнадцати-двадцати, никак не меньше.

— А теперь? — лукаво поинтересовалась наяда, облизывая язычком губы. Снова взяв мою ладонь, положила ее себе на грудь. Кожа была теплой, а грудь...

Вот теперь бы я руку не отстранил, но девушка, к моему сожалению, отстранилась сама, а я не стал наставать, помня предыдущее прикосновение.

— Здесь скучно, — пожаловалась наяда. — Людей нет, а сатир, с которым я когда-то была близка, умер очень давно. Не знаю, годы прошли или столетия, какая разница?

— А разве сатиры умирают?

— Умирают, если их убивают— равнодушно ответила наяда. — Ему просто не повезло. Мой бывший любовник столкнулся с кентаврами, а кентавры не любят сатиров. Сатиры тоже не любят кентавров, поэтому их встреча могла сложиться и по-другому, если бы кентавр был один, а сатиров много. Дионис наказал кентавров, но какой в этом смысл?

— А ты не хочешь уйти отсюда? — поинтересовался я, потом спохватился. — Прости, я знаю, что тебе нельзя покидать это место.

— Почему же нельзя? — удивилась наяда. — Меня здесь никто не приковывал, я свободна пойти туда, докуда бежит вода из моего подземного ручейка. Я когда-то ходила в гости, чтобы потанцевать и поболтать, только зачем? Везде тоже самое. Мы скучаем, люди либо любят, либо убивают друг друга, а звери ищут пищу и тоже убивают.

Богиня места прошлась по полянке, остановилась у остывшего кострища и принялась рассматривать лежавшие вещи. И не успел я опомниться, как наяда схватила бурдюк с вином, размотала шнурок, понюхала, а потом сделала глоток, что впору бы делать Гераклу

— Вот что у вас есть хорошее, у людей, так это вино, —изрекла маленькая богиня. — По сравнению с вином у сатиров, это нектар.

Девушка жадно припала к горлышку, словно теленок к вымени матушки и дальше я слышал только звуки, напоминающие мычание. Вылакав половину бурдюка, богиня места отвалилась-таки, икнула и, со счастливым видом упала на землю. Наяду я подхватить не успел, зато успел спасти остатки вина.

Быстро она... И что мне теперь с ней делать? Спит себе, пузыри пускает.Ладно, спрошу у старших товарищей. Вон, Геракл возвращается с добычей — тушей косули, накинутой на плечо.

— Хайре, герой Эллады, — помахал я рукой своему, якобы, другу. — У вас лекаря в команде нет?

— Так у нас Асклепий — лучший лекарь Эллады. А зачем тебе?

Я кивнул на «бездыханное» тело. Полубогу хватило нескольких секунд, чтобы сориентироваться. Скинув с плеч и добычу и копье, Геракл заорал, сжимая огромные кулаки:

— Да что ты творишь-то, приап собачий! Да тебя убить мало за такое!

— А что ты на меня орешь, баран фиванский! — вызверился я, хватаясь за котел, который только что вымыл. — Сейчас как дам по башке, худо станет.

В эту минуту мне было плевать, что передо мной величайший герой древности и я готов был треснуть его огромным горшком, в котором недавно варили кашу. Геракл посмотрел на меня круглыми глазами, потом неожиданно заулыбался.

— Горшок поставь, — попросил меня полубог. — У меня башка крепкая, выдержит, а котел расколешь, в чем похлебку варить станем?

Не сразу, но я поставил котел на землю, но далеко от него не отходил. Мало ли, от героя отбиваться придется. Геракл же, тем временем, взял на руки девушку и осторожно отнес ее к источнику, а потом аккуратно опустил в воду.

— Может и ничего, придет еще в чувство, — изрек герой. Повернувшись ко мне, спросил: — Ты зачем наяду спаивал? Если бы захотел, она бы и так дала.

— Я спаивал? — обалдел я от ложного обвинения. — Да она сама, как бурдюк увидела, ухватила его и присосалась, словно пиявка. Сказала, что вино, это лучшее, что есть у людей.

— Да? — с сомнением спросил Геракл, заглядывая в родник, где на дне спала пьяная наяда, свернувшаяся в клубочек. Почесав волосатую шерсть на груди, полубог изрек. — Если она и раньше пивала, то может и ничего, оклемается.

— Думаю, что пивала, — усмехнулся я. — Говорила, что наше вино лучше, чем у сатиров.

— Конечно лучше, — авторитетно подтвердил полубог. — Рогатые даже копыта не моют, когда виноград топчут, а потом вину выбродить не дают, чуть ли не сразу лакают. Слабенькое у них винцо, да еще с навозом.

— А почему нимфам нельзя пить вино?

— Дуреют они с него. Помнится, мы с Ификлом, по молодости да по дурости, напоили одну ореаду, так она разговаривать разучилась, теперь лишь чужие слова повторять может, да и то, только последние. Раньше такая болтушка была, не остановишь.

Глава четвертая. Сизифов труд.

На поляну у родника начали возвращаться аргонавты, ушедшие на охоту. Притащили ланей, вроде той, что была убита Гераклом, изрядное количество птицы, штук пять зайцев, подсвинков.

С берега подошел Ясон — мужчина лет тридцати, с высоким лбом, русоволосый, чем-то напоминавший Вячеслава Дворжецкого в роли капитана Немо, только без бороды, и принялся распоряжаться. Часть добычи должна быть съедена прямо сейчас, а часть взята с собой, про запас. На самом «Арго» нечего и думать разводить костер, но может так статься, что мы можем высадиться на голодный берег.

Ясон был красив. Не смазлив, как юноша, только и думающий о своей внешности, а красив той неброской мужской красотой, за которой скрывается и благородство, и мужество.

Не было мужа вовек средь героев, в прежние годы.

Живших, — всех, сколько их ни родил Зевес-громовержец,

Или от крови других бессмертных богов ни возникло, —

Кто бы сравнился с Язоном, каким супруга Зевеса.

Сделала нынче его, — и на взгляд и речами прекрасным.

И, на него озираясь, товарищи даже дивились:

Так он красою сиял!

Чего это я? Уже и стихами заговорил[1]. Послушает кто-нибудь, может сделать неправильные выводы. Впрочем, пусть делает, мне не жалко.

И вот уже разведен костер, а сам Геракл взялся за разделку ланей и жарку мяса, а остальные принялись свежевать остальные туши и тушки, щипать птиц.

Народу много, я забеспокоился — как там наяда? Заглянув в родник, обнаружил, что девушка почти незаметна — почти слилась с окружающей средой, а сквозь нее уже виднеются камушки, лежавшие на дне. Успокоившись за судьбу водяной барышни, пошел вносить свою лепту в процесс заготовки припасов. Обнаружив на краю поляны заросли крапивы, принялся рвать жгучие стебли. Эх, мне бы сейчас рукавицы, дело пошло бы лучше, а так, приходится терпеть.

Мое появление с охапкой крапивы вызвало изумление.

— Зачем ты ее приволок? — поинтересовался парень, худощавый, но словно бы скроенный из жил и сухожилий.

— Завернем в нее мясо, — сказал я, сгружая свой груз рядом с теми, кто резал на куски небольшого кабанчика.

— Мясо? Куда лучше завернуть его в сырую шкуру.

Эх, не слышал аргонавт о «колбасных» поездах, катающихся в восьмидесятые годы двадцатого века из Москвы по разным городам и весям и пассажирах, упаковывающих мясо и колбасу именно в крапиву, да и Ивану Грозному доставляли шекснинскую стерлядь либо в судках, либо, завернув в крапиву..

— Лаэрт, наш новый друг прав, — вступился за меня высокий мужчина, лет сорока, с клочковатой бородкой. — Крапива позволяет сохранять свежее мясо гораздо дольше, нежели сырая шкура. Да и сама крапива съедобна и полезна.

Лаэрт (это не отец ли Одиссея?) только фыркнул, остальной народ заворчал:

— Асклепий, ты опять за свое? Дай тебе волю, кормил бы нас травами да овощами. Травки да овощи. Этак, мы скоро блеять начнем.

О, так это и есть Асклепий, легендарный целитель? Кажется, он умел воскрешать мертвых, за что боги разгневались на него и убили.

— Мы не козлы и не бараны, но нам нужно есть фрукты и овощи, а если их нет, то хотя бы траву, ту же крапиву, — твердо сказал Асклепий. — И руки не забывайте мыть, а иначе, превратитесь из героев в поносников. Так что, берите крапиву и заворачивайте в нее мясо, а уже потом можно сложить все в шкуры.

Елки-палки, а ведь целитель говорит дело, хотя о витаминах и о болезни «грязных рук» здесь еще представления не имеют.

Аргонавты принялись заворачивать куски мяса в крапиву, слегка поругивая меня, хотя за «кусание» следовало ругать траву, а Лаэрт, увязав свою партию, обратил внимание на котел:

— О, как он хорошо вымыт! Неужели Орфей постарался?

— Нет, это Саймон отмыл котел, — отозвался кто-то из парней.

Я даже не успел возгордиться похвалой, потому что Лаэрт немедленно спросил:

— Скажи-ка, Саймон, ты раньше не прислуживал Гераклу? — насмешливо поинтересовался отец Одиссея. — Умеешь хорошо мыть котлы, знаешь, как правильно хранить мясо. Может, ты был рабом, а сын Зевса освободил тебя? Скажи нам, мы имеем право знать.

А вот это уже оскорбление. Интересно, Лаэрту-то я что плохого сделал? Ладно, посмотрим.

— Нет, я был рабом у тебя, — отозвался я, стараясь улыбаться, хотя это было трудно. — Разве ты забыл о том, царь Итаки? Помнишь, как я мочился в твое вино и покрывал твоих женщин?

Лаэрт молча рванулся ко мне, я тоже вскочил, изготовившись в боевую позицию, но между нами немедленно встал Ясон, появившийся, словно из-под земли.

— Мы поклялись Гере, что не будет никаких ссор до конца плавания, — строго напомнил наш капитан, и Лаэрт сразу же сник, словно наткнувшись на невидимую стену.

Ясон укоризненно посмотрел на меня, я лишь недоуменно пожал плечами. Можно подумать, что именно я виноват в завязавшейся ссоре?

На запах жареного мяса начали подтягиваться и «судоремонтники». Народ сгрудился поближе к костру, потягивая носами.

— Дам по рукам, Автолик, — беззлобно сказал Геракл, отгоняя от мяса самого нахального, уже лезущего к жаркому с ножом и миской.

— Так ведь готово уже! — не унимался дед Одиссея, на что полубог, бывший за повара, лишь отмахнулся, переворачивая румяную тушу на другой бок.

— Когда будет готово, скажу. — Выпрямившись во весь рост, Геракл озабоченно спросил: — А где воительница?

И впрямь, Аталанты что-то не видно.

— Она вместе с Идасом и Идмоном преследовали кабана, — сообщил кто-то из парней. — Кабан в камыши ушел, ловят. Здоровущий, нам на пару раз хватит.

— Так вон они возвращаются. Ох ты...

Возвращение выглядело нерадостным. Аталанта, вместе с каким-то парнем, несла на самодельных носилках окровавленное тело третьего охотника. К ним тотчас же кинулся Асклепий, принявшийся осматривать раненого. Увы, помочь ему не смог бы и сам Зевс, а не то, что лекарь. Кабан ранил аргонавта в бедро, разорвав артерию и несчастный истек кровью. Может, если бы наложили жгут, то помогло бы, но тоже не факт. Что бы мог сделать Асклепий? Подозреваю, что даже в моем времени такое ранение стало бы смертельным.

Аталанта, стоящая на коленях перед телом погибшего, растерянно объясняла:

— Идмон был загонщиком, а мы с Идасом должны были пронзить кабана копьями. Я уже слышала, как вепрь ломает камыш, идет на меня, приготовилась воткнуть копье, как он развернулся и помчался на Идмона.

Геракл, подойдя к женщине, положил ей на плечо руку, потом погладил по обнаженной спине и по-отечески сказал:

— Ты ни в чем не виновата, моя девочка.

— Я знаю, что не виновата, но рядом с ним опять-таки была я, и я опять не смогла никого спасти.

К Аталанте, из глаз которой текли слезы, подошел и Ясон. Вдвоем с Гераклом они поставили воительницу на ноги.

— А что с вепрем? — спросил Ясон.

— Вепря я убил, — горделиво произнес охотник, бывший вместе с девушкой. Переведя взгляд на напарницу, потупился и уточнил. — Мы убили.

— Если вы сумели убить вепря, то негоже, чтобы его мясо пропало, доставшись на поживу волкам. Иначе получится, что Идмон погиб понапрасну, — строго сказал наш предводитель.

— Мы принесем, — тотчас вскочила Аталанта и, увлекая за собой спутника, умчалась с поляны.

О жарившихся ланях все как-то забыли, но о них напомнил запах паленого мяса, и Геракл побежал спасать то, что еще можно было спасти.

— Мы устроим костер для Идмона на берегу и принесем в жертву богам того вепря, который убил нашего друга, а потом проводим душу мертвеца вином и жареным мясом, — сказал Ясон. — А завтра мы смешаем пепел с соленой водой.

Тело Идмона понесли на берег, а аргонавты, разобрав топоры, пошли к деревьям. Испугавшись, что сейчас мы вырубил рощу, где журчит родник и живет маленькая наяда, я закричал:

— Давайте не станем рубить деревья на этой поляне. Зайдем подальше, там сухостой.

— Котломой, занимайся-ка ты лучше своим делом. А мужчины займутся своим, — насмешливо посоветовал мне Лаэрт, замахиваясь топором на растущую рядом с родником сосну.

— Да ты меня уже задрал, со своим котломоем, козлопас сраный, — вызверился я. — Если тебе не нравятся есть из чистой посуды, ешь из дерьма и трахай своих козлов.

— Что ты сказал? — повернулся ко мне Лаэрт.

— А то, что ты слышал. Что, уши дерьмом заложило?

У Лаэрта в руках был топор, я ухватил кем-то забытый охотничий дротик. Теперь между нами встали не только Ясон, но и Геракл, и другие аргонавты.

— Геракл, пусть ты меня потом и убьешь, но я все равно убью твоего друга, — прорычал Лаэрт. Царь Итаки рвался ко мне, но его безо всяких усилий удерживал крепкий светловолосый парень, напоминавший самого Геракла, только моложе и посветлее.

— Что вы не поделили с Лаэртом? — повернулся ко мне Ясон.

— Мне с ним делить нечего, — хмыкнул я. — Я этого человека сегодня увидел первый раз в жизни, а он сразу же принялся мне хамить.

— Саймон прав, — вступился за меня Асклепий. — Друг Геракла сегодня вымыл котел вместо Орфея, принес крапиву, чтобы заворачивать мясо, а Лаэрт кинулся его оскорблять.

Парень, держащий царя Итаки, поддакнул лекарю:

— Я тоже слышал, как Лаэрт оскорблял Саймона. Вначале спросил — не служил ли он у Геракла, а потом назвал его бывшим рабом.

Лаэрт, немного опомнившийся в крепких руках, начал оправдываться:

— Я не называл этого человека рабом. Я лишь спросил — не был ли он рабом раньше?

Парень, похожий на Геракла, усмехнулся, встряхнул Лаэрта, расцепил крепкие руки, отпуская царя Итаки на свободу и сказал:

— Ага, не называл, но ты имел это в виду. А когда Саймон тебе достойно ответил, ты кинулся на него в драку. Если бы меня кто-нибудь назвал рабом, то я не посмотрел бы на клятвы, а убил негодяя.

— А я скажу, что Саймон прав, говоря, что не стоит рубить деревья на этой поляне, — сказал один из аргонавтов, выделявшихся от остальных зрелым возрастом, а еще тем, что рядом с ним всегда стоял брат-близнец. Кстати, это не те близнецы, что с горбиком на спине, а другие. А, так это же Диоскуры — Кастор и Поллукс.

— Если срубить деревья, иссякнет родник, тогда после нас никто не сможет попить здесь воды, —сказал второй брат-близнец.

— Лаэрт, что на тебя нашло? — с беспокойством поинтересовался Асклепий. — У меня есть кое-какие снадобья.

Царь Итаки только дернул щекой и нервно прикусил себе нижнюю губу.

Ясон, выслушав все слова, принял решение:

— Мы не станем разбираться, кто прав, а кто нет. Оставим это на конец путешествия. А сейчас мы должны отдать дань памяти нашему погибшему другу. Но чтобы не было еще одной смерти, я требую, чтобы Саймон и Лаэрт пожали друг другу руки и поклялись, что впредь они не станут ни драться, ни пытаться убить друг друга.

Я лишь пожал плечами. Не слишком-то мне хотелось пожимать руку этому неврастенику, но я человек дисциплинированный. Раз капитан сказал, следует исполнять. И неважно, что я, в отличие от прочих, не клялся богами-олимпийцами вести себя прилично.

Лаэрт, кисло улыбался, но шел ко мне и руку протягивал. И я, со своей стороны, протянул царю открытую ладонь.

Но царь Итаки, подойдя ко мне, без предупреждения ударил меня кулаком в живот. Ух ты, больно-то как! Наверное, заполучи я такой удар в своем времени, то уже согнулся бы пополам от боли, а то и упал на землю, подставляя голову и туловище под удары ногами. Но здесь умудрился пересилить боль, достойно приняв удар и, в свою очередь, двинул Лаэрта. Только не кулаком, а лбом, в переносицу. Кажется, у царя Итаки глаза сошлись к переносице, и он упал на колени, а потом рухнул лицом вперед.

Среди аргонавтов настала мертвая тишина, а спустя несколько секунд раздался растерянный голос Геракла:

— Саймон, такому удару я тебя не учил...

Конечно, не учил. Это у меня «оттуда», из моего мира. Получается, что умению держать удар я обязан своему нынешнему телу, а давать сдачи, да еще непривычным методом — своей голове, в которой остались мозги, принадлежавшие Александру Петровичу — скромному доценту, тем не менее, прошедшему службу в армии. А в армии, кто служил, всякое бывает.

Посмотрев на Ясона, спросил:

— Ты все видел? Или опять скажешь, что оба виноваты?

Капитан «Арго» ничего не ответил. Посмотрел на Асклепия, уже хлопотавшего возле Лаэрта (чего хлопотать-то? сам поставлю диагноз — сотрясение мозга, постельный режим), перевел взгляд на меня и скомандовал аргонавтам:

— Возле поляны деревья не рубите. Берем только сухостой. Несите сухие деревья на берег.

От нервного напряжения меня заколотило. Чтобы успокоиться, отошел в сторону, подошел к роднику и, опустившись на колени, принялся умываться. А ведь еще и пузо болит.

Из-под воды высунулись две нежные руки, потом показалось девичье лицо. Маленькая богиня, успевшая протрезветь, улыбнулась, и, пока я раздумывал — удирать мне или нет, нежно ухватила меня за шею, прильнула к губам и крепко поцеловала. Все-таки, она не стала увлекать меня в родничок, а отпрянула, еще раз улыбнулась и прошептала:

— Спасибо.

Наяда исчезла, а я почувствовал, что у меня и боль вдруг прошла, и дыхание выровнялось, и, что уже даже и не колотит.

— Все, нацеловались? —услышал я голос Автолика. — Тогда отодвинься, а я воды зачерпну.

Автолик вначале озабоченно посмотрел на воду. Наверное, искал взглядом, кудаподевалась нимфа, и только потом набрал воды в небольшой кувшин.

— Лаэрт, хотя и ведет себя как баран, все-таки родственник, — вздохнул сын Гермеса. — Угораздило же меня отдать единственную дочь за такого ревнивца.

— А что на него нашло? — поинтересовался я.

— А ты сам и спроси, пока он пошевелиться не может.

А что, дельная мысль. Я подошел к лежащему Лаэрту, воле которого сидел на корточках Асклепий.Целитель, взяв у Автолика кувшин, принялся смачивать водой тряпку, а потом приложил ее ко лбу раненого (ладно, пусть ушибленного) аргонавта.

Асклепий мрачновато посмотрел на меня и сказал:

— Вот так всегда. Кто-то калечит, а кому-то лечить приходится.

Чтобы лечить таким способом не нужно быть лекарем. Но не стал говорить этого вслух, чтобы не обижать целителя. Спросил:

— Он меня слышит?

— Он все слышит. Можешь ему сказать, но ответа не жди. Ему самому сейчас говорить нельзя, — сказал целитель.

— Тогда и говорить не стану, — вздохнул я. — Какой смысл задавать вопросы, если не ждать ответы?

— А ты хотел бы узнать, отчего мой зять на тебя так въелся? — вмешался в разговор Автолик.

— Хочу, — кивнул я. — Хочу узнать, что за муха укусила твоего зятя? Понимаю, что я ему не понравился, но зачем же сразу драться?

— Вот и я не могу понять, — вздохнул Автолик. — В последнее время он и на меня волком смотрит, словно я сам неволк. Спрашиваю — не отвечает. Я Ясонупообещал, что как только дочь замуж выдам, то в плавание с ним пойду. Прибываю в Иолк, к «Арго», а зять уже здесь. Меня увидел, хотел ни с того, ни с сего драться лезть. Говорит, что я свою дочь, его жену, накануне свадьбы под Сизифа подложил.

— Сизиф ... — пробормотал вдруг Лаэрт. — Саймон — это не Саймон, а Сизиф.

Мы с Автоликом переглянулись. Я сделал скорбное лицо, а потом покрутил пальцем у виска. Точно, рехнулся.

— Я Сизифа уже лет десять не видел, — озабоченно сказал Автолик. Посмотрев на меня, хмыкнул, потом попросил: — Саймон, повернись-ка боком...Чуть-чуть.

Я повернулся в профиль, а сын Гермеса сказал:

— Слушай, если на тебя сбоку смотреть — вылитый Сизиф. Только, Сизифу уже лет семьдесят должно быть, старик уже. Лаэрт с ним когда-то в плавание был, запомнил.

— Может, твоему зятю Сизиф камень кинул, да по голове попал? — поинтересовался я.

— Какой камень? — не понял Автолик.

— Такой здоровенный, что он в подземном царстве катает. Закатит на гору, а камень сорвется, вниз полетит. Вот, камень из Аида выскочил, прямо Лаэрту по башке и попал, а теперь он на всех и бросается.

Про Сизифа я помнил только то, что он чем-то провинился перед богами и теперь таскает в гору огромный камень[2]. И выражение у нас есть «сизифов труд».

— Так что, помер Сизиф? — озабоченно поинтересовался Автолик. — А давно помер?

Как по мне, так Сизиф был мертвым всю мою жизнь, плюс еще не меньше трех тысяч лет. Ну, пусть будет три.

— Так уже года три, никак не меньше, — сообщил я.

— Целых три? — радостно переспросил Автолик. Бесцеремонно толкнув лежавшего зятя, спросил: —Слышишь, баран итакский, о чем человек говорит? Сизиф уже три года как умер, а сколько лет твоему Одиссею?

— П-полтора годика, — еле выговорил Лаэрт. Потом, полежав немного, вдруг подскочил: — А ты не врешь, что ты не Сизиф, а Сизиф уже три года, как умер?

— Ты к башке тряпочку-то приложи, — заботливо сказал Автолик, забирая упавшую тряпицу и смачивая ее водой.Приложив влажную и холодную повязку на лоб зятя, хмыкнул. — Я же тебе говорил, баранья башка, что сплетням не стоит верить. Кем бы я был, если бы собственную дочь под покойника подложил?

— Кем поклясться, что Сизиф давно мертв, и я не Сизиф? — деловито поинтересовался я.

— Герой клянись, покровительницей очага и нашего судна, и пусть она знак пошлет, что ты не врешь, — хрипло потребовал Лаэрт.

— Герой клянусь, что я не Сизиф, а Сизиф в Аиде, — послушно сказал я. — Про знак ничего не скажу, Гера богиня, она на мелочине разменивается.

— Ой, — по-детски вскрикнул Лаэрт, хватаясь за глаз.

Автолик, поднимая с земли маленький влажный камушек, изрек:

— А вот тебе и знамение. И скажи спасибо богине, что она тебя пожалела. Могла бы камень побольше выбрать.

[1] Вообще-то, это сказал Аполлоний Родосский, живший в III веке до н.э.

[2]Если много версий, отчего Сизиф прогневал богов. То, что он воровал с Олимпа нектар и амброзию, ему с рук сходило. Чаще всего вспоминают, что он умудрился взять в плен бога смерти Танатоса. Еще вспоминают, что он, накануне смерти запретил жене проводить погребальные обряды, а попав в подземное царство упросил Аида вернуть его на землю, чтобы навести порядок и сделать жене внушение. Но оказавшись дома, возвращаться в царство мертвых не захотел. Гуляя по земле, он встретился с Автоликом. Сплетня, что на самом-то деле Одиссей не сын Лаэрта, а сын Сизифа, приписывается воину Терситу, развлекавшему воинов под Троей.

Далее я привожу пересказ отрывка из Ф.Зеленского, известного исследователя мифов. "Автолику так понравился Сизиф, что тот сказал: "Как жаль, что у меня нет второй дочери; быть бы тебе моим зятем. Но у меня только одна, и ту я обещал выдать замуж за Лаэрта итакийского«— «Обещал? Клятвенно?» —"Да, клятвенно". —"Именем Гермеса?" —"Нет, Зевса и Геры олимпийских" —"Это другое дело; но как ты ее к нему отправишь?" —"Под чье-нибудь охраной«. — «Хочешь под моей?» — «Изволь».

Одиссею ужасно не нравилось, что его отцом считают какого-то Сизифа и он, в отместку, жестоко избил Терсита.

Глава пятая. Самозванный пророк

Дров натащили много и костер по убитому Идмону горел всю ночь. А мы, аргонавты, пели в память товарища торжественные гимны, посвященные богам (слов я не знал, но старательно подпевал). Когда опустела половина бурдюков, начались смешки, кто-то сказал, что умерший любил повеселиться и нужно спеть не только грустную, но и веселую песню. Орфей, хотя был и не слишком пьян, ударил по струнам кифары и запел.

— Адониса Киприда

Когда узрела мертвым,

Тогда она решила,

Убийцу наказать.

Песня, об Адонисе, убитом вепрем, вроде бы к месту, а Орфей, аккомпанируя себе на кифаре, помчался вокруг костра, а остальные герои, взявшись за руки, устремились следом, словно вокруг елочки.

— Крылатые эроты

Помчались по всем дебрям,

И был кабан ужасный

Немедленно пленен.

Я слушал пение, внимал музыке и ошизевал. Мелодия показалась до боли знакомой. Так и хотелось подпеть: «Нам помнится, вороне, а может быть, собаке, а может быть, корове, однажды повезло», но удержался и офигевал молча. Разве в Древней Элладе могло так быть, чтобы исполняли песню на мотив «Пластилиновой вороны»? Да еще кто? Сам великий Орфей, которому положено играть чинно и петь велеречиво, в духе Хераскова или Державина.

Может, я в какую-то другую Элладу попал? Скажем, не в мифологическую, а в игровую? Популярны же нынче книги в серии ЛитРПГ, где живут в компьютерной вселенной. Вон, начитался писатель Куна или Фрейзера и создал свой мир из «Легенд и мифов Древней Греции», а я в него и попал.

— Один эрот веревкой

Тащил свою добычу,

Другой шагал по следу

И гнал свинью ногой.

Сказала Афродита:

«Из всех зверей ты злейший,

Не ты ль, в бедро поранив,

Не ты ль убил мне мужа?»

И ей кабан ответил:

«Клянусь тебе, Киприда,

Что юношу-красавца

Я погубить не думал.

Я в нем увидел чудо,

И, не стерпевши пыла,

Поцеловал в бедро,

Прости меня, Киприда,

Возьми мои клыки,

Зачем клыки носить мне,

Когда пылаю страстью?»

И сжалилась Киприда:

Эротам приказала,

Чтоб развязали путы.

С тех пор за ней ходил он,

И в лес не возвратился,

И, став рабом Киприды,

Как пес, служил эротам.

Пока не околел он,

А нам на то плевать[1].

Аргонавты пели и плясали на берегу, а поляна, возле родника, оставалась нетронутой. Вспомнив, что сегодня не спал всю ночь, а теперь еще приложился к неразбавленному «компотику», решил уйти. Да, лучше пойти спать, чтобы не слушать глупые песни и не расстраиваться. Ухватив чей-то плащ (верну завтра хозяину), устроился не у самого родника (от него веет сыростью и холодом), а чуть подальше. Подумав, притащил еще один плащ. Завернувшись, устроил себе теплое и уютное гнездышко, решил-таки отдаться Морфею (определенно крыша съезжает, иначе бы сказал проще), но почувствовал, что в мою норку кто-то забрался. Нет, определенно не «кто-то», а женщина. Теплая, нежная. Нет, не Аталанта, та покрупнее.

— Ага, попался, — проворковала наяда, прижимаясь ко мне. — Ты решил, что сможешь уйти без моей благодарности?

— Так ты же меня отблагодарила, — жалобно проблеял я. — И поцеловала, и знак этому дураку подала...

— Ну, тогда я еще разок поблагодарю, — нежно сказала девушка, обнимая меня.

И что вы мне скажете? Стоило вырываться, бежать к товарищам, поорать — спасите, меня нимфы насилуют? Даже не несколько, а только одна. Так ведь люди здесь древние, не поймут. А уж коли наяда взялась кого-то насиловать, она доведет дело до конца. М-да... В общем, не сопротивляйтесь женщине, даже если она только что вылезла из родника.

Утро наступило с рассветом. М-да, мудрая мысль. Я проснулся, чувствуя себя разбитым, словно всю ночь таскал мешки. Девушки рядом не было, даже место, где она засыпала, уже остыло. С трудом, но сумел встать.

На поляне никого не было, кроме костра и незнакомого пока аргонавта, помешивающего что-то в котле. Судя по запаху — все та же похлебка. Эх, сейчас бы кофейку испить, но где его взять? Надо было «Арго» на Аравийский полуостров выруливать, там, как я слышал, козы питаются кофейными зернами.

— У тебя совесть есть? — мрачно поинтересовался дежурный аргонавт.

— В каком смысле? — не понял я.

— Ты что, ночью не мог за котлом присмотреть? Или богиню свою попросить, чтобы она поляну от всех тварей закрыла.

Присмотреть за котлом или попросить о том свою богиню? О чем это он? Я и не помню никакого котла, тем более, ночью у меня имелось более важное дело, чем наблюдение за посудой.

— Я вчера вечером, пока остальные дрова на берег таскали, похлебку сварил. Народ с утра будет похмельный, есть захочет, а мне ее только подогреть, вот и все, — пояснил парень. — Сварил, оставил вон под тем деревом, а ночью сюда еноты пришли, и все сожрали.

— Еноты? — растерянно переспросил я, удерживаясь, чтобы не захохотать, а иначе рисковал получить по лбу поварешкой. Или, как называется в нашей Древней Элладе большая ложка, которой помешивают варево?

— Они, сволочи, — подтвердил парень. — Мне с самого утра пришлось и котел мыть, и снова еду готовить.

Вытащив из котла поварешку, подул на нее и снял пробу. Раздумчиво прожевав, посмотрел на меня:

— Давай свою миску, проверим — съедобно или нет.

Ничего себе, он на мне проверит, съедобно или нет. Впрочем, возмущение не помешало подставить миску. Попробовал, вроде и ничего, а распробовал, так и вкусно. Тем более, что сегодня в клейстер добавлена не рыба, а кусочки мяса. Правда, пресновато как-то.

— Вкусно, но соли не хватает, — опустошив половину порции.

— А соль у нас кончилась, — сообщил парень. — Вчера, когда жертву богам приносили, последнюю извели. Я малость морской водички добавил, чтобы посолоней было. Теперь, пока жилья не найдем, без соли придется есть. Не самим же выпаривать?

Я кивнул, хотя и не представлял, как можно выпаривать соль? Слышать, разумеется, слышал, но как это делается не знал.

— А где народ? — поинтересовался я.

— Так на берегу все, спят еще, — ответил аргонавт и усмехнулся. — Ты же здесь ночью с девушкой был, не решились тревожить. Наяда, она хотя и маленькая, но все равно богиня.

Вот те на. А я-то думал, что мое исчезновение с берега и все прочее осталось незамеченным. Как же. У нас как в колхозе, ничего не спрячешь.

— Ты счастливец, — вздохнул кашевар. — Наяда тебе подарила любовь на целую ночь. А вот моя...

— Ты влюбился в наяду?

— Она нереида, дочь морского царя, — снова вздохнул аргонавт. — Я ее увидел, когда она мчалась мимо нашего корабля верхом на дельфине. Фетида всего один раз посмотрела на меня, и я понял, что больше не сумею лечь ни с одной женщиной в мире. Но я бы хотел, чтобы у нас была не одна ночь, а чтобы от нее родились дети.

— Фетида, дочь морского царя, — протянул я, пытаясь вспомнить — где слышал это имя? А ведь слышал и, неоднократно.

— Но кто я такой, чтобы морская царевна уделила мне внимание? — горестно произнес аргонавт. — Пусть я и внук Зевса, но дед сам собирался посвататься к Фетиде.

И тут в моей голове снова щелкнуло. Фетида, дочь морского царя, к которой сватался Зевс, но передумал и выдал ее замуж за смертного героя. Точно. Дочь морского царя — это же мать Ахиллеса! Фетида купала младенца в какой-то подземной речке, сделав его неуязвимым, за исключением пяточки, за которую она держала младенца. А Ахиллеса еще именовали Пелидом, по отцу.

— Тебя же Пелей зовут? — поинтересовался я, а когда парень кивнул, весело спросил: — Хочешь, я немного попророчествую?

— А ты пророк? — с сомнением поинтересовался Пелей.

— Какой из меня пророк? — хмыкнул я. — Ты же слышал, как Лаэрт меня обозвал? Так что, я котломой. Просто, иногда накатывает. Так хочешь или нет?

— А что мне тут в жертву принести и кому? — с сомнением покачал головой парень.

— Так Гере, конечно же, — уверенно сказал я. — Коли пророчество о семье и браке, кому же еще? А что принести... Вон, у меня еще немного похлебки осталось.

Я вылил остатки еды в костер, ожидая, что она зальет горящие угли, но вместо этого огонь вспыхнул еще ярче, устремив пламя куда-то вверх.

— Ух ты! — озадаченно выдохнул Пелей. — А жертва-то богине угодна.

— Неважно, какая жертва, главное, что от чистого сердца, — кивнул я, внезапно вспомнив, что перед тем, как стать супругой Пелея, нереида затеяла состязание по борьбе и превращалась то в медведя, то в огонь, а то в змею. Но оракул никогда не бывает конкретен. Как там пророчества-то произносят? Ага. — Станешь ты мужем морской царевны, если сумеешь укротить ее переменчивость.

— А поточнее нельзя? — нахмурился парень.

— Поточнее нельзя, — строго отозвался я. — Но ты главное пойми — у тебя будет возможностьстать мужем морской царевны, а уж как ты возможность используешь — твое дело. Согласись — это гораздо лучше, чем страдать.

Пока озадаченный Пелей снимал котел с огня, я пошел на берег звать аргонавтов завтракать.

Там проснулись еще не все, хотя кое-кто уже занимался делом — плескались в море, выгоняя остатки вчерашнего хмеля или чинили одежду.

Кое-что здесь изменилось. Точно помню, что вчера в этом месте горел костер, на котором мы сожгли тело Идмона, а теперь высится пирамида, сложенная из огромных камней. Это что, памятник аргонавту или знак будущим путешественникам — мол, здесь есть вода?

Ясон, присевший в сторонке, переговаривается с кормщиком и что-то записывает на пергамент (нет, скорее всего это папирус, отсюда не видно). В уж не лоцию он составляет? А там Автолик, вместе с Лаэртом мастерят какое-то изделие из кожи. Ишь, кружок кройки и шитья. Увидев меня, сын Гермеса и его зять, быстренько спрятали рукоделие за спину. Ладно, имеют ребята право на свои тайны. Другое дело, что Лаэрт очень быстро оклемался после вчерашнего. И нос не сломан и даже синяков под глазами нет, а положено. Или Асклепий лечил его не только холодной водой, но и какой-то магией?

— Завтри-ии-к! — как можно противнее проорал я. Ох, как здорово было посмотреть, как аргонавты подскакивают.

Потом, правда, пришлось быстро убегать, потому что некоторые несознательные путешественники, спросонок принялись бросаться в меня камнями. Один, самый здоровый, явно брошенный моим другом Гераклом, просвистел мимо уха. Впрочем, если бы полубог хотел попасть, он бы попал.

После завтрака мы привели поляну в порядок, собрав весь мусор, который и мусором-то нельзя назвать — кости там, обрывки шкур и веревок, деревяшки и кусочки коры — все экологическое и вскоре должно быть утилизировано самой природой. Теперь о нашем пребывании говорило только кострище.

После завтрака я малость прибарахлился, превратившись из нищего бродяги во вполне респектабельного эллина. То, как меня снаряжали, напоминало помощь рыбаков бедолаге, провалившемуся под лед — кто-то поделился запасными носками, кто-то уступил второй свитер, а кто штаны и так далее. Вот и меня одевали всем миром. Хитон, (а еще миску с ложкой) выделил сам Геракл, плащ подарил Орфей, а шляпу, совсем новую, вручил Пелей. Широкополая, с небольшой тульей — лучшее укрытие головы от палящих лучей. Мне даже было неудобно брать, но аргонавт очень хотел отблагодарить меня за хорошую, хотя и невнятную новость.

Неожиданный дар сделала Аталанта. Мужчины, как правило, не обременяют себя вещами, обходясь тем, что есть на себе, а женщины, иной раз, имеют некий запас. Вот и сейчас, девушка отдала мне свои старые сандалии. И, неважно, что у них сопревшие ремешки, лопнувшие в трех местах, а пальцы и пятка выступали над подошвой, зато я смог теперь ходить и по берегу и по палубе, не опасаясь пораниться о камень или занозить ногу.

Интересный подарок вручили мне Автолик и Лаэрт. Изделие, которое они мастерили, оказалось панцирем из шкуры того самого вепря, убившего нашего товарища. Самого-то кабанчика мы принесли в жертву (на вкус жестковат, но хорошо под винцо пошел), чтобы дорога к Белой скале оказалась полегче, а шкуру сняли. А шкура-то у зверюги толстая, с палец, а то и больше.

Шлем скорее напоминал круглую шапку, а панцирь — накидку, вроде пончо и, пригодятся ли мне доспехи пока неизвестно, но все равно, было приятно.

— Тебе пока придется все носить на себе, — предупредил Автолик. — Иначе и шлем и панцирь станут тесны.

Это он шутит? Хотя, вполне возможно, что при высыхании шкура дает усадку. Ладно, потаскаю свиную кожу на себе, не так уж и тяжело. Вот только, свежая свиная кожа воняет сильно, но потерплю.

— Как все высохнет, шлем неплохо бы медью укрепить, да и на панцирь куски нашить, — подсказал Лаэрт.

— А еще лучше чешую сделать, — хмыкнул я, примеряя панцирь.

— Как это, чешую? — не поняли родственники.

Здесь что, не слышали о чешуйчатых панцирях? Вроде, на Востоке они давно появились.

Сняв с себя доспех, расстелил его на земле и принялся объяснять:

— Вырезать из меди или бронзы кусочки, проколоть дырки и нашить друг на друга. Начать можно снизу, потом идти до самого верха.

— А ведь и точно, — кивнул Автолик. — Так и прочнее будет, и гибкость сохранится.

— А где столько меди взять? Я про бронзу не говорю — панцирь дорогим будет, словно из золота, — вздохнул Лаэрт. — Чтобы медь тонко выковать, не каждый кузнец возьмется, а если толстые пластины, металла уйдет много.

Более опытный Автолик, смекнувший, как улучшить доспехи, предложил:

— Можно и не медь. Если взять кусочек копыта, так оно и не хуже.

Кажется, я потихонечку начал «прогрессорствовать». Что ж, а иначе зачем нужны попаданцы?

Ясон уже дал команду выходить на берег, вытаскивать «Арго» на воду, а я решил быстренько попрощаться.

Опустившись перед источником на колени, слегка дотронулся до воды. Увидев, как под взбаламученной водой проявилось прекрасное личико, натянуто улыбнулся и помахал рукой.

Наяда, высунув голову из-под воды, печально сказала:

— Вот так всегда. Герой уходит, а мне придется сидеть и ждать появления другого героя.Но ты не грусти, потому что я о тебе грустить не стану. Вот, возьми в подарок электрон. Он как-то упал с неба, но мне он не нужен.

Наяда высунула из-под воды кулачок, а когда я протянул свою руку, чтобы взять электрон (а что это такое?) девушка вздохнула и покачала головой:

— Нет, ты не должен до меня дотрагиваться. Если ты возьмешь меня за руку, то я захочу взять тебя насовсем. А люди такие слабые и так быстро умирают.

Маленькая богиня кинула что-то на бережок и скрылась.

Я взял в руки маленький кусочек янтаря. Присмотревшись, увидел, что внутри сидит непонятное существо. Не то муравей, не то маленькая стрекоза.

Еще раз посмотрев на источник, заспешил на берег, чтобы народ не подумал, что отлыниваю.

Спустив «Арго» на воду, мы начали рассаживаться на скамьи, тянувшиеся поперек корпуса. Слева, первое от кормы, место Геракла, за ним ловко устроился Гилас, показывая мне знаком — мол, тебе сюда.

Я плюхнулся на скамью, поерзал, примеряя задницу к месту, на котором мне теперь сидеть, а если не врут сказители — так очень долго. Вроде, задница пока не жаловалась, неровностей нет, лавка отполирована. Жестко, конечно, хорошо бы подушечку подложить, так где ее взять? А хоть бы где и возьму, так коллеги не оценят, решат, что неженка.

Так, кого я уже знаю? Ясона, понятное дело. Капитан ходит по палубе, перемещаясь от носа к корме и обратно, иногда присаживаясь на свободное место. Суровый старик у руля — кормщик Тифий. Говорят, он много лет провел в плену у финикийцев и в Элладе едва ли не единственный, кто умеет направлять движение кораблей. На носу Лаэрт, с которым я успел и подраться и помириться. Лаэрт среди нас самый глазастый, поэтому поставлен впередсмотрящим.

Весла я уже посчитал — ровно сорок, но гребцов побольше. Кое-кто на скамье один, а кое-кто парой, как мы с Гиласом.

Справа, по противоположному борту, напротив Геракла сидят братья Кастор и Поллукс, именуемые Диоскурами. Оба одинаковые, как и Бореады. Кто из них кто, покамест не понял, но вроде бы, дети Зевса и, стало быть, приходятся Гераклу сводными братьями. Или у Диоскуров только один сын бога, а у второго отец земной?

Слева, напротив нас с Гиласом, разместилась Аталанта, за ней Тесей. За сыном Посейдона гребут одним веслом Автолик с Орфеем. Ну, в основном, трудится Автолик, потому что Орфей бегает туда-сюда, перенося кифару и свой голос сообразно дуновениям ветра. Остальных парней я пока не знаю. Разве что, затылком чувствую чьи-то пронзающие ненавидящие взгляды. Скосив глаза, убедился — да, прямо за мной сидят два Бореада, что буравят глазами, а потом Асклепий. Ладно, если сыновья ветра провертят дырку в моем затылке, то авось целитель меня и излечит. Еще где-то Пелий, но его не видно. Остальных ребят я не знаю, а крутить головой и расспрашивать Гиласа — вроде и неудобно.

Мне и хотелось побыстрее тронуться с места, но было грустно. И надо бы кого-то знающего спросить — что символизирует янтарь с насекомым внутри?

[1] Феокрит. На смерть Адониса.

Глава шестая. Семейство Гиласа

— Моему отцу пришлось выплатить за мою мать целых три таланта серебра, — горделиво сообщил Гилас.

—У! — с уважением проговорил я, чтобы что-то сказать.

Три таланта — это вообще, много или мало? В памяти отчего-то застряла цифра, означающая, что талант равен двадцать шесть килограмм и сколько-то там грамм. И запомнилась не из справочников по метрологии, а из сноски в «Таис Афинской» Ефремова. Если взять двадцать шесть килограмм и умножить на три, то получится ... семьдесят восемь килограмм. Много. Впрочем, величина таланта менялась. Одно дело эпоха Александра Македонского, другое дело времена аргонавтов. Вполне возможно, что нынче талант составляет килограмм, а то и меньше. Надо бы как-то узнать, но осторожно.

С новыми мышцами работать здровенным веслом оказалось не так и трудно. Главное, привычка нужна. И к труду привычка, а главное, к монотонной работе. Мой напарник, который Гилас, первый день развлекал меня разговорами. Поначалу я радовался — все-таки, не так скучно, но вскоре я начал уставать от его болтовни. А на второй день юнец меня уже достал. Я даже вспомнил ту болтливую нимфу, которую напоили Геракл со своим братом (кстати, не Эхо ли ее звали?),прикинув, что если выпоить юнцу полбурдюка, возможно, он тоже замолкнет? Но представив, как мой сосед и напарник по веслу повторяет каждое последнее слово, пролетевшее над палубой, передумал. С другой стороны, слушать рассказы парня какое-никакое развлечение, а иначе можно просто свихнуться, случая пение Орфея. Голос у аэда неплох, но нерифмованные тексты, исполняемые под музыку, звучали странно. Надеюсь, что привыкну. Говорят, даже к рэпу можно привыкнуть, если слушать его регулярно. Вот и сегодня, с самого утра сосед завел свою шарманку, но на сей раз он избрал темой свою собственную семью и род. Так я узнал, что он происходит из племени дриопов, услышал, что этот народ происходит от самого Кроноса, а его родной отец Тейодамант являлся царем, взявший в жены Эвридику. Не ту, что не смогла выйти из Аида с Орфеем, а тезку.

— Так ты, выходит, тоже царевич? — без малейшей насмешки поинтересовался я. Из тех аргонавтов, про которых читал, как минимум трое могли претендовать на царские короны. Естественно, сам Геракл, по наущению злобной Геры потерявший право на престол, Тезей — царь Афин и Ясон. Сейчас не вспомню, в каком городке должен воцарится наш капитан (ежели, злобный дядька уступит ему престол), потом узнаю. Подозреваю, что Кастор и Поллукс тоже должны стать правителями (или они уже цари?), да и у остального народа (кроме меня!), течет в жилах либо царская, либо божественная кровь. Получается, наш корабль переполнен принцами крови.

— Царевич, — кивнул Гилас. — Правда, чтобы царем стать, мне нужно убить моего дядю.

Дело ясное. Какой-нибудь дядя или другой родственник либо просто убил этого, как его? Тейодамента, либо выгнал из города. Оказывается, было немного по иному.

— Когда Геракл убил моего отца и прогнал наш народ в Арголиду, сделав данниками Аргоса, то мой дядя возглавил переселение. А когда дриопы пришли и основали свой город, его избрали басилеем.

Я призадумался, если не сказать, что обалдел. Отца Гиласа убил Геракл, а парень так спокойно говорит об этом? Мало того, он постоянно демонстрирует свое почтение к герою, едва ли не стелется перед ним, ревнуя к любому аргонавту, заговорившему с Амфитридом. Маскируется? Типа — месть такое блюдо, которое подают холодным. Вот, опять штампы.

— А Гераклу ты мстить не собираешься?

— За что мстить? — удивленно вскинулся Гилас, едва не бросив весло. — Геракл к себе шел, никого не трогал. Он как раз задушил Немейского льва, устал, проголодался, да еще и жертву Аполлону хотел принести, а по дороге ему отец попался, на колеснице.Геракл моего батюшку вежливо попросил — дескать, подари мне одного вола из упряжки, там их четыре...

— Из какой упряжки? — перебил я юнца.

— Какой ты глупый, Саймон. Понятно дело, что из отцовой. Геракл, вместе со шкурой пешком шел.

— А почему вола?

— Так потому что волы в нее были запряжены, как ты не понимаешь? У дриопов коней нет, то есть, раньше не было, в колесницы волов запрягали. Вот, когда отец отказался вола подарить, так Геракл его и убил, а вола в жертву принес, без разрешения.

— А-а... — протянул я.

— Вот тебе и «а», — передразнил меня Гилас. — Я говорю, Геракл два дня льва выслеживал, потом душил, а еще день свежевал. Представляешь, как он устал шкуру драть? Ее же ничего не брало — ни бронза, ни камень. Хочешь - потрогай, шкура у мачты лежит.

Я чуть не брякнул, что надо было стальной нож взять, но прикусил язык. Какая тут сталь, если даже во времена Трои железо ценилось выше, нежели золото? А до похищения Елены Прекрасно еще сколько лет? Кажется, поколение. Да, странное дело. Кажется, Елена и Кастор с Поллуксом были тройняшками, а братья выглядят лет на сорок, а то и на пятьдесят. Значит, к началу Троянской войны ей будет лет шестьдесят — семьдесят пять. Хорошо бабушка сохранилась. М-да...

— Хвала Аполлону, что подсказал брату челюсть выломать, а потом уже ею и свежевать.

— Какому брату выломать? Ификлу, что ли? — переспросил я.

— О, боги-олимпийцы! — возвел очи вверх Гилас. — Ификлу-то за что? Отчего вы посылаете мне такого глупого слушателя?

— А ты, торопыга, по нормальному рассказывай, а не перескакивай с места на место, словно блоха на львиной шкуре, — рассердился я.

— Тогда я вообще говорить не стану, буду молчать, — заявил Гилас.

Мне показалось, что спина Геракла, сидевшего перед нами, слегка дернулась, словно от смеха. А, так полубог тоже слушает и посмеивается.

Гилас дулся долго, минуты две, а может и три. Наконец, устав молчать, спросил:

— Так рассказывать дальше-то?

— Давай, — кивнул я. — Только, начни со льва. Вот, говоришь, придушил Геракл льва и решил снять с него шкуру, а шкуру зверюги не брал ни камень...

— Ни звонкая бронза, — радостно подхватил Гилас и принялся перечислять. — А еще ее ни медь не брала, ни кость, ни твердое дерево, ни раковина мидии.

— Ни твой язык, — хмыкнул я, а Гилас поддакнул: — Ни мой язык...

С лавки впереди нас раздалось ржание кентавра, а сзади тоненько хихикали братья Бореады — те самые, что в накидках, скрывающих горбики.

— Ты опять издеваешься?

— Ни капельки, — покачал я головой. — Я все про челюсть никак не пойму — у кого ее выломали? И что за брат?

— Геракл — брат Аполлону по отцу, по Громовержцу, — терпеливо пояснил Гилас. — И Лучезарный посоветовал брату, то есть, Амифитриаду нашему, чтобы выломал у льва челюсть, потому что зубы у него, у льва, крепче и острее любой бронзы.

— Теперь понятно, — кивнул я. — Значит, после победы над львом ...

— Немейским львом, — уточнил напарник.

— Ага. Значит, идет это Геракл по лесу, шкурой машет, а навстречу ему твой отец едет, на колеснице, запряженной волами. Так?

— Не по лесу он шел, а по дороге, а шкура у него на плече висела, а отец не ехал, а остановился, чтобы волов напоить...

— Геракл! — окрикнул я своего друга, а тот, обернувшись в полуоборота, спросил: — Чего тебе?

— Если я твоего воспитанника, или кем он тебе приходится? за борт выброшу, ты очень обидишься?

— Ясона спроси, — отозвался Геракл. — Ясон у нас капитан, он за гребцов отвечает. Только предупреждаю, что Гиласа уже два раза выбрасывали. Один раз я сам, второй раз Тесей не выдержал, хотя он парень терпеливый. Выбросим, а он плавать не умеет, спасать приходится. А спасать — так это весла сушить, останавливаться, время терять. Асклепий его отравить обещал, так тоже не подействовало.

У меня промелькнула мысль о наморднике. Или кляп вставить? А может, мне самому стоит засунуть в уши беруши, как Одиссею у сирен? Так воска нет.

— А чего бы ему одному за веслом не посидеть? — поинтересовался я. — Парень здоровый, справится.

— Когда он один сидит, то песни начинает петь, — хохотнул полубог. — А если Гилас песни поет, то Орфей плачет и рвется в море кинуться и утопиться. А Автолик грозится парню язык отрезать.

А ведь дельную мысль сын главного вора подкинул. Отрезать язык — и, никаких проблем. Увы, Геракл поставил меня с небес на землю.

— Но Гиласу резать язык нельзя, ему еще царем становиться, гимны богам петь.

О, боги-олимпийцы! А мне-то казалось, что на «Арго» дедовщины нет. Вот она, изнанка всего ихнего благородства. Посадят новичка на одну лавку с болтуном, чтобы терпел. Котел неподалеку стоит, может, на голову надеть?

Минут пятнадцать, а может все двадцать, мы гребли молча. Даже Орфей, утомленный пением, устало уселся на лавку рядом с Автоликом и принялся менять струну на кифаре. Слышно, как волны бьются о нос корабля и борта и, кажется, поднимается ветер. Жаль, что не попутный, тогда можно было бы отдохнуть от гребли.

— Так вот, я считаю, что мой отец был сам виноват, — вдруг заявил Гилас.

— В чем именно? — обреченно поинтересовался я.

— Тейодамант нарушил третий закон Хирона, — сообщил юнец и снова затараторил. — Первый закон — чтить богов, второй — чтить отца и мать, а третий — чтить чужеземцев и оказывать им гостеприимство. Мой отец не оказал почестей чужеземцу, отказал ему в подарке для Аполлона, поэтому Геракл его и убил. И не только отца убил, но и его воинов, а потом выгнал дрионов с нашей земли.

Хирон, насколько помню, это кентавр. Он еще и законы писал?

— А ты с Хироном знаком? — осторожно спросил я.

— Откуда? — повел плечами юнец. — У Хирона дети царей живут, которых родители от дядюшек и прочих родичей, узурпаторов власти, прячут, чтобы не убили. Я при отце с матерью рос, мне ни от кого прятаться не доводилось. А нынче, как мой дядька власть захватил, я при Геракле, так это еще лучше, чем при кентавре. Чего я в пещере не видел?

— Копыта, например, — вздохнул я.

— Какого копыта?

— Которым Хирон бестолковых учеников учит за болтовню. Ты о законах скажи. Откуда тебе известны законы Хирона, если ты кентавра в глаза не видел? И что там о чужеземцах?

— О законах Хирона нам Тесей с Ясоном рассказывали, они у кентавра учились. Чужеземцев положено чтить, потому что любой человек сам в любой момент может оказаться чужеземцем. Вот, как с моим народом и случилось. Мой отец царь, стало быть, он отвечает за народ, а народ за него. Не оказали гостеприимства Гераклу, теперь на чужбине маются.

Я призадумался. Понятное дело, что Гилас болтун. Но кто он еще? Просто дурак или законченная сволочь?

— А сам-то ты разве не нарушаешь законы Хирона? — поинтересовался я. — Будь я твоим отцом, я бы в Аиде уже сгорел от стыда.

— Чем же я нарушаю? — удивился парень. — Я отцу жертвы приношу. Недавно Гадесу целого барана послал, чтобы Тейодаманту легче жилось. Тьфу ты, не жилось, а существовалось. Какая тут жизнь, если Белая скала тебе прежнюю память высосет, а вода из Леты все начисто отшибет? Когда «Арго» домой вернется, я дядьку убью, верну себе венец царский, тогда и пойду мстить Гераклу. Не один, а с воинами. Сейчас-то какой из меня мститель? Сейчас меня Геракл одним пальцем перешибет. Да и потом вряд ли я силой с Гераклом сравняюсь, так лучше с воинами пойти.

— А вместе с воинами, то справишься? — спросил я, снижая голос до шепота. А вдруг Геракл, который нас слушает, обидится-таки на парнишку, да и выкинет его с корабля, а спасать не станет?

— Не справлюсь, — уныло сообщил Гилас. — Геракл, он всем героям герой. Но мстить все равно придется.

Геракл, все слышавший, опять слегка повернул голову и сказал:

— Я же тебе говорил, что мстить мне необязательно. Если я Гадесу пожертвую сто быков, а жрецы решат, что моя жертва угодна, то ты можешь не мстить.

— А где ты столько быков возьмешь? — усмехнулся Гилас. — Если только у Авгия стада отобьешь. У него, вроде бы, быков больше всех.

— Нет, к Авгию не пойду, — замотал кудлатой головой полубог. — У Авгия конюшни лет пять не чищены, все в дерьме, так что про скотные дворы говорить? Быки, наверное, давно в навозной жиже утонули.

Ха... Стало быть, Авгиевы конюшни герой не чистил? Или пока не чистил? Намекнуть ему, что ли, про очередной подвиг? Впрочем, не стану. Намекнешь, получится «эффект бабочки» и мифа не будет.

— Гилас, ты мне что-то про отца говорил, и про выкуп, который он за твою мать давал, — решил я сменить скользкую тему. — Вроде, целый талант серебра отдал?

— Три таланта! — возмущенно сказал парень. — Что такое талант за мою мать? Тьфу. А три таланта — это столько же, сколько ты весишь. Представляешь?

Я лишь кивнул и мысленно поблагодарил юнца. Значит, если три таланта это мой вес, а здесь (по ощущениям), во мне около восьмидесяти килограмм, то талант и на самом деле двадцать шесть килограмм с небольшим.

— А знаешь, отчего так много? — не унимался Гилас.

— Откуда мне знать?

— Потому что до свадьбы у моей матушки было шесть любовников, — гордо заявил юнец. — Чем больше любовников, тем больше выкуп.

Теперь уже настал мой черед ронять рукоять весла. Ладно, что Гилас держал свою часть крепко.

— А кто любовников считал? — растерянно спросил я.

— Как это кто? — удивился парень. — Дедушка мой считал, отец матери. Они у него на стене висели, на колышках. Все шесть, медом намазаны, чтобы не сгнили до свадьбы и не воняли.

— Любовники дочери? — окончательно охренел я.

— Не сами, конечно, а их головы, — деловито пояснил Гилас. — Тело-то нужно родичам отдать, чтобы сжечь, а головы себя оставлял. А как отец с матушкой поженились, так после свадьбы и головы вернул. А иначе, бывали случаи, что чужие головы присваивали, чтобы цену за невесту набить.

У меня уже не было сил ни спрашивать, ни слушать. Просто греб, силясь представить, как отец ловит любовников (и любовников ли?) своей дочери, а потом отрезает им головы. Как не старался, не смог.

— Саймон, ты не удивляйся, у дриапов обычай такой, — бросил через плечо Геракл. — Если отец застал дочь с парнем, даже за поцелуем, он вправе его убить и отрезать голову. Чем больше голов накопит будущий тесть, тем почетнее для жениха, и тем больше выкуп за невесту.

— А бывает, что и в постели застает? — зачем-то спросил я.

— Так все в жизни бывает, — отозвался Геракл.

— А с дочерью что?

— А что с дочерью-то? — усмехнулся полубог. — Понятно, что ее убивать не станет. Наоборот, гордиться будут. Подумаешь, с парнем легла. Женщина и должна мужчину любить. А мужчины, они мастера женщин, особенно молодых, обольщать. Нет уж, тут должен мужчина думать — тайно прийти, чтобы ласки сорвать или открыто, со сватовством. А что, у вас нет такого? У нас, в Фивах и Аргосе, тоже никто не следит, чтобы девушка до свадьбы себя блюла. Вот, после свадьбы, все по-другому.

Я снова замешкался с ответом. Что имеет в виду Геракл? У нас, это где? В моем мире? Или в том мире, в том городе, где жил этот Саймон, друг Геракла? В моем-то мире нравы достаточно вольные, и отцы, как я понимаю, нечасто (девчонки-то не совсем дуры), но застают в постелях у дочек чужих парней. Дело-то, как все понимают, житейское. Не исключено, что и папка, в своей молодости, еще до свадьбы, забирался в постель к будущей мамке своих детей.Так что, чаще всего отец делает вид, что ничего не заметил (вдруг здесь будущий зять?), в худшем случае — напинает и выкинет парня. Но чтобы убить? Впрочем, и так бывает, но редко, потому что за убийство можно срок получить и дочка тебя может возненавидеть. Но уж головы-то никак не отрезают и на стенках не держат.

Нет, у нас вольностей хватает, нет запретов, кроме моральных, которые никто не соблюдает. Но я никак не думал, что в Древней Элладе царит такая распущенность. Куда боги-олимпийцы смотрят?

Глава седьмая. Жертва Посейдону

Мы шли под парусом два дня и две ночи, так и не отыскав место для стоянки. Ничего, люди привычные, вот только хлеба нет, но вяленой рыбы вдоволь и вина предостаточно. Хуже, что заканчивалась вода, а пить неразбавленное вино и непривычно, и неприятно. А вот куда приставать, чтобы найти реку или источник, никто не знал. Поэтому, как только глазастый Лаэрт, увидел на берегу тонкие струйки дыма, уходящие в небо (а где жилье, там и вода), мы приспустили парус и принялись выгребать к берегу.

Здесь даже не деревня, а целое поселение. Домов или хижин не видно, зато на песке лежат рыбацкие лодки, не меньше двадцати штук, если не больше, сушатся сети.

Верно, жители селения удивились, завидев, как со стороны моря к ним плывет огромная лодка, да еще и под парусом. Но непохоже, что испугались. Или к ним уже приплывали какие-нибудь морские разбойники и для населения стало привычным встречать их появление с оружием в руках? Не знаю, но во всяком случае, туземцы готовились к бою — на берегу столпились люди (одни мужчины!), одетые в шкуры и потрясающие копьями и дубинами. Но мы-то ведь не какие-нибудь пираты, промышляющие грабежом прибрежных селений, а вполне себе мирные путешественники. Может, сумеем все разрешить полюбовно? Аргонавты, как я понял, народ не слишком драчливый. Хотя, за некоторым исключением.

— Братья! — заголосил Ясон, размахивая копьем с примотанной к древку белой тряпкой. — Мы пришли с миром! Мы не тронем ни ваших коров, ни ваших жен и детей. Дайте нам воду, и мы сразу уйдем!

Белый флаг — символ добрых намерений и знак того, что мы готовы к переговорам. Кажется, очень древний символ. Но ответом нам послужили стрелы, запущенные жителями. Штуки три впились в борт рядом с Ясоном, а одна пролетела совсем рядышком с головой нашего предводителя и упала на деревянный настил.

— Дикари! — изрек кто-то из аргонавтов, рассмотревший стрелу поближе. — Наконечники из камня. И человеческую речь не разумеют.

— Варвары, — пронеслось по скамьям с гребцами.

Варвары они или не варвары, но наконечник, будь он хоть из камня или из кости, наносит точно такие же смертельные раны, как и стрела с медным или бронзовым жалом.

По борту «Арго», словно град по стеклу, забарабанили стрелы. Большинство отлетало, не причинив никакого вреда, но некоторые впивались в дерево, а одна, самая наглая, умудрилась влететь в отверстие для весла и поранить Тесея. Рана была так себе, ерунда, но победитель Минотавра от неожиданности взвыл, подскочил и уже собрался хватать свой меч, чтобы в одиночку ринуться в бой и всех победить, но был остановлен Ясоном.

— Тесей, оставайся на месте, — негромко приказал капитан и тот послушно уселся обратно на скамью.

«Ни фига себе дисциплина!» — с восхищением подумал я, еще больше зауважав и Ясона и остальной народ. Мне говорил напарник, что изначально все участники плавания приняли решение безоговорочно слушаться капитана и подчиняться его командам, но я не верил, хотя уже была пара случаев, чтобы убедиться.

— Аргонавты, мы с вами решали, что если придется идти в бой, то только по общему согласию. Мы идем в бой?

— В бой! — заорал мне в ухо Гилас, а остальные искатели приключений завопили: — В бой! В бой!

— Язви их в задницу Медузы Горгоны и копыто Пегаса в придачу!

Ух ты, сильно сказано. Да, а кто это кричал? А, так это я и кричал? То-то смотрю, что после моей «реплики» настала тишина, а аргонавты покачивают буйными головушками и шевелят губами. Не иначе, запоминают...

— Стрелки, приготовиться к бою! — громко скомандовал Ясон. Повернувшись в полоборота, чтобы видеть и нас, и берег, четко уточнил диспозицию: — Бореады, на взлет! Геракл, Диоскуры и Аталанта — с борта. Стрелять по моей команде. В первую очередь выбивайте лучников.

Те двое близнецов, что мне не нравились, вскочили со скамьи, сбросили с себя неуклюжие плащи, прикрывавшие ... И не горбы, оказывается, скрывала грубая ткань, а крылья!

Бореады синхронно шагнули к мачте, одновременно взяв колчаны со стрелами и луки и повернулись к Ясону.

— Зет и Калаид, — строго сказал капитан, обращаясь к крылатым братьям. — Не увлекаться и далеко не залетать.

Крылатые невозмутимо кивнули, перекинули ремешки колчанов на шеи и, расправив крылья, без разбега, рванули в небо. Палубная авиация, блин. Нет, покруче будет. Ни один палубный самолет не взлетит с места, ему разбег нужен или катапульт.

— Ни хрена себе, — только и смог сказать я, наблюдая, как крылатые парни зависли над кораблем и наложили стрелы на тетиву.

— Стрелки, пли! — скомандовал Ясон.

И что тут началось. Сверху по толпе били Бореады, а с корабля по варварам засаживали стрелы лучшие лучники Эллады. И хотя Поллукс, вроде бы, уступал Кастору как воин, но сейчас все его стрелы ложились в цель. Да и мой дядюшка, вместе с прекрасной девой, не допускали промахов.

— Бить по лучникам! — продолжал командовать капитан Ясон.

В рыбацком селении искусных лучников не должно быть много. Вот, если бы мы высаживались где-нибудь на севере, где народ привык бить морского зверя, ходить на охоту, тогда да, трудновато.

Варвары дрогнули, их ряды, и без того довольно нестройные, окончательно смешались, а кое-кто уже пустился наутек. Верно, пора начинать высадку. Ну, чего там Ясон медлит? Пора отдать приказ о боевом десантировании. Я уже сам начал ерзать на скамье, намереваясь показать этим нечестивцам, почем фунт миндаля в рыночный день. Но воины-путешественники прекрасно обошлись и без меня.

Высадка «десанта» шла четко. Видимо, все отработано. Аргонавты, как я втайне опасался, не ломанулись всей толпой к борту (этак бы они и «Арго» перевернули), а спокойно разбирали оружие, обряжались в доспехи, надевали на головы шлемы, а потом выстраивались, насколько позволяли борта корабля, в три линии. При этом, часть гребцов оставалась на своих местах, ожидая команды и уравновешивая судно. Мой напарник, деловито отстранив меня с дороги, взял копье из стойки и прошел в третью линию. Как я успел заметить, щиты никто из воинов брать не стал. Да и зачем они, если вражеские лучники уже выведены из строя, а таскать на себе лишнюю тяжесть нет смысла.

Я растерянно посмотрел по сторонам — дескать, а мне-то что делать? но поймал на себе молчаливый и властный взгляд Ясона — дескать, коли безоружный, так и сиди на месте, не дергайся. Ладно, не буду.

— Первая дюжина пошла! — скомандовал Ясон.

Судно слегка накренилось, но скоро раздался всплеск воды, негромкие ругательства первой партии и «Арго» выровнялся.

— Вторая пошла!

И опять легкое покачивание, всплеск.

— Третья дюжина пошла!

Когда десантировалась (уже без кавычек), третья команда, наш капитан приказал:

— Кормщик, Аталанта и Саймон охраняют «Арго». Остальные — за мной.

Кормщик ничего не сказал, я лишь кивнул, зато девушка выразила свое неудовольствие.

— Вот, как всегда. Если из лука бить, так Аталанта, а как в атаку идти, трофеи брать, так не женское дело, — пробурчала девушка, но подчинилась приказу.

В первой «волне» десанта были самые могучие из нашей дружины — Геракл с Тесеем и Диоскуры. Эта четверка еще в воде набрали такую скорость, что остальные герои едва успевали за ними. Выбравшись на берег и, сблизившись с врагом, вся дюжина одновременно метнула в туземцев копья, а потом, обнажая клинки, атаковали тех из туземцев, кто не упал мертвым или раненым, или не успел убежать.

Геракл вломился в поредевшую толпу, словно медведь в малинник, раздавая удары мечом направо и налево. Он не заботился, чтобы кого-нибудь разрубить и мечом махал, будто дубиной, но и этого вполне хватило, чтобы перебить половину туземцев —попасть под удар полубога никому не пожелаю.

Пожалуй, одного полубога было вполне достаточно, чтобы разгромить толпу дикарей, в шкурах и с каменным оружием, но следом за ним ворвались и остальные. Словом, пока вторая дюжина добралась до места сражения, с противником было покончено.

— Саймон, ты смотри, да не засматривайся, по сторонам следи, — заявила Аталанта.

В отличие от меня, ротозея, девушка не теряла бдительности — прохаживалась по «Арго», посматривая по сторонам. И чего она в море не видела? Волны или дельфинов?

Дзиньк! Это прозвенела тетива воительницы, а с правого борта раздался предсмертный крик. Это еще что такое? Мы же уже победили, а нас атакуют?!

Судя по всему, варвары не были такими уж дикарями. Пока мы махали белым флагом, со стороны деревни в море отправилась лодка с вооруженными людьми. Что ж, вполне разумно ударить по противнику с тыла, а по возможности и захватить корабль. Но рассусоливать некогда, воевать нужно!

Не знаю, откуда во мне что и взялось, но я ухватил копье, оставленное кем-то из аргонавтов и ринулся навстречу здоровенного дядьки, совсем голого, но зато размахивающего огромной дубиной.

Дядька с легкой усмешкой наблюдал, как я подбегаю. Видимо, опознал, что перед ним неумеха. Как мне показалось, время остановилось, а я напротив, слегка ускорил движения, да еще и сумел «считать» мысли своего противника. Он подождет, пока я не нанесу удар, отобьет оружие, а потом размозжит мою голову, ее даже шлем не спасет. Но голова у меня одна, нечего ее под дубины подставлять. Ладно, попробуем по-другому. Перехватив копье, словно боевой шест (спасибо другу, когда-то обучившему меня этому хвату), ударил здоровяка тупым концом не в грудь, как тот ожидал, а в колено, а когда он дернулся от боли, уронив вдоль корпуса руку с дубиной, перевернул копье и уже ткнул острием точно в грудь.

Что-то противно чавкнуло, здоровяк открыл рот, закричал, изо рта выступила кровь, но я, словно во сне, вытащил копье и ударил его еще раз, а потом отопнул раненого, роняя его на палубу. И страшно, и противно, и желудок подступает к горлу, рвется наружу, но все потом. Потом...

Так, что там еще у нас?

Тифий, держась одной рукой за кормило, отмахивался секирой от нападавшего на него дикаря, а Аталанта, сменив свой лук на клинок, дралась сразу с двумя туземцами. Не задумываясь о кодексах чести и правилах боя, я ударил одного из врагов девушки в спину, подождал, пока тот упадет и, наступив на труп, вытащил копье и устремился на помощь кормщику.

— Эй, дятел! — окликнул я варвара, зачем-то обидев неплохую птицу. Тот отвлекся на миг, и этого мига хватило, чтобы Тифий разрубил голову туземца.

Медуза Горгона и все отпрыски Ехидны в придачу! Голова парня треснула, как страусиное яйцо, а во все сторону брызнули кровь, мозги, и теперь я уже не выдержал... Правда, сумел-таки опростать желудок не на палубе, а добежал до борта. Герой Эллады, елы-палы... Позор.

— Что это с тобой? — услышал я слегка насмешливый голос Аталанты. —Ты блюешь, словно первый раз в жизни убил своего врага.

Ишь, как она выражается. Воспитанная барышня сказала бы — мол, тошнит, а эта режет правду-матку в глаза. Сказать девушке правду? Нет, лучше не буду. Получится, что друг Геракла, участник великих походов ни разу в жизни никого не убивал? И пусть Аталанта думает, что хочет.

Вместе с девушкой (кормщик стоял у весла) мы освободили палубу от мертвецов. Однако... Их тут было шесть человек. Когда я посмотрел на разрубленную голову, меня опять начало выворачивать. Не знаю, каким чудом удержался.

А вот оружие варваров оставили себе. Это и трофей, и подтверждение того, что мы и вправду сражались. Заодно я присмотрел себе топор. Не слишком тяжелый, удобно лежит в руке. Правда, лезвие сделано из кремня, но очень искусно. Правильно говорил мой коллега-археолог — в эпоху неолита каменные изделия доведены до совершенства. Впрочем, такой красоты я не встречал ни в одном музее, а их излазил немало, что в нашей стране, что за рубежом.

— Умойся, — сказала воительница, показывая мне один из последних мехов с водой и заботливо предложила: — Полить на руки?

— Спасибо, — буркнул я, с наслаждением смывая с себя пот и кровь.

— Тебе спасибо.

— За что? — удивился я. — Если бы ты не заметила дикарей, то есть, варваров, и не пристрелила троих, они бы нас взяли тепленькими.

— Какими? — не поняла Аталанта. — А разве нас можно взять холодными?

— Тепленькими, означает внезапно, или со сна, — попытался я объяснить оборот из другого времени, но не смог. Впрочем, воительница особо не расспрашивала.

— Если бы не ты, то я не справилась бы с двоими сразу, — честно сказала воительница, а потом словно бы спохватилась. — Не забудь как следует вымыть копье и, хорошо бы, чтобы оно успело просохнуть, чтобы Бореады ничего не заметили. Хотя, — горестно вздохнула девушка, — они все равно все заметят.

Копье крылатых братишек? Понятно, отчего оружие осталось на палубе. Дети Борея мне несимпатичны с самого начала, подозреваю, что и я им тоже. Антипатия, штука взаимная. Но нелепо делать трагедию из-за копья, которым мне пришлось колоть врагов?

— А что такого? — удивился я. Пожав плечами, сказал. — Понимаю, что некрасиво брать без разрешения чужое оружие, а что мне делать-то было? У меня своего оружия нет, пришлось брать первое попавшее. Извинюсь перед братьями, всего и делов-то. Ну, и копье обязательно вымою, и высушу. В каком виде оружие взял, в таком и верну.

— Неважно, зачем тебе понадобилось оружие, — сказала девушка. — Если ты взял оружие без разрешения хозяина, тебя нужно убить. Это закон. Как ты мог все забыть? Даже Геракл не сумет тебя защитить, не имеет права.

— Плохо дело, — вздохнул я. И впрямь, коли дядюшка меня не имеет права защитить, так мне труба. Не уверен, что сумею отбиться и от одного-то летучего сына Борея, а уж от двоих-то...

— Не волнуйся, мы сожжем твое тело на самом высоком костре, какой возможен, а я попрошу Геракла, чтобы он позволил мне бросить факел, — сообщила девушка. — А твою могилу я украшу самыми красивыми цветами, какие найдутся в здешних местах.

— Спасибо, утешила, — хмыкнул я совсем невесело.

— Я очень рада, — просияла девушка. — Я так и думала, что тебе понравится, если я украшу твою могилу.

— Украсишь мою могилу, а что потом?

— А потом твой друг отомстит за тебя, убьет Бореадов, — ответила воительница, с удивлением посмотрев на меня. — Или ты считаешь, что твоя смерть должна остаться неотомщенной? Да и Геракл, как я слышала, давно собирался их убить, только повода не было.

М-да, как все запутано. Они имеют право меня убить по закону, зато за меня можно отомстить. Нет, ничего не понимаю.

— А Геракл не может им отомстить до того, как меня убьют? ему это раз плюнуть, а мне в радость, — с надеждой поинтересовался я.

— Нет, что ты, — замахала руками девушка. — Как можно мстить за еще не совершенное убийство?

— Тогда ладно, — махнул я рукой. — Если они меня все рано убьют, тогда зачем я стану мыть их копье? — Повернувшись к кормщику, громко спросил. — Тифий, как ты считаешь, кого из богов мы должны отблагодарить за нашу победу?

Кормщик задумался, потом неуверенно спросил:

— Может, Ареса? Или Афину Палладу?

— А Посейдона? — поинтересовался я.

— А Посейдона, это само-собой, — уверенно закивал старый кормщик. — Мы, как-никак, сражались на корабле, а любой корабль, он под покровительством Посейдона.

Ну вот, все и решено. Я взял злосчастное копье в обе руки и подошел к борту судна.

— Великий Посейдон, сотрясатель морских глубин и владыка морской! — торжественно сказал я. — Благодарю тебя от всей души и жертвую тебе копье, что принесло нам сегодня победу!

Скрипя сердцем (а классное копье-то!) я двумя руками скинул оружие Бореадов вниз, стараясь попасть на набежавшую к борту корабля волну.

Я смотрел, как оружие качается на волнах, думая, что Зет и Калаид, при всей своей неприязни ко мне, не рискнут высказывать претензии за жертву, принесенную Морскому владыке. Но вот возьмет ли бог эту жертву?

Только я об этом подумал, как копье дернулось, словно бы из глубины моря его ухватила невидимая рука, и пропало.

Глава восьмая. Выбор Тесея

Мы с Аталантой переживали из-за сошедших на берег. Отвлечься бы, но не получалось. Даже разговор не шел. Воительница нервно расхаживала туда-сюда, измеряя кораблик от носа до кормы, а я до боли в глазах вглядывался в берег, ожидая возвращения друзей. Один только кормщик, как держал руку на огромном весле, служившем рулем, так и продолжал ее держать, хотя надобности-то в этом не было. Не то у Тифия нервы стальные, не то это просто его форма существования — оставаться на месте, что бы вокруг не происходило.

Я не сомневался, что победа осталась за нами, а иначе на судно уже хлынула бы волна дикарей, которую нам втроем ни за что бы не удержать. Скорее всего, аргонавты добивают врага, а то уже и собирают трофеи. Подумалось — как легко меняется человек. По сути, то что мы сейчас делаем, называется «пиратским набегом на побережье». Мне никогда не нравились ни финикийцы, ни викинги, потому что они грабили простых людей, а вот сейчас мои симпатии на стороне грабителей, потому что они свои, а жители прибрежной деревушки — простые рыбаки, вдруг оказались врагами. Кого, кстати, мы грабим? По моим расчетам, здесь уже должна быть Болгария, стало быть, «братушек»? Хотя, какие в двенадцатом веке до нашей эры братья-славяне? Предки современных болгар придут сюда через тысячу с лишним лет, а пока все мы (я имею в виду славян), теснимся где-то между Балтийским морем и Днепром или между Черным и Каспийским. Гипотез много, но единой версии нет.

— Может, я сбегаю, посмотрю? — предложила Аталанта, кивая в сторону берега. Верно, воительница надеялась, что коли получит мое согласие, так и приказ капитана нарушить легче, но я только покачал головой. Велено оставаться на корабле и охранять — будем охранять.

Аргонавты вернулись в середине ночи. Аталанта, не выдержав напряжения, к тому времени уже спала, да и старик Тифий дремал стоя, у рулевого весла, один я, как неусыпный Кербер, но одноглавый (не к ночи будь помянут) нес службу. Не хочется использовать штамп, знакомый по школьным сочинениям, но на ум приходила одна лишь мысль — «вернулись усталые, но довольные». Убитых нет, тяжелораненых тоже нет, а небольшие раны, ссадины и ушибы на героях заживут быстро, даже и без Асклепия.

Аргонавты возвратились с добычей, хотя какое богатство отыщется в рыбацкой деревне? Но нам сгодилась и сушеная рыба, и козий сыр, и вяленое мясо. А воду решено набрать завтра. Судя по рассказам, мои соратники не стали убивать всех подряд, ограничившись только теми, кто держал в руках оружие, а если успел выбросить, остался жив. Было ли там еще что-то, касающееся женщин, как это бывает при пиратском налете, я не спрашивал, а мои соратники не хвастали. Подозреваю, что все-таки было.

К моей радости, Бореады не стали высказывать претензий из-за копья, хотя я обо всем честно рассказал. Они даже вопросов не стали задавать — а с чего это вдруг понадобилось приносить жертву Посейдону? Вон, трупы за борт выкинули и достаточно, вот тебе и жертва. Возможно, близняшки не захотели связываться с морским богом, или осознавали, что у меня выбора не было, кроме как взять их оружие, но скорее всего, их удовлетворило копье с бронзовым наконечником, оказавшееся среди захваченных трофеев. На него случайно наткнулся Кастор (брат Поллукса) и собирался отдать мне. И не из-за дружеских чувств, а потому, что безоружный соратник обуза для остальных. Что ж, теперь мне пришлось переуступать копье одному из Бореадов, а кому именно — Калаиду или Зету, пусть их отец разбирает, а самому довольствоваться неолитическим топором. Но все-таки, панцирь и шлем у меня есть, а плюс топор — так и совсем хорошо.

Парни усталые и очень голодные. Костер, разумеется, развели, но только для того, чтобы вскипятить воду и заварить травы, вытащенные из мешка Асклепия, а ждать, пока зажарится мясо или сварится похлебка, сил не хватило даже у самого Геракла. Поели вяленого мяса, козьего сыра, запили травяным отваром (на вкус, кстати, очень даже неплох) и принялись заваливаться спать.

Судя по озадаченному виду нашего капитана, тот ломал голову —кого бы оставить за часового? Похоже, Ясон решил поберечь людей, а часовым назначить себя. Решив, что предводителю отдых нужнее, чем мне (признаюсь — днем успел вздремнуть пару часов), а он весь день на ногах, предложил:

— Если хочешь, то я могу покараулить.

— Спасибо, — не стал отказываться Ясон, потом спросил: — Тебе приходилось готовить еду на сорок пять человек?

— Не приходилось.

Да что там, на сорок пять человек! Мне и на пять-то не приходилось. Предположим, похлебку-то я сумею сварить, если кто-нибудь рассчитает нужное количество муки и мяса.

— Тогда на рассвете разбудишь меня, — сказал капитан. — Я приготовлю завтрак, а заодно научу и тебя.

Ночь обещала быть темной и длинной, а еще и холодной, но аргонавты успели заготовить достаточное количество хвороста. А Геракл, как помнится, притащил сюда целое дерево.

Я сидел, смотрел на огонь, иногда подкидывал хворост, а время от времени, для очистки совести, вставал и обходил наш лагерь, иногда прислушиваясь к звукам. Мало ли что. Хотя тутошнее селение аргонавты «замирили», новдруг неподалеку имеется еще поселение, а даже и не одно, и от него уже спешат к нам мстители?

Но пока, вроде бы (тьфу-тьфу), все в порядке. Цикады, конечно, орут, но им и положено орать. Опять пожалел, что мы не завернули в Аравию, не нарвали кофейных зерен, сейчас бы кстати. Сидишь, попиваешь кофий и в огонь смотришь. Лепота.

Вставая с места еще раз, увидел, как один из аргонавтов встает и идет к костру. Кому это не спится? О, так это Тесей.

— Не могу заснуть, — пожаловался сын двух отцов[1].

Я только подвинулся, освобождая парню место. Тут и жара поменьше, и дым не лезет в глаза. Тесей уселся рядом, взял палку и принялся ворошить угли. Помолчав, поинтересовался:

— Саймон, тебе доводилось делиться тайнами со случайными знакомыми?

Вспоминая, сколько раз в купе поезда или за столиком в ресторане, мне доверялись такие тайны, какие можно услышать только на исповеди, я улыбнулся:

— Мне самому — нет, а вот со мной часто делились сокровенным. Обычно это делали люди, с которыми предстояло скоро расстаться.

Тесей слегка задумался, потом решительно махнул рукой:

— Я знаю, что мы не расстанемся до конца плаванья, но мне хотелось поговорить с кем-то. Ты можешь поклясться, что никому не расскажешь о том, что ты сейчас услышишь?

— Нет, — покачал я головой. — Я же не знаю, о чем ты мне станешь рассказывать, как я могу заранее клясться? Единственное, что могу пообещать, так это то, что не использую услышанное тебе во вред.

Победитель Минотавра опять задумался, но на этот раз думал чуть-чуть подольше.

— Знаешь, мне нравятся твои слова, — сказал Тесей. — Так говорят умные люди. Саймон, я не знаю, из какой ты части Аттики. Судя по выговору, ты мегарец?

Я мегарец? Вот бы никогда не подумал. А я-то себя считал коренным афинянином. В крайнем случае микенцем. Где такая Мегара? Наверное, деревня деревней.

— Но ты наверняка слышал обо мне? Скажи, что говорят о моих женщинах на твоей родине?

И что бы ему эдакое рассказать? Пересказать миф или содержание какой-нибудь художественной книги, где все перевернуто с ног наголову? Впрочем, а кто может сказать, как все было на само деле?

— Говорят, что Тесей не пропустил ни одной женщины, —начал я.

— Нет, не это, — раздраженно прервал меня разрушитель Лабиринта.

— Тогда сам рассказывай, — обиженно хмыкнул я. — Я же не знаю, что угодно услышать великому герою и полубогу. Тем более, что я к тебе в рассказчики не набивался, ты сам попросил.

Мы оба замолчали. Спустя какое-то время Тесей вздохнул и, стукнув себя кулаком по колену, вздохнул, прервав молчание:

— Прости меня. Иной раз я говорю несуразицу и обижаю хороших людей. Скажи — что говорят обо мне, и об ... Ариадне?

Чувствовалось, что Тесею с трудом удалось выговорит это имя.

— Говорят, что эта девушка — дочь царя, влюбилась в тебя и дала тебе клубок ниток, который ты разматывал в Лабиринте. А когда ты убил Минотавра, то смог найти обратную дорогу лишь благодаря этой нити.

— А как мы расстались с ... этой девушкой?

— На обратном пути вы пристали к какому-то острову, там тебе явился Дионис и сообщил, что Ариадна предназначена ему в жены. И ты, хотя полюбил эту девушку, не смог противиться воле богов. Ариадна вышла замуж за Диониса, а ты продолжил свой путь. Но из-за своей потери ты вернулся под черным парусом, хотя обещал победить и вернуться под белым. Царь Эгей, твой отец, увидев, что парус на корабле черный, решил, что ты погиб и бросился с утеса. Все так?

— Все было так и, не так, — сказал Тесей. — Я плыл под черным парусом, потому что другого на критских судах просто не было. А мой отец не бросался со скалы, его столкнули.

— Но ты отправился на Крит вместе с юношами и девушками, чтобы убить Минотавра?

— Я отправился туда, как часть дани, которую Афины должны выплачивать Криту, — усмехнулся Тесей. — Крит берет дань со всех покоренных городов. Каждый год мы отдаем критянам зерно, вино, сыр, овец, а еще талант серебра. Если не отдать дань, то Минос присылает сто кораблей с воинами, тогда они заберут всю молодежь, а наши города сожгут. А еще один раз в семь лет каждый город отдает Миносу семь своих юношей и семь девственниц. Когда я пришел из Трезена, где меня воспитывал дед, к своему отцу, как раз и метали жребий — кому стать жертвой. Чем сын какого-то мелкого царя лучше сына ремесленника, если речь идет о дани великому Миносу? Чтобы воевать с Критом, нужны корабли, а у нас их нет и никто не умеет строить.

— Но «Арго»-то построили, — возразил я, кивая через плечо на море, где стоял на якоре наш кораблик.

— «Арго» строили почти десять лет. Возможно, строили бы и дольше, если бы Гера не послала нам Тифия, проведшего половину жизни в плену у финикийцев, научившегося строить корабли. Но «Арго» уступает в скорости любому критскому кораблю, где на веслах сидит по сто человек. С критянами не хотят связываться даже финикийцы, потому что суда подданных Миноса имеют жесткие клювы, пробивающие любой корабль. Так что, дружище Саймон, я не мог противиться жребию. К тому же, противиться жребию означало противиться воле богов.

Если бы меня принесли в жертву покровителям Крита — моему отцу Посейдону или матери Гее, я не стал бы противиться. Но нас привезли, чтобы принести в жертву Минотавру — мерзкому выродку, рожденному от соития женщины и быка. Когда я узнал о том, кто такой Минотавр, то поклялся именем своего божественного отца, что убью чудовище и верну домой целыми и невредимыми своих спутников.

Крит — очень красивый остров, но Кносс — самое мерзкое место из всех, что мне приходилось видеть в своей жизни. Нет, внешне все выглядело замечательно — высокие крепостные стены, чистые улицы, огромный дворец Миноса и каменные дома, утопавшие в зелени. Вокруг города растут оливковые деревья, виноградники, разбиты пашни. На холмах пасутся овцы и козы. Крит — владыка морей и все жители там счастливы. Я не увидел ни нищих, не бедняков. Даже простые критяне, одетые в длинные хитоны, вышитые серебряными нитками, в Афинах сошли бы за вельмож.Но как можно поклоняться деревянной корове, в которой жена правителя наслаждалась любовью быка? Вот ты, Саймон, чтобы сделал, если бы узнал, что супруга тебе изменила?

— Не знаю, — честно ответил я. — Есть несколько вариантов: я мог бы выгнать жену, уйти сам. В крайнем случае, мог бы убить. Но мог бы и простить. Все зависело от того, почему она изменила, и насколько я люблю свою жену.

— Но ты бы не стал хвастать изменой жены на каждом шагу?

— Разумеется, нет, — хмыкнул я. — Если бы стал хвататься изменой жены, кем бы я выглядел?

Тесей покивал, а потом принялся рассказывать историю, хорошо известную взрослым читателям мифов, но которую обычно опускают учителя, преподающие историю Древней Греции.

— Супруга Миноса — мне даже не хочется вспоминать ее имя[2], воспылала страстью к прекрасному белоснежному быку, пыталась ему отдаться, но тот предпочел царице простую корову. Тогда жена правителя приказала великому изобретателю Дедалу сделать деревянную корову, покрытую шкурой, а сама влезла внутрь. Теперь уже бык не смог обойти вниманием

— А как же запах? — перебил я героя. Все-таки быки избирают временную подругу не только глазами, но и носом.

— А что запах? — не сразу понял Тесей, потом сообразил. — Дедал был великим изобретателем. Он намазал деревянную корову и царицу какой-то мазью, чтобы она пахла, как самка во время течки.

— Умный он, этот Дедал, — сказал я для поддержания разговора.

— Ага, — согласился Тесей. — Так вот — после спаривания с животным царица понесла и, поначалу все радовались будущему наследнику Крита, но когда родился младенец с головой быка, все пришли в ужас. Если бы этот бык оказался Посейдоном, тогда одно дело, но животное было простым быком. Минос мог бы казнить супругу, но он начал хвастать ее поступком, повелел поставить деревянную корову рядом с храмом Деметры и приносить ей дары, а Дедалу приказал выстроить новый дворец, достойный быка Миноса — Минотавра.

Дедал исполнил приказ повелителя и всего лишь за пять лет отстроил дворец, которого никто раньше не видел. Он сравним лишь с дворцами фараонов в далекой Кеми. Если посмотреть сверху, то он напоминает лабрис[3]. Оттого-то дворец и назвали Лабиринтом. На первом этаже расположены комнаты Минотавра — запутанные коридоры, тайные переходы, где даже опытные слуги не могли найти выхода, на втором — покои правителя и его супруги, а на третьем — жилье Ариадны, дочери Миноса и великой жрицы матери Геи.

Юноши и девушки из дани предназначались Минотавру. Их по очереди запускали в переплетение комнат и коридоров, а чудовище поджидало свою добычу, убивая каждого из заблудившихся в Лабиринте. Но если ты услышишь, что бык Миноса их пожирал, не верь. Но Минотавр предпочитал убивать не сразу, а вдоволь поиздеваться над своей добычей. Он мог вспороть брюхо, вытащить из живота кишки, а потом растянуть их по всему Лабиринту и наслаждаться стонами умирающего. Очень любил выкалывать глаза, ломать кости. Девушек лишал девственности с помощью амфоры с разбитым дном.

Живую дань вначале приводили на пир, который давал Минос своим вельможам, а уже потом выпускали к чудовищу. Вот на этом пиру меня и увидела Ариадна, влюбилась в меня, а я в нее.

Я понимал, что у нас нет будущего с этой девушкой. Мне предстояло умереть, а ей властвовать. И я решил первым отправится в Лабиринт, чтобы погибнуть. Увы, я понял, что не смогу сдержать клятву и не верну своих соотечественников домой. Когда уходил, меня догнала Ариадна, дала мне клубок ниток и меч. Веришь, Саймон, я никогда раньше не видел таких мечей. Он был цвета ночного моря, прочнее, чем бронза, но не такой хрупкий и,гораздо острее. И он был не в локоть длиной, как наши клинки, а почти в руку. Ариадна сказала, что этот меч хранится в ее семье после гибели полубогов, что жили когда-то на Крите, до прихода туда людей.

А дальше просто... Я шел, разматывая клубок, пока не встретил это чудовище. Минотавр даже не успел нагнуть свою уродливую башку, как я снес ее этим мечом. Вначале я собирался вынести голову Минотавра и показать ее Миносу, но понял, что в этом случае меня просто убьют. Когда я вернулся, была глубокая ночь, стража напилась и спала. Я собрал своих людей, отыскал Ариадну и мы побежали в порт, сели там на корабль и вышли в открытое море. К тому времени, пока нас хватились, мы уже были далеко.

— А как вы управились с кораблем? —поинтересовался я. — Как ты говорил, корабли у критян стовесельные, да еще парус, а вас, включая царевну, пятнадцать человек.

— О, Минос делает большую ошибку, посадив на весла рабов, — усмехнулся Тесей. — Они сидят, день и ночь прикованные к веслам. Достаточно было Ариадне взойти на судно, отдать приказ, как корабль устремился вперед. Но когда гребцы выдохлись, мы решили пристать к одному из островов.

Я обещал гребцам, что когда они доставят нас в Пирей, то дам им свободу, но пока не стал их расковывать. (И это правильно. Я тоже подождал бы, а иначе, неизвестно, как себя поведут бывшие рабы, став свободными в один миг.)

Мы с Ариадной стали мужем и женой еще на судне, на берегу отыскался алтарь какого-то неизвестного бога, а теперь нам нужно было принести супружескую клятву перед олимпийцами. Мы уже взялись за руки, как появился Дионис со своей свитой и заявил, что Ариадна совершила два преступления. Во-первых, она помогла убить собственного брата, а во-вторых, будучи жрицей Геи, она не имела права становится чьей-то женой, потому что должна принадлежать богине еще пять лет.

— Дионис потребовал, чтобы ты отдал ему свою жену?

Тесей снова умолк, опять поворошил угли в костре, потом сказал:

— Дионис сказал, что боги предоставляют мне выбор: либо я приношу в жертву Ариадну, чтобы она могла искупить кровью свои преступления, либо отдаю в жертву всех тех, кого я спас и пообещал вернуть домой.

Дальше можно не рассказывать. Коль скоро Ариадна не прибыла в Афины вместе с Тесеем, то выбор героя очевиден. Прав ли он, пожертвовав жизнью любимой девушки взамен тринадцати прочих жизней? Да, он избрал меньшее зло. Тесей ни в чем не виноват, но всю жизнь будет жить с чувством вины.

[1] Будущая мать Тесея вступила в связь с пьяным Эгеем, а потом, когда тот заснул, отправилась приносить жертву, где девушку увидел Посейдон и овладел ею.

[2] Пасифая

[3] Двусторонняя секира

Глава девятая. Медные птицы.

Собирался рассказать, как был потрясен и испуган страшным рассказом Тесея, подобно тому, как некогда был потрясен один из литературных героев рассказом лучшего друга, повесившего на дереве собственную жену, но не стану. Меня самого никто не ставил перед таким страшным выбором и осуждать других — дело неблагодарное. Но и оправдывать тоже никого не собираюсь. Словом — пусть каждый Сизиф катит в гору свой собственный камень, а свой камень я стану катить сам. Меня больше интересовало — что за меч дала Ариадна герою, кем и из какого металла он был выкован и куда девался после гибели Минотавра? На ум сразу же приходили атланты с их развитой цивилизацией, но Атлантида, если и существовала, погибла во времена исчезновения мамонтов, а родственники слонов исчезли, дай бог памяти, не то десять, не то пятнадцать тысяч лет назад. Ну, применительно к нынешнему тринадцатому или двенадцатому столетию до нашей эры, поменьше, но все равно, за семь тысячелетий, не сохранится ни один меч, даже стальной.

Сам Тесей на мой осторожный вопрос только пожал плечами — дескать, до меча ли ему тогда было, а куда пропал, не упомню. Вполне возможно, что герой оставил клинок на том острове, где его прихватил кто-нибудь из свиты Диониса и теперь где-нибудь бродит пьяная менада, вооруженная мечом атлантов. Но скорее всего, оружие так и осталось лежать на земле, покрываясь пылью и прорастая культурным слоем и когда-нибудь археологи его отыщут, поместят в каталоги и защитят кучу докторских диссертаций.

Был у меня и еще вопрос. А почему, собственно говоря, с требованием о жертве явился именно Дионис? Какое дело (чуть не сказал — собачье) богу вина до правонарушений жрицы Геи? Понимаю, Гея доводится прабабушкой главному виноделу, но все равно, с каких пор Бахус исполняет ее поручения?

Впрочем, надеюсь, что все мои вопросы рано или поздно разрешатся. А нет, то по возвращению домой (вернусь?), зароюсь в книги и все ответы отыщу там. В самом же крайнем случае придется додумывать. А пока есть и иные дела и забивать голову лишними думами не стоит.

Солнышко слева, а кругом морем. А я нынче назначен впередсмотрящим. Сложно сказать, для чего на «Арго» он вообще нужен — рифов здесь нет, встречных судов никто никогда не видел, но старшим товарищам виднее. Ежели, например, узрею впереди землю — какой-нибудь островок, то должен сообщить о том до того, как мы в нее врежемся. Шучу. Вообще, насколько помню уроки географии, в этой части Черного моря островам взяться неоткуда. Но, кто знает, может, три тысячи лет назад здесь и были какие-то острова? Не следует забывать, что плывем-то мы не по Черному морю, а по Понту Аксинскому, еще не ставшему «гостеприимным» и что здесь сейчас творится, один лишь Зевс ведает, если он и сам о том не забыл. У олимпийцев, хотя они и боги, провалы в памяти случаются.

Море спокойное, кое-где покрыто беленькой пенкой, словно пасущимися овечками, с которыми играют черноморские дельфины. Смотришь и душа радуется, будто и не случилась вчера с нами некая пакость, когда при ясной погоде — на небе, не то, что тучи, а даже облачка не было, налетел резкий ветер, едва не унесший за борт самого Ясона и, чуть не отправивший к Посейдону наше суденышко.

Ветер бесчинствовал недолго, а когда улетел, хлынул дождь, потом посыпался град.

Когда все закончилось, то мы, вымокшие до нитки, избитые градом, словно бродячие собаки, обнаружили, что на «Арго» сломаны три весла, руль, а мачта будто пополам перекушена. Счастье, что ее верхняя часть улетела куда-то в море, а не брякнулась нам на головы. Парус изодран, словно хитон на пьяном сатире, а еще нас отнесло куда-то в открытое море. Слишком-то далеко унести не должно, ночью сориентируемся по звездам и вернемся к берегу, но если попадем без руля в какое-то течение, тогда хуже.

Пелий и его брат Телемон полушутя-полусерьезно предлагали побить близнецов Зета и Калаида. Как-никак, из-за их папаши мы нынче безвинно страдаем. Дескать, если бы они были порядочными детьми, то уговорили бы родного отца не причинять вред ни кораблю, ни путешественникам. Бореады вяло отругивались — мол, папу они ни разу в жизни не видели, а вообще, здесь побывал не Борей, а его брат Нот, южный ветер, хотя и доводящийся им дядюшкой, но родственных чувств ни к кому не питавший, а если кто желает подраться, так они всегда готовы. А вообще, если уж кто и должен отвечать, так это детишки властителя морей.

Бог Посейдон неожиданно воды взбуровил и бурю воздвиг, отовсюду прикликав

Ветры противные; облако темное вдруг обложило

Море и землю, и тяжкая с грозного неба сошла ночь.

Разом и Эвр, и полуденный Нот, и Зефир, и могучий,

Светлым рожденный Эфиром, Борей взволновали пучину

Детишки Посейдона, которых среди нас было минимум четверо (я знаю Тесея и Телемона), дружно заржали и предложили Бореадам развести на корабле костер, чтобы просушить крылья. Мол — как же иначе будете убегать, если дядюшки всерьез разгневаются на своих племянников?

А тут и я, не от большого ума решил сообщить, что дети за отцов не отвечают. И что тут началось! На меня дружненько ополчились все аргонавты, вспомнившие, как боги мстили детям за грехи отцов. И Кадма вспомнили с его потомством, и даже Зевса, который, вроде бы, страдает из-за дел, сотворенных его отцом Кроном. Правда, за что именно приходится отдуваться Зевсу никто не вспомнил, но порешили, что что-то такое да было. А мне напомнили, что хотя я и прикрываюсь именем Саймон, то это вовсе не значит, что боги забыли о потомке титанов по имени Менойтий.

Выпустив пар, народ посмеялся и принялся исправлять нанесенный урон. Часть весел пришлось использовать как стройматериал (я бы сказал, как доноров, да слова еще такого нет) для ремонта мачты и руля, оставшиеся в целости перераспределили. Парус заштопали, как смогли, насадили заплат. Я потому и оказался впередсмотрящим, что Лаэрт вызвался латать парус. Мол, на Итаке у него есть лодка, так что, дело знакомое.

Мачта, конечно же, по сравнению с прежней, получилась неказиста и низковата и парус маловат, но все равно, даже маленький парус способен ловить ветер.

Как я уже говорил, солнышко пока слева, а вот что там такое, чуть ниже солнца? Облако или тучка? В чем я абсолютно уверен, что это не медведь... Кажется, тучка, только какая-то странная. И не черная, а непонятного цвета — переливается и блестит, словно медный пятак. Точнее — множество начищенных пятаков. А еще — не слишком ли быстро тучка увеличивается в размерах? И у нас скорость небольшая, да и облака с тучами так быстро по небу летать не могут. Нет, определенно она мне не нравится.

Повернувшись, позвал нашего капитана:

— Ясон! — А когда тот пришел, поинтересовался. — Как считаешь, на что это похоже?

Капитан только пожал плечами, предположив:

— Если бы туча была черной, сказал бы, что это похоже на стаю птиц или летучих мышей.

— А что за птицы медного цвета? — подумал я вслух.

Мы переглянулись. Кажется, в голову пришла одна и та же мысль — что это за крылатые твари. Ясон немедленно метнулся к корме и вскоре на носу уже стоял единственный человек, уцелевший при встрече с этими бестиями. Медные клювы, крылья и когти. Стимфальские птицы, которые во много опаснее любых гарпий.

Мы уже втроем всматривались в ясное небо, на фоне которого блестели медью уже не тучи, а вполне различимые существа с крыльями.

— Вот они, снова встретились, — вздохнул Геракл. — Стало быть, не всех я их у Стимфала перебил, не всех. Эх, братец, ну на кой ты их создавал?

До меня не сразу дошло, о каком братце сказал Геракл. А, так это он об Аресе, боге войны. И впрямь, на кой хрен богу понадобились медные птицы-убийцы, если он их нигде не использовал? А может, маленький Арес сделал себе игрушки, а потом о них и забыл, когда вырос, а птички взяли, да одичали? Что ж, такое вполне могло быть.

— Ясон, сейчас они начнут метать перья, а перья у них такие, что могут и щит пробить.

— Геракл, ты с этими птицами уже имел дело, ты и командуй, —сказал Ясон, уступая на время власть.

Геракл кивнул, перевел взгляд на меня:

— Саймон, тебе здесь нечего делать. Бери мою шкуру, Гиласа и прикрывайте кормщика.

Я пошел за шкурой Немейского льва, как в спину меня толкнул рев полубога:

— Бореады, готовьтесь к полету, птицы летят!

Зет и Калаид синхронно сбросили накидки, потянулись к колчанам, а потом одновременно ударили друг друга кулаками в лицо и зашипели, словно являлись не детьми ветра, а сыновьями змеи. Чего это они? Забирая шкуру, лежавшую около мачты, я косил глазом на Бореадов, силясь понять, в чем же дело? Но тут до меня дошло — дети северного ветра и непревзойденные лучники, после боя с береговыми варварами расстреляли все стрелы и не озаботились пополнить колчаны! Скорее всего, Зет понадеялся на Калаида, Калаид на Зета. Что ж, лопухнулись братишки, но и так иной раз бывает. Но не исключено, что братьям просто негде было пополнить запасы. Отыскать свои стрелы после сражения почти нереально, новые наконечники негде взять, а если и существует некий запас, то в море соорудить древки просто негде.

— Гилас, где твои стрелы? — пихнул я напарника, который, как и другие, пялился в небо. А ведь знаю, что у него и лук есть, и стрелы. Хочет юноша быть похожим на Геракла, но вот возможности проявить себя пока нет.

— А? — округлил парень и без того круглые глаза, становясь похожим на рыбу.

— Быстренько отдай свои стрелы Бореадам, а мы с тобой идем прикрывать Тифия, — приказал я, демонстративно потряхивая львиной шкурой.

К счастью, Гилас не стал спорить, доказывать, что стрелы ему самому нужны (иначе заработал бы плюху, честное слово), а просто кинулся к своему колчану и отдал его близнецам. Еще кто-то из аргонавтов, понявший, в чем дело, бросил полный колчан в сторону братьев. Вот, теперь крылатым можно взлетать и начинать бой.

Эх, если бы не заморочка с пустыми колчанами, Бореады взлетели бы чуть пораньше, вполне возможно, сумели бы остановить атаку птиц еще на подлете.

— Лучники —товсь! — загремел голос Геракла, словно отдаленный раскат грома. —Остальным — укрываться щитами и прикрывать лучников! Лучники, бейте в пузо, оно мягкое!

Мы с Гиласом встали с двух сторон от нашего кормщика, вытянули руки и растянули над головой Тифия шкуру немейского льва, защищая старика от птиц.

Я ждал, что крылатые твари начнут пикировать башкой вниз, словно штурмовики, наносящие удары по колонне с вражеской техникой, но птицы словно бы зависали в воздухе, а потом начинали махать крыльями, из которых полетели перья. Эти перья, ярко блестевшие на солнце, словно стрелы летели вниз, вонзаясь в палубу и, пробивая насквозь щиты.

— Ехидново семя! — услышал я сдавленную ругань Гиласа, потом тяжкий вздох.

Кто это юнца ругаться-то так научил?

Одно из «перышек» ударило по шкуре льва, подскочило, потом слегка «чиркнуло» парня по левой руке, оставив царапину и он, уронив раненую руку вдоль туловища, удерживал тяжелую шкуру только правой. Я видел, что ранение пустячное, даже крови нет, но Гилас уже принялся страдальчески закатывать глаза.

— Держись! — приободрил я товарища, а когда увидел глаза юнца, в которых отражались страдания умирающего, принялся декламировать: — Держись, мой мальчик: на свете два раза не умирать. Никто нас в жизни не может вышибить из седла!

— Ты о чем, Саймон? Из какого седла? — оторопело спросил Гилас, явно забывший о своей «смертельной» ране.

— Такая уж поговорка у Геракла была,— бодро закончил я строчку, переиначив слова выдающегося поэта[1].

— Львиную шкуру ровнее держите, бараны морские, — неожиданно изрек Тифий.

Я чуть не прыснул от неожиданности. Обижаться на строго кормщика глупо. Он разговаривал редко, но мог и Ясону сказать пару ласковых, а на днях назвал самого Геракла толстяком, из-за которого корабль способен пойти ко дну.

Кого другого полубог мог бы и убить за подобное оскорбление (толстяком Геракл не был, а вот тяжелым — да), но от кормщика стерпел.

К тому же, ужасно понравилась фраза старого кормщика. Хоть прямо сейчас бери и вставляй в «Илиаду». А может, мне самому попробовать поговорить гекзаметром?

— Льва немедийского шкуру схвати, о мой отрок безмозглый, — начал я, но Гилас, снова собравшийся умирать, проблеял, словно обычный баран, а не морской и пришлось прикрикнуть на парня, перейдя на низкую прозу:

— Двумя руками шкуру возьми и повыше ее подними! Не видишь, она Тифию на глаза налезает? Сейчас урулит он нас куда-нибудь, в дупло к Полифему.

Пока мы препирались и смешивали стихи Гомера со строчками Симонова, рядом с нами и в небе, над нами, шел бой.

Я поначалу думал, что творения Ареса — создания безмозглые. Ан, нет. Мозги у них есть, да еще какие! Атакуют умело, стараясь не подставляться.

Правильно оценив появление нашей «авиации», медные птицы разделились на две боевые группы. Та, что поменьше, атаковала Бореадов, пугая близнецов медными клювами, отчего крылатым братьям приходилось не столько стрелять, сколько уворачиваться от ударов, а то и удирать, выписывая по небу замысловатые виражи. Я уже не раз задавал себе вопрос — как это дети Борея умудряются летать по небу на таких маленьких крылышках, что противоречит и физическим и биологическим законам, но ответа так и не нашел. Летают, и ладно. Птиц не сбивают, но, по крайней мере, отвлекают от нас часть неприятельских сил.

На палубе дела шли неплохо. Щитоносцы, умело прикрывали товарищей, а лучники посылали в небо стрелу за стрелой, поражая самых настырных пташек, приблизившихся к нам ближе, чем оно того стоило. Нам повезло, что брюшки у птиц оказались не бронированными. Видимо, их создатель не думал, что кто-то осмелится давать отпор и сбивать его творения. А Геракл, с его огромной силой и меткостью, умудрялся пробивать даже «бронированные» места — и головы и крылья.

Но все-таки, время от времени то одна, то другая птица прорывалась и засыпала моих товарищей медными, заточенными до остроты бритвы перьями. И не каждое перышко застревало в досках или впивалось в палубу. Вон, у Тесея из плеча торчит медное острие, а победитель Минотавра, словно бы не замечает ранения, прикрывая щитом своего напарника, стреляющего из лука. А тут на палубе лежит парень, имени которого я не знаю, а возле него суетится Асклепий, перевязывающий грудь. Я чуть было не бросился на помощь, но, увы, надо было прикрывать Тифия, это важнее.

— Эй, потеряшка таврическая, тебе ногу не жжет? — услышал я голос кормщика.

Не враз и понял, кто у нас «потеряшка», да еще и «таврическая», потом осознал, что это я и есть. Ишь, как он образно! А что у меня с ногой?

Ох ты, Медуза Горгона и Колосс Родосский в придачу! Оказывается, в мое бедро угодило перо, а теперь из ноги торчит только его хвостик. Или, как правильно-то — очин? Вот тебе раз...А я тут стою, ничего не замечаю, а у самого под ногами уже натекла целая лужа крови. И что теперь?

— Эй, малек из царской семьи, шкуру бросай и кормило держи, — буркнул Тифий, показывая Гиласу на руль.

— А птицы? — робко возразил паренек, на что кормщик только махнул рукой: — Перво-наперво товарищу нужно помочь, а уж потом все остальное.

Львиная шкура полетела на палубу, а Тифий дал указания Гиласу:

— Вон, видишь спереди волна идет? Так правь судно поперек волны, и все дела.

Я почувствовал, что начинаю слабеть, поэтому позволил себе улечься на палубу.

— Ну-ка, заморский чудак, дай-ка гляну,— проговорил Тифий, а затем, без всякого предупреждения, без церемоний вытащил медное перо из моего тела. Послушав все то, что я высказал, старик уважительно покрутил головой. — Вон как умеешь... А я таких слов ни у финикийцев, ни у троянцев, даже у чернокожих нубийцев не слышал.

— Он тут недавно Геракла к какой-то матери послал, так Амфитрид до сих пор думает, куда идти, — наябедничал Гилас.

Мне стало слегка стыдно за «недозволенную» речь и я вздохнул:

— Поднахватался, пока у тавров в плену был, теперь лезет из меня всякая дрянь.

— Хорошо, что она из тебя лезет, хуже, коли дрянь в тебе остается, — совершенно серьезно сказал кормщик, прощупывая мою ногу. — Только, когда она из тебя лезть начинает, в сторонку отходи, чтобы других не задело.

А вот теперь мне стало совсем стыдно.Захотелось провалиться сквозь палубу, и утопиться в негостеприимной море.

— Прости, это я не нарочно, — повинился я перед стариком, а тот лишь кивнул: — Понимаю, что когда в тебе вершок меди сидит, то и не так вывернет.

— Может, Асклепия позвать? — предложил Гилас.

— Можно и Асклепия, только к чему? — пожал плечами старик, вытаскивая откуда-то свой мешок. Покопавшись, достал оттуда узкую полоску холста, свернутую в рулон и принялся бинтовать мою ногу. — У целителя нашего сейчас дел невпроворот, пусть себе лечит. А тут, рана, хотя и глубокая, но неопасная, кость цела. Крови ушло много, так ведь Асклепий-то кровь назад не вернет, верно? Сейчас перевяжем, пару дней полежишь, вина попьешь, с недельку похромаешь, а потом можешь по девкам бегать.

— По наядам он бегает, — слегка завистливо хихикнул Гилас.

— А по мне, так без разницы, будь она хоть наядой, а хоть дриадой, — философски заявил старик и вынес заключение. — Главное, чтобы хвоста не было и дышала. Ежели, все на своих местах, значит девка.

[1] Константин Симонов. Сын артиллериста.

Глава десятая. Поцелуй Аталанты

Мы все-таки сумели отбиться, уничтожив почти всех летучих тварей. Может, штук пять «птичек» и уцелело, но они теперь не представляют угрозы для проплывающих путешественников. Надеюсь, со временем морской воздух и сырость сделают свое дело, добив уцелевших.

Правда, нам и самим изрядно досталось — из сорока пяти членов команды человек двадцать получили ранения — у кого полегче, у кого-то потяжелей, и Асклепий твердо сказал (почти приказал!) Ясону срочно идти к берегу. Дескать — раненых много, а воды мало, а еще и жара, да такая, что даже бывалый Тифий изнемогает. Так что, если не пристанем, то денька через три половина команды превратится в покойников, а мертвецов на весла не посадишь. И так уже есть опасение, что одного из наших живым до берега не довезем, поэтому, не стоит усугублять.

Ясон, человек умный, все понимает, только вот, куда плыть? И дело не только в раненых (герои, чего с ними станется, а кто умрет, значит так угодно Мойрам), но надо и корабль подремонтировать, мачту поставить новую, весла вырубить. Еще неплохо обновить запасы стрел. Наконечников, благодаря медным перьям, теперь много, но к ним еще и древки нужны.

Где он, ближайший берег? Тут и наш старый кормщик Тифий, ни разу не бывавший в этих водах, помощник плохой. Вроде бы, о приближение берега должны извещать чайки? Так где они, чайки-то? Или их всех медные птицы поизвели?

Капитан подошел советоваться с Гераклом, как с самым бывалым членом команды, но наш полубог только пожал плечами. До этих мест он тоже покамест не добирался, хотя и слышал пророчество, что ему суждено пойти в Кавказские горы, чтобы освободить Прометея. Кавказ, как известно, где-то в этих местах, рядом с Понтом, но вот где именно, никому неизвестно.

— Саймон, ты же у тавров был, совсем рядом,— обратился ко мне Ясон. — Может, посоветуешь, куда плыть?

Вот уж, нашел советчика. Разумеется, я не сомневался, что если мы плывем по Черному морю, то рано или поздно пристанем к какому-то берегу. Вопрос — а плыть-то сколько? До Крыма или, скажем, до Керченского пролива, далековато, не дотянем, пусть каждый второй аргонавт и сын какого-нибудь божества, а каждый третий — внук или правнук двух божеств сразу, но тела-то у всех вполне человеческие.

Но если пораскинуть мозгами... В принципе, шквал не мог забросить нас слишком далеко в море, стало быть, мы должны сейчас находиться где-то в территориальных водах нынешней (то есть, будущей) Болгарии. Крайний случай — милях в ста— ста пятидесяти от Румынии. Как бы угадать, чтобы вернуться в Румынию, а не отправиться в Крым? Нет, если пойти до Крыма, еще куда ни шло, а если «резанем» до Батуми? До Тавриды, так километров триста, а до Батуми, то есть, до Колхиды, так тысяча с лишним. Триста, супротив тысячи, ерунда. Но все-таки, если мы не поперек, а вдоль моря пойдем? Геракл-то, конечно выживет, отыщет гору, к которой прикован титан (вроде, он мой родственник?), а остальные? Вон, хотя и перевязал меня кормщик, но рана может и нагноиться, а что потом?

Пожалуй, в моем мире, получи я такое ранение, да без обработки, в абсолютной антисанитарии (тряпки, вытащенные кормщиком из мешка, вряд ли кто-нибудь кипятил), точно бы рана загноилась, и я сейчас лежал бы с температурой за тридцать девять, ожидая приезда «скорой» с антибиотиками, а нынче, не то, чтобы хоть бы хны, но в обморок не падаю, веслом гребу, да еще и по сторонам смотрю.

Так что ребятам-то подсказать?

— Давай туда, — показал я большим пальцем за борт, в сторону заходящего солнца. Кажется, солнце должно заходить в сторону моря? Или наоборот, оно оттуда всходит?

— А почему туда? — недоверчиво спросил Ясон.

Не станешь же говорить капитану, что если не знаешь, куда плыть, то какая разница, в какую сторону поплывешь? Поэтому ответил туманно:

— Я перышко кинул, оно направление показало.

— Перышко?

— Перышко, которое мне птица страшная в бедро засадила, погадал, куда идти, а оно направление показало. Мол — гребите, парни, там берег будет, там и река рядом.

Ясон только погладил бородку, сделавшись еще больше похожим на капитана Немо, обдумывающего — сразу ли потопить английский фрегат, или попозже, пожал плечами и отправился на корму давать указания Тифию.

Гребли мы час, два, а потом старый кормчий, уступив руль Ясону, начал делать какие-то странные и непонятные вещи — привязав к веревке кувшин, принялся забрасывать его в море, а потом пробовать воду. Попробовал тут, с одного борта, перешел на другой, забросил кувшин подальше, опять попробовал, словно дегустируя, прополоскал рот, прислушавшись — а что скажут рецепторы на языке и нёбо, выплюнул воду и махнул Ясону, разрезая ребром ладони воздух слеванаправо, показывая, чтобы тот слегка повернул руль.

Спустя полчаса Тифий взял очередную пробу, прополоскал рот и, кажется, остался доволен. Елы-палы и Афина Паллада в придачу, так старик же устье реки ищет. Вернее, он его уже отыскал. И как это я сразу не догадался? Ну, кормщик, ну дает! Тифий — морской бродяга, способный отличить пресную воду от морской по ее оттенку, отыскать в соленой воде легкий намек на то, что в нескольких милях отсюда в соленую воду добавляется пресная. Любопытно, старик тоже сын какого-нибудь морского божества, заполучивший талант на генетическом уровне, или это результат жизненного опыта?

Не так и скоро, но и недолго, мы пристали к берегу. Те, кто способен ходить, выбирались самостоятельно, а увечных снимали товарищи.

Геракл, как самый здоровый, перенес меня за борт и бережно передал на руки Кастора и Поллукса. Дети Леды уже собрались тащить мою тушку на берег, но вмешалась воительница.

— Посадите-ка Саймона мне на спину, — сказала Аталанта, поворачиваясь к братьям. — А сами примите Флианта.

Я попытался возразить — дескать, сам как-нибудь доковыляю, здесь мелко, волной не собьет, но меня никто не послушал, усадив на закорки девушки. Диоскуры же приняли от Геракла другой груз — труп Флианта, заполучившего медное перо в грудь, прямо в сердце. Увы, даже Асклепий не всегда сумеет помочь. Удивительно, что Флиант протянул целый день, а не умер сразу.

— Держись за плечи, — велела воительница и сразу же пригрозила. — Станешь за грудь хватать, в воду скину.

Я прижался к горячей спине Аталанты (кстати, она нынче была в хитоне, а не голышом, как обычно), честно пытаясь держаться за плечи, но руки соскальзывали вниз, к животу. Не вру, именно так.

— За плечи не получается, можно я тебя так обхвачу?

— Обхватывай, но не слишком крепко, я не из бронзы, — прорычала воительница, устремляясь вперед и шлепая по воде крепкими ногами.

Интересно, это она о чем? Я и так знаю, что девушки состоят из живой плоти, но что Аталанта имела в виду?

Пока думал, воительница выскочила на берег и сгрузила меня рядом с такими же инвалидами, возле которых суетился целитель. Ну уж нет, я здесь лежать не стану, я же почти здоров, а раненых и без того хватает.

— Аталанта, если не трудно, помоги мне встать на ноги, — попросил я.

— А устоишь? — усмехнулась девушка.

— Так у меня только одна нога ранена, а вторая здоровая.

С помощью воительницы я встал, сделал пару шагов. Вроде, ходить могу. Вот только раненая нога, которая вела себя вполне прилично, пока сидел на скамье, отчего-то отказывалась слушаться. Нет, так дело не пойдет.

— Посиди пока, а я костыль поищу, — сказала воительница, усаживая меня обратно на землю.

Девушка убежала, а я остался на месте. Кто тут у нас неудачливый? Вон, неподалеку Тесей лежит, весь замотан бинтами и глаза прикрыты. Дышит хоть? Вроде и ничего, дышит. Значит, сын Посейдона получил ранение не только в плечо (это я видел), но и в другие места. И чего он без щита вылез? Или же...?

М-да, а ведь это следовало ожидать. Не настолько я хорошо знаю мифы, но читал много и с удовольствием, и в пересказах и с комментариями. Кое-что в жизнеописании Тесея меня смущало: почему этот парень всегда искал смерти? Путешествие на Крит и убийство Минотавра в расчет не берем, там все ясно. А остальное? И Елену Прекрасную похитил, прекрасно зная, что это ему с рук не сойдет, и в Аид спустился, дразня саму смерть, и еще совершил много чего такого, чего не следовало ожидать от здравомыслящего героя. Раньше считал, что от чрезмерной самоуверенности, а теперь знаю истинную причину.

Да, и на «Арго» за золотым руном он отправился в надежде заполучить смерть. Золотое руно... Хм... А ведь за все время плавания — сколько я здесь, не то неделя, не то две?, ни разу ни от кого не слышал ни о Колхиде, ни о конечной цели похода — золотой шкуре барана. Не странно ли?

Чем больше я о том думал, тем больше это казалось странным. Сам я ни разу ни у кого не спрашивал — зачем мы плывем и куда плывем, потому что это казалось само собой разумеющимся — уж коли это «Арго», а команда подобралась исключительно из героев, так и плывем мы в Колхиду, за золотым руном. Так почему же мои товарищи не упоминают? Допустим, аргонавты люди суеверные, как и положено древним эллинам и о золотом руне не говорят, чтобы не сглазить. Но ведь в беседах должны мелькнуть хотя бы географические наименования, вроде Кавказа или Колхиды? Наверное, стоит осторожненько расспросить народ, начав с самого болтливого, с Гиласа.

Явилась воительница, притащившая свежесрубленную рогатину.

— Вот, подарок тебе! — торжественно заявила Аталанта, вручая костыль.

Девушка порывалась помочь мне встать, но я отстранил ее руку:

— Сам попробую.

Сумел встать, вставил под мышку рогатину. Девчонка молодец — подобрала костыль под мой рост, догадалась оставить сучок, чтобы удобнее держать.

— Аталанта, ты умница! — объявил я. — Я бы тебя поцеловал, но боюсь. Решишь, что в мужья набиваюсь, а бегун из меня нынче, как из Геракла ткачиха.

Аталанта, кокетливо передернула плечиком, а потом лукаво посмотрев на меня, спросила:

— Саймон, скажи, а когда Геракл с Лернейской гидрой сражался, тебе не было страшно?

— А мне-то чего бояться? — хмыкнул я, осознавая, что вопрос с подвохом. — Геракл с этой гидрой и без меня справился.

— А разве не ты обрубки ей прижигал?

— Какие обрубки? — сделал я удивленный взгляд.

— Как это, какие? Амфитрид Лернейской гидре головы отрывал, а нее новые нарастали. Вот ты тогда и начал обрубки факелом прижигать, чтобы не отрастали.

— Не было такого, — уверенно сказал я. — Гидра с перепугу в пещеру забилась, Геракл туда факел кинул — ни гидры не стало, и не пещеры.

Взгляд Аталанты из лукавого стал растерянным.

— А разве гидра не в болоте жила?

— В болоте, — кивнул я. — А на болоте островок был, а на нем скала, а в скале пещера. Лернейская гидра, когда узнала, что на нее великий герой идет, туда с перепугу забилась. Ты на болоте бывала, пузырьки видела? Это такой газ, дыхание болота, оно может гореть, если куда-то набьется.

Я не понял, отчего засмеялась Аталанта, а когда осознал, было поздно. Оказалось, что за моей спиной стоит Геракл и внимательно слушает.

— Не знаю, какая бы из меня ткачиха получилась, но прял я неплохо, — пробасил мой друг, не подумав обидеться.

— Когда это ты успел? — удивилась Аталанта.

— Когда Омфале служил, — сообщил герой.

Аталанта кивнула, словно вспомнив о некой общеизвестной детали, а я принялся вспоминать — кто такая Омфала, и почему Геракл у нее прял, но так и не вспомнил[1].

Полубог с усмешкой посмотрел на меня, крякнул и покрутил головой:

— Сколько про себя баек слышал, но такой завиральной, ни разу в жизни не было. Ишь ты, пещера на болоте... — Повернувшись к Аталанте, Геракл спросил: — А зачем ты Саймона спрашивала про гидру? Разве не помнишь, что со мной Иолай был, сын Ификла и мой племянник?

— Да я-то помню, — усмехнулась девушка. — Просто, я уже человек двадцать знаю, которые помогали, когда ты подвиги совершал. Трое вход в пещеру заваливали, где лев сидел, человек пять в барабаны били, когда ты с птицами бился, а уж сколько тех, кто с гидрой сражались, не упомню! Саймон, наверное, первый или второй, кто врать не стал. Вернее, врать-то он врал, но о другом, — поправилась воительница и вздохнула — Если так дальше пойдет, то скоро выяснится, что не Геракл подвиги совершал, а кто-то другой, а ты только рядом стоял.

— Это нормально, — кивнул я, вспоминая, сколько одноклассников было у моего земляка Александра Башлачева. А уж сколько народа вместе с товарищем Лениным бревно во время субботника несло, так вообще жутко.

— Пускай врут, — отмахнулся Геракл. — Коли сам услышу, то по башке дам, а нет, так и ладно. На мой век подвигов хватит, а как о них вспоминать станут, после моей смерти, мне уже все равно.

— Не волнуйся, о твоих подвигах не забудут, — засмеялся я. — Еще и дополнят, и приукрасят.

Геракл посмотрел на меня, подмигнул. А ведь он знает! Не зря же столько времени по моему миру болтался, наверняка и книги о себе прочел, и фильмы смотрел. Интересно, как ему молодой Шварценеггер понравился?

— Ты Аталанту поцеловать хотел, — напомнил Геракл. — Если она позволит, тогда целуйтесь быстрее, да и пойдем.

— Поцеловать можешь, — разрешила девушка и уточнила,показывая на щеку. — Вот сюда.

Я собирался чмокнуть воительницу в щечку, но неожиданно попал в губы. Но именно, что только попал, потому что губы не ответили на поцелуй. Аталанта слегка отстранилась и спросила насмешливо:

— Лучше, чем с наядой?

— С какой наядой? — сделал я удивленные глаза, а потом вроде бы вспомнил. — А, ты про девочку из родника? Так у меня с ней ничего не было.

— Эй, я же сказал, чтобы целовались быстренько, а отношения позже выяснять станете, — пробурчал Геракл. — Флианта уже обмыли, умаслили, теперь только нас ждут, чтобы костер зажечь. Если идти не можешь, понесу.

Вот уж нет, как-нибудь сам доберусь.

Тело аргонавта уже лежало на костре, а народ переглядывался, решая — кто должен зажечь огонь? Не то Ясон, как глава экспедиции, не то Тифий, как самый старший.

— Отдайте его мне, — услышали мы слегка глуховатый голос.

Здесь только что никого не было. А вот, поди же ты, словно из ниоткуда, появился молодой мужчина, едва ли не юноша, с длинными кудрявыми волосами и в длинном белоснежном хитоне.

Кивнув Гераклу и одному из Диоскуров, он подошел к погребальному костру и взял на руки тело Флианта. Посмотрев на нас, сказал:

— Я сам позабочусь о своем мальчике.

Легко, словно младенца, юноша нес могучее тело аргонавта. Дойдя до первых деревьев, он словно пропал, растворившись в лесу вместе со своим грузом.

— А кто это был? — озадаченно спросил я.

— А ты разве не понял? — повернулся ко мне Геракл. — Братец это мой был, по отцу. Флиант — его сын, самый любимый.

Я только хлопал глазами, пытаясь вспомнить братьев Геракла по отцу, способных так вот взять, появиться, а потом пропасть. Понятно, что это кто-то из олимпийцев. Но кто именно? Если Арес, то где его шлем? На Аполлона, хотя парень красив, он все-таки не тянет. Кто там еще есть? Гермес еще, но этот появляется в крылатых сандалиях, а Гефест хромой. Нет, не знаю.

— А как его имя? — робко поинтересовался я.

— Богов, Саймон, надо знать в лицо, — наставительно произнес Геракл. — Иначе можешь очень крупно ошибиться. Или получится как с теми пиратами, которые моего братца в плен взяли и хотели в рабство продать. Решили, что он простой человек, а братец взял, обернулся тигром, да всех пиратов и съел.

— А разве не медведем? — наморщила лоб Аталанта.

— Да какая разница, кем Дионис оборачивался? — хмыкнул Геракл. — Вон, сегодня он в собственном обличье пожаловал, так и то, кое-кто бога не узнал.

— Так это был Дионис? — удивился я.

— Ну да, — подтвердил Геракл. — Мой брат по отцу, внук Кадма.

— Не так я себе бога вина представлял, — хмыкнул я.

— А как ты его представлял? — усмехнулся сын Зевса.

— Думал, что он постарше, что он всегда с бурдюком вина и со свитой.

Хотел добавить, что представлял Диониса пьяным и опустившимся стариком, с одутловатой физиономией, но не хотел обижать друга. Но Геракл сам догадался:

— Не ты один, кто представляет моего брата вечно пьяным, что с ним всегда сатиры, доступные нимфы, а еще безумные женщины. Такое бывает, но только один раз в году, на празднике винограда. А в остальное время Дионис другим делом занят — учит народ виноградную лозу выращивать, вино делать, изюм сушить. Когда ему винопийствовать, если дел невпроворот? Да и супруга у него строгая, а он ее очень любит. Гермес как-то в гости залетал, последние новости рассказывал — Дионис просит у старших свою Ариадну к богиням причислить, а Зевс с Герой вроде не против.

Ариадна? Это та, которую Тесей в жертву принес?

[1] Сразу припомнить все деяния Геракла сложно. И двенадцать-то подвигов не каждый перечислит. Касательно пряжи: Геракл в приступе безумия совершил убийство и был вынужден пойти в рабство к царице Омфале, которая его постоянно унижала. В том числе заставляла переодеваться женщиной и прясть. Сама любила облачаться в львиную шкуру и таскать дубину. Дело, как понимаете, закончилось тем, что Омфала и Геракл стали любовниками.

Глава одиннадцатая. Встреча с кентаврами

Дионис с сыном исчезли, а мы вернулись к текущим делам. Для начала поделили оружие и вещи убитого. С Идмоном, погибшим от клыков вепря, таких проблем не было — все, что у него было, сложили на погребальный костер.

Копье и короткий меч Флианта досталось парням, друживших с сыном Диониса, а мне отдали щит. Конечно, я бы и сам предпочел копье, но щит тоже неплохо. И пусть он не из «блещущей меди», как любят писать поэты, а всего лишь из дерева, обтянутого кожей, с лопнувшими ремнями, но сойдет. Новые ремешки для руки мне помогут поставить, подгонят. Вот, обрастаю оружием и вещами. А копье, в принципе, можно бы самому поискать. Срубить подходящее дерево (потоньше!), заострить и обжечь на огне, вот и сойдет. При случае раздобуду наконечник. Жаль, что медное перо, воткнувшееся в мое бедро, слишком тонкое для этого. А из чего древки для копий в древности делали? Читал, что у воинов Александра Македонского были эбеновые. Хм... Это что, черное дерево? Ладно, оставим его краснодеревщикам,нехай делают лавки для жрецов и кресла царям. Ясень бы подошел, но где его отыскать? А еще лучше рябинку, у нее ствол стройный, или черемуху. Рябина с черемухой, по крайней мере знаю, как выглядят.

Дрова, принесенные для костра Флианта, теперь пойдут для приготовления пищи, да еще и на завтра останется. А на разведку местности Ясон отправил одного из Бореадов. Кажется, Калаида, потому что Зету во время схватки с медными птицами повредили крыло и он теперь, скрипя зубами, смотрит, как его брат в гордом одиночестве взлетает в чистое небо. Или наоборот — крыло повредили Калаиду, а на разведку полетел Зет? Интересно, а сами братья себя различают? Кстати, а почему во время нашей болтанки по морю не догадались выпустить в небо разведку, чтобы отыскать землю?

Впрочем, не суть важно. Крылатый лазутчик улетел, а Ясон принялся распределять здоровых людей на работы — искать подходящие деревья для мачты и весел, подстрелить какую-нибудь дичь, чинить судно, помогать Асклепию при уходе за ранеными. Еще Асклепий выбрал пару человек, вручил им по маленькому кувшину и отправил в лес, собирать с деревьев паутину. Велел брать только чистую, а всяких жучков-паучков, запутавшихся в сетях, вытряхивать. На кой целителю паутина[1]?

Нас с Аталантой отрядили в кашевары, хотя очередь Тесея, но что взять с раненого?

Да, о Тесее. Что же все-таки у него произошло с Ариадной, если девушка оказалась жива и здорова, да еще и вышла замуж за бога? Может, в самый последний момент Дионис заменил человеческую жертву какой-нибудь «трепещущей ланью» или овцой, а победитель Минотавра этого не приметил? А теперь, бедолага, мучается угрызениями совести?

Я же решил помочь воительнице. Ничего страшного, что нога хромает и опираюсь на костыль. Приглядывать за варевом, чтобы не убежало, помешивать смогу, а болтаться просто так по лагерю или лежать, как остальные инвалиды, скучно.

Видимо, не только мне одному скучно сидеть без дела. Вон, подходят сородичи — хитромудрый тесть и ревнивый зять. У одного рука висит на тряпке, второй хромает.

— Саймон, мы твой панцирь собираемся укрепить, — поведал мне Автолик. — Не возражаешь?

— Чем вы его укрепите? — поинтересовался я, с подозрением посмотрев на хитрована.

— Медью, как ты и советовал, — вмешался Лаэрт. — Мы тут свою добычу сложили, прикинули — должно хватить.

Откуда родичи возьмут медь, не стал спрашивать. После нападения стимфалийских птиц «Арго» по колено завален медными перьями. Нет, вру — по колено это было бы чересчур, да и по щиколотку многовато, но то, что палуба превратилась в медный ковер — это точно. Не пропадать же этакому богатству, если само свалилось на голову? Плохо лишь, что крупных перьев, вроде того, что впилось мне в бедро, немного, а остальные мелкие, вроде воробьиных и тонкие, словно бумага. Крупные прихватизировали лучники, грозившиеся понаделать из них наконечники для стрел, а мелкие разделили поровну. И девать некуда, и выбросить жалко. Были бы у нас кузнецы да ювелиры, а еще нужные инструменты, так что-нибудь и сотворили. Придется подождать до лучших времен, отдать пластиночки меди ремесленникам, чтобы расплавили и сделали что-нибудь стоящее. Научить, что ли, народ медную проволоку тянуть, а из нее делать кольчуги? Надо подумать.

— А чего вы свои панцири не укрепите? — поинтересовался я.

Родичи переглянулись, запожимали плечами. Ясное дело. И попробовать хочется, на кошках потренироваться, и своих доспехов им жалко, да и прокалывать старую, уже задубевшую кожу куда сложнее, нежели мою. Тьфу-ты, не мою кожу, а того вепря, из которого сделали панцирь.

— Ладно, с вами все ясно, — махнул я рукой. — Творите, выдумывайте, делайте чешуйчатый панцирь, а если меди не хватит, то можете еще и мою долю добычи взять. Она под скамьей, в шкуру замотана.

— Да мы ее уже взяли, — повеселел Автолик. — Гилас поначалу противился, отдавать не хотел — мол, нельзя без спросу, потом заинтересовался и свои перья отдал.

Ага, кто бы послушал — Гилас свои перья отдал. Впрочем, я могу представить парня в перьях. Ему бы пошли.

— Эй, покалеченные герои, — свистнула Аталанта, — Закипело, помогите-ка мне котел передвинуть.

С ее-то силой, девушка и сама бы сумела передвинуть котел, пусть он и тяжелый, но если рядом стоит трое мужчин-бездельников, отчего бы не воспользоваться случаем?

— Как вкусно пахнет! — закрутил носом Автолик, помогая переставить котел поближе к краю костра, где жар поменьше. — А чем пахнет-то?

— Едой пахнет, — принюхался и Лаэрт. — И не просто едой, а вкусной. Верно, сама Гера готовила.

— Делать больше богиням нечего, как морским бродягам похлебку готовить, — усмехнулся я и решил вставить и свои пять оболов. — Вы лучше Аталанту похвалите за мастерство.

— Помогли, всем спасибо, а теперь брысь отсюда, — махнула черпаком воительница, делая вид, что ей безразличны похвалы. — Саймон, а ты куда побежал?

Побежал — это сильно сказано. Я решил, что воительница гонит и меня вместе с остальными, решил пока потихонечку сходить да и глянуть — что станут делать с моим панцирем? Любопытно же, да и шкурный интерес.

— Бери черпак, да следи, чтобы не убежало, — скомандовала девушка. — Я пока в лес сбегаю, посмотрю — нет ли какой подходящей травы.

Лаэрт, шедший за своим тестем, услышав последнее слово, резко остановился и обернулся:

— А трава-то зачем? Или ты, как Асклепий, нас в козлов хочешь превратить?

— Трава для запаха нужна, — вздохнула воительница. — Чеснок давно слопали, лук закончился, последние луковицы в котел кинула, бобов всего на один раз осталось. Что, будем одно мясо да рыбу есть?

— А чем плохо? — пожал плечами Лаэрт. — Мясо можно и без чеснока, если свежее. А вот коли с гнильцой, да пованивает, тогда лучше чесночку взять, чтобы запахи перебило. Но коли рыба гнилая, то лучше ее не есть.

— Вот пошел бы, да и нашел чеснока, хотя бы дикого, — оборвала аргонавта Аталанта. — Как болтать, так все мастера.

— Он бы пошел, все нашел, но с ногой у него неладно, сама видишь, — пришел на выручку зятя хитрый Автолик. Поворачивая Лаэрта, ухватил его здоровой рукой за хитон и прошипел: — Мы с тобой что собирались делать? Начнешь с Аталантой спорить, она тебя без обеда оставит.

Но сбегать за травкой или превратить кожаный панцирь в чешуйчатый не удалось. Мы увидели, как по небу перемещается какая-то точка, превратившаяся при подлете в крылатого Бореада. Все, кто был поблизости и не был занят делом, тут же сгруппировались, желая узнать полученную информацию.

Первым к приземлившемуся летуну подбежал второй брат, осмотрел его, едва не ощупал, а убедившись, что двойник цел и невредим, передал Ясону.

— Ну, что ты видел? — требовательно спросил капитан.

— Реку слева видел, — доложил разведчик. — Еще озеро, из которого она в море впадает. А еще поле, чем-то засаженное. Не уверен, высоко было, но показалось, что репа.

Упоминание репы отчего-то вызвало смех у героев. А вот я так соскучился по овощам, что с удовольствием слопал бы свежую репку.

— А еще я отару овец видел.

— Овцы? —сразу же оживились и запереговаривались аргонавты. Овцы — это нежное мясо, не какая-нибудь кабанятина или дикая птица, состоящая из сплошных костей и сухожилий. Овечка, зажаренная на костре — чудо света. И не восьмое, а самое, что ни на есть первое.

— Ясон, хорошо бы овечек заполучить, — выступил вперед Геракл. — Нам бы, — мечтательно прищурился герой, — штучки бы три, а лучше и все пять. Нет, лучше шесть, я один готов целую овцу съесть. Надо сходить, попросить, чтобы подарили.

— А если не захотят дарить? — высказал кто-то сомнение.

— Если люди хорошие, то подарят. А не захотят, значит плохие, гостей не уважают, а тех, кто не уважает гостей, того и боги не любят. А если их боги не любят, так и мы не должны их любить, — вынес вердикт Геракл.

Кажется, полубог готов хватать свою знаменитую дубину и идти отвоевывать отару овец.

— Ясон, я еще не все рассказал, — хмуро сказал Зет (или все-таки Калаид?). — Там, где отара, неподалеку дома стоят. Круглые, в которых кентавры живут. А еще они сейчас к нам идут.

Известие о близости кентавров не испугало, но и не обрадовало аргонавтов. Только вот, если среди нас половина раненых, так не лучше ли погрузиться на судно, да отойти от берега?

— Зет, сколько кентавров видел? — спросил Ясон, назвав Бореада по имени. И как это капитан их не путает? Впрочем, капитану положено.

— Двое всего, без оружия. По моему, переговоры хотят вести.

— Если двое, то точно, переговорщики, — кивнул Ясон. — Я к ним пойду, а со мной ... — Обведя взглядом собравшуюся толпу, остановил взор на мне и сказал: — Саймон со мной пойдет. Сможешь?

Капитан «Арго» не спросил — а хочу ли я с ним идти, а только поинтересовался здоровьем. Но на кентавров ужасно хотелось глянуть. Как хоть выглядят существа, которых не должно существовать?

— Ясон, куда ты хромого тащишь? — возмутился Геракл. — Давай, лучше я с тобой пойду?

— Ничего, мы потихоньку пойдем, — улыбнулся капитан. — Зет, кентавры далеко отсюда?

— Когда над ними висел, стадиях в десяти были[2], — доложил сын Северного ветра.

— Жаль, а я-то думал, что поесть успеем, — огорчился Ясон. — Значит, нам поспешать надо, кентавры быстро ходят. Саймон, хватай меня под руку, и пойдем.

Когда мы выбрались на поляну, Ясон сказал:

— Нет смысла идти дальше, подождем здесь. — Потом, совсем неожиданно, добавил: — Саймон, я очень дорого бы дал, если бы смог узнать — откуда ты взялся? И, вообще, кто ты?

Я искоса посмотрел на нашего капитана, пожал плечами:

— Ясон, я дал бы еще дороже, чтобы узнать.

— Понимаешь, я должен знать, с кем я плыву. Ты храбро бился, спас и старика кормщика и Аталанту. Умеешь владеть копьем, но я же вижу, что ты не воин. У тебя никогда не было надобности сражаться. Ты сумел обхитрить самого Автолика — а это сложно, ты без колебаний ударил Лаэрта, хотя он известный драчун. И ты очень храбрый — кто бы еще мог заявить самому Гераклу, что стукнет его котлом по башке?

— Кто это тебе рассказал? — недовольно спросил я. Понимаю, Ясон, как начальник должен иметь всюду собственные глаза и уши, но если таковые есть среди аргонавтов, с которыми я успел сдружиться, то очень досадно. К моему облегчению, Ясон ответил:

— Твой разговор с Автоликом я сам слышал, а про котел рассказал Геракл. Еще. Ты не старался обольстить маленькую наяду, но она почему-то выбрала именно тебя. Ты успел подружиться с Аталантой, хотя после гибели Мелеагра она не желает связываться с мужчинами.

— Это случайно, — пробурчал я. Еще бы знать, кто такой Мелеагр?

— Мой наставник меня учил, что в мире нет ничего случайного, что все подчинено либо воле богов, либо поступкам людей, — хмыкнул Ясон.

— Хирон был мудр, — улыбнулся я.

Я-то хотел высказать комплимент самому мудрому из кентавров, воспитавшему столько героев (а коли верить американскому сериалу — жаль, сериалам верить нельзя, имевший на Пелионе целую академию), но капитан «Арго» отшатнулся, словно его ударили:

— Откуда ты знаешь, что моим наставником был Хирон?

— А разве нет? — ответил я вопросом на вопрос, ругая себя, что назвал это имя. Но я считал, что воспитание Ясона Хироном — общеизвестный факт.

— Я никому не рассказывал, что моим учителем был Хирон, — покачал головой Ясон. — Кто тебе мог сказать? Орфей, Диоскуры жили на Пелионе раньше меня и не могли знать, что Хирон возьмет себе последнего ученика.

— Поверь, мне никто о тебе не говорил, — попытался убедить я Ясона. —Иной раз всплывает какое-то знание, а откуда оно берется, я сказать не могу. Вот, о тебе я знаю, что ты сын Эсона, что должен отобрал престол у своего дяди, а кто я сам, как зовут моих родителей, я не помню. Геракл говорил, что мое имя ...

— Не надо, не говори, — прервал мою тираду Ясон. — Кто знает, не опасно ли для меня это знание?

Ну и ну. А ведь Ясон не производил впечатление труса. Впрочем, это не трусость, а разумная осторожность.

— Скажи, что еще ты обо мне знаешь? — спросил капитан «Арго».

—Разве только, что ты должен отвоевать престол, а для этого нужно совершить подвиг.

— Для этого, прежде всего, нужно заполучить золото и серебро, — вздохнул Ясон. — А подвиги совершают Гераклы с Тесеями. Мне нужно заплатить ванакту Микен и базилеям Аргоса, чтобы нанять копейщиков.

Я хотел еще кое о чем спросить, но Ясон перебил, показывая на появившиеся с противоположной стороны две фигуры. А вот, собственно-то говоря, и кентавры. Что-то они медленно шли каких-то десять стадий.

Мысленно соедините коня с человеком, поместив вместо его шеичеловеческий торс и голову.

Один из кентавров — ветхий годами старик, с длинной седой бородой, волочащейся по земле, и абсолютно лысый. Наверное, когда-то он был силен, но теперь годы его подкосили — шел еле-еле, время от времени был вынужден останавливаться и отдыхать. Второй, скорее вторая, — конопатая девочка-подросток, скакавшая вокруг старика словно жеребенок. Если кентавр женского рода, то как правильно называть — кентаврисса или кентавриха? Или попросту — кентавренок?

Ясон сцепил ладони в замок, поднял обе руки над головой и торжественно произнес:

— Канаслехес пулатре сире атте. Суана та-йамак[3]!

Глядя на своего предводителя, я тоже попытался поднять руки, но помешал костыль. Покачнувшись, едва не упал, но удержался.

Старый кентавр тоже поднял над головой обе сцепленные ладони, а кентавренок, с некоторым удивлением посмотрев на старика, повторил его движение.

— Сирупе та татунгем юте сынкем[4], — сказал старик, слегка запинаясь и подбирая слова, потом закашлялся. Откашлявшись, старый кентавр сказал. — Хорошо, что среди людей известен наш древний язык, но я его помнил так давно, что тоже забыл. А моя внучка его вообще никогда не знала.

— Моим учителем был Хирон, — гордо сказал Ясон.

— Хирон? — равнодушно переспросил кентавр, потом в его тусклых глазах мелькнуло изумление. — А разве Хирон до сих пор жив? Он старше этого моря.

— Хирон бессмертен, — сухо сказал Ясон.

— Это плохо, — отозвался старик. — Нельзя быть бессмертным, иначе ты мешаешь жить молодым. Верно?

— Дед, да что ты такое говоришь? — стукнула копытцем девочка-кентавренок. — Живи, сколько тебе живется, мне не жалко.

— Ладно,сколько-то еще проживу, — махнул рукой старик. Посмотрев на Ясона, спросил: — Кто вы такие и почему ваш корабль причалил к нашему берегу?

— Мы путешественники из Эллады, — гордо сказал Ясон. — Мы шли по морю, а потом на нас напали птицы с медными перьями. Мы победили, но среди нас есть раненые.

Капитан кивнул на мою перевязанную ногу, а я понял, что Ясон далеко не прост. Он меня взял с собой не только, чтобы порасспросить, а еще для того, чтобы продемонстрировать раненого.

— Это тех страшных гартаний, что убивали наших овец? — заинтересовалась девочка, за что получила от деда хвостом по крупу.

Кентавренок отскочила от старика и обиженно сказала:

— Ты обещал не драться, а слова своего не сдержал. За это я не стану чистить тебе репу.

Я улыбнулся. «Чистить репу» в моем мире теперь имеет другой смысл. Но здесь , хвала олимпийцам, репа еще остается овощем.

— То, что вы победили птиц, это хорошо, — задумчиво произнес старик, не обратив внимания ни на вопль ребенка, ни на мою улыбку. — Во сколько вы оцениваете свою победу?

Кажется, Ясон растерялся, поэтому мне пришлось прийти к нему на помощь, но так, чтобы капитан не почувствовал себя оскорбленным:

— Ясон, как ты считаешь? Правильно ли будет, если мы оценим победу в десять дней отдыха, а еще в двенадцать овец и в четыре мешка репы?

Капитан «Арго» закивал, а старый кентавр принялся торговаться:

— Мы приведем вам четыре овцы и дадим полмешка репы.

— Десять овец и два мешка, — включился Ясон в увлекательную игру.

В конце концов, мы сошлись на восьми овцах и мешке корнеплодов. Кажется, старый кентавр остался доволен. Но он оставил про запас еще кое-что.

— Десять дней отдыха — это много. Мы даем вам три дня.

— Три дня — это очень мало, — покачал головой Ясон. — Среди нас раненые, за три дня они не выздоровеют.

— Если вы пройдете по берегу, в противоположную от реки сторону, то наткнетесь на целебные источники. В некоторых можно купаться, из других пить. Вашим раненым сразу же станет легче.

— Тока некоторые пахнут плохо, словно кто-нибудь воздух испортил, — засмеялась девчонка-кентавренок, на всякий случай держась подальше от деда.

— Трех дней вам хватит, чтобы затянулись самые глубокие раны, а выздоравливать станете на море, — твердо сказал старый кентавр.

— А если мы задержимся на четыре дня?

— Если вы задержитесь на четыре дня, тогда мы придем с оружием. Вы воины, вам не впервые сражаться, но вас мало. Возможно, вы убьете всех нас, но и вас поляжет немало.

— А как же законы гостеприимства? — растерянно спросил Ясон. — Мой учитель Хирон...

— Хирон всю свою бессмертную жизнь провел на Пелионе, — резко сказал кентавр. — Твой наставник никогда не видел, что творится вокруг. Он ни разу не попытался вступиться за нас, хотя мы с ним одной крови. Законы гостеприимства... Какие законы могут быть по отношению к тем, кто преступал клятвы по отношению к нам? Мы еще помним, как люди убивали нас. Мы потому-то и убежали, чтобы спасти себя и наших детей. Мы хотели убить вас сразу, как только вы появились на нашем берегу, но пожалели, потому что среди вас есть женщина и много раненых.

— Сколько глаз за нами сейчас наблюдает? —поинтересовался я, делая вид, что мне не страшно.

— Больше, чем ваших глаз, наблюдающих за нами, —отрезал старик. Поворачиваясь, чтобы уйти, старый кентавр сказал: — Мы приведем овец вечером, оставим на этой поляне. Да, и репу тоже.

— Нам бы еще лука с чесноком, — нахально заявил я, пока кентавр не ушел.

— Ладно, будет вам лук и чеснок, — усмехнулся старик. — Но помните, у вас есть только три дня.

Мы с Ясоном уже собрались уходить, но старый кентавр остановил.

— Эй, мальчонка, дай-ка сюда палку, — приказал он.

Я собирался возмутиться, а девчонка- кентавреныш захохотала:

— Дед, какой из него мальчонка? У него скоро борода расти начнет.

Из-за смеха конопатый кентаврик потеряла бдительность, приблизившись к грозному деду и опять огребла по крупу.

— Ладно дед, теперь ты точно сам будешь себе репу чистить, — злобно пообещала конопушка и снова притопнула копытцем.

— А я тебе борти не покажу, — парировал старик.

Ох уж эти разборки старых и малых! Оказывается, они даже среди кентавров есть.

Ясон сумел остаться серьезным, а я нет. Слегка хрюкнув от смеха, сказал:

— Барышня, ты ему в следующий раз так скажи: Дед, как выпадут у тебя зубки, я тебе жевать не стану[5].

— Да у него зубы как у жеребца, — возмутилась девчонка. — Недавно моего дядьку так за ухо укусил, что тот без уха остался. Он и репу-то сам может чистить, только у него глаза плохо видят, да руки корявые.

Старый кентавр беззлобно замахнулся на внучку, потом опять обратился ко мне:

— Палку-то, говорю, дай. Постоишь, не упадешь. Я гляну, потом верну.

Старик внимательно осмотрел мой костыль, передал внучке, и та тоже ощупала и осмотрела мою опорную «ногу». Девчонка, не найдя в палке с рогулькой ничего запретного, вернула ее мне и сказала:

— Бери, а теперь с нами пойдешь.

— Куда он пойдет? — не понял Ясон. Потом до него дошло, что меня собираются брать в заложники. — Он же раненый.

— Вот это и хорошо, не сбежит, — сказал старый кентавр. — Если вы через три дня не уйдете, внучка его убьет.

— Не, дед, лучше ты сам, — заявила девочка-кентавреныш. — У меня пока плохо убивать получается, долго мучаются.

М-да, милая девочка.

[1] Автор читал, что в паутине содержатся антисептики. Так это или нет, он не знает.

[2] Примерно 1 км 800 метров

[3] Примерный перевод с древнего языка кентавров — Мир тебе отец. И тебе сестра.

[4] Что-то вроде: И вам мир, чужаки.

[5] Понимаю, что мои читатели знают, откуда фраза. Но для порядка напишу, что это сказал мальчишка своему деду в произведении Михаила Шолохова «Нахаленок».