Я буду помнить

Глава 1

«Плывут дома воспоминания,

Слова любви, слова признания.

Живут во мне воспоминания,

Живут во сне и наяву.

Они – тепло мое весеннее,

Моя мечта, мое везение,

Моя надежда и спасение,

Пока я помню – я живу!»

Роберт Рождественский «Пока я помню»

Пролог

Утро

Когда самолет зашвыряло, будто бумажный самолетик на ветру, она подумала, что ждала этой минуты давно.

Она точно знала, все происходящее в ее жизни являет собой тонкие нити сложного лабиринта: пальцами подцепив одну из них, ступила за ней в неизвестность. Вначале на неопытный глаз нить казалась приятной, затем под пальцами стали появляться шероховатости, узелки, много узелков; в одних местах нить утолщалась, в других, наоборот, истончалась, а где-то нить раздвоилась и она потеряла себя. Потеряла то, с чего начала. И сейчас в трясущемся самолете ей привиделось, словно она вновь держит ту самую нить, но до того худую, что вот-вот окончательно порвется.

Если мы разобьемся вдребезги, то, наверное, так и должно случиться. Ведь земная жизнь – ненастоящая, имеет значение только то, что будет после нее. Кажется, именно так многие утешают себя? Разумеется, она слышала про воздаяние. И, может быть, - она не знала наверняка, - ей тоже воздастся за добро и зло, зла в ее жизни было много. И если самолет рухнет в эту минуту, а там дальше… ничего нет. Ни воздаяния, ни смирения, ни прощения, лишь звенящие холод и пустота, то тогда зачем все это? Зачем хитрая нить привела сюда? Только для того, чтобы с коротким треском всего пережитого лопнуть в руках и разлететься в два конца: в прошлое, единственное, что у нее есть, и в будущее, которое уже никогда не наступит.

Последний раз на самолете она летала давным-давно. Еще девчонкой, под руку с Ромой - молодые и влюбленные, с блестящими глазами и полными больших надежд сердцами они поднимались по ступеням аэропорта Новосибирска. Это была их мечта. Почти американская, такая же глянцевая и такая же безнадежная. Казалось, это было вчера или позавчера, в крайнем случае. Она до сих пор помнила тот сладко-приторный запах мучных изделий, разливающийся по просторным залам аэропорта.

- Не выдумывай! Ничем не пахнет, - сказал в тот день Рома и сильнее ухватил ее за руку.

Но она прекрасно знала – пахнет. Пахнет столовкой. Школьной столовкой, в которую никогда не ходила, пока училась. Однако пахло не только школьной столовой, но и ее будущей столовой, где она будет работать, как обещал молодой муж.

Самолет снова тряхнуло, на этот раз сильнее, и она прикрыла веки.

- Вам страшно?

Разомкнув глаза, увидела широкое лицо старика, сидящего рядом с ней. Конечно, все это глупость, какой же он старик, лет шестьдесят? Лет на тридцать ее старше, может, чуть больше. Элегантно одетый, с серебристой проседью в волосах. Наверняка он повидал гораздо больше ее, да и полетал, раз держится так бесстрашно и спокойно.

- Боюсь, - призналась она.

- Богу нужно помолиться, когда страх одолевает.

Короткий кивок в ответ, лишь бы не вступать в спор. Порой так проще.

- Как вас зовут?

Она задумалась. Ее ничто так сильно не расстраивало, как этот глупый вопрос. Почему все обязательно хотят знать, какое у нее имя? Кому это нужно? А вообще, честно говоря, все женские имена ей не нравились. Возьми любое, гаркни им во всю глотку – и вот уже готова баба с базара: Надька из мясного, Валька из продуктового, Любка - буфетчица, Зинка из рыбного, Ольга через длинное и трескучее «хг» - эту «Ольхгу» всегда звал сосед, когда напивался до смерти и орал в маленькое оконце пивной, где Ольга разливала пиво в тяжелые стеклянные кружки его, пока еще трезвым, дружкам.

- Татьяна, - солгала она.

- Замечательное имя! – мужчина ответил, на удивление, таким восторженным тоном, что ему вняла сама стихия и успокоилась, краснея за содеянное: самолет выровнялся, гул стал приятно монотонным, а главное – безопасным.

Все оставшееся время полета она пыталась слушать мужчину, но на самом деле думала только об одном. О Захаре - о том мальчике. И о Егоре, и об Ульяне. Кого из них сегодня она встретит первым? Но она точно знала, кого из них не встретит больше никогда.

Глава 1

1

- Не стоит переваливать вину с отсутствия ума на нелюбимое имя! – ответила Ульяна и слабо толкнула ее плечом. Она не обиделась на злые слова подруги, поскольку, во-первых, они с Ульяной уже долгое время пребывали в серьезной ругани и толком не разговаривали, лишь изредка перебрасывались фразами, в основном когда дело касалось заказа или когда Ульяна опять кому-то нахамила. Во-вторых, Ульяна хамила всегда и всем. И в-третьих, Ульяна была права.

Ульяна первой узнала новость о ее скором замужестве с Цветковым Александром Сергеевичем, новым владельцем кофейни-кондитерской, в которой работали они обе. Первое время Ульяна постоянно шутила, что он без пяти минут Пушкин, правда, бездарный и помешанный на своем бизнесе.

- Пушкин двадцать первого века. Тот писал стихи, чтобы танцевать с жеманными барышнями, а этот ведет девушек в собственный ресторан.

Ульяна громко смеялась над неумелыми попытками ухаживания Цветкова, пока она не сообщила ей, что сказала ему «да».

- Что да? – уставилась Ульяна.

- Я сказала ему «да», - чуть слышно повторила она.

За ее словами на пол полетел дорогущий стакан, который Ульяна протирала мягким белоснежным полотенцем. Стакан разбился шумно и горько, прямо как все ее тридцать лет разом, когда она ответила согласием. Она хотела что-нибудь сказать теперь уже, наверное, бывшей подруге, что-нибудь возразить или доказать, как делала это всю свою жизнь, только никак не могла оторвать взгляда от переливающихся стекляшек под ногами. Стакан-то дорогущий, что придется Цветкову делать денежный вычет из зарплаты Ульяны. Нет, он не ценит и не уважает дружбу, ни женскую, ни мужскую, ни человеческую в целом. И да, он обожает партнерство. Прошлые выходки Ульяны остались забытыми, потому что она просила за нее, позволила Цветкову приблизиться к ней и чувствовать себя желанным, отчего он простил Ульяну.

- Дура! – заорала Ульяна на нее и швырнула еще один стакан об стену. – Какая же ты идиотка! Невыносимая, просто невыносимая дура!

- Стакан…

- Да пошла ты!

С того вечера они больше не разговаривали. Ульяна молча работала за стойкой, а она поглядывала на нее со стороны. И все же первой произнесла:

- Ульян, давай прекратим?

- Что именно?

- Ссору.

- Это не ссора, это ты поступаешь гадко! Ты же не любишь его!

Она вздохнула и протянула руку Ульяне для перемирия:

- Ульян, пожалуйста. Не бросай меня. У меня больше в этой жизни никого нет.

Та тоже вздохнула и протянула руку. Они помирились.

Вечером после работы она одна направилась домой. Узкие улицы Приморья больше не радовали ее, как когда-то. В них отныне не сквозили синяя вечность и вечный покой, о которых она мечтала, держа Рому за руку. Уличный шарм испарился вместе с Ромой куда-то за бесконечный горизонт. Она все чаще вспоминала первые дни их переезда, эти, на ее взгляд, счастливые минуты. Ведь все тогда было: и любовь, и страсть, и поцелуи до рассвета. Казалось бы, все как у всех: что-то ушло, а что-то пришло. Вот и свадьба с Сашей не за горами, а они до сей минуты и не поцеловались ни разу. Да и в постель она его не пускает. «Как Шарика на привязи у крыльца держишь, - оскалилась на нее однажды Ульяна, вновь подшучивая над «Пушкиным». – Голодный пес – злой пес». Не было бы в ее жизни Цветкова, если бы не Захар со своими дурацкими фотографиями. Хотя кто знает? Может, и к лучшему.

Она глубоко втянула морской воздух, уже не такой насыщенный, как в первый раз. Море безбожно угасало. Она снова не ответила Цветкову, который звонил и звонил. Просто она не отвечала, пока дышала воздухом последней свободы. Зря все женщины стремятся замуж, ничего там хорошего нет, впрочем, как и во всем происходящем в человеческих судьбах.

Наконец она добралась до белокаменной, похожей на римский Колизей, высотки. Квартиру выбирала она сама, а арендовал ее Цветков. Но пока она бродила по новому дому в полном одиночестве, зачастую не зажигая свет и притворяясь, будто никого нет, а иногда, наоборот, включала все лампы и сидела на полу в гостиной как в ярком луче стадионного прожектора.

В одинокие гнетущие минуты она часто задавала самой себе вопросы, почему у нее нет и никогда не было полноценной семьи? Почему у нее никогда не было настоящих и преданных друзей? Почему все люди, встречающиеся на пути, разбегались врассыпную, как пугливые тараканы уносят свои крошечные задницы с внезапно освещенной кухни? На второй вопрос находился некоторый ответ: теперь-то у нее есть друзья - Ульяна, Егор и даже Захар, которого язык не поворачивался назвать другом. Они были у нее, такие разные и не похожие друг на друга: своенравная и по-особому добрая Ульяна, вечно летающий в облаках Егор и Захар, о котором она не решалась думать, в особенности в одиночестве. Впрочем, помимо этого она также отлично знала, что они рядом ненадолго; так бывает, она привыкла, что все испаряются из ее жизни рано или поздно. Эту невеселую игру с судьбой она ненавидит с рождения - стоит прикипеть к кому-нибудь или обрадоваться, как судьба выставляет к ее носу огромную волосатую ручищу с жирной дулей и приговаривает: «А вот хрен тебе!»

Этим поздним вечером она проходит сразу же в спальню, не раздевшись, ложится в постель, укутывается одеялом до самой макушки. Ульяне не понять, отчего она винит свое родное имя – Милена. Ульяна всегда была и будет Ульяной, так нарекла ее любимая мама, которая зовет ее не иначе как Уля или Улечка. А вот она не знает, кто назвал ее Миленой – мать или отец? И как так вышло, что в простой семье родилась Милена, о существовании имени которой не слышал целый поселок. Спустя много лет, раздумывая над той точкой отчета, с которой все покатилось по наклонной, она наконец сообразила, где ее искать. Любой корабль начинает свой долгий путь не от причала, а от названия. Все они придуманы для конечных целей морских путешествий, угрожающих, экспедиционных, прогулочных, поэтичных или просто-напросто хвалебных. И корабль гордо несет свое имя, разбивая кормой волны и раздувая пожелтевшие от просоленного воздуха паруса. Ее же Миленой назвал кто-то неизвестный и только по одной-единственной причине, что ребенку, во всяком случае, нужно имя. А еще ей часто говорили, что лучше бы она вообще не родилась.

В августе 1987-го года в один и тот же день произошли сразу два события. В Михайловске, в поселочной черте города, родилась она, а далеко от Михайловска, за тысячи километров, в другом городе на здание детского сада упал самолет. Это случилось в обеденное время, и дети уже крепко спали в своих кроватках. Это была очень счастливая смерть, тихая и мимолетная, о какой можно только мечтать. Самолет падал бесшумно, но мгновенно накрыл тяжелым весом небольшое кирпичное здание.

О рождении Милены, о разбившемся на летных учениях самолете и о погибших детях мир так и не узнал. Появление еще одного человека на свет, равно как и безутешная гибель нескольких других, обошло мир стороной.

В какое время родилась она, Милена не знала. Утром, в обед, ночью, а может быть, на рассвете или во время заката? Час ее рождения оставался загадкой. Когда она подходила с расспросами к матери или к деду, то никто не мог толком ей ответить. Когда они пребывали в хорошем настроении, то просто пожимали плечами и отмахивались от назойливого вопроса маленькой любопытной девчонки, но когда настроение было хуже некуда, то обычно прогоняли ее. Расстроенная она возвращалась в свою маленькую комнатку, забиралась на высокую кровать и придавалась неутешительным, вымышленным ею самой воспоминаниям. Она воображала двадцать третье августа 1987-го. Это должен быть непременно жаркий день, пахнущий цветами и плодами. Ее мать в красивом пестром сарафане разгуливает по пышному саду, где все цветы так вымахали за благодатное лето: ярко-желтые и огненно-рыжие бархатцы, высокие стрелы красных гладиолусов и бордовых георгин, полчище мохнатых маленьких и разноцветных астрочек. Она любила день своего рождения. Именно конец лета, когда природа раздает свои дары людям. Запах медовых яблок и терпких груш, бархатная сладость арбузов и дынь, и ее любимые персики и абрикосы, которые позже мать привозила с рынка. Примерно в такой, насыщенный беспечным счастьем и нерушимым спокойствием, день она и должна была родиться. Это были ее детские грезы, детские мечты, которые разбивались сразу же, открывая она глаза.

Миленой в поселке ее никто не звал. Звали по старой привычке Ленкой – пожилые соседи; дед Алексей, казалось, совершенно не осведомлен о присутствии в доме маленькой девочки, а мать и вовсе избегала обращаться по имени, в особых случаях крича только: «Миленка!» Многим, на удивление, невероятно сложно было выговаривать столь дивное имя. Они, словно на показ, вытягивали губы в сальные трубочки и катали имя на своих злых языках, одновременно посмеиваясь и гордясь своими собственными. Как-то раз она набралась смелости и осторожно подошла к матери, которая раскатывала огромный блин теста для приготовления домашней лапши. Милена до дрожи в коленках обожала домашнюю лапшу; наверное, с ее приготовления в детском сердечке и зародилась страсть к стряпне. Сперва она с замиранием следила, как мать насыпает белоснежную муку, почти шелковую на ощупь, в плоский таз, затем наливает из кувшина чистую воду, разбивает туда яйца, глядящие на нее пугающими морковного цвета глазищами. Затем мать проворно месила тесто, напрягая руки и шею, скатывала гладкий и блестящий шар, чтобы на некоторое время убрать его и дать тесту отлежаться. Нетерпеливо Милена ждала, когда тесто «отдохнет», и мать примется раскатывать его в наитончайший пласт, ведь после этого она разрешит ей взять маленький, но очень острый, ножичек и воткнуть его в мягкую плоть свернутого в длинный рулет теста, и нарезать соломкой. Мать не отвлекалась на нее, потому она тихо задала свой главный вопрос:

- А меня всегда хотели так назвать?

Мать отложила скалку в сторону и поглядела на нее, между бровей пролегло смятение:

- Честно, я не знаю. Я знаю только то, что изначально хотели назвать тебя Олей. Но потом кто-то передумал, и получилось то, что получилось.

Она была по-детски разочарована ответом.

Таких вот Оль полным-полно в поселке: одна жила на углу улицы, другая за углом, еще одна разливала пиво в местной пивнушке, всегда окруженная разгоряченной толпой мужчин, еще одна жила через соседский дом. С последней Ольгой дела обстояли и вовсе ужасно. Милена боялась ее странного дома, потому никогда не играла около его забора, не пялилась просто так на его окна. Все знали, что муж Ольги Иван ее поколачивает, хорошо поколачивает до синяков и разбитого опухшего лица, особенно это случалось тогда, когда Иван не мог стороной обойти пивнушку. Бывали такие ночи: в поселке стояла тишина, ни людского голоса, ни воя собаки, только тяжелые всхлипы Ольги и гулкие тупые удары Ивана. В одну из таких жутких ночей в дверь дома Милены кто-то отчаянно заколотил. Милена не спала, прислушиваясь через открытое окно и дрожа от внезапного страха за Ольгу. Услышав стук, она чуть вскрикнула и сжалась под одеялом, но лишь на мгновение, поскольку мать зажгла свет в коридоре и уже впускала ночную гостью. Милена навсегда запомнила ее глаза: выпученные и красные, как у бычка, которого вот-вот охолостят. Ольга все время повторяла и повторяла, чтобы ее спасли, но мать смотрела на нее сверху вниз, холодно и с презрением.

- За каким чертом ты к нам пришла? У меня ребенок маленький спит! А ну, вали к своему мужу!

- Нет-нет, мне нельзя туда, - бормотала себе под нос женщина.

Мать с неохотой уступила. Пропустила Ольгу в дом, а Милене велела убраться с глаз долой в комнатушку. Через несколько минут под дверь заявился Иван, орал как резанный и со всей дури колотил по чужой двери, выкрикивая имя жены. Что произошло дальше, Милена помнила фрагментарно, ибо все замельтешило по коридору: свет, ее мать, разъяренный Иван и безумная Ольга, их слова, взмахи руками и ногами. Иван что-то пытается прокричать, но не может, так как его шею сдавила мать, она крепко прижала его к коридорной стенке и не отпускала. Мужчина, как маленький мальчонка, лишь болтал ногами и крутил головой. Мать словно чего-то выжидала, и это что-то не заставило себя долго ждать. Сначала Милене подумалось, будто Ольга кинулась, чтобы помочь удержать мужчину, однако она ошиблась – женщина бросилась на мать с воем и ругательствами, насмерть вцепившись в ее руки, отдирая их от шеи мужа, при этом умудрившись плюнуть в материно лицо. Иван упал на пол, а Ольга принялась его целовать и гладить по голове. Утешала.

- Ты моего мужа не тронь! – заорала она. – Я на тебя быстро управу найду!

И странная парочка – он хромая, она, растирая застывшую кровь на лице, – вышли за дверь в теплую летнюю ночь.

Мать еще несколько минут постояла на пороге, потом погасила свет и прошла к себе в спальню, упав на постель, зарыдала. Милена побежала за ней и упала рядом с ней. Она опасалась что-либо говорить ей и только погладила ручонкой по волосам. Какая сильная и бесстрашная у меня мама, думала она, ведь она сама так перепугалась, что аж пальцы похолодели. И вдруг эти слезы, почему она плачет? Неужто соседку-дуру пожалела? Она продолжала успокаивать, теребя пряди волос, пока мать не поднялась.

Сколько Милена себя помнила, столько Ольга и Иван устраивали подобные сцены. Ольга бегала по соседям и звала на помощь, Иван возвращал жену домой и продолжал бить. Уже будучи девушкой, Милена однажды услышала разговор уличных стариков с также стареющей Ольгой.

- Когда бросишь Ивана? – спрашивали старики. – На кой черт он тебе сдался?

Ольга потупила взгляд, почертила песок туфелькой, прямо как девица застенчивая, и тихо ответила:

- Люблю. И он меня любит.

Однако в тот же год, когда Ольга ворвалась в их дом, но только зимой, за несколько дней до Нового года, Милена с подружками играли в снежных сугробах. Декабрь выдался снежный и ласковый. И этот день был чудесен с самого утра, оттого и она проснулась в бодром настроении. Она не стала даже завтракать, а лишь выпила стакан молока и побежала одеваться. Мать с негодованием покачала головой, но она заметила на ее лице едва уловимую улыбку. Мать улыбается – верный знак, что все будет хорошо. А еще, помимо улыбки, она подошла к ней и потуже завязала поясок на шубке, поправила шапку, разве только не поцеловала. Мать никогда не целовала. Ну и ладно, она была счастлива просто так, что бежит на улицу к подружкам. Милена вышла во двор, на широкую улицу, по которой не ездили машины, и все ребята играли в любом месте. От яркого солнца слепило глаза, и она прикрыла их рукой, а снег сиял почти голубым, кристально-голубым. И запах! В поселке удивительно пахло: свежим снегом, хрустящими шагами прохожих и их промороженными одеждами, пахло теплыми домами, еще хранящими ночной жар, пахло дымящимися трубами от затопленных печей, что, казалось, Милена слышала ни на что не похожий треск поленьев. В такие минуты она знала – так пахнет зимнее счастье. Милена вдохнула полной грудью и бросилась прямо в толпу укутанных девчонок. Все вместе, разделившись на пары, они принялись играть с санками. Сначала везет один, затем другой. Теперь настала очередь Милены сидеть в маленьких санках и поглядывать на пробегающие мимо дома. Она так увлеклась разглядыванием огромных сугробов, порой скрывающие дома по самые окна, что и не заметила, как подружка, катившая ее, врезалась в мужчину. Она быстро перевела взгляд на него и узнала в нем Ивана. Он пристально разглядывал Милену, что той стало неловко. Она захотела быстро выкарабкаться из узких санок и уже уцепилась руками за бортики, как Иван, толкнув подружку прямо в сугроб, одним прыжком оказался рядом с ней. Его нога в тяжелом зимнем ботинке больно ударила ее по левой руке, опрокинув санки. «Ненавижу вашу семейку», - зашипел он и кинулся бежать прочь.

Выбираясь из-под саней, она не плакала, а крепко зажмурила глаза, так крепко, что заболело лицо, однако боль в руке была сильнее. Милена еще не знала, что Иван сломал ей два пальца. Помимо этого, она также не подозревала, что ее семью в поселке действительно ненавидят и боятся.

- А кто меня так назвал? Ты или папка? – все не унималась с расспросами Милена.

- Хватит болтать, - вскипела мать. – Бери нож и режь лапшу.

Она было открыла рот, как мать тут же скомандовала:

- Молча!

И ей ничего не оставалось делать, как кромсать лапшу, иногда всхлипывая носом и слушая краем уха щебетание черно-белого телевизора. Кости в пальцах уже срослись, и управляться ножиком ей не доставляло боли, как раньше когда она носила гипс. Сейчас бывало - она просыпалась темной ночью и чувствовала легкое онемение на кончиках, и слегка потерев руку, снова засыпала. А до этого, впервые увидев загипсованные пальцы, носила руку бережно, прижимая ее к груди, как маленькое, раненное животное. Она с такой силой вошла во вкус, представляя руку зверьком, что машинально проводила по больной руке здоровой, успокаивая и лаская, частенько приговаривая какие-нибудь добрые слова. Как-то мать это заметила и спросила, с кем она постоянно разговаривает. Ни с кем, буркнула она в ответ, защищая зверька. Ей хотелось его оберегать и дарить ему защиту, будучи самòй беспомощной перед злым миром, в который теперь и она попала, где и сосед не друг, и друг не сосед, а врагом может оказаться кто угодно.

После этого случая Милена смотрела на мать с восхищением, но и бояться ее стала больше. В матери все переменилось, и на несколько месяцев следы еле существующей улыбки бесследно исчезли. Она безразлично смотрела на Милену, на ее руку и пальцы; бесстрастно справлялась с ее телом, когда мыла в крохотной бане или заплетала косы, и, глядя на суровое лицо матери, Милена не показывала боли, стойко стояла у банной лавки или у спинки кровати, защищая раненного зверька. Она вспоминала, как вернулась домой и осторожно стянула варежку, показывая пальцы. К ее изумлению, мать сразу же спросила, кто это сделал. Однако Милена ответить не могла – ее крепко-накрепко зажатый рот словно стянуло в один заштопанный шов – и она потупила глаза. Мать в одном домашнем платье, лишь накинув на плечи шаль, выскочила за дверь в зимний вечер. С того дня Иван зловеще зыркал глазами в сторону их дома и все чаще бил Ольгу.

Мать ни в коем случае нельзя было назвать злой, бездушной или бессердечной. Намного позже Милена догадается, что ненависть Ивана берет свое начало далеко до ее рождения, за много лет назад, и это страшное знание не даст ей покоя, будет заставлять снова и снова возвращаться в тяжелое прошлое.

Перед матерью робел даже дед Алексей, который жил с ними. Одного ее взгляда достаточно, чтобы дед прекратил ворчать. Зато Милене доставляло удовольствие слушать дедовское ворчание: он представал в ее глазах почти безжизненным стариком, коротающим свои дни на пороге крыльца дома. Наверняка он кого-то там ждет, думала она, наблюдая за его ежедневной службой. Старый ворчун, дразнила она его и заливалась смехом, когда он грозил ей сухим кулаком. О старости как таковой, она еще не помышляла, как и о смерти. Никто в доме не болел, не кашлял, не страдал и не умирал, как происходило по всему поселку. До Милены доходили жуткие рассказы о смертях. Смерть как рассказ, передающийся из уст в уста; смерть как предвестие многочисленных толп, проходящих по улице покойника; смерть как мертвые букеты, подаренные в последний раз и затоптанные ногами; смерть как холодное дыхание заколоченных ставен заброшенных домов. Это все, что она знала о смерти. И родной дед виделся пока ей обыкновенным старым ворчуном, гораздо старше ее матери, и мысль, что на крыльце он давным-давно ждет не просто редкого гостя, а редчайшего, единственного в своем числе, которому он пожмет ледяную руку и сдаст свою службу, не приходила ей в голову. Как и любой ребенок, Милена никогда не задумывалась о жизни своих родных до ее собственного рождения. Взрослая мать, старый дед и совсем молоденький отец Андрейка. Когда она появилась на свет, они уже такими существовали. Что мать была молодой женщиной, девушкой и девочкой, поведали пожелтевшие черно-белые фотографии из старого альбома, обтянутого в красный бархат: молодость матери жила лишь в пределах альбома, расписанного по датам и событиям. Эти фотографии несли историю приглашений на свадьбу, приглашение в фотоателье, портреты неизвестных родственников на долгую и вечную память, рождения детей, похороны. Еще один факт о смерти – похороны, запечатленные на бумаге, смерть, застывшая в одном щелчке фотоаппарата. И молодость матери среди посеревших событий памяти.

Поверить в молодость деда было слишком трудно, не сохранилось фотографий, лишь многочисленные ордена, пришитые к черному пиджаку, который дед надевал по особым случаям. Историю жизни деда Алексея не сохранила даже его собственная память. А ее молодой отец Андрейка, от которого всегда пахло машинным маслом, был слишком молод, чтобы превратиться в старика, не помнящего прошлого дня. Милена не верила в отцовскую старость, как не верила в дедову молодость.

Однажды одним вечером она достала злополучный альбом памяти, чтобы снова разглядывать картинки. Ей казалось, что именно там она сможет найти ответ на свой вопрос. Имя. Откуда взялось ее имя? Может, ответ прочитает в глазах родственников или прочитает имена на обороте фотокарточек. Может, найдет там то, что кто-то однажды спрятал и позабыл о тайнике? Она с усердием вглядывалась в лица… Она еще не ходила в школу, но читать умела. И благодаря подписанным фотографиям тоже. Однако все имена в них были другими, чужими. Она отложила альбом. Закрыла. Вновь открыла. Долистала до самой последней страницы, где предыдущие листы были пустыми и мертвыми. Или же ждали своей участи, решила она. Кто-то должен заполнить пустоту своими фотографиями, новыми событиями о рождении, школе, свадьбе, снова рождении и похоронами. Она провела кончиками пальцев по заднику альбома, по его бархатной поверхности… И почувствовала уплотнение. Там явно что-то находилось. То, что прольет свет на ее тайну. Милена пальцами подцепила бархатный край и рванула его на себя. Ей на колени посыпались фотографии.

Их было немного. Десять штук. Все старые и потрепанные. На некоторых присутствовали ее мать и дед. Они прямо смотрели в объектив, а между ними на одной фотографии сидела девочка, маленькая, как Милена. Потом их было четверо: мать, дед, эта девочка и маленький мальчик. Затем были фотографии только одного мальчика, он улыбался и держал ладонь козырьком у лица, видимо закрываясь от солнца. Но больше всего внимание Милены привлекли другие снимки – молодой девушки невероятной красоты. Она уже видела по такому же черно-белому, как фотография, телевизору красивые фильмы с красивыми людьми. Как Брижит Бардо, позже она скажет сама себе, когда станет старше, но тогда она не знала этого имени, как не знала имени девушки с фотографии. Та смотрела на нее отстраненно, будто назойливое разглядывание ее лица ей вовсе не мешает, а, напротив, льстит. Девушка позволяла любоваться своей красотой, но что-то в ней было знакомо, что-то роднило Милену с ней. Отвлеченный взгляд больших глаз, пухлые, слегка приоткрытые губы, прямой нос и пышная, поднятая наверх, копна волос. «Женька», - прочитала она на обороте. Почерк. Материн почерк она всегда узнает из тысячи, им исписаны все тетради в доме – материны кулинарные книги. Этот изящный наклон букв влево, буквы крупные и пузатые, будто выпуклые и их можно потрогать пальцами. Она так и сделала. «Женька и подружки», - прочитала на второй, где Женька и еще две девушки, по всей видимости, изображали актрис. Женьку она узнала моментально: та стояла в центре между подругами. Милена поняла одно – если бы Женька находилась слева или справа, позади кого-то, то все равно она была бы в центре. Подруги, цветник за их спинами – это лишь фон для нее. «Женечка» - на третьей, где Женька похожа на одну из тех красивых женщин из фильмов: узкое, приталенное платье, плотно облегающее фигуру, высокая прическа, темные очки. Мать любила Женьку. Кто была эта девушка, чье имя выводилось с любовью, обрисовывая каждую буковку? Милена не успела об этом начать размышлять, так как произошло два события. В комнату вошла мать, а она уже взяла в руки следующую фотографию – оркестр, толпа, похороны. «Женькины похороны».

2

Егор считал себя единственным человеком на всем белом свете, которому нравились дорожные пробки. Правда. И он до сих пор не мог определиться, каким же пробкам отдает большее предпочтение: утренним или вечерним.

Сам же по натуре он был ранний, утренний, а спать ложился поздно. И как ему удавалось сохранять бодрый дух, никто понятия не имел, даже он сам. С первыми проблесками рассвета он уже на ногах, ему не терпится поскорее выскочить за пределы квартиры и отправиться на первую пару. Он настежь раскрывает окна и впускает осень, яркую, красочную и медовую. Медовую, потому что под окнами у него растут липы, и то, что они отцвели больше месяца назад, его не огорчает, ведь их запах он знает с детства. Все его детство пропитано запахом меда, он рос вместе с деревьями и их цветками. Осенью он ощущает особый прилив сил. И вот ведь странная и необъяснимая штука, из всех его знакомых никто не любит осень как таковую, так, отдельные ее элементы: шуршание листвы, боевой клич птиц, желто-розовое небо, пронзительный солнечный свет, который отличается от летнего, знойного и утомляющего. И только у него начинается настоящая жизнь, в которой даже в ежедневнике особо важные события назначались на осень. Сентябрь и октябрь – вот его сила – начало учебного года в университете.

Егор любил вождение. Неспешное и осторожное, а опасной езды избегал. Перед тем как сесть в автомобиль, он долго шагал по липовой аллее, вдыхая только ему ощутимый аромат и унося его с собой на весь рабочий день. Конечно, я утренний, думал он и улыбался.

Стоило автомобилю вывернуть с переулка и въехать на главную дорогу, как он тут же попал в пробку. Утреннюю. Егор достал из рабочей сумки томик зарубежной классики, устроился удобнее и погрузился в чтение, поглядывая на дорогу. Читать ему никогда не надоест, и утреннее чтение было особенным. Сентябрьский свет мягко падал на белоснежные листы издания, делая чернила маслянистыми, бегущими по строке, торопящимися под его прожорливым взглядом. Егор пропадал. Будто стоял у края пропасти, последний раз окидывал взглядом мир и прыгал… Он не погружался медленно и томительно, не летел вниз, цепляясь за препятствия, а сразу же бился головой о пучину.

Продолжается все до тех пор, пока задние сигнальные фары впередистоящего автомобиля не подадут знака – поток двинулся с мертвой точки.

Он никогда не парковался у парадного крыльца университета, а оставлял машину в крохотном закоулке, прямо позади университетских общежитий. «Закоулок Егоровский» стал весьма известной достопримечательностью среди преподавателей, шутивших над Егором, который никогда не изменял своим правилам. В любую погоду он упорно шел по узкому тротуару, рассеченному временем паутиной трещинок. По этому тротуару Егор первый раз прошел на свое самое первое занятие в качестве студента-первокурсника и больше не сворачивал с пути. Порой он и сам смеялся над собой, но ничего изменить не желал. И как можно избавиться от столь чудесных, пусть и ежедневных, мгновений? Одно мгновение – один шаг, а их от закоулка до крыльца университета ровно тысяча. Егор считал. Целая тысяча прекрасных мгновений, которых не замечали глупые по молодости, но такие им любимые, его студенты, впопыхах бегущие с пар в общежитие. Сколько раз он пытался тащить с собой по тротуару девчонок и мальчишек, намеренно замедлял шаг, и тем приходилось уныло следовать за своим преподавателем, переглядываясь и считая минуты, когда Егор Андреевич наконец-то свернет в «Закоулок Егоровский». Егор шел чуть впереди, как главарь, и говорил, говорил, говорил. Ему нестерпимо хотелось поделиться с ребятами. «Осенью, - об этом периоде он говорил с особой теплотой, - здесь невозможно не прогуляться! Еще бы!» Ведь вдоль дорожки тянулись цветочные клумбы, источающие его любимый медовый аромат. Маленькие, совсем простенькие цветочки, которые Егор называл «кашкой» за внешнее сходство с крупой: утром и днем цветы молчали, а с наступлением сумерек болтали без умолку, наполняя улицу сладостью. Егор не мог надышаться и начинал думать, а может, я все-таки вечерний? «А зимой еще чудесней!» – продолжал он. В зимние месяцы он заметил за собой одну странность: возвращаясь вечерами по тротуарчику, разглядывает чужие окна. Представляет, как за обледеневшими стеклами кипит жизнь, а он здесь, снаружи, прячущий нос в шерстяной шарф и прижимающий руки покрепче к телу, чтобы согреться. И ожидание тепла, и дома делали его вечернюю прогулку упоительной, потому что, усевшись сразу же в машину, он бы уже навсегда растратил тысячу мгновений.

- Ну а весной? Весной тут лужи стоят, к общаге хоть на лодке плыви, - ворчали студенты.

- Вы что! – специально округляя глаза, вскрикивал Егор. – Весной цветут яблони! А летом…

- А летом мы не учимся. – И студенты заворачивали к общежитию, весело, на прощание, размахивая Егору руками.

Он улыбался и качал головой. Вот же глупые! Однако однажды после вечерних занятий он засиделся в машине в своем закутке и невольно стал свидетелем событий, на которые так спешат его студенты после пар. Скромные и молчаливые на занятиях, они разбивались на парочки и стеснительно, будто спрашивая разрешения, шагали по его заветному тротуару, останавливаясь, чтобы поцеловаться и взяться за руки. Егор усмехнулся – у ребят любовь, а он им про яблони в цвету. И на следующий же день пораньше отпустил группу с занятий - пусть у них будет чуть больше времени на поцелуи, решил он.

Егор почти добрался до университетского крыльца, как его кто-то окликнул. Он обернулся, и мальчишка остановился в метре от него, запыхавшийся и приглаживающий взъерошенные волосы.

- Я за вами от переулка бегу… - он откашлялся и продолжил: - Здрасьте, Егор Андреевич!

Егор успел только рот открыть, а парень уже сунул ему в руку маленький бумажный сверток, при этом оглядываясь по сторонам. Осторожно развернул листок и пробежал глазами по написанным от руки – явно мальчишеской – строчкам. Пока он читал, парень старался не смотреть на него, а глядел куда-то вдаль, изображая вид занятой и серьезный, и только разливающаяся краска по лицу выдавала его смущение.

- Эти тоже хорошие! – с искренностью заключил Егор, возвращая записку. – Лучше. Гораздо лучше!

- Правда?

- Правда.

Парень нахмурился. Спрятал бумажный лист в карман брюк.

- Но они не достойны, чтобы их читали.

- Почему же? – спросил Егор.

Тот пожал плечами. Понятно, подумал Егор, самая простая причина. Страх.

- Тогда перестань писать. Или сделай то, что давным-давно пора сделать. – Парень хотел что-то возразить, но Егор оборвал его на полуслове: - В любом случае, это делается не столько для себя, сколько для другого. Ну, или для другой.

Егору же ничего не нужно было объяснять. Он понимал все прекрасно сам: с какой целью Дима Кузьмин в последнее время приносит ему на одобрение свои стихи. Единственное, что не ясно Егору, почему парень выбрал именно его? Проза или поэзия? Последний раз подобным вопросом он задавался много-много лет назад, когда стоял перед огромным, во всю стену, книжным стеллажом и не знал, с чего начать. Но те времена канули в далекое прошлое, а он крепко связал себя с любовью всей его жизни – прозой.

Иногда, читая четверостишья Кузьмина, он после обманывал парня и говорил, что стихи хорошие. Старался говорить уверенно, ровным тоном, будто член жюри поэтического конкурса. Кузьмин дорожил словами Егора, внимательно выслушивал замечания и в следующий раз приносил исправленный вариант. Егор читал их снова и снова одобрительно качал головой. Собственно, этот стих парень пишет уже второй год. И стих о любви, вернее, любовное послание к юной особе, свою любовь к которой Кузьмин тщательнейшим образом скрывает. По сути, Егор не лгал парню, что стихи хороши, ведь дело-то в ином. Егор не столько не понимал поэзии, сколько терпеть ее не мог. Для него она была не больше, чем пресная рифма двух слов с одинаковым звучанием на конце. Поэзия прекрасна в песне, когда слова сливаются с нотами и голосом исполнителя. Сама по себе музыка Егора как литератора не привлекала, а вот слияние с ней слов, поистине имеющих живой смысл, – это да. Оттого-то Егор в первый раз растерялся, когда Кузьмин попросил «послушать его стих»: попросту побоялся обидеть молодого человека своим невежеством.

- Я не готов читать их ей. – Испуганно пролепетал парень. – Еще рано, коряво написано.

- Дима, послушай! – Егор принял позу лектора. – Ты можешь целую вечность писать этот стих, переставлять слова местами, выкидывать строчки и добавлять новые. Ты даже можешь выдумать новые слова! Только это все не имеет никакого значения, имеет значение одно – твои чувства! Через стих ты передаешь чувства, а чем больше стараешься сделать его идеальным, тем больше он теряет твое чувство, становясь чужим!

Егор похлопал Кузьмина по плечу.

- Просто передай ей то, что чувствуешь. Не выдумывай!

Кузьмин обещал подумать. Над чем – не уточнил, то ли над предложением не выдумывать лишних и пустых, но прекрасных по звучанию, слов, то ли над новым стихом. А Егору захотелось курить. Он по старой привычке потянул руку к карману. Черт, бросил. От желания аж зубы свело. Наплевав на ученую степень, он стрельнул сигаретку у студентов матфака, и выкуривал ее так мучительно долго, затягиваясь и забивая горло горечью, пока жар не опалил пальцы.

По обыкновению Егор направлялся к лекционной аудитории важно, размеренной походкой, поглядывая на наручные часы. Лекция должна начаться уже как десять минут назад, но он не спешил: поболтал с коллегой с кафедры философии, вместо центральной лестницы выбрал боковую, чтобы увеличить путь до аудитории. Он любил заставлять студентов ждать его. Золотое правило студента – пятнадцать минут. Если через пятнадцать минут от начала занятия преподаватель не объявился или не сообщил старосте по телефону, что задерживается, студенты смело сбегают с пары, предварительно сговорившись на побег между собой, и осторожно заметая следы. Егор задерживался минут на семнадцать – восемнадцать. Всегда выдерживал это время.

Поднявшись на последнюю ступеньку, он повернул в слабо освещенный коридорчик, в конце которого уже томится второй курс. Громко они решают: свалить или остаться? Эти ребята пока незнакомы с Матвеевым Егором Андреевичем, преподавателем зарубежной литературы, и не сильно обращают на него внимания. Прошлую ознакомительную лекцию Егор отменил из-за внезапного разговора с деканом. Все старшекурсники знают излюбленную привычку профессора Матвеева опаздывать, потому ждут до последней восемнадцатой минуты, а новички теплят надежду: вдруг препод не придет? Именно это и нравилось Егору – дарить пусть мнимую, но маленькую надежду, которой так не хватает каждому в жизни. Придет или не придет? Спросит или не спросит? Сердце любого человека находится в вечном ожидании чего-то лучшего, лучше, чем есть сейчас, лучше, чем будет завтра, потому что та, следующая за настоящим, минута будущего - манящая, ведь всего за минуту может произойти все что угодно! И именно на нее возлагают все свои надежды. Препод не придет и не спросит, правда только в том, что он придет в другой раз и обязательно спросит, на то он и препод. Егор не забывал это и не давал забывать студентам, но дарил им минуту надежды, чтобы после они, скрепя зубами, занимали учебные места и учились не только литературе, но и стойко нести жизненные разочарования. Разбитые надежды закаляют. Егор это отлично знал на собственной шкуре.

- Он не придет! – выкрикнул из толпы паренек. – Я говорю вам! Не придет!

- Как же я не приду? – улыбчиво ответил ему Егор и под разинутые рты вставил ключ в замочную скважину аудитории. – Проходим, ребята!

Молодые лица студентов радовали его. Нескладные фигуры парней, тонкие и изящные фигурки девчонок, мужские басящие голоса и звонкие переливистые женские. Он наблюдал, как ребята готовятся к занятию: у всех парней одна схожая друг на дружку тетрадка, за одним исключением, не каждая выглядела чересчур измученной; у девчонок целая куча канцелярских принадлежностей. Стоя за кафедрой, Егор улавливал особый запах канцелярии – чистоты, древесины, заточенных карандашных стержней и разноцветных фломастеров, где темные цвета почему-то пахнут терпко. Он ощущал себя на месте среди молодого цветника, радуясь их то восторженным, то негодующим вздохам. Тут, в университете, бушует жизнь, молодая и сильная, и Егор чувствовал себя сильнее, моложе, крепче, но никак не профессором, взрослым, почти сорокалетним, мужчиной.

Он окинул взглядом аудиторию и кротко улыбнулся.

- Доброе утро. Меня зовут Матвеев Егор Андреевич, я буду вести у вас дисциплину под замечательным названием «Мифология».

«Пообедаем вместе?».

Рядом с вопросом Егор нарисовал ответ в виде улыбки и придвинул лист к ней поближе. Она поглядела через его плечо и довольно улыбнулась. Лара. Вернее, Лариса Николаевна, старший преподаватель на его кафедре. Пока Егор украдкой разглядывал ее лицо, она перевела взгляд на декана Гордиевского и принялась внимательно слушать речь о предстоящих выборах нового декана. Все преподаватели с факультета филологии упорно звали ее Ларисой Николаевной, и только декан позволял себе в исключительных случаях назвать ее Ларисой, не переходя уважительной черты. Егор навсегда запомнил день их первой встречи. Тогда он только что защитил кандидатскую, занял должность заведующего кафедрой зарубежной литературы и переступил порог своего тридцатилетия. То, что ему суждено занять это место, Егор знал еще первокурсником, когда он впервые прогуливался по университетским коридорам. Все двери как двери, а дверь этой кафедры особенная. Тяжелая, массивная, с дивным скрипучим звуком, как дверь в иной мир – храм знания, мудрости, откуда появлялись мудрецы, несшие за спиной свет. Этот свет ослепил Егора, и он продал душу кафедре зарубежной литературы. Тогда он плохо разбирался в должностях, в ученых степенях, да собственно и не хотел забивать этой чепухой голову, ведь главное для него – должен наступить день, когда и он будет выходить, подобно мудрецу, и нести за собой свет. Перевоплощение из Егора – студента в Егора Андреевича – мудреца произошло в одночасье, когда он уже вовсе был не рад нести что-либо за собой из этого кабинета. Волшебный свет оказался отнюдь не волшебным, а самым обыкновенным из окна, выходившего на солнечную сторону и на университетский дворик. И в солнечном мерцании вместе с мудрецами наравне выходили и пересдающие экзамены студенты, и второгодники, и отчисленные. И, кроме того, Егор уже не в состоянии вспомнить в каком состоянии он согласился занять должность заведующего кафедрой. Он помнил, что согласно кивнул, ему потрясли руку, а он все думал и думал, что просто-напросто мечтал преподавать литературу. Потом он прошел в свой, но такой чужой, кабинет, где все было настолько ему велико, что у него закружилась голова – с чего начать? Все вокруг напоминало о присутствии предыдущего хозяина: забитые шкафы, неразобранные полки, засохшие цветы в горшках на подоконнике и пустые бутылки для полива цветов под ним, сломанные жалюзи и расхлябанное кресло, задвинутое за стол. Егор с непонятным ему самому вздохом уселся в кресло, чуть покачнулся в сторону, но ухватился руками за край стола и задержал дыхание, чтобы ненароком не грохнуться на пол. В этот миг его посетила одна занятная мысль-сравнение. Он никогда в своей жизни не ходил в ателье для пошива одежды, где портному пришлось бы снимать мерки: крутить его перед зеркалом, прикладывать к его телу измерительную ленту, тыкать в него иголками с разноцветными набалдашниками. Естественно, иметь собственного портного и носить сшитую исключительно для себя одежду – знак качества, знак отличия; это как раз именно то, что делает на несколько сантиметров человека выше, и речь вовсе не о росте. Но сидя за чужим столом, Егор ощутил себя балбесом, которому порекомендовали ценнейшего портного в лучшем ателье города, а он так и не соизволил наведаться ни на одну примерку, отчего костюм выдался невероятно огромным. И прежде чем согласиться на должность заведующего, он должен был задуматься хотя бы о том, что руководитель из него – никудышный. Однако уже было слишком поздно, отпусти он руки от стола – непременно свалится вниз.

Знакомство с Ларой произошло в обычный день, весенний и ясный. Егор почти обжился в своем новом кабинете, но так и не научился руководить. Дверь распахнулась, и первым вошел декан Гордиевский, а за ним девушка, которую представили как нового преподавателя истории литературы.

- Егор Андреевич, оставляю вам нашего нового коллегу! – И декан оставил их вдвоем.

- Лариса Николаевна, - повторилась она.

- Егор Андреевич, - второй или третий раз представился он.

Он не мог глаз от нее оторвать. Вместо того чтобы предложить ей присесть, он сам вскочил с кресла, едва не упав, и они продолжили беседу стоя на ногах – она в дверном проеме, он по пояс скрытый рабочим столом. Неуклюжий разговор между двумя литературоведами. Она, смущаясь, рассказывала о себе, об образовании, о стажировке в Польше, о своем решении преподавать именно в ЩГУ (Щегловский Государственный Университет). По всей видимости, закончив свой рассказ, она посмотрела прямо на Егора и терпеливо принялась ждать от него ответа. Воцарилось молчание.

- А вы? – еще одна попытка.

А что он? Он только и мог сказать, что влюблен…

- Егор Андреевич? – раздался вибрирующий от нетерпения голос Гордиевского.

Егор оторвался от созерцания Лариного лица и перевел взгляд на декана:

- Я?

- Ну, естественно!

Все рассмеялись. И Егору пришлось вновь вернуться в должность заведующего кафедрой зарубежной литературы и высказать свое мнение относительно предстоящих выборов декана, а заодно еще раз напомнить всему преподавательскому составу факультета, что напротив его кандидатуры не стоит ставить галочку. Ведь все сами знают – руководитель из него не лучший, а нынешний декан Гордиевский – самая подходящая кандидатура. Но по заговорщицким улыбкам он распознал, что его пламенная речь в который раз никого не воодушевила и на факультете готовится переворот.

Он уныло откинулся на спинку стула, схватил карандаш и нервно зачиркал по листку, обводя Ларин вопрос «Пообедаем вместе?».

- Не волнуйся, - Лара мягко накрыла своей ладонью руку Егора, в то время как он закрасил последнюю букву. Ладонь у нее теплая и спокойная, но ему легче не стало. Не волновался и не переживал лишь декан, которому отказ Егора был только на руку. Да и Егор против-то не был, он с горем пополам за восемь лет привык к своей занудной должности, которая отнимала столько настоящего времени от преподавания и общения со студентами.

- Все хорошо, - пробормотал он, выскальзывая из ее пожатия.

- Ты слишком близко принимаешь к сердцу выборы, - успокаивала его Лара, пока они направлялись в университетскую столовую. – Оно того не стоит. Рано или поздно быть тебе деканом.

- Почему это? – оскорбился Егор, открывая входную дверь столовой и пропуская Лару вперед.

- Ты лучше всех знаешь, что необходимо факультету. Ты больше всех любишь универ, в то время как все его ненавидят.

Егор хмыкнул:

- Так люблю, что приглашаю обедать тебя в нашу столовку? Да?

Лара улыбнулась и пожала плечами. Какая разница, где ей с ним обедать? У них и так осталось немного времени до занятий.

Они заняли столик подальше от студенческих взглядов, в затемненном углу рядом с большим аквариумом, где плавала одинокая рыбка. Егор постучал пальцем по стеклу, не понимая для чего в столовой держать аквариум и для чего рыбке ежедневно видеть, как вечно голодные студенты поедают ее друзей. А сегодня как назло четверг – рыбный день. И Лара выбрала рыбное филе.

- Может, отвернуть ее?

- Кого?

- Рыбу.

- Егор Андреевич, позвольте полюбопытствовать, сколько вам лет?

- Много, Лариса Николаевна, уже до чертиков много.

Егор тяжко вздохнул, подпирая подбородок рукой. Лара силилась не рассмеяться, но все равно с упреком поглядела на него.

- Лара, - сдался он.

- То-то же. За это и люблю тебя.

- Только так определенно лучше! – И он прикрыл рыбке вид на стол графином с компотом.

Когда они уже досиживали последние минуты перерыва, рассуждая о литературных процессах современной прозы и наблюдая за студентами, рвущимися к полуопустевшим прилавкам с едой, Егор заметил светлую бейсболку в очереди. Несколько минут она маячила в числе первых к кассе, затем затерялась. Егор попытался проследить за передвижениями и нечаянно наткнулся на до боли знакомое лицо. Дима Кузьмин. «Господи боже, только не это!» - вырвалось у Егора.

- Что случилось? – спросила Лара.

- Кажется, кое-кто снова прогуливает пары, - практически солгал Егор. Про Диму Кузьмина он не имел права говорить даже Ларе, ведь их объединяла великая мужская тайна, а Лара – женщина, у нее в крови болтать. Егор не мог рисковать безответной влюбленностью студента.

Обладатель бейсболки рассчитался в кассе за пол-литровую бутылку воды и тут же осушил ее одним залпом. Вот же засранец! Он пропустил занятия по единственному поводу – не ночевал дома и заявился в университет только сейчас. Скорее всего, сильно спешил, бежал, отчего пересохло в горле. Их взгляды пересеклись… Егор кивком головы указал на свободное место рядом с ним. Парень закатил глаза и поджал губы, однако ему не оставалось ничего делать, как протащиться через всю столовую и с измученным видом упасть на свободный стул.

- Я ему ничего не говорила, - подняла вверх руки Лара, глядя на парня. – Мои руки чисты!

- Почему ты не ночевал дома? – спросил Егор.

- Я был у друга, - ответил тот, снимая бейсболку и приглаживая ладонью примятые темные волосы. – Я же позвонил ей, сказал, чтобы не волновалась.

- Да, но она все равно волнуется. Захар? Так нельзя делать! Нельзя уходить из дома…

- Блин, Егор, ты же знаешь… - Захар осекся на полуслове и стрельнул взглядом на Ларису Николаевну, чью пару сегодня бессовестно прогулял, - Егор Андреевич, вы же знаете! Я по-другому не мог поступить, она бы всю ночь отчитывала меня.

- Ты должен был сообщить мне! Это раз! Ты обязан был приехать ко мне! Это два!..

- У меня начинаются занятия, это три! – Захар подскочил на ноги и спешно подцепил рюкзак, перекинул его через плечо и уже намеревался бесследно испариться, как Егор одним только взглядом вернул его обратно. – Ну, - с неохотой протянул он, - что еще?

- После занятий жди меня в машине! – Егор кинул ключи, Захар их ловко поймал.

Егор проследил за удаляющейся фигурой Захара, пока тот не скрылся из виду.

- Не хочу вмешиваться, но мне кажется, ты позволяешь ему манипулировать собой, - подвела итог Лара. – Он прогуливает не только мои занятия, другие преподаватели из-за уважения к тебе молчат и не поднимают вокруг Захара шумиху. Должна заметить, он превосходно владеет материалом… без занятий, вернее, без какой-либо вообще помощи, но какой он подает пример остальным студентам? Егор?

Лара ждала ответа, а Егор неотрывно смотрел вслед Захару. Для всех присутствующих, да и для Лары тоже, он уже исчез, растворился в студенческой толпе, смешался с заряженным запахом юношеских амбиций, и лишь Егор отчетливо слышал его каждый шаг – мягкий перенос тела, потому что Захар, не замечая за собой, всегда ступает вперед левой ногой, слегка шаркая правой; там, в толпе, он опять натянул бейсболку, скрывая красивые волосы, будто стесняясь, спрятал руки в карманы толстовки и стал невидимкой.

Егор последним уходил с кафедры – он любил работать в тишине. Его рабочий стол до сих пор стоял перед большим окном, а свет так и падал, словно в наказание за отказ нести его, на спину, из-за чего спинка кресла всегда нагревалась к вечеру. Сейчас он малу-помалу ощущал себя маленьким хозяином кабинета - в расслабленном воздухе витало блаженство: сам кабинет отдыхал от наплыва лиц, вопросов и ответов, смеха за дверью и жужжащего гула. Не задумываясь о том, что дверь могут внезапно распахнуть, Егор откинулся на теплое, уютное, устойчивое кресло и прикрыл глаза. Никто не войдет и не потревожит. Это редкое время, время поздних занятий, где, словно клич хищной птицы в темном лесу, раздается одинокий скрип лекционной аудитории в конце коридора второго этажа филологического корпуса ЩГУ. И за долгое время тишины наконец-то разлились голоса... Лара отчитала лекцию и отпустила ребят. Егор держал глаза закрытыми и будто под веками разглядывал старое кино, как шумные шаги удаляются по этажу вниз, голоса смазываются и теперь слышно лишь радостное бульканье, а к кафедре твердой походкой направляется Лара. Егор сосчитал до пяти и… дверь открылась.

- Я знала, что ты здесь!

Он до сих пор не мог поверить, что она, вопреки прошедшим событиям, дарит ему свою улыбку. Обещай не засиживаться, сказала она ему напоследок. И он пообещал. Когда стук ее каблуков стих, Егор ровно сложил листы рабочей программы, выключил компьютер, погасил свет. Он не торопился – ему не хотелось, чтобы Лара стала свидетельницей его с Захаром разговора. Ему и без нее будет трудно подобрать нужные слова, уговорить Захара вернуться домой или хотя бы переночевать у него, а не у какого-то непонятного друга, с которым Егор не знаком.

Осенние сумерки сгущались быстро, опускаясь на Щегловск. По самые легкие Егор вдохнул вечер, наполненный медом, и по телу разлилась ломота усталости, приятная и мучительная. Несмотря на утомление, он готов был жить и проживать этот вечер с его зажженными фонарями и мерцающими светофорами, он ни за что не отказался бы от любой минуты своей жизни. Точно в первый раз прошел по любимому тротуару, свернул в свой закоулок, где, прислонившись к передней двери машины, его ждал Захар. Подумать только, он не желает сейчас возвращаться домой, но вместо этого стойко, как оловянный солдатик, выжидает Егора, пока тот соберется с мыслями и силами, дабы начать промывать ему мозги и читать мораль. Молча он прислонился к машине, по левую сторону от Захара.

- Как она узнала? – только и спросил Егор.

- Случайно вышло. В комнате играла музыка, я был без футболки, ничего не слышал, а она в этот момент стояла позади и все видела.

Он отвернул лицо. Сквозь слои вечерних теней Егор искал ответ в его повернутом боком лице – в изгибе бровей, в остром подбородке, упрямом лбе. За этим кроится что-то еще, он точно знает, но предполагаемый ответ пугает его. Он боится потерять Захара.

- Егор, я тут подумал, - теперь Захар глядел на общаги, - я решил, что перееду в общагу на время учебы.

Он проследовал за взглядом Захара, и его охватила паника. Нет, ничего плохого против общежития он не имеет, даже наоборот, испытание в виде отдельного проживания от родителей делает молодого человека сильнее – крепчает дух и, как говорят, кажется, так и должна закаляться сталь? Но только не Захар. Он снова поймал себя на мысли, что боится потерять его. Боится упустить его из своих рук и выпустить на свободу, которая выглядит в данном случае странным образом – пятиэтажное серое в синюю полоску здание постсоветского времени, где по большому счету в окнах отсутствуют занавески, а из кипящей кастрюльки на общей кухне воруют сосиски. Разумеется, рано или поздно он сбежит, но не сейчас, только не сейчас. Егор не готов отпускать.

- Я хочу самостоятельности.

- Но для этого необязательно куда-то переезжать! Подумай о ней! Она ведь останется совсем одна!

Егор пустил в ход запрещенный прием - прикрывать собственную слабость, образно перекладывая чувство тревоги за Захара на другого человека. Он и раньше этим злоупотреблял, да что скрывать, он этим постоянно занимается. Ему думалось, что тем самым Захар не заметит пробивающихся ростков старческой тревожности и не станет упрекать его в чрезмерной опеке. Хотя он ошибался. Захар внимательно посмотрел на него и вынул из кармана пачку сигарет. При виде своего искушения у Егора руки задрожали, а низ спины сладко закололо. Без всякого стеснения пальцы потянулись к отраве. «Бросил, бросил, бросил!» - повторял он про себя, однако дым выходил из него вместе с благодарностью.

- Тебя всегда выдают руки, - с иронией заметил Захар. – Когда нервничаешь, шаришь руками по карманам. Я все про тебя знаю. И моего переезда боишься ты, а не мама. Когда перестанешь быть моей нянькой? – и ласково поддел Егора плечом.

- Честно?

- Уж будь любезен!

- Никогда.

Они оба потоптались на месте, без единого слова выкурив по сигарете.

Егор решился:

- Поехали домой.

Захар прочитал что-то такое в его глазах, отчего снова сдался.

Какое сильнейшее возбуждение от вынужденного согласия вернуться домой он испытал. В очередной раз выиграл шахматную партию, хоть и играл не по правилам: загнал в угол противника, обложил фигурами и ждал, пока противник устанет сопротивляться. Он вырвал у него еще пару лет – они договорились подождать до конца учебы, и тогда Захар может сам решать, как поступить ему в дальнейшем. Какое самонадеянное решение для профессора филологии! В делах, касающихся Захара, его покидал ученый ум и уступал место простому смертному мужчине, которого одолевают любовь, тоска и тревога за близкого.

Они проехали вниз по проспекту, выезжая на широкую полосу. Егор был внимательным и осторожным водителем, но сейчас он давал себе волю краем глаза поглядеть на болтающего Захара. Тот по-детски прижимал к животу рюкзак, а на коленях топорщились разлохмаченные прорези джинсов. Ну и мода, ругался Егор, втайне даже для себя самого мечтая поносить точно такие же джинсы хоть денек, – снять профессорские путы и пуститься во все тяжкие, послать к черту обещание бросить курить, надеть какую-нибудь потрепанную футболку и перестать употреблять перед студентами бессмысленную во всех смыслах фразу «вот в мое время…». Захар смеялся, рассказывая о событии, которое подтолкнуло его бежать из дома. Тремя татуировками назад он обещал маме завязать с этим делом. Егор знал, что на этом он не остановился, но хранил молчание, потому что: «Егор, пора бросить курить. У тебя уже не тот возраст для хулиганства». Он тоже обещал маме.

3

Ворвавшись во взрослую жизнь, она первым усвоила простое, но самое животное, правило – чужое грязное белье вызывает острейший интерес. Такие люди, подобны коллекционерам, готовым платить сотни, тысячи, миллионы ради редкого объекта, который не дает покоя сну, еде, любви и даже телесной близости. Как термит точит ствол многовекового дуба, так и жажда любопытства разъедает их изнутри. Сперва они подыскивают удобный случай подобраться к объекту - заводят нелепый разговор о погоде или пытаются произвести впечатление красным словцом; далее основательно изучают объект, находят скол, трещину, больное место, и вот тогда жадно облизывая острые клыки, вонзаются в беззащитную плоть. Сложно поверить, но под натиском одного назойливого термита, начавшего свой гадкий путь у основания ствола в маленькой трещинке, рушится столетнее дерево.

Со временем Милена научилась жить среди термитов и коллекционеров. Она научилась многим приемам скрыть настоящую трещину и выставить напоказ искусственную, улыбаясь тому, как долго они могут мусолить подкинутую, словно бешеным псам голую кость, выдумку.

Так случилось однажды.

Приморье был морским курортным городом не для острого на ощущения отдыха. Это место любили за его одновременно вычурную деловитость и простоту. Здесь туристы любили рано вставать, выходить на прогулку, созерцать прибрежный вид, впитывать солнечный свет и морскую влажность, а ближе к вечеру они искали маленькие уютные ресторанчики и плотно ужинали, дожидаясь заката, который поражал любого. Закат и вправду был великолепен. Возможно, что ради одного такого заката только и стоило посетить Приморье.

Своих бывших одноклассниц Милена не ожидала встретить на улицах этого городка. Они столкнулись случайно, лоб в лоб, отчего одна из девушек выронила из рук сумочку. Девушки предложили провести вечер в одной необычайно атмосферной кофейне, из-за которой сегодня утром они встали спозаранку и наматывают километры в надежде сбросить лишний килограмм.

- Нас заверили, что это лучшая кондитерская города! – сказала одна. Милена подтвердила. – Там готовят просто восхитительные сладости!

И это тоже знала Милена, ведь эти самые восхитительные сладости готовила она.

Она крайне неприятно удивилась: насколько изменились одноклассницы, с которыми она каталась после школы на найденных на магазинной мусорке картонках. Найти картонную коробку в то время было равнозначно найти сундук с сокровищами, потому они с девчонками каждый вечер дежурили у магазина, понарошку бегая друг за дружкой, будто играя в догонялки. Но на самом же деле они выжидали главный момент, когда выбросят коробки, чтобы потом тайком, под покровом вечера стащить их и уже утром кататься с ледяной горки. Девушек, представших перед Миленой, теперь с трудом можно было узнать, словно не с ними она сосала сосульки с крыши, не с ними мерила лужи, не с ними спасла соседского кота от страшной болезни. У него обнаружилось жуткое заболевание – Милена слушала кошачье сердцебиение через трубочку и, как опытный врач, качала головой, пока подружки удерживали упирающегося всеми лапами больного. Его пришлось оставить в больнице, сооруженной из веток и тряпок, и назначить покой, однако пациент сбежал, пока врачи отвлеклись на обед.

Бывшие подружки спросили ее о Роме - ее муже, с которым она и сбежала из родного Михайловска в Приморье.

- Мой муж? – повторила она за ними.

- Да-да, мы хотим знать все-все подробности вашей супружеской жизни!

- У меня больше нет мужа.

Девушки переглянулись, и на их лицах отразилось фальшивое расстройство; принялись охать да вздыхать, как им жаль, как они сожалеют. Милена и глазом не успела моргнуть, как превратилась в безутешную вдову и, слушая женское щебетание, подлила масла в огонь, изобразив все предсмертные муки бывшего супруга. Хоть Рома та еще сволочь, не заслуживающая смерти, но она получила нескончаемое удовольствие.

Эта вымышленная история ей пришлась по душе, ей понравилось фантазировать на тему того, чего не было. Даже показалось забавным и во второй раз, когда кто-то поинтересовался ее детством и юностью. Что скажешь, тому и верят, главное после оставляют в покое. Забавно было до тех пор, пока в кофейню не приняли на работу Ульяну. Сама Ульяна у нее никогда ничего не спрашивала, а лишь стала свидетельницей разговора, в котором Милена по привычке выдавала похожую историю.

- Ну и выдумщица! – рассмеялась Ульяна. – Тебе бы книжки писать!

С этого дня они сдружились. Ульяна поведала ей историю своей жизни, а Милена держала свою в тайне, ведь в Приморье она надеялась построить новую. Но на вопрос местная она или нет, ответила, что родилась в Сибири, Михайловске.

- А когда родилась?

- 23 августа 1987, - ничего не подозревая, ответила она.

Ульяна на мгновение задумалась, пронзительно посмотрела на нее и тихо повторила дату ее рождения.

- Что-то не так?

- Я кое-что вспомнила.

И Ульяна рассказала свое воспоминание, от которого у Милены заледенели кровь и душа. Она вернулась домой и проплакала всю ночь.

Мать как вкопанная застыла перед ней, с распахнутыми от ужаса глазами она то открывала рот в немом молчании, то закрывала, в точности как маленький переливающийся на солнце карпик из речки, которого Милена выловила с отцом, когда ходила с ним на рыбалку. Сейчас, так и быть, ей попадет от матери, что без спросу стащила старый фотоальбом, что разорвала задник, что вытряхнула спрятанные фотографии. Милена съежилась, зажмурила глаза и приготовилась к удару. Нет, мать никогда не била, но влепить подзатыльник или затрещину могла. Она долго ждала, боясь разлепить ресницы, только вот ничего не происходило – тогда она, набравшись храбрости, открыла глаза и увидела сидящую на коленях и беззвучно рыдающую мать. Все ее тело содрогалось, а в глазах, самое удивительное, ни слезинки, один лишь приоткрытый и хватающий воздух рот и дрожащий подбородок.

Через много лет спустя она много размышляла, насколько бы иначе сложилась ее жизнь, не прояви она настырного любопытства. Если бы в тот злосчастный вечер не поставила табурет к шкафу, кое-как вскарабкалась на него, держась одной рукой за небольшую крючковатую ручку, не вытащила альбом, который мать держала подальше от нее и позволяла рассматривать исключительно в ее присутствии. Если бы она была довольна своим именем и не приставала как липучка ко всем взрослыми с бестолковыми вопросами. Если бы она только в раннем детстве научилась держать рот на замке и быть благодарной каждому дню, а не искать ответ на «почему?». Почему же ее не любят в семье? Почему мать никогда не приласкает, не прижмет к себе, как это делали другие родители со своими детьми – ведь она видела, видела, все видела!

Тем вечером Милена узнала правду, и не об одном имени. Единственной правдой оказался дед Алексей, которому была не нужна ни ее правда, ни еще чья-нибудь, потому что он был так стар, что мало интересовался жизнью молодых, впрочем, как и своей собственной.

В один миг, краткий как полет звезды, ее мать обернулась родной бабушкой Зоей, женой деда Алексея; ее молодой и красивый отец превратился в соседского мальчишку Андрейку, который просто по доброте душевной помогал их семье: колол дрова, ходил за водой, прочищал зимой тропинки к дому и возился с Миленой, будучи робким и застенчивым юношей, которому с тихой Миленой нравилось проводить свободное время. А сама Милена оказалась сиротой, без мамки и папки.

Вечер растянулся на мучительные минуты, которые как колкие шипы минувших воспоминаний, будут напоминать о себе всегда. Оглядываясь назад в прошлое, единственным, что она может сказать о себе, наверное, станет: «Меня зовут Милена Казанцева. Я родилась 23 августа 1987 года».

Бабушка Зоя запомнила себя семнадцатилетней девушкой, веселой и улыбчивой. Это был первый год, когда она научилась улыбаться не только губами и глазами, но и сердцем. Ее сердце пело.

Из глухой деревеньки она с небольшим стареньким чемоданчиком, в котором одиноко лежало платьице ни разу не надетое, ждущее особого праздничного случая, теплые вещички и сборник рассказов Чехова, набитый засушенной листвой вишни, смородины и яблони, отправилась «в город» - Михайловск. «В город» уже уехали многие молодые ребята; они возвращались в отчие дома другими людьми - в их жестах и во взгляде начинала предугадываться учтивая прохладность, присущая городским жителям, или же от них приходили настоящие письма с марками и городскими адресами, которые зачитывались Зоей перед всей деревней под всеобщее изумление.

Зоя тогда работала в школьной библиотеке: следила за порядком, протирала полки, расставляла книги, переставляла их с места на место, выдвигая сочинения Пушкина, «Войну и мир» Толстого, полные советского духа стихи Горького и Маяковского на передний план и бросая горький взгляд в узкую кладовую, где пылились коробки с произведениями сомнительных, не вызывающих доверия авторов, дожидавшихся поры, когда оттепель зашагает по улицам страны. Иногда за Зоей прибегал мальчуган, и вдвоем они неслись сломя голову, потому что к кому-то пришло письмо и его необходимо прочесть. Зоя вставала в самый центр зевак, брала письмо и читала громким, но срывающимся от стеснения голосом достижения «уехавших в город». От каждого прочитанного городского словечка, написанного городским почерком, в голове зарождались мысли, которые пока еще страшно произнести вслух.

В 1954 году она решилась. И перебралась все-таки в Михайловск, совсем недалеко от знаменитого Новосибирска, в который все ездили смотреть на вокзал - на загадочную железную дорогу и черные от смоли и копоти поезда, гудящие так звонко-звонко, что с непривычки закладывало уши. В деревне остались мать и младшие братишки, уже учащиеся в младших классах и босиком рассекающие пыльные деревенские дороги.

За Алексея Казанцева, военного офицера старше ее на пятнадцать лет, бабушка Зоя вышла по большой любви. Его стройный, крепкий и высокий стан сразу же напомнил ей отца, еще не ушедшего на фронт. До того дня, когда отец вернулся с поникшей головой и посеревшим лицом из военкомата, она помнила его живым, сильным, с загорелыми руками. Он возвращался с колхозных работ поздно, под ночь, мать выливала воду из ведра ему на руки, и он смывал с себя мучительную усталость. Потом он, еле держась на ногах, но находивший в себе остаток сил, подхватывал на руки маленькую Зойку и подкидывал, подкидывал, подкидывал ее к низкому потолку. От него всегда пахло соленой пылью и свежескошенной травой. После его возвращения с войны она помнила, что папа только болел, а рождение второго сына он уже не застал.

Своего первенца – дочку – бабушка Зоя и дед Алексей назвали Светланой, от слова «свет». И взаправду девочка с каждым прожитым днем становилась все светлей и светлей. Маленькое тонкое личико со светлыми изогнутыми бровками, ресничками и пушистыми, цвета пшеничных колосьев, волосами. Девочка-Светочка, с такими пронзительными прозрачно-серыми глазами, что Зоя побаивалась долго глядеть в глаза родного ребенка. Было в них что-то пугающее, что-то заставляющее немедленно отвернуться в сторону или смущенно опускать взгляд вниз. Зое глаза дочери напоминали реку, в которую однажды заглянула, свесившись с бортика лодки; она долгое время неотрывно смотрела в водное зеркало, пока не очнулась от холодного дыхания воды – еще секунда и она бы нырнула, затянутая пучиной. Едва Светочке исполнилось пять годиков, как родился Ванечка, мальчик улыбчивый с ямочками на щечках. Алексей безумно любил сынишку, он брал его на руки, еще совсем крошечного, и ставил «солдатиком», с гордостью приговаривая: «А, Зой, какой! Какой у нас сын! А! Солдатом будет!» А Зоя, заплетая косы дочери, смеялась, в душе пряча тайные материнские слезы, – лишь бы не было войны, лишь бы не был он солдатом…

О войне Зоя знала немного, только то, что слышала от ребят, потерявших отцов, братьев, сестер, друзей. О войне она много читала в книгах, в пропитанных скорбью и болью страницах. Все, что она узнала о ней, горячим шепотом поведали ей книги – она тихо оплакивала смерть отца, а строчки все бежали и бежали, не давая вздохнуть и стереть соленые капли отчаяния. О настоящей войне вернувшиеся с фронта мужчины и женщины молчали: их война была безмолвной и безликой, у нее не было голоса и не было памяти, однако она оставила им нечто иное, с чем практически невозможно жить. Они молчали о тех, кто был убит, о тех, кто был убит ими; клятву молчания не нарушали обрубки ног и рук, молчали пустые безжизненные глаза. И иногда слезы, сочившиеся из истерзанного сердца, кричали, вопили, стонали так неописуемо горько, стекая одной-единственной капелькой с уголка глаза, когда где-то на краю деревеньки звучал женский голос, исполняющий песню о любви. Вот тогда-то Зоя и догадалась, что книги - ох, уж эти книги! - лгуны, жалкие лгуны, скрывающие правду и шепчущие, прикрываясь ладошкой, тонкие намеки на нее.

Как и отец, муж Алексей тоже никогда не рассказывал ей о своей войне. «Ну воевал, и что с того?», «всякое бывало», «все закончилось, и нечего тут говорить». Несколько раз она пыталась выведать скромную историю, хотя бы иметь представление, где он был и что делал, и все безуспешно. Алексей молчал, отворачиваясь от нее к стенке и моментально засыпая. Она лежала тихо, прислушиваясь к его неровному дыханию, и размышляла, повезло ли ей, что она ничего не ведает о его внутренних шрамах, или же, наоборот, это должно волновать? Может быть, Зоя так бы и продолжила в душе гадать, что должна чувствовать рядом с мужем, если бы однажды ночью, когда Ванечка расплакался, она не поднялась к самодельной колыбельной сына. Горячее и потное тельце ребенка говорило, что у мальчика зубки режутся, и он капризничал, со всей младенческой злостью кусая мать за пальцы. Она взяла сына на руки, принявшись бесшумно ходить по освещенной лунным светом комнатке, шепча ласковые слова, целуя сына, поглаживая его ручки и спинку; она шептала ему материнские заклинания, что любит его больше жизни, что никогда никому не отдаст, что мир бывает без войны, где есть одна любовь. Любовь, любовь, любовь! Она часто-часто повторяла это слово, которое никогда и ни при каких условиях не потеряет своего смысла, даже если его произносить много-много раз. Когда она остановилась, то услышала плач, тихий и беззащитный. То плакал в подушку Алексей, бормоча: «Зоя, Зоя, ох, Зоя!» И она впервые испытала чувство стыда перед мужем, что никогда не сможет разделить с ним его горе, не сможет смахнуть тяжелую пыль воспоминаний с его груди, не залечит глубокие раны. Расплакавшись, она упала рядом с ним и прошептала слова, которые слышал один он.

За Ванечку Зоя беспокоилась больше всего, и к тому моменту пока беспокойство росло, произошло страшное…

- Нет ничего хуже на белом свете, чем хоронить своего ребенка, - произнесла бабушка Зоя, перебирая старые фотографии в руках. Маленькой Милене трудно было представить, что бесцветный голос ее бабушки когда-то, много-много лет назад, мог иметь мощь. Но труднее всего было заставить себя называть Зою бабушкой, а не мамой – как она привыкла – пусть пока только в мыслях. Ведь у матери… бабушки Зои оказалось есть дети, родные, а Милена… откуда же она?

Дочка Света случайно заболела и случайно умерла. Как блеснувший сквозь толщу серого неба солнечный луч.

Зима в тот год разбушевалась не на шутку и злилась на Михайловск, засыпая его снегом и наказывая жгучими морозами. Будто проверяя, сколько еще могут выдержать люди, выжившие и уцелевшие после войны! Мороз скрипел ставнями и ветер со свистом гулял в пылающих печках и трубах, а бедная Светочка все металась и металась по влажным простыням и подушке. Ее пшеничные волосы растрепались, светлая кожа стала бледной, как молоко. Она без остановки, и не открывая глаз, вздрагивала, разлепляла жадный до воды ротик и облизывала сухие растрескавшиеся губы точно таким же сухим языком. Зоя все плакала и плакала, поглаживая дочь по горячему лбу, убирая с него слипшиеся прядки, а Алексей сидел у изголовья дочери, боясь поднять взор на супругу. Они прислушивались к каждому ее вздоху, тяжелому и хрипящему, девочка уже больше не кашляла и не надрывала грудь в судорогах. Они прислушивались к шагам на улице, к каждому скрипу их калитки, к каждому треску. Если бы они только знали, что женщина-врач, бегущая к ним на помощь, в этот момент молилась Богу, дать ей сил и помочь найти дорогу в завьюженных улицах поселочного района Михайловска, где пурга и темнота скрыли из виду небольшой домик, где тоже молились Богу родители и где умирала их маленькая, такая светлая, почти прозрачная, дочь.

Вдруг Света трепыхнулась как рыбка, вскрикнула и застыла с блаженным спокойствием на лице, будто наконец после горячечного бреда уснула мирным сном. Зоя долго держала в своих объятиях еще пока своего ребенка, не желая его отдавать, уткнувшись мокрым от слез лицом в ее пахнущие колосьями, жарким летом и солнечным светом волосы. А Ванечка играл на полу и изредка теребил мать за подол платья, требуя от нее внимания. Впервые Зоя забыла про постоянное беспокойство за сына – оказалось, что детей забирает не только война.

Алексей взял на руки мальчика и ушел с ним в соседнюю комнату, спрятав туда, куда не просачивалось холодное дыхание смерти…

Горечь никуда не исчезает, перед самой своей смертью скажет бабушка Зоя совсем уже взрослой Милене, которая будет сидеть на ее больной постели и разглядывать собственные руки с таким любопытством, будто видит их в первый раз. Ей безумно, безумно будет хотеться броситься к ней на шею, разрыдаться, обнажить слезы и свою боль, просить не умирать, просить подождать лишнюю минуту, но она этого не сделает. Лишь перестав разглядывать руки, она скрестит их плотнее у себя на груди. Закрылась, спряталась, не позволила себе стать слабее, чем положено. До нее будут доноситься обрывки воспоминаний из затуманенного болезнью рассудка бабушки Зои, редкие всхлипы. В этот раз она вспомнит больше обыкновенного и не станет скупиться в выражениях, перебирая в душе и проклиная тех, кого любила и ненавидела. «Горечь никуда не исчезает, - без запинки повторит она снова. – Когда умирает друг, любовник или муж со временем забывается многое; их черты лица, звук голоса и запах тела стремительно уносятся за ними в могилу, как бы ты не взывала к ним не торопиться. Когда умирает родное дитя – единственное желание опередить его дух и оказаться на том свете первой, дабы встретить его и заключить в вечные объятия!» Милене всегда хотелось задать ей вопрос: что бабушка чувствовала, когда умирали дети? Однако к минуте таинственной сокровенности между внучкой и бабушкой, к минуте откровенной исповеди умирающей Милена будет, словно скала, угрюмая и неприступная, об которую билась косматая пена бабушкиных воспоминаний, неся в себе крохотные обломки памяти ее жизни, - им останется только барахтаться в ледяной воде и разбиваться о камни на более мелкие крупицы.

Смерть дочери тяжким отпечатком легла на Алексея. На голове появились седые волосы, лицо худое осунулось, а его тонкий стан сгорбился, с каждым днем он все больше походил на пустой сосуд, наполняющийся радостью при виде прелестной улыбки сына. Впрочем, сын Ванечка держал и Зою на земле.

Теперь разница в пятнадцать лет между Зоей и Алексеем чувствовалась острее. Когда они втроем садились в автобус и ехали в городской центр Михайловска, чтобы прогуляться по его холодным улицам, никто не видел в них полноценной семьи. Как-то в автобусе одна милая женщина встала с сидения и вежливо предложила:

- Пусть ваш папа присядет!

- Кто? – изумилась Зоя, переглядываясь с Алексеем.

- Папа ваш.

Их с Алексеем все чаще воспринимали за отца и дочь, а Ванечку считали внуком Алексея. Зою это вовсе не расстраивало, пусть думают, что хотят. Она только и делала, что крепче к себе прижимала сына. А вот Алексей начал сдавать: отмалчивался и отсиживался дома или все работал. В такой немой договоренности пролетали их годы; иногда вспыхивала короткая искорка счастья, когда сын смеялся чистым и непорочным смехом, когда его глаза, живые и незатуманенные пеленой болезни, блестели и сверкали как звезды на небе, когда его лик затмил красотой все мальчишеские лица Михайловска. И в тот год, когда была сделана фотография, которую в руках вертела маленькая Милена, где Ваня на берегу реки держит ладонь козырьком и смотрит так проникновенно, таким взрослым и мужественным взглядом, в их дом ворвалось нежданное событие – родилась Женька.

«Женька» - зазвучало в голове Милены. И снова в бабушкином голосе слышны мелодичные нотки любви, несмотря на грубоватое, почти пацанячье произношение имени. Светочка, Ванечка, а тут Женька, и вопреки уличному зову, в нем было столько невысказанной нежности и ласки. Господи, кто же она, заколотилось в груди у Милены, кто? Кто эта загадочная Женька, чью смерть схватила вспышка черно-белого фотоаппарата, чей конец жизни провожали с оркестром и целой толпой людей, чьи большие и темные глаза взирали с необыкновенной красоты фотографии? Ей хотелось поскорее это узнать, ей хотелось, чтобы голос бабушки Зои не останавливался, чтобы она говорила бесконечно и только о Женьке, потому что, будучи маленькой девчонкой, Милена чувствовала, Женька знает правду…

4

Егор вошел в кабинет деканата. В глаза сразу же бросились два стола, стоящие в центре кабинета, как два прыща на лбу, броско и громоздко. Он замешкался у входа, пока голос из угла кабинета не вывел его из ступора. Женский голос, противный такой.

- Берите бюллетень скорее! Вы последний остались!

Егор кивнул и прошел к первому столу. У него нет большого выбора – на листочке красуются две фамилии: Матвеев и Гордиевский, нынешний декан.

Две предыдущих ночи Егору не спалось. Тревожно было на душе. Первую ночь он безуспешно проворочался в постели и в самую рань примчался в университет. Долго мерил беспокойными шагами свой кабинет, иногда застывая посередине и смотря куда-то промеж стен. На занятиях он был рассеян, а между ними кое-как составлял новую методичку для студентов второго и третьего курса и проверял написанные студентами контрольные. Если честно, то ему в тот день хотелось выть с кафедры, от бессилья и какой-то прямо-таки детской беспомощности. На миг ему почудилось его детство, когда они с мамой жили на самой окраине Щегловска, в старом и замызганном районе; как рано утром она тащила его по грязной улице к родной бабке, которую он терпеть не мог всей своей детской душой. Пустым взглядом он уставился в монитор компьютера, пока в голове кружились воспоминания…

- Не пойду, не пойду, не пойду, - твердил он как заезженная пластинка, упираясь ногами в грязь и пачкая одни единственные башмаки. – Не пойду, не пойду, не пойду.

Он все твердил и твердил, тянул маму за руку и упирался молодым и борзым бычком. Егор до сих пор удивлялся, сколько терпения имела его мама, чтобы не взорваться и не раскричаться, однако в тот день терпение у нее действительно закончилось – она резко остановилась и тряхнула Егора, отчего он чуть не прикусил язык, повторяя «не пойду».

- Пойдешь и никуда не денешься, понял?

- Я ненавижу ее!

- Егор!

- Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Он так яростно выкрикивал слова, а из уст ребенка они казались зловещими, что мама испугалась – вдруг, кто услышит? Вдруг кто-то из прохожих обратит на них внимание, подойдет и начнет расспросы, а ей ведь совершенно нечего ответить; она привыкла прятать свою жизнь и учила тому же самому Егора, быть молчаливым, тихим, не высовываться и не проявлять интереса. А тут он разорался на всю округу – не остановить, что она закрутила головой и в испуге наотмашь внутренней стороной ладони ударила его по губам, хлестко и звучно. Егор, даже сегодня, прекрасно помнил свое ощущение, как затряслись губы, как они загорелись огнем от боли, как глаза защипало от обиды. Он вырвал руку и побежал прочь от матери. Прочь, только прочь он мог бежать по ненавистному дворику, разбрызгивая лужи, растирая рукавом старенькой курточки слезы и чувствуя, как холодный ветер осени хлещет ему в лицо. Тогда он ненавидел осень, ее грязь, сырость и тоску, и подумать не мог, что когда-нибудь осень станет его лучшим другом. А пока он бежал и бежал без оглядки: домой возвращаться нельзя, и к бабке он не хочет. Разумеется, мама его догнала, схватила за воротник и развернула к себе, прижалась к нему своим пахучим телом, сладким, конфетным, как самая вкусная булочка, которую Егор только ел. Он вцепился в ее изношенное пальто пальцами, не отпускал от себя и украдкой гладил ее по волосам. Мама шептала его имя, Егорушка, и целовала его прямо в ухо, ей дозволено плакать, когда они вдвоем, когда их никто не видит. Жаль, что Егору плакать нельзя ни при каких условиях, – он мужчина, он не должен показывать себя глупым сопливым мальчишкой, особенно при маме, иначе ей совсем тяжко будет. До красноты он растирал воспаленные глаза и сопел через нос, но слез не показал, молча шагая за мамой в дом бабки.

Егор оторвался от монитора компьютера и откинулся на спинку кресла. Потер пальцами переносицу и как в детстве потер кулаками глаза, опять это неуместное беспомощное состояние, когда от него ничего не зависит. Точно так же, как он покорно брел за мамой, также завтра в списке появится его фамилия, и ничего не поделать с этим.

После работы он не поехал сразу домой, немного покатался по городу, проезжая по любимым местам, и сам не заметил, как оказался у подъезда маминого дома. Его тянуло к ней, к Захару, но он ненавидел эту квартиру на втором этаже, с окнами, выходящими прямо на автомобильную стоянку, где он остановился. Мама его уверяла, что с той поры все давно изменилось, и пятиэтажку-хрущевку перекрасили в другой, более спокойный цвет, и палисадник разбили под балконами, да и саму квартиру сам Егор же собственноручно переделал. Он с ярым рвением обдирал клеенки со стен, рушил и громил все в ней, будто физически пытался искоренить дух предыдущих жильцов – родной бабки. Но полюбить свое творение не сумел, не простил прошлого и каждый раз переступал порог этой квартиры с комом тошноты в горле. Он еще с минуту посидел в машине, стучал пальцами по рулю и настраивал себя подняться.

Потревоженная его внезапным приходом мама распахнула перед ним дверь и застыла на пороге. Избегающий дома блудный сын вернулся.

- Егор! – радостно воскликнула она. - Пришел!

Он кивнул и прижался к ее лбу губами, к поседевшим волосам, но по-прежнему мягким. Она все больше носит прибранный волос в какую-нибудь затейливую завитушку, не как раньше – волнистые, спадающие до плеч круглыми и ровными локонами. Говорит, больше нечем гордиться.

- Сейчас ужин согрею. – И она убежала на кухню, загремела посудой, замурлыкала себе что-то под нос. Есть Егору, как и спать, ничуть не хотелось, но он заставит себя поесть ради нее.

Он у себя, кричит она ему с кухни, как всегда в наушниках и со своей аппаратурой.

Захар сидит спиной к двери, в той самой комнате, в которой был заточен родной бабкой Егор, и, входя в нее, его мутит от воспоминаний. Взъерошенные волосы, просящие кого-нибудь пригладить их, ссутуленные плечи двадцатилетнего паренька вызывают у Егора улыбку, и он крадется тихо, чтобы взглянуть ему через плечо. Ну конечно, фотоаппарат. Кадры быстро мелькают на небольшом экране, но он не успевает уловить, что на них изображено, да к тому же чертовски устал, глаза слезятся. Десять лет назад он бы запросто погладил Захара по голове, запустил пальцы в его волосы и по-мужски потрепал бы их, ну может быть, десятилетний Захар разрешил бы ему поцеловать себя в макушку, только очень-очень быстро и почти не касаясь губами. «Как же я так смогу?» - смеялся Егор десять лет назад и назло Захару крепко хватал его голову руками и смачно расцеловывал ему щеки, а тот визжал и брыкался.

Он осторожно положил руку на плечо Захара. Захар вздрогнул.

- Господи боже, Егор!

Захар окинул взглядом его с ног до головы:

- Ну и видок у тебя, братец!

- Какой?

- Трусливый.

Егор усмехнулся, кому бы говорить о трусости.

- Если тебя завтра выберут деканом, я документы точно заберу из универа.

Из кухни раздался мамин голос, она звала к столу.

- Пойдем? – кивнул Егор. – Посидишь со мной. Маме приятно будет.

Захар отложил фотоаппарат и наушники на стол и вызывающе посмотрел на Егора, что тому пришлось виновато отступить назад. Опять попался. Просто скажи, мне приятно будет, а не маме; я боюсь за тебя, а не мама.

- Не возмущайся, мал еще! – повысил он тон. – Вставай, ужин не будет долго ждать.

И уже в коридоре, ведущим на кухню, он все-таки взъерошил ему волосы на затылке.

Уснуть так и не удалось. Егор все раздумывал над словами Захара, которому и впрямь взбредет в голову забрать документы. Год назад, когда Захар перешел на второй курс, он показал свой характер. Как обычно, Егор задерживался на восемнадцать минут, и третья группа тайно питала надежду, что он не придет, даже Захар отправил ему сообщение на телефон: «Что случилось? Ты где?». Егор впустил в аудиторию разочарованных студентов и попросил старосту составить пофамильный список присутствующих:

- К сожалению, в деканате еще не напечатали ваш список. Нет, нет, не бойтесь, - заулыбался он, - я просто хочу с вами со всеми познакомиться. Пропуски сегодня ставить не стану и отрабатывать никого не заставлю.

Из-за второй парты поднялась девушка со вздернутым, очень симпатичным носиком и в красивом платьице. Егор быстрым взглядом преподавателя оценил ее. Она поднесла ему листок с уже готовым списком фамилий, вероятнее всего, на других занятиях преподаватели тоже просили это сделать. Он протянул к ней руку и в упор поглядел на нее. Ага, засмущалась, потупила взгляд и прикусила слегка нижнюю губу, развернувшись на каблуках, вернулась на свое место. Егор повертел в руках список и чуть приблизил лист к лицу, дабы лучше разглядеть записанные различными каракулями фамилии, имена и отчества ребят. Девчонки писали аккуратно, буква к букве, парни же, напротив, будто стараясь его одурачить, коряво.

- Грачева Мария Николаевна, - зачитал он.

- Я, - робко пролепетала та очаровательная девушка со второй парты. Староста, значит.

Дальше он зачитывал другие, еще неизвестные ему фамилии, и многие принадлежали хорошеньким девчонкам, на которых он тоже обратил внимание, однако Грачева Мария полностью завладела его вниманием. Интересно, после распределения на профильные группы после первого курса Захару уже кто-нибудь понравился из девчонок? Может быть, Мария Грачева? Почему бы и нет? Егор внимательнее рассматривал старосту – невысокого роста, ладненькая, с послушными темно-русыми волосами, заправленными с одной, правой, стороны за ухо, кажется, глаза цвета корицы и губы как спелая черешня. Чисто литературный вкус, усмехнулся про себя он. Ну мы ведь, собственно, на занятиях по литературе, не так ли? Взгляд побежал по списку вниз… Матвеев З.А. - он просто написал фамилию и инициалы имени и отчества в конце списка, сидя на самой последней парте, потирая между паузой приветствия свою первую татуировку под рукавом рубашки. Егор заметил за ним это движение еще несколько дней назад, Захаровские пальцы было не унять, то и дело, они касались цветного участка кожи на левой руке, то ли проверяя, действительно ли, она там появилась, то ли прикосновение к инородности на теле были иными по ощущению. Забывшись, Егор зачитал преподавательским тоном:

- Матвеев Захар Андреевич.

Сначала Егор увидел, как прелестная головка Марии Грачевой удивленно медленно, будто на маленьких шарнирах, откатилась назад, а за ней и все остальные головы студентов. Вторым он увидел Захара, потерявшего интерес к своей левой руке. Третьим - его злой, колючий взгляд, от которого Егору захотелось упасть под стол, потом пролететь два нижних этажа и скрыться под землей.

- Почему ты не назвал просто одну фамилию, Егор? – раздражался Захар в машине, когда они возвращались домой. – Елки-палки, теперь все знают, кто я.

- А кто ты?

- Родственник заведующего кафедрой.

«Р-р-родственник» - именно так произнес он, будто я какой-то родственник из дальней деревни, возмутился Егор.

- Все остальные преподы просто называют фамилию и все. Без отчества. Подумаешь, фамилия одинаковая, может, мы однофамильцы, так легче было отговориться. А теперь все знают.

- Лично я горжусь тобой. В частности, что являюсь тебе р-р-р-родственником, ближайшим.

Смягчившись, Захар рассмеялся.

Но Егор не мог не гордиться Захаром, своим самым лучшим и любимым творением за всю жизнь, он им гордился больше, чем самим собой. Примерно через месяц после этого разговора Захар перебрался жить на целую неделю к нему домой, и Егор упивался этим лучшим временем, когда они вдвоем, когда утро и вечер принадлежат только им двоим. После ужина Егор работал в своей комнате: проверял дипломы, между ними читал рукописи, присланные на почту скромного издательства «Огни Щегловска», где Егор состоял как главный редактор. Читая чужие рукописи, Егор загорался сперва кратчайшей вспышкой, которая разгоралась, разгоралась и уже вовсю полыхала в его груди. На секунду он закрыл глаза и приложил руку к сердцу, успокаивая, но в пальцах уже начинало покалывать, это приятное трепещущее чувство предвкушения. Он схватил свой ноутбук, открыл секретный файл. Он уже так долго, неимоверно долго пытается что-нибудь написать, и оно существует – в других секретных файлах, только его последняя неоконченная рукопись до сих пор так и остается неоконченной. Ее он переписывает бесконечное количество раз. Мысли путаются, голова трещит, пальцы ломит, еще чуть-чуть и вот мысли польются через край и заполнят чистые листы бессвязным потоком… Но тут вошел в комнату Захар, и Егор испуганно опустил крышку ноутбука вниз.

- Боже мой, когда это прекратится? – спросил Захар.

- Когда-нибудь.

- Я издам их посмертно, видимо.

Босыми ногами Захар прошлепал по голому полу и уселся рядом с Егором на кровать, раскладывая перед ним веером бумажные листы.

- Что это?

- Билеты.

- Какие?

- Не тупи, Егор Андреевич, ты сейчас принимаешь у меня экзамен. Я сдаю досрочно.

Ошарашенный новостью Егор намек понял.

- Я не видел твоего утвержденного заявления на досрочную сдачу.

- Не примешь, расскажу маме, что ты так и не бросил курить.

- А я, - Егор похлопал себя по правому плечу, - расскажу, что ты делаешь вторую татуировку.

Захар стянул футболку с правого плеча и растянулся в довольной улыбке:

- Крутая, правда?

Егор обвел указательным пальцем непонятный символ на плече Захара - звезда, не звезда, таких звездных изображений он еще никогда не видел.

- Что обозначает?

- Тебя.

Егор удивился и продолжил изучать пальцем рисунок.

- Как это?

- Просто ты для меня, как звезда, всегда впереди, всегда рядом. Но это ведь не продлится вечно…

- Захар, я всегда буду рядом с тобой.

Они оба замолчали. Неловкий момент. И Захар давно вышел из возраста, когда Егор его обнимал, и Егор вошел в тот возраст, когда обнимать молодых парней, пусть этот нахальный парень твой брат, уже неприлично.

- Тяни билет.

- Билет десятый.

Захар затараторил, отбивая языком четкий ритм. К чему удивляться, ведь Егор сам лично вложил в голову Захара все эти знания. Сказки, мифы, легенды, эпос – он читал их Захару перед сном, лежа с ним в одной кровати. Егор, с длинным телом, поджав колени к себе, чтобы ноги не свисали с кровати, и маленький, худенький Захар, прижавшийся к нему так плотно-плотно, обвив одной ручкой его шею. Он всегда теребил пальцами рукав домашней футболки Егора, водил гладкую складку ткани из стороны в сторону, пока не уснет. И в таком положении они лежали очень долго, Захар посапывал прямо ему в ухо, а Егор изнемогал от жары, исходящей от горячего, лежащего на нем тельца ребенка. Егор мог долго терпеть, потому как в этом комочке заключалось его главное счастье. После домашней досрочной сдачи экзамена, Захар перестал появляться на занятиях Егора. Поэтому слова, что он заберет документы из университета, если Егора изберут деканом, сильно взбудоражили.

Он поднялся с постели и прошел в соседнюю спальню, где спал Захар. В темноте подобрал со стула его рюкзак и нашарил в нем пачку сигарет. Курить вредно, сказал он вслух. В ответ тот только чуть слышно зашуршал одеялом, переворачиваясь на спину.

А утром перед отъездом мама заговорщически подозвала к себе Егора, завела на кухню и зашептала:

-Мне кажется, Захар начал курить.

- С чего ты так решила?

- Ночью он курил, я чувствовала дым. Ты бы с ним поговорил по-мужски. Он тебя послушает, точно говорю. Ты бы своим примером показал, что если начал, то легко можно бросить. Главное, захотеть.

Ставя себя в идиотское положение, Егор промычал в ответ кое-какое объяснение, что ей всего лишь кажется.

В машине вместо этого он вдруг сказал Захару, что Маша Грачева написала предварительное заявление, что будет писать диплом под его научным руководством.

- Здорово, - невнятно ответил Захар, поглядывая на дорогу.

- Как тебе?

- Тема диплома?

- Нет. Маша.

- Маша как Маша.

- Ну, вы же наверняка общаетесь.

- Ага.

- Близко?

- Тесно, Егор. Я не буду помогать тебе проверять Машкин диплом.

- Ну, ты бы мог помочь ей его написать, к примеру.

Наконец Захар отвлекся от дороги. Поджатые губы говорили Егору, что этот бесполезный диалог пора заканчивать.

- Лучше проиграй на этих дурацких выборах, договорились?

Егор прикрыл ладонью свой листок для голосования и напротив фамилии «Гордиевский» поставил галочку. Безусловно, сам Гордиевский проголосовал за себя, но Егору это казалось не столько глупым, сколько смешным. Женщина с противным голосом вновь поторопила Егора, бросая на него гневные взгляды. Под ее надзором он свернул лист и протолкнул его сквозь узкую щель самодельной урны для голосования, сделанной из коробки с приклеенной надписью «ВЫБОРЫ ДЕКАНА ЩГУ 2016». Если он победит, ему придется столкнуться с двумя крупнейшими неприятностями. Во-первых, новая должность, исключающая большую часть времени преподавания. Это плохо, не за этим он служит университету. Во-вторых, он будет вынужден покинуть свой кабинет, к которому с трудом, но привык, и поселиться в кабинете декана и делить его с противной женщиной, секретарем, которая зыркала на него глазами и готова была кинуться, потому как у него одного лист застрял в узкой щели коробки. А это не просто плохо, это ужасно.

- Хоспади! - прошипела она, закатывая глаза к потолку.

Егор потряс коробку, и с шорохом лист опустился на дно.

За дверью в коридоре его ждала Лара, в сегодняшний день немного несобранная и с пустующим выражением на лице.

- Ну все, - пожал он плечами. – Готово.

Как раз в это время из соседней аудитории, как из пучины морской, выплыл Гордиевский с улыбкой во весь рот и зазывающий их в деканат.

- У меня лекция, - отчеканил Егор.

- Какая лекция, Егор Андреевич? С ума сошел? Голоса подсчитать две минуты. Сейчас быстренько соберемся в деканате и отметим это дело. Отменяй ее к чертям, пусть домой идут.

- Нет.

И он, вырвавшись из цепких пальцев декана, твердо зашагал по коридору, оставляя всех позади. Миновал коридор, соединяющий филфак и матфак, и вышел в просторный светлый блок лекционных аудиторий, где кучками толпились студенты. Егор даже не разбирал, с кем здоровается, машинально кивая головой в ответ. Лишь один-единственный взгляд с тлеющим в нем вопросом привлек его рассеянное внимание. «Ну?» - безмолвно спросил его Захар. Егор едва заметно помотал головой.

Он попытался читать лекционный материал в обычной манере, весело и интересно, как любил, но постоянно отвлекался, блуждал по лицам студентов, улетал мыслями в деканат к дурашливой урне, которой уже наверняка приставили канцелярский нож к горлу и вытрясли ответ. Лучшим решением было дать лекцию под запись, что он и сделал, диктуя медленно, чуть ли не по слогам, порой повторяя одно и то же слово дважды.

Что победил Гордиевский, Егор догадался по его восторженным воплям, доносящихся из-под двери деканата. Боже, у Егора от радости плечи опустились, и низ живота наполнился чем-то тягучим; он взялся за дверную ручку, но дверь распахнулась сама, и вот он уже втянут в водоворот праздника. Гордиевский плотно прилипал к телу Егора, обнимал его жирной рукой то за плечи, то за шею, разбрасывая слова благодарности налево и направо. Иногда он отлипал от него, чтобы наполнить бокал или переговорить с кем-нибудь, но через минуту – две снова оказывался рядом с Егором. Эта тесная близость фамильярности доводила Егора чуть ли не до приступа бешенства, и, несмотря на то что он избегал прикосновений, заводя руку за спину, декана это не останавливало. Где-то вдали кабинета, в плохом вечернем освещении мелькало бледное лицо Лары, как бестелесный призрак, мечущийся между людьми. Егор проиграл Гордиевскому два голоса.

После десяти часов вечера дороги были практически пусты. Егор вел автомобиль небыстро, проезжая по октябрьским проспектам, еще сохранившим зеленый цвет листвы. Он обратил внимание, что все повстречавшиеся им светофоры тоже моргали зеленым цветом, и они ни разу ни на секунду не остановились, из-за чего он не мог толком разглядеть Лару, сидящую на соседнем сидении и прячущую лицо в густоте вечера. Она была так тиха и молчалива, что у него защемило сердце.

- Спасибо, - тихо проговорил он.

Она не повернулась в его сторону, продолжая глядеть в темноту.

- Спасибо, - чуть громче повторил он с нажимом.

Наконец она отозвалась, все не поворачивая к нему лица:

- Зачем я только вечно тебя слушаю? Неужели тебе легче от того, что Гордиевский выиграл? Почему ты не проголосовал за себя, почему взял с меня обещание отдать свой голос ему?

Егор хотел возразить! Не легче, а справедливее. У Гордиевского природная жилка руководителя, он на этом месте как рыба в пруду, а что, он, Егор? Что он может дать факультету со своим взглядом на мир человека, застрявшего где-то посередине 19-20 веков? Смех, да и только!

- Ты пытаешься переучить Захара, однако ни в чем ему не уступаешь! – перебила его Лара. – Вы оба упрямые ослы, и закончится это все тем, что останетесь втроем: ты, он и ваша сраная гордость!

Под конец Лариного монолога и под затянувшееся молчание Егора автомобиль бесшумно остановился у Лариного подъезда, темного и страшного, с перегоревшей лампочкой, что Егор поежился. Жестяной хлопок автомобильной дверцы, тонкий силуэт в бьющих светом фарах и приглушенные звуки спешно удаляющихся шагов. Он проводил ее взглядом до подъездной двери, пока она за ней не исчезла. Зря Лара обиделась, совершенно напрасно.

Всю дорогу он пытался убедить себя, что поступил верно и что на самом деле он рад. Правда. Он никогда не разглядывал свою жизнь под лупой карьеры! Никогда! Преподавание, научная деятельность, встречи на литературных мероприятиях, его работа в издательстве, собственные рукописи – это его глотки воздуха. И его строго выстроенная жизнь заметно отличалась от Лариной, ее заграничных стажировок и поисков лучшего места под литературным солнцем. Кроме того, Егор был не совсем честен с ней. Он не в силах был рассказать о своих настоящих намерениях, о своих давно данных и тянущихся тенью прошлого обещаниях. Если она захочет правды и потянет его за одну нить, то вытащит целый запутанный клубок, и ему придется нырнуть с головой в воспоминания, рассказать об отце и маме, рассказать об отчиме, рассказать о Захаре. О Захаре… Стоило Егору подумать об этом, как пальцы плотнее сжали руль, а автомобиль рывком бросился вперед, набирая скорость.

Оставшись дома наедине с собой, он не знал, куда деть себя, чем занять, чтобы выбить из головы память о прошедших выборах, довольную ухмылку Гордиевского и обиду Лары. Не помогали ни проверка курсовых, ни чтение чужих рукописей, и хуже всего, что часы спешили к полуночи, а голова все больше заполнялась туманом. Егор закрыл файл и отложил ноутбук. Немного погодя он снова придвинул его ближе. В приступе уже знакомого помешательства он открыл другой – секретный – файл и пробежал глазами по последним напечатанным предложениям своего бесконечного романа. «Господи, это просто ужасно!» - разозлился он. Ужасно, ужасно! Все эти слова, жалкое подобие связанных между собой букв! Насмешка! «Нет, не годится», - и одним нажатием на кнопку ноутбука он удалил последний абзац. А потом еще, и еще пара абзацев исчезла бесследно. Это бездарный текст и ничего более. А что нужно делать с бездарным текстом? Правильно… Он без намека на жалость расправлялся с собственным текстом рукописи, кромсая главы на куски, от которых не оставалось и следа. Вместо них он быстро печатал новые, пальцы летали по клавиатуре, пока абсолютно чужой голос звучит в голове и умоляет не останавливаться.

Он закончил писать, когда за окном ночь начала уступать место рассвету, пропуская его тонкие и робкие лучи. Егор никогда не перечитывал то, что успел написать за ночь; то, что было подвластно его пальцам и сердцу, не должны были сразу же видеть глаза и разум. Ведь они категорически против того, чем он занимается. Вернее, пытается, с детских лет. Сперва в толстенной тетрадке с листами в крупную клетку, что приходилось на глаз делить строку на две, появились мальчишеские наблюдения всего того, что он увидел или услышал за день; а потом Егор перестал быть похож на обыкновенного мальчика – храня воспоминания не в семейных альбомах, а в исписанных блокнотах. Они хранились тайно, в нижнем ящике массивного, сделанного из благородного дерева рабочего стола отчима в его кабинете. Отчим сам освободил по два нижних ящика для него, пока Егор обдумывал, какую самую драгоценную вещь вложить в эти не менее драгоценные ящики. С замиранием сердца и дрожащими руками он опустил на дно одного из них свою первую тетрадь, задвинул и закрыл его на ключик. Этот день навсегда запомнился как день великой надежды… Только однажды, спустя много лет, обезумевший Егор кинется к своим уже таким бесполезным, ничтожным ящикам, и без ключа, силой одной руки, вырвет их из многолетнего спокойствия, раскидав содержимое по кабинету. Он схватит все тетради, блокноты и исчирканные листы, чтобы навсегда их уничтожить. Будет беспощадно рвать бумагу и сквозь слезы не замечать ничего вокруг. В тот день он поймет, что его рассказы и романы ничего не стоят, потому как жизнь – сплошная несправедливость от рождения до смерти, которую ему никогда не победить и не обмануть.

Романы последних лет уничтожить не представляло труда. Одним кликом удалить из памяти компьютера и забыто. Честно говоря, Егор уже и сам не помнил, как после того ужасного дня он заново начал писать. Наверное, все также, лист за листом, блокнот за блокнотом, роман за романом. Писать ровно такая же страсть, как курение: изматывающая, отнимающая часы жизни и здоровые мысли рассудка, но без которой даже самая короткая жизнь потеряет вкус, став пресной. Он сохранил файл с романом, опять незаконченным; он прочитает его завтра или послезавтра и попробует уговорить себя не расправиться с текстом моментально по прочтении.

Заложив руки за голову, он растянулся на кровати. До будильника всего пара часов, а сна снова ни в одном глазу, только в голове, переплетаясь друг с другом, еще свистят различные голоса тех, чью жизнь Егор не написал. Они пока бунтуют и требуют внимания, но потом, он оставил их на потом.

Внезапно, будто световая вспышка озарила темноту, Егор вспомнил об одном важном событии, которое из-за дурацких выборов выскочило из памяти. Черт, вот черт! Ругая и проклиная себя за рассеянность, он в домашней одежде выскочил за входную дверь на лестничную площадку и, преодолев ступеньки одним большим прыжком, оказался у почтовых ящичков. Ну конечно! Вот оно! Ждет и не дождется, когда будет прочитано. Письмо. Егор мельком глянул на адрес отправителя, хотя и без того отлично знал от кого оно, но на всякий случай проверил. Краснодарский край, город Приморье, улица Северная (он понятия не имел, где находится эта улица). И имя отправителя «Засекина З.А.». Засекина Зинаида Александровна. Он покрутил белый с красивыми марками конверт и чуть надорвал край, но вовремя опомнился. Он дал обещание подождать с прочтением, пока сам не напишет ей ответное письмо. Взяв в руки телефон, Егор уже хотел быстро напечатать сообщение «Я получил твое письмо!», но, может быть, он поспешил? В Приморье сейчас ночь, и она спит в своей уютной постели в доме, по адресу Северная. Впрочем, Егор точно не знал, так ли это или это его очередная книжная фантазия? Ведь это письмо и предыдущие письма настоящие, написанные рукой, однако имя Засекина Зинаида Александровна – вымышленное, выдуманное, даже больше - украденное!

История его переписки с таинственной отправительницей писем началась около года назад. И началась она со слова…

Редакция «Огней Щегловска» объявила литературный конкурс на лучший сборник рассказов об осени, любви и грусти, посвященный юбилейному выпуску ежемесячного журнала «Огни Щегловска». Егор как раз разговаривал по телефону, когда к нему в кабинет вошла секретарь. По ее озадаченному лицу он сразу понял, что пришла она к нему не с благой вестью.

- Вот, - она протянула ему пухлый распакованный конверт темно-коричневого цвета размером приблизительно тридцать на тридцать сантиметров.

- Что это?

- Вероятнее всего, сборник рассказов на конкурс.

Егор заглянул в конверт. Ровно сложенные листы, распечатанный текст.

- Аноним? – догадался он.

- Точно. Ни имени, ни фамилии. Только адрес электронной почты.

- Ладно, я с этим сам разберусь.

- Но мы ведь не рассматриваем анонимные рукописи…

- Верно, не рассматриваем. Я просто прочитаю их.

Если быть честным, то Егор и не собирался читать анонимный текст. В конкурсе участвовало большое количество людей, от школьников до старика с его соседнего подъезда, и времени на вычисление литературного гения абсолютно не имелось, равно как и сил, и желания у самого Егора. Он брякнул это просто потому, чтобы секретарь, девушка ответственная и сердобольная, не переживала по пустякам и занялась спокойно собственной работой. Он даже не помнил, то ли вытащил листы из конверта и куда-то сунул на рабочий стол, то ли бросил в общую стопку прямо в конверте. Разбираться времени не было. А после подготовка к изданию юбилейного выпуска журнала заглотила Егора с головой.

В следующем месяце после выпуска журнала в ЩГУ состоялась XXII Ноябрьская литературная конференция, на которую съехались студенты из разных городов России. Помимо того, что Егор был назначен вместо Гордиевского председателем комиссии, он еще должен был открыть конференцию докладом на тему влияния классической литературы на произведения современных авторов. Перед конференцией он на пять минут заскочил в редакцию, чтобы подписать кое-какие документы, и, ставя подпись, краем глаза заметил на самом углу стола незнакомый темно-коричневый конверт. Не отрываясь от документа, он попытался припомнить, откуда тот взялся, но память его подвела, не выдав ни единой зацепки.

Это же анонимные рассказы, воскликнул он, заглядывая в конверт! И обернувшись на секретаря, которой пообещал разобраться с проблемой, сунул конверт в сумку, решив дать ему второй шанс. Конференцию он благополучно открыл и занял свое председательское место, пока очередное слово брали его коллеги по факультету. В то время как один из преподавателей монотонно читал научный доклад, высасывая жизненные соки из всех присутствующих, Егор как заколдованный поглядывал на торчащий из сумки конверт. Странным и необъяснимым образом он притягивал его к себе, и он уже не мог спокойно усидеть на месте, потирая ладонью правой руки локоть левой. Я только гляну что там, подумал он, и вытащил конверт.

Подумать только! Жадно заглатывая страницы, Егор не мог оторваться от текста; он испытывал одновременно два чувства: восторг от получаемого удовольствия от чтения и жгучий стыд, что сборник по его собственной вине пролежал где-то между кипами бумаг и не был рассмотрен. Но мы же не рассматриваем анонимные рукописи, искал себе оправдания Егор. Однако оправдания не было – он пропустил невероятно талантливого автора. Весьма и весьма не профессионально с его стороны!

Этим же вечером он отправил короткое письмо на адрес электронной почты неизвестного автора, в котором принес извинения и попросил выслать полные данные для опубликования всего сборника в последующих журналах с заключением договора. Ответа не было два дня, и он с беспокойством все время обновлял свою электронку – нет ли входящего письма? И когда оно все-таки появилось, то был удивлен ответом. Неизвестный автор отказывался высылать данные и давал разрешение на публикацию под любым другим именем, даже пусть хоть сам Егор подписывается под сборником.

Вот это новость! – изумился он, но от анонима не отстал. Он хотел сделать все правильно и беспроблемно для редакции журнала.

«Мне все равно! Публикуйте, как хотите!» - автор был непреклонен.

Что у каждого автора есть странности, особенности или причуды, или все вместе взятое, Егору известно с тех самых пор, как он сам научился читать книги. Но такого равнодушия к собственному творчеству он и в помине не видал! В последнее время в литературном мире устанавливает свои беспощадные законы новая мода – создавать шумиху вокруг имени автора пустого и бездушного текста, а тут такой поворот. Егора поведение автора насторожило, но и чертовски заворожило, была в нем не щепотка, а целый мешок дерзости и неповиновения. Попытав еще раз счастье, договариваясь с ним впустую, он махнул рукой, громко выругался в тишину квартиры и закрыл электронную почту. Не хочет, значит, не надо.

Сборник был опубликован; под названием первого рассказа значилось, что сие произведение принадлежит перу неизвестного автора, а в сноске указано, что автор по собственной воле и желанию решил оставить свою личность в тайне. Егор, несмотря на внутренние сомнения, все-таки дал согласие на выпуск сборника, уж больно он ему понравился, особенно последний рассказ. Он даже дал почитать его Ларе, маме и Захару. Лара предположила, что автором может быть сентиментальный, очень чуткий и ранимый парень.

- Как Кузьмин, - задумчиво произнесла она и погладила большим и указательным пальцами подбородок.

- Какой еще Кузьмин? – не понял Егор.

- Дима Кузьмин, со второго курса из первой группы.

- А, этот… - «стихоплетчик» хотел добавить Егор, но прикусил язык. – Не думаю. Постой, по-твоему, он ранимый?

- Есть такое. Очень романтичная натура с мрачным взглядом на жизнь.

И очень-очень-очень дотошный, про себя заключил Егор, скорей бы он дописал свой стих и прочитал своей таинственной Джульетте.

Мама прочитала рассказ и ничего особенного в нем не нашла, но отметила женскую руку написания. Захар же, вдохновившись рассказом, ушел на целый день фотографировать и вернулся с кучей снимков. Они с Егором целую ночь выбирали один, который будет размещен в журнале над названием этого рассказа, а остальные снимки, не обращая внимания на возмущение Захара, Егор унес с собой и расставил по книжным полкам стеллажа библиотеки отчима, находящейся в том самом рабочем кабинете квартиры над липовой аллей.

И уж во всяком случае он вовсе не ожидал какой-то ответной реакции от автора сборника. Однако она не заставила себя долго ждать, и на следующий же день после публикации первого рассказа, объявился автор, отправив электронное спасибо. Искренне удивившись, Егор ответил, что любое мнение он уважает, но ему досадно, что никто так и не узнает, кто же скрывается под маской неизвестности. И позже добавил, что уважает авторов-женщин. Это был своего рода маневр, стратегический ход конем: раз, два, три, четыре и фигура заняла свое место на поле битвы.

А с чего вы решили, что я женщина?

Хороший вопрос, но его не провести. Егор погрыз кончик карандаша, ехидно улыбнулся и провалился в детство, изображая из себя советского разведчика. И действительно, с чего бы это ему, главному редактору и доктору филологических наук, вести собственное расследование по разоблачению анонима? Он отложил изгрызенный карандаш, сходил на кухню – сварил кофе, достал из шкафа упаковку печенья – и вернулся с целым стратегическим планом к ноутбуку.

«Ладно, ваша взяла. Я ЖЕНЩИНА!»

Да! Он прав! Хлопнув в ладоши, он возликовал, радуясь, как ребенок, своей потрясающей сообразительности. Зачем ему это было нужно? А черт его знает! Он сам до конца так и не понял, что происходило в тот удивительный вечер в его квартире, его голове, и с какого перепугу просто нечеловеческое любопытство овладело его телом и разумом? Мистика или случайность, но он не унимался дальше с вопросами: а сколько, если не секрет, вам лет?

«От двадцати до тридцати».

Интересно. А тем временем Егор намусолил палец и собрал на него последние крошки от печенья, допил последний, остывший, глоток кофе. Какой-то фантастический вечер выдался! И напоследок он напечатал, уже серьезно и без всяких шуток:

«И все-таки, почему вы прислали сборник анонимно?»

После он поднялся на ноги и захватил с собой пустые кружку и упаковку на кухню. Наверняка она оставит вопрос без ответа или отшутится. Впрочем, это ее право, и он должен довольствоваться малым. Он вымыл кружку и поставил ее на полку кухонного шкафчика, где без дела стояло целое войско чашек, блюдец и тарелок, заварочный чайник. Много хорошей посуды осталось от отчима, а другую часть посуды ему покупает мама, потому что у него, как она утверждает, совершенно нет вкуса, а гостей нужно чем-то удивлять. Вообще-то, они оба знают, что у него отличный вкус, просто Егор всегда использует одну-единственную кружку, старую и со стертым рисунком, которую подарил ему маленький Захар на день рождения. А Захар всегда таскает разные кружки, приговаривая, что иногда посуду все-таки стоит «проветривать».

Вернувшись к электронке, он открыл входящее письмо. Ответ был ошеломительным.

«Дело в том, что мы с вами, Егор Андреевич, знакомы».

Постепенно и запоздало до Егора стали доходить главные события вечера. Во-первых, он все это время вел переписку с человеком, который знал его самого. И как предзакатный гром, в голове взорвалась мысль: ведь на сайтах редакции и университета размещена его фотография, указана краткая биография, дата рождения, где родился, школа, университет, место работы, научная деятельность, награды за вклад в развитие образования. Во-вторых, все это время Егор самоуверенно считал, что он водит за нос ее, а оказалось наоборот. Шах и мат. Партия проиграна.

Впервые за долгое время он почувствовал себя обезоруженным, даже слегка поверженным.

Как это, спросил у нее он.

«Несколько лет назад я закончила ЩГУ, филологический факультет. Вы читали у меня лекции, а экзамен я сдавала вам трижды. Вы сказали, что я абсолютно не умею пользоваться речью, и мой выбор профессии посчитали необоснованным и преждевременным. Посоветовали больше трудиться над собой!»

Фантастический вечер мгновенно перевоплотился в ужасную ночь, ночь страхов, сомнений и переживаний. Сколько часов Егор провел в созерцании стены напротив? Сложно сказать. Вместо стены перед глазами у него мелькали многочисленные лица студентов, студенток, первокурсников и выпускников, заочников. Господи, сколько их было? А сколько он уже преподает? И подумать страшно, наверное, где-то больше десяти лет? Да-да, все верно, считай, он всю свою осознанную жизнь провел под крышей университета. У скольких ребят он принял зачеты и экзамены? Он и представить не мог, что однажды кто-то из них заявится к нему, упрямый и талантливый, и бросит ему, старому преподавателю, перчаткой в лицо вызов. «Ты, старый хрыч литературный, помнишь меня или не помнишь? Помнишь? Это очень замечательно, потому что хорошенько запомни мое лицо! Его теперь знает весь мир, а ты, дурак трухлявый, твердил мне, что я полная бездарность и трижды завалил меня на экзамене!» или возможен прямо противоположный случай: «Из-за тебя, из-за твоего тупого экзамена, который ты так и не принял, даже, сукин сын, тройки не поставил, меня сперва из универа выгнали, а потом вся жизнь рухнула!». Хоть сейчас ему всего тридцать восемь и очень далеко до старого хрыча, но он уже трижды завалил на экзамене талантливого автора и дважды забыл про ее сборник рассказов, последний из которых перечитал несколько раз. Но неужели он в самом деле виноват, право слово? Неужели у кого-то из-за несданного экзамена или еще хуже зачета ломалась жизнь? Разве не глупость? Егора резко бросило сначала в жар, затем в холод, затем снова в жар, отчего на лбу выступила испарина. Ну вот почему именно сейчас, спустя сотню лет преподавания, он решил, что мог кому-то навредить? Ведь когда он сам пребывал в состоянии студента, разве жаловался на преподавателей? Таил обиду, что не сдал зачет или экзамен? Разве было такое? «Да я и думать о подобном не смел!» - отчаянно-восторженно вскрикнул он. Нет, нет и еще тысячу раз нет! Он крепко зажмурился и сжал руками голову, чтобы выудить из студенческих годов воспоминание о провалах; и как не старался, ему пришлось признать, что провалом следует назвать эту несчастную попытку.

И где-то среди затаивших на него обиду была она – таинственная незнакомка, с которой он вступил в запретную, для главного редактора, переписку, и которая отказывается назвать свое имя, потому что боится снова предстать перед ним той глубоко обиженной студенткой. Он искал в закоулках памяти ее лицо. Какое оно? Какие у нее глаза, волосы и тембр голоса? Должно же хоть что-то задержаться в его мыслях? Хоть что-то?

Немного погодя, когда дыхание по-прежнему рвало грудь, сердце раскатисто гремело, он отважился попросить у нее разрешения писать ей. И она согласилась, ответив скромным, но многообещающим «да».

Егор не писал ей три дня. Обдумывал свое решение. Теперь он жалел, что скоропалительно предложил ей переписку. Почему? Зачем? Для кого он старается? Для себя, чтобы снять преподавательский груз вины с плеч? Для нее, чтобы хоть чем-то утешить ее юношеское страдание? Из-за этой истории он не дал пятой группе контрольный тест, а лишь поспрашивал устно и всех вместе. Все у той же пятой группы не стал принимать зачет, выставив всем автоматически «зачтено». Он не понимал, что с ним творится, но чувствовал себя все хуже, словно виноват в судьбе каждого из них. Насчет преподавательской вины в судьбе студентов он поделился мыслями с Ларой, и она слушала молча, не перебивая его, иногда поджимая алые губы.

- Ну, что скажешь? – тихо спросил он, опуская взгляд.

Она помотала головой и дернула плечом. Затем встала со стула и направилась к двери кабинета под его опустошенный взгляд. Как покинутый родителями ребенок, Егор ждал от нее ответа, больше помощи, а она спешила сбежать от него. Как же так? Вдруг она обернулась, грозно поглядела на него и сказала:

- Я никогда не лезла в твою жизнь. Но это уже слишком. Тебе следует пойти в отпуск или… или…

- Что?

- Закрутить роман, вот что! Чтобы меньше думал!

Отношения.

Этим же вечером он ей написал.

Она ответила.

На следующий день он снова написал. И снова они говорили долго-долго. За ним последовали другие дни.

Он хотел попросить номер телефона. И позвонить. Услышать ее голос. Но не решился, ведь и ему придется с ней говорить, а голос у него дрожит, как рука, в которой он держал телефон.

Они обсуждали ее сборник рассказов, литературу, ее дипломную и его докторскую. Вспоминали запах минувшей осени и говорили о нынешней зиме. Он написал, что видит из окна: крупные мокрые хлопья снега, больше похожие на крупные капли дождя, облепившие город, как стайка белых мух; прямо под окном вытянули свои тонкие, беззащитно оголенные ветви липы, на которых растянуты новогодние гирлянды с мелкими лампочками в форме цветка, – и на душе у него становится тепло, глядя на вновь цветущие липы, тем самым напоминая прожитые годы. Она не любит зиму того города, в котором находится сейчас, и часто вспоминает зимние вечера Щегловска. Нынешняя зима пахнет для нее солью и непросохшей штукатуркой, и праздников она не ждет. И само собой как-то получилось, что Егор признался, что тоже пишет, и в памяти ноутбука хранятся готовые романы.

Их кто-нибудь читал, спросила она.

Он подумал, как правильно ответить. Те, старые рассказы и романы, которые он разорвал в клочья, читали многие: учителя, друзья, мама, отчим. И они им нравились, особенно отчиму; он складывал тетрадки Егора у себя на рабочем столе, как самый настоящий рабочий материал, среди остальных рабочих рукописей. Они занимали верхнее место в рабочей стопке, и отчим читал их первыми: удобнее садился в кресле, надевал очки, закуривал, читал. А Егор всегда был где-то поблизости, то ходил туда-сюда мимо кабинета, то перебирал книги на стеллажах, украдкой поглядывая на лицо отчима и пытаясь угадать, на каком моменте тот сейчас читает, нравится ему или же он морщится. Но его лицо всегда оставалось непроницаемым, бегали лишь глаза под стеклами очков, и шевелились губы, выпуская щекотливый дым. Для Егора это время было хуже пытки. А потом он все уничтожил и дал себе обещание не писать. Новые романы кроме него самого больше никто не читал, а над неоконченной рукописью он трясется, как над хрусталем.

Нет, их никто не читал.

Почему?

Наверное, потому что я так решил.

Я бы хотела прочесть.

Егор улыбнулся.

Они не стоят того.

Это нечестно. Ты прочитал мой сборник, читаешь каждый день чужие рукописи.

Нечестно. Но жизнь, по правде говоря, кроме того, что сама по себе нечестная штука, так еще и страшная гадость. Именно потому он и читает чужие рукописи, где непонравившийся эпизод он может попросить автора переписать.

Может быть, когда-нибудь я пришлю тебе что-нибудь.

Я буду ждать.

Почему ты не говоришь мне свое имя?

А вдруг ты меня вспомнишь?

Я бы этого хотел!

На какое-то время она замолчала. А он остался в нерешительности и задумчивости.

Ответила она внезапно, когда он перестал ждать.

Расскажи о своей семье, попросила она.

У меня только мама и младший брат, ответил он.

А у меня только мама. Ты был женат?

Нет. Не был. А ты была замужем? Или сейчас?

Была. Почти. Если это только можно таковым назвать.

Здесь Егор остановился. Задумался и нахмурился. Его разъедало странное чувство. Она его отлично знает, он не имеет ни малейшего представления о ней. Возможно, ему пришло в голову это только сейчас, она выдумала, что училась у него, и пользуется этой невероятной историей в собственных желаниях. Да на какой черт разница? Он думал в сию минуту о другом. Он хотел знать то, что ему не положено знать. В голове проносились дикие вопросы. Это был твой единственный мужчина? Да или нет? Да? А если нет? Сколько было у тебя мужчин? Любовники? Возлюбленные? Боже, приятель, ну и мысли…

Она опередила его.

Ты любил?

Да.

А мне раньше казалось, что любила, а теперь почему-то кажется, что я ошибалась.

Твой последний рассказ о том мужчине?

Да.

Мне очень жаль.

Теперь ты все обо мне знаешь. Я сама все рассказала о себе. Расскажи же и ты мне о себе.

В моей жизни не все так красиво, как в твоих рассказах и моих романах. Я не обо всем могу рассказать.

Она снова не ответила и замолчала на некоторое время. А он ждал.

Наконец пришел ответ:

«Давай напишем друг другу настоящие письма, где расскажем о себе. Только все самое хорошее, самые радостные события. Оставим горе себе, а друг с другом будем делиться радостью. Это будут наши письма радости, представляешь? Вот идет все сейчас наперекосяк, а тут приходит письмо, но ты совершенно не пугаешься, что оно может принести плохую весть, ты будешь знать, что в нем одна сплошная радость! Я буду стараться, чтобы сделать чуточку счастливее тебя, а ты меня. Идет?»

Идет. Правда, я очень давно не писал писем. Как думаешь, у меня получится? – спросил он.

Я думаю, да. Хочешь, я напишу тебе первой?

Хочу.

Я начну прямо сегодня.

Я буду ждать.

А через пару минут она добавила. «Егор, напиши мне о своем доме». Она первый раз назвала его по имени, и он прочитал его, как диковинку, состоящую из абсолютно не знакомых ему букв и звуков. Егор. Это же он. Егор, которому напишут настоящее письмо.

После этого вечера он каждодневно отпирал почтовый ящичек, порой безнадежно заглядывая в его пустоту, или с предательским чувством обмана вытаскивал всякую напиханную ерунду. Она не напишет, бормотал себе под нос. Обманет. И переставал писать свое письмо о доме. Он истратил много бумаги, выводя каждую букву до совершенства и складывая фразы чуть ли не в поэтический слог. Это было невероятно сложно – рассказывать о себе, словно обнажаться. За каждую написанную строчку он краснел и стыдился, будто каялся; с каждым предложением с него все быстрее слетали нажитые слои: обычная одежда, крепкая броня, беззащитная кожа. Это чувство не сравнить с первым обнажением перед женщиной, с которой занимаются любовью, нет, он обнажал себя для другой цели, чтобы выставить себя напоказ и доказать, что ничего не украл и не прячет. Его руки предательски дрожали.

А потом пришло письмо. Приморье – морской город, вот почему ее зима пахнет солью. Он разулыбался во весь рот. Имя! Теперь он может узнать ее имя! В графе отправителя значилась фамилия и инициалы – «Засекина З.А.».

З.А? – спросил он.

Зинаида Александровна.

Так и не распечатав письмо, он отложил его в сторону, вспоминая кое-что важное. Внутренний голос подсказывал Егору, что дело не такое уж и чистое. Он прошел в рабочий кабинет отчима, где, как и всегда, его ждали книжные стеллажи большой библиотеки. Без промедления вытащил тяжелый в сине-зеленой потрепанной временем обложке томик. Тургенев И.С. Быстро пролистал страницы, отыскав одно-единственное доказательство.

Значит, Засекина Зинаида Александровна, говоришь? – написал он.

Все верно!

Тургенев «Первая любовь», с гордостью объявил он и почему-то через тысячи километров почувствовал, что она там улыбается, читая его сообщение, закрывает глаза и слегка откидывает голову назад, а потом смеется чуть громче.

Ты улыбаешься?

Как ты догадался?

Я хотел бы увидеть твою улыбку.

Ты видел ее раньше.

Я попытаюсь вспомнить.

Все полученные письма Егор хранил в одном месте, в верхних ящиках рабочего стола отчима. Он пока еще не вскрыл только что полученного конверта. Да и не имеет права вскрывать его до тех пор, пока не напишет преждевременный ответ на ее вопрос. Он все еще не знает ее имени, просто Она, с которой он делится радостью, - радостью, от которой бывает совершенно тошно. Он бы с радостью рассказал ей о прошедших выборах декана, как сильно не желал в них участвовать и как не спал несколько ночей перед ними, что едва не уснул на собственной лекции, он рассказал бы ей, как ему все труднее приходится с Захаром, с каждым днем тот становится самостоятельнее и на миллиметр, сантиметр отдаляется от него, выстраивая мостик во взрослую жизнь. Он бы поделился с ней чудовищной мыслью, навещающей его в последнее время чаще некуда, что мечтает никогда не отпускать Захара от себя, но когда мимо Егора по университетскому коридору проходит Маша Грачева, кротко улыбаясь и заправляя прядь волос за ухо, он холодно съеживается, а его внутренности, словно деревянной ложкой перемешивают. И он снова в разговоре с Захаром упомянет ее имя и что она вполне себе хорошая, привлекательная девушка. «И?» – обернется на него Захар и уставится своими живыми глазищами. «И ничего! – повысит он тон до преподавательского. – Общайся с ней побольше, она очень интересная, образованная девушка!» И пока брови Захара будут высоко взлетать от изумления, Егор представит картину, как однажды, в одно чудеснейшее утро или один прекраснейший вечер, Захар робко позвонит в его входную дверь, не решаясь открыть квартиру собственным ключом. Он распахнет дверь, сперва встретится взглядом с Захаром, улыбнется и раскинет руки ему навстречу, а потом заметит присутствие третьего, лишнего, человека – Маши Грачевой. «Вот, это Маша. – Заикаясь, начнет Захар. – А это Егор Андреевич, ну то есть, теперь можно просто Егор. Да вы вообще-то знакомы». И по телу Егора пронесется огненная волна, сжигающая все на своем пути, доберется до сердца, и оно лопнет. Ему останется протянуть ей руку и добродушно кивнуть головой, он должен будет радоваться, что Захар все-таки сделал верный выбор, который сделает его счастливым человеком.

До отправления письма она спросила его вновь «Ты любил?». И за этим последовало: «Расскажи о ней, о своей первой любви. Но только, как и договаривались, хорошее, - напомнила она. - И еще одно! Прежде чем читать мое письмо, ты сначала отправь свое. Так мне легче будет».

Хорошо, согласился он.

До будильника оставалось пару часов, и октябрьский рассвет уже дребезжал вдали. По ночам еще тепло, можно не закрывать окна. Однако Егора пробрал озноб. Ему никому и никогда не приходилось рассказывать о той, которую он любил всем своим сердцем, о той, кто стала его первой и, пожалуй, последней любовью.

5

Женщина, потерявшая своих детей.

Бабушка Зоя никогда не говорила, что ее дети умерли. Потеряла - так она это называла. Словно в далеком прошлом они упустили друг друга из виду на большой городской площади и больше никогда не встретились, затерявшись в шумной толпе. Будучи еще маленькой девчонкой, Милена все время тоже боялась потеряться, отстать от бабушки Зои то по дороге в магазин, то на больших оживленных улицах Михайловска. Она быстро-быстро семенила за ней ногами и старалась не вертеть головой по сторонам, отчего казалась прохожим странным ребенком, сердитым и всклокоченным. В особенности на Милену наводил страх городской центр Михайловска, где было столько народу, что она едва справлялась с опасением не заблудиться в нем, не сесть не в свой автобус, не свернуть на другую улицу, и, возвращаясь в родной район, усыпанный сплошь маленькими одноэтажными домишками, такой знакомый, такой приветливый и безопасный, надеялась прожить в нем всю оставшуюся жизнь.

Ей нравилось возвращаться из школы домой по широкой, гладкой, асфальтированной дороге. Очень редко по ней проезжал какой-нибудь огромный грузовик, оглушительно тарахтя и сигналя, тем самым одновременно пугая и приводя в восторг всю окружную ребятню. Чуть в стороне от дороги в большой куче песка копошатся девчонки – дошколята, наверняка песок еще горячий, потому что сентябрь жаркий и сладкий. Отовсюду по воздуху тянет сухой разноцветной листвой, кострами и печеной картошкой. Воздух плотный, его можно тронуть рукой, почувствовать кожей. Милена взмахивает руками, держа ладони лодочками, и подносит к носу, втягивая густой и пьянящий аромат осени. Милена уже большая, ей девять, она пошла в третий класс.

Вдали серебрится ее маленький белый домик с серой шиферной крышей. Дом в яблонях, сразу и не приметишь. Кустистые и косматые ветви надежно прячут его от посторонних глаз, а нижние ветви тяжелые от переспевших плодов. Вчера ночью Милена открыла окно и высунула руку прямо в темноту, а вернула ее с небольшим ярко-красным яблоком в ладони. Она обтерла его о пижаму и улеглась в кровать, закинув одну руку за голову. Она жевала хрустящий плод, сочный, что сок скользил по пальцам, и размышляла, что, наверное, приблизительно так выглядит человеческое счастье, пока за раскрытыми ставнями стрекочут ночные сверчки, и от влажной земли, еще пока не остывшей, поднимается теплый запах сырости.

В этот день она с радостью возвращается домой, на душе спокойно и светло. Она гадает: что же бабушка Зоя приготовила на обед? – она вкусно готовит, пальчики оближешь. Милена давно приглядывает за ней, сколько и чего класть в миску, что с чем смешать и какую щепотку добавить, а по ночам переписывает ее кулинарные тетради в свою толстую школьную тетрадку и по краям листа рисует готовые блюда – получается неплохо. Бабушка Зоя всегда приговаривает, что готовка и выпечка абсолютно разные вещи: с выпечкой не захитришь, не докладывая или перебарщивая, она неточностей не терпит – «хочешь вкусный пирожок – имей зоркий глазок!». Милена хорошо выучила это правило.

Вот впереди калитка, на крыльце, как обычно, несет свою службу дед Алексей. Что-то ворчит при виде Милены, и она смеется в ответ, подразнивая его. Ох уж и смешной у нее дед! Все о какой-то войне толкует, которая тысячу лет назад закончилась, до сих пор сидит на крыльце в пиджаке с орденами и кого-то ждет! Из кухни она улавливает вкусные запахи обеда, вот и сама бабушка Зоя в нарядном платье. Особенное платье, специально сшитое «для портрета»: они втроем ходили фотографироваться на день рождения Милены в фотоателье, она сидела между ними и держала каждого за руку. Настоящая семейная фотография, какая должна быть в пыльном альбоме каждой семьи. Потом бабушка Зоя и дед Алексей фотографировались каждый по отдельности, с очень серьезным лицом, даже ни намека на улыбку. Дед Алексей очень тоскливый получился, а бабушка Зоя какая-то ненастоящая, холодная и далекая. А мне можно одной также сфотографироваться, спросила у них Милена. На что бабушка Зоя ответила, что ей слишком рано делать подобные фотографии, но затем уже дома несколько раз повторила, где будут храниться эти фотокарточки и чтобы Милена не забыла про них в случае чего. «В случае чего?» - переспросила она. «Будет еще случай!» - и бабушка Зоя закрыла разговор.

Они садятся за стол, дед Алексей шаркает ногами, добираясь до своего стула, и с тяжелым вздохом наконец усаживается. Бабушка Зоя подает и первое, и второе, и сладкие булочки с маком. Какой же сегодня удивительный день, поражается Милена. Она тянется за второй булочкой, и крупинки мака слетают с верхушки на столешницу. Снова и снова. Милена смеется, пока пальцем собирает мак и отправляет его в рот. Бабушка Зоя тоже смеется, и глаза ее горят каким-то чертовским огоньком. В них плещется что-то незнакомо-знакомое, что вызывает мелкую дрожь по хрупкой спине Милены, а в душе оставляет чувство необратимости. «Какой-то удивительный сегодня день! – еще раз думает про себя Милена. И следующая мысль: - Фальшивый!»

После обеда и даже ужина бабушка Зоя настаивает на том, чтобы Милена не помогала ей с грязной посудой. Вот дела! Пораженная она скачет к себе в комнату и делает домашние уроки под звуки брякающих тарелок и ворчание деда Алексея. Бабушка Зоя даже в этот вечер не сердится на нее, что она до сих пор еще не в постели, а рисует в стареньком бумажном альбоме разноцветными карандашами и из бумаги вырезает человечков – худеньких дамочек в пышных юбочках.

Уже почти полночь, и во всем доме она одна-единственная не спит. На столе тускнеет одинокий ночник, слабо освещая небольшую комнатку с узенькой кроватью и шкафчиком для одежды. Перед сном бабушка Зоя заглянула к ней и ласково так пропела, не собирается ли она спать? Нет, ответила она нерешительно. Кто знает, что за этим последует? Однако бабушка Зоя только улыбнулась ей и доброй ночи пожелала, да про деда, говорит, не забудь – ему пожелай. Милена кивнула и, встав из-за стола, направилась в сторону дедушкиной комнаты. Дед Алексей и бабушка Зоя спали в разных комнатах; дед обитал в той, что поменьше и ближе к печке, чтобы теплее ему было. «Доброй ночи!» - кричит она, а он, по самую макушку накрытый одеялом, ворчит: «Доброй, доброй…» У кровати на стуле пиджак расправленный висит, ни одной складки, и ордена на нем тоже «отдыхают». Она возвращается к себе в комнату и все никак не может отделаться от странного чувства фальшивости. Тут явно что-то нечисто! Когда ей бабушка Зоя такие праздники устраивала? Обычно вон как: обед не доела – подзатыльник, за уроками ворон считаешь – подзатыльник, посуду плохо помыла – два подзатыльника, чтобы на будущее знала, что посуда должна всегда чистой быть, с улицы не вовремя домой вернулась или по первому зову не явилась – бабушка Зоя и метелку в руки могла взять, не постеснялась бы! А тут – спи не хочу!

Залезая в кровать, Милена вдруг вспомнила, что кое-что не сделала. На цыпочках пробирается в коридор, а оттуда в комнату бабушки Зои, осторожно так крадется, почти не дышит. Ей нужно это «кое-что» проделать тайно, иначе заругают! Где хранится старый фотоальбом, она на ощупь и с закрытыми глазами обнаружит. Бесшумно отворяет створки бабушкиного комода (бабушка Зоя теперь его здесь прячет, подальше от глаз Милены) и на одном дыхании, когда пальцы касаются бархатистой корки, вынимает альбом. Прижимая свое сокровище крепче к груди, она крадется вон из комнаты. И только проходя мимо высокого шкафа с одеждой, улавливает едва ощутимый запах. Милена принюхивается. Господи, не может быть! Незваное чувство тревоги подталкивает ее к шкафу, заставляет вскрыть его и раздвинуть тяжелую верхнюю одежду в стороны. Запах сильнее, насыщеннее, кисло-сладкий, чуть пьянящий. Милена уже прекрасно знает – так пахнет беда.

Бабушка Зоя переворачивается с бока одного на бок другой, постанывает во сне. Последнее время она отяжелела по-старчески. Милена слушает, как скрипит под ней кровать, а на глаза наворачиваются непрошенные слезы.

На следующий день в школе на перемене она всем показывает две фотографии. Мамы и папы. На девчачьих лицах застывают истинный восторг и удивление. Однако Милена понимает, что показывая эти фотографии, в сущности, поступает очень непозволительно и непростительно по отношению к бабушке Зое. Деду Алексею уже все равно, а вот она… Глубже втягивая воздух, Милена разрешает окружающим зевакам рассмотреть фотографии чуть ближе. Она нарочно выбрала самую красивую фотокарточку – ту, где Женька на Брижит Бардо похожа, очень загадочная фотография вышла. А взрослый Ванечка был запечатлен только на одной-единственной фотографии – где он у речки, но взгляд у него пристальный и пронизывающий насквозь.

Неделю назад учительница рассказывала всему классу одну историю. Вернее, сюжет одного очень старого фильма. Милена любила слушать такие истории, бабушка Зоя не слишком-то умела увлечь рассказами – по обыкновению она говорила просто правдиво, так, как есть на самом деле. И от большинства ее рассказов у Милены оставался горький осадок на душе и желание расплакаться. А вот учительница, Анна Ильинична, говорила сердечно, переливисто, изображая разным голосом всех персонажей. Право слово, будто спектакль настоящий! Она вышла на середину школьного кабинета и от лица мужчины негромким голосом рассказывала о войне, о том, как однажды один человек потерял семью, и жену, и сына, как он страдал, и ему больше не хотелось жить. Не хотелось жить до тех пор, пока в один ясный день он не повстречал маленького мальчика – сироту, чья семья тоже погибла на войне. «Папка, ты мой папка!» - закричала учительница, изображая мальчика, обнимая руками саму себя. Да, да, да, я твой папка! – и они кинулись друг другу навстречу. Детские ручки обвились вокруг сильной мужской шеи…

Класс слушал молча, а Милена вдруг разрыдалась. Да так сильно, что слезы покатились градом по ее щекам против воли. Анна Ильинична испугалась, и, схватив Милену в охапку, они помчались через все улочки к ней домой. Всю дорогу Милена билась в истерике, не обращая внимания на камни и дорожные впадины под ногами, и даже не заметила, как учительница вручила ее бабушке Зое. Потом она весь долгий вечер, скрючившись, лежала на кровати, в груди отдавались гулкие и тяжелые всхлипы, а голова разрывалась на куски от боли. Да что там голова – ее жизнь разлеталась в куски, а бабушка Зоя лишь сказала, что это все сучья жизнь и придется привыкать.

Когда одноклассники вернули ей фотографии, она спрятала их за пазуху. И для надежности весь последний урок держала на них ладонь, из-за чего Анна Ильинична пару раз спросила, не болит ли у нее чего-нибудь? Она только покачала головой. Главное – вернуться домой и вернуть фотографии на прежнее место, дабы бабушка не догадалась.

Домой она возвращалась одна, без школьных подружек. Такое часто случалось, что на несколько дней женская дружба рушилась. Сначала Милена шла с подругой по одну сторону дороги, а третья подружка по другую в гордом одиночестве и на грани слез, на следующий день они менялись. Дружба втроем – так себе занятие, непрочное и недолговечное. Она шла по дороге к дому, по которой привыкла ходить с тех самых пор, как вообще научилась ходить. Оставалось совсем чуть-чуть… Вот дом Ольги с Иваном, а через несколько домов ее дом, скрытый яблонями. Сейчас он не серебрится вдали. Запах беды растекается маслом по воздуху, он плотно забивает ноздри. Милена ощущает кожей, спиной, чем угодно, что там впереди холод и запустение. Она все придерживает фотографии. Она знает, что у беды особенный оттенок, особенное дыхание – мучительное и беспощадное.

Она сворачивает с дороги и распахивает калитку, проходит мимо деда Алексея, который снова бормочет о войне, не поднимая на нее глаз. Она входит в дом, и ее обнимает нескончаемая тишина, на все следующие дни она ей и бабушка, и мама, и подружка. Потому что на весь дом стоит крепкий запах бражки, а бабушка Зоя опять решила забыться в настоящем, чтобы уйти от прошлого.

- Ты! – она наставила на Милену палец, словно пистолет. – Вот где ты шляешься? Кому все улыбаешься? Хочешь, как мать закончить?

Бабушка Зоя сидела за столом вполоборота, одной рукой свисая вниз. Волосы растрепаны, две нижние пуговицы на халате расстегнуты, лицо опухшее от выпитой бражки и мокрое от слез. Подобное происходит в третий раз.

В самый первый раз, увидев бабушку Зою в ужасном, отвратительном и почти нечеловеческом виде, Милена испугалась и совершенно не представляла, что ей делать: она пыталась с ней говорить, но та лишь бессвязно бормотала влажными губами и отсутствующим взглядом глядела на внучку. И этот чертов запах, от которого при ее противном дыхании разъедало глаза! Так пахли только мужчины, постоянно околачивающиеся у пивнушки! А это плохо, очень плохо! Она кое-как дотащила бабушку до кровати и уложила, как смогла. После села на пол и закрыла лицо трясущимися руками – в восьмилетней девчонке больше не осталось сил, и руки, и ноги дрожали, она вся вспотела, на лбу испарина, а сердце вырывается из груди. Она приказала себе думать, что бабушка просто заболела, ей нездоровится, и она помогла ей прилечь. Завтра должно все закончиться! Но «болезнь» растянулась на несколько дней. Бабушка Зоя не была буйной, когда выпивала; она была опасной, и тогда точно всем в доме места мало становилось. Ее память выкидывала трюк, возвращаясь к тем далеким годам, когда она еще не была замужем за дедом Алексеем, когда еще были не потеряны ее дети. Она говорила и говорила, бесконечно и бессвязно, жонглировала словами из разных временных отрезков и вспоминала то, о чем лучше всего забыть навсегда. Именно в такие мгновения Милена узнавала о себе, о своем имени и о своем происхождении, и правда зачастую не приносила удовлетворения, а приносила нестерпимую боль и глубокое сожаление. Во второй раз Милена оказалась проворнее и умнее – сумела найти небольшую фляжку с бражкой по запаху, словно поисковая собака, в шкафу с верхней одеждой. Бабушке об этом не сказала, решила пока попридержать знание при себе, да посмотреть, что будет дальше. А дальше произошел третий раз… Девятилетняя Милена еще пока не догадывалась, что дальше все будет только хуже и хуже, а тем временем она на себе тащила пьяную бабушку, потому что толку от деда Алексея совершенно никакого – он себя-то не каждый день вспоминает, – и укладывала в холодную кровать, по-тихому ненавидя ее за это. Затем шла на кухню, закатывала рукава на детском свитерке и принималась готовить ужин. И во время готовки опять же по-тихому благодарила бабушку, что научила ее дружить с кухней.

- Готовь, готовь! – раздавался бабушкин голос. – Я же вас всех кормлю! А, забыла, Миленка? Кто тебя кормит?

Милена молчала.

- Молчишь? Ну молчи, молчи! Мать твоя тоже молчала, когда не надо было! А вот папаша твой, чтоб он перевернулся! Чтоб ему пусто было! Пусть ждет меня в аду, я его там найду! А, Миленка? Слышишь? Твоего папашу я найду!

Или же: если бы не ты, Миленка, мать твоя живая была бы. Слышишь, Миленка? Мать живая была бы!!!

Последнюю фразу она повторяла чаще всего. С оттенком укора и презрения. Слышишь, Миленка, живая!!! Это значит – она виновата, что мать умерла. И никто другой.

Ужинают они вдвоем с дедом Алексеем, потом она укладывает спать и его. А тем временем бабушка Зоя кричит из своей спальни, что Миленка, паршивка такая, бабушку родную не кормит! Я же вас всех кормлю! И шмотье ваше стираю! И дом убираю! И жопу твою, Миленка, мыла и ползунки обоссанные стирала! А, Миленка, паршивка, будешь меня кормить? Когда она приходит к ней с наполненными тарелками, та недовольно фыркает и говорит, что картошка пригорела и воняет! Вот чему я тебя учу? А? Вот все ты смотришь, как я готовлю, а картошка воняет! Деда накормила? Дед не голодный? Почему ты кормила деда? Знаешь, сколько я от него намучилась? Никто не знает, сколько я терпела из-за него! Алексей, ты спишь? Ну-ка просыпайся, старый хрен!

Все это бабушка Зоя кричала из своей комнаты, лежа на своей кровати. И несколько дней этот кошмар, до тех пор пока она сама не решит на время отставить стопку, будет приводить Милену в бешенство и оставлять ей ежедневные вопросы, как математические ребусы из старшей школы, до которых еще пара лет впереди. Как поступить на следующее утро: оставить бабушку одну и уйти в школу? Или же остаться дома и следить за ней и не пойти в школу? Если она не появится несколько дней на уроках, то учительница, Анна Ильинична, сама заявится к ним домой и увидит вот это… все. Пьяная бабушка и старенький, плохо соображающий, дед на попечении маленькой внучки! Тогда настоящей беде не миновать.

Когда, кажется, все уснули, Милена забилась к себе в комнатку. Достала фотографии Женьки и Ванечки и любовно погладила Женькино лицо. Подружки в школе сегодня ей позавидовали, что у нее такие красивые родители. Были. После того урока, на котором она с позором расплакалась, всю прошедшею неделю Милена только и болтала о родителях, вот бы и она их также встретила в один прекрасный день, прямо как тот мальчик из фильма. Какой он везучий! И, наверное, счастливый! Она уже давно усвоила разницу между собой и остальными ребятами, как тонкая грань между мирами, где не существует входа в один и не существует выхода из другого. Где одни имеют родителей, а другие нет. Потерять родителей с возрастом – не одно и то же, что не иметь их вовсе от рождения. У таких остаются воспоминания, звуки их голосов, запахи их тел, сила родительских поцелуев и объятий, остаются мебель, поношенная одежда, аромат в шкафах, любимые книги с закладками или с завернутыми страничками на любимых местах, любимые кружки и тарелки, любимый стул за обеденным столом, расческа с волосками и обувь у двери, остаются любимые рассказы, фильмы и мелодии, любимые певцы и актеры, даже остаются любимые магазины и вид хлеба в лавке. Все это можно хранить, а можно избавиться, все это можно сберечь в памяти, а можно постараться бесследно стереть. У тех же, у кого никогда не было родителей, ничего нет. Есть тысячи предположений и вопросов. Можно бесконечно долго Милене смотреть на Женькино лицо и, имея фотографию в руках, так и не знать, какой она была на самом деле. Бабушка Зоя говорит, что у нее был мягкий голос. Мягкий? Что значит мягкий? Бабушка говорит, что у нее был звонкий и переливистый смех. Это какой такой? Бабушка говорит, что у нее была твердая походка. Это как? Бабушка говорит, что она любила петь. Как она пела? После нее остались вещи, вот только представить что и как, было невозможно, потому что в голове Милены рисовался образ возможной матери, а не матери настоящей. В ее голове жила иная, собранная по крупицам и частицам бабушкиных рассказов в трезвом уме и в горячем хмельном бреду, женщина, которая наверняка была не похожа на маму живую. И когда Милене постоянно говорили, что она виновата в ее смерти, она прекрасно понимала, что вина ее лежит не только отпечатком в прошлом, но и на далеком будущем, которого она лишила и себя, и всех остальных.

Сегодня в школе ей позавидовали. Кто-то считает ее загадочной и таинственной, потому что она не такая как все. А кто-то позавидовал красивым фотографиям, но никак не самой Милене. Кто-то иногда испытывает к ней сожаление, например Анна Ильинична, и дарит светлую улыбку, протягивая руку с редкой конфеткой. А кого-то она злит, сама и ее печальная история происхождения. А кого-то ее близкое существование пугает, и этот кто-то старается держаться от ее семьи и дома как можно дальше. Но сегодня в школе ей позавидовали…

Она разложила перед собой фотографии. Никто из школьников никогда так и не узнает, что она их немного обманула. Станет ли им от этого плохо? Вряд ли. Просто фотографий отца у нее не имеется, да и, наверное, никогда уже и не будет. Его лицо она видела всего один раз - на деревянном кресте прибитая железная фоторамка с датами жизни и смерти. Вот потому она без разрешения взяла снимок Ванечки, своего родного дяди. Об этом тоже никто из школьников не узнает, потому что его лицо никто и никогда не увидит, из-за того что он больше никогда не поднимет ни на кого свой пронзительный взгляд с прищуром, будто насквозь, будто прямиком в душу глядит. У него нет могилы, но о нем есть память, и не только в старом обветшалом фотоальбоме в красном бархате. У его семьи есть память, однако нет места, где ее можно почтить.

Тринадцатилетний Ваня больше всего на свете любил воду. Жаркие, летние и свободные от школьных занятий и домашних забот дни он с друзьями проводил на речке. Яркое солнце, водная гладь и крутой берег, с которого мальчишки бросались вниз. К вечеру все возвращались загорелые, уставшие, пропахшие речной водой и счастливые. Дома он брал на руки маленькую Женьку и носил по комнате, рассказывая ей о речке и солнце, о своих друзьях и о рыбе, которую поймал рано утром и сразу же принес матери. По дому уже витали аппетитные запахи жареной рыбы, и слышалось шкворчание накаленного масла на сковороде. Женька беззаботно улыбалась и трогала пухлой ручкой волосы брата, которые от постоянного нахождения на солнце так выцветали, что приобретали сияющий блеск. Когда Зоя вышла из кухни к детям, она на мгновение замерла и перестала дышать, так ей не хотелось прерывать их. Ей казалось, что от сына прямо исходит солнечное тепло, впитанное за весь день, а в глазах, как в отражении, застыла вода, глубокая и безмятежная. Боже, как же она любила глаза сына! Ни у нее, ни у Алексея не было такого цвета глаз. У Светы они были холодные и прозрачные, как сама пустота… Зоя тряхнула головой, нет-нет, нельзя об этом думать, нельзя их сравнивать. У Ванечки с самого рождения такой взгляд добрый, притягивающий, не как у других новорожденных – мутный, неосознанный, даже слегка туповатый, словно озираются по сторонам и думают, ну какого же черта я тут очутился? У Женьки же взгляд отцовский, большие темные глаза, но хитрющие, как у лисы. Зоя ласково улыбается… На загорелой мальчишеской шее, в расстегнутом вороте клетчатой рубашки, виднеется крестик, маленький, серебряный. У Женьки точно такой же, на пухленькой, белоснежной шейке. Они с Алексеем сына крестили сразу же после смерти Светы, а Женьку сразу же после рождения. Для защиты, что ли, небесной, коль сами ее уберечь не смогли. Пусть под Богом ходят, дети ее любимые. Пусть дарует он им царствие земное, любовь да благодать, да защитит их от злости и горя. Женька дергает Ванечку за волосы, а он, смеясь, дует ей на личико. Боже милосердный, храни их! Зоя все никак не может сдвинуться с места, будто ноги ее в пол вросли.

С рассветом сын уходил на речку рыбачить и изо дня в день приносил улов, когда побольше, когда поменьше, а бывало и вовсе всю рыбу обратно в воду отпустит. Смеясь, говорил, что пожалел. Он всегда возвращался с мокрыми волосами и во влажной одежде, так и не успевшей просохнуть по дороге. На рыбалку он ходил со своим лучшим другом – тоже Иваном, на год старше. Иногда, застирывая его рубашки и штаны, Зоя ощущала склизкий рыбный душок и недовольно качала головой: вот как с тобой девчонки будут целоваться, а? Ванечка же только улыбался, мило и так по-мальчишески, что Зоя не могла ругаться на него. Но зато перед сном жаловалась Алексею: вот как с ним девчонки будут целоваться, а? И Алексей тоже улыбался, по-доброму и по-родному, что она снова не могла ругаться. Он целовал ее в горячие щеки и крепко прижимал к груди, обещая, что ничего страшного не произойдет. А Зоя вздыхала и думала, куда же еще после смерти дочери может быть страшнее? И гладила ладонью почти седые волосы мужа, приговаривая, что все-таки хватит им, наверное, рыбы.

Он мог переплыть речку туда и обратно без передышки. И под водой тоже. До него пока такое никто не проделывал. Слишком уж опасное и коварное течение у реки, особенно в этом месте. Перед тем как снова это сделать, он окидывает взглядом берег, где собрался целый зрительный зал. К восхищенным взглядам он привык, у него даже прозвище имеется – «Водяной», потому что умеет обращаться с водой как следует. Он ее уважает и любит бесконечно. Вода для него не просто стихия, а сила и радость жизни, в ней он как рыба. А поздней осенью, зимой и ранней весной, пока снега не сошли, он подобно золотистому карасику на суше, задыхается и все бродит по скованному берегу, ногой пробуя лед на прочность. Он раздевается и оставляет одежду на земле. В желудке трепет, в пальцах ног покалывание от предвкушения привычного наслаждения. Еще чуть-чуть и он почувствует ее… ласковую, нежную, как материнская рука. Он делает два шага навстречу, и за спиной раздается одобрительный вздох. Вода расступается перед ним, пропуская вперед, и когда он касается ее, то она обнимает его ступни, словно ступни драгоценнейшего и желанного гостя. Вот оно! Отталкиваясь от берега, он ныряет – быстро, сильно, глубоко. Какое же наслаждение скользить в водном потоке, подобно скользкой рыбе, быть легким и невесомым, ощущать толчки ног всем телом и устремляться только вперед. Добравшись до противоположного берега, он возвращается назад. И выходя из воды под улюлюканье, чувствует ее влажные следы у себя на волосах, на коже, как крохотными капельками она стекает вниз, еще несколько секунд даря ему нескончаемое удовольствие.

На берегу ждет верный товарищ Иван, сидя рядом с его брошенной и нагретой солнцем одеждой. Иван плавает плохо, даже можно сказать, хуже топора. Руки и ноги у него длиннющие, а толка от них в воде нет – машет ими как ошалелый. Но Ване кажется, что друг просто стесняется признаться, что боится воды и глубины. Он единственный из всех, кто не прыгал в реку с крутого и обрывистого берега, единственный, кто не заходит глубже обыкновенного, единственный, у кого широко раскрываются глаза, едва волна хлестанет по подбородку. Но он научит его держаться на плаву, обязательно научит, ведь у них впереди еще так много нерастраченного времени, что пока спешить некуда. Он накидывает горячую рубашку на плечи и натягивает штаны с завернутыми концами, чтобы в них не попадал песок. Ну и жарища! И солнце так высоко-высоко! Он поглядел в небо, прикрывая лицо ладонью и сощуривая глаза в две пристальные черточки. Наверняка здесь они пробудут целый день, до самого позднего вечера…

Когда к компании двух друзей-тезок прибилась девчушка, Зоя не углядела. «Алексей, что за девочка? С какой улицы, не знаешь?» - поинтересовалась она у мужа, когда сын скрылся в пылевом облаке дороги. Алексей пожал плечами. Да откуда мне знать, честное слово, Зоя? Тут Женька ходить начала, а она все о ерунде. Взрослый парень-то уже, ей-богу! Но материнское сердце трудно обмануть, и в уголки женской души стали закрадываться мрачные и опасливые чувства.

Все чаще она стала замечать отделившуюся от всей компании троицу: сын, долговязый друг и светловолосая девчонка. Все они как-то бочком, все как-то стороной держатся, молчаливо и пугающе. А что ты с ребятами больше не дружишь, в конце концов, спросила она у сына. Дружу, ответил он. И улыбаться он перестал, все больше хмурится. И угрюмый стал. Как-то в один день она сказала мужу: Алексей, пойди, поговори с сыном, спроси, что там происходит. «Зоя! Да оставишь ты сына в покое? Ну взрослый парень уже, а ты все его в юбку кутаешь!» - вскрикнул Алексей. Значит, я спрошу сама! – настаивала она. Муж стукнул кулаком по столу: не лезь со своим бабским к парню! Однако Зоя устояла на своем и сумела вытянуть из сына пару слов, что девочку зовут Оля и живет она через три улицы, недавно с родителями из города переехала, да учиться будет с ними в одной школе. Вот как-то так. А что знаешь еще? Не глядя на мать: больше ничего сказать не могу.

В тот день Зоя как раз развешивала стираное белье во дворе дома. Вот, Алексей, ну, черт бы его взял! Опять забыл веревку потуже натянуть, того гляди сейчас чистые простыни землю обтирать станут. Она закинула белье на плечи и задрала длинные концы простыней и пододеяльников повыше – придется все самой делать, вечно до мужа не допросишься! День стоит жаркий, солнце в зените высоко над головой щурится маленьким шариком в ясном и безоблачном небе. Белье высохнет быстро – значит, можно весь день стирке посвятить, а то сибирское лето оно такое: сегодня жара, а завтра дожди, кто знает? От влажной ткани веет прохладой, и когда простынь прилипает к горячему телу Зои, она с жадной мыслью думает, как замечательно сейчас на речке, как было бы неплохо искупнуться, скинуть одежду, распустить волосы и прыгнуть в воду. Сколько она уже не купалась? Давненько это было, когда еще девчонкой была, в родной деревне. Они тогда часто с подружками к воде бегали. Эх, замечательное время было – молодость! Белье пахнет свежестью - как же приятно спать на чистом постельном после тяжелого дня.

Она оборачивается, а в полураскрытой калитке стоит девчонка. Оля. Та самая. И какая-то испуганная, прибитая. Шмыгает носом.

- Чего тебе? – ласково спрашивает Зоя.

- Там Ваня ваш…

- Что?

- Утонул… в речке…

Несколько секунд напряженной внутренней борьбы между тем, чтобы броситься и бежать, бежать до речки и броситься в воду, в самую пучину, с головой за ним, и чтобы не верить… не верить этой девчонке… не верить. Выстиранное до белоснежного сияния белье с шелестом падает на землю и тащится за ее ногами еще несколько метров.

Милена спрятала фотографии под подушку. В ночной глубине дома слышны редкие вопли бабушки Зои. Ночь. Самое неспокойное время, в него как вор, как бродяга, как чужестранец входит беда бесшумной поступью. Не стуча в двери и окна, не испрашивая позволения, она располагается полноправной хозяйкой. В смерти сына бабушка Зоя Милену никогда не винила, только себя и деда Алексея. И в минуты, когда совсем терялся рассудок, - некоего Ивана.

Осенью и весной Милене было запрещено гулять вблизи речки, пока лед обманчивый и ненадежный. Да и летом она никогда не купалась, летом под страхом жизни и смерти запрещено подходить к воде. Сидеть у берега и скучать, скучать и глядеть на хитрую воду, скучать и бросать в нее камни, которые тонули в ней со скоростью света. Бульк! Бульк! Бульк! Обычно она только печально вздыхала, когда под рукой кончались крупные камешки, и пересаживалась в другое место. Бульк, бульк, бульк.

- Почему ты никогда не купаешься?

- Мне мама не разрешает, - со вздохом ответила она, потирая худые коленки все в песчинках.

- Мама?

- То есть бабушка…

Она опять проговорилась. На сей раз перед ребятами. Не следует говорить им, что она еще по недавней привычке зовет бабушку Зою мамой. Все не отвыкнет никак, сложно это. Без мамы. Особенно когда у всех присутствующих она есть.

- Да брось, давай поплаваем маленько. Ты боишься, что ли?

- Нет, не боюсь.

- Ну так давай!

Давай. Чуть-чуть, да? Конечно! Она погрузилась в теплое течение, почти без страха к воде, но преисполненная страхом перед бабушкой. Какая же вода ласковая! Бабушка такой никогда не бывает. Как здорово водить рукой по речной глади, как волшебно! А какая она сама легкая, как перышко! Милена смеется, звонко и переливисто отдаваясь эхом по речной тиши. Наверное, смеется она точно так же, как и мама. Даже если это не так, то пусть сегодня будет именно так! Она попрыгала на двух ногах, затем осторожно на одной только правой. Решилась на левой. Как лихо получалось у нее выпрыгивать из воды, словно мячик резиновый. С каждым толчком все выше и выше, а вода ее как будто на руках в небо подкидывает…

Потом все было словно в тумане, она плохо помнила, потому что бабушка Зоя как-то ловко, а главное незаметно, выловила ее из речки и потащила через весь поселок, держа прямо за волосы на затылке. Они шли молча: бабушка смертельно бледная с железной хваткой в пальцах и она вся как заяц от испуга дрожащая. Ох, и взбучка ее дома ждала! Стоя в дальнем темном углу комнаты, лицом к стене, она слушала о том, как бабушка уже по горло сыта, как сил ее больше нет терпеть эту поганую, ненавистную, злую, жестокую жизнь, чтоб черт ее побрал! И Милена, ковыряя пальцем штукатурку на стене, тоже размышляла о своем: наверное, если бы она утонула сегодня, то бабушка совершенно не расстроилась, не загрустила по случаю ее ужасной гибели. Нет-нет, от нее у бабушки Зои и деда Алексея одни только неприятности, от нее у них одни беды, если бы не она и мать жива была бы. Она горько вздохнула, и стало ей совсем печально-печально. Наверное, лучше бы она умерла сегодня, чем стоять вот так в углу. Всеми брошенной и покинутой.

- Давай с нами в речку?

- Нет-нет, - твердо сказала Милена. Она больше туда ни ногой. Слово дала бабушке Зое.

- Ну и трусиха!

- Слабо?

- Не пойду и все тут! – неожиданно для себя ответила она. – И вообще! Там двойное дно!

- Что это такое? Что ты выдумываешь? Какое еще дно?

- Двойное!

Она сказала это так уверенно, что чуть ли не загордилась собой. Правда, она не знает – двойное там дно или еще какое. Она вообще, по правде говоря, не знает, есть ли дно у этой реки. Она же купалась всего-то один раз и то у берега, а там дальше кто его знает! Но она хорошо слышала, как про двойное дно бабушке Зое сказал Иван, сосед. Они опять ругались, и он как закричит, будто сумасшедший: «Двойное! Двойное у этой гребаной реки дно!» А бабушка ему в ответ: «Ну сукин сын, я выведу тебя на чистую воду!»

Несколько раз Милена приходила к реке и, задыхаясь от волнения, глядела с обрыва вниз. Река недовольно шумела, и ее гул улетал далеко в небо. В запутанных ветвях деревьев кричали птицы, и здесь, на обрыве, ветер трепал ее волосы и тонкое платье. Аккуратно, боясь поскользнуться на гладких и плоских камнях, она ползла вниз к реке, одновременно цепляясь рукой за сухие корни. Она приходила сюда не плавать тайком от бабушки, не мочить ступни и не разглядывать круги на вечерней воде. Она приходила сюда искать его. Может быть, однажды, в один задумчивый вечер, он вынырнет из речных глубин. Тот самый Водяной, что знает воду лучше всех на свете, улыбнется, сверкнув своим неповторимым взглядом, и скажет, что видел подводное царство. Она подолгу вглядывалась в сгустившиеся сумерки и прислушивалась к каждому всплеску, но вместо него сильный ветер пригонял из-за реки тяжелые грозовые тучи, недружелюбно нависающие над водой. Слышались низкие раскаты грома, и яркими вспышками мерцала первая молния. С неба падали первые капли дождя, холодные и настойчивые. Милена вскакивала с земли и пускалась обратно по обрыву вверх, по уже скользким от настоящего ливня камням. Она со всей силой карабкалась вверх, обдирая кожу на ладонях и коленях, соскальзывая по влажной земле вниз. За спиной ветер гнал и мутил воду, гнул ветви и разбрасывал листву, пока она пыталась подняться. Еще мгновенье, и она наверху. Грязная, промокшая и трясущаяся от холода она вбегала в дом, и бабушка Зоя охала, с досадой качая головой, ну что ты за ребенок такой, Миленка. Господи, ну за что ты мне такая досталась! Смотри, все платье изорвала, вся как свинюшка грязная! Одна морока с тобой! Вот если бы мать твоя живая была…

Милена запустила руку под подушку и вынула фотографию Ванечки. Пока сентябрь теплый стоит, надо бы сбегать еще раз к речке, да подождать его. Она бы сделала это непременно завтра после школы, но пока бабушка Зоя не вернется из своего хмельного горя, она не станет этого делать. Она здесь нужна, дома. Она не имеет права бросать их. «Я приду к тебе», - пообещала она ему и спрятала снимок под подушку, где уже покоилась Женька. Надо будет только одеться, как положено, ботинки покрепче, а то в этот год обрыв размыло в конец, с каждым разом все сложнее и сложнее карабкаться вверх.

6

Женщин в жизни Егора было немного, скорее, их не было вовсе. Либо они принадлежали самим себе, либо же кому-то другому, но только не ему.

В двадцать девять лет Егор повстречал Эмму. Она вошла в его редакцию той самой походкой, от которой мужчины теряют разум. До непосредственной встречи они созванивались два раза, и он уже слышал ее приятный, чуть низковатый для женщины, голос в телефонной трубке. В первый раз разговор прошел быстро, они договорились о времени и месте встречи, на том и закончили. Но неожиданно Егору пришлось уехать в командировку, и он попросил своего секретаря отыскать номер телефона Эммы, журналистки с местного телевидения, с которой у него назначена встреча для интервью и записи ролика в местный эфир. Второй разговор длился дольше, и Егор словил себя на мысли, что наслаждается ее грудным голосом, отчего по шее и по спине, опускаясь все ниже, пробегает холодок дрожи. Непривычно для самого себя он зажмурил глаза и сжал в пальцах рабочую трубку телефона, отчего все мышцы в теле напряглись и будто стали деревянными, несгибаемыми.

Он не запомнил, во что она была одета и как выглядела, накрашена или причесана, хотя Эмма потом постоянно упрекала его за эту оплошность, мол, она так старалась, чтобы выглядеть потрясающе. Словом, она всегда выглядела потрясающе. Она вошла за секретарем, улыбнувшись и приветствуя его, а звук ее голоса шумом наполнил голову Егора, и ему стало невероятно душно; рукой он потянулся к вороту и ослабил галстук.

Эмма присела на стул напротив него, выложив на стол ручку и записную книжку. Сегодня мы с вами набросаем план нашего интервью, подготовим вопросы и ответы, чтобы потом лишь отлично снять ролик, говорила она. Егор снова потянул галстук. Ее записная книжка в мягкой обложке вишневого цвета перевязана шерстяной нитью. Не отрываясь, он следил, как изящные красивые пальцы привычно распускают нить, как ослабевает тонкий узелок на книжке и как затягивается тугой узел у него на шее.

- Если вам мешает галстук, вы можете его снять! – невозмутимо, чисто профессионально, посоветовала она. – Мы же сегодня не на официальном интервью, поэтому можно позволить себе слабину.

Он снял галстук, однако легче не стало. Эмма принялась перечислять вопросы, которые собиралась задавать: об издательстве и его литературной и общественной деятельности.

- В двадцать девять лет вы уже главный редактор, пусть и небольшого, но все же издательства. Как так получилось?

- Я продолжаю дело своего отца. Это он с другом основал «Огни Щегловска».

По ее лицу пробежала тень замешательства. Она явно занервничала, отчего лицо немного приобрело румяный оттенок.

- Здесь душно, - прижимая ладонь к воспаленной щеке, забормотала она.

- Да, душно, - подтвердил он, представляя, как ее ладонь прикасается к его щеке.

- Вы сказали, что это ваш отец, но в архивной справке указан совершенно иной человек, с другой фамилией… я, к сожалению, не могу вспомнить…

- Все верно, - мягко прервал Егор. – Он мне не родной отец, а отчим. Но для меня как родной отец. Единственное, чего бы я хотел, так это чтобы данная информация не фигурировала в интервью.

- Я вас поняла.

И она снова что-то пометила в записной книжке. Почерк, хоть и торопливый, но точно такой же, как и руки, изящный, витиеватый, где он успел заметить, одни и те же буквы она писала каждый раз по-разному. Вот пальцы перелистывают страницу, стержень пляшет по бумаге, порождая маленькие, кругленькие буковки. Ее темноволосая голова с прямыми блестящими прядями, в которых путался солнечный свет, нависла над книжкой, а губы беззвучно нашептывали слова. Кажется, ты попал, приятель, подумал Егор.

- Эмма? - тихо позвал он. – Я могу вас называть просто Эммой?

Она подняла голову и улыбнулась. Теперь он с точностью разглядел ее глаза. Как у кошки, большие, ссуженные по краям и вовлекающие за собой в неизвестную пропасть. В ее крупных и черных зрачках он отчетливо видел свое маленькое, искаженное отражение и крохотную точку солнечного блика. Удивительно! Он потянулся к галстуку, нашарив рукой пустое место. Они все еще смотрели друг другу в глаза, и она все также продолжала улыбаться, сжимая в пальцах ручку.

- У вас наверняка нет свободного времени. Университет, издательство, научная деятельность, - проговорила она, не отрывая от него своего дикого, кошачьего взгляда. – У вас есть своя семья? Вы женаты?

- Нет, - моментально ответил он. И ее губы дрогнули в полуулыбке.

- Чем помимо работы вы еще занимаетесь вечерами?

Ну, вообще-то, я пишу кандидатскую, подумал он про себя, пропуская по телу волну раздражения. Из-за внештатной командировки он упустил время и затянул с целой главой, которая уже давным-давно должна была быть готовой. Его вечера весьма не разнообразны.

И тут же раздражение уступило место досаде. Что ответить на ее вопрос? Последний раз он говорил с девушкой не по теме филологии сто лет назад. Он забыл, как правильно разговаривать с противоположным полом, чтобы выразить симпатию, чтобы пригласить на свидание, чтобы открыть свои чувства. И честно говоря, он забыл, что может нравиться женщинам, ровно так же, как и они ему. Эта девушка перед ним - Эмма, воплощение истинной женственности, притягательности, она глядит на него уверенно и с очевидным вызовом. Ясное дело, он не первый и не последний мужчина в ее красивой жизни, и она привыкла к пылающим смесью желания, ревности и собственности мужским взорам.

Егор потупил взгляд. Когда он в своей далекой юности пытался приблизиться к понравившейся девочке, получалось смешно и неуклюже. По дороге из школы в небольшом киоске он покупал стаканчик шоколадного мороженого и угощал свою возлюбленную. Себе не покупал - копил деньги на следующее угощение. По обыкновению они шли молча: он чуть позади, таща ее портфель, она впереди с мороженым в руке. Ее проворный розовый язычок быстро кружил по гладкой поверхности шоколадного шарика, пока пальцами Егор перебирал монеты в своем кармане.

- А у тебя вырастут усы? – спросила она его, не оборачиваясь.

Он смутился. Не знаю, наверное, пробубнил в ответ.

- У моего старшего брата выросли. Тоненькие такие и черные, будто он сажей себя измазал под носом. Говорит, что усы делают его настоящим мужчиной, а на самом деле очень смешно. Если у тебя, Егор, вырастут усы, то мы больше не будем дружить.

И наконец-то она обернулась и выше вздернула нос, показывая Егору шоколадные усики над верхней губой.

В следующие дни он просыпался рано утром с тревогой на сердце, вскакивал с постели в одних пижамных штанах и бежал первым делом в ванную, и глядел на себя в зеркало – не выросли ли усы?

Ничего не отвечая Эмме на ее вопрос, он машинально провел ладонью по губам и подбородку. А вдруг ей нравятся усатые и бородатые? Да и как вообще сейчас за женщиной ухаживают? Угощают ли мороженым, зовут на танцы или сразу же приглашают разделить постель? Он выпал из нормальной жизни на много лет и, что самое интересное, не ощущал себя неполноценным, напротив, за это время он многого добился. Или же ему только казалось, что он чего-то добился, а в действительности был похож на залежалую во мраке и сырости мумию? Черт возьми, откуда же ему это знать?

Он втянул воздух в легкие и на выдохе произнес:

- Наверное, не имеет смысла скрывать, что вы мне нравитесь, Эмма?

Она насторожилась, но блеск, озаривший ее черные глаза, подбодрил Егора продолжать дальше с меньшей тревогой.

- Я хотел бы встретиться с вами еще раз…

- Мы увидимся на интервью, - перебила Эмма. Блеск в глазах становился все задорней. Глаза у Эммы очень красивые.

У Егора перехватило дыхание, чтобы продолжить дальше: голос предательски дрогнул и сорвался в неловкий хрип.

- Да, на интервью, - он откашлялся, смотря не на нее, а на то, как она ловко крутит свою ручку меж пальцев. Вероятнее всего, он поспешил с признанием. – Честно говоря, я и не рассчитывал на что-то большое, чем простое интервью.

Эмма не ответила, лишь поглядела на ремешок наручных часов на правой руке, несмотря на то, что была правшой. Ремешок означал ремешок, а не настоящие часы; тонкий, кожаный, коричневого цвета, без циферблата. Спустя минуту он сообразил, что Эмма носит часы не только на правой руке, но и циферблатом внутрь, тем самым вводя людей рядом с ней в заблуждение. Егор редко встречал подобное. Этим жестом она показала ему, что время, которое она выделила для него, истекло – пора заканчивать.

Они оба поднялись, продолжая беседу, только голос Егору теперь не принадлежал, как и собственные руки, которыми он отодвинул ее стул, выпуская из-за стола. Совершенно случайно коснулся ее обнаженного локтя, совершенно случайно ее лицо на уровне его груди, совершенно случайно он вдохнул аромат ее духов, и уж точно совершенно случайно ее глаза так близко к нему. Он провожает ее до двери. Увидимся на интервью, напоследок говорит она. Увидимся, отвечает он, я могу вас подвезти до работы? Меня ждет водитель начальника, улыбается она. Да, водитель, с горечью вторит он. Что же? Увидимся? – переспрашивает. Увидимся!

Опустошенный, с проявляющейся головной болью Егор возвращается за рабочий стол. В кабинете все еще витает запах Эммы, у него кипит кровь, пальцы дрожат, он продолжает слышать ее голос, будоражащий его. Он упирается локтями в стол, закрывает лицо руками и трет пальцами лоб, виски, будто пытается вместе с головной болью выдавить воспоминание об Эмме. День испорчен, его душевное равновесие испорчено, его спокойствие летит к чертям. С закрытыми глазами он откидывается на спинку кресла, прижимает ладони к груди и напряженному животу – успокаивает. Боже, когда в последний раз он испытывал подобные чувства? Как же одновременно хорошо и отвратительно он себя чувствует! Он способен на чувства, он живой, он хочет женщину, он хочет Эмму! И как же неожиданно, как внезапно на него навалились эти чувства, словно кирпич на голову. Как ему теперь с ними быть? Как успокоить? Как объяснить глупому сердцу, что не все, что оно желает, может стать его?

Егор с трудом разлепил глаза. И может быть, ему привиделось или это игра воображения? Он протянул руку вперед и коснулся постороннего предмета на своем столе. Ручка Эммы. Она оставила ее здесь, рядом с ним. Зачем? Забыла? Нет-нет. Она не из тех, кто оставляет собственные вещи на чужих столах. Она оставила ее ему, для него, чтобы именно он возвратил пропажу. Егор прижал ручку к губам, ощущая тепло в тех местах, где ее держали изящные женские пальцы.

К ресторану, в котором должны были снимать интервью, Егор приехал рано. Он никогда здесь не бывал, ему было неловко. Он сообщил свое имя администратору, и тот с широкой улыбкой провел его к забронированному месту на втором этаже ресторана. Егора поразила красота зала, залитого солнцем; маслянистый свет, словно размеренными волнами, перекатывался из угла в угол, от окна к окну. Интересно, где наше место, размышлял он. Конечно, у окна. Он будет давать интервью на фоне своего родного Щегловска, который подобно птичьему крылу свободно раскинулся за стеклом. Он чувствовал гордость, не за себя, а за отчима и маму. Он чувствовал горечь, что отчима больше нет.

Егор волновался, то и дело облизывая языком пересохшие губы. Этой ночью он плохо спал, у него раскалывается голова, и не помогает ни одна таблетка. Непрекращающийся стук дверей, быстрый топот официанток, приближающийся звук острых каблуков – все отдается в голове. Он пытается отвлечься, разглядывая в окно утренний Щегловск.

- У вас отличный галстук, - слышит он и в ответ бормочет невнятное «спасибо», поднося руку к вороту рубашки. Смех заставляет его поднять голову и убрать руку от свободной от официальной удавки шеи. Сегодня он просто в любимой рубашке и костюме.

- Эмма.

- Вы рано пришли.

- Да, так получилось.

- Плохо спали? – заметила она.

Егор не знает, что ответить. С ней он как на ладони. Разглядывает ее жадным взглядом, теперь-то он уж точно запомнит, как она выглядит; не пропускает ни один изгиб ее тела, плечи, руки, бедра, колени – его ладони горят, будто обжигаясь об нее. Ну же, Егор, что с тобой происходит? Возьми себя в руки!

- Сейчас ребята подойдут, - игнорируя его затянувшееся молчание, говорит Эмма.

- Какие? – удивленно спрашивает он.

- С аппаратурой.

Ах, да, телевизионщики всякие. Егор выставляет себя все глупее и глупее.

- Вы кое-что забыли у меня прошлый раз, - он достает ее ручку, протягивает. Кроме того, по-идиотски надеется, что она кончиками пальцев коснется его пальцев. Эмма загадочно улыбается, ее глаза блестят. О чем она думает, глядя на него? Нравлюсь ли я ей или же она мной играет? Что же творится в ее красивой голове?

- Спасибо, - поблагодарила она, касаясь кончика ручки, не задевая его пальцев, и хочет добавить что-то еще, но телевизионщики уже шумно поднимаются по лестнице. – Кажется, начинаем. Готовьтесь.

И прежде чем начать запись, она низко наклонилась через весь столик и ладонью поманила Егора к себе. Он подался вперед, задерживая дыхание. Ее низкий голос опалил кожу его шеи. Не волнуйтесь, все будет хорошо, прошептала она, просто представьте, что кроме меня больше никого нет.

Она отстранилась от него так же мимолетно, как до него дошло ее сообщение. Только он и она… В полном отчаянии он пошарил по пустым карманам в надежде найти хоть одну сигарету. Выйдя из ресторана, он непременно купит пачку и выкурит ее полностью. Именно так он и сделает.

- Может, все-таки лучше было отснять в моем кабинете? – после интервью спросил Егор, наблюдая за тем, как парни складывали свои камеры. Эмма сделала ему знак подождать, не спешить уходить.

- Лучше, - отозвалась она. – Но ресторан платит нам за ролик, мы рекламируем его.

- Получилось неплохо?

- Вполне сносно. Только вы поменяли все ответы на вопросы, которые мы с вами обсудили.

- Да, я посчитал, что так лучше.

- Если уж вы так посчитали, - протянула она и кивнула своим коллегам, собиравшимся уходить.

- Вы остаетесь? – тихо спросил он.

- Вы против?

Он помотал больной головой, даже слишком энергично, отчего она засмеялась.

- Выпьем за ваше интервью?

- Да, с удовольствием, - раньше времени обрадовался он, вспомнив, что под окнами, на парковке, его ждет автомобиль.

Они трижды выпили за ролик, стукнувшись наполненными апельсиновым соком фужерами. Эмма сказала, что любит апельсиновый. Егор выпил залпом, не дыша, как в детстве противную горькую микстуру, которую достаточно лишь наскоро пропустить в желудок, чтобы не почувствовать ее вкуса. Он постарался удержать невозмутимое выражение лица, не дав ему скривиться.

- Что-то не так?

- Все хорошо, - сквозь зубы процедил он. Однако дрожь озноба подло выступила на коже. Егора передернуло. – Честно? – она кивнула. – Ненавижу апельсиновый. И у меня на цитрус аллергия.

- Вот как? И все-таки вы его выпили, - она закусила нижнюю губу. – Ради меня еще никто так не жертвовал.

Сперва Егору подумалось, что Эмма иронизирует над ним, высмеивает, но заметив ее взгляд, абсолютно новый, доселе ему незнакомый, понял, что она наконец сняла маску с лица. Она коснулась его запястья, пропустив пальцы под манжеты рубашки:

- Сыпь будет?

- Скорее всего, - пожал плечами он, беспрерывно наблюдая за ее рукой. Егор легко поймал эти любопытные пальцы, когда они намеревались покинуть его. Эмма заметно улыбнулась, но сжалась, как напуганная птичка в клетке, отчего показалась Егору еще лучше, красивее, желаннее. Они оба молчали, не решаясь прервать навалившуюся тишину. Как же она прекрасна, подумал Егор, как же прекрасна эта минута молчания, за которую они оба цепляются. Это ведь та самая минута будущего, о которой так часто рассуждал он на своих лекциях, та самая восемнадцатая минута, которую с оттенком раздраженной нетерпимости ожидают студенты, когда он намеренно опаздывает. Придет или не придет преподаватель? Ответит взаимностью Эмма или же отвергнет его прямо сейчас? Егор никогда не подводит студентов, разбивая их ожидания своим появлением, точно так же сейчас – еще минута и все прояснится.

Он отпускает ее пальцы на свободу и протягивает к ней через столик свою руку с раскрытой вверх ладонью – раскрывает перед ней себя, вверяет себя. Минуту-вторую Эмма колеблется, дышит неровно и озирается по сторонам, избегая прямого и настойчивого взгляда Егора. И неожиданно, скорее для нее самой, чем для него, она неумело накрывает его терпеливо ждущую ладонь, и глядит таким взглядом, что меркнет все вокруг – люди, зал, город. Как долго его руки не помнили женского прикосновения? Вероятно, слишком долго, настолько, что у него кружится голова. Без страха и стеснения он говорит это Эмме, о своих нелепых, почти юных чувствах.

- Я пьян? – улыбается он.

- Мы просто вдребезги напились, - улыбается в ответ она.

Я первой в тебя влюбилась, намного позже скажет ему Эмма, когда они будут собирать ее вещи, чтобы перевезти их в квартиру над липами. В моем кабинете? – уточнит он. Нет. В ресторане? Ну нет же, Егор, подумай! Ну не знаю, когда первый раз говорили по телефону? Ну нет же! А когда, Эм? Она отбросит складываемый свитер в сторону и прильнет к Егору, крепко-крепко, повалит его на кровать, прямо на ровно сложенную одежду. Только не шумим, как всегда с хитрой улыбкой предупредит она, у меня папа строгий! Не шумим, шепчет он, сжимая ее сильнее в руках. Никаких мужчин в родительском доме! – грозится она. Боже мой, какие мужчины? – его губы накроют ее губы. Она оторвется от него и проведет кончиками пальцев по его рту, довольно улыбаясь. Вот тогда, - наконец признается она.

Они вышли из ресторана, и Егора правда пошатывало, от того, что происходит в его жизни, или от того, что Эмма позволила ему придержать ее за локоть, пока он ведет ее к машине. В тот день он не был ни в чем уверен! Ни в себе, ни в происходящем! Ему казалось, он вжимает педаль газа до последнего вздоха и несется, словно ветер, по пустой городской дороге; ему казалось, сегодня он не такой, каким привык быть, - смелый, рискованный, почти неуправляемый. Жаль, что ему все это лишь казалось. На самом деле он не спускал тревожного взгляда с загруженной соседними машинами дороги, не доверял скорости, полагаясь на собственный опыт, потому что помимо его жизни в автомобиле присутствует и другая, бесценная, жизнь Эммы.

- Где ты живешь? – спросила Эмма.

- В центре, прямо на липовой аллее.

- Неожиданно. – Она действительно удивлена. – Я думала, там живут только старые профессора.

- Так и есть.

- Ты планируешь получить ученую степень?

- Кто знает, возможно.

- И попробую угадать, ты живешь один?

Егор быстро кивнул и незаметно для Эммы сглотнул душевную боль.

Всю осознанную взрослую жизнь он прожил в квартире над липами. Сперва вместе с мамой и отчимом, затем с мамой и Захаром. Все это длилось до определенной поры – до той поры, пока был живой отчим и пока была жива родная бабка Егора (мать его мамы). Она свято верила, что переживет отчима. А Егор в свою очередь верил, что она больше никогда не ввяжется в их жизнь. Отчим умер не по-джентельменски, первым, не пропустив вперед себя бабку, и Егор почувствовал, как быстро стали сжиматься створки ловушки: она все чаще стала жаловаться маме на здоровье. Я должна, говорила мама, собираясь навестить ее. Егор вставал в проеме двери, перекрывая маме дорогу: «Ты ничего ей не должна». Он сжимал кулаки и проглатывал гадкие слова, рвущиеся наружу из него, но только не при маме, и заставлял себя молчать. Ты ничего ей не должна, ты ничего ей не должна, как заведенный твердил он, почти как много лет назад твердил, что ненавидит бабку. Тогда еще давно мама ударила его по губам, но он больше не беззащитный и покорный мальчик, он мужчина – ему уже двадцать шесть. Со своего места у двери он следил, как мама причесывается напоследок, обувается и берет сумку с продуктами для нее. Он полон решимости не пустить ее, но она кладет ему на грудь ладонь, теплую, заботливую, материнскую, и в груди больно что-то замыкается, гораздо больнее, чем шлепок по губам. Егор отворачивается и прячет свой стыдливый взгляд: «Я хочу, чтобы она…» «Тише, тише, - обрывает его мама, поглаживая по щеке, - не говори таких слов». И двадцать шесть лет мужества, как жалкое ничтожное существо, едва заметно скалясь и прижимая хвост, отступают назад в угол темноты, превращая Егора в того самого мальчишку. «Ее парализовало», - спустя несколько недель объявит мама. Егор промолчит, сохраняя равнодушный вид. Ты слышишь? – переспросит мама, и он молча соберет учебники и методички в сумку, ускользая в университет. А тем же вечером за ужином мама объявит, что переезжает к ней, она должна это сделать. Нет, не отрывая от нетронутой тарелки глаз, резко скажет он.

- Но ей нужна моя помощь. Она же беспомощна!

- Она заслужила, - шипит он.

- Такого никто не заслуживает, - тихо произносит мама, чем еще больше злит Егора.

Что бы сейчас не сказала мама, Егора уже не остановить; его боль, давно разъедающая его, стала в эту минуту его страшным гневом. Он говорит плохие слова, и мама в ужасе вскакивает из-за стола. Гнев заполняет кухню, гнев сжимает руку Егора, и тонкий красивый стакан из любимого сервиза отчима разлетается осколками по столу и красными потеками по ладони Егора. Маленький Захар, сидящий рядом с ним, испугавшись звона и израненной братской руки, расплакался, и Егор почувствовал себя виноватым, однако это скользкое чувство быстро улетучилось, едва он сообразил, что вместе с мамой туда же отправится и Захар. Но он отвоевал его…

Целую неделю они были только вместе, целую неделю им двоим принадлежал мир. Это был первый раз, когда Егор пренебрег всеми обязательствами и посвятил все время Захару. Впрочем, ради него он был готов на все. Они дурачились всю ночь, засыпая под утро и просыпаясь к обеду, когда беспокойный телефонный звонок мамы будил их. На том конце провода мама обреченно вздыхала и ругала Егора: балуешь его. А после этой замечательной недели для Егора наступил кошмар, в который он просто-напросто отказывался верить. После ее скорой смерти мама почему-то решила окончательно переехать в ту ненавистную квартиру. Сколько бы Егор не задавал ей вопросов, сколько бы с ней не разговаривал, не просил и не умолял, она знала свое – должна. «Она мне была все же матерью, - твердо говорила она. И чуть позже, почти шепотом, добавила: Я же для тебя, Егор, стараюсь. Ты вот-вот женишься, создашь семью, а я все у тебя за пазухой сижу, за соседней стенкой дышу. Избаловал ты меня, а должно быть наоборот, я тебя должна была баловать!». Как же больно ранили эти слова его душу. Все самое худшее, от чего он пытался огородить и маму, и Захара, вновь возвращалось и напоминало о себе. Этого Егор не мог вынести, потому вцепился в маленькую ручку Захара, надевавшего легкую курточку, чтобы съехать с липовой аллеи вместе с мамой, и рывком притянул к себе.

- Он не поедет.

В страшном молчании мама ждала, когда он отпустит его.

- Он останется здесь, со мной.

Захар глядел то на маму, то на Егора, не понимая, почему старший брат не отпускает его, и почему никто в конце концов не объяснит ему: почему Егор ненавидит родную бабушку и поклялся не переступать порог ее дома, и почему мама ощущает за собой вину перед старой, уже, к сожалению, умершей женщиной, которую он и в глаза-то не видел.

Это было омерзительное зрелище, и Егор часто после него ругал себя за содеянное. Как вещь, чемодан или сумку, что стояли перед дверью, они перетягивали Захара. По крайней мере, так казалось только Егору, на самом же деле мама мягким тоном уговаривала Егора смириться и… простить бабушку. Егор отлично знал, что поступает как самый последний эгоист, дергая ребенка за плечи и злясь на маму, ведь, останься Захар с ним здесь, в квартире над липами, тому придется целыми днями отсиживаться одному в полной скукоте, пока Егор будет занят кучей дел, возвращаясь домой поздно вечером. А мама? Разве правильно оставлять ее без Захара только по его многолетней прихоти обиды? Тогдашнему Егору это не приходило в голову, его захлестывали гнев и злость, а обида была такой огромной, что вытесняла весь здравый смысл.

И вдруг Захар прислонился к ноге Егора и обнял его двумя руками за коленку, да так крепко, что Егор замолчал. И в этом детском объятии было так невыразимо много, то, что сам Егор больше не в силах испытывать, то, для чего в его сердце не осталось места. Он взял за руку Захара, а другой рукой подхватил сумку на плечо и взял за ручку чемодан.

- Пойдемте, - не глядя в глаза маме, произнес он и вышел первым за порог. Именно он перевез их в так называемый «новый бабушкин дом, в котором теперь будем жить мы», поднялся на второй этаж хрущевки, чувствуя, как старые ступени узнают его походку и недовольно скрипят под его ботинками. Я вас тоже ненавижу, мысленно ответил им он. Запах подъезда разъедал ноздри, а старая с обтрепанной зеленой краской входная дверь квартиры вызвала приступ тошноты. Егор сдержал давнишнюю клятву – не переступил порог, а лишь сложил через него вещи. В квартире пахло лекарствами, старостью и чем-то еще, вроде пригоревшей жареной картошки. Его все здесь отвращало.

- Ты уверена, что хочешь переехать? – еще раз, все еще надеясь, спросил он маму. – Просто я не уверен, что вам будет хорошо. Мы же всегда жили вместе.

- Егор, я делаю это не для себя, а для тебя. – Совершенно неожиданно сказала она. – Тебе нужно начинать жить заново, знакомиться с людьми, а не только работать, чтобы обеспечивать меня, тебе нужно вновь полюбить…

- Мама…

- Нет-нет, это должно произойти! Ты должен влюбиться…

- Это невозможно!!!

- Ты должен! Жизнь продолжается, ты должен быть счастлив, Егор. Я обещаю, что с Захаром ничего плохого не случится.

Он спустился вниз по лестнице, замечая, как ступени опять смеются ему вслед, как противно захлопывается за его спиной подъездная дверь. Его потряхивает от маминых слов и от расставания. Он оборачивается и смотрит в окно на втором этаже, выходящее прямо во двор. Крохотной ладошкой Захар стучит по стеклу, привлекая внимание Егора, а губами безмолвно что-то шепчет, вероятнее всего, «пока». Егор машет ему трясущейся рукой и вслух говорит: пока-пока, а сам чуть не сгибается пополам от внутренней боли и не воет. Сделай же шаг навстречу прощению, уговаривает он себя, двигаясь спиной назад и разговаривая с Захаром, сделай это первым, будь умней! Но внезапно знакомый голос напоминает: ты что, Егор Андреевич, забыл? Память у тебя короткая? Забыл, кем ты был в этой квартире? Ублюдок, приблудок, байстрюк… Егор закрывает глаза, которые уже невозможно держать открытыми, и двигается на память, на ощупь земли под ногами. Добирается до машины и уезжает прочь. В те дни он невероятно много курит, буквально не выпускает сигарету из пальцев; его со всех сторон окутывает дымом.

- Егор?

Голос Эммы. Егор проморгал глазами воспоминания. Они снова его преследуют. Он глядит на дорогу, на Эмму, и догадывается, что все кончилось.

- Ты любишь мороженое? – спрашивает он Эмму.

- Мороженое? Ну да. Разве его кто-то может не любить?

Егор резко притормаживает у знакомого киоска и выскакивает из машины. В киоске покупает много разного мороженого, стаканчик, эскимо, рожок. Возвращается в машину и заваливает им ошарашенную Эмму.

- Ты с ума сошел! – радостно взвизгивает она.

И он знает, что она права.

У ее дома он на прощание говорит ей, что позвонит завтра.

Она согласно кивает, прижимая холодное мороженое к груди.

А завтра вечером мы пойдем на свидание, уверенно говорит он.

Эмма опять кивает, но теперь она смущается и краснеет. На прощание целует его в правую щеку, задерживаясь на несколько секунд, отчего сердце Егора бешено бьется в груди, но все эти чувства ему нравятся, нравятся. Он желает их продлить, просто держать Эмму в руках, просто прижимать ее к груди и, главное, знать, что она у него есть.

Отъезжая, он громко включает радиоприемник и во все горло орет какие-то песни, абсолютно не зная текста, просто потому что он счастлив. По дороге из школы со второй смены подбирает Захара; тот закидывает школьный портфель на заднее сидение и усаживается на переднее. Егор продолжает распевать песни, а Захар хохочет.

- Как дела в школе?

- Нормально.

- Двойки есть?

- Одна. По поведению.

- Негодник, - нарочно угрожающим голосом говорит Егор, - опять знаешь больше учителя?

И они едут к Егору домой с ночевкой отмечать двойку Захара всякими вкусностями. Двойка - серьезное дело!

Знакомство Эммы с домом Егора прошло в удивлении. Она бродила по комнатам с разинутым ртом и бесконечно задавала один и тот же вопрос: «Откуда это у тебя?». Она вертела в руках изящные с резной позолоченной кромкой чайные сервизы, настоящие кованые подсвечники. Ее поразил настоящий старинный секретер, стоящий в углу гостиной за диваном.

- Откуда это у вас? – сотый раз спросила она, бережно дотрагиваясь кончиками пальцев до железных и прохладных ручек секретера. Егору понравилось это движение – она будто прикасалась не к мебели, но к истории, которую если и можно трогать, то только вот так – бережно, чтобы не навредить историческому ходу прошлого.

- Отчим любил собирать предметы старины. Многие вещи специально заказывал, за некоторыми гонялся по миру, а некоторые находил на помойке.

- На помойке? – изумилась она. – Как это?

- Ну, многие люди выбрасывают такие вещи, освобождают дома, по их мнению, от старой рухляди, тем самым, по моему мнению, забывая о своей истории, о своем прошлом. Вот, например это, – он нашел на помойке.

Егор наклонился и выдвинул нижний ящик секретера, доставая из него с виду неприметный, потертый со всех сторон чемодан.

- Чемодан?

- Не совсем.

Он установил чемодан на диван и открутил старую застежку, откинул крышку.

- Патефон? – воскликнула Эмма. – И пластинки есть?

К сожалению, ни отчим, ни Егор так и не смогли узнать производителя патефона и год. Производственная эмблема стерлась, а качество звука патефона оставляло желать лучшего, но это только придавало больше шарма устройству, а шуршащий, как прямиком из глубин истории, звук окутывал их дом налетом теплых воспоминаний, таких густых, как чашка горячего ароматного шоколада.

Пластинок тоже было много, в основном джаз, кантри, свинг. Отчим любил американскую поп-музыку 1930-60-хх годов, привозил пластинки из заграничных командировок, и зимними вечерами в гостиной играла музыка, пока мама, сидя на диване перед большой напольной лампой с ажурными кисточками на абажуре, зашивала одежду или же вязала тонкими спицами белоснежные салфетки, а отчим, расположившись в широком кресле напротив по обыкновению с сигаретой во рту, читал, отрываясь от чтения на краткий миг, чтобы прикурить заново. В те далекие дни Егор по-настоящему был счастлив, и он до сих пор помнил это сладостно-щекочущее ощущение даже не счастья, а чрезмерного спокойствия, когда каждый шорох дома, будь то скрип иглы патефона, позвякивание маминых спиц или же шаги соседей наверху, не вызывал у Егора тревогу. Только легкая, головокружительная дрема, в которую впадают люди, утомленные счастьем.

Сидя на коленях, Эмма с неподдельным интересом перебирала пластинки, и это снова радовало Егора. Ее внимание к нему самому, к дому, к тому, чем он жил до встречи с ней. Ему хотелось снова без всяких сомнений впасть в ту самую дрему, и всеми силами он хотел приблизиться к тому состоянию, хотя бы сейчас, рядом с Эммой.

- Какую музыку ты любишь? – спросила она, подавая ему выбранную пластинку.

«Autumn leaves» - Егор улыбнулся выбору Эммы, любимой песне отчима, которую он крутил осенними вечерами, будучи уже совсем плохим, почти не ходячим. Он с мамой ругался из-за этой песни: мама просила поставить что-нибудь повеселее, а отчим стоял на своем и пытался кое-как приподняться в кресле, чтобы заново переставить иглу на пластинку. Когда играла эта песня, отчим закрывал глаза и не двигался, что Егору приходилось следить за его дыханием. Чуть поднимается, чуть опускается, поднимается, опускается тяжелая грудь – неожиданно для Егора отчим, не открывая глаз, засмеялся и сказал, что мрачной старухе с косой еще пока рановато навещать его. Егор судорожно сглотнул и спросил, о чем тот думает, слушая песню.

- Думаю? Да я уже не в том возрасте, сынок, чтобы думать. Я все больше вспоминаю, пока вспоминается. Вспоминаю, как однажды осенью, кажется, в конце сентября, я прогуливался по нашей липовой аллее с одним мальчишкой, этаким волчонком.

Тут Егор стыдливо улыбнулся, а отчим протянул ему свою руку. Егор взял ее в свои ладони, и заметил, что его собственная ладонь теперь больше, чем ладонь отчима.

- Помнишь, какой денек был? – продолжал он. - Как солнце золотило аллею. И запах разливался до того терпкий, что от одного его глотка все пьянели. Как хрустели листья у нас под ногами, и как ты сказал, что пахнет…

- Навозными жуками, - закончил за него Егор и густо покраснел.

- Жуками, точно, навозными. И как со злости ты беспощадно давил листья, на какие я тебе указывал посмотреть, чтобы оценить их красоту. Настоящий волчонок был, - он освободил руку и погладил Егора по голове, как маленького.

Мелодия остановилась, слышался только скрип иглы и шуршание. Ничего не говоря и не спрашивая, Егор опять включил «Autumn leaves» и, дождавшись, когда отчим прикроет веки, поцеловал его в горячий и сухой лоб. Он заметил, как по щеке отчима скатилась слеза, и поспешил выйти из гостиной, дослушивая песню за стенкой коридора и зажимая ладонью рот.

- Какую музыку я люблю, - повторил он за Эммой. – Наверное, ту, которая вызывает у меня светлую радость или светлую грусть.

- Эта что-нибудь у тебя вызывает?

- Светлую грусть.

Егор глядел на Эмму, пока мелодия разливалась по гостиной, а они сами сидели на полу перед диваном с играющим патефоном. Его чувство спокойствия, давно оставленное в тех далеких вечерах, с тех пор больше не приходило к нему, теперь в его сердце место занимала одна сплошная тревога.

- Поцелуй меня, - тихо проговорила Эмма.

Он придвинулся и поцеловал ее в щеку.

- Нет, в губы.

Целоваться с Эммой было самым настоящим наслаждением, но почему-то вместо радости и возбуждения, им завладело иное чувство. «Autumn leaves» - это был закат любви, закат памяти отчима и его жизни, и если бы Егор тогда сумел прислушаться к своему постоянному дурному предчувствию, то сумел бы понять, что и в его отношениях с Эммой никогда не было рассвета.

Затем последовало знакомство Эммы с библиотекой. Войдя в рабочий кабинет, она сразу же охнула и прижала ладони к щекам.

- Тоже отчим?

- Большую часть. – Егор указал на книжные стеллажи, которые были собраны отчимом. – Остальное собирал я.

- И это все ты прочитал?

- Разумеется.

Она прищелкнула языком и хитро подмигнула ему:

- Я-то считала, что я много читаю, но ты самый настоящий книжный червь! – И тут же с нежной улыбкой добавила: - В хорошем смысле!

Егор гордился библиотекой, наверное, гораздо больше, чем старинными вещами, ведь именно книги роднили его с отчимом, делали его на чуточку меньше чистым Матвеевым. В обсуждениях книг он особо остро ощущал себя ближе к нему, особенно когда его мнение совпадало с мнением отчима. Благодаря отчиму он научился читать по-настоящему, видя страницы душой, и благодаря отчиму он пытался писать сам.

Он умилялся тому, как Эмма бродила вдоль стеллажей, трогая корешки книг, зачитывая фамилии авторов, и находя среди них самые невозможные в первоизданиях, вскрикивала: «Обалдеть!» И когда бесшумное удивление Эммы нарушил бой старых антикварных настенных часов, она только и сумела произнести: этому дому больше нечем ее удивить. Завороженная часами и их ходом, она встала прямо напротив них и вслух принялась считать… тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Три часа дня, сказала она, изумительно! Провела пальцами по резному деревянному корпусу, открыла стеклянную дверцу и осторожно погладила циферблат, обводя каждую римскую циферку, спустилась по цепочке вниз и чуть качнула маятник. Часы завозмущались, она рассмеялась и повторила опять «изумительно».

Эмма резко обернулась на Егора, стихнувшего позади. Ее глаза так блестели, а губы в улыбке были такие маняще-прекрасные, что в пору бы обняться и поцеловаться. Только вот Егор замешкался – ноги словно вросли в пол, а язык отяжелел, что шевелить им было практически невозможно. И все же он нашел в себе силы обнять Эмму со спины, зарыться лицом в ее волосы и прошептать на ухо слова, которые крутились у него на уме: «Если ты захочешь, то это все станет твоим тоже». Эмма молчала, лишь коротко вздохнула, отчего Егору на секунду показалось, будто ее тяжелит его объятие. Видимо слишком крепко ее держу, решил он и ослабил объятие, прижимая одной рукой. «Да, тут изумительно!» - сказала она. Именно сказала. Не ответила. Легкие Егора обожгло горячей волной, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он застыл, не смея двигаться.

- Включишь еще раз ту мелодию? – попросила Эмма.

- Конечно.

И они вернулись из кабинета в гостиную, к ждущему патефону и пластинкам.

- Странно, а ведь до этого я совершенно не слышала боя часов, - проговорила она, поглядывая в сторону кабинета.

- Это нормально. Их действительно из кабинета не слышно.

Зашуршала пластинка, и покатились первые звуки мелодии, как мелкие тяжелые бусины по полу.

- Ты так смотришь на меня… - тихо, опуская взгляд, произнесла она.

- Как?

- Не знаю, не могу подобрать слово…

Наверняка «изумительно» зло промелькнуло в мыслях у него. Часов на самом деле не было слышно, но Егор отчетливо слышал, как за окном опадает последняя листва, как, кружась, она падает на сухой, еще пока теплый, асфальт; как чья-то неосторожная и невнимательная нога наступает на листок. Боже, как же изумительна эта минута молчания между ними, за которую они продолжают цепляться. Боже, как же изумительно точно он, Егор, занимает место между старинным патефоном, секретером и старыми пластинками.

На совместном проживании настоял Егор, ему вовсе не хотелось выглядеть влюбленным подростком, поджидающим свою любовь за углом ее дома, в свои почти тридцать лет. Да он и не собирался мучить себя и Эмму вечными свиданиями, совместно проведенными ночами и размолвками по утрам. Он уже и так слишком много времени существовал один, что появление Эммы в его жизни разбудило в нем прежнего Егора, разбудило его спящие мечты и чувства: с трогательным томлением ожидал переезда Эммы, думал о ней рядом с ней, думал о ней на семинарах и лекциях, и когда ловил себя на этих раздумьях, понимал, что улыбается прямо на глазах у студентов. Что поделать? Он был влюблен, и ему это безумно и бесконечно нравилось.

Однако помимо влюбленности и ожидания, он все больше ощущал тревогу, как стрекот сверчков, предвещающих беду. Это стремительное чувство раз за разом посещало его в самые неудобные моменты, когда он говорил с Эммой о своих чувствах к ней, когда целовал ее, когда крепче обнимал в постели – прижимает к груди, а в душе звенит леска, туго натянутая, готовая разлететься вдребезги. В такие моменты Эмма как будто что-то чувствовала; настораживалась и иногда спрашивала его, почему он снова так на нее смотрит. Порой Егор выскальзывал из-под руки спящей Эммы и проходил в ванную комнату и глядел на свое отражение в зеркале, вглядывался во взгляд – и ничего пугающего не находил. Может быть, дело в том, что он просто боится? Боится, что у него не получится? Сделает один неверный шаг и тем самым запустит целую вереницу ошибок, которая вновь приведет к краху и пустоте. Он возвращался к теплой Эмме в постель, просовывал ногу между ее ног, обнимал ее за плечи, грудью ощущал ее спокойное дыхание и почти успокаивался. Сейчас должно быть все хорошо, должно.

Эмма же не спешила знакомить Егора с родителями. Он уже был знаком с ее коллегами по телередакции, с некоторыми друзьями, но только не с родителями. Она намеренно обходила этот вопрос, отшучиваясь или отмахиваясь рукой. «Это Егор», - бросила она родителям, когда они приезжали за ее вещами. Он всего-то и успел поздороваться, протянуть руку ее отцу и проговорить, что они с Эммой отныне вместе, как она схватила его за ладонь и потащила в другую комнату – собирать вещи.

Прежде чем уложить ту или иную кофточку или платье в чемодан, Эмма немного думала. Чего она медлит, мысленно спрашивал он.

- Что ты думаешь? Бери все вещи, - наконец сказал он. – Нам места хватит.

На что она просто, как между делом, ответила:

- Мне это пока не нужно.

- Делай, как знаешь, - равнодушно произнес он, но в голове уже ударами звучало это странное слово «пока». «Пока не нужно». И это «пока» должно висеть в ее шкафу, а не в его. Возможно, ему кажется, он чересчур мнительный и подозрительный, придирается ко всем ее словам, а для счастливых отношений нужна малость – быть проще. Но быть проще для Егора большая роскошь, которую он еще ни разу себе не позволил, в отличие от Эммы, которая также легко крикнула своим родителям напоследок: «мы ушли», а он прикрикнул, что был рад познакомиться.

- Как-то это все неправильно, - сказал он ей уже в машине, отъезжая от ее дома.

- По-моему, все абсолютно нормально! – отрезала она. И он отстал.

С мамой и Захаром Егор познакомил Эмму сразу же. И сразу же поставил ее в известность, что Захар проводит в его доме большую часть своего времени, а по выходным и праздникам он живет у него. И так будет всегда, предупредил он. Без проблем, ответила она, еще даже не встречаясь с Захаром. Что опять зашевелило его тревогу.

- Только нам придется сходить на ужин к маме, в ее квартиру, - неуклюже обронил он.

- Придется? – переспросила она. – Тебя что-то беспокоит?

- Ну как сказать, - замямлил Егор, - понимаешь, мама живет в квартире своей матери, то есть моей… как сказать-то…

- Бабушки, - подсказала Эмма.

- Да, она самая. Но дело в том, что я не очень люблю эту квартиру, вернее, я совсем-совсем ее не люблю вместе с ней…

- Бабушкой?

- Ну да, - нервная улыбка тронула его губы, - смешно признаваться, мы с ней не очень ладили.

- Ты расскажешь мне?

- На самом деле это невеселая история и возвращаться к ней мне бы вовсе не хотелось. Несколько лет назад эта женщина умерла, и мама решила, будто находится у нее в долгу, хотя это совершенно не так. В общем, я был против переезда мамы с братом, но спорить с мамой я не умею, - Егор усмехнулся. – Спорить с ней все равно, что спорить с самим собой. Уж если мы с ней что-то задумали, то никто и ничто не остановит. Главное, что Захар постоянно со мной.

Дослушав, Эмма обняла его и поцеловала в щеку, как делала всегда. Она любила, когда Егор целовал ее в губы, признаваясь в чувствах, и сама целовала его именно в щеку, ответно признаваясь ему. Люблю твое лицо, говорила она и исследовала черты его лица кончиками пальцев, как делала это со всеми вещами в доме Егора.

Теперь же Егор заставлял себя хотя бы раз в два месяца переступать порог той квартиры. После ремонта, который он проделал сам и который изменил квартиру до неузнаваемости, стало чуть-чуть полегче, но лишь чуть-чуть. Воспоминания не собиралась сдаваться и складывать флаг, но Егор делал это ради мамы и Захара. Он намерен был однажды впустить в свою душу прощение и переступить порог, хотя бы для того, чтобы быть ближе к любимым людям.

В назначенный час они стояли с Эммой перед маминой дверью, и Егор ужасно нервничал, переминаясь с ноги на ногу. Пока они поднимались на второй этаж, он постоянно оглядывался – не заметил ли кто? – будто если кто-нибудь увидит его, нарушившего клятву, то наступит конец света. У Егора имелись ключи от квартиры, но он не собирался воспользоваться ими – хотел, чтобы открыла мама и поняла, как сильно он старается забыть прошлое, как сильно он желает перевернуть старые подпорченные страницы.

Едва он нажал на кнопку дверного звонка, дверь мгновенно распахнулась, и на пороге появилась мама, нарядная, красивая, вкусно пахнущая. У него защемило сердце, такой красивой он не видел ее уже очень давно, наверное, когда еще был жив отчим. Первым делом она обняла Эмму как родную и приняла у нее пальто, вопреки всем отговоркам.

Затем повернулась к нему и неловко протянула руки. Они оба ужасно волновались.

- Ну, здравствуй, сынок! – прошептала она ему на ухо, когда Егор низко склонился, чтобы обнять ее. – Она очень-очень красивая, я на вас из окна смотрела.

Он улыбнулся:

- Я догадался.

- Я хочу, чтобы у вас все-все получилось!

- Я тоже очень хочу.

Пока он избавлялся от куртки и обуви, мама крутилась вокруг него: приглаживала его волос, потирала ему руки и спину, поправляла одежду.

- Ты надевал тот костюм перед Эммой, что купил в прошлом году? – почему-то спросила она, пропуская его вперед.

- Костюм? Кажется, да. Только зачем?

- Ты в нем очень-очень красивый! – сказала мама, и Егор невольно улыбнулся. Он бы на такое даже не додумался.

В гостиной их уже ждала Эмма, а в противоположном углу на краешке дивана неподвижно сидел Захар. Увидев Егора, он тихо поздоровался и скромно кивнул головой. Егор тут же догадался, что это маминых рук дело – уговорила Захара вести себя подобающим образом перед Эммой и не бросаться ему на шею с воплями и диким хохотом. Егор сам прошел к Захару и прижал к себе, замечая, как цепко Захаровские пальцы впились ему под ребра. Девятилетний Захар был маленького роста, что его голова пряталась под рукавом Егора. И маму, и Егора беспокоил его маленький рост, не то чтобы имелись какие-нибудь предрассудки относительно невысоких мужчин, просто имелись некоторые опасения, в частности в общении с окружающими ребятами. Маму беспокоило, что Захара начнут дразнить девчонки, и в нем могут прорасти ненависть и агрессия к ним. Егора же беспокоило все: и девчонки, и мальчишки, и настоящее, и будущее Захара. Впрочем, насчет роста Егору пришлось беспокоиться не слишком долго. Когда Захару исполнилось лет тринадцать, Егор тем летом уезжал в командировку на две с половиной недели. Вечерами он созванивался с мамой и Захаром и в какой-то из этих дней заметил, что с голосом Захара что-то не так – огрубел, стал низковатым и напоминал ему ворчливого дедулю. Возвратившись домой, Егор замер как вкопанный в дверях, увидев Захара, длинного и долговязого, как худой шнурок, с вытянутыми руками вдоль тела, низким голосом и большущими глазищами, ставшими заметными на теперь худом лице после милого, чуть пухлого, личика. Ростом Захар доходил до плеча Егора, и Егор все негодующе косился на маму, чем же она, черт побери, кормила его эти две с половиной недели? А мама все подсмеивалась над ними обоими и говорила, что все так и должно быть.

За ужином Захар все не спускал взгляда с часов-перевертышей, как назвал их Егор, Эммы. Следил за каждым движением ее руки, чтобы разглядеть на внутренней стороне запястья циферблат. Егор сдерживал улыбку, видя, как Эмма неловко пытается защитить их.

С недавних пор Захар увлекся часовым механизмом, и часы Эммы вызвали в нем любопытство, как неизвестная, малоизученная местность. Откуда в нем появился интерес к механизму, Егор мог только догадываться. Любовь к наручным часам у Егора вспыхнула давно, еще когда он увидел целый прилавок за витриной. Блестящие стекла, маленькие стрелочки и цифры, ремешок, плотно облегающий запястье. И это завораживающее движение стрелок. Столько часов на прилавке, и все они не совпадали друг с другом во времени: одни спешили, другие отставали, третьи дрожали на одном замершем измерении. Насмотревшись на них, Егор прибегал домой, хватал ручку и рисовал у себя на запястье настоящие часы, с ужасом помышляя о моменте, когда придется посетить ванную. Отец никогда не разрешал Егору трогать его часы, даже дышать над ними было запрещено: не дай бог, разобьешь, кричал отец. У отца часы были дорогие, хорошие, подарочные ко дню Победы. У Егора дыхание перехватывало, глядя на них. Но потом отец продал их за бутылку.

Коллекционировать часы Егор начал позже, когда появились собственные деньги. Да и коллекцией это трудно было назвать; так, несколько штук, но невыразимо дорогих его сердцу. Единственное, что огорчало Егора, так это то, что отчим никогда не носил наручных часов, обходился вообще без времени, будто у него его вагон и целая тележка. А жаль, это были бы любимые часы.

Захар же пошел дальше Егора и залез прямо в часовой механизм. Несколько раз он замечал, как тот втихую примеряет его часы, то на правой руке покрутит, то на левой повертит. Он никогда не поступал с ним, как его отец. Ничего не запрещал. Балуешь, снова твердила мама. Ну и пусть, отвечал Егор, ну и пусть. Разве это плохо? И Захар под одобрение Егора проник в механизм.

- Вы ведь правша? – наконец втиснулся в разговор Захар, спрашивая Эмму.

- Да.

- И почему носите их на правой, а не на левой руке?

- Потому что мне так удобно. Я работаю правой рукой, держу в ней ручку, пишу, переворачиваю страницы. Да, в общем-то, я все делаю ей и одновременно смотрю на время. Как-то так. – Чувствовалось, что, несмотря на профессионализм, она стесняется.

- А циферблатом внутрь?

Она не сразу ответила, призадумалась:

- Ведь если показывать свои часы всем другим людям, то они могут воспользоваться ими и подглядеть время, но на самом деле это мои часы и мое время, которыми я дорожу больше всего. Я очень занятой человек, чтобы разменивать драгоценные минуты на посторонних.

Захар тоже выдержал паузу, как недавно сделала Эмма, и, поковырявшись в тарелке, подцепил на вилку кусочек, отправляя его в рот.

- Ваши часы отстают на полминуты, - гордым мальчишеским тоном заключил он. – А часы Егора спешат на минуту.

После чего мама отправила его в свою комнату делать домашнее школьное задание, которое, разумеется, он сделал еще раньше.

После ужина они с Эммой вернулись к Егору в квартиру, и Эмма осталась у него, потому как ужин у мамы случился еще до ее переезда. Остаток вечера они пили вино, крутили пластинки на старом патефоне, два раза Егор пригласил Эмму на танец, и они, тесно прижавшись друг к другу, топтались на одном месте, не умея толком танцевать, но это абсолютно не имело никакого значения. Они вместе и они счастливы - только это и имеет значение. Эмма говорила, что ей невероятно хорошо, спокойно рядом с ним. Ее голова покоилась у него на плече, и между слов она целовала его коротко, как обычно в щеку. Егор же был по-настоящему пьян; из-за того, что он нервничал весь день и практически ничего не ел, даже на ужине, то от выпитого вина быстро опьянел, и теперь ему казалось, что он кружит Эмму, хотя на самом деле они не двигались. Со стороны могло выглядеть так, будто каждый из них держится за второго, боясь упасть. Пока Эмма делилась впечатлениями о маме и Захаре, который ей очень понравился, забавный мальчишка, так сказала она и рассмеялась, вспоминая, как он решительно нацелился на ее часы и все время после ужина расспрашивал ее о таких вещах, о каких она понятия не имела.

- Он любит задавать много вопросов, - низкий голос Эммы и сама ее близость начинали отдаваться покалыванием в пояснице, и Егор уже с трудом сдерживал себя, чтобы не прекратить танец.

- Любопытный? – поинтересовалась она.

- Скорее любознательный. Часы это лишь временное занятие, когда оно его пресытит, он найдет другое.

- Непостоянный?

- Нет, просто и в самом точном механизме, как часы, он уже начал находить лишние детали. Это его разочарует, но он пока не догадывается, что любое занятие, даже самое любимое, может приносить боль и разочарование.

Странно, но именно на этих словах Эмма отстранилась от него и внимательно вгляделась в его лицо. Ему же трудно было устоять, потому как без нее все кругом начинало вертеться и кружиться.

- Этот твой взгляд, Егор. Я не могу объяснить его. Не могу догадаться, о чем же ты на самом деле думаешь.

- Ни о чем таком, - на полуслове запнулся он. – О тебе, о себе, о нас.

- О нас… - задумчиво повторила она.

- Откуда у тебя этот шрам? - спросила Эмма, водя пальцем по низу его подбородка.

Егор нехотя открыл глаза и лениво потер шрам. В спальне душно, и он откинул одеяло с себя, которое тут же подгребла ближе к себе Эмма, укладываясь удобнее, чтобы лучше видеть его лицо. Если бы в комнате было темно, ему легче было бы держать на лице равнодушно-занятое участие в ее вопросе, но скупой и рассеянный свет напольного ночника, что стоял у кровати, не позволял притвориться. Он спустил руку вниз, потянулся к ночнику и выключил свет.

- Зачем? – вяло спросила Эмма и провела ладонью по изогнутой спине Егора.

- Я думал, так лучше, - он вернул свет комнате.

- Я хочу видеть тебя, - улыбнулась она. – В этом свете ты какой-то особенный.

- Какой-какой?

И Егор перевалился на Эмму, прижимая своим телом к постели. Он целовал ее куда попадал, потому что она все время хохотала и прикрывалась уголком одеяла, и спрашивал, какой же он? «Ну, Эм, ну скажи, какой я?» - все переспрашивал он, пока она заливалась смехом и молчала. А он все целовал и пытался добиться от нее ответа, какой же он для нее? Может ли он стать частью ее жизни? Тот ли он мужчина, о котором она мечтала? Тот ли он мужчина, с которым ей хорошо, и делает ли он ее счастливой? Внезапно Эмма перестала смеяться и вытянулась под Егором, лицо ее стало строгим и серьезным, она приложила палец к его рту, который он тот час обхватил губами, и шикнула на него.

- Часы! – по-тихому, будто прячась от кого-то, прошептала она. – Слышишь? Я слышу их! Они идут.

Часы из кабинета. Кто знает, сколько сейчас времени. Да и не все ли равно?

- Два ночи, да?

Егор еще раз свесился с кровати и нашел свои наручные часы. Одна минута третьего.

Он откинулся на подушку.

- Так откуда шрам? – переспросила Эмма.

- Из детства вестимо, - улыбнулся он в ответ. – Иногда я падал. Случалось и такое.

Эмма придвинулась к нему и натянула на двоих одеяло. Егор высунул ноги. Он не любит укрываться.

- Можно еще кое-что спросить?

- Конечно.

- Твой отец, вернее, ваш с Захаром. Где он сейчас?

- Я не знаю.

- А Захар…

- После смерти отчима мама снова простила отца, и родился Захар, только вот он опять нас бросил.

«После смерти отчима мама снова простила отца, и родился Захар, только вот он опять нас бросил». Заученная фраза. Разбуди глубокой ночью, Егор повторит ее, не спотыкаясь в словах. Он привык ее повторять всем, кто спрашивал его об отношениях с отцом. При воспоминании об отце тело стянуло судорогой.

- Он бил тебя?

- Нет, Эм, просто не любил.

Егор высвободился из созданной Эммой мешанины из простыни, одеяла и подушек. Надел штаны и толстовку и прошел на балкон, по дороге захватив с собой пачку сигарет и зажигалку. Затянувшись, он долго не выпускал дыма, пока не закашлялся. Горечь во рту и точно такая же горечь в душе. Горечь, которую он годами носит в себе. Рука все вновь и вновь тянулась к пачке, за новой порцией, а Эмма так и не присоединилась к нему.

Он давно не вспоминал о шраме на подбородке. За долгое время он почти стерся, и вообще удивительно, как Эмме удалось его обнаружить. Небольшая V- образная отметка, будто ласточка или чайка в полете высоко в небе, уже потертая временем, замаскированная солнечным загаром, огрубевшая, видимая только в том случае, если на Егора смотреть снизу вверх, стоя близко-близко к нему. Он даже перестал ощущать его, когда брился.

Удивительно, что Эмма решила, будто его бил отец. Разве он похож на забитого, затравленного, испуганного человека? Вовсе нет, он не такой. Когда его впервые увидел отчим, то назвал «волчонком», вечно скалящимся, рычащим и пытающимся ухватить кого-нибудь за оголенную руку зубами. Он никогда не забивался в угол, чтобы там дрожать от страха, не пятился назад, опустившись на задние лапы. Да, конечно, он боялся, и бывало ему очень страшно, но он рычал. Как точно тогда назвал его отчим. «Волчонок», вот только в настоящего, страшного и опасного волка он так и не преобразился.

Егор закурил снова, уже сбившись со счета какую сигарету. В темной ночи, с высоты балкона, зажженный кончик сигареты наливался ярким пламенем, когда он затягивался, и казался маячком, посылающим тайные сигналы кому-то вдали. Сколько времени он уже маячит на балконе? Не больше, чем пытается бросить эту дурную привычку. Курить он начал рано, еще с младшей школы. Как будто беспризорник. Денег даже на самую дешевую пачку сигарет ни у него, ни у дружков, естественно, не было, потому они подбирали окурки за взрослыми мужчинами и докуривали их. Иногда кто-нибудь взрослый ради шутки или идиотской забавы угощал его с дружками настоящей папиросой, крепкой и терпкой, от которой запахом табака пропитывались ладони. Первым Егор не затягивался угощением, ждал, когда наступит его очередь, обычно он был вторым или третьим. Все делали по одной затяжке и передавали следующему, и так по кругу, пока папироса не кончится. Все кашляли, задыхаясь вонючим дымом, у некоторых даже пробивалась слеза, а тот, кто угостил, стоял в сторонке, наблюдая за ними и посмеиваясь. Было в этом что-то недоступное, взрослое, мужское, что нельзя потрогать руками, что нельзя передать другому в руки, а можно только почувствовать кончиком языка и горящей гортанью. Одно чувство на всех – причастность.

Отцу было наплевать, что происходит с Егором: что он подбирает с голой земли за чужими мужчинами, что тащит в рот. У отца была неплохая должность архитектора, и он читал стихи с выражением и по памяти. Егор всегда удивлялся его фантастической памяти, даже будучи и в беспамятном состоянии. Наверное, памятью он пошел весь в отца, потому как до сих пор помнит все. А вот мама делает вид, что многое позабыла, или еще хуже – простила. Как простила многих.

Егор прикрывает глаза и делает глубокую затяжку, пропуская жгучий дым в легкие. Его обволакивает дымом воспоминаний, дымом прошлого. Какая же сила у воспоминаний! Он может забыть про звонок, про чью-то рукопись, может забыть позавтракать или пообедать, поспать, в конце концов, но невозможно забыть то, что уже закатилось вместе с солнцем, то, что превратилось в прах и пыль. Ему невозможно забыть тот ясный день, тот грустный день, когда рано утром мама отвела его к бабке, как он, набычившись, шел всю дорогу, кривя ноги и намеренно запинаясь, желая упасть и что-нибудь себе сломать.

- Иди ровно! – одернула его мама.

На одном башмаке уже развязался шнурок. Егор приметил это и ставил ступню боком, наступая на болтающийся по земле шнурок. Как назло, упасть не получалось.

На перекрестке, как всегда, они остановились. Мама приказала зашнуровать ботинок. Егор наклонился и развязал бантик шнурка на втором ботинке. Поднялся и выпрямился. Мама лишь подтянула губы. На перекрестке и вообще на улице кроме них никого нет, слишком рано, город еще спит. Только он и мама. Мама уходит на работу в самую рань, к шести утра, чтобы чисто выметенные, убранные улицы радовали глаз прохожих. Она подрабатывает дворником. А он не спит, потому что его не с кем оставить с шести до восьми утра до школы и пару часов после нее. Утро он коротает так: сидит у бабки на кухне и «проедает ей плешь» своим угрюмым молчанием. Он садится на табуретку у окна и не двигается, глазея на выползающих из полусонных домов людей. Бабка же метет веником половик и лупит его по ногам, - он молчит и не шевелится. «Кому сказала, ноги убери! Слышишь? Оглох совсем? Приблудок поганый! А ну двигайся, кому говорю!» - и уже бьет его веником по рукам, по шее, куда захочет. Егор не отрывается от окна и терпит, представляя себя во вражеском плену на допросе. Часы на кухне хрипят половину восьмого, он быстро вскакивает со стула, подхватывает ранец и убегает в школу, что совсем неподалеку. Если честно, то он обманывает маму, говоря будто после школьных занятий возвращается к бабушке, но на самом деле беспризорничает на улице. Без воды, без еды. Он бродит по улицам, подбирает всякую гадость, пинает листву, прыгает по лужам – одним словом, ненавидит осень, не догадываясь, что скоро полюбит ее всем сердцем. Как его научили старшеклассники, ищет на земле окурки и тянет в рот, делая вид, словно курит. Вот за таким непристойным занятием его и поймала бабка. Схватив за руку, потащила домой, прямо за шкварник, как щенка. Только, Егор уже знает, как особого щенка.

Она закидывает его в дом, и когда дверь плотным щелчком захлопывается, выпускает привычный вопль унижений и оскорблений, что он позорит ее и своего деда, ее мужа. Бежит в свою комнату, хватает фотографию в тяжелой раме. На фотографии покойный дедушка, которого Егор никогда не видел, только вот этот запечатленный на черно-белой фотографии его образ. Дед на ней важный, вздутый, как пакет бродящего кефира, с мохнатыми бровями и крупным носом, с волевым подбородком. Своим поведением он позорит его покойную душу. Бабка трясет перед его лицом рамкой, но Егор даже не моргает, смотрит прямо перед собой. В какой-то момент он чувствует жгучую боль на щеке, затем еще раз и еще. Она хлещет его по щекам, наказывает.

- Ты, сукин сын, будешь просить прощения?

Удар.

- Проси прощения!

Удар.

- Ах ты, щенок паскудный! Хоть бы глазом моргнул! Считаешь себя умнее? Или что-то там против меня задумал, а? Отвечай!

Егор только все глядел и глядел перед собой, пока от последнего, завершающего удара его не развернет в сторону. Он крутанулся на дрожащих ногах и потерял равновесие, упав прямо на угол трюмо, большого стоячего зеркала. Он не запомнил боли, запомнил лишь, как с лязгом сомкнулись и разжались челюсти. Запомнил ощущение, будто нижние зубы вылетели из десен и вколотились в голову. Когда за ним придет мама, бабка скажет, что опять не смогла с ним справиться; он как обезумевший крутился на месте, из-за чего чуть не разнес ей трюмо, который с таким трудом достал дедушка. «Вот тебе крест!» - скажет она маме и перекрестится перед дедушкиной фотографией. А подбородки нынче отлично штопают.

Наконец Егор скажет себе «нет, хватит!» и больше не потянется к пачке с сигаретами. Вернется с холодного балкона в теплую квартиру. Будет долго идти до спальни, замедляя шаг. Наверняка Эмма уже спит. Как бы ему хотелось обратного, чтобы она не спала или хотя бы притворялась, что уснула, и он бы услышал ее прерывистое дыхание, которое она пыталась бы маскировать под ровное и спокойное. Пусть, когда он войдет в спальню, она будет сидеть на кровати, или… Нет-нет, пусть не смотрит на него в этот момент. Или пусть лучше скажет: «Егор, иди ко мне!». Он рухнет перед ней на колени и уткнется ей в ладони лицом.

Он бесшумно войдет в спальню и не сразу посмотрит на кровать, потупит взгляд.

- Эм, прости, - прошепчет он.

Зарывшись в подушки и одеяло, на его стороне кровати, Эмма крепко спала.

Погасив свет, устроится на свободное место подле теплого женского тела. Как странно сегодня сказал Захар: ваши часы опаздывают на полминуты, а часы Егора спешат на минуту.

Вечерами Эмма долго пыхтела над своими рабочими текстами, переписывала, вычеркивала лишнее, искала новые идеи для телевизионных сюжетов. Ей многое не нравилось в себе, в том числе она называла себя бесталанной и невезучей. Другим же журналистам с телевизионного канала, по ее мнению, везло намного больше – и тексты насыщеннее и интереснее, и сюжеты они записывали острее и актуальнее, и редакторы меньше придираются. «Разве сюжет с моим участием был скучным?» - дразня, с улыбкой, дабы подбодрить Эмму, спросил Егор. «Я тебя умоляю», - только закатила она глаза.

И все же однажды, переступив через свою гордость, она попросила у него совета, что подразумевало помощь. И вдвоем они склонились над ее работой. Егор лишь сделал несколько набросков в ее черновом сценарии, как Эмма тут же выхватила у него из рук листы. Все ясно, радостно вскрикнула она.

Эмма читала его уцелевшие первые литературные работы – парочку рассказов, и один небольшой роман, написанный, как и все предыдущие, в стол. Прочитала она их быстро и жадно. После этого в ее взгляде залегло нечто пугающее, колючее.

- Тебе не понравилось? Не надо было быть таким самоуверенным, - сожалел о своем решении Егор. Женщины не выносят мужского хвастовства, потому наверняка он совершил ошибку, похвалившись перед Эммой своими опусами.

- Ты хочешь их публиковать? – поджав губы, спросила она.

- Не знаю. Скорее всего, нет.

Несколько лет назад он бы ответил однозначное «да». Я хочу. Я буду. Я сделаю. Но с тех пор много воды утекло, многое изменилось, и по большому счету он сам. Отчим как основатель и главный редактор «Огней Щегловска» обещал ему хорошее писательское будущее, и не потому, что Егор приходился ему почти сыном, а потому что «у тебя есть задатки, хорошие задатки», так говорил отчим. Егор всегда прислушивался к его советам, замечаниям, но делал все по-своему. «А вот это правильно, - отвечал тот ему, - советы советами, но голову свою никогда не теряй!» Егор был настроен на серьезное занятие литературой, не баловство. Но однажды в его жизнь без стука ворвались события, из-за которых он был вынужден отодвинуть свои желания. Преподавание в университете и место главного редактора, которое он занял после смерти отчима, потому что не мог поступить иначе и потому что обещал не бросать литературу. Разумеется, отчим просил его не бросать писать, только вот жизнь не спросила Егора, чего жаждал он сам. Потому близость к чужим рукописям поддерживала писательский огонь в его душе и не давала ему окончательно затухнуть. Он читал чужие романы и искал в них себя, того потерянного с большими надеждами Егора, и пусть где-то внутри больно позвякивали отголоски прошлого, но это было гораздо лучше, чем ничего, чем позабыть материал, из которого он слеплен.

- А их кто-нибудь еще читал? Помимо меня?

- Да, отчим, мама. Кто-то из друзей, я уже точно не помню. Давно все это было.

Больше Эмма не спрашивала его об этом.

Вечерами она сидела то на полу, то на столе, то в библиотеке, зарывшись с головой в сюжеты и идеи, в вопросы и в ответы. Поначалу Егору даже нравилось наблюдать за ней, как она вскидывает голову, когда думает; как подпирает измазанной чернилами рукой подбородок, как поджимает под себя босые или в мягких теплых носках ступни, как что-то бормочет, иногда поглядывая стеклянным взглядом в его сторону. Это дарило ему чувство душевной наполненности, мнимой и фальшивой, как кусок пошло разрисованного картона, который используют вместо занавеса, чтобы прикрыть холодные и пустые дыры. Думал ли он тогда, что собственноручно смастерил эту ширму и спрятался за ней? Или же он на самом деле не замечал очевидного?

Спать Егор ложился позже Эммы, засиживаясь за работой до глубокой ночи, потом укладывался в постель и в свете ночника читал книги под недовольное шуршание простыни под Эммой. Пробуждался он также раньше нее и шел на кухню готовить завтрак. Эмма же кое-как подымалась с постели: переставляла будильник с минуты на минуту, чертыхалась, накрывалась по самую макушку одеялом и дотягивала да тех пор, пока не опаздывала. Сонная, раздраженная она выползала на кухню и садилась за стол, чтобы одним глазом наблюдать за бодрым Егором.

- Как тебе удается всегда высыпаться? – как-то утром за завтраком, когда они втроем – Эмма, Егор и Захар – сидели за столом, - спросила она.

Он хмыкнул и пожал плечами. Сам не знал.

- На том свете отосплюсь, - пошутил он.

Захар перестал жевать и уставился на него. Эмма тоже. И внезапно Егор понял, какую страшную ошибку совершил. Каким испуганным стал взгляд Захара, каким тревожным стал его рот, как дернулись его плечи назад. Он не имел права так говорить, пусть даже в шутку. Он дотянулся до ладошки Захара, накрыл и мягко сжал ее, пытаясь сгладить все улыбкой. Захар тяжело-тяжело вздохнул и продолжил свой завтрак. То же самое Егор испытает, когда увидит вторую татуировку Захара – необычную звезду на его правом плече, «она напоминает мне тебя», прошепчет Захар. Я всегда буду рядом с тобой, ответит он ему.

- Самое худшее, что придумало человечество, – это часы, - заявил Захар.

- Почему ты так думаешь? – с удивлением спросила его Эмма, привыкшая разговаривать с ним не как с маленьким мальчиком, а как со взрослым парнем.

- Мы постоянно на них смотрим и проверяем, сколько минут прошло или еще осталось. Из-за часов мы стали привязаны ко времени. К сроку. Мы узнали свой срок: сколько прошло или сколько еще осталось. Мы научились отсчитывать минуты и часы, дни, месяцы и годы, но от этого стали только несчастнее.

Эмма разинула рот, а Егор подумал, что нужно урезать некоторые походы Захара в библиотеку и тщательнее следить за его выбором книг.

- Часы – точнейший механизм на свете, напоминающий своим строением человеческий организм, - продолжал Захар, отпивая из кружки с нарисованным медведем, - все взаимосвязано между собой, стоит вынуть одну единственную деталь, как полетит весь механизм. Их ход – сердечные удары, после завода сильный и уверенный, но со временем он ослабевает и начинает пропускать удары, отставать на секунду, минуту.

- В отличие от человека, часы можно завести заново, - проговорила Эмма.

Захар усмехнулся:

- Конечно же!

По всей видимости, Эмма не поняла, что имел в виду Захар, потому перевела взгляд с него на Егора. Егор же сделал вид, что тоже не понял. На самом деле, ему только сейчас открылась некая правда, - вот почему отчим никогда не носил часы и почему сам Егор без ума от них. Егору стало жутко не по себе; одним глотком он допил кофе и, взъерошив волосы на голове Захара, поторопил его с завтраком, веля скорее собираться в школу.

По утрам Егор отвозил Эмму на работу. При Захаре она старалась не афишировать интимные подробности отношений с Егором, потому стыдилась целовать его, даже самым невинным поцелуем в щеку; они кротко улыбались друг другу, сказав «увидимся» или «до вечера». Захар же сидел на заднем сидении, упираясь острыми коленками в спинку сидения Егора. По обыкновению, он глядел в окно и помалкивал, пока они добирались по загруженным дорогам. Но стоило Эмме только покинуть машину, как Захар принимался болтать обо всем, что видел за окном, о том, что прочитал перед сном, о том, что рассказывал учитель на уроках. Егор же ловил его детский, по-настоящему живой и трепетный взгляд в зеркале заднего вида и улыбался. Он любил такого Захара, не молчаливого и податливого мальчика, наверное, от того, что сам был не таким. Эмме многое в Захаре кажется «слишком, чересчур» - слишком любознательный, слишком требовательный (к вниманию Егора), слишком настырный и слишком взрослый. Даже если он сидит на месте, не подавая признаков жизни, то в его голове ежесекундно рождаются идеи. К двадцати годам Захар не очень-то изменился, разве что стал более замкнутым, закрытым, и Егор наконец-то поймет, что пыталась объяснить Эмма, говоря о странном взгляде Егора. Этот взгляд все отчетливее проявлялся в Захаре, когда он напряженно взирал на собеседника или кому-то улыбался, отчего казалось, будто внутри него натягивается струна, заставляющая смыкаться и размыкаться губы в улыбке, и до того она была натянута, что угрожающе блестела. Пристрастие к часам, к фотоаппарату; пристрастие - схватить момент жизни одной вспышкой и удержать в руках, пристрастие к поиску поистине идеальной вещи, где не существует лишних деталей и которую можно запечатлеть на теле раз и навсегда.

Перед тем как выскочить из машины, Захар подпрыгнет на месте и обовьет руками шею Егора со спины. Егор едва успеет мазнуть губами по его теплой щеке, как тот уже будет мчаться в сторону школы. Наверное, это был последний год, когда они могли проявлять друг к другу нежность, еще не переросшую в нежную неловкость, когда прежде чем поцеловать и обнять Захара, Егор тысячу раз подумает, когда прежде чем принять объятия и поцелуи Егора, Захар тысячу раз обернется по сторонам. Тогда в машине, смотря вслед убегающему Захару, Егор поймает себя на мысли, что еще совсем немного, чуть-чуть, капельку он может, не стесняясь чувств, любить Захара как маленького ребенка. Еще чуть-чуть, шаг или два, и Захар прыгнет в подростковый возраст, где обниматься и целоваться со старшим братом – ужас, как неприлично! Тогда в машине Егор точно для себя определит, что продлит детство Захара как можно дольше.

Оглядываясь на себя прошлого, озадаченного мыслями об Эмме и почему при всей своей влюбленности к ней, они дрейфовали на разных льдинах по просторам ледяного океана, Егор во многом винил себя. Он промахнулся, ошибся. Его слишком скрутило навязчивым желанием быть с ней, таким ошеломляющим, что буквально не было сил думать об обратном. Первое время после того, как Эмма навсегда ушла от него, он злился. Вот только понять на кого, себя или нее, ему не удавалось. Все как-то смешалось. Нет, не верно. Перепуталось. Ее страницы жизни перепутались с его страницами, и они заблудились в сюжетах.

Ему нравилось просыпаться рано утром, до Эммы, и смотреть на ее спокойное лицо. В последние дни, так называемой совместной жизни, Егор ловил себя на мысли, что спокойным ее лицо бывает только во сне. Не рядом с ним. Когда же Эмма не была погружена в сон, ее лицо хмурилось, - она была нервной и на постоянном взводе. У нее не клеилось с работой, ей неожиданно больше не понадобилась его редакторская помощь. Потому Егор молча наблюдал, как она работала рядом с ним, в одной комнате, на одной постели, но так по-истинному далеко от него. Тогда он заметил, что первым отвернулся к стене… Откинул одеяло, подпер голову рукой и отвернулся, зажмурив глаза. Немного погодя Эмма выключила ночник и отвернулась тоже. Через минуту-другую он встал и направился курить на балкон.

А утром, появившись на кухне, где он уже раскладывал готовый завтрак по тарелкам, Эмма застыла с непроницаемым лицом и холодным блеском в глазах.

- Что такое? – спросил он.

- Опять, ты опять на меня вот так смотришь!

- Господи боже, как?

Он слышит эту ее фразу чуть ли не ежедневно и никак не может отыскать подходящего ответа. Он ведь просто на нее смотрит!

- Даже Захар на меня смотрит точно также!

- Да объясни же ты, в конце концов, как я смотрю? Что тебе не нравится? – впервые за их отношения заорал Егор, бросая на стол сковородку, прямо на пустые тарелки, которые зазвенели. – Проклятие!

- Разве я не вижу, что ты будто…

- Что? – он опять повысил голос.

- Презираешь меня. И ты, и Захар. Вы оба презираете меня.

Егор опешил. Такого поворота он точно не ожидал. У него не нашлось слов. Это было настолько глупое и неверное заявление, что он оскорбился. Выругавшись, он ушел из собственного дома. Затем специально задерживался в университете, сидя просто так, без дела, на кафедре. Он испугался; испугался, потому что не хотел возвращаться. Не домой, а к Эмме. Ему вдруг стала неприятна мысль, что она до сих пор там – в его квартире над липами. Он потихоньку собрался и вышел из здания университета в опустившийся вечер, добрел до закоулка «Егоровского», сел в машину и только тогда вспомнил, что абсолютно не обратил внимания на свой любимый тротуар, не заглянул в морозные окна над ним, где за окнами есть тепло и что-то еще. Это что-то еще, куда, по всей видимости, ему, Егору, дорога закрыта. Счастье? Тихая семейная жизнь? Другие, отличные от Эммы, женщины, которые не выговаривают за странные взгляды, и при этом сами не разглядывают его наравне со старинными вещами. Егор долго просидел в гудящей, работающей машине, пока не стало невыносимо жарко. Он смотрел, как хлопьями снег ложится на лобовое стекло и тут же таит. Ничто не вечно. Наконец он тронулся с места.

Эмма была дома. Свет в спальне он увидел еще с улицы, и в животе заныло. Он не знал, что его там ждет. Кроме того, он не знает, что больше всего сейчас хотел: чтобы горел свет или же была темнота? Он поднялся по ступеням и помедлил у двери.

- Эм? – прикрикнул он очень мягко, входя.

В коридоре появилась она, красивая, улыбающаяся. Егор тоже улыбнулся, виновато. Он снял куртку.

- Эм, прости меня.

- Ничего страшного.

Она припала к нему, кладя руки на пиджак, затем под него. Егор еще не успел ничего сказать, он даже все еще улыбался той виноватой, невозбужденной и нерадостной, улыбкой. Когда пиджак упал на пол, а Эмма потянула его за галстук вглубь квартиры, он пригладил волосы на голове и как-то выдохнул. Облегченно, что ли? Все наладится, все образуется, думал он, следуя за ней. Просто он оплошался, ведь Эмма у него первая женщина. Его женщина.

Самым странным было слышать от Эммы, что Захар ее презирает. Девятилетний мальчик, который занят чем угодно, но только не презрением. Порой Егору казалось, будто Захар в принципе не понимает, кто такая Эмма: он был настолько занят своей маленькой, но чертовски важной, девятилетней жизнью. Разумеется, он был с ней прохладен, скован и не особо разговорчив, а если и вел беседу, то только на заумные темы. И эти обстоятельства легко объяснялись. По характеру Захар был замкнут. «Домашний волчонок» - однажды шепнула мама Егору про Захара. Не кусается, не рычит, а лишь свернется калачиком в норе, прикрывшись хвостиком, и сопит; «а когда не сопит, то бегает хвостиком за настоящим волчонком», - добавила она, имея в виду Егора. Это Егор нелюдимый, когда речь заходит о его жизни, а Захар просто молчун. А то, что он умничал с Эммой, являло собой обыкновенное желание мальчика казаться умным и развитым не по годам рядом с девочкой, пусть даже с двадцатипятилетней. Ничего нового и удивительного. Когда Егор стал задумываться над словами Эммы о презрительных чувствах Захара, то ему пришло в голову совершенно логичное объяснение – у нее нет опыта общения с детьми, никакого. Эмма вообще никогда не говорила с ним о детях. И скорее всего, она неверно истолковала взгляды Захара.

Он вспоминал один интересный случай, который произошел с ними. Одним субботним вечером они ходили на детский спектакль, и в глубине души Егору сильно хотелось, чтобы они вошли в здание втроем, с Захаром посередине. Глупо было думать о том, чтобы держать его за руки, но все же Егор пропустил их первыми в театральный холл и намеренно занял место по правую сторону от Захара, шедшего рядом с Эммой. Так и получилось, Эмма, Захар, он. Захар снял шапку, а Егор по привычке запустил пальцы в его волосы, приглаживая. Тот поднял взгляд и широко улыбнулся, ласкаясь под его тяжелой рукой. Вскоре, уже поднимаясь по лестнице, ведущей к зрительному залу, Егор неожиданно для себя заметил, что порядок изменился: Эмма, он, Захар. Захар, тесно прижатый к нему, и он, обнимающий его за детские плечи и прижимающий к себе крепко-крепко. Когда это произошло? Он и не заметил совсем. Точно в таком же порядке они заняли и зрительские места.

Весь спектакль Эмма просидела молча, и если Егор шепотом обращался к ней, лишь пожимала плечами, а потом и вовсе закрыла глаза. Захар, напротив, сидел, не двигаясь, будто своим движением мог нарушить ход театральных действий на сцене, он не спускал взгляда с артистов и не смеялся со всеми вместе, а только приподнимал уголки губ, как будто улыбка ему давалась чрезвычайно тяжело. «Презрительно, - подумалось Егору – мол, все смеются, а я нет». Но Егор-то знал, что это не так. Просто Захар жадный до всего нового и интересного, и размениваться на улыбки, в то время как следует голодно вникать в происходящее, недальновидно. Егор повернулся к Эмме и поглядел на ее спокойное слабоосвещенное лицо с прикрытыми наглухо глазами. Может быть, стоит попытаться объяснить ей, промелькнуло у него в голове, что Захар точно такой же, как и он сам в детстве? Что он тоже был жадным до всего, что его привлекало; что тоже не прыгал, как сивка-бурка, от радости до потолка, получая подарки, потому что попросту никогда их не получал; что стоял как истукан и смотрел исподлобья на руку дающую и рычал, принюхавшись. Может быть, стоит хоть как-то начать преподносить Эмме историю своего беспризорного детства, которое закончилось с появлением отчима? Или, может быть, начать с того, что он делает все возможное, чтобы детство Захара значительно отличалось от его детства? Пока он усиленно размышлял, как начать разговор с Эммой, в душе зашевелилось знакомое чувство. Он перевел взгляд со «спящей» Эммы на сцену и продолжил смотреть спектакль. Ничего рассказывать он не собирается.

Вернувшись домой после спектакля, они поужинали и раньше легли спать, желая выспаться в единственный выходной. Егор уже дремал, как Эмма подскочила с постели, вскрикнув, что, испугавшись, он дернул рукой и ударил себя по носу.

- Что? Что такое?

- Часы! Молчат!!!

Егор прислушался, и правда – тишина.

- Наверное, остановились.

- Такое часто бывает?

- Может быть, второй раз или третий.

- Заведи их.

- Утром.

- Нет, сейчас.

Нехотя Егор поднялся с кровати и, зевая, поплелся в кабинет. Открыл стеклянную дверцу часов и уже взял в руки маленький ключик, если бы его взгляд не зацепила одна важная деталь. Маятник был связан. Он взглянул на циферблат. Часы показывали точное время, но теперь не издавали никаких звуков.

Егор прошел в комнату Захара. Тот лежал на животе, уткнувшись носом в подушку; одна нога свисала с постели, другая поджата под себя, одеяло комом рядом – Захар вечно раскрывался. Егор смотрел на него, стоя в полной темноте и пустоте. Последний раз часы остановились после смерти отчима. Ни маме, ни Егору не было дела до них в те печальные дни. О них вспомнил Егор, сидя в кабинете отчима, за его столом. В кабинете все еще стоял табачный запах, и он втягивал его по самые легкие. Он держал голову на руках, упертых в тяжелую столешницу, глаза закрыты. Ему следует научиться теперь жить без него, как-то. А он до сих пор слышит его грудной и по-старчески хрипловатый голос повсюду. Егор протяжно выдохнул и поднял голову, уставившись в противоположную стену. Часы. Кажется, остановились. Егор тихо улыбнулся. Он бы этого ему не простил. Егор отворил дверцу и маленьким ключиком завел механизм. Часы зашевелились, покашляли, прочищая горло, и продолжили ход… Со смерти отчима прошло чуть больше девяти лет. В те дни, когда он особо остро чувствовал утрату, время тянулось бесконечно долго: длительное утро, затяжной день и нескончаемый вечер. Неудивительно, что он позабыл про старые часы. Сейчас же Захару девять. Этих девяти лет Егор не заметил: вот Захар еще мочится в ползунки, учится сидеть и держать спину, учится ползать, затем ходить, говорить, вот он еще пахнет молочной смесью, как «кашка», растущая у университетского тротуара, а сейчас… Егор, низко наклонившись, вдохнул запах Захара. Его же собственное мыло и его же собственный шампунь. Захар пахнет им самим. Не в силах больше стоять, он сел на постель. Если он завтра спросит у него, зачем же он связал маятник, то в его глазах моментально прочтет ответ. Зная время, мы становимся только несчастнее.

- Ты где пропадал? – спросила Эмма, когда молчаливый и тихий Егор вернулся в спальню.

- Да так, курил.

Немного помолчав, спросил:

- Эм, ты счастлива?

- Да, - она поцеловала его в плечо.

- А мы счастливы?

- Ну, наверное, - быстренько ответила она, - кстати, а который час?

По возможности Егор заезжал за Эммой и после работы. Не так часто, как хотелось бы. Он парковался на стоянке и ждал. В хорошую погоду выходил из машины и свободно курил, делая из дыма несуразные колечки, больше напоминающие клочки чего-то неприятного. Егор не умел курить красиво, как это нравилось большинству женщин; не держал сигарету между пальцами завораживающим способом и не подносил к губам изящным жестом. Это его отец был большим любителем красивых, но бестолковых поступков: декламировать стихи на глазах у малознакомых людей, чтобы произвести приятнейшее впечатление. Отец читал с выражением на лице и в голосе, и от этих интонаций Егора всегда тошнило, равно как и от поэзии. Наверное, в ту пору он и начал сочинять омерзительные стишки с одной-единственной целью – позлить отца, тем самым доставить своей душе большое удовольствие. Прекрасно, во всех оттенках и тонах, он помнил кухню отцовской небольшой квартирки, доставшейся ему от предприятия, в чьем проектировании отец участвовал, и этот вечный запах вонючего, прогорклого табака плохих сигарет, что курили отец и его сомнительные приятели-интеллигенты. Отец уже никакой, вдрызг пьяный, практически не стоит на ногах, еле держась за край столешницы, чтобы не свалиться под стол, но все читает стихи. Иногда, топчась на одном месте у машины и поджидая Эмму, Егор вспоминал отца и эту кухню, полную раздражительных запахов, глупых разговоров и отполированного равнодушия. Он пускал в темный воздух очередное колечко дыма и рассеивал его рукой, как если бы можно было проделать такое с воспоминаниями. Эмме вообще не нравилось, что Егор курит. Пару раз он обещал бросить. И на самом деле держался, довольно-таки долго. Однако внутри в какой-то миг что-то щелкало, как затвор давно висящего ружья на стене, и он срывался. Срывы были затяжными и больными, напоминали ему запои алкоголиков, он курил много и часто. Доходило даже до того, что он прикуривал прямо из машины и успевал сделать лишь пару затяжек, прежде чем войти в университет, редакцию, магазин или еще в какое здание; приходилось выбрасывать едва тронутую сигарету в самую ближайшую урну. В эти моменты, если рядом находилась Эмма, она глядела на него с широко распахнутыми глазами и неодобрительно качала головой.

В один из вечеров, когда он дожидался Эмму, произошло нехорошее событие. Егор все поглядывал то на наручные часы, то на дверь телередакции. Эмма задерживалась, а звонить ей было запрещено. «Ты все время звонишь в неподходящее время», - высказала она однажды ему. Откуда ему знать подходящее или неподходящее время? Разве для заботы и волнения есть подходящее или неподходящее время? Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ходил взад-вперед и вокруг машины, пока руки чесались позвонить Эмме или хотя бы отправить ей короткое сообщение. Вдали послышались неторопливые шаги, смех и голоса. Он пригляделся к веселой компании. Среди них отчетливо двигался силуэт Эммы, остальных же он не узнавал. Компании было определенно весело. Молодой человек вплотную приблизился к Эмме и свободно позволил своим рукам гулять по ее талии и бедрам, что-то шептал на ухо, зарывшись лицом в ее распущенные волосы. Эмма же хохотала в ответ.

Тогда из темноты парковки вышел Егор и без объяснения схватил Эмму за ворот шубки или же за шейный платок. Он не разобрал, но почувствовал, как хрупкие нити заскулили под его пальцами.

- Егор! – взвизгнула Эмма. – Немедленно отпусти меня!

Но он никого не слушал, таща у всех на виду ее тело, как сопротивляющийся мешок картофеля. Она отмахивалась и просила ее отпустить, не позорить перед коллегами, напоследок крикнула ему: «Да кто я тебе, в конце концов!». От опасной злости внутри он начал задыхаться. Откуда вообще взялась эта злость?

- Эй, мужик, ты глухой? – перед ним вырос тот самый молодой человек. – Девушка просит тебя оставить ее в покое!

Егор лишь бросил на него взгляд и оттолкнул рукой с дороги.

- Ты, что? Совсем тупой?

Пальцы парня вцепились в Егора, он даже ощутил его несвежее дыхание у себя под носом. Эмма молчала, только гулко сопела, устав тащиться за Егором, у которого уже свело кисть удерживать ее.

- Ты успокойся, во-первых, - спокойно ответил Егор, - а во-вторых, это не твое дело. Проходи мимо.

Парень угрожающе вскинул голову и скривил рот. Прежде чем он успел замахнуться, Егор ударил его. По пустой улице разлился противный звук, сперва шмякающий, затем булькающий и в конце клацающий. Парень чуть завалился в сторону, но удержался на ногах. Быстро придя в себя, он вскочил и оказался вновь рядом с Егором. Егор же отпустил Эмму и смотрел на парня с вызовом, он ждал его ответных действий. Но внезапно тот попятился, а присутствующие дамы завизжали, Эмма бросилась вперед, оказавшись на груди Егора.

- Пожалуйста, не надо! – кричала она, вцепившись в его руки.

Егора охватило оцепенение. Крики, визги, рыдающая Эмма, извиняющийся парень. Он не понимал, что происходит вокруг. Освобождаясь от ее хватки, он проговорил:

- Эмма, выбирай. Или ты остаешься здесь с ними, или идешь со мной!

- С тобой! – зашептала она.

Он постоянно слышал ее быстрые, шаркающие шажки и коротенькие всхлипы. Это впервые его разозлило. Нет, не так. Не стоит себе лгать. Его это раздражало. Они сели в машину, разъяренный Егор и подрагивающая Эмма.

– В зубы попал! Теперь гноиться будет. - И Егор грубо выругался, разглядывая свою руку, отчего Эмма моментально встрепенулась. Егор никогда не ругался, ни при каких обстоятельствах она не слышала от него подобных ругательств.

До дома они ехали в безмолвной тишине. Эмма жалась к двери, будто боялась его.

В прихожей от верхней одежды Эмма избавилась первой. Егор окинул ее взглядом. Эмма всегда одевалась броско. Он плохо помнил ее наряд в день первой встречи, но определенно не мог забыть то впечатление, которое она произвела на него. Яркая, манящая, похожая на фитиль ночной садовой лампы, на которую слетаются все глупые обезумевшие мотыльки. Он верно тогда подумал, что он не первый и не последний мужчина в ее судьбе. Сейчас же он глядел на нее, скользил взглядом по ее блестящим волосам, чувственному рту с размазанной помадой, внимательно смотрел на ее обтягивающую бедра юбку, такую короткую и узкую, что он и представить себе не мог, как возможно передвигать ногами, смотрел на яркую блузку, на эти пестрые тона, от которых при долгом разглядывании начинало рябить в глазах. Егор ощутил, как стянулись его скулы на лице, как спину сковывает холодом, отчего он начинает дрожать. Эмма тоже пристально смотрит на него, постоянно облизывая пересохшие губы, и почему-то пятится назад, придерживаясь рукой за коридорную стенку. Господи, кто перед ним? Он будто видит ее впервые, застывший страх в ее глазах, подрагивающие губы, словно что-то шепчут ему.

- Господи, Эмма, как ты одета? – почти шепотом говорит он ей.

Она отвечает ему чуть слышно:

- А что не так?

- Для кого ты так одеваешься?

- Для себя.

- Это не правда. Он лапал тебя! Тот парень, ты позволила ему трогать себя!

- И что? – вдруг обретя голос, она закричала. – И что?

- Ты ведь знала, что я жду тебя!

- Откуда мне знать?

- Я не желаю, чтобы ты выглядела как…

- Как?

Сверкнув глазами, Эмма влепила ему пощечину.

- Не смей меня так называть! – И добавила: - Это ты ударил человека… Ты его ударил!!!

От последнего высказывания Эммы Егор окончательно потерял голову. Он ощущал, как внутри по горлу поднимается не то рык, не то рев, не то злость, не то гнев; ощущал, как на затылке поднимаются волосы, а плечи сводит в одну тугую линию.

- Я никогда не бью людей! – Он сам не узнал свой голос.

И сделал пару шагов вперед.

Эмма вскрикнула и вскинула руки вверх, закрывая ими свое лицо. Она как будто застыла на месте, как жучок в янтаре. Широко растопыренные пальцы, крепко-накрепко зажмуренные глаза и замерший в полукрике рот. От увиденного Егора пошатнуло в сторону. Тихо и как-то надрывно у него получилось выдавить из себя:

- Черт бы тебя побрал, Эмма! Я не бью женщин!

Такого унижения Егор был не в силах выдержать. Он резко развернулся и двинулся к двери, чтобы уйти. Уйти куда? В ночь? В пустоту и холод? Земля плыла под его ногами. Как она могла такое о нем подумать?

Он прошагал мимо Эммы в гостиную, немного постоял на месте и от бессилья рухнул на диван. Отвернувшись к спинке дивана, прикрыл глаза, пытаясь не прислушиваться к движениям Эммы в прихожей. Что теперь делать и как быть? Позволить ей уйти? Или уйти самому? Неужели он действительно во всем виноват? Может, Эмма в самом деле ему не по зубам – чересчур замахнулся? Поспешил, когда нужно было сперва приглядеться к ней?

Он присел на диван и уронил голову на ладони, ероша волосы, сжимая их кулаками. Откуда-то появилась боль в голове. По несмелым шагам он понял, что она решила остаться здесь, в его спальне. Стоит ли ему последовать за ней? Как ни в чем не бывало вернуться в спальню, раздеться и лечь на постель со своей стороны, чтобы за спиной слышать ее обиженное дыхание, которое будет напоминать ему о его проявленной злости? Он остался в гостиной на диване.

Утром чья-то рука затрясла его за плечо. Он открыл глаза и долго не мог сообразить, что происходит и где он вообще находится.

- Просыпайся. Пора на работу.

Это Эмма разбудила его.

Егор поднялся. Во сколько он по-настоящему уснул, он не помнил; помнил, что постоянно думал про Эмму и что теперь делать. Он все еще в рабочем костюме. Теперь уже помятом и непригодном. Он кое-как стянул с себя пиджак и поморщился, саднило руку и правую сторону лица. На руке несколько глубоких царапин от вчерашнего происшествия. Точно в зубы попал, даже отпечаток от передних резцов остался. Голова трещала, словно он вчера хорошенько покутил.

На ходу он, избавляясь от одежды, заметил, как за ним следит Эмма. И почему-то под ее пристальным взором он прикрылся, всей кожей ощущая стыд за собственную наготу.

- Я сейчас в душ, а потом приготовлю завтрак, - проговорил он, стараясь не смотреть на нее.

- Я уже позавтракала, - ровным тоном ответила она.

- Да? – только и смог выдохнуть он.

Когда он вышел из душа, Эмма находилась в прихожей, повязывала шарф вокруг шеи.

- Ты уходишь?

- Да.

- То есть ты уходишь?

- Я же сказала да. Я вызвала себе такси. Не хочу по автобусам обтираться.

Второго, равно как и первого, вопроса Эмма явно не поняла. Егор имел в виду «ты уходишь от меня?». И он испытал какое-то неспокойное облегчение, словно оттянул поход к стоматологу. Она остается. И едва дверь за Эммой закрылась, внутри него затолкалась с новой силой тревога. Кажется, они вместе, кажется, все образуется, кажется, все нормально. Только слишком много кажется. Разве не он хотел быть с ней? Не он боролся за право быть ее мужчиной?

Егор повернул голову на зеркало в прихожей, куда несколько минут назад гляделась Эмма, и увидел себя. Отражение ему не понравилось, в нем отсутствовал настоящий Егор. Хотя какой он? Какой он настоящий? Он потрогал пальцем припухлость от пощечины под правым глазом. Вчера она сказала, что он ударил человека. Господи, неужели это правда? Последний раз он ударил человека девять лет назад. Он даже к Захару не применял физической силы, ни подзатыльника, ни шлепка по заднице – он к нему и пальцем не прикоснулся. Он голоса ни разу на него не повысил. Тогда почему от Эммы у него голова идет кругом? Неужели он и впрямь так жестоко ошибся и схватил чужое?

Он выпил таблетки от головной боли и, не позавтракав, уехал в редакцию.

С тех пор отношения между ним и Эммой изменились. Не натянулись и не напряглись, чтобы трещать по швам, как не редко бывает у пар, переживающих кризис, а провисли. За несколько месяцев, что они провели вместе, между ними образовались необъятные по величине дыры. В мыслях Егор всегда применял это слово – «дыра», а не привычное – «пропасть». «Пропасть» – это то, что рушится, крошится под ногами на две части, отделяя друг друга на противоположные стороны. Кроме того, Егор понимал, чтобы отдалиться с такой силой, нужно сперва быть разными по духу людьми, при этом не замечая явных различий. Они же с Эммой были слишком разными, ни он, ни она этого не отрицали. Однако они же рискнули попробовать. И теперь изо дня в день латали дыры, от провисшего недопонимания.

Они ссорились по пустякам. Хотя порой Егору вовсе не казалось, что ссора возникла из-за пустяка. Например, когда Эмма заявила, что будто бы ей кажется, что Захар присутствует в квартире даже тогда, когда его здесь нет. Что ты имеешь в виду, переспросил он. Эмма отвернулась от него и прошагала на кухню, неся в руках грязные тарелку и стакан, и уже оттуда пробубнила еле слышно, отчего Егору пришлось напрячь слух, что у нее складывается впечатление, словно Захар лежит третьим в их постели. Прямо между мной и тобой, добавила она еще тише, заглушая свой голос потоком воды из крана. Егор сильно смутился, но виду не показал. Всю ночь он пролежал с открытыми глазами, размышляя над брошенными Эммой словами. Спросить, что она хотела этим сказать, он не имел желания, потому что точно знал, она не проявит милость в объяснении и уйдет от ответа.

В словах Эммы все чаще сквозили упреки: он снова сидит до самого позднего вечера при свете ночной лампы, который бьет ей по глазам и не дает уснуть, он слишком рано встает и громко шаркает ногами, отчего она просыпается раньше времени, он сам готовит завтрак и никогда не дает делать этого ей. «Эмма, ты же спишь все утро!» – Егор застыл прямо у раковины с намыленными руками, с которых на пол падали огромные клочки пены от моющего средства. В ответ она тяжко вздохнула, отвернулась и принялась за завтрак, смотря какую-то телевизионную муть со своего родного канала. «Ты не проявляешь интереса к моему гардеробу и никогда не можешь сделать дельный комплимент, а лишь стоишь столбом и разглядываешь меня». Несколько раз она переспрашивала его, пытаясь напомнить их первую ссору и его оскорбительные слова, не выглядит ли она в этом наряде как шлюха? Егор же молчал, ему было стыдно за те слова; он сказал их со злости. Он опять звонит в неподходящее время и вырывает ее с головой из работы, отвлекает от будущего проекта, которого она добивалась целый год! Он учит ее правильно говорить, учит правильно писать, учит правильно читать, он ее учит, учит, учит… Он пьет из одной-единственной дурацкой кружки, которую давным-давно пора выбросить, он драит свою раковину после каждого мытья посуды, он поправляет за ней постель, переворачивая подушки швом вниз, потому что она, по его мнению, неаккуратно делает это. Он нарезает хлеб только на разделочной доске, потому что на столешнице этого делать нельзя – останутся царапины от лезвия, но он ест в постели печенье и бутерброды. Он варит спагетти ровно семь минут и не терпит, если она задерживается к столу, потому что «чертова лапша» слипается. Он много курит, просто невообразимо много! И она уже сыта по горло дымом! Он только и занимается, что все и всех контролирует: ее, маму, Захара. «Господи, Захар-то здесь причем?» - как-то не сдержался Егор, чувствуя, что у него остается все меньше сил терпеть бессмысленные перепалки. «Он все делает с твоей подачи, поковыряться в часах или у меня в мозгах, какая разница. Ему все дозволено, он делает то, что хочет. И это в его девятилетнем возрасте! А все почему? Потому что ты все контролируешь, ты, а не его родная мать!» - ворчала Эмма, потому что Егор с Захаром всю ночь просидели, играя в какую-то ерунду, стуча и звякая на всю квартиру. «Мы звали тебя играть с нами!» - обиженно закричал Егор, на что она хлопнула себя ладонью по лбу и заявила, что он совсем в детство впал. И напоследок она ткнула в него пальцем, заявив, что он не хочет с ней разговаривать по-человечески.

И вот на последнем упреке Егор действительно задумался. Разговаривать. Они и правда перестали разговаривать. Если они не кричали, не ссорились, не искали взаимных упреков, то они молчали. Или бездумно трепались. Треп, убивающий время. В машине, стоит Егору замолчать и перестать нести чепуху, как замолкает и Эмма, и они продолжают путь в полной тишине. Или по вечерам, или по утрам, или…

Одним вечером Эмма пребывала в плохом настроении, что-то не ладилось с тем новым проектом. Она психовала за ужином, громко говорила, и ей все казалось не вкусным, не соленым, не сладким. Егор быстро вышел из себя, потому что сам едва сдерживался: в редакции потеряли контакты автора рукописи, которую собирались готовить к публикации, в университете не ладилось с Гордиевским, новым выборным деканом, и кроме того, Егора вместо мамы вызвали в школу к Захару. А теперь вот после всего еще и Эмма выкидывала очередной номер своего эгоизма. У него, в конце концов, просто сдали нервы. Да, он повысил голос на нее; да, он был груб. И внезапно она затихла, даже как-то обмякла на стуле. Егор давно это заметил за ней. Когда он держал себя в руках и был с ней мягким, как плавленый кусок сыра, она пыталась высказаться по полной, выговорить все, что имела к нему. Но едва он выходил из себя - она пугалась, да так, будто он зверь какой-то. Точно так и сейчас, пока он пытался успокоиться, она сидела напротив и тупила взгляд.

- Ну что не так, Эм, что? – не удержался он. – Чем я тебя не устраиваю? Скажи, не молчи, пожалуйста.

Он откинулся на спинку стула и беспомощно потер ладонями лицо. Опять наступила эта беспомощность, когда он ничего не может сделать, решить. Затем рывком встал из-за стола, противно звякнув ножкой стула по кафелю.

Эмма в понятной только ей обиде собрала вещи и ушла.

Уход Эммы Егор осознал только на следующее утро. Проснувшись, рукой он нащупал пустое, холодное и нетронутое место рядом с собой. Провел пальцами по разглаженной простыне, по взбитой подушке, и его охватила грусть. Наверное, он уже привык к Эмме, к ее присутствию, ее запаху, ее прикосновениям, ее голосу. Наверное, ему на самом деле ее не хватает. Первым делом он взял телефон и позвонил ей.

- Прости меня, - без приветствия произнес он.

Эмма помолчала, но он расслышал ее тяжелый вздох.

- Я вернусь… - начала она, - только мне нужно время.

- Сколько?

- Я не знаю.

- День? Два? Неделя? Или месяц?

- Егор… - прошептала она. И он уловил, что опять повысил голос, совершенно не вовремя.

- Прости, - повторил он.

Договорились они, вернее так решила Эмма, отдохнуть друг от друга.

До конца недели Егор работал и все ждал звонка от нее, поглядывал на телефон в слабой надежде обнаружить пропущенный звонок или непрочитанное сообщение, и все никак не мог определить свои ощущения, когда не обнаруживал ни того, ни другого. В пятницу после занятий он долго слонялся на машине по городу, был у здания телередакции и у дома Эммы – все проверял, отдохнул он или еще пока нет? Но вернувшись к себе в квартиру, не смог там просидеть и часа, его тянуло… Он снова сел за руль и направился туда, где бы в трезвом уме никогда бы не показался. Он приехал к маме и Захару.

Постояв у двери и сосчитав до десяти, он открыл дверь своим ключом. Вошел в плохо освещенный коридорчик и постарался бесшумно прикрыть входную дверь. Из гостиной высунулась мамина голова, вернее ее половина – глаз, ухо и маленький кусочек прически.

- Мам, это я, - сказал он, и руки безвольно опустились вдоль тела.

Она вышла ему навстречу и остановилась так близко, что он чувствовал ее дыхание и тепло, исходящее от ее шерстяного платья.

- Она ушла, - тихо проговорила она и, протянув руки, обняла его, крепко прижимая к себе.

Очнулся Егор только тогда, когда завизжал Захар где-то совсем рядом. Он открыл глаза и слегка отстранился от матери, чтобы найти его, пытающегося подступиться к нему из-за маминой спины. Захар. Все еще по-детски встречающий его, бросающийся ему на шею и впивающийся острыми пальцами в одежду.

Они поужинали – ел только Егор, Захар жевал конфеты, раскусывал каждую на половинки и откладывал вторую часть Егору, а мама все молчала, и от этого молчания Егору становилось все хуже и хуже. Она не спрашивала его об Эмме, а ему не пришлось ничего объяснять.

Потом они с Захаром играли в шашки шахматными фигурами. Захар всегда играл черными, а Егору доставались белые. Белыми Захар не играл, потому что, по его мнению, они девчачьего цвета. Захар обыгрывал его, но только из-за того, что иногда на целые минуты Егор мыслями куда-то улетал, и возбужденный игрой Захар одним ходом «съедал» сразу несколько белых фигур.

- Съел, съел, съел, - радостно закричал он. Егор «вернулся» и поглядел на него, в эти живые глазища, запустил пальцы в его лохматую голову и задержался в прядях. Захар затих и только моргал ресницами, чуть приоткрыв рот.

- Твой ход, - прошептал он.

Егор молчал.

- Твой ход.

Если бы у Егора была сила, самая настоящая магическая сила, он бы, не задумываясь, попросил бы одного – чтобы Захар никогда не взрослел.

Егор сделал ход, и Захар загнал пешку в «дамки», а еще через ход загнал пешки Егора в угол.

А потом мама отправила Захара спать. И ночью, уже в пижаме, босиком, он прибежал к Егору на расстеленный диван, запрыгнул к нему на грудь и запыхавшимся, тихим голосом, чтобы не слышала мама, сорвал с губ Егора обещание научить его играть в шахматы.

- Научишь?

- Научу, - пообещал Егор.

- Завтра! После школы! Обещаешь?

- Обещаю!

- Точно-точно?

- Точно-точно!

- Тогда спокойной ночи!

И Захар чмокнул Егора, убегая в комнату, громко шлепая босыми пятками.

Немного полежав, Егор поднялся с кровати и вышел на балкон. Привычное движение рук, глубокая затяжка, огонек в ночи.

За спиной открылась балконная дверь, и вошла мама, кутаясь в свое зимнее пальто.

- Куда раздетый вышел? – она набросила ему на плечи куртку. Он улыбнулся в темноту.

- Морозно сегодня ночью, - сказала она.

- Да.

- Может, стоило рассказать Эмме?

- Что рассказать?

- Про нас, - мама сделала паузу. – Про Захара.

Егор покачал головой, крепче затягиваясь дымом, что закружилась голова. Мамина ладонь легла ему на спину.

- Если бы я только могла тебе помочь…

Егор обернулся, и улыбка тронула его губы, неловко:

- Если только научить меня играть в шахматы!

И он по-настоящему расхохотался прямо в ночь, грядущую зимнюю ночь, такую звездную и яркую, что от фонарных столбов вверх взлетали столпы света.

Егор проснулся рано. Лежа в кровати, он смотрел сквозь щель штор на то, как зарождалось зимнее утро, как темная ночь медленно, нехотя, отступала. Он слышал, как в соседней комнате заскрипела мамина кровать, как мама, прохаживаясь по комнате, одевается и приводит себя в порядок, как старается незаметно проскользнуть по гостиной мимо раскладного дивана, на котором лежал он, и проходит на кухню. Ему впервые не хотелось вставать, не хотелось шевелить ногами и руками; он неподвижно лежал на одном месте и в одной позе, тело начинало затекать – но ему было лень переворачиваться. Он прекрасно понимал, где находится и что должен чувствовать, только вот он… устал. Устал ощущать тревогу, гнев, злость и ненависть; ему было странно его чувство: надеялся, что мысли об Эмме не заставят себя долго ждать, что он опять ощутит себя подавленным, по-мужски униженным, что в душе он будет тосковать по ней. Однако, открыв глаза, он подумал… Вот ведь правда странно! Подумал о своих ногах. Еще никогда он не ощущал их такими, словно отделенными от своего тела, как будто они лежали сами по себе просто рядышком с туловищем – такие они были легкие и невесомые. Первым делом он пошевелил пальцами ног, затем потянулся – все чувствует, но вставать все равно не намерен.

Егор слышал шажки сонного Захара, плетущегося в ванную, как на кухне мама собирает на стол, звякает посудой, как пыхтит паром чайник, и как она открывает на несколько минут окно, перед тем как Захар сядет за стол завтракать. А Егор тем временем все лежит, и его неподвижные ноги никуда не спешат. По полу тянет холодом: крадется по гостиной и вскарабкивается на диван. Егор крепче кутается в одеяло, поджимая под себя коленки и сворачиваясь калачиком. Он впадает в дрему и сквозь нее уже плохо слышит, что происходит. Сегодня он никого и ничего не контролирует, сегодня все движется по своим правилам – без него, он лишь немой свидетель, думающий о прохладе в гостиной. И он засыпает.

Яркий свет пробудил его. Он прикрыл ладонью глаза и, наконец, откинул жаркое одеяло; под ним он вспотел, а волосы на голове немного повлажнели. Спустил по-прежнему легкие ноги на пол и вспомнил, что давно не читал книг. Хотя как сказать, читал. Бесшумно перелистывал странички, перевернувшись боком к ночнику, пока Эмма за спиной стонала и кряхтела от недовольства, он все прятал ночник под кровать и читал в какой-то мучительной для глаз темноте, а из-за неудобной позы постоянно затекали руки и ноги, а иногда падала книга на пол, и ее страницы мгновенно схлопывались. Егору захотелось читать. И есть. Он проснулся очень голодным.

Когда он взглянул на часы, то удивился. Совсем скоро Захар вернется из школы, а мама наверняка готовит обед.

Подумав о Захаре, ему стало стыдно и неловко. Вчера вечером он пообещал научить его игре в шахматы. И чем только думал? Ведь он абсолютно ничего не понимает в них, кроме названия фигур и как они должны перемещаться по доске. Отчим в шахматах был не силен, и они стояли в его кабинете просто как красивая и деловая вещь. Егор обычно подходил к доске и переставлял фигурки, чаще просто крутил в пальцах – больше всего черного «коня» - и мечтал покататься на настоящей лошади, всего-то.

Егор оделся и уже в коридоре, надевая обувь, крикнул маме, что уходит. Она тоже крикнула ему что-то в ответ.

- Я ухожу! За Захаром! – проорал он и, не дожидаясь маминых вопросов, вышел за дверь.

Дорогу к школе, именно от этого дома, он прекрасно помнил. Каждый закуток, каждый камешек; даже сейчас, засыпанная снегом, она была точно такой же, какой была много лет назад. Он спустился вниз по склону по узкой тропинке, столкнулся с незнакомой женщиной и пропустил ее вперед, сойдя с тропинки прямо в сугроб. Женщина пошла дальше, а он так и остался разглядывать свои ноги, все в снегу и мелких колючих льдинках, зацепившихся за штанины. Очнувшись, он двинулся вниз, почему-то улыбаясь и щурясь от яркого солнца.

Меж домов показался край школы – из серого кирпича здание в три этажа с красно-ржавой крышей и стоками, с которых сейчас свисали длинные сосульки. Когда-то он бродил по этим улочкам, что-то или кого-то искал, как говорила бабка - «приключения на свою задницу», и ведь однажды их действительно нашел. Егор тряхнул головой – он не позволит себе об этом думать. Только не сегодня, только не в эту минуту, когда он уже почти у крыльца школы, только не сейчас, когда с минуты на минуту появится его Захар.

Он топтался на месте, чтобы не замерзнуть. Вытаптывал ногами «тракторные» следы и разглядывал школьные окна, гадая в каком кабинете сейчас Захар. И наконец-то раздался звонок, омерзительно-оглушающий. На крыльце появился первый школьник, за ним второй, третий, и вот они уже целой толпой вываливались из школы. Младшие классы и старшие. А Захара все не было. За крыльцом пристроились мальчишки, класс седьмой – восьмой, определил Егор, - курят. Глядя на них, он вспомнил, что со вчерашнего дня так и не курил еще – господи боже, как это ему удалось? Он постарался не смотреть на них, отвернувшись, но при этом не спуская глаз с основного входа. Однако в плотном зимнем воздухе запах разливался медленнее, дразнил, щекотал, расходился тяжелым белым облаком. Егор пошарил по карманам – пусто, он так торопился к Захару, что наверняка оставил начатую пачку на балконе. Чем больше он сожалел о забытой пачке и чем больше поглядывал в сторону курящих ребят, тем нестерпимее становилось желание. Желание покурить? Нет, скорее занять руки. Но вовремя показался Захар.

Захар заметил Егора не сразу. С другими мальчишками он кого-то ждал, все время оглядываясь на дверь входа.

Когда появились девчонки, Егору все стало понятно. Он проследил за взглядом Захара, и для себя решил, что она – это та, что повыше ростом, в коричневой шубке, лохматой такой. И в шапочке с помпонами на длинных тесемках. Она поглядела в сторону Захара и, улыбнувшись так чисто и искренне, сказала всем «пока, ребят». Захар же, густо покраснев, кивнул ей и что-то промямлил в ответ. Такое стыдливое «пока», из-за чего Егор невольно рассмеялся и тут же напрягся – наверное, ему придется с ним поговорить, боже, как неловко. Впрочем, сам Егор практически не задумывался над тем, что ему однажды придется проводить беседу с Захаром на тему мальчиков и девочек, и, подумав об этом, почувствовал, что тоже краснеет, как и Захар. Ведь до этой минуты он пока не представлял, что голова Захара может быть забита чем-то другим, помимо книг, часов и школы, что Захару когда-нибудь захочется чужих поцелуев и объятий, что однажды он, Егор, встанет на второе место, что однажды Захар просто не спросит его мнения.

Девчонки прошли мимо Егора, и тогда Захар заметил его. Взгляд стал сердитым и холодным. Он спустился по ступеням и подошел к Егору, который догадался, что смутил его. Молча они направились в книжный магазин для покупки учебного пособия по игре в шахматы. Егор пытался что-то говорить, пока Захар плелся рядом, иногда пиная куски плотно сбитого снега. В магазине Захар молчал, только все кивал согласно, уже не выражая тех чувств к Егору, которые выразил вчера вечером, и Егором овладевала страшная штука – ревность. Прямо к той противной девчонке в лохматой и неуклюжей шубе. И глазища у нее огромные, как у стрекозы, зло подумал он, расплачиваясь за книжку. И голосок такой гундлявый, прямо мерзость. Он принял сдачу из рук кассира-женщины и мельком глянул на ее лицо. Вдруг лицо Эммы всплыло у него перед глазами. Ее глаза и ее рот с чувственными губами, ее низкий голос, который так сильно ему нравился. Нравился…

Они вышли из магазина, и он предложил Захару погулять по парку. И тогда, во время прогулки, он заговорил с ним об Эмме.

Захар все больше слушал, отворачиваясь в сторону и смотря на прохожих. А потом прямо в лоб спросил Егора:

- Вы поженитесь?

Егор запнулся.

- Не знаю.

Он правда не знал.

- А почему ты спрашиваешь?

Захар только пожал плечами.

- Тебе не нравится Эмма?

Мне то что, буркнул в шарф он.

- Она тебя не обидит.

- Еще бы.

Они все шли по парку, и Егору было трудно дышать, даже здесь, на свежем морозном воздухе.

- Тогда ты будешь всегда жить с нами, - брякнул Егор и испугался. Он совсем не то хотел сказать, но получилось то, что получилось.

Захар поднял на него глаза.

- В смысле, в смысле… - совершив страшную ошибку, Егор все не мог подобрать подходящих слов и вдруг перевел тему, спросив Захара о той девчонке.

Нет, не нравится, пробубнил тот в ответ.

- Послушай меня, Захар, ты не должен стыдиться того, что тебе кто-то нравится. Мне в твоем возрасте тоже нравились девочки, и это нормально. Из этого и состоит жизнь, мы кому-то нравимся, нам кто-то нравится, иногда это все не совпадает и это очень грустно, но так задумано природой.

- Я знаю.

- Я не прошу тебя рассказывать мне все. Просто я не хочу, чтобы ты замыкался в себе.

- Я знаю.

- Мне бы хотелось, чтобы даже в твоих делах… хм… с девочками, ты мне тоже доверял, как во всех остальных.

- Я знаю.

- Я не желаю тебе зла.

- Я знаю.

Егор вздохнул. Было непросто. Да собственно, что тут вздыхать? В детстве он был точно такой же упертый и упрямый. Может быть, даже и сейчас. Если только самую толику? Он снова вздохнул. Странная и необъяснимая штука, он преподает в университете, каждый день общается с молодыми ребятами, заставляет их не бояться и говорить, заставляет их побороть внутреннюю тишину и у него это неплохо получается. Он отлично знает, что он хороший преподаватель. А тут… Он едва с мыслями собирается, чтобы поговорить с Захаром. Он даже не представляет, как можно легко и просто сказать ему: «Я тебя так сильно люблю, что у меня в душе все переворачивается. Я так сильно тебя люблю и хочу, чтобы твоя жизнь была самой счастливой». Он смотрит на него, на его шарфик и длинные ресницы, покрытые инеем, он смотрит на его покрасневшие щеки, смотрит на то, как он переставляет ноги и носками ботинок разбивает снег.

- Ну ведь до Эммы тебе никто не нравился? – внезапно Захар ломает молчание.

- Не нравился, - тихо признается он.

- Ну вот. И мне не нравится. Та девчонка.

Егор улавливает фальшивые нотки в голосе Захара и улыбается.

- А может случиться такое, что Эмма тебе больше не понравится?

- Думаю, все может, - нехотя признается.

- Ну вот.

- Что ну вот?

- Ну и вот! – и Захар смеется.

Они шли теперь по пустой аллее, где их встречала зимняя тишина, раскрывая свои холодные объятия. Они пускали ртом пар и ловили языками снежинки, плавно опускающиеся с голых ветвей деревьев. Как всегда, Егор купил какую-то дрянь-еду, с острым кетчупом и острыми колбасками, газировку и шоколадки. Они ели молча, поглядывая друг на друга, и когда кетчуп размазался по щекам и подбородку Захара, Егор рукой стер красные следы, после облизав свои пальцы. Захар же одарил его своей самой яркой улыбкой, на какую был способен, и продолжил есть, а Егор все смотрел и смотрел на него, безотрывно.

- Ты будешь доедать? – спросил у него Захар, намекая на недоеденную булочку.

Он отрицательно покачал головой и все отдал Захару.

Весь вечер они разучивали шахматы и даже дважды сыграли, только играть было не очень интересно – постоянно приходилось заглядывать в книгу. И они решили играть по старинке в шашки. Егор белыми, Захар черными.

- Может, завтра сходим на лошадях покатаемся? – вдруг сказал Егор, чьего «коня» «съел» Захар.

- Давай! – его глаза загорелись.

- И в парке есть утки! Сегодня, помнишь, видели? У теплого водоема? Покормим их?

- Давай!

- И сосиски острые купим?

- Да!

Захар уже потерял интерес к игре, перетянувшись через доску, и глядел прямо в глаза Егору.

- А потом ты останешься с нами? – тихо-тихо спросил его Захар.

- Ну, я же всегда с вами, - немного смутился Егор.

- Нет, как раньше. Еще до Эммы.

И Егор ответил, что останется.

- Значит, я лучше Эммы?

Егору хотелось ответить, но язык будто отяжелел, а рот набился чем-то сухим и непослушным. Он все крутил в пальцах фигурку и думал, как сказать, что его чувства к Захару значительно отличаются от чувств к Эмме, что, конечно, он лучше, потому что он его любимый мальчик, что он вся его жизнь. Но Эмма… Он опять вспомнил ее. И на секунду замер, чтобы уловить свои ощущения при воспоминании о ней. Эмма. Наверное, именно сейчас он и ощутил то правдивое, пусть и нехорошее, чувство, от которого он захотел отмахнуться, отогнать его подальше, чтобы не возвращаться в пустоту.

Он уже почти открыл рот, чтобы ответить, но тут вошла мама и позвала всех к ужину. И Егор так не ответил на вопрос Захара, решив, что тот позабыл. И сейчас, спустя десять лет, когда Захару уже двадцать, он невыразимо жалеет, что так и не признался ему, что он гораздо, гораздо лучше Эммы, Лары и любой другой женщины. Ему бы стоило сказать Захару всего-то пару простых слов и, может быть, многое бы в их жизни изменилось.

А на следующей неделе Егору позвонила Эмма и сказала, что уже едет к нему. Ты еще рад меня видеть, мягким тоном спросила по телефону она. Рад, ответил он, пропуская по телу волну одновременного раздражения, волнения, страха и какого-то возбуждения, которое всегда появлялось не к месту. Он открыл дверь, впуская ее. Эмма даже ждать не стала: с порога бросилась ему в объятия. И Егор забылся в жарком перемирии их тел.

- Мне нравится, когда ты такой, - промурлыкала Эмма, сползая с него на свободное место на кровати.

- Какой?

- Ну, такой! – она хитро улыбалась, и черты ее лица чуть заострились. В свете ночника Эмма была особенно красива.

- Какой? – не сдавался он.

- Сексуальный, - рукой она нырнула к низу его живота и кончиками пальцев пробежалась по мышцам. Егора словно огнем обдало, только не от возбуждения.

- А еще?

- Горячий!

- И только?

- Красивый!

- Еще?

- У тебя красивое тело, и мне безумно нравится, как оно двигается, когда мы занимаемся любовью, как движутся твои бедра, и главное, руки.

Эмма улыбалась, растянувшись на постели. И он следил, как эта довольная улыбка сползает, уступая место обычному недовольному ее выражению лица.

- О господи, Егор! Пожалуйста, ты можешь хоть один раз в жизни ничего не испортить своим угрюмым взглядом? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Прекрати на меня так смотреть!

Он осел на пятки и больше не смотрел на нее; теперь, с поникшей головой, он не замечает то, как она уже говорит сама с собой, как вскакивает с кровати и убегает в ванную, как выбегает оттуда снова веселая и радостная, как оказывается рядом с ним и обнимает его за шею. У меня замечательные новости, объявляет она, и он лишь послушно поднимает голову. Теперь я ведущая своей авторской передачи, радуется она. «Мое семейное счастье» - называется, добавляет она. Буду приглашать разные семьи, у которых необыкновенные истории. Класс, правда? Класс, отвечает он и выдавливает улыбку, через всю силу. «Захар спрашивал, поженимся мы?» – неожиданно говорит он не своим, каким-то глухим, словно боится чего-то, голосом. Эмма чуть ли со смеху не падает и завлекает Егора на себя, целует его в шею и гладит руками по его обнаженной спине, приговаривая: «Придумай сам, что ему ответить! Ты его лучше знаешь!» А Егор, словно деревянный, и только голос Захара стучит в висках.

Следующим вечером они с Эммой стояли у маминой двери, и к этому моменту Егор уже давно перестал спрашивать у Эммы, почему они ходят ужинать только к его маме и практически не говорят о ее родителях, с которыми он виделся всего-то пару раз, и то в их глазах больше был похож на старого друга их дочери. К удивлению Эммы, он открыл дверь своим ключом и пропустил ее вперед - ему надоело прятаться и униженно стучать в эту чертову дверь. Все поглядывая на него, Эмма совсем повеселела, видимо решила, что грядут крупные изменения в его характере. За столом трещала только она: у нее было в тот день неописуемо прекрасное настроение, да и выглядела она прямо-таки блестяще в самом широком смысле: глаза, волосы, улыбка, кулон на шее и новые часики на правой руке, пускающие солнечных зайчиков по лицу Захара, который старался держать спину прямо и при этом щурил один глаз. Эмма поделилась своей новостью и накрыла ладонью его руку, а он чуть вздрогнул от этого интимного прикосновения при маме и Захаре, но не потому что жест интимный, а потому что всю дорогу он думал над тем, как же Эмма объявит новость: у нас новость или у меня новость? «У меня новость!» - сказала она, и от прикосновения ее горячей ладони к его пылающей гневом руки Егора чуть не взорвало. Ведь тем самым жестом она имела в виду, что теперь его очередь улыбаться всем присутствующим. «Я счастлива!» - с широкой улыбкой произнесла она, что его затошнило. Он перевел взгляд на маму, удивленную то ли радостью за Эмму, то ли взволнованную его внезапным и неуместным молчанием. «Мы же счастливы?» - уже вопрошала Эмма у него. «Вы же счастливы?» - зачем-то повторила за ней мама, и в ее взгляде Егор прочитал совершенно иной вопрос: «Ты счастлив?». А он посмотрел на Захара и вспомнил, как тот сказал, что ему, Егору, до Эммы никто из женщин не нравился. Тогда, на прогулке, Егор почти решился на признание, но что-то помешало; он хотел сказать Захару, что до Эммы, когда ему никто не нравился, ему было очень плохо. Одиноко. Если бы эти слова были произнесены вслух, то Захар наверняка бы спросил, а с Эммой больше не одиноко? И Егор бы не сразу ответил, постыдился бы, подумал, что просто у него давно никого не было и во многом вина лежит на нем. А потом бы сказал правду – с Эммой ничего не изменилось, он до сих пор одинок.

Мне все равно, ответил он. И испортил ей настроение своим угрюмым взглядом. Они рано уехали. Возвращались молча. И Эмма все жалась к дверце машины, подальше от него. А Егора это действительно начинало забавлять: сперва Эмма будит в нем зверя, а потом вся дрожит. «Впечатлений, что ли, ей не хватает?» - впервые проскользнуло в мыслях у него. И вечером, когда они уже лежали в постели, каждый на своей половине «дыры», Эмма, словно прочитав его недавние мысли, задала ему вопрос.

- А если мы решим пожениться, ты будешь спрашивать мнение Захара?

Егор отложил книгу и повернулся к ней. Наверное, в эту странную минуту затянувшегося молчания больше всего ему хотелось видеть ее лицо. С каким выражением она говорит об их возможной женитьбе.

- С каких пор тебя это интересует? – вопросом на вопрос ответил он.

- Знаешь, я много думала. Ваша мама очень симпатичная женщина. Но по какой-то причине до сих пор одна. Да, я понимаю, у нее были проблемы с вашим отцом, но ведь прошло уже девять лет.

Егор затаил дыхание. Они никогда не говорили о его маме в таком ключе.

- И сегодня, после ужина, я кое-что поняла. Это ты. Ты не дал ей снова почувствовать себя счастливой женщиной. Я видела сегодня ее глаза, она только и боится, как бы ты, ее сынок, не был бы счастлив. И Захар повторяет твое поведение, потому что ты контролируешь все в своей семье, каждый шаг, вздох. Ты не рад, что у меня что-то получается на работе, потому что хотел, чтобы я была такой, какой показалась тебе в первую встречу. Ты думал, я буду всю жизнь как на интервью тебе в рот заглядывать.

Пока Эмма говорила, Егору вспомнился один давнишний день. День, когда он впервые познакомился с отчимом. Сидеть у бабки и дожидаться возвращения мамы он не пожелал и слонялся по улице. Бродил рядом со школой и вот тогда он нашел свои первые настоящие приключения. На школьной площадке болталась компашка ребят, девчонки и мальчишки. Две девчонки катали из весеннего грязного и колючего снега небольшие шары, которые получались ну просто отвратительными, серыми и неровными. Когда Егор к ним приблизился, то первым делом вся компания окинула его беспокойным взглядом. Почему это не напугало? Егор часто думал об этом и не находил ответа. Бесстрашным его сложно было назвать: он боялся, но как-то особенно, страх вызывал в нем агрессию, будто укусить в ответ правильнее, чем отойти в сторону. «Какого хрена надо?» - грозно сказал один пацан, сплюнув на землю. Егор лишь смутился и ответил, что хрен нужен тому самому, и демонстративно уселся на противоположную железную балку. Рядом с тем дерзким мальчишкой Егор заметил девчонку, непонятную, в каком-то облезлом пальтишке и серых варежках, на ногах валенки с вышитыми на них белой нитью снежинками. Наверное, сама делала. Он видел, как его присутствие смущает компанию, но ему было так скучно, а возвращаться к бабке было просто невозможно. Уж лучше тут сидеть и мерзнуть. «Че катаете?» - спросил он. «Снеговика», - ответила одна из девчонок. «Весной?» Ему никто не ответил. «Ты умный, что ли?» - это к нему обратился снова тот пацан с грязным, как весенний снег, лицом и пнул носком ботинка по ботинку Егора. Между ними завязалась словесная перепалка, и Егору это невероятно понравилось, это не противная бабка, которой и слова не скажи, потому что она его родная бабушка. Ему нравилось это новое чувство превосходства, он его ощущал в своих словах и своей агрессивной интонации, его превосходство отражалось в пугливых глазах противника и зачарованных девчачьих взглядах. Но больше всего его покорил взгляд той непонятной девчонки. Не такая, за которыми он таскался по школе с чужими портфелями и тратя драгоценные деньги на мороженое. Ему хотелось смотреть на нее, и в то же время он отводил глаза.

Внезапно раздался знакомый женский голос. Мама. Она звала его и махала рукой. Совершенно не вовремя. Противник усмехнулся, оскалившись: «Мамочка зовет! Беги, пожалуйся!» И Егор тут же швырнул в него снежком, не сильно. Девчонка даже не вскрикнула, только сердито стрельнула взглядом, мол, совсем сдурел. А Егор ждал ответного прыжка, уже приготовился к нападению, однако мальчишка рассмеялся, скрипуче и гулко. «Юрка», - сказал он и протянул ему руку. «Егор». «А это Катька, - указал он на непонятную девчонку рядом с собой, - а вон те, Машка, Лизка, Вадик и тоже Юрка, только мы зовем его Юрец. Но он плохо разговаривает, не все буквы выговаривает!» Тут мама снова позвала Егора, громче и настоятельнее. «Вы завтра здесь будете?» - уточнил он у ребят. Может быть, пожал плечами Юрка, но Егору послышалось в его голосе согласие.

Он удалялся в сторону дома, но все-таки украдкой оборачивался на этих странных, неизвестных, непохожих ни на одного из школьных приятелей ребят. И краем глаза заметил, что та девчонка смотрит ему вслед, прямо в спину; и от ее взгляда ему не то плохо, не то хорошо – как-то жутко неловко и щеки пылают, и сердце стучит, и ладошки вспотели, и, кажется, колени чуть трясутся. Чуднò! Напоследок он обернулся и увидел только их удалявшиеся спины, почти похожие на тонкие худые фигурки маленьких человечков.

Мама встретила его со всей строгостью, схватила за локоть и потащила куда-то в сторону остановки. «Мы не домой?» - спросил Егор, подразумевая ту съемную комнатушку, в которой они теперь жили. Нет, не домой, быстро ответила она. И добавила тихим голосом, чтобы Егор поосторожнее с той компанией ребят был. «Почему?» Детдомовцы они, пояснила она. «Это разве плохо?» Не для тебя, а для них. И больше она ничего не сказала, лишь пообещала, что сейчас познакомит его с одним очень важным человеком, очень хорошим человеком. Честно говоря, Егору вовсе не хотелось ни с кем знакомиться, а когда мама еще и уверила его, что с этим человеком их жизнь изменится, он вообще загрустил: куда больше-то их жизнь должна меняться? Вот если бы мама ему сказала, что они будут жить только вдвоем и подальше от отца, бабушки, от всей той грязи, в которой они с утра до утра барахтаются, то он бы обрадовался.

Они сели в автобус и доехали до самого центра. На остановке к ним, точнее к маме, сразу же прицепился неизвестный дядька, и Егор напрягся. Ему не нравились неизвестные мужчины, оказывающие сальное внимание маме; эти мужчины все как один были похожи на дружков отца, что сидели круглыми сутками у них на кухне, опрокидывая стакан за стаканом. Он ненавидел этих мужчин, с их красными рожами и жирными губами, от них воняло вечным перегаром и дешевым табаком. Его тошнило от таких мужчин. И этот мужик тоже улыбался маме, даже чуть приобнял ее, и он моментально почувствовал, как кровь приливает к лицу и сжимаются кулаки. А потом он нагнулся к Егору и протянул руку для приветствия. Тогда Егор сумел полностью разглядеть мужика: лицо неприятное, грубое с морщинками, гладко выбритое и пахнущее лосьоном, что его от запаха передернуло. Этот мужик был значительно старше мамы, старше отца!

- Привет, Егор! – голос у него тоже грубый, низкий.

Егор поглядел на маму, на ее встревоженное лицо, и тревога на нем была особой: мама сильно волновалась, но в глазах нежность. Нежность не к Егору, а к мужику. И Егора затрясло, он в миг все уяснил для себя. Он оскалился, глядя на дружелюбно протянутую руку.

- Давай с тобой знакомиться! Меня зовут Роберт! – мужик не сдавался, продолжая предлагать ему большую руку. Кажется, Егор даже зарычал. – Ну же, не бойся! Я тебя не обижу, Егор.

Егор весь сжался от злости, ощущая, как стягивается в упругий комок тело, как сводит руки, и как тяжелеют все внутренности. Он крепче сжал челюсти и уставился на незнакомца, как всегда молча. И неотрывный мужской взгляд его злил еще больше. Тот улыбнулся, противно мягко, противно ласково, противно, противно!

- Ох, ну и волчонок же ты, Егорка!

Затем мама отвела Егора подальше и отчитала за несносное поведение. «Да кто он такой?» - закричал он. И мама принялась рассказывать ему, кто теперь им этот Роберт. Слушая ее, у него задрожала нижняя губа, а в глазах замельтешили точки. До него частично доходил смысл фраз «теперь мы будем жить вместе с Робертом», «Роберт нас очень любит», «ты можешь звать Роберта отцом, но он на этом абсолютно не настаивает».

- Я ненавижу его! – закричал Егор. – Ненавижу этого старого козла!

Мама больно его тряхнула и прилюдно ударила ладонью по губам.

- Хватит мне концерты устраивать! – зашипела она, сверкая глазами. – Тебя никто не спрашивает! Мы будем жить с Робертом, хочешь ты этого или нет!

Он помнил жгучий ветер, бьющий в лицо, мокрые хлопья снега весеннего, жижу под ногами. Помнил, как в груди было тяжело, помнил, как Роберт бежал за ним, выкрикивая его имя.

Егор еще несколько секунд смотрел на Эмму, на ее рот, на эти губы, вытягивающиеся в холодных словах, и ощущал, как внутри беспокойное и тревожное существо затихает, сворачивается клубочком и засыпает, ненадолго, конечно же, но все-таки засыпает. Он кладет книгу на прикроватную тумбочку, выключает ночник и отворачивается.

- То есть таким образом ты ушел от разговора? – изумилась Эмма.

- Нет, Эм, не от разговора. А от тебя.

- Ублюдок! – мгновенно ответила она и тоже отвернулась.

Он проснулся раньше будильника. Не приготовив завтрака и не выпив кофе, уехал в университет. Он дал ей время, тем самым надеясь, что она поступит верно. Он не стал задерживаться после всех занятий и сразу же поехал к себе домой. Чемоданы уже стояли у двери.

- Отвезешь меня, - зло плюнула она.

Без единого слова Егор спустил ее вещи к себе в машину и точно также без единого слова вручил ее родителям. «Ублюдок!» - было последнее слово Эммы в его адрес. Так закончился их роман, оставляя после себя горький привкус жалости. Егор вернулся к себе и долго слушал пластинку с «Autumn leaves», как безжалостное напоминание того, что все в жизни не вечно. А потом, ближе к утру, сорвался с места и буквально летел по дороге. Никто не расслышал его появления, ни мама, ни Захар. Бесшумно он проник сперва в мамину спальню, задержав на ней короткий взгляд, после вошел к Захару, как всегда раскинувшемуся и раскрытому. Расправил одеяло и поправил под ним смятую подушку. Захар даже не пошевелился.

Постояв у кровати, Егор направился к окну. Рассвет уже рассекал небо, яркий, неотступный и несокрушимый. Егор прищурился. Все правильно. Все так и должно было быть.

7

Егор размышлял о письме. Ему необходимо было написать о своей первой любви, пока на другом конце страны она ждала его ответа. Он клятвенно держит слово и не читает ее письма, до тех пор, пока не отправит своего.

Только вот что он мог написать? Была ли Эмма его первой любовью? Нет, разумеется, нет. Но любил ли он Эмму?

После расставания они больше не виделись, и Егор все слушал свое сердце, что оно подскажет. Но оно предательски молчало, и в этой сердечной тишине снова просыпалось тревожное существо.

Эмма один раз в неделю – среда – улыбалась с экрана телевизора. Ее авторская передача «Мое семейное счастье» выходила в утреннем эфире, когда Щегловск просыпался и встречал новый день. Лицо Эммы, ее улыбка и низкий чувственный голос. Егор тоже смотрел ее программы – два раза. Эмма брала интервью у различных людей, сидя за тем же самым столиком у окна, где когда-то они снимали и его интервью, где Егор протянул ей свою раскрытую ладонь и позвал за собой. В первую передачу она несколько раз повторила, глядя в камеру, что за окном вид на Щегловск просто фантастический. На этих словах Егор прикрыл глаза, и воспоминания закрутились у него в голове, хорошие и плохие: их первый поцелуй в его машине, ее смех на его шутки, ее теплые ладони в его руках, ее ноги у него на коленях, ее шаги по квартире… ее недовольное лицо и вечная скука рядом с ним, влюбленность, превращающаяся в заточение. Егор не мог врать себе, что при виде Эммы ничего не чувствует. Чувствует. А еще, смотря на экран телевизора, он думал, могло ли сложиться у них все по-другому. Однако во второй передаче Эмма дала ему ответ, твердый и решительный: «В моей жизни были мужчины, но ничего серьезного не происходило, потому я, наверное, все еще жду чего-то более значимого, весомого, что ли?» Егор как раз завтракал и после ее слов он выбросил еду в мусорное ведро, а горячий и ароматный кофе вылил в раковину. Он впился пальцами в столешницу до побеления костяшек и отпустил только тогда, когда белые круги перестали пульсировать под закрытыми веками. Больше эфиров Эммы он не смотрел. Правда, вскоре, раздался тревожный ночной звонок, и Егор не сразу сообразил, чье имя светилось в темноте. «Эмма?» - осторожно спросил он, но она сразу же скинула звонок. Он несколько раз перезванивал ей и отправлял сообщения, даже собрался ехать к ней, только куда? Потом она все-таки перезвонила и сообщила, что просто набрала его номер по ошибке. «У тебя все в порядке?» - спросил он, и она ответила, что все просто замечательно.

В следующую среду – после ночного короткого разговора – утром он включил телевизор и вместо Эммы увидел кадры какого-то нелепого сериала. Через своего знакомого Егор узнал, телепередачи Эммы «Мое семейное счастье» больше не существует: у нее несказанно низкие рейтинги, а искусственная жеманность ведущей раздражает многих телезрителей, пишущих гневные отзывы. Хотел ли Егор чем-то помочь ей? Наверное, первые полчаса после разговора со знакомым, а потом… Потом он остановил себя. Чем один одинокий мужчина может помочь другой одинокой женщине?

Любил ли он Эмму?

Любил ли он Эмму?

Егор скомкал лист. Очередной. Не выходило написать красивой истории о любви.

Что подумает о нем она?

Еще была Лара… Хотя почему была, она и сейчас есть, просто их связывают другие чувства.

Егор помнил, как Лара появилась в университете, и как он сходу определил для себя, что влюбился… в красоту. Не в Лару. Как он замирал, глядя на нее. Его всегда сражала красота, такая чистая, естественная, без всяких примесей. Однажды он поймал себя на мысли, что сравнивает ее с картинной галереей, где находятся самые известные полотна, и он может только осторожно передвигаться среди экспонатов, почти не дыша, и восторженно разглядывать застывшую в человеческом искусстве природную красоту. Он бы и не посмел приблизиться к Ларе; порой ему казалось, что ее присутствие делает его жизнь светлее и теплее, наполняет чем-то, что у него однажды вырвали силой и с кровью.

Ему тогда стукнуло тридцать один, когда Лара защищала кандидатскую. Егор тогда возил ее в Москву в Литературный институт на защиту. Лара скромно сидела на заднем сидении его машины и все время перечитывала работу. Гордиевский тоже был с ними, рассказывал какие-то несмешные байки из своей молодости. Егор слушал его в половину уха и думал о своем. От Щегловска до Москвы всего нечего-то, три-четыре часа неспешной езды, но время с Гордиевским Егору показалось бесконечным.

Лара выступила блестяще, правда, ее волнение было слишком заметно: она так раскраснелась и, по всей видимости, горела, что небрежным жестом ладони прикладывалась то ко лбу, то к шее. Когда аудитория ей зааплодировала, внутри Егора пробудились хорошие чувства – гордость и уважение. Он с такой силой хлопал в ладоши, наверное, для того, чтобы Лара слышала только его аплодисменты и ничьи другие. Странно, подумал он в этот миг, с Эммой ничего подобного он не встречал; с Эммой он ощущал себя как на вечной пороховой бочке, постоянно ожидая взрыва. А от Лары веяло нежностью и спокойствием. Когда она спустилась с кафедры и вернулась на свое место, рядом с Егором, то Гордиевский протянул к ней руку и заочно поздравил с прекрасной защитой. Она улыбнулась ему в ответ, и их взгляды с Егором встретились. Это длилось недолго, секунду-другую, она первой отвела взгляд, а Егор остался с тяжелым чувством. Давно забытое, чувство домашнего тепла и счастья, когда еще был жив отчим. Прямо в аудитории, во время чужой защиты, ему стало холодно и захотелось, подобно какой-то пустой и разбитой лодке, прибиться к живому берегу. Все остальное время он провел, внимательно слушая чужие выступления и следя за собственным телом, чтобы оно ненароком ни на миллиметр не приблизилось к Ларе.

После защиты Гордиевский сразу же направился к себе в номер гостиницы, и наверняка, моментально уснул, потому как очень устал трепаться без умолку. Егор же с Ларой решили пешком гулять по вечерней Москве. В Москве Егор бывал часто: командировки, научные конференции, книжные встречи, иногда брал с собой Захара. Однако вдвоем с Захаром чаще всего они выбирались в Москву просто так, в выходные или на праздники. Егору нравилась Москва, особенно как она выглядит – большое суетное животное, вечно передвигающееся на тяжелых лапах и куда-то спешащее. Иногда он задумывался – а не переехать ли в столицу? Но вопрос так и висел в голове ненужной информацией, потому что переезжать из Щегловска он никуда не собирался: здесь был дом и здесь жили воспоминания, воспоминания о людях, которых уже не было.

Может быть, дело было в самом вечере. По-весеннему теплому, насыщенному, еще не остывшему от ласкового солнца, у Егора даже спина все еще была горячей, но ему лень было снимать легкую куртку и нести ее в руках. Они медленно возвращались в гостиницу, и Лара несла в руках небольшой букетик цветов, купленный Егором в честь защиты кандидатской. То ли вечер стал таким маслянистым, густым, что все полоски фонарного света слились в одну, будто глаза Егора застлало пеленой, то ли опускающиеся сумерки оседали на волосах Лары, окрашивая их в оттенок вязкого гречишного меда и распространяя запах по воздуху. Егор уловил эти знакомые нотки луговых трав, согретых за день летним зноем, запах сухой травы, запах загорелой кожи, запах соленого озера, остающийся на телах… Зачарованный, почти обессиленный, он ощущал, как практически падает в ее объятия, как он несется навстречу ее теплу, ждущему взгляду и приоткрытым мягким губам; как ее свободная от букета рука осторожно ложится ему на затылок, путается в волосах, притягивает. Еще до того, как их губы должны сомкнуться в поцелуе, а его руки должны обнять ее, Егор поймет, как он изголодался, словно бедный раненый волк, шныряющий в лесных трущобах в поисках тихого и безопасного места, как он безвольно готов сейчас рухнуть в первые ласковые руки незнакомки, лишь бы пожалели, пригрели, накормили…

- Извини, - говорит он, мягко отстраняясь, - этого не должно было произойти.

- Дело во мне? – испуганно шепчет Лара, а в больших добрых глазах как бешенная мечется надежда.

Больно, невыносимо больно говорить ей, что дело в нем, а не в ней. Больно осознавать, что он может изуродовать ее жизнь. Больно признавать, что он не намерен трогать ее красоту руками, что путь любви для него закончился давным-давно и что теперь у него только одни воспоминания, которые он изо дня в день черным прахом просыпает сквозь пальцы.

- Я заметила, что ты в некоторые моменты… Не знаю, какой-то другой… И этот твой взгляд, он меня волнует… – отзывается Лара.

От ее слов он вздрагивает. Так вот оно что! Вот о чем твердила ему Эмма.

- Ты боишься меня такого?

- Нет, что ты!

Лара слишком добра. Она снова делает к нему шаг, но он качает головой и отступает. Не надо, бормочет он, я не могу.

Она все понимает, по крайней мере, ему так кажется.

Оставшись один, он достал пачку с двумя последними сигаретами. И последовательно выкурил одну за другой. Этого было мало, не хватило остановить гул в голове, будто вырвавшийся на свободу рой пчел. Не думая о надвигающейся ночи, он отправился на поиски сигарет.

Эмма и Лара. Что бы стало, если бы Лара встретилась ему раньше Эммы? Что бы тогда было? Почему Эмма встала на пути у Лары? Почему Лара уступила ей?

В мерцающих отблесках ночных улиц мерещилась Эмма, красивая и самоуверенная, с кошачьими глазами; она, как будто сильный электрический разряд, ударила Егора прямо в мертвое сердце и вернула его к жизни. Без нее он парил где-то между настоящим и прошлым, забыв, что он мужчина. Она больно с ним поступила, но с болью пришла жизнь. Пока больно – живешь… «Эм-ма», - он произносит ее имя вслух, губы плотно и грубо сперва смыкаются и точно так же выпускают последний звук. «Эмма» - ее имя не оставляет выбора, ее имя требует произносить его твердо и решительно, в нем нет жалости, в нем нет сочувствия.

Любил ли он Лару? Разумеется, нет. Рядом с ней он пожелал ее жалости, словно в нем говорил беспомощный мальчишка, которого мать тащит по промозглым улицам Щегловска то к бабке, то к пьяному отцу домой, то на знакомство с отчимом. Ему бы лишь отдышаться в объятиях Лары на одно мгновение и снова бежать куда- то вперед. «Ла–ра» - язык на миг касается неба, возвращаясь назад и пропуская все гласные с выдохом из легких. «Лара» - имя из старого тургеневского мира, полного томных взглядов и прерывистых вздохов; мир, которым Егор зачитывался подростком у книжного стеллажа отчима, мир, в который однажды приоткрылась завеса и гулко захлопнулась, едва Егор успел туда заглянуть.

Сигарет он так и не купил той ночью, однако приобрел друга – Лару.

Они вернулись в Щегловск, и первым увидев Захара, Егор все понял. «За–хар» - звук свободный, без препятствий, как выдох облегчения, когда вместе с последним слогом расслабляются плечи и закрываются глаза.

Егор мог написать много писем на тему своего нелегкого и совсем недетского детства и бесподобного отрочества, когда он дышал другим, напряженным, словно искрящимся воздухом. К своему сожалению, он многое узнал о диких и жестоких улицах, которые не взращивали подростков, а растирали, словно зерновые жернова, в пыль. Егор с легкостью мог бы написать письмо о том, с каким трудом ему удалось выбраться из грязного мира, но о первой любви писать было слишком сложно. Наверное, потому что в те времена она походила на умирающие тусклые вспышки разряженного фонарика в кромешной темноте или на крошечные островки земли посредине опасно бурлящего океана – как тьма поглотила свет, а вода землю, так и его любовь поглотило жадное время.

Как-то раз мама сказала, что она начинает забывать прошлое. У меня и так-то память всегда была не очень, поморщилась она, а с возрастом еще хуже. Егор удивился: все его воспоминания хранились в голове, как в самой большой мировой библиотеке книги - каждая на отдельной полочке и обязательно датированная и подписанная. Он даже не путался в своих стеллажах. Описывая свою память, мама сравнивала ее с мимолетными картинками, или скорее фотокадрами, на которых крупным планом изображены самые яркие фрагменты: цвет, настроение, тон, чувство. Иногда Егор ее поправлял и говорил, как все было в действительности. Ну да, ну да, качала она головой, соглашаясь. И потому если бы Егор в своем письме написал, что ничегошеньки не помнит о своей первой любви, то солгал бы. И в первую очередь себе. У его воспоминаний была сила! И Егор боялся этой силы – она в одночасье могла увлечь его за собой в глубины отчаяния, где кружит черными крупицами пыль. Вот тогда бы он никогда уже оттуда не вернулся. Неужели имеет смысл писать в письме о встрече с Эммой в двадцать восемь лет или о встрече с Ларой в тридцать один? И чем же ты занимался до двадцати восьми, наверняка, спросит она? И он без всякой радости напишет что-нибудь бессвязное. Нужно ли это? Нет.

Он помнит, как два года назад впервые сел за свой последний роман, который пишет по сей день. Как долго думал, с чего начать первую главу, с какого воспоминания начать перекладывать собственную жизнь на бумагу. Он замер в ожидании ловить острые, словно уколы, отзвуки прошлого. Ему нужно снова погрузиться в тот опасный океан, где еще держится на одном волоске надежды крошечный островок его счастья, его первой любви. Погружается медленно, с оттяжкой раздвигая волны памяти, и вот вода захватывает его целиком. Он закрывает глаза – она рядом, открывает – все тоже… Он помнит ее не взрослой девушкой, а той девчонкой в непонятном пальто. С первой встречи с детдомовскими ребятами начинается первая глава его романа… Он переписывал его бесконечное количество раз, неизменной оставалась первая глава. Изменилось бы что-нибудь, не встретив он ее? На этот раз Егор не думал о себе и о переменах в своей жизни, он думал о ней – изменилась бы ее жизнь, если бы она не встретила его? Зачем он тогда влился в их строго ограниченный круг? Зачем на следующий день после знакомства пошел снова искать эту компанию? Так невыносимо много «зачем», что ответы не умещались ни в голове, ни в романе.

Еще год назад, когда Захар учился на первом курсе, они с Егором сидели на полу гостиной в квартире над липами: Захар читал учебники, а Егор украдкой писал роман, держа ноутбук на вытянутых коленях. Спустя какое-то время он встал и направился в кухню за стаканом воды.

- Тебе принести? – крикнул он Захару.

- Ага.

Вода медленно наполняла стакан, и в этом переливающемся звуке утонул вопрос Захара: «У тебя же на ноутбуке интернет есть? Я гляну кое-что?»

Егор дернулся с такой силой и резкостью, что наполненный стакан шлейфом потянулся за ним и, соскользнув со стола, ударился о пол. Все остальное Егора уже больше не волновало, он влетел в гостиную и, опустившись на колени, выхватил ноутбук из рук оцепеневшего Захара. Я ничего не видел, я ничего не видел, только и твердил тот. Поздно спохватившись, Егор сообразил, как гадко поступил – он бросился к Захару и сдавил его в объятиях, повторяя «прости». «Все нормально», - приглушенно произнес Захар. Вдвоем они сидели на полу и неловко обнимали друг друга: Егор с поникшей головой, уткнувшись Захару в выемку на плече, и Захар, ничего не понимающий, но с каким-то трепетом поглаживающий братскую спину. Вскоре Егор все-таки взял себя в руки и еще раз, более сдержанно, попросил прощения, после чего ушел к себе в комнату.

Ночью Егор не спал и знал наверняка, что Захар тоже не спит, – кожей чувствовал его открытый взгляд. Боже, как же он испугался! У него чуть сердце не выскочило из груди, даже сейчас пробивала редкая дрожь при представлении того, что Захар мог прочесть. Егор накрыл ладонями лицо, ему хотелось укрыться сильнее, раствориться в густом мраке комнаты. Сквозь тишину он услышал тихие шаги, ровные, спокойные, нацеленные. Они остановились в дверях его комнаты, и он едва постучал по незапертой двери:

- Егор, ты не спишь?

- Нет.

- Можем поговорить?

Егор кивнул, но позже сообразил, что в темноте жест почти не различим. Он сел, спустив ноги с кровати. Рядом присел и Захар.

- Я не знал, что ты пишешь новый роман.

Егор постарался рассмеяться и сделать тон более дружелюбным:

- Я всегда что-нибудь да пишу. Такой уж я.

Молчание давило. Глаза привыкали к телесным очертаниям Захара, и Егор уже начинал различать его движения: нервозное заламывание пальцев и покачивание одного колена из стороны в сторону.

- Я даже не успел ничего прочесть, - он вздохнул. – Только так…

- Что?

Захар тяжело выдохнул:

- Там было что-то про Эмму.

Было.

- Егор, скажи мне, пожалуйста, только честно. Это из-за меня вы тогда с ней расстались?

- Нет, разумеется, нет!

Егору даже полегчало от того, что Захар спросил именно это. Он ждал других, более ужасных вопросов.

- Вы же любили друг друга.

- Не совсем так. Нравились. Имели притяжение друг к другу, так будет правильнее.

- Значит, я не виноват, что вы расстались?

- Ну, говорю же, что нет, - и Егор обнял Захара за плечи, напряженные, как мяч надутый тяжелым воздухом, но потом Егор ощутил, как он едва уловимо ластится ему под руку, и по телу расплылась волна заботливой нежности, прямо как в былые времена.

- Просто мне всегда казалось, что из-за меня ты одинок.

- Одинок?

- Да. Помнишь же, каким эгоистом я был в детстве?

- Эгоистом? Ты им никогда не был.

Захар отодвинулся и полностью взобрался на кровать, укладывая себе на скрещенные по-турецки ноги подушку, и принялся водить по ней ладонями – он нервничал. Мне никогда не нравилась Эмма, начал он. Я втайне всегда надеялся, что однажды вернусь из школы и найду тебя у нас дома, одного, и ты останешься с нами навсегда, ну или заберешь меня к себе. Мне хотелось, чтобы мы по-прежнему гуляли вдвоем, играли, в общем, проводили все время вместе. Не только без Эммы, а вообще без кого-либо третьего, понимаешь? Мне всегда тебя было мало.

- Понимаю, - выдохнул Егор и коснулся руки Захара, теплой и родной. – Ты ни в чем не виноват. Просто так получилось.

- Да, но ты больше никого не встретил, ни с кем не встречался. Я боюсь думать, что все это из-за меня.

Егор хотел его перебить, успокоить, что он глубоко ошибается, ведь дело действительно в том, что ему больше и не хотелось с кем-то встречаться, но Захар продолжал говорить, нервно сжимая его руку своими пальцами.

- Мы говорили с мамой, и она тоже считает, что у тебя должен кто-нибудь появиться. Тебе всего тридцать семь…

- Вы обсуждаете меня с мамой? – хохотнул Егор, что чуть не упал с кровати, но Захар удержал его за руку.

- В хорошем смысле. Ты больше всех заслуживаешь иметь настоящую, свою семью.

- Ты и есть моя семья, Захар, - он прикоснулся кончиками пальцев до его щеки, еще пока безбородой и юношеской, не знающей горя и печали. Как ему объяснить, что вся цель его жизни – делать так, чтобы горькая сторона жизни не дотронулась до Захара.

- А если я влюблюсь?

- Это будет прекрасно!

- А если я не хочу влюбляться? – вскинул голову Захар.

- Что за глупости ты говоришь?

- Ведь тогда у меня будет другой близкий человек, ближе, чем ты. А я этого не хочу.

Без всяких слов Егор притянул к себе Захара и разрешил ему на один вечер побыть маленьким мальчиком; взял на себя его страхи и пока ерошил ему волосы на затылке – отчетливо понимал: раз он уже боится влюбиться, значит, все скоро произойдет. Они уже на пороге.

Когда Захар вернулся к себе в комнату, Егор включил ноутбук и принялся перечитывать первую главу. Глаза забегали по строчкам, возвращая в тот далекий год, в то далекое весеннее утро, когда он убежал после школы искать новую компанию друзей, и нашел все на том же месте и все тех же: Юрка, Катька в том же непонятном пальто, Лизка, Машка и Вадик, недоставало Юрца, кажется. Машка и Лизка, как и прошлым днем, катали грязного снеговика, на этот раз нового и большого – оставалось скатать только голову. Егор присоединился к ним, и уже катал другого снеговика вместе с Катькой, у которой были такие маленькие руковички, все в крошечных кристалликах снега. Она все время хлопала ладонями, стряхивая с них снег, и пыталась спрятать растрепавшиеся темно-русые волосы обратно под шапку. Он хорошо помнит свой жест – как он снимает свои варежки и помогает убрать ей волосы, чуть-чуть влажные. Помнит ее растрескавшиеся алые губы и горячее дыхание, вырывающееся облачком пара. Помнит, когда они водрузили голову снеговика, он побежал домой к бабке и застучал в ее дверь так рьяно, что она, наверное, там перепугалась ко всем чертям. «Вернулся, гаденыш!» - она схватила его за воротник, но Егор ловкий и смелый, изворачивается и прямо в башмаках бежит в кухню, хватает две морковки, что покраснее и покрупнее, и шмыгает в неуспевающую закрыться входную дверь под бабкин крик: «Ах ты, сукин сын, мою морковку воруешь!». Ослепленный внезапно возникшей откуда-то из глубин живота радости он мчится через дворы к Катькиному и его снеговику, он даже смеется на бегу – надо же, как смешно звучит, их с Катькой снеговик! Он вбегает на площадку и застывает, сбитый с толку.

Какой-то мальчишка, старше ребят лет на пять-шесть, распинывает снеговиков; в его подростковых движениях совершенно неподростковая злость. Егор приближается, он встречается с чужой злостью в глазах и чувствует, как и в его собственном взгляде загорается ненависть. Рядом плачет Машка, она рыдает так самозабвенно, что Лизка тоже начинает рыдать. Из кармана Егор достает морковки и с сожалеющим видом протягивает их девчонкам, ведь он хотел как лучше, чтоб снеговики получились настоящими, с красными носами, а теперь одни колобки от них остались. Машка берет морковку и принимается ее грызть, а Егор от удивления рот раскрыл. «Это нос!» - шепчет он. «Какой нос?» - сквозь слезы отвечает Машка и дает вторую морковку Лизке, которая тоже тянет ее в рот. В отчаянии Егор глядит на Катьку, молчаливую и тихую; она смотрит на него… и все понимает. И Егору кажется, что одними глазами она просит его молчать, не отбирать у них эту неожиданную радость. А тем временем злой мальчишка, разрушив всех снеговиков, толкнул со спины Егора в колючий и грязный сугроб и, подхватив под локоть Катьку, прорычал ему прямо в лицо, чтобы больше Егор не встречался у них на пути, иначе он его, как этих снеговиков, уничтожит. Егор уже готов был пустить в ход кулаки, но колючий снег не хотел отпускать его; он карабкался ногами и руками, но все тщетно. Он помнит, как молчаливая Катька все глядела на него через плечо и слегка покачивала головой. Тогда он рассердился на нее, что смела смеяться над ним, беспомощным из-за дурацкого сугроба, и даже не догадался, что она хотела этим сказать – «не ищи нас больше». Если бы он только послушался ее! Однако Егор был слишком упрям, таким упрямым, что когда Юрка украдкой протянул ему руку помощи, оттолкнул ее. «Ты, Егор, не обижайся. Это все Леха, он не разрешает нам дружить с «домашними». «Домашние?» - переспросил Егор. «Домашние – у кого есть родители. У нас их нет, потому мы всегда должны быть вместе, а тебе среди нас места нет!». И Юрка галопом кинулся догонять остальную компанию.

Егор был слишком упрямым. Ему хватило упрямства разбить этот круг и схлестнуться с Лехой. И пока все следующие годы будет идти война, в глазах Кати Егор будет видеть только один-единственный взгляд, направленный на него: ее и Егора связывает тайна, которую никто и никогда не узнает.

Егор еще раз подумал, прежде чем писать на чистом листке про первую любовь. Он не позволил читать Захару свой роман, потому что тот мог узнать его тайну. И по той же причине он не может написать письмо о первой любви – на каком-то внутреннем, подсознательном уровне он боится, что и письма кто-нибудь сможет прочесть. Это то, что он уже много лет хранит, и даже сейчас, когда он держит в пальцах ручку, а на столе лежит чистый лист, затылком он ощущает Катин взгляд, а на плече ее ладонь.

В письме он написал об Эмме и Ларе, а про первую любовь попросил больше его не спрашивать. Он должен оставаться честным с самим собой, с Катей и незнакомкой, с которой вступил в старомодную дружбу по переписке. И прежде всего он должен оставаться честным с Захаром.

8

- В каком году ты родилась?

- 1987.

- А число?

- 23 августа.

Ульяна призадумалась, нахмурив брови. Милена настороженно следила за ней.

- Что-то не так? – не выдержав долгой и изнуряющей тревожностью паузы, спросила она.

- Да так… я кое-что вспомнила, - задумчиво ответила Ульяна, и в глазах ее мелькнула печаль.

В Щегловске, откуда родом Ульяна, 23 августа 1987 года на детский сад упал самолет. Во сколько, мгновенно уточнила Милена. Во время обеденного сна. Все спали, и в общем-то никто ничего не почувствовал, тише добавила Ульяна, пытаясь не глядеть в испуганное лицо Милены. Ужасная трагедия, врагу не пожелаешь. Родители одного ребенка – девочки – жили в соседнем подъезде, а после развелись. Мужчину больше никто не видел, а женщина с ума сошла. Вот такие дела.

- А как звали девочку, не знаешь?

- Женя, кажется.

После этого разговора Милена с трудом доработала до вечера и точно с таким же трудом добрела до квартиры, которую они когда-то снимали вместе с Ромой и в которой теперь жила она одна, совсем одна. Она долго сидела на деревянном стуле в прихожей и смотрела пустым взглядом на стену. Вероятнее всего, Ульяна удивилась, когда она уточнила время падения самолета. Но для нее это было важно, чертовски. Время своего рождения она не знала: утро, день, вечер или ночь. Или время обеденного сна. Когда кто-то лишался жизни, то на ином конце страны зарождалась одна ненужная жизнь. Как насильно приговоренная к жизни проклятая душа, она разрыдалась. Этой же ночью она не спала и все думала, что давно уже ничего не спрашивает у мамы. Не задает ей сотню, тысячу вопросов за ночь. Не спрашивает, почему она ушла, почему оставила ее одну на всем белом свете, почему не снится ей, а если и приходит во снах, то всегда упорно молчит. Поговори со мною, мама! Кричала в тех снах Милена, захлебываясь слезами отчаяния. Поговори со мною! Мамино лицо обычно было мутным и мерцающим, но точно таким же молодым и красивым, как и на старой фотографии. Милена тяжело просыпалась и долго отходила ото сна, который приносил такую невероятную по силе боль в ее глубокой душевной ране. Она глядела в темный потолок и вспоминала слова Ульяны. Дети, ни в чем неповинные дети, по чьим тонким нитям судьбы клацнуло бездушное лезвие. Мама, как же так? Почему умирают дети и умирают родители? Почему он не забрал меня к тебе, а позволил уйти другим? Мама? Ты слышишь меня? Почему ты молчишь?

Она села в кровати и спустила ноги на прохладный пол. В эту ночь сильно хотелось уехать из Приморья обратно в Михайловск. Пусть ненадолго, хотя бы на пару дней. Признаться честно, она скучает. И не важно, что ее там больше ничто и никто не ждет, там остались места памяти. И иногда, в особо трудные минуты, они зовут к себе.

В дни, когда бабушка Зоя перестала вставать с постели, они много разговаривали. Разумеется, больше всего говорила бабушка, а Милена виновата молчала. Вот ведь странно, раньше в детстве все было наоборот – она болтала, а бабушка, хмурясь, отмалчивалась. Она попросила ее показать старые фотографии, еще раз.

- Может, не стоит, - не поднимая головы, предложила Милена. Бабушка в эти захлебывающиеся последние минуты все чаще просила альбом, и ничем хорошим, кроме слез и ухудшения положения, это не заканчивалось.

- Последний раз, - попросила та.

Умирающему нельзя отказать. Ни в глотке воды, ни в старых снимках.

Она попросила подложить подушку под голову повыше, чтобы самой держать фотографии. Может, не стоит, опять начала Милена. Но бабушка лишь помотала головой: справлюсь, столько лет терпела, а тут разве несколько минут не выдержу?

Пока бабушка Зоя рассматривала застывшие черно-белые лица и вспоминала каждого, Милена размышляла над тем, что станется с этим несчастным альбомом памяти? Когда бабушки не станет, она заберет его себе и, возможно, тоже будет с возрастом вглядываться в тусклые снимки, прокручивая в голове крошки от воспоминаний. У Милены короткая память, у нее останутся только образы и история, переданная бабушкой. Сможет ли она позже рассказать своим детям те же истории и показать те же самые фотографии? Но если она однажды, как и бабушка Зоя, потеряет своих детей… Кому достанется эта память? Кто когда-нибудь откроет альбом и посмотрит на бабушку в платье «для портрета», на деда в пиджаке с военными медалями, на Свету, Ваню, Женьку, на саму Милену в коротеньких цветастых платьицах и с косичкой.

- Какая ты смешная здесь? – прервала ее мысли бабушка.

- Где? А, тут… Да, кажется. Сколько мне тогда было?

- Лет пять, наверное.

- Да, смешная.

- Жаль это платье. Где ты тогда его так в грязи испачкала-то, а?

- У речного обрыва. Вверх карабкалась, а камни в дождь скользкие были.

Бабушка Зоя помолчала. И потом сломленным голосом сказала, что все мы карабкаемся вверх по скользким камням. И дед Алексей карабкался, и Света, и Иван, и Женя, и она тоже карабкалась. Только ничего не вышло. Где они теперь все? Сколько ей еще осталось времени? Милена вздрогнула: не надо так говорить, ты выкарабкаешься. Ох, Милена. Нет у меня больше сил карабкаться: ни сил, ни желания. Хочешь знать, к чему я пришла под конец своей жизни? Милена ответила «да», но на самом деле она не хотела этого знать. Жизнь – не бесценный дар и не чудо, и даже не борьба. Бесценный дар, который обесценен самой смертью. Чудо, которое гаснет с годами, стареет и теряет силу своей чудесности. И борьба, в которой одни побежденные. Одна маята и никакого утешения, только карабкаемся и карабкаемся, карабкаемся и карабкаемся, надеясь, что вот наверху уж точно заживем. Я устала карабкаться.

- Как же тогда жить? – спросила Милена, не поднимая головы и уже думая о своем.

- Не знаю, не знаю. Наверное, никто не знает.

Однажды Женька заявила, что могла бы быть артисткой. И Зоя рассмеялась. Конечно, артисткой-артисткой!

- Ну а что? – с вызовом поглядела Женька. – Думаешь, я не справлюсь?

- Почему не справишься? Справишься!

Она окинула взглядом дочь. Красавица. Настоящая артистка, право слово. Может быть, и жизнь у нее другая сложится: счастливая, яркая, добрая и без потерь. После смерти сына… нет, язык не поворачивается такое говорить. Он не погиб, она его потеряла. Упустила. Недоглядела. Ее вина безмерна, и она всю жизнь, до самых своих последних дней, будет винить себя. После того, как они потеряли сына, Алексей замкнулся, почернел и больше не выходил из своей печали. Они до самой зимы бродили по берегу реки в пустой надежде, не разговаривая друг с другом и не смотря друг другу в глаза. Иногда Зоя подумывала, не возненавидел ли ее муж? Но так ничего и не спросила. А потом стало слишком поздно. Замкнутый в своем горе Алексей стал все чаще говорить о войне и своих боевых друзьях, выживших, погибших и бесследно канувших в реку военной истории. Зачем ты сейчас мне это рассказываешь, все-таки спросила у него Зоя. Он подумал и посмотрел на нее: не знаю.

- Тебе, Жень, надо перебраться в город, - сказала она дочери.

- В Михайловск?

Без раздумий Зоя ответила:

- Нет. В другой. Этот город нам счастья не принесет. Наверное, не принял он нас.

- Разве мы сделали ему что-то плохое?

- Я не знаю. Но он точно не хочет, чтобы наши дети ступали по его земле.

Это была очень хорошая идея. И Зоя принялась ее вынашивать. Может быть, и правда во всем эта чертова земля виновата – не хочет принять их? Неужели так возможно – взять и не принять свое творение? Мысли мыслями, но пусть Женька лучше уезжает.

Однако вскоре все как-то закрутилось и завертелось само собой помимо воли Зои. Женька изо дня в день хорошеет и хорошеет, больше красуясь перед зеркалом. Платья сама себе шьет, прически какие-то причудливо-пышные сооружает, что Зоя ахает: куда столько волосы расчесываешь, выпадут же все? И губы красной помадой красит! И по вечерам все с подружкой куда-то бегает! И, наконец-то, Зоя окончательно поняла, что Женька влюблена, а не в артистки собирается.

- Ну и кто он? – одним зимним вечером поинтересовалась она у дочери. Они сидели вдвоем за обеденным столом у растопленной печи в темноте маленькой кухни и слушали, как огонь бушует за железной заслонкой, а за окном лютует стужа. В особенно морозные зимние дни Зоя часто просила Женьку посидеть с ней перед жаркой печкой. Эти дни напоминали ей один страшный, застрявший в памяти день. День скорби, день печали и день невообразимого горя. Она обнимала Женьку за плечи и ощущала тепло ее тела, как становилась горячей от печного жара ее кожа, как под рукой у нее билось живое сердце. На мгновение она забывала, что беда в их доме была.

- Кто он? – Женька стыдливо опустила глаза вниз и протянула руки ближе к жару, будто озябла.

- Кто-кто, сама знаешь!

Вместо ответа Женька бросилась к матери в объятия и уткнулась лицом. Наверное, что-то шептала ей, потому что Зоя толком ничегошеньки не разобрала. Один шепот через слезы радости и заливистый девчачий смех. Ну и дуреха, подумала Зоя, ну и дуреха! Чего же ты плачешь-то, глупая! Любовь же – радоваться надо, а не рыдать! И сама свободной ладонью вытерла свое мокрое от слез лицо.

С Володькой, соседским парнем, Женька познакомила родителей не сразу. Стеснялась, говорит, а вдруг не понравится или против него будете. Зое он понравился, но ничего особенно-интересного она в нем не нашла. Обыкновенный парнишка, она часто его видела в поселке, когда еще мал был: мяч гонял с толпой ребят, палками по забору стучал, птиц гонял, в речке купался, зимой с ледяной горки на школьном портфеле катался. Когда молодые вечером покинули дом, Зоя спросила: Алексей, как тебе? Она спросила мужа без надежды на ответ, просто потому что привыкла у него спрашивать вещи подобного рода, она привыкла с ним всегда советоваться, делиться. Вот и сейчас. Алексей, как тебе парень дочери?

- Парень? – он перевел на Зою пустой, отсутствующий взгляд. – Дочери?

- Да. Сейчас с нами за столом сидел, чай с булочками пил. Как думаешь, хороший он парень?

- Хороший? Наверное, хороший. Я, должно быть, отвлекся.

- Да, так и есть.

Алексей постарел. Глаза потухли, волосы поредели, голос охрип, а крепкий и надежный стан, коим он был наделен, когда они поженились, сломался. Ничто не вечно, подумала Зоя и повела в спальню мужа, поддерживая его за плечи. Перед тем как раздеть его и уложить в кровать, она глубоко и тяжело вздохнула. Откуда, откуда же в их семье столько печали? Она плотно подоткнула одеяло под тело мужа, а он напоследок перед сном спросил: все ли, ребята с фронта, вернулись? Все, ласково заверила она, все, спи спокойно.

В конце весны они сыграли свадьбу. Глядя на невесту-дочь, Зоя плакала. Сколько бы сейчас лет было Свете, Ивану? Уже и внуки вокруг стола бы бегали, резвились, смеялись. Шумно бы было в их доме. После свадьбы Женька уйдет в дом мужа, а им с Алексеем останется вдвоем делить боль и тоску. И с каждым прожитым днем Алексей будет отделяться от нее все дальше и глубже в свой собственный мир, из которого он уже никогда не возвратится. Они с ним больше не живут обычной жизнью: не разговаривают, пока завтракают или обедают, не говорят о погоде, не говорят друг о друге и не вспоминают прошлые годы. Он словно провалился в бездонный колодец и даже не пытается карабкаться наверх к свету и чистому воздуху, и если по первой она звала и кричала ему, то сейчас слышит только собственное насмешливое эхо, от которого досада закипает в груди. Как-то Зоя спросила мужа, помнит ли он ее молодую? Он поднял на нее свои пустые глаза и переспросил: кого я помню? Кто-то слева закричал «горько!», и молодые робко поцеловались. Боже, как горько, как же горько! Она все никак не может остановить свои горькие слезы, поглядывая то на счастливую дочь, то на опустошенного печалью мужа, который не понимает, для чего сидит за большим столом в окружении крикливой толпы. На прощание она целовала Женьку в обе щеки и почему-то не захотела ее отпускать, пока Володя нахмуренно не сказал, что им пора в их теперь дом. «Мамочка, что ты плачешь! Я же замуж вышла, а не умирать собралась!» - с улыбкой сказала Женька и крепко обняла мать. А потом ее за руку, такую хрупкую и тонкую, властно взял Володя и повел за собой. Он ни разу не обернулся на Зою, только Женька трижды повернула голову назад, все улыбаясь и помахивая свободной рукой. Не зная отчего, внезапно Зое захотелось бежать за ней следом и кричать «остановись!», она даже выбросила вперед правую ногу и набрала в грудь больше воздуха и смелости, но… Что же это такое опять? Почему непрошенное дурное предчувствие опять не отпускает ее, когда вокруг столько радости на чужих лицах? Может быть, в ней, как и в Алексее, что-то сломалось или выключилось, что она не видит счастье, что она не верит будущему дню, который так сладко обещает стать другим. Сделав шаг назад, она отступила. Не бывает же в жизни так, что людей окружают только реки горя и грусти, где-то же существуют и иные воды – воды счастья и радости? Может быть, Женька отправляется именно туда? Да, отступи, Зоя, отступи. Думай о благе, желай благо, и да прибудет оно с нами! Она перекрестила их новый путь и зачитала вслед молитву. Боже Милосердный, Боже Милостивый, спаси и сохрани…

Милена погладила руку бабушки. За последние почти двадцать лет она сделала впервые это с любовью, и от этого ладонь ее трепетала. Ну почему, почему за всю жизнь они так и не смогли стать друг другу близкими и родными людьми по-настоящему, а не только по крови? Почему бабушка, та самая бабушка, о которой мечтают чужие дети, никогда не обнимала ее, не целовала, не шептала добрых и славных слов, не радовалась за нее, не выслушивала ее любовные тайны. Ей было абсолютно не понятно, почему бабушка не только в пьяном угаре, но и в трезвом уме и доброй памяти обвиняла в смерти матери, а она, пока достаточно не повзрослела, на самом деле считала себя виновной, и слова бабушки висели над ее шеей острым лезвием. А иногда, бывало наоборот, если уже Милена билась в истерике, задавая сумасшедшие вопросы, почему именно она растет без родителей, хотя у всех-всех в школе есть родители, бабушка ледяным тоном отметала вопросы, как назойливую и докучливую муху, и говорила, что жизнь такая, и хватить ныть! Почему они всегда холодны друг к другу, как две острых ледышки? Милена видела, как сильно дрожат пальцы бабушки, в которых она держит старые фотографии, как изуродованные жестоким временем руки еще цепляются за светлое прошлое на картинках. Как потускневшие глаза еще жадно всматриваются в сияющее лицо Женьки и наполняются слезами горя. Почему бабушка так безусловно любит этот безмолвный альбом, любит Свету, Ивана, Женьку, но никогда не хотела любить ее? Ей вовсе не хотелось думать о страшных вещах, но мысли сами вертелись в голове: если бы ее фотография тоже покоилась в альбоме памяти – полюбила бы ее бабушка тогда?

- Откуда в нашей семье столько печали? – проговорила бабушка, и Милена знала, что отвечать ей не нужно.

Зоя со времени свадьбы не видела Женьку больше трех месяцев.

Внезапно она перестала приходить в родительский дом, а когда Зоя поспешила наведаться к дочери, то Володька вырос у нее на пути: брови, сведенные на переносице, стеклянный взгляд, острый подбородок. Он глядел на нее так, что об его взгляд она боялась порезаться.

- Володя, где Женя?

- Нет ее. – Собой он перегородил дорогу в дом.

- Как же ее все нет и нет? Когда бы я ни пришла.

- Сами знаете. Швеей работает в городе. Рано утром на первом автобусе уезжает, поздно вечером приезжает на последнем автобусе. Ночью мы спим. А по гостям нам времени ходить нет.

- Господи, что такое ты говоришь? Какие гости? Я мать!

Она двинулась вперед, но мужская рука больно и намертво удержала ее локоть.

- Володя, что это такое?

- Я же говорю, ее нет дома! Она вечером будет здесь, вот вечером и приходите!

И Зоя пришла. И Женя размеренно повторила: рано утром уезжаю первым автобусом, приезжаю последним. Да что за чепуха, честное слово! Что ты все как заезженная пластинка, уезжаю-приезжаю? Что происходит?

Женя, поглядев на мужа, покачала головой и еле заметно улыбнулась: все хорошо.

Что не все хорошо, Зоя хорошо поняла, однако что делать не представляла. Дочь все повторяла, что с ней все хорошо, и зря, ты, мамочка, волнуешься. Просто они с Володей жизнь семейную обустраивают, и не всегда получается как следует.

- Ругаетесь? – поспешно спросила Зоя.

Женя от вопроса извернулась, подошла к столу и принялась сухим полотенцем протирать сухие чистые блюдца.

- Вы ссоритесь часто, да? – уже настойчиво повторила свой вопрос Зоя.

- Нет… не то, чтобы ссоримся… просто… - она все не глядела прямо в глаза матери. – Как сказать, не знаю. Ревнует он меня сильно. Вот как.

- Ревнует? Господи, как это? К кому?

Только сейчас она подняла голову, и Зоя увидела в глазах дочери странный, почти лихорадочный блеск. Не к добру.

- Ко всем. И к тебе тоже.

Зоя ахнула и закрыла рот ладонями.

Что это такое, Алексей? Он нашу родную дочь к нам же ревнует! Как это понять, Алексей? Алексей?

Алексей оторвался от созерцания сквозь кухонное окно дворовой калитки. И Зоя зачем-то тоже поглядела в окно. Что она там не видела? Алексей? Ну не молчи, скажи мне хоть что-нибудь!

- Женщина, - зашевелил он губами. – За окном.

Она снова повернула голову на вид из окна и увидела там соседку, копошащуюся в своем огороде за их общим забором. И внезапно слезы хлынули из глаз. У кого просить помощи? Боже! Боже! Боже! Если ты меня слышишь, подскажи, помоги!

- Хорошая женщина? – спросил Алексей, указывая на соседку.

- Я, знаешь, о чем чаще всего думаю? – бабушка Зоя отложила фотографию деда Алексея, и Милена взяла ее в свои руки. Надо будет достать его пиджак с орденами и медалями. Про некоторые ордена интересовалась администрация города – хотели в музей боевой славы забрать. Бабушка не отдала, сказала: все после моей смерти, а пока живая – чтобы в моем доме ваших городских жоп не было. Так и закричала из своей спальни: «Вы дети от блохастой суки! Когда он без памяти сидел на крылечке, да помирал, где вы были? Жопы свои на стульях грели! А теперь вам его медали подавай! Хрен вам! Хрен! Миленка, закрой дверь!» - Наверное, я виновата в том, что у Алексея такая судьба выдалась. Зачем именно я ему на пути повстречалась? Зачем в меня влюбился и замуж позвал? Ведь он всю войну прошел. От пуль его вражеских и предательских уберегло. Всегда смеялся, что лишь исцарапанный вернулся, будто заговоренный. А потом… Дочь, сын, потом снова дочь. А потом он всех забыл.

Бабушка немного помолчала.

- Войну же он помнил, - напомнила Милена.

- Помнил. Еще как. Я по молодости, дурочка, все у него допытывалась, мол, расскажи, как там было. А он все молчал и молчал. Вот как, Миленка, бывает-то.

Сначала Зое на Женьку пожаловалась соседка. Говорит, твоя дочь совсем зазналась, раз замуж вышла! Не здоровается, не смотрит в мою сторону! А вчера и вовсе такое вытворила, хоть стой, хоть падай! Идем с ней, говорит, по одной улице: я в магазин, а она из магазина мне навстречу. Как увидала, да так и рванет на противоположную сторону дороги. Я ей Женя, Женя, Женя, а она и усом не ведет! Вот зазнайка какая! Вскоре и другие жители поселка стали болтать, что Женька от рук отбилась, в гордячку превратилась. Первым же делом Зоя бросилась к дочери за объяснениями. «Им кажется, всего-то», - ответила та. И когда с чувством обреченности Зоя побрела по дорожке обратно к себе домой, то не заметила, как учительница Женьки, женщина уже в годах, выросла у нее перед глазами.

- Зоя, надо бы поговорить.

- Надо бы.

Женщина поведала ей и свою историю встречи с Женей: это случилось неделей ранее, у магазина. Женя так обрадовалась, когда меня увидела, стала расспрашивать про школу, уроки, учеников. Ласковая была со мной, улыбчивая. «Как, Женя, твоя жизнь?» - спрашиваю я. «Спасибо, все хорошо», - быстренько, как птичка, проворковала она, а сама все по сторонам озирается, будто боится чего или ждет кого. Вышли мы, значит, из магазина, да Женя и говорит: давайте, я вам с сумками помогу? Я подумала и не стала отказываться. Не успели мы и двух шагов от магазина сделать, как Женька застыла, руки с тяжелыми сумками так и ухнули вниз, лицо сделалось бледное-бледное, и рот приоткрылся. «Извините, - говорит, - меня. И за сумки, и за… в общем за все». Сумки мне обратно отдала и бегом в противоположную сторону. Только потом я заметила его, как он будто тень вдоль чужого забора скользит. Не ладная у них жизнь семейная-то, Зоя.

С минуты, пройденной после этого разговора, Зоя тоже обратилась в тень. В тень своей дочери. Стала подкарауливать ее везде: у дома, у работы, у магазина. На первый взгляд, ничего необычного она не заметила. Все Женя делает по часам, никуда не опаздывает, но и никуда не спешит. Только иногда оборачивается и глядит куда-то… Не могла же она ее заметить? Чуть погодя Зоя стала внимательнее, и вправду дочь ни с кем не здоровается, все больше себе под ноги смотрит или опять оборачивается, как-то ближе к краю дороги держится. И лишь позже Зоя догадалась, что не она одна следит за Женькой.

Стала Зоя думать, как бы ей пригласить дочь к себе одну, без мужа. Но ничего не выходило. Володька как репей так и вязался за ними по пятам: она его и так и эдак пыталась спровадить: пойди воды в дом натаскай, а то Алексей приболел; вертушку на калитке, что ли, почини, а то вон как расхлябалась – заходи, кто хочет! Он парень-то рукастый, этого не отнять, вот Зоя и придумывала различные дела, лишь бы с дочерью наедине остаться. Только помимо того, что он рукастый оказался, так еще и смекалистый – едва Зоя к Женьке прижмется поближе, как он кричит: Женя, поди-ка сюда, подсоби! Ну чтоб черт тебя обратно забрал! Скорее в аду похолодает, чем он ее одну оставит!

Впрочем, все решила сама Женька. На прощание, сделав вид, что крепко целует мать, прошептала ей на ухо: он на два дня в Новосибирск уезжает, если доживу – приду.

С каменным лицом Зоя смотрела им вслед. Что значит, если доживу?

Дни тянулись мучительно долго. Ночами Зоя плохо спала и прислушивалась к каждому шороху, а днем считала минуты до появления дочери. Сказать, что хуже – дни или ночи – было превыше ее сил. Ночью, когда Алексей рядом плохо спал, что-то бормоча, выкрикивая чьи-то незнакомые имена и иногда точно пугаясь, Зоя не могла сдержать слез. Они душили ее беспощадно: хотелось выть, кричать, рвать волосы на голове и простынь под собой. В минуты недолгого сна мерещились Света и Иван, бледные и холодные, они стояли у калитки дома по одну сторону и звали Женьку сиплыми голосами. «Уходите, уходите прочь!» - кричала им уже не своим голосом Зоя и размахивала руками, отгоняя призраков прочь от калитки. Просыпаясь, она хваталась за голову, и боль ломала ее душу пополам, где же это видано гнать своих детей? Шепотом она искала ответа у тишины и пустого взгляда мужа, склоняла колени и голову перед светлым и ясным образом: Боже, помоги, защити, спаси!

Дочь ворвалась в дом ближе к вечеру. Растрепанная, взмыленная, с диким взглядом, она была похожа на лошадь, которую гнали без остановок сплошные мили подряд. То ли плакать, то ли радоваться – Зоя не знала, особенно когда опустила глаза вниз и не увидела в руках дочери каких-либо сумок, чемоданов, одним словом – ее вещей, с которыми она сбежала от мужа. Будто прочитав мысли, Женька виновато прислонилась к стенке и тихо по ней сползла с тяжелым стоном отчаяния. Услышать сразу две новости, одна из которых была безоговорочно радостной, для Зои стало равносильно удару по голове. Женя остается с мужем, потому что ждет ребенка… И любит мужа своего распроклятого.

На этих словах бабушка Зоя откинула голову на подушку и закрыла глаза, по щекам заструились слезы. Милена уже хорошо знала эту историю и так же хорошо знала, что именно на ней бабушка не может сдержаться. Слишком больно, слишком памятно. Однажды она сама, набравшись смелости, подошла к бабушке и попросила: расскажи мне о смерти матери. Ей просто необходимо было знать, в чем же она виновата. Что она сделала такого, что мать умерла такой молодой и красивой, оставив после себя фотографии, подходящие для кинопроб. Что Я сделала? И бабушка, ни секунды не сомневаясь, ответила: ты родилась. И гром ударил в землю, и небо разверзлось, и земля раскололась на две части под ногами Милены.

Милена никогда и никому не рассказывала, каким образом осталась без родителей. Потом это как-то само собой получилось – рассказала Роме, когда они уже стали близки. Он тогда прижал ее к себе плачущую и погладил по голове, сказал, что все в прошлом, а прошлое не стоит ворошить. Еще он как-то обмолвился, что слышал от кого-то, уже не помнит, ту страшную историю. Да что говорить, тогда весь Михайловск говорил о случившемся. В то время в маленьких городках подобные случаи раз на сто лет приходятся. Ульяне она ничего не сказала, потому что Ульяна сама очутилась в Приморье по той же причине, что и Милена: сбежать от прошлого, начав писать новую книгу настоящего. Ульяна – замкнутая, молчком работала в баре, смешивала напитки, подавала кофе и выслушивала порой совершенно идиотские истории-исповеди, порой грустные и жизненные. Иногда Милене казалось, что в один миг Ульяне все осточертеет, и она разобьет стакан о голову клиента, как она это сделала, когда услышала, что Милена и Цветков Александр Сергеевич, новый владелец кондитерской (по словам Ульяны, мажор московский или Пушкин недоделанный) решили пожениться. «Какая же ты дура! - вырвалось у Ульяны, первый раз за всю их дружбу. - Просто поверить в это не могу!» В предстоящую свадьбу и сама Милена не могла поверить. Потом они поссорились и долгое время не разговаривали, отлично догадываясь, что от ссоры страдают обе. «Все молчишь?» - спросила первой Милена. «Ты тоже всегда молчишь» - ответила Ульяна. И тогда Милену словно озарило. Всю жизнь она молчит. А ведь ей, между прочим, есть что сказать! Ничего не сказала Роме, и ничего не скажет Цветкову о прошлом: о смерти родителей, о бабушке, которая не любила ее, потому что считала, что если бы ее дочь Женя не решилась оставить ребенка, то не погибла бы; не скажет, что по ночам говорит с мамой, собирая ее образ из обломков историй и клочков фотографий; не скажет, что у нее не сохранился тот памятный альбом; не скажет, как в один тихий вечер умер дед Алексей; не скажет, как у нее на руках умирала бабушка Зоя, а она все никак не могла забыть обиды… Все это она расскажет одному-единственному мужчине, которого знала всего несколько дней.

- Милена, - задумчиво произнесет он, сидя на террасе кафе, когда они останутся с ним вдвоем. – У вас необычайно красивое имя.

Она усмехнется:

- Не люблю свое имя.

- А какое вам нравится?

- Никакое.

-Вот как? – рассмеется. – Я тут даже подумал, а не наградить ли вашим именем одну из моих героинь романа? Как на это смотрите?

- Да, пожалуйста. Мне не жалко. Вы правда писатель?

Он слегка поморщится, неуверенно:

- Пишу в стол, сам себя развлекаю.

- Мне нравится ваше имя. Матвеев Егор Андреевич. Звучит!

- Не люблю, когда меня называют Егором Андреевичем. Просто Егор – вот это мое.

Они сидели на террасе и ели приготовленный Миленой шоколадный торт. Она откусывала маленькие кусочки, чтобы перед Егором выглядеть в лучшем свете и без крошек на губах, а Егор ел жадно и вкусно. Даже добавки попросил. Она искоса следила за ним и впервые поймала себя на мысли, что любуется тем, как мужчина ест. Раньше за собой она такого не наблюдала. Ее абсолютно не интересовало, как употребляет пищу Рома или любой другой мужчина. Еще она видела, как ест Захар. Захар… Как больно будет вспоминать… Ей понравилось быть с ними на обеде: мужчины сидели напротив нее с Ульяной и, уплетая обед за обе щеки, болтали так непринужденно, что Милена зачарованно слушала их с открытым ртом. Сейчас Егор ел ее еду, а это значит, он оценивает ее способности, пусть и кулинарные, но все же способности. Конечно, книги писать – не кашу варить, но кому-то же нужно писателей кормить.

- Я тоже умею готовить, - по всей видимости, он заметит, что она разглядывает его, и улыбнется, - и говорят, вполне сносно.

- Почему-то я вам верю.

- Приезжайте к нам на ужин или на обед, Милена. Слышите, как красиво я произнес ваше имя? Короткое «ми», в «ле» губы растягиваются, а «на» ставит точку. «Милена!» - будто я приглашаю вас к себе в объятия и точка!

Она рассмеется и назовет Егора сумасшедшим. Повернутый, поправит он ее, на филологии.

Вскоре, через пару дней состоится еще одна их встреча – только Милена и Егор, и в тот вечер она ему все и поведает о себе…

Молодость – горячая своенравная пора, когда балом правят чувства. Ошибки молодости самые непоправимые, они накладывают отпечаток на всю дальнейшую жизнь: кому повезет – будет вспоминать улыбкой с легким налетом стыда, кому нет – придется дорого платить. Отец и мать жили скверно, это правда. Поженились, когда обоим не перевалило и за двадцать. До Милены, будучи в подростковом возрасте, долетали слухи о родителях: одни слухи верные, другие лживые. Так или иначе, ни один из них не приносил за собой пользы, один сплошной вред особенно для бабушки Зои, которая реагировала на очередную сплетню хуже оголенного провода в грозу.

Отец любил мать, оттого и ревновал. Молодой, горячий, кровь кипит, разум молчит – вот и не справился. Кто-то из соседей называл его дурным, кто-то заболевшим ревностью, а кто-то считал, что во всем виновата Женька, слишком красива была. Прямо так и долетали до ушей Милены глупые слова: «Нашел бы себе бабенку попроще, гляди-ка, и жил бы парнишка, а от таких красивых вертихвосток толка нет. Все хвостом метут». Вот и отец тоже боялся, что мать хвостом махнет… к другому. Бегал за ней по пятам, следил, а дома скандалы устраивал: громил мебель, рвал одежду, клялся, что с собой что-нибудь плохое сделает, если она его бросит. Что странно, как рассказывала бабушка Зоя, ни капли алкоголя в рот не брал, ни курил, ни разу руку на мать не поднял, только всю душу ей измотал. Увидит, мать где-нибудь на дороге у магазина с кем-нибудь остановилась – неважно ребенок это или пожилой человек – так у него уже кровь в венах закипает, да дрожь подлая тело сотрясает… и жди дома беды.

Как выглядел отец, Милена могла лишь догадываться, смотря на саму себя в зеркало. Она брала в руки фотографию матери, выискивала знакомые черты лица у себя, а все остальное следует от отца. Глупость несусветная, конечно, но что еще оставалось делать, если все отцовы фотографии бабушка Зоя уничтожила. Может, сожгла дотла, может, разорвала, но главное она стерла его образ с лица земли. Характер, как любила приговаривать бабушка, у Милены от него - скверный. Это колкое замечание о плохом характере отца, доставшемся ей по наследству, Милену страшно раздражало: в детстве плакала, когда ее сравнивали с отцом, в юности злилась и бесилась, потому что начинала соображать, что в сущности не знает, каким таким скверным характером обладал отец, но а став значительно старше, поняла окончательно, что бабушка просто не замечала в матери ничего плохого, что могло бы передаться ребенку по крови. Все плохое только от плохого отца, «и нечего мне тут другие сказки рассказывать!».

Когда отец узнал о беременности матери, то обрадовался; мягче стал, про ревность забыл. Все для матери делал: на руках ее носил, полы мыть не разрешал, ведра с водой за нее носил, все переживал, что холодно ей или жарко. Она брала заказы на пошив платьев домой, а он следил, как бы не переутомилась. Когда бабушка рассказывала именно эти фрагменты их семейной жизни, то Милене казалось, что ее кто-то на самом деле одурачил и что следующее, что произошло, кто-то очень плохой и завистливый до чужого счастья выдумал для всех. Невозможно было поверить, что в это невыдуманное счастье сможет без спроса ворваться беда! Однажды на уроке от Анны Ильиничны она услышала удивительную фразу, которая пробралась ей под самую кожу, - «дитя любви». То ли своим звучанием, то ли неизвестным смыслом она проникла глубоко внутрь души, распустила свои пальцы и сжала грудь в ненасытном любопытстве: что же это за дитя такое? Бабушка Зоя всегда по делу и без дела любила напоминать Милене, что ее рождение во многом определило судьбу матери, сделав ее трагичной. Однако больше всего бабушка не любила добавлять, что мать тоже любила отца, дурного, ревнивого, подозрительного. Любовь, ведь на то она и любовь, чтобы не выбирать любимого глазами или головой. Не мы выбираем любовь, а она сама нас находит и обрушивается на голову либо бесконечным счастьем, либо бесконечной трагедией. Милена была желанным ребенком, ребенком, зачатым любящими друг друга людьми. Дитя любви трагичной.

В конце августа 1987 года, когда румяные яблоки лопались от спелости на солнце, бабушка Зоя закатывала в баночки бархатную малину с сахаром, над которой кружились охотливые до сладостей осы, а весь Михайловск утопал в пьянящем аромате дынь, родилась Милена. 1987 год запомнился жителям Михайловска по многим причинам. Необыкновенно жаркое лето, проливные горячие дожди, буйство цветов и буйство урожая, а также разговоры, разговоры и разговоры на каждом углу Михайловска, что в одном маленьком домике на окраине поселочной части города ревнивый муж убил свою молодую жену, оставив сиротой трехмесячную дочь Милену. Так и говорили, что за имя такое чудное, точно не для здешних мест!

- И какой черт дернул его записать это имя – Милена? – говоря сама с собой и не спрашивая ответа, говорила бабушка. – То ли выдумал сам, то ли перепутал чего!

Вскоре после рождения Милены, отец изменился, а вместе с этим пришли изменения и в их семейную жизнь. Может, кто-то злой нашептал ему, может, демон какой искушал его или еще какая нечистая сила – никто так и понять не смог до конца, - но отец втемяшил себе в голову, будто Милена от другого мужчины родилась.

Смерть Женьки стала неожиданностью и для самой смерти тоже. Из-за потрясения бабушка Зоя плохо помнила тот страшный день, когда она потеряла и ее… Потом ходили слухи, будто отец мать задушил прямо голыми руками, или подушкой накрыл ее лицо во сне…нет, детскими ползунками вокруг шеи обвил или бельевой веревкой? Чем шире расплетался клубок паутины лживых разговоров, тем меньше жить хотелось бабушке.

- Проклятье на этой семье, точно говорю!

- Да ну вас, проклятье, это все возвращается Алексею! Он же на войне воевал, людей, пусть и врагов, убивал – вот и ему аукнулось!

- Брешите! Женька сама виновата, довела мужа до ручки! Бабе чего нужно? Чтоб мужик был, да детей ей делал, а она все губы красила и в платьях ярких щеголяла! И это замужняя девушка! Срамота! Замужняя должна сидеть дома, носа не показывать! Сама виновата!

На похороны матери собрались все, поглазеть да посплетничать. А когда бабушка Зоя прилюдно сорвала нательный крестик с шеи Женьки и бросила на землю, то все прямо-таки ахнули. Подумать такое! Побойся Бога, Зоя! Детям твоим на небесах как теперь быть, когда ты крестами святыми разбрасываешься! Но бабушка Зоя дала себе слово молчать только в день похорон, а на следующий день ее возненавидел весь поселок. Подумать только! Мы к ней с добром, а она нас всех к чертовой матери послала! Срамота! И она, и дочь ее, сами виноваты! Тьфу!

Скоро нашли и отца, сбежавшего в неизвестном направлении после ужасного и непростительного поступка. Его выбросило на берег; тело распухшее, сморщенное, посиневшее родня кое-как опознала. Кажется, по какой-то родинке. Говорили, что слышали речной всплеск, когда он в реку с обрыва бросился, или слышали, как он выл ночью нечеловечески, проклинал себя за содеянное. Но больше всего удивлялись, как это тело обнаружилось, если за много лет тело сына Ванечки так и не нашлось? Неужто сам Водяной отомстил за смерть сестры и забрал убийцу? Неужто выбросил его тело, чтобы все видели его могущество и боялись?..

- Откуда столько печали в нашей семье? – повторила бабушка Зоя, отдавая Милене старый памятный альбом.

- Откуда в мире столько печали? – у тишины спросила Ульяна, закончив свой рассказ о разбившемся самолете и погибших детях.

- Откуда в моей семье столько печали? – скажет Милена, ни у кого ничего не спрашивая, потому что она знает, что никто не ответит. Мертвые молчат, а живые не знают ответа, как правильно жить, без ошибок, без потерь и без печали. Она закроет глаза и услышит, как Егор вздохнет и тихо повторит за ней: откуда и в моей семье столько печали?

9

Библиотека отчима занимала почти весь его кабинет. Им даже пришлось докупить два лишних стеллажа, потому что книгам на полках становилось невозможно тесно. Егор никогда не мог разрешить одну загадку: по какому признаку отчим расставлял книги. Ни по автору, ни по дате издания, ни даже по цвету и форме. После его смерти Егор пополнял библиотеку с такой усердной частотой, что помимо двух новых стеллажей появились еще два. Нужно было покупать еще больше и больше книг, чтобы заполнить пустоту на полках и щемящую пустоту в душе.

- Их слишком много, успеешь прочитать все? – спрашивала тогда мама. Она редко навещала кабинет, в котором теперь обитал Егор. Обычно она входила тихо, крадучись, иногда проводила рукой по корешкам книг и глядела на ладонь, будто там оставались невидимые частички. Потом она прятала руку у себя за спиной и стояла неподвижно, ждала, когда Егор обратит на нее внимание. Поднимет свой тяжелый и мрачный взгляд. Как же ты на него похож, выдохнула однажды она. И Егор прекрасно знал, кого она имеет в виду, потому что сама мысль, что он хоть чем-то похож на родного отца, оскорбляла его до кончиков волос. Бывало, мама подходила ближе к рабочему столу и дотрагивалась до лежащих на нем рукописей. Особенно это случалось в первый год, когда Егор занял место отчима в редакции. Кончиками пальцев поглаживала листы рукописей, и Егор видел, как тяжело ей это дается. Если ты еще начнешь курить прямо в кабинете – вылитый он, заключила она, и Егор изобразил что-то похожее на улыбку. Курить в кабинете он никогда не будет, он не станет смешивать собственный запах с запахом отчима. Никогда. Он будет держаться за любое упоминание о нем.

- Успею, - как правило, отвечал он и ставил на полку нового жителя. Лишь в один поздний вечер, едва книга уместилась на стеллаже, Егора захлестнула тоска. Он прижался лбом к стеллажу, вдыхая книжный запах, запах старины, запах истории и запах их прошлой жизни. До каждой книги касались руки отчима, до самых верхних полок, куда Егор долгое время без табуретки не мог дотянуться. Ничего-ничего, говорил отчим, скоро вытянешься, будешь высоким. Как ты, спрашивал Егор. Ну, может быть, чуть повыше, чем я. И внезапно он расплакался, все также прижимаясь к стеллажу. Взрослый мужчина, который никогда не плакал в детстве, расплакался, как ребенок, не смея контролировать свои чувства. Ему не хватало его.

Теперь же в библиотеке был иной порядок. Егор все расставил на свой вкус. Прочитанное и непрочитанное, любимое и нелюбимое. Чтобы решиться на это, ему потребовалось несколько лет. Даже мама, узнав, чем он занимается, изумилась: а он против не будет? И после ее вопроса они с Егором долго молча смотрели друг на друга, и Егор серьезно ответил: думаю, нет. Мама согласно кивнула.

Егор всегда волновался, когда вспоминал момент знакомства с отчимом. Ту неприятную встречу на остановке. Как отчим бежал за ним, выкрикивая его имя, а Егор ненавидел в ту минуту весь мир. Для ненависти ему хватило одной секунды, одного взгляда. Роберт так и не догнал его, сдался, зажав рукой правый бок, тяжело дыша. Старая развалюха, думал про себя Егор и бежал все быстрее. Ему не нужны никакие отцы и никакие отчимы, это уж точно! Почему они все не оставят их с мамой в покое? Он бежал до тех пор, пока перед самым носом у него не остановилась машина, из которой выскочил тот самый Роберт и одним движением схватил Егора в охапку, сунул, как безвольную тряпичную куклу, на заднее сидение. «Трогай!» - рявкнул он, и машина понеслась. Егор вопил и бил кулаками Роберта, в глазах которого плескался испуг. Он только и повторял: Егор, Егор, Егор. Потом машина остановилась, и в окно он заметил маму, всю в слезах.

Конец весны и все лето Егор привыкал к мысли, что отныне он будет жить в центре Щегловска, на липовой аллее. В очень большой и светлой квартире, где места было столько, что можно было играть в догонялки. Мама сказала, что ему следует хоть как-то научиться обращаться к отчиму. Егор взял за привычку говорить ему простое «вы». На большее он был не способен.

Оказавшись первый раз в квартире отчима, Егор стоял как истукан и не поднимал головы до тех пор, пока Роберт не позвал его к себе.

- Здесь твоя комната. Тебе нравится?

- Нет, - мгновенно ответил он.

- Ну, - Роберт помедлил, - я могу узнать, почему тебе не нравится?

Тут из-за его спины появилась мама и задала тот же вопрос: тебе нравится?

- Нет.

Зачем спрашивать тысячу раз, если у него все на лице написано? Нет, нет, нет! Тысячу раз нет! Ему никогда здесь не понравится.

- Егор, прекрати…

- Ничего страшного, - вдруг перебил маму Роберт и предложил посмотреть библиотеку.

Егор честно изображал незаинтересованный вид, глядя, как этот противный мужчина рассказывает сказки про каждую вещицу из огромного и пахнущего терпким сигаретным дымом кабинета. На самом деле Егор никогда не видел подобных вещей, словно они сюда попали на машине времени из далекого прошлого. Нет, конечно, он видел предметы старины, но только на картинках в учебниках или в каких-нибудь буклетиках. Вживую никогда. И изображая смертельную скуку, он водил глазами по кабинету и едва сдерживал вздохи изумления. Особенно его поразили настенные часы с маятником, когда они забили как сумасшедшие: сперва по кабинету разлилось жужжание диких пчел, а потом раскатистое и пугающее «Бом!». Егор вздрогнул и уставился на часы, пока в полной тишине они не закончили ругаться.

- Хочешь поближе посмотреть? – спросил Роберт тихим голосом. Голос у него был густой и низкий, без хрипотцы.

- Нет.

- Тут вот есть ключик, и когда часы останавливаются, хотя это происходит довольно-таки редко… - Он завел глаза к потолку, подсчитывая. – Кажется, два раза всего. Да, два. Так вот этот ключик… Егор, хочешь попробовать?

- Нет. Мне это не интересно.

- Что ж… Посмотрим что еще есть…

Он показывал ему какие-то картины в тяжелых и резных рамах, и Егор старательно не поднимал на них головы. Собственно, ничего интересного на них не было изображено. Так, какие-то цветы или фрукты в вазах, пейзажи, люди. Честно говоря, Егора невозможно раздражало все, что находилось заключенным в рамы, любое изображение – оно невольно напоминало ему фотографию его сурового и мрачного деда с кустистыми бровями, на которого каждодневно молилась его противная бабка и которого вечно позорил Егор. Потом Роберт показывал фарфоровые статуэтки, кажется, балерин. И Егору они честно понравились, с такими тонкими и хрупкими ножками и ручками. Еще у них были большие красивые глаза и почему-то очень печальные. Как у мамы, про себя отметил он и случайно, не подумав, коснулся до балерины. Над ухом сразу же прогремел ненавистный вопрос: нравится? Егор моментально отдернул руку, будто обжегся, и отрицательно замотал головой: не нравится. Еще были какие-то большие и маленькие монеты золотистого цвета и серебряного, и Роберт подтвердил догадку Егора, что это настоящие золотые и серебряные монеты, на которых изображены важные люди. Ты представляешь с какого они века, спросил Роберт, и когда он назвал год, Егор специально отвернулся в сторону окна: мне не нравится.

- Я даже не знаю, чем тебя удивить. – Роберт действительно выглядел разбитым и вымотанным. Егору всегда было тяжело вспоминать первые дни их знакомства, совместной жизни. Его мучала совесть за это ужасное поведение, и однажды спустя несколько лет приснился страшный сон, от которого Егор проснулся весь в горячем поту, тяжело дыша. Ему снилось, будто он снова в кабинете, стоит насупившись и издевается над отчимом, высмеивая и выговаривая гадкие слова, а потом, схватив с полки любимый чайный сервиз отчима, по одному блюдцу и чашке принялся бросать на пол. С резким звоном стекло разлеталось в разные стороны по полу кабинета. Ужасный сон. – Давай я тебе книги покажу. Ты любишь читать?

- Нет.

И Роберт вздохнул тяжело-тяжело, глубоко-глубоко, будто готовился к погружению в морскую пучину без кислородного баллона.

Однако тут Егор не солгал. Читать он не любил. Скорее, он даже не знал – любит он читать или же нет. Он вообще ничего не читал, кроме школьных учебников и тех детских книжек, что задавали в школе. В доме у отца было много книг, в основном поэтические сборники и книги по инженерному делу, архитектуре. Чертежи его не привлекали, а вот стихи он на дух не переносил, особенно когда их во всю глотку орал отец перед пьяными дружками:

Мороз и солнце – день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный?1

И перебив отца в самом начале его лирического выступления, Егор заорал:

Вонь и пьянь – мой день ужасный!

У кого еще отец несчастней?

У отца отвисла челюсть, а рука застыла в воздухе.

- Ты совсем страх потерял перед отцом? – и обратившись к друзьям интеллектуалам-алкоголикам: - Простите великодушно!

Он кинулся за Егором, который убежал в комнату и юркнул под кровать. Отец легко выудил его за одну ногу и, вытащив из брюк ремень, отлупил, пока полностью не выдохся.

- Извиняйся перед отцом! – шипел он. Но Егор молчал, намертво сцепив зубы. – Хоть бы разрыдался, вот же сученыш, весь в мать!

Потом он ушел на кухню и закончил читать Пушкина перед людьми, как далее он выразился, совершенно не разбирающимися в поэзии. У них нет таланта, нет вкуса, говорил он, они законченные люди!

- Тебе совсем-совсем не нравится читать? – с нотами надежды в голосе предпринял еще одну попытку Роберт.

- Нет. – И вдруг, сам не зная, как получилось, добавил: - У нас в доме нет книг. Мы с мамой ушли от отца, взяв только одежду.

И к удивлению Егора, Роберт опустился перед ним на колени и заглянул ему прямо в глаза. Егор почувствовал, как под пристальным чужим мужским взглядом краснеет до корней волос, и стыдливо поднял взор навстречу Роберту.

- Егор, прости, пожалуйста, за мои глупые вопросы! Я знаю, что у вас с мамой нелегкая жизнь, я просто не подумал. Не хотел тебя обидеть. Я знаю, что ты очень умный мальчик, и знаю, что ты много читал…

Щеки Егора уже пылали вовсю. В голове и на языке вертелись фразы, готовые вот-вот вырваться наружу. Это правда, что он хорошо учится в школе, но кроме мамы никто ему не говорил, что он умный мальчик. Обычно всем без разницы. А еще… наверное, самое главное, у него никто и никогда не просил прощения вот так искренне. У него задрожали горящие, внезапно высохшие губы, и он быстро провел по ним сухим и горячим языком. Стараясь не глядеть на Роберта, он нервно потрогал корешок одной из книг.

- Ты можешь брать любую книгу. Какую захочешь, слышишь?

Егор кивнул.

- Ты вообще можешь пользоваться здесь всем без разрешения. Это теперь не только мой дом, но и твой, и твоей мамы. Это теперь наш дом.

Егор молчал, поджав губы.

Роберт обернулся и поискал глазами что-то, приговаривая: где же, ну где же? И дотянувшись до крайней полки на стеллаже, достал небольшую коробочку.

- Вот смотри, - он раскрыл коробочку, и Егор увидел белоснежную балерину, еще тоньше предыдущих. Роберт покрутил крохотную ручку на основании коробки, и заиграла чудесная музыка, а балерина закружилась. – Тебе нравится?

- Нет.

Затем он еще раз повторил свое коронное «нет», не смея оторвать от этой ослепительной красоты глаз. С каждым поворотом балерины, с каждым звуком в него вселялось какое-то новое, неизведанное чувство, которого до сегодняшнего дня он не знал. Нет, он лжет себе самому. Он уже его знает. Это чувство появляется тогда, когда рядом с ним Катя, когда она смотрит на него, когда однажды дотронулась до его руки, убирая длинную занозу из пальца, которую он засадил, раздвигая створки старого забора. «Больно?» - спросила она. И Егор промычал «нет». Даже если было бы чертовски больно, так больно, что вой, он бы никогда не признался ей. Он не знает название этому чувству, но знает его признаки. Ощущая легкое головокружение, Егор улыбнулся. Улыбнулся. Роберту. Роберт ему, а потом застенчиво тяжелыми и большими пальцами коснулся его плеча, пробуя почву на ощупь. Егор застыл. И тогда мужская рука прочно легла на детское плечо. Как отвратительно, сразу же подумал Егор, нужно бежать отсюда далеко-далеко, но вторая мысль, сильнее и настойчивее, удержала его на месте. Спустя пару секунд Егор догадался, что музыка прекратилась, балерина замерла, подняв изящные ручки вверх, а под крепкой рукой Роберта он чувствует себя безопасно.

Вид из окна новой комнаты Егора выходил на липовую аллею с ее высокими деревьями, узкими тротуарчиками из брусчатки, деревянными скамеечками с коваными ножками. Там же возвышался фонтан, небольшой и очень шумный. В жаркие дни возле него всегда собирался народ, потому что рядом продавали шоколадное мороженое и мороженое крем-брюле в хрустящих вафельных стаканчиках. В один такой летний день Егор привел на липовую аллею Катю, и они сразу же побрели к фонтану.

- Это правда, что ты теперь живешь вон в том доме?

Она сидела на парапете фонтана, опустив одну руку в воду, а другой прикрывая глаза от слепящего солнца. А сам фонтан гранитный или мраморный, до этого спросила она. Наверное, ответил Егор. «Что «наверное»? – улыбнулась она, и глаза ее стали такими, такими, ну такими… Егор не мог подобрать слов, чтобы описать ее глаза. А еще ее улыбка. «Улыбка, в которую я влюблен…» - кажется, именно так он недавно прочитал в одной книге Роберта. Но Катя всегда стеснялась улыбаться и прикрывала рот ладонью или же склоняла голову в бок, чтобы скрыть «улыбку, в которую он влюблен». Боже, что ответить? Из гранита или из мрамора? Тут на ее плечо желтого цвета из-за платья присела бабочка, и Егор подумал, что вероятнее всего это мрамор, потому что… ее волосы, собранные в пышный хвостик на затылке, упали на плечо и спугнули бабочку, а солнце как раз подсвечивало крохотные брызги воды, оседающие на ее летней коже, и внезапно Катя вдруг вся засияла, заискрилась каким-то светом. И глаза такие, ну вот такие… Егор распрямился и с серьезным видом заявил, что из мрамора. Точно? – она подняла бровь. Ну, разумеется, сказал он и тоже опустил руку в воду по самый локоть, потому что ему стало невыносимо жарко даже рядом с прохладой. «А ты знаешь, почему в каждом городе есть фонтан в центре?» - поинтересовался он. Она задумалась, двигая рукой под водой в его сторону: потому что красиво? Он отрицательно покачал головой. Потому что людям нравится вода? Он опять отрицательно мотнул головой.

- В каждом городе должен быть фонтан в центре, - уверил Роберт, когда рано утром, проснувшись, Егор из своего окна увидел фонтан. Сначала он хотел сделать вид, что не расслышал его слов, но уж очень стало любопытно.

- Почему?

- Для встреч. Чтобы встретиться с человеком в большом городе, достаточно назначить встречу у фонтана. Летом и ждать приятнее в прохладном месте.

- А если фонтанов несколько?

- Просто указать какой конкретно.

- А откуда вы это знаете?

И Роберт улыбнулся очень загадочно.

- Для встреч. Чтобы встретиться с человеком в большом городе, достаточно назначить встречу у фонтана. Летом и ждать приятнее в прохладном месте. – Повторил слова Роберта Егор, глядя на Катю.

- А откуда ты знаешь?

И Егор улыбнулся очень загадочно.

Она вздохнула:

- Я никогда не видела других фонтанов и, наверное, никогда не увижу.

Его рука, подобно хитрой рыбе, подплыла к ее руке на очень опасное расстояние. Я тоже не видел, сказал он. И на некоторое время они замолчали, продолжая беспокоить воду. И вот тогда она задала главный вопрос:

- Это правда, что ты теперь вон в том доме живешь?

- Правда.

- Красивый.

Егор не нашелся, что ответить.

Он дал себе честное слово, что будет всяческими способами напоминать и маме, и Роберту, что жизнь втроем ему крайне неприятна. Да что там скрывать? Даже жизнь у бабки гораздо слаще, чем с этим Робертом, который вечно так и норовит обнять маму. А еще он видел, как он ее поцеловал на кухне, когда мама готовила обед. И по руке погладил. Но хуже всего, что Роберт с мамой живут в одной спальне, спят в одной кровати, прямо как когда-то мама с отцом. Этого Егор не может перенести. Лежа в своей новой кровати, он закипает от злости, представляя, какими только мерзостями может заниматься Роберт с его мамой. Так сказала бабка, когда узнала про Роберта. «Что? И ты позволишь этому немецкому херу заниматься с тобой всякой мерзостью? Если это произойдет, то я клянусь, прокляну тебя, и ты больше никогда не переступишь порог нашего с отцом дома!» И побежала за портретом деда со словами: «Твоя дочь опозорила нашу семью! Сначала этого ублюдка от не пойми кого в подоле принесла, теперь с фашистом спуталась!» Но Егор к тому моменту уже знал, что он сын своего отца, и никакой не ублюдок, а вот насчет Роберта у него имелись подозрения.

И вот лежа в своей новой кровати, он ужасно мучился. С одной стороны мерзость и гадость, а с другой в приоткрытое окно поднимается аромат цветущих лип. Конец весны и влажная ночь, будто нарочно заставляют эти отвратительные цветы благоухать и искушать Егора. Он же не девочка, в конце концов, чтобы ему нравились какие-то вонючие цветочки! Но липовым запахом пропитывается постельные белье, его одежда, его волосы, он сам. И он снова силится не уснуть, не впасть в глубокий сон, чтобы не забыть, что с одной стороны мерзость и гадость чужого дома и мужчины, а с другой белый потолок, залитая солнцем комната, теплая и уютная постель, запах готовящегося завтрака, когда он проснется… И он опять будет ощущать себя предателем самого же себя, потому что высунув ноги из-под жаркого одеяла, он будет болтать ими по воздуху, руками разглаживать гладкие складки ткани, думать о предстоящем дне и думать о том, что он низкий человек, пользуется благами врага. Потом он выйдет на кухню, где уже за столом сидит Роберт с сигаретой во рту, читая чужие рукописи и зачитывая самые интересные фрагменты вслух. Увидев Егора, он скажет:

- Доброе утро, волчонок! Ну-ка прыгай за стол!

Обиженный Егор сядет за стол. Никакой он не волчонок! Что это за слова такие? Надувшись, будет жевать свой завтрак, поглядывая на цветущую не хуже лип под окном маму и занятого Роберта, читающего так, черт бы его забрал, увлекательно. И шутки у него смешные. Нет, нет! Ничуть! Но тут Роберт поворачивается к нему и без всякого спрашивает, что это за слово здесь написано, а то никак разобрать не могу: прибивающийся?

- Пробивающийся, - читает Егор.

- Точно! – восклицает Роберт, и щеки Егора вспыхивают.

Роберт продолжает вслух читать рукопись. Мама смеется первой, потом и Егор робко улыбается. Вскоре они смеются все вместе. Еда вкусная, кофе обжигающий, кухня солнечная и сигареты у Роберта такие терпкие, что голова кругом идет. И между делом Роберт говорит:

- Егор, будь любезен, подай мне варенье.

Как в тумане. Нет, хуже. Как во сне он протягивает руку к изящной вазочке с вишневым вареньем с косточками и как завороженный подает ее Роберту. Лицо Роберта наполовину скрыто листами, но Егор отчетливо понимает, что тот удовлетворительно улыбается. От этой улыбки ему хочется вскочить из-за стола и бежать, бежать, бежать, как он привык, от самого себя, от того, как легко сдается. Но Роберт произносит «спасибо, ты очень любезен», и тем самым словно приковывает его к стулу, к месту, к кухне, к квартире над липами.

- Наверное, у вас в квартире красиво, - грустно замечает Катя.

Егор вдыхает и выдыхает:

- Да. Красиво.

За целое лето Егор так и не научился звать Роберта хоть каким-то наименованием. Ни отчим, ни Роберт, ни Роберт Брунович. Отныне он даже тщательно избегал простого прямого обращения на «вы». Выходило сложно, и порой Егор сам страдал от этого: не потому что ему было жаль всех попыток Роберта сблизиться с ним, а из-за того, что перед этим взрослым мужчиной ощущал себя очень и очень скверно. Стыдливо. Вроде бы стоит как-то вежливо обратиться к человеку, но в голове, словно что-то перемыкает, и рот набивается чем-то тяжелым. К тому же, Роберт часто звал Егора с собой на прогулки, а на этих ужасных прогулках без разговоров никак не обойтись. В одну из таких бесед Роберт предложил Егору перейти в новую школу.

- Я понимаю, что должен сперва предложить эту невообразимую идею твоей маме. Ведь она несет ответственность за тебя и ей по большому счету принимать решение, однако я хочу поговорить сначала с тобой. Как ты смотришь на то, если будешь учиться в новой школе?

- В какой? – Егор остановился прямо посреди аллеи и забеспокоился, что Роберт услышал, как его сердце упало к ногам и зазвенело.

- Здесь в центре. Рядом с домом. – Роберт запнулся на полуслове. – С нашим домом. Мне кажется, так будет удобней. Тебе больше не придется вставать рано по утрам и ехать через весь город в битком набитом автобусе. Эта школа в двух шагах от дома, - он показал рукой в сторону какого-то дома, по всей вероятности, за которым размещалась та расчудесная школа.

Егор точно знал, что это невозможно. Нет. Никаких предложений сменить школу не может быть! Он будет с превеликой радостью вставать спозаранку и хоть пешком идти в свою старую добрую школу, и никто – никто! – не может противостоять этому! Особенно какой-то старый мамин сожитель, любитель древних запыленных штуковин, который ничего не понимает в его жизни!

- Нет, - твердо сказал Егор и прошел вперед, обгоняя Роберта.

Тот зашагал позади него, и Егор снова услышал этот тяжелейший вздох:

- Я очень ценю твою позицию. Но ты можешь иногда объяснять свой выбор. Почему «нет»?

Вся компания, Юрка, Машка, Лизка, Юрец, Вадик и… Катя, все они жили в детском доме, что находился неподалеку от школы Егора. И он мог видеть их всего пару часов после уроков, в их драгоценное свободное время. Их с Катей вылазка к фонтану стоила ей очень дорого, но Егор обещал, что бояться нечего, и он позаботится о ней. Это был слишком рискованный шаг, но ему сильно хотелось показать ей липовую аллею и фонтан, и угостить мороженым в хрустящем стаканчике, которое она ела очень осторожно и очень долго. Она спросила его: почему только мне? И Егор солгал: он ел мороженое тысячу раз. А еще ему больше всего на свете хотелось показать квартиру Роберта, всех удивительных балерин, часы и, пригласив на кухню, достать из маленького шкафчика изящную чайную пару, и пить с Катей чай, прямо как граф с графиней. Но он робел. Робел перед Катей за такую отчаянную идею и робел перед Робертом. Признать его взгляд на красоту означает признать собственное поражение.

Ко всему прочему Катя во время их коротких прогулок постоянно оглядывалась, боялась, вдруг, кто за ней из взрослых следит и вот-вот схватит за руку, чтобы потащить обратно.

- Нет, - голос Егора зазвучал еще тверже.

После их разговора – тайного, как он надеялся, - Егор приглядывал за Робертом: не вздумается ли ему поговорить о его переводе в другую школу с мамой? Однако тот молчал, а мама только насвистывала песни и противно ерошила Егору волосы, и почему-то все чаще стала лезть к нему в присутствии Роберта с поцелуями, как ему казалось, чересчур излишне. Зачем делать из него слюнявого мальчишку? Он со всем угрюмым видом утирался рукавом и морщился, уходя к себе в комнату…

Егор потер уставшие глаза и отложил исписанный лист в сторону. Черная пыль воспоминаний оседала в голове, и становилось тихо. Мучительно тихо. Егор не любил такой тишины. Она рождалась не в счастье, она, подобно ночным страхам, выползала из темных углов и давила на грудь сквозь одеяло. Возвращаться в прошлое означало жить в тишине. В той тишине, где нет звуков, нет голосов, нет прикосновений, нет имен, но есть только черная пыль, которая кружит и кружит в его голове, и никак не избавиться от нее. Он сложил исписанный лист вдвое и вложил его в конверт. Написал привычные имя и адрес получателя. Писать письма гораздо сложнее, чем писать романы. Нельзя отступить от правды ни на шаг, ни на слово. Нельзя выдумать себе новое прошлое. Нельзя выдумать себе счастливый финал. Нельзя написать, что он однажды назвал Роберта отцом, нельзя…потому что этого так и не произошло. Не назвал, не успел. Он запечатал конверт.

На предыдущее письмо ему уже пришел ответ: спасибо за честность, это то, чего как раз не было в моей жизни. Егор знал, что она имела в виду про отсутствие честности в ее жизни. Ведь последний рассказ из сборника он перечитал на несколько раз, и знал историю ее любви от самого радостного начала до печального конца. Наверное, Егору в первой любви повезло больше, чем ей, если так можно было выразиться. Его никто не обманывал и не предавал, все было предельно честно. Только глубокая рана в сердце никогда не затянется, и он навсегда запомнит «улыбку, в которую он влюблен». Он закрывает глаза – она здесь, открывает – она перед ним. Так будет всегда.

Егор поднимается из-за рабочего стола, взяв с собой конверт, и его взгляд задерживается на книжных стеллажах. Ему хочется сделать подарок. Отправить вместе с письмом еще и книгу. Только вот какую. Нужно, чтобы книга отображала их с ней отношения… Дружба по переписке, которая дает ему слишком много: право быть услышанным и право быть выслушанным. Он наверняка не знает, читает ли она его письма, осуждая за те или иные поступки, но он знает наверняка, когда пишет ей, то эти письма превращаются в долгую исповедь. Книг так много, что разбегаются глаза, и вот Егор находит ту, которая подходит самым лучшим образом…

На первое сентября отчим подарил ему подарок. Небольшой сверток, перевязанный лентой. Егор медлил: принять – значит, дать слабину, не принять – выказать полное неуважение. Второй вариант нравился Егору гораздо больше, вне всяких сомнений. Проблема состояла в другом: изо дня в день, прожитых в одной квартире с Робертом, неуважение и первоначальная ненависть ослабевали, приобретали иные тона, и тем самым Егору все сложнее было поддерживать в себе огонь вражды. А однажды ночью, проваливаясь в сон, в мыслях, так мимолетно и бесконтрольно, пролетел вопрос: а с кем ты, Егор, собственно воюешь? И он промямлил сонными губами, отпуская себя по просторам дремы: ни с кем. И уснул, очень крепко, обняв соседнюю подушку. Минуту-другую он раздумывал, затем медленно протянул руку и взял подарок, поблагодарив. Распустив ленту и разорвав бумагу, в руках у него осталась книга. Невероятно красивая и тяжелая - ее вес ощущался на ладонях - с матовой обложкой.

- Это «Три мушкетера». Моя любимая книга. – Пояснил Роберт. – Она о дружбе. Мужской дружбе. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Егор кивнул.

- Я и ты – мужчины. И хоть моя надежда слаба, я очень надеюсь на твою дружбу, Егор.

И в этот момент Егору лицо Роберта показалось таким уставшим, с опущенными уголками губ и изогнутыми бровями. Только сейчас Егору пришло в голову, что в молодости Роберт был красивым мужчиной. И может быть, если бы он видел сейчас перед собой того молодого парня, а не мужчину в годах, между ними и завязалась бы дружба.

Прочитал он книгу быстро, взахлеб, забывая про сон, еду, воду. В такие новые, удивительные приключения он окунулся как в омут с головой. Неизвестная Франция, короли, кардиналы, шпаги, вино, дружба, любовь, предательство, смерть, разочарование. Он принес книгу своим новым друзьям, а они все отказались прочитать ее. Почему, удивился Егор.

- Если Леха увидит эту книгу, особенно от тебя, - Юрка неодобрительно покачал головой, стараясь даже не прикасаться к книге, - ни нам, ни тебе несдобровать. Мы и так слишком часто с тобой встречаемся. Скажи спасибо, что в это время Леха занят работами в мастерской.

- Да мне все равно на вашего Леху, - и Егор ткнул книгой в Юркину грудь. – Вы должны это прочитать!

Все ребята отшарахнулись от него, и только Катя выступила вперед и, выхватив книгу из рук недоумевающего Егора, заявила с полной серьезностью и взрослостью:

- Я ее прочитаю!

- Да ты что! Совсем сдурела? - закричал Юрка. – Ну-ка отдай ее обратно! Не смей, кому говорю! Леха прознает, худо будет!

И оставляя Егора с «Тремя мушкетерами», компания поспешно удалилась.

За летние каникулы, за столь короткий срок дружбы, Егор узнал про своих новых друзей не слишком много. У всех не было родителей, все попали в детский дом рано, что не помнили другой жизни вне его стен. Машка и Лизка – восьмилетки, сестры-погодки, всегда вместе, всегда держатся за руки. У них у обеих курносый нос с веснушками и зеленые глаза-пуговки. Юрка сказал, что держатся они за руки, потому что боятся, что однажды их разлучат. Егор удивился: разлучат? Кто? Они с Юркой болтали в стороне, вернее курили найденную целую папиросу, и поглядывали на остальных ребят, играющих на свободной школьной площадке.

- Ну, если вдруг кто захочет забрать себе ребенка. Обычно берут только одного. Кому-то придется остаться здесь.

- Несправедливо, - заметил Егор. – А по-другому никак?

Юрка пожал плечами и забрал из пожелтевших пальцев Егора сигарету и затянулся:

- На самом деле они зря волнуются. Мы уже школьники, а школьников, хоть и младших классов, редко кто пожелает взять. Мы чересчур взрослые. С историей, как говорится.

У Вадика предположительно имелся старший брат, и он часто о нем говорил. Собственно, только о нем он и говорил, еще он постоянно видел его во снах. Только потом Егор задумается, а не плод ли воображения – этот старший брат? Впрочем, Вадик утверждал, что так и есть на самом деле, и все согласно кивали, даже не пытаясь его в чем-то переубедить. А вот у Юрца дела обстояли невесело: он все время молчал, почти не разговаривая и перебрасываясь словами, типа «привет» и «пока». Сперва Егор решил, что он просто по натуре замкнутый, застенчивый, молчаливый, но большой любитель улыбаться, кротко демонстрируя маленькие ямочки на щеках. У него были светлые волосы и светло-голубые глаза, и когда он улыбался, то на щеках вместе с ямочками алел румянец. Оказалось, он долгое время не мог научиться говорить, да и воспитатели особого труда не прилагали, чтобы хоть как-то разговорить его, а потом то ли молчание вошло в привычку, то ли он действительно имел проблемы с речью – никто не стал в этом разбираться.

- Его не дразнят? – поинтересовался Егор.

- Пусть только попробуют, - сплюнул на землю Юрка.

- А почему Юрец? Как-то не вяжется с ним.

- Да это все Леха. Будешь Юрцом, сказал он, и все, считай, прилипло.

- У него, наверное, вообще нет шансов, да?

Тут Юрка, передавая Егору сигарету, серьезно поглядел на него. И Егору, несмотря на жаркий день, стало неуютно.

- У нас у всех нет никаких шансов.

Смотря в удаляющуюся Юркину спину, Егор подумал, что Юрка единственный из ребят, о котором он ничего толком не знает. Знает, что Юрка все время повторяет: выйду из детдома и вот тогда жизнь попрет! Впрочем, Юрка был ему ближе всех из ребят, ему нравилось с ним дружить: дружба получалась простой и искренней. С Юркой Егор чувствовал себя на своем месте, в своей тарелке, только никак не мог смириться со словами друга, что как ни крути, а Егор другой. «У тебя есть родители!» - переубеждал его Юрка. «Только мама! – противился Егор. – Отца у меня нет! Только этот… хахаль матери». «Ты не живешь в детдоме! Ты живешь в высоком красивом доме в самом центре города! - все тверже говорил Юрка, а Егор ему в ответ: - Ты даже не представляешь, как я ненавижу этот дом! И Роберта этого мерзкого!» И хоть Юрка неодобрительно качал головой, Егор продолжал считать себя одним из них.

С Катей же все было одновременно просто и сложно. Егор часто сравнивал ее с Юркой. Вроде бы они так же дружат, разве что не курят вместе, да только это все не то! С Юркой они трещат без умолку, а с Катей он все больше молчит и слушает, как она то песенку поет причудливую, то рассказывает ему какие-то выдуманные истории про удивительные места, в которые она обязательно поедет, когда вырастет. «Поедешь со мной?» - спросила она его. И Егор потом все думал, почему чересчур часто думает об этих удивительных местах, куда они отправятся вдвоем. И что они там будут делать вдвоем? С Юркой ехать веселее, можно смеяться, можно ругаться плохими словами, можно вспоминать, как они зло шутили над его бабкой: звонили во входную дверь и убегали, а потом из телефонной будки набирали ее номер и гудели в трубку, пока бабка кричала и угрожала, что милицию вызовет. Два раза они ели вдвоем мороженое и делились друг с другом, и это было так здорово! Потом Юрка достал откуда-то сигареты, и они тайком от компании покуривали и хихикали, потому что у них есть тайна. Да, с Юркой отправляться в путешествие по миру интереснее, что ни говори. А вот с Катей все по-другому. Взять хотя бы мороженое или леденцы какие: он зачем-то отдает их все ей и все тут! И когда сидит или идет, или стоит – неважно! - когда он рядом с ней, то всегда немного словно прибитый к земле тяжелым мешком. Как они будут путешествовать, если он толком-то цвет ее глаз выразить не может? Но самое ужасное, что именно в присутствии Кати, Егор все больше и больше утверждался в красоте своего нового дома, в красоте ценных и неповторимых вещей Роберта. И как бы предательски не звучало, в красоте Роберта, в его строгом и широком лице, в низком голосе и таком живом взгляде, которого никогда не было у отца.

Он вспоминает, как в конце сентября гулял с Робертом по аллее. Стоит сказать, что Роберт недолюбливал транспорт какой-либо вообще, предпочитая ходьбу.

- Люблю осень, - сказал Роберт, глубже вдыхая сентябрьский воздух.

- Ненавижу осень, - отозвался Егор.

- Знаешь, волчонок, я много где побывал, но эта аллея – самое лучшее в мире место.

- Не лучшее.

Роберт только посмеялся. А Егор запыхтел от злости, как паровоз. Потому что ему тоже нравилась эта осень, такая тихая и беспечная. Ему нравилось, как с золотых деревьев опадает драгоценная листва, как она с тихим, будто боясь потревожить весь мир, шорохом ложится к его ногам. Что впереди небо светло-голубое, что впереди длинная дорожка аллеи, на которой он представляет себя и Катю. И что бы они тут делали вдвоем? Почему-то Егор с точностью мог бы сказать, что Катя говорила бы те же самые слова, что и Роберт, точно так же бы делала глубокие глотки воздуха и улыбалась, глядя на него, а он бы все пытался разобраться с ее глазами, так выделяющиеся в золотистом цвете осени. Как драгоценные камни, подумал Егор, ее глаза, как драгоценные камни. Наверное, он бы прислушивался к каждому ее шагу, как под подошвой хрустит сухой листик, как ветер путается в ее густых, спадающих на спину волосах. И еще он бы хотел идти так вечно…

- Чудесная пора, - сказал Роберт. – Самая пора мечтаний.

И назло Роберту Егор жестоко раздавил ногой лист, которым тот любовался. Оторвав взгляд от горстки праха, что осталась от листвы, Роберт бодро продолжил:

- Надеюсь, ты тоже чувствуешь этот удивительный запах осени. Запах перемен и начала чего-то нового.

- Я чувствую, что воняет навозными жуками, - съязвил Егор. – И вообще, у меня ноги замерзли.

- Замечательно, - ответил Роберт, таинственно улыбаясь одними глазами. – Тогда зайдем в одно местечко, заодно и ноги погреешь!

Они зашли в книжный магазин, и пока Роберт что-то выбирал на книжных стеллажах, Егор изображал скуку смертную, охал и вздыхал, переминался с ноги на ногу. Роберт спокойно вышагивал среди стеллажей и с видом знатока разглядывал книги: Егор давно уже понял, что Роберт с литературой и всем, что с ней связано, общался на «ты», это он, Егор, еще пока на стадии знакомства и стесняется схватить жадной рукой понравившийся книжный корешок. Он надеялся, что Роберт не догадался, что он пару раз ночью тайком наведывался в его кабинет и таскал книги, чтобы потом тоже тайком проглатывать страницы. Одно радовало – летние каникулы, потому Егор и наслаждался ночным чтением, а наутро, когда рассветные лучи хитрыми лапами, словно теплый сонный кот, растягивались по гостиной, а медовый запах лета перекатывался по воздуху густыми клубами, он бесшумно крался в кабинет, прислушиваясь к спальне Роберта с мамой, и возвращал книгу на место. Затем выходил из кабинета и застывал прямо посреди широкой гостиной, уставившись на большие и светлые окна, впускающие утро, и думал, что это предрассветное солнце играет с ним злую шутку, лаская его измученное чтением лицо: он сладостно закрывал веки и желал, чтобы это короткое мгновение замерло, мгновение между истинным утром и ушедшей ночью. В это мгновение он ощущал себя особенно… счастливым, что ли? Какое-то странное слово – счастливый… Это началось с того дня, когда Егор остался совсем один в доме и долго, терпеливо долго сидел в своей комнате, чувствуя сильнейшие порывы любопытства. Бессмысленно пытаясь их заглушить, он, в конце концов, оказался в кабинете Роберта над его рабочими рукописями. Он пообещал, что только прикоснется к листам, узнает, какие они на ощупь. До этого Роберт сказал, что прежде чем стать известными, писатели посылают свои рукописи издателям, которые уже решат, быть ли писателю известным или нет. Несправедливо выходит для оставшихся за бортом писателей, горько заметил Роберт, ведь издатель читает рукопись всего несколько раз до принятия окончательного решения, а книгу могли бы перечитывать целые поколения. Получается, что судьбу книги решает один человек, спросил Егор, на что Роберт ответил, что в жизни так и получается порой – один-единственный чужой человек решает чью-то судьбу, однако, к счастью или к сожалению, никто не знает. Тогда Егору захотелось спросить: нравится ли Роберту решать чужие судьбы? Но вопрос застрял в горле, потому что ответ был слишком очевиден – он уже поменял его судьбу и судьбу мамы, и, вероятнее всего, ему это нравилось. Кончиками пальцев он дотронулся до первого листка из плотной бумаги, почти как картон. Рукопись небольшая, наверняка рассказы; почерк автора настойчивый, размашистый, уверенный, все буквы плотно вдавлены в бумагу, что им никуда не деться из кабинета Роберта, если тому не понравится текст. Он провел пальцами по предложениям, ощущая как дрожит и как сдавленно пытается сглотнуть, как под пальцами пульсирует сила слова, как под закрытыми глазами вспышками мелькают разноцветные картинки, как кадры из кинофильма, и как где-то с этих самых картинок слышатся чужие голоса… В прихожей послышались голоса мамы и Роберта, и Егор бегом кинулся прочь, забирая с собой на ладонях и в голове новую силу, которая станет его и радостью, и проклятьем.

Наконец Роберт выбрал книгу, и мельком Егор увидел название «Граф Монте-Кристо». Сердце пропустило удар, и в магазине стало душно. Егору до сих пор душно в этом книжном магазине, даже спустя много лет. Он один видит среди стеллажей призраков прошлого: вот отчим, важно расхаживающий и накладывающий в руки Егора-младшеклассника тяжелую стопку книг; вот Катя, с широко раскрытыми глазами выбирает свою первую книгу, которую вероятнее всего потом надежно спрячет от Алексея; вот Захар-младшеклассник, с раскрытыми руками ждущий, когда Егор завалит его книгами. Так много воспоминаний, и никуда от них не сбежать.

Этой же ночью Егор украдкой стянул новую книгу с полки. Спустя сотню страниц чтение было прервано. От страха он выронил «Графа Монте-Кристо» из рук на пол.

- Нравится?

Роберт собой закрывал проход его комнаты и сверлил взглядом, острым, не терпящим длительного молчания и не терпящим иного ответа кроме «да».

Егор потупил глаза, поднял книгу и стряхнул с нее невидимые пылинки. Сказать привычное «нет» не имеет смысла – он читает уже несколько часов, сказать «да» - проиграть битву.

Роберт повторил вопрос:

- Нравится?

- Да.

Его голос звучал так тихо, что он сам себя не расслышал.

- Не слышу?

- Да.

Этой ночью Егор проиграл. А через несколько дней он взял чистую тетрадку и описал в ней все, что вызывает в нем то самое чувство счастья, приходящее в предрассветные минуты: часы с витрин магазинов, которые он тоже мечтает носить на левой руке, мороженое (можно без стаканчика), фонтан, цветущая липовая аллея с ее медовым ароматом, его новый школьный костюм, книги. Егор подумал и нерешительно дописал: мама и Юрка… Катя (когда он писал ее имя, то покраснел) и… Роберт.

Егор завернул «Трех мушкетеров» в бумагу. Книга о дружбе подходит лучше всего. Безусловно, новенький экземплярчик из книжного магазина получать значительно приятнее, чем старую, потрепанную временем и ненасытным любопытством, книжку. Но ему хотелось сделать не просто подарок от души другу, а подарить частичку себя, частичку того прежнего Егора, вот-вот ступающего на свой безрадостный путь, но не теряющего надежды и веры. Он хотел подарить частичку той дружбы, которую мечтал иметь с ним отчим и которая переросла в любовь отца и сына. Это не просто книжка, это бесценная вещь, и Егор отлично знает, что отчим бы одобрил такой подарок.

По дороге в университет он заехал в курьерскую службу доставки и отправил посылку. Теперь остается ждать ее ответа. Ничего, он терпеливый.

Оставив машину на своем любимом месте, в закутке университетских двориков, Егор зашагал по милому сердцу тротуару. На этот раз заметив, что трещинок в асфальте становится все больше, а клумбы за лето разрослись до таких размеров, что «кашка» в буквальном смысле сбежала на тротуар. Еще немного и листва окончательно засыплет его закуток, его укромное место, спрячет от назойливых глаз. У крыльца, как всегда, толпятся студенты, пыхтят как дровяные печки. Машинально Егор тоже сунул руку в карман, по старой привычке, но ничего интересного не обнаружил. Забыл, что бросил. Конечно, можно стрельнуть у студентов, но как же обещание? В той же толпе, подойдя ближе, виднеется знакомая бейсболка, козырьком назад. Захар выпустил струю дыма и как раз глянул в сторону проходящего мимо Егора, и его глаза засверкали.

- Здрасьте, Егор Андреевич! – Студенты по очереди протягивали продрогшие ладони. Захар проделал то же самое, но его рука показалась Егору чуть нервной с беспокойными пальцами. Нервозность Захара, как электрический разряд, передалась Егору, и у него промелькнула недобрая мысль – выпросить у Захара сигареты, чтобы хоть самую малость привести чертовы нервы в порядок. Отчим всегда говорил, что в порядке стоит держать не только свою жизнь, но и воспоминания. Со вторым у Егора великолепно получалось само собой, а с первым дела не заладились. Он с завистью оглядел парней, выпускающих дурманно-сладкие пары, и пообещал себе, что вечером купит последнюю пачку сигарет, честное слово. Когда он развернулся и пошел прочь от компании, то на протяжении всего пути спиной чувствовал взгляд Захара на себе.

На тридцатиминутном перерыве в его кабинет залетела разъяренная Лара и кинула какой-то листок ему на стол.

- Что это?

- Почитай-почитай! Там все указано!

Смутно догадываясь, он пробежал глазами по исписанному листку, и его худшие подозрения оправдались.

- А что я мог сделать?

- Подумать только, сдавать досрочно! Только не мой предмет, вы поняли это, оба?

Гнев никогда не шел лицу Лары. Но сейчас она выглядела чрезвычайно привлекательно, отчего Егор невольно улыбнулся. Он немного замялся:

- Я думаю, он отлично справится у тебя на экзамене. Захар варится в филологии с малых лет, и сдать любой экзамен из курса для него не представляет труда. Ты же сама знаешь.

- Досрочная сессия предназначена для студентов, имеющих реальные, слышишь, реальные причины: болезнь, отъезд, тяжелые семейные обстоятельства. А не потому, что кто-то устал сидеть со всеми остальными студентами за партой и слушать лекции.

- Мне кажется, ты преувеличиваешь.

Лара застыла с полуоткрытым ртом, готовясь сказать что-то еще, но вероятнее всего, так и не воспользуется правом слова. Она выждала минуту-другую и, поняв, что он не собирается давать объяснений, развернувшись, прошла через дверь его кабинета к своему столу. Благодаря оставленной открытой двери, Егор мог наблюдать за ее действиями: без особого интереса она принялась перекладывать бумаги с правого края стола на левый, что лишь выдавало в ней обиду. Наконец-таки, она закончила бессмысленно двигать бумажные стопки и, повернув голову в его сторону, нерешительно поднялась. Сделала несмелые шаги, отмахнув волосы со лба.

- Я считаю, что к университету, а также к образованию в целом, нужно относиться с уважением. А не прогуливать пары беспричинно. В мире столько ребят, не имеющих возможности получить высшее образование, но имеющих такое желание учиться, что им можно только позавидовать. Я, наверное, рассуждаю, как застарелый консерватор, и вполне уверена, что образование есть фундамент…

- Лар, ты права…

- Не перебивай, пожалуйста! – она вскинула руку. - Образование есть фундамент будущей жизни человека. Это, считай, зеркало, отражение внутренних интересов!

- Ты все правильно говоришь! Никто не спорит!

- И позволять так, прости, Егор, по-хамски относится к образованию, лишь потому что это внезапно стало скучно?

- Ему не скучно.

Она вздохнула, и плечи ее опали:

- Тогда я не понимаю, почему должна подписывать заявление без видимой причины?

Егор выпрямился в кресле. На самом деле ему тоже не нравилась идея с досрочной сдачей сессии, но это было наилучшим вариантом из всех предложенных.

На днях он ужинал у мамы. Вечер выдался насыщенным: в редакции завал, в университете он читал лекции за приболевшего преподавателя, Гордиевский доставал всех сотрудников новыми стандартами, нагнетая и до того мрачную обстановку. Потому он решился сразу отправиться к маме и Захару, потому что сил на приготовление какого-нибудь сносного блюда абсолютно не имелось, а есть на ходу, или того хуже, на бегу совершенно не было настроения. Как и всегда, мама обрадовалась, а Захар вышел из своей комнаты с каким-то лихорадочным блеском в глазах.

- Хорошо, что ты приехал. – Сразу же заявил он и прислонился к стенке прихожей, наблюдая за тем, как Егор снимает обувь.

Егор насторожился, но со временем тревога отпустила, особенно когда мама накрыла на стол и позвала всех ужинать. Хоть он и ел жадно, то все равно не упустил из виду, что весь ужин Захар просидел, гоняя еду по тарелке, постукивая концом вилки и нервно дергая ногой под столом. Он только пил еще жаднее, чем Егор ел. И стоило маме на минуту покинуть их скромное мужское общество, как Захар метнулся ближе к Егору и, обдавая трепетным дыханием, быстро-быстро проговорил: «Мне надо поговорить с тобой. Очень серьезно».

- Что-то случилось? – тоже шепотом заговорил он.

- Нет-нет. – Что означало «да-да».

И весь остаток вечера они провели, как сообщники, играя в гляделки. В голове Егор прокрутил тысячи вопросов и тысячи заявлений, за которые его душили стыд и неловкость за то, что он вообще позволил себе такое думать о Захаре: «она беременна, и я женюсь», «я хочу бросить университет и податься в моряки». Хотя причем тут моряки? Наверное, он что-то слышал по радио в машине о морских учениях, вот и прицепилось. Да и впрочем, в морфлоте нет ничего дурного, напротив, - дисциплина, порядок… Господи боже, о чем он только думает? У него даже вспотели ладони, когда Захар попросил зайти к нему в комнату.

- Ну, - протянул Захар, не отрывая взгляда от Егора, предложив присесть, тем самым указывая, что либо разговор будет долгим, либо что Егору лучше встретить новость сидя. – Я хотел с тобой поговорить. Это очень важно для меня.

- Я тебя внимательно слушаю.

- Только не злись. Обещаешь?

Господи боже!

- Я хочу бросить университет и…

Егор буквально подскочил на месте, будто его током ударило. Только он раскрыл рот, чтобы… что? Как Захар договорил фразу до конца:

- Я хочу работать с тобой в редакции. По-настоящему. Быть нужным и полезным, а не просиживать штаны на занятиях. Согласись, от меня нет толка там. Все, что нужно и можно было получить из занятий, я получил это от тебя намного раньше. Теперь я готов на то, чтобы найти этим знаниям настоящее применение. Я хочу работать с тобой, писать интересные тексты, делать отличные снимки. Ты же знаешь, мне нравится фотография! Мне нравится писать, искать, разбираться. Я хочу попробовать!

Егору хотелось расхохотаться – он еле сдерживал взрыв истеричного внутреннего смеха: слава богу, что не морфлот, слава богу, что Захар никуда не собирается уезжать от него в чертовы дали! Он здесь, рядом с ним, он может протянуть руку и почувствовать тепло и силу его молодого тела. Кажется, он напрасно волновался. Но внезапно жаркая волна облегчения отступила на второй план, а на передний, подобно ужасному похмелью, вышли осознание слов Захара и нескончаемая тревога. Что? Он так и сказал: я хочу бросить университет?

- Ты хочешь бросить университет?

Захар казался расстроенным, уголки губ уныло опустились, он сцепил пальцы замком и посмотрел на них:

- Помимо этой фразы я сказал еще кое-что другое, то есть важное для меня.

- Да, да конечно. Но я не понимаю, зачем бросать университет?

- Егор, ты слышишь меня? Я хочу работать! Мне казалось, что ты наоборот обрадуешься, ведь мы будем вместе делать одно дело.

Егор моргнул.

- Но зачем бросать университет?

Захар моргнул.

- Ты не понимаешь меня…

- Я все прекрасно понимаю! Но чтобы работать, необязательно бросать учебу. Ты всегда мне помогал в редакции, помогаешь с проверкой контрольных и курсовых работ студентов. Господи, да о чем я говорю? Ты всегда работал! А снимки? Разве ты сейчас не снимаешь?

Егор кинулся к столу Захара и по-свойски принялся рыться в его личных вещах. Где же они? Черт возьми, где же они? Он искал пресловутые снимки, которые Захар делал специально для журнала. На секунду он зажмурился, а когда раскрыл глаза, то поверхность стола расплылась серым вязким пятном. Легкое головокружение, учащенное сердцебиение, тяжесть в ногах. Он шарил руками по столу и окончательно понимал, что вырвать еще раз, наверняка последний, свободу из рук Захара – безнадежный случай. Сколько еще он сможет продержаться сам и продержать его подле себя? «Посмотри, какие фотографии! Они просто чудесные! Ты можешь делать их просто так для души и необязательно ввязываться в рабочие отношения! - почти скороговоркой твердил он себе под нос, протягивая снимки Захару. – Если тебе не хватает денег, нужно было лишь попросить!» Боже, как глупо, как бессмысленно и мерзко выглядят его попытки соблазнить Захара чем-то малым, чем-то, что не имеет вообще никакого отношения к самому Захару. Его же не интересуют деньги. Свобода - вот что он пытается отвоевать у него. «А если ты хочешь писать – пиши! Кто же тебя остановит?»

Егор все нудил и нудил, бросаясь в объяснения, что студенческая пора – лучшая пора, что взрослая жизнь еще успеет накрыть с головой, от нее не сбежишь. Перемешивал снимки, тыкал в них пальцем и в какой-то момент заметил, что левой рукой мертвой хваткой стискивает Захара за запястье, почти впиваясь пальцами в кожу, но продолжая преподавательским тоном читать нравоучительную лекцию.

- Егор… - позвал Захар.

- Я в твое время мечтал о свободной минуте…

- Егор!

- Но моя научная деятельность занимает практически все свободное время…

- Егор! – рявкнул Захар.

Он замолк.

- Бросить учебу – это не самый страшный поступок в жизни! Страшнее не найти себя, потеряться, бросить самого себя на полпути. Может быть, я ошибаюсь сейчас, но я хочу попробовать.

Я не могу, заговорил про себя Егор, я просто не могу позволить тебе это сделать. Я обещал, что продлю твое беззаботное детство настолько долго, насколько это возможно. Да, ты не ребенок больше, и даже не подросток. Ты – молодой юноша, жаждущий мужской жизни, мужской мечты и мужского стремления. Твоя судьба уже давно не в моих руках, и я желаю тебе счастья. Потому что я люблю тебя, как и твою маму.

Но вместо этого он сказал:

- Я запрещаю тебе бросать университет.

-Ты серьезно считаешь, что я буду настолько послушным мальчиком, чтобы непременно испугаться твоего запрета?

Егор поднялся на ноги и уверенно зашагал в сторону двери, напоследок бросив ледяным тоном:

- За все твои годы я ни разу ничего не запретил тебе. Считай, этот момент наступил. Если хочешь действовать в своих интересах, то пожалуйста: бросай учебу, съезжай с квартиры, зарабатывай себе на кусок хлеба любым другим способом, потому что мне в редакции недоучки не нужны. Я не собираюсь позориться перед коллегами, презентуя им необразованного брата.

Лицо у Захара бледнело посекундно. Он явно не верил в происходящее. Однако Егор продолжал:

- Я столько всего сделал для тебя. Если тебе наплевать на меня, на мою жизнь, которую я посвятил тебе, бросай университет. Давай.

И, оставляя последнее слово за собой, он вышел из комнаты. Поцеловав маму на прощание, уехал к себе домой, в квартиру над липами. Если бы отчим был жив, он бы огорчился его поступком. «Что же ты, волчонок, наделал!» В горле пересохло, хотелось воды холодной. Машинально достав свою любимую кружку, ту самую, которая раздражала Эмму, ту самую, которую маленький Захар подарил ему на день рождения. Держа кружку в руках, он не моргая глядел на стертый рисунок. Он помнит тот день, когда они жили еще здесь все вместе, когда шлепанье босых ног Захара перемежалось с властными наказами мамы надеть носки. Свеч на торте Егор никогда не гасил – это делал Захар, надувая щеки и потирая от удовольствия ладони. Я задул их все, говорил он, теперь у тебя все желания сбудутся. Егор не может отпустить его, как сделал это однажды, позволив маме забрать его с собой. Просто не может.

Этой ночью бессонница властвовала. Почему-то Егору казалось, что Захар тоже не спит. Наверное, проклинает его всеми последними словами. Что ж, он заслужил. Он поступил действительно ужасно. Но если бы Захар только знал, как он боится его потерять, как потерял других любимых людей. Только тогда он ничего не сделал и теперь винит себя, но с Захаром этого не произойдет, он обещал, он сделает все возможное.

На следующий день Егор вел занятия у группы студентов, в которой как раз числился и Захар. По правде говоря, он не надеялся увидеть его на паре. Восемнадцать минут привычного опоздания, подъем по лестнице на третий этаж, вдали хорошо освещенного коридора толпа, гудящая и ревущая. Смех, крики, веселье, кто-то целуется в уголке коридора – все проносится вихрем в голове, как смерч, как ураган, как цунами, оставляя разруху. Быстрый поворот головы в сторону, чтобы сказать группе «мне нужно на пять минут оставить вас», и неожиданная встреча с взглядом, который он никогда не перепутает.

- Проходите. Мне нужно на пять минут оставить вас.

Да, он сорвался. Вчера после разговора с Захаром он купил пачку сигарет и накурился вдоволь, пока не закашлялся табачным дымом. У него дрожали руки, и никак не получалось унять предательскую дрожь. Быстрым шагом он спустился на первый этаж, выскочил на холодный осенний воздух и выкурил последнюю сигарету, которую приберег для вечера.

Студенческий гул стих, едва он вошел в аудиторию. Провел перекличку, стараясь не выделять голосом собственную фамилию из студенческого списка. Подумать только, он ненавидел себя за эту фамилию, словно она существовала от его плоти и крови отдельным существом: есть он, Егор, и есть какой-то призрачный персонаж Матвеев Егор Андреевич, сын своего мутного отца. Но Захар. Захар был чистым Матвеевым, сыном своего отца. Отныне он носит твое имя, носит твою фамилию, говорила мама, и так должно быть.

- Матвеев Захар. – Короткий взгляд на третий ряд последней парты.

- Здесь. – Стальной звук его голоса отдается больными ударами в голове.

- Кто будет отвечать на первый вопрос?

Тишина. Только Маша Грачева тянет руку. Егор блуждает глазами по группе, ищет других желающих. Но одна-единственная рука поднимается все выше и выше и почти громким шепотом оповещает, что как бы, Егор Андреевич, глупо не замечать меня.

- Есть еще желающие, кроме Маши?

Маша застенчиво улыбнулась, заправив прядку за ушко. Ну почему, почему Захар ее не замечает? Почему не может как обыкновенный парень влюбится в прелестную девчонку и любить ее каждый час от зари до зари. Господи боже, Егор бы все отдал, чтобы вернуть свои года, когда любовь выворачивала его наизнанку, когда ее рука касалась его руки, когда он терялся в ее глазах, так и не поняв, какого они цвета, когда на губах горел каждый изгиб ее тела. Почему Захару обязательно нужно стать кем-то, кем-то обособленным и независимым от него.

- Одна Маша не может отвечать на каждом занятии. Даю пару минут, чтобы другие тоже проявили желание.

Лицо у Маши окрасилось румянцем. Она опустила руку и полистала аккуратно исписанную тетрадку. Егор давно заметил, что она очень аккуратная во всем: одежда, прическа, цвет помады, который идеально очерчивал линии губ, почерк, вещи на парте. Она всегда, будь то семинар или лекция, сидит на первой парте и внимательно слушает, впитывает каждое преподавательское слово. И отвечает замечательно. Егору нравятся такие студенты, на некоторых он глядит по-другому, с профессиональной точки зрения. Он приглядывает будущих преподавателей. С Машей точно такая же история. Честно говоря, она напоминает ему Лару. Университет от таких людей богатеет.

- Никто не проявил желания отвечать. Тогда по списку. – И вдруг само вырвалось. – Будет отвечать Матвеев.

Его глаза почернели, как два угля, брошенных в пекло. Захар отвечал четко, чеканя каждое слово. Егор был доволен.

Закончив семинар, он задержал Машу Грачеву. Хотел переговорить с ней насчет дипломной работы. На самом деле говорить о дипломе было слишком рано - еще третий курс. Но Маша выбрала очень сложную тему, и Егор ее похвалил. Значит, трудностей она не боится. Это делает ее в его глазах на целую голову выше остальных ребят: умная, трудолюбивая и что не мало важно честная - сразу же признается в своих слабых сторонах. Он передает ей листок со списком литературы для научной статьи, которая будет включена в диплом и которая войдет в сборник научных статей конференции.

- Спасибо, - говорит она, прижимая лист к груди. – Я обязательно все учту.

- Я в вас не сомневаюсь, - с рассеянной улыбкой отвечает он, потому что сзади последним плетется Захар, и он не уверен, хочет ли с ним говорить или еще стоит изображать несколько дней злого старшего брата. Захар все решает за него и застывает за спиной Маши. – Давайте перенесем нашу встречу на… на… следующий понедельник? Идет? Во сколько у вас заканчивается последнее занятие?

- В половину восьмого вечера.

- Слишком поздно… Тогда…

- В самый раз, - перебивает его Маша.

- Ну хорошо.

Аудитория опустела. Они остались один на один.

- Егор, я не теряю надежды.

- Нет!

- Пожалуйста! Выслушай меня!

- Если ты пришел говорить о своей идиотской идее, то услышишь только мое категоричное «нет». Я против!

- Давай заключим сделку?

Егор оторвался от заполнения списка. Все это время он старательно не поднимал головы, маскируясь под равнодушным видом.

- Ты со мной торгуешься, что ли?

Захар вздохнул:

- Можно назвать и так. Заочка подойдет?

- Заочка?

- Да. И учеба, и работа.

Егор сощурился. Из-под короткого рукава футболки Захара, когда он наклонился вперед на стол и ткань натянулась на плече, открылся самый кончик татуировки. Захар тщательно скрывает их от посторонних глаз. Говорит, это достаточно интимно для него - все эти знаки, в которые он верит. На правом плече – странный знак или символ; Егор не мистик, и в такой мифологии не силен, но этим самым знаком Захар изобразил Егора, чтобы тот был всегда с ним. Захар доверяет ему больше всех, и от этого кружится голова.

- Нет.

- Как нет? Это же самый подходящий вариант!

- Я сказал нет!

- Ты не имеешь права!

- Ты, может быть, выбрал тему для диплома или, может быть, уже написал его? А? Есть чем похвастать?

Захар молча надувает щеки от досады. Ручкой Егор указывает на дверь и чуть восторженно намекает на других, более разумных и дисциплинированных студентов, уже вовсю думающих о дипломе.

- И тебе бы стоило взять с этих студентов пример!

- Выходит, я плохой студент?

- Выходит.

Захар закипает от злости, и бросает последний аргумент:

- Ну попроси еще у меня закурить! - На этих словах он резко развернулся и направился к двери. Взявшись за ручку, подумал: хлопнуть ли дверью? Обернувшись на Егора и поняв, что мысленно тот улыбается и ждет от него взрыва, тихо прикрыл дверь за собой. Почему, ну почему Егор всегда имеет такое влияние на него?

Разумеется, закончив все дела на кафедре и, как всегда, уехав последним, Егор приехал к маме. Он много думал весь день.

- Он молчит, - с порога говорит мама, - вы поссорились?

- Да нет.

Мама, как рентген, все замечает, все видит, все слышит. От нее не скроешься. Обычно он даже не курит перед тем, как заходить в дом. А еще мама не разделяет его взглядов воспитания: в случаях, где стоит попридержать поводок покрепче, Егор балует и залюбливает, а в случаях… собственно у Егора все методы заканчиваются одним. В Захаре она видит сильного мужчину, которому доверяет во всех смыслах и которого нужно вовремя отпустить, не дав задохнуться. Как это я не сделала с тобой, сказала как-то она Егору. Егор же покачал головой и обнял маму – она не виновата, все сложилось так, как должно было.

Он останавливается у запертой комнаты Захара – три коротких удара. Тишина. Либо действительно не слышит, либо не желает его видеть.

- Захар, будь другом, поговори со мной!

В ответ все та же глухая тишина.

Испытывая страшную неловкость, он дергает ручку двери на себя, и дверь подчиняется. Захар сидит спиной к двери, ероша левой рукой волосы, а правой щелкая мышкой. Обрабатывает снимки на компьютере, и скорее всего в наушниках. Егор не решается дотронуться до него – может напугать, потому стоит в замешательстве за его спиной до тех пор, пока сам Захар не ощущает чужого присутствия.

Лицо у Захара, несмотря на ссору, если это можно так назвать, доброе и радушное. Он не злится. Снимает левый наушник и спрашивает:

- Пришел обсудить условия сделки?

- Досрочная сессия в этом семестре. Нескольких месяцев до следующего семестра тебе хватит понять что-то там в себе, разобраться или как ты это называешь.

- И?

- Что и?

- Что насчет брата-недоучки в твоей редакции?

- Возьму в штат.

Улыбка расплывается по лицу Захара точно так же, как и тепло по груди Егора.

- Садись ближе, - жестом он подзывает к себе Егора. – Смотри, какие снимки сегодня получились! Как раз после нашего разговора. Я когда злюсь, у меня лучше всего получается фотографировать. – Он улыбается еще шире. – Ты на меня положительно действуешь.

Они разглядывают фотографии. Очень красивые. Захар умеет обращаться с фотоаппаратом: свет, тон, детали и что еще обычно нужно для фотографии. Егор не разбирается во всем этом, он просто любит смотреть снимки и иногда видеть на них своих призраков прошлого. Но сейчас он мало увлечен ими. Весь день мысли не давали ему покоя.

- Почему ты не можешь побыть еще студентом? Всего-то два года.

- Разве от этого что-то изменится?

Естественно, не изменится. Два года – это слишком малый срок. Как объяснить Захару, что он цепляется за любой повод оставить его рядом с собой, оставить его в своем подчинении: хоть как-то влиять на его жизнь. С окончанием университета придет полная независимость. На себе Егор ощутил независимость еще раньше.

- Я уже не маленький, - смеясь, говорит Захар, замечая, что Егор приуныл и смотрит на него слишком жалобно.

- Да я знаю.

Захар, конечно, многого не помнит или просто подзабыл, но у Егора все хранится на полочках памяти. Глядя на Захара, он не видит в нем молодого мужчину, высокого и подтянутого, с сильными руками и ногами, с низким приятным голосом, с еще пока чистыми щеками. Он видит совсем иные картинки: маленького мальчика, у которого порозовели щеки ото сна и у которого примялся повлажневший волос на голове. Сейчас Захар предпочитает рваные джинсы, растянутые мягкие футболки и толстовки, а раньше весь шкаф был забит крохотными рубашечками, штанишками, разноцветными носочками, пижамками. Маленький Захар однажды нарисовал на себе фломастером какие-то рисунки, и мама отругала его, сказав, что на своем теле ничего рисовать не нужно. Сейчас только один бог знает, сколько тайных знаков расположилось на теле Захаре. Есть моменты – самые драгоценные снимки прошлого, – которые Егор хранит как зеницу ока, и объяснить их Захару пока трудно, тот лишь хохочет и называет Егора сентиментальным, но ему нравится их слушать. Как рассказать, что он не рад его взрослению, потому что свежа память и свежи ощущения на ладонях: вот он берет на руки уснувшего прямо на плюшевых игрушках маленького Захара и несет в кроватку, тихонько укладывает и несколько минут неподвижно разглядывает, потому что оторваться от него нет сил. Вот они играют в наполненной горячей водой ванне: Егор, с закатанными рукавами и кое-как уместившийся на коленях у бортика ванной, делает причудливые рожки из намыленных волос Захара или учит делать мыльные пузыри, потом он вытаскивает его из воды и укутывает пушистым полотенцем, несет в комнату, крепко прижимая к груди, и боится отпустить, боится, что у него его тоже заберут. Даже сейчас он помнит запах детского шампуня не то клубничного, не то бананового. А Захар утверждал, что это дыня. Вот, кажется, совсем недавно они с мамой заставляли непослушного Захара есть суп, он им тогда изрядно нервны попортил. Ни игры в самолетик, ни в ракету, ни ласками, ни уговорами, даже угроза мамы, что она сейчас выльет суп за шиворот Захару, не помогали. «Давай, солнышко, за маму! За папу!» - приговаривала мама с полной ложкой у намертво сжатого рта Захара. «Не надо про папу! – вскрикивал Егор. – Мамы достаточно!» И начиналось заново: за маму, за Егора… Тогда Егор усадил Захара на детский велосипед и принялся катать по гостиной, а каждый раз когда они подъезжали к маме, то ложка с едой отправлялась в счастливый беззубый рот Захара. Сейчас же Захар уминает еду за обе щеки, прося добавки, - молодой организм, требующий много энергии, но какой ценой… один раз мама за обедом замахнулась ложкой на взрослого Захара со словами: так бы и стукнула тебя ложкой по лбу, все нервы в детстве вытрепал! Или как он носил его на плечах, катал на спине, следил по ночам то за опускающейся, то вновь поднимающейся температурой, когда Захар подхватил какую-то простуду, как по очереди вместе с мамой прятали его горячие ноги обратно под одеяло, потому что в квартире еще не было отопления и по ночам бродил сквозняк. «Такой же, как и ты, горячий, - говорила мама, подтыкая одеяло под спящего Захара, - вечно раскрытые спите. Все рветесь на свободу…» На свободу… Егор усмехнулся. Как Захар может просить его перестать видеть в нем ребенка? Это ведь уму непостижимо. И какое он имеет право забирать целых два года студенчества?

- Егор, ты чего?

Захар уже давно глядел на него.

- Да так.

Он обнял его за плечи:

- Ты даже скучать по университету не будешь?

Захар кинул в него недоуменный взгляд: ну ты даешь, я разве на другой конец света уезжаю?

- Кстати, а кто там уже диплом пишет?

- Грачева.

- Ясно. Я так и думал.

Егор повертелся на стуле, опасная минута разговора наметилась. А, черт с ней, была не была:

- Захар, тебе не нравится Маша Грачева? В смысле как девушка?

- Ты меня сватаешь, что ли? – у Захара глаза наполнились блестящим светом, значит, сейчас расхохочется.

- Ну допустим, - сознался Егор.

- Нет, Егор. Ей, конечно, нравится Матвеев, но другой, который постарше.

И захохотал, оставляя Егора с глупым выражением лица. Первый ряд, первая парта… Это же надо было быть столь слепым!

Лара взяла со стола рабочую папку, в которой держала лекции, и неспешно проследовала к выходу. Напоследок она обернулась и с прищуром поглядела на Егора: она назвала его безответственным по отношению к будущему младшего брата, прямо как мама, когда узнала, что Егор поддержал идею Захара. Смотри не пожалей, что уступил ему, сказала мама. В Лариных же глазах Егор отчетливо прочитал недосказанное: был бы у тебя сын, а не брат, ты бы так никогда не поступил. Разумеется, она права. И когда она удалялась по коридору, отзываясь звонким эхом от каблуков, Егор снова подумал, почему же Эмма опередила ее? Эмма бы ни за что не стала переживать за будущее Захара, за будущее чужого мальчика. Где же ты была тогда, Лара?

За университетскими окнами сгущались сумерки, и на город опускалось влажное дыхание осеннего вечера. Кажется, дождь заморосил, а у Егора зонта нет с собой. Придется на этот раз не засиживаться на кафедре.

Проходя мимо Лариного стола, он поправил на нем ее папки и методички. Она подписала Захару заявление, пообещав, что будет гонять его по предмету до седьмого пота. Ушла Лара двумя часами раньше.

- Вечером дождь обещают, - поморщилась она, выглядывая в окно.

- Задержись, вместе уедем, - предложил он.

- Нам с вами, Егор Андреевич, не по пути. – Она все еще злится. Но тут же улыбается. – Не задерживайся, ладно?

Пустой университет, безлюдный, безголосый, будто выпотрошенный зверь. Громкие шаги Егора рикошетом разбивают тишину. Эмма всегда говорила, что он шаркает ногами. Не замечал. Да и какое это имеет сейчас значение? Об Эмме Егор больше ничего не слышал. Сколько лет прошло с их последнего телефонного разговора? Наверное, много. Интересно, она изменилась? Узнает ли он ее в толпе? Да, узнает, по особому запаху эгоизма, исходящему от нее. Хотел бы он знать, появился ли в ее жизни мужчина? Наверное, нет.

Выйдя на университетское крыльцо, он втянул мокрый воздух по самые легкие. Заметно похолодало, и противный мелкий дождь, похожий на первый снег. Егор поежился и поднял воротник пальто, теперь придется бежать до машины. Поодаль, у автобусной остановки, группа студентов с последнего позднего занятия – все под зонтами. Мимоходом, даже в густых сумерках, сквозь дождливо-серую пелену он заметил Машу Грачеву, держащую зонтик как-то по-особому, утонченно, что ли. Вместо того чтобы высматривать свой автобус, она глядела на него, на его влажные волосы, на лицо, все мокрое от капель, и взгляд ее становился жалостливым. Господи, женщины из всего могут устроить настоящую трагедию! Он готов был поклясться, что она готова отдать ему свой зонт. Как же он не заметил ее чувств раньше? И как теперь они будут писать диплом? Ох, господи боже.

А тем временем дождь все усиливался, и Егор вымок. В туфлях хлюпало, брюки можно выжимать. Он уселся в машину и включил зажигание. Странно, в его жизни всегда мелькали женщины, такие разные и одновременно одинаковые. Этот жалостливый взгляд Маши ему много чего напомнил: прежде чем полюбить, женщины жалеют мужчин, как маленьких беззащитных мальчиков. Может ли он в свои почти сорок назвать Машу в ее двадцать женщиной, если для него она практически ребенок? Когда они с Ларой первый раз поцеловались, он желал именно жалости, простой и наивной. И Лара, и Маша хотят жалеть его. Но только ли жалости ему будет достаточно, чтобы быть счастливым самому и сделать счастливой одну из них? Эмма не жалела его, и все-таки он был с ней. А Ларе так и не подарил шанса. Почему? Он не знал точного ответа, но знал абсолютно точно, что горький шоколад отбивает истинный вкус сладости у самых сладких фруктов. Эмма была большой ошибкой в его жизни.

Город быстро проносился за окнами машины: полупустые улицы Щегловска, напуганные дождем пешеходы, рассеянный свет вывесок и фонарей. Он свернул на аллею, закрытую от всего мира цепью деревьев. Здесь все по-другому: воздух, мысли, жизнь. Отчим прав, называя ее самым лучшим местом в мире. Называя ее домом. Не жалость ему нужна, а дом. А дом он видит только в единственных глазах – глазах Захара.

10

Как мог измениться ее жизненный путь, если бы мать и отец остались живыми?

Милена часто задавала себе этот вопрос.

Была бы она той самой Миленой, которая получилась сейчас? С тем же лицом, телом, мыслями, повадками, желаниями? Точно таким же взглядом она смотрела бы на мир? Или все было бы по-иному?.. Представляя жизнь с родителями, она видела ее только в одном цвете – безмерное счастье во всем. Глупо, наивно, так по-детски. Даже в свои почти тридцать лет Милена все равно продолжает в это верить, прекрасно зная, что не всякая жизнь с родителями приносит счастье и радость. Не все родители любят своих детей, не все родители желают добра, не всем родителям стоит становиться родителями. Ужасная правда. Бабушка Зоя не уставала повторять: не родись ты, мать живая бы осталась. А если бы родилась не Милена? А другая девочка. Или мальчик? Изменило бы это путь, на который ступили ее родители? И вообще, каково это родиться другим человеком, в другом обличье? Появись на свет мальчик, был бы он внутренне похож на Милену, звучал бы в его голове тот же голос разума, в точно такие же тона был бы окрашен мир, что и мир Милены? Был бы он самой Миленой, но в чужом лице, мужском? Как странно!

Когда Милена наконец узнала всю историю о матери и отце, бабушка Зоя стала брать ее с собой на кладбище, к могиле матери. Она глядела на пожелтевшую табличку с датами и пыталась понять, что же на самом деле чувствует? Окончательно ли понимает, что перед ней могила матери, той самой женщины, подарившей ей жизнь? Что должно чувствоваться в таких случаях? Какие мысли должны приходить? Чем больше она глядела на табличку, тем больше понимала, как она далека от настоящей матери… Бабушка Зоя сказала, что она может мысленно разговаривать с ней, поприветствовать, рассказать о школе, о своих хороших отметках. «Ей будет приятно», - подсказала она. Милена зажмурилась и начала формировать приветствие: привет… нет, не так – слишком развязно, так с мамой не говорят; здравствуйте… как-то чересчур вежливо, будто и не мама перед ней вовсе; добрый день?.. здравствуй, мама?.. Может и совсем без приветствия обойтись? Слегка она дотронулась до холодного камня надгробья… Оказалось невероятно тяжело любить маму, которой уже нет на белом свете. Милена правда-правда любит ее, даже по ночам все чаще плачет и зовет ее в подушку, но похожа ли ее любовь на привычную для всех? Так ли остальные дети любят своих родителей? Снова она надеется, что мало чем отличается от других детей, лишь с возрастом поймет, что любовь к призрачным родителям подобна любви к ощущениям от движения рук и ног, которых нет с рождения. Это пустой воздух вокруг чего-то ценного, когда-то давным-давно имеющего силу… Мама и папа… от них у нее остался лишь звук имен и фотографии.

Бабушка Зоя всегда говорила с матерью, гладила памятник, целовала фотографию. А с годами после таких посещений могил потерянных детей, она садилась за бутылку и топила в прозрачной жидкости свою боль. Все чаще и чаще. Все чаще и чаще Милена тащилась из школы в холодный дом. Все чаще и чаще после запоя бабушка, словно вымаливая прощения, драила полы, стены и готовила вкусные обеды. И каждый раз Милена допускала слабую тень надежды, что этот раз последний.

В один из летних дней, когда они с бабушкой Зоей вновь были на маминой могиле, Милена отстала на пару шагов: шнурок развязался. Подняв голову и увидев, что бабушка уже продвинулась далеко вглубь кладбища, она поторопилась и от волнения свернула не на ту тропинку. Потерялась, заблудилась промеж надгробий и деревянных крестов. Она попыталась отыскать выход самостоятельно, но цепкая засушенная на жаре трава и колючки крепко хватали ее за штанины, отчего Милена выдохлась бежать. Плюхнувшись на прожаренную землю, она во все горло позвала бабушку Зою. Где-то вдалеке шумно взлетели черные вороны – любители поживиться на кладбищенских просторах, и за большими деревянными крестами зашуршал сушняк.

- Господи, Миленка, что ты орешь? Всех покойников на уши поднимешь! – так бабушка встретила Милену. – Ну, чего расселась на голой земле? Пошли!

Бабушка Зоя стояла перед ней, уперев руки в бока, и Милена знала, лучше пошевеливаться. Поднимаясь, она рукой задела деревянный крест, который, испугав, тоскливо заскрипел. Вместе с бабушкой они уставились на него.

Так Милена, совершенно случайно, к своей радости и к бабушкиному огорчению, нашла могилу отца. Они завороженно смотрели на маленькую железную табличку с датой жизни и смерти и точно такую же маленькую и очень плохую фотокарточку. Отец был плохо виден, однако Милена за несколько секунд пребывания моментально считала все черты его лица. Волосы, лоб, глаза, нос, надбровные дуги, рот. Отец был красив.

- Черт проклятый! – выругалась бабушка Зоя и плюнула ему на могилу.

Милене почему-то стало очень жалко его, до слез. Она тихо заревела, пальцами потягивая длинные нити высокой травы. Как-то неправильно все это. Что мать, что отец здесь на кладбище среди дедов и старух, хотя им сейчас исполнилось бы чуть больше двадцати лет. И как бабушка смеет так его называть? Ведь это ее отец! Она видит его лицо первый раз в жизни! Никто, никто не смеет говорить о ее родителях плохо, даже бабушка! Милена бросила гневный взгляд в ее сторону и сказала:

- Не называй его так!

- Да ты что? – повысила голос бабушка Зоя.

- Он мой отец!

- И место ему в аду! Скажи спасибо, что тебя не придушил вместе с матерью!

И бабушка Зоя, круто развернувшись, зашагала прочь, раздвигая траву по обе стороны от себя.

Все оглядываясь назад, на могилу отца, Милена жалела его. Она столько раз видела чужих отцов, которые были такими замечательными, такими ласковыми, такими заботливыми. Постоянно отовсюду она то и дело слышит «а мы с папой то, а мы с папой се», «наш папа сказал, а вот наш папа говорит…». Мальчишки в школе без ума от своих отцов, они ходят на рыбалку к той самой реке, куда Милене путь под страхом жизни и смерти запрещен; чумазые они возятся в мотоциклах, под крышками капотов машин, пилят какие-то деревяшки, забивают какие-то гвозди… В их же доме все по-другому. Дед Алексей мало похож на «отца», он, кажется, совсем ничем этаким не интересуется: все о войне и войне, как будто не знает, что она тысячу лет назад прошла. Да и вообще, какое ей дело до той старой войны, когда у нее родителей нет! Милена с горечью вспоминает прошлые года, когда от нее еще скрывали правду. Как полная дурочка, наслушавшись ребят с их семейными историями, она прицепилась хвостиком к одному пареньку – Андрею или попросту Андрейке, как все его звали на улице. Бегает за ним хвостиком, да все выкрикивает: папка, папка, папка. Все знают, что Андрейка добрый, надежный парень. Он помогал бабушке Зое с тяжелым домашним трудом: воды натаскать, крыльцо починить или дрова наколоть. Так и связался с маленькой Миленой, нянчил ее несколько лет, что она и правда свыклась с мыслью, будто он ее отец: добрый, красивый, со светлыми вьющимися волосами. То игру какую-нибудь выдумает, то просто по поселочному району Михайловска с ней гуляет; один раз даже в сам Михайловск брал – леденец-петушок там купил, когда они по улице с высоченными тополями гуляли, и когда поехали домой на автобусе. Всю дорогу она сидела у него на коленях и жалась к его теплой груди, посасывая леденец из жженого сахара. Добрый день это был. Потом Милена узнала, что Андрейка никакой ей не отец и что хватит бегать за взрослым парнем. «Только перед девками его позоришь!» - отрезала бабушка Зоя.

Могила отца оставалась позади, скрывалась среди других таких же одиноких могил с деревянными крестами. Милена знает эту часть кладбища, жуткую, с одними горками земли и крестами. Здесь могил не так уж и много, но они отличаются от иных надгробий. Здесь не покоятся с миром, здесь маются во грехе. Самоубийцы. Их не хоронят рядом с простыми умершими, будто покойникам и земляным червям есть дело, кто и где гниет. Здесь не только подобные отцу, кто искупил вину смертью, но и те, кто не пережил горе. По вечерам бабушка Зоя рассказывала об одной женщине, чьи муж и сын не вернулись с войны живыми. Женщина не пережила горя и оказалась на этой срамной части кладбища. Та же участь постигла и одинокого мужчину-учителя, который тяжело заболел и был не в силах терпеть ежедневные боль и муку. Теперь и он мается во грехе, так и не заслужив царства небесного, как не заслужил царства мирского при жизни, промаявшись много лет в болезни. Бабушка Зоя так и сказала: ни один батюшка не пришел и не помог задницу подтереть больному или нужник вычистить, да только после его смерти отпевать в церкви запретили и молиться за прощение его души перед Богом стали, ведь сейчас молитва куда нужнее. Или девушка, над которой надругались трое мужчин, сбросив ее после в канаву, поросшую густой травой. И она во грехе. Ее тоже не простил Господь Милосердный.

Милена хорошо чувствует косые взгляды на себе. В ее семье не только убийца, но и самоубийца. Люди боятся, сторонятся, глазеют и перешептываются. Они верят, что душа у него неприкаянная, бродит по улицам поселка. Светочку забрал Бог, Ванечку Вода, а отца сам Дьявол. Бабушка Зоя уже давным-давно слушает соседский бред и ничему не удивляется, лишь при удобном случае, столкнувшись нос к носу с языкастой соседкой, в двух словах отправляет ее сразу ко всем вместе: к Богу, к черту, к Дьяволу. О Женьке говорить стесняются, прячут глаза мужчины, вспоминая ее лицо и фигурку: эх, жаль, такая красота погибла. Женщины тоже шепчутся, но по-своему, по-женски: в самых потаенных темных уголках их души наконец-то что-то успокоилось, угомонилось – теперь их мужья не будут заглядываться на бедовую красавицу. Иногда к Милене с важным разговором подходят верующие и знающие наизусть молитвы люди, в основном женщины, и грудным голосом, полным трепета, объясняют, что на ней грех отцовский, который следовало бы искупить: помолиться, причаститься, исповедаться. Да за души родителей прощение просить перед Господом, ведь грех родителей лежит на плечах детей. Что же это за Милосердие такое? Бывают минуты, когда Милене становится страшно от этих разговоров. Сперва бабушка Зоя винит ее в смерти матери, теперь все эти малознакомые люди говорят, что она виновата перед Господом Богом, но что она на самом деле-то сделала? От любви душ и желания плоти просто появилась на свет? Неужели одного рождения достаточно, чтобы быть виноватой перед каким-то Богом, который поступил столь не мудро, позволяя рождаться человеку именно одним-единственным способом? Почему Милена должна просить прощение за свое рождение? Почему, в конце концов, у нее никто не попросит прощения за то, что она сирота, без мамы и папы? Почему никто не попросит прощения у бабушки Зои за то, что она похоронила троих своих детей? Почему никто не просит прощения у деда Алексея, что отобрали память и семью? Высокомерные небеса ни у кого не просят прощения, а только принимают молитвы покаяния и не всегда прощают, но разве высокомерие не грех?

С бабушкой Зоей они добираются до могилы матери в полном молчании. Милена сглатывает слезы, а бабушка сдерживает гнев, сжимая кулаки. Наверняка теперь они долгое время не будут разговаривать, вечер проведут каждая в своей части дома, даже за ужином будут молчать, словно воды в рот набрав. Вероятнее всего, за этим днем последуют дни беды. Сейчас кладбище окутывает запах июльской жары, сухой и знойной, когда сухая трава трещит под ногами и вспыхивает пожаром от одной искорки. Терпко и пьяно пахнет шалфеем, что пробивается на каждой могиле, да всюду глазеют круглые ромашки. И лишь одна Милена опять ощущает запах беды – перед глазами несутся бесноватые картинки: спрятанная фляжка с бражкой в шкафу, на несколько дней холодный и опустевший дом, боль и отчаяние бабушки Зои и провалившиеся глаза деда Алексея. Зря, ой, зря она нашла отцовскую могилу!

Бабушка Зоя прощается с матерью, низко наклоняется и целует ее фотокарточку, смахивая остатки слюны с пожелтевшего лица. У матери красивая фотография, а у отца нет, будто специально искали ту, что похуже, чтобы быстрее выцвела под палящим солнцем. Никто не хочет смотреть в лицо убийцы и самоубийцы. Все, кроме Милены. Перед уходом Милена робко отмыкает дверцу могильной оградки.

- Я же только что закрыла, - тяжело вздыхает бабушка Зоя и уже тянется рукой, дабы запереть ее обратно.

- Не надо, - не твердо говорит Милена.

- Это почему еще?

- Пусть отец к ней приходит…

Бабушка Зоя оборачивается медленно, слегка тревожась, что ее могут заметить. Озирается по сторонам и, никого не найдя, губами прикладывается к маленькой фляжке, подаренной фондом ветеранов Великой Отечественной Войны деду Алексею на день Победы. Отпивает маленькими, но очень жадными глоточками, продолжая оглядываться назад. Поило мерзкое – это Милена чувствует даже из своего убежища, из которого следит за бабушкой. Она морщится, прикрывает глаза от наверняка отвратительного вкуса и кряхтит, когда жидкость прокатывается огнем по горлу. Все произошло именно так, как и предугадывала маленькая Милена. На следующий день, после кладбища, в углу шкафа уже притаилась беда, тщательно укутанная теплыми вещами и созревающая к сроку, сверху заложенная другими вещами для отвода глаз. С некоторых пор бабушка Зоя стыдится, что Милена видит ее пьяной и растрепанной, но сил держаться и улыбаться сквозь сердечную боль у нее нет. Одна мысль, что убийца дочери лежит в каких-то метрах от ее могилы, не дает ей покоя. Она даже несколько дней подряд ходила на кладбище проверять, не открылась ли дверца оградки? Светочка похоронена в другой стороне кладбища, могилка у нее маленькая с маленьким аккуратненьким крестиком, правда, без фотографии, но у подножья крестика вьются цветы, цепляясь за старое дерево. Бабушка не убирает их, говорит, что у Светы мало было радости в жизни. Чтобы почтить память сына, она достает фотоальбом и подолгу держит в руках его фотоснимок, нагревая бумагу и оставляя на ней жирные следы от вспотевших пальцев. Смерть Женьки она простить самой Жизни не может. На этот раз пропила она всего пару дней и под громкое обещание – больше к фляге не притрагиваться – вылила бражку за ограду, в пышные кусты. Она держалась как могла, и тем самым своеобразным образом вымаливала прощение: вставала спозаранку, готовила вкусные завтрак, обед, ужин, делала уборку в доме, сшила Милене два новых красивых платья и подарила миленькую заколочку для волос. Потом от душевного бессилья рухнула на кровать, а полежав немного, встала и покралась вдоль стенки… Покралась за ней и Милена, теперь предугадывающая шаги бабушки: вот она озирается по сторонам – взгляд вороватый, тянется рукой к створке антресолей, быстро выныривает с уловом в ловких пальцах. Сделав пару глотков, чуть-чуть захлебывается, но пытается делать все тише. И в этот момент под беспокойными ногами Милены скрипит половица.

- Ах ты, девчонка любопытная! – бабушка злится, по лицу пробегают тени гнева, досады, стыда. – Вся в отца своего! Тоже следишь за мной!

Под прямым и несгибаемым взглядом Милены она ставит дедовскую фляжку на место и крупными шагами удаляется к себе в комнату. Ночью Милена слышит, как скрипит то кровать под бабушкой, то пол под ее ногами, то неспешные шаги приближаются к антресолям, то удаляются. Горе у бабушки Зои хищное, ненасытное, оно сжирает ее полностью, требуя и требуя утолить голод. Одна только она знает, какие сны видит по ночам, да чьи детские голоса раздаются в голове. Бабушка мается: выпить, чтобы стало легче, чуть-чуть, самую малость – унять детский голос, или не выпить, чтобы жить дальше. Этой ночью она выбирает второе, и Милена радостно и облегченно выдыхает. Может, в самом деле, этот раз последний.

Перед самой свадьбой Цветков спросил Милену про детские вещи.

- У тебя разве не осталось ничего? – спросил он так равнодушно, что это мало напоминало вопрос.

Она повела плечом:

- Ничего. После переезда в Приморье что-то потерялось, что-то раздала, что-то забыла взять с собой. Такое бывает, я не переживаю за старые вещи.

Милена слукавила только в одном, что не переживает. Переживает и еще как. Особенно за бабушкин альбом. Она хотела взять его с собой, перешить переплет, сходить в фотоателье и подправить фотографии. Не вышло. Она жалела, что не смогла показать Егору фотографий матери, отца, Светочки, Ванечки, бабушки и дедушки. Если у маленькой Милены в руках хранились снимки, то у Милены взрослой остались одни образы. Егор сказал, что ничего страшного не произошло: он пальцем дотронулся до ее виска, а потом до левой груди, сказав, что все настоящие воспоминания здесь, а не на бумаге. Мы помним, сказал он, мы всегда будем их помнить. Милена тихо повторила за ним: я буду помнить.

11

- Егор Андреевич, тут вам из школы звонят! – Секретарь осторожно заглянула в его кабинет.

Егор оторвался от чтения:

- Из школы? Из какой?

- Из восьмой.

Из восьмой? Кажется, никаких мероприятий у него не запланировано. Он быстро глянул в ежедневник на расписание этой недели и следующей. Ничего.

- Соединяй, сейчас узнаем.

С восьмой школой Егор очень хорошо знаком. Это его школа и школа Захара. Закрывая глаза, он по памяти движется по просторным коридорам с большими окнами и широкими подоконниками, на которых все еще пылятся цветы в горшках.

В телефонной трубке раздается незнакомый женский голос директора: учтивое приветствие, смелое приглашение на встречу выпускников…

Егор на некоторое время потерял дар речи. Встреча выпускников? Это худшее, что он может слышать от незнакомки. Сколько лет он не виделся с бывшими школьными товарищами? Просто подумать страшно. С выпускниками факультета он общается, с некоторыми регулярно – это его коллеги по преподавательскому цеху, но в других университетах, школах, педагогических колледжах. А его школа? Наверняка и лиц-то уже не вспомнит, не то, что имена. Его память не сохранила друзей со школьной скамьи – первые минуты после разговора с директором это обстоятельство его беспокоит, даже немного печалит. Егору не нравятся подобные мероприятия, потому что для присутствующих он не профессор филологии, не главный редактор городского журнала «Огни Щегловска», который читает чуть ли не каждый второй житель, - а холостяк. Самый обыкновенный тридцатидевятилетний холостяк. Без жены, детей, в общем, мужчина без будущего. Мужчина, пренебрегающий семейными традициями. Ему не нравятся эти несправедливые сравнения, потому что они действительно не справедливы. У него есть семья, и он не должен объяснять больше, чем необходимо. Он долго колебался над ответом, обдумывая все «за» и «против», но решив, что это займет всего лишь один-единственный вечер, с которого он в любое время сможет уехать, ответил согласием. Хотя сразу же после того, как в телефонной трубке повисла тишина, пожалел о сказанном. Глупая затея, ничего не скажешь. Просто ему в этот миг вспомнилась молодость, и захотелось вернуться туда, где утро было ранним, вечер поздним, зима короче, а лето бесконечным.

Школьных друзей у Егора не было. Так, приятели всякие по парте, по школьному углу, за которым они затягивались одной на всех сигареткой. Когда она спросила его о друзьях, он помедлил. О друзьях не напишешь письмо, в этой старой и такой короткой дружбе не имелось следов радости, лишь сплошное чувство вины.

В один осенний вечер, припорошенный налетом ушедших десятилетий, - Егор хорошо помнил тот непохожий на остальные день – грязный, холодный, расквашенная листва под ногами, дует противный ветер, все ждут начало зимы, - он бредет домой, уставший после очередных гуляний с Юркой и Катей, которые улизнули из детдома через сломанные створки забора. Его всегда удивляло, что ребят никто не ищет, никто за ними не следит, но они как дикие птицы и животные чуяли невидимое для глаз Егора время. То ли по городским теням, то ли по ветру они улавливали что-то неосязаемое, и Юрка, вскинув голову, говорил: нам пора. А Катя послушно кивала. Какие-то жесты, сигналы, объединяющие их всех и в то же время вытесняющие Егора из их строгого круга. Егор обижался и скалился, но Юрка хорошо подмечал его плохое настроение и только, хлопнув Егора по плечу, просил не злиться и еще раз напоминал, что они друг другу разные, другие.

Егор все еще брел в темноте дороги и думал, что во всем виноват тот таинственный Леха, которого так боится Юрка. При упоминании его имени Юрка бледнел, хватал Катю за рукав и тащил обратно. О Лехе Егор мог судить только со слов ребят и с событий их первой встречи, когда он расколотил всмятку снеговиков. Леха – парень старше, уже работает. Юрка не столько боится его, сколько робеет перед ним. Он обязан Лехе за то, что его не трогают другие детдомовцы.

- Я Лехе должен, - как-то сказал Юрка. – Если бы не он, вряд ли выжил.

Как оказалось, Лехе должен не только Юрка, но и остальная часть компании. И даже Катя. Все они у него под крылом. Вот только надежным ли, задавался вопросом Егор? И почему именно эти ребята? Намного позже он начнет искать ответы на эти вопросы. С Юркой все понятно было с самого начала, ясно как свет божий: шустрый, смышленый, сделает все, чтобы слинять из детдома. Вадик? С Вадимом тоже понятно: он единственный, кто помнил семью, и Леха ему обещал найти брата. Юрец – самая легкая жертва, от которой отказались не только родители, но и махнули рукой воспитатели детдома. Он попался в руки к Лехе, как самая наивная и крупная рыба из косяка. Но Катя? Катя? - вопрошал Егор. Катя, как ты попалась на крючок? Егор всю голову сломал в догадках, и не находил ответа.

Внезапно в темноте улицы зашевелились живые тени, стали приближаться к Егору. Он инстинктивно навострился, сжал кулаки в карманах. До автобусной остановки еще совсем немного, от силы метров пятьдесят, он успеет. Егор прибавляет шагу, и тени тоже. Он почти бежит, не оглядываясь, тени мчатся за ним. Кто-то сильный наваливается сзади, делая подножку, выбивая из-под ног Егора опору. Он падает и только успевает хватануть воздух открытым ртом. Последние минуты он только и делает, что судорожно дышит, прикрываясь руками. Со всех сторон ощущает удары; бьют быстро, молча, несколько человек.

- Хватит, хватит! Хватит с него! – наконец раздается первый мальчишеский голос. – За малолетку не хватало сесть. Ну, Лех, остынь! Будет с него, пугнул и хватит!

- Рот закрой, придурок! – голос новый, звонкий, злость в нем так и звенит. Над ухом Егора шипит: - Ну, Егорка, думаю, урок ты усвоил. Будешь и дальше у меня под ногами путаться, пожалеешь! Увижу еще раз, что с Катькой или Юркой путаешься, я тебе все зубы и ребра пересчитаю.

Так вот кто ты такой! Леха, сукин ты сын! Не помня себя от злости, Егор резко подскакивает на ноги, как долго сжатая пружина, и уже во всю силу молотит кулаками по чужому телу. Лишь мысленно он надеется, что это и есть Леха, хотя и другому говнюку не помешает. Цепкие пальцы хватают его за ворот куртки, пытаются оттащить в сторону; Егор откидывается спиной назад и упирается в жаркое, плотно сбитое месиво тел. Вокруг пахнет сыростью, потом, кровью и почему-то действительно навозными жуками, неожиданно для себя думает Егор.

- Сученыш губу мне разбил.

- Лех?

- Да подожди ты… - скоро говорит Леха, словно слова на землю сплюнул.

- Да чего ждать? Сейчас мусора приедут, че делать будем?

- Заткнись, говорю!

Егор пытается вырваться, извивается змеенышем, вот-вот готовым ужалить. Наконец Леха заговорил:

- Отпустите парня, он не укусит. Ну, кому сказал!

Пальцы за спиной Егора разжимаются и в этот момент лицо Лехи близко-близко, отчего Егор сильнее ощущает кровавый вкус на своих губах. Его глаза в рваной темноте светятся – два крошечных адских маячка, пока с секунду пылает огонь зажигалки перед кончиком носа Егора. В ноздри попадает гарь от газа зажигалки, «щелк!» и Леха скрывается во тьме, оставляя за собой густой дым, точно из преисподней. Черт, самый настоящий черт! Егор чувствует его кожей, чувствует взгляд на себе сквозь толщи теней и ощущает, как все его внутреннее существо тихонько рычит, показывая не отросшие клыки. Леха – зверь сильный, побитый, зубы в битвах обломанные.

- Живи пока, Егорка.

И тени бесшумно исчезли, будто их и не было никогда здесь, в этой подворотне.

Домой Егор вернулся поздно, долго прождал автобус. В автобусе он сел в самый конец и отвернулся к окну, в котором увидел свое отражение. Кровь с лица он оттер рукавом куртки, распоротой аккуратно по шву. Точно от мамы достанется. Но больше всего Егора пугала мысль, что его увидит Роберт, даже в глазах немного защипало от обиды. Столько раз павлином перед отчимом ходил, а тут вся рожа и руки в кровище. Егора затошнило, и он поспешил сойти на ближайшей остановке. Остальное расстояние до дома он проделал пешком.

Дверь открыла мама. И Егор сразу же опустил взгляд вниз на грязные ботинки. Потом все замельтешило перед глазами: встревоженная и одновременно злая мама, ее крики, несколько подзатыльников, что где-то шлялся до самого вечера, подзатыльник, что подрался, подзатыльник, что стоит как истукан и смотрит на нее исподлобья. Она хватала его то за подбородок, то за разорванную куртку, то трясла просто от бессилья, потому что за весь вечер Егор так и не произнес ни слова. Затем мама разрыдалась, а из кабинета выскочил Роберт, и тут сердце Егора бешено застучало, выдавая настоящий животный страх. «Только не подходи ко мне, только попробуй!» - про себя твердил Егор.

Роберт застыл в дверном проеме и рот его стянулся в одну узкую тугую линию. Иди за мной, только и сказал он, но так хлестко и звучно, что рассеченный фразой воздух засвистел над ухом Егора. Повинуясь, он прошел за Робертом в кабинет и остановился у книжного стеллажа, сцепив за спиной испачканные и разодранные руки.

- Назови мне хоть одну разумную причину, по которой я не должен сейчас вмешаться в твою жизнь, - закуривая, произнес Роберт.

Не раздумывая, Егор вскинул голову:

- Вы не мой отец.

- Еще!

- Не ваше дело!

- Еще!

Егор молчал. Больше причин он не находил. Ему они казались разумными, Роберту же нет. Кроме того Роберт уже знал, почему они с мамой сбежали от отца, который бы и пальцем не пошевелил, увидев сына в таком виде.

- Садись и рассказывай все по порядку.

И Егор рассказал о незнакомцах в подворотне. Рассказал, что били не только его, но и он сам.

- Правильно, никогда не позволяй себя обидеть. Умей защищаться, но знай меру.

Егор мельком глянул на Роберта. Честно признаться, ему понравилось то, как он вел себя с ним: не расспрашивал, не тянул его за язык, а позволил ему самому говорить то, что он посчитал нужным. Без имен, без эмоций, без лишних слов. Они били – я бил в ответ. Впрочем, Егора не обмануть, Роберт вполне догадывается, что о многом он умалчивает. Хотя все равно… Главное, чтобы маме не рассказал, как и обещал.

Нерешительно Егор поинтересовался:

- А вы дрались когда-нибудь?

- Дрался. И скажу тебе прямо, за некоторые поступки мне сейчас стыдно. Кое-что можно было решить словами, а не показывать свой нрав.

Роберт поднялся и подошел к Егору вплотную, беря его за разбитые ладони:

- Понимать, что на любую силу найдется другая сила, должен каждый. Но и каждый должен понимать, что не все можно решить силой.

Егор прекрасно понимал, что он имеет в виду. Последняя встреча с отцом закончилась не очень хорошо, что и вспоминать тошно. Отец сидел на раскладном диване, закинув ногу на ногу и держа сигаретку во рту. Он покуривал и все поглядывал в сторону Егора, склонившегося над школьными учебниками. Под отцовским взглядом ему стало противно; он уже хорошо умел читать чужие взгляды, особенно мужские: беспокойные и подловатые у последних отцовских дружков, которые приходили с пустыми карманами и клялись вернуть все долги завтра, на крайняк послезавтра. Отец любил быть щедрым, любил внимание, любил быть душой компании. Но в эту минуту он смотрел на Егора по-другому, будто видя сына впервые. Егор, неожиданно позвал он, подойди-ка сюда. Егор встрепенулся, быстро-быстро заморгал глазами, сглотнул обильно скопившуюся слюну. Отец еще раз позвал: ну же, иди сюда! «Ну-ка расскажи отцу, что вы сейчас в школе учите?» - спросил он. Ничего, пожал плечами Егор. «Как это ничего? Вы же учите что-то? Стихи уже начали учить?» Егор снова пожал плечами, чувствуя как между лопатками твердеет, будто палку вбили. «Значит, это нужно исправить. Принеси с той полки какой-нибудь сборник, сейчас мы с тобой будем настоящей литературе учиться». Егор не пошевелился. «Ты чего робеешь-то, а? Взрослый мужик уже, а раскраснелся как девчонка после бани! Неси вон ту, в зеленом переплете!». Перед глазами стелет туман, пока Егор идет туда и обратно с небольшим томиком в руках, садится перед отцом на диване и следит, как тот ищет нужный стих, листая книгу одним пальцем. «Давай повторяй за мной!..» Егор невнятно зашевелил губами, он еще помнит, как отец отлупил его за тот ужасный стих-дразнилку. Вторит он плохо, не четко, безрадостно и без интереса, что у отца быстро портится настроение. «Ты что, как не живой, ей-богу! Еще раз давай! Да шевели ртом побыстрее!» Они все учат и учат один-единственный стих: оба красные, отец нервно докуривает последнюю сигарету из пачки, а Егор открутил маленькую пуговку на рубашке. «А теперь сам повторяй! По памяти!» - рявкнул отец. Егор старается, силится вспомнить первые строчки, но помнит лишь последние. «Что ты уставился на меня! Повторяй! Не на меня смотри, придурок, как будто кинуться с кулаками хочешь, а вспоминай первые строчки!» Отец вконец теряет терпение, потому что его сын молчит как глухонемой и «скалится на отца». Я ненавижу стихи, сквозь крик зашептал Егор, ненавижу, и тебя ненавижу! «Что?» - со свистом слова вылетают из полуоткрытого отцовского рта; сигаретка из левого уголка рта переместилась в правый. «Что?» - еще раз проговорил отец, настолько ошарашенный, что не в состоянии подобрать иных слов. «Ненавижу! Ненавижу тебя!» – уже кричит Егор и отшвыривает поэтический сборник на пол, где книга от удара раскрывается и беззащитный зеленый переплет трещит по швам. Еще секунда тишины, и Егор подхватывает книгу с пола и бросает снова и снова, снова и снова, пока тонкие листы веером не рассыпались по полу комнаты. Егор всегда будет знать: в том, что случилось, виноват именно он. Впопыхах и в ярости отец вытащив ремень из брюк, принялся за Егора, все еще кричавшего, как сильно он ненавидит его и его пьяных дружков; а потом откуда-то появилась мама, прямо в обуви, даже не переведшая дух с порога, кинулась на Егора всем телом, закрывая и защищая. Отец поднял руку на маму, а после Егор ударил отца. Он был так зол, что не различал, как колошматит руками по воздуху, по дивану, по отцовским ногам и рукам, а тот стоит, подобно застывшему во времени истории монументу. В тот день грань между Матвеевым-младшим и Матвеевым-старшим стерлась… На утро пока отец спал, мама, собрав кое-какие вещи, разбудила Егора и они ушли навсегда. Бабка всплеснула руками, увидев их на пороге и выслушав маму, побежала к деду на портрете: «Дочь опять опозорила нашу семью! Вместо того, чтобы стыд свой прикрыть, она от мужа ушла! А этот ублюдок – на отца! Руку поднял! Какой позор! Что люди скажут?» И мама решила, что им лучше уйти и из этого дома тоже.

- В прошлый раз ты поступил правильно, - глядя прямо в глаза Егору, произнес Роберт. – Я бы поступил точно так же.

- Правда?

- Правда.

Наконец и Егор посмотрел на Роберта.

- Ты всегда можешь рассказать о случившемся мне. Вместе мы что-нибудь придумаем, слышишь, Егор? Вместе мы большая сила!

Но Егор так ничего и не рассказал.

На следующее утро он проснулся с одной мыслью: чтò есть теперь их дружба? Неужели он больше никогда не услышит их голоса, не увидит их одинокие фигурки вдали? Быть того не может. Он что-нибудь придумает, что-нибудь сделает, что-нибудь… но, разумеется, он даже не знал, где и как устроить тайную встречу, чтобы никто их не искал. Егор кое-как выкарабкался из-под одеяла, потому что все тело было в синяках и ссадинах, оно ныло и скулило от боли. Все утро мама сердилась на него, так и не поведавшего ей, что случилось прошлым вечером. И Егор ощущал какую-то нелепую вину перед ней впервые. Он не понимал причин ее материнского негодования. Не понимал и не собирался понимать, до тех самых пор, пока не появился Захар. Отныне Егор сердится и негодует.

Освободившись после школьных занятий и выйдя на крыльцо здания, Егор ожидал увидеть кого угодно, но только не самого Леху. Тот стоял неподалеку от школьного крыльца, спокойный, расслабленные плечи, во всей позе уже проглядывалась вальяжность ленивого хищника. Одновременно Егор стиснул покрепче и зубы, и кулаки в карманах. Леха первым сделал шаг навстречу, поигрывая едва заметной улыбкой на губах.

- Егор! – окликнул он. – Как жизнь?

У Егора слов не нашлось; он безотрывно глядел на Лехино лицо, которое видел сейчас при дневном свете: острый оскал, маленькие живые глаза и удивительный рот с удивительными губами. Егор видел много разных мужчин, но вот таких, с таким нервным и беспокойным ртом никогда.

- Кто тебя так вчера потрепал, а? – оскалился Леха.

- Отвали!

- Ну-ну, ты это оставь! Я не собачиться сюда пришел, верно? Я к тебе с миром!

Егор застыл как вкопанный. Вот Леха протягивает ему свою руку для перемирия, а синяки на теле, будто назло всем воспоминаниям, заныли с новой силой.

- Погорячился я вчера с ребятами. Так ты меня пойми правильно, я же своим друзьям добра желаю, и только. Откуда мне было знать, что ты свой парень? Думаешь, все просто: поигрался с нашими после школы и домой к себе в теплый домик в центре города?

На последних словах Егор почувствовал сильнейший прилив крови к лицу. Он все никак не привыкнет, что живет в одном из лучших домов Щегловска, где обитают одни профессора да музыканты, что играют за соседними стенками.

- Я… - начал Егор.

- Подожди! – перебил его Леха. – Ты свое слово еще успеешь сказать. Вон как вчера разошелся, всех парней моих перепугал. Ты пойми, детдомовцам не нужны всякие шашни с домашними, это все ненастоящее, искусственное. Вы же с нами как с кошками или собаками возитесь, пока интерес есть, а потом за дверь и «до свидания!»

- Неправда!

- Правда! Все вы такие! Только жалеете на расстоянии, а как руку помощи протянуть, так своя рубашка ближе к телу!

- Врешь!

- Да с чего бы я врал? Кому чужие дети нужны?

- Роберту!

- Кому? – удивился Леха.

А Егор и сам не заметил, как имя отчима слетело с его губ. Неожиданно! Честное слово, это ведь сущая правда! Роберту он нужен: чужой мальчик, чужой сын, чужой Матвеев.

- Ладно, - махнул рукой Леха, и его рот дернулся в очередной нервной улыбке. – Давай с тобой лучше мир заключим?

Егор помедлил, но руку все же протянул, задерживая взгляд на Лехином лице, на котором не дрогнул ни один мускул. Ну вот и отлично, сказал он, с этой минуты ты мой друг, Егор, а я друзьями не разбрасываюсь. Егор нервно сглотнул: я тоже.

Вспоминая друзей, Егор всегда в первую очередь думал о своей непростой компании. Маша и Лиза, сестры-погодки, боялись, что однажды их разлучат, потому никогда не разъединяли рук, даже во сне. И однажды их удочерили, сразу обеих, в одну семью. Кажется, увезли куда-то за границу. Наверняка, имена у них теперь совсем другие, да и вряд ли они воспоминаниями возвращаются в свою прошлую унылую жизнь. Как-то Егор задумался, сумел бы их найти, выйти на след? Где искать, в какой стороне? А если бы отыскал, то пришлось бы не только раскрыть объятия радости, но и поведать другие истории тоже. Это было непросто, чересчур непросто, как отрывать пальцы рук по одному: боль монотонная и пальцев много. Пришлось бы в обязательном порядке признать, что, протягивая тогда Алексею руку дружбы, он ввязался в болото, липкое, смертельное, из которого живым выбрался только один он.

Школа все так и стояла на своем месте, не меняясь с годами. Уже и Захар повзрослел, и у Егора скоро волосы начнут меркнуть и седеть, а она все прежняя, как в былые времена. По-прежнему пахнет свежей краской, штукатуркой, как после летнего ремонта; пахнет столовкой, запах отработанного растительного масла едкий, быстро впитывается в ткань пиджака, в волосы, в кожные поры. На подоконниках цветы, а из-под закрытых дверей кабинетов проливаются ручейки голосов школьных учителей. Наконец Егор нашел нужную дверь…

12

Веером Егор разложил все письма своей незнакомки перед Захаром. Он невероятно волновался.

- Ты можешь их прочесть, если хочешь, - сказал он Захару, но в голосе прозвучала просьба.

Бросив короткий взгляд на Егора, Захар взял первое письмо с ближнего к нему края. Вскрывать не стал; замялся, лишь провел указательным пальцем по прорези.

- Лучше ты сам все расскажи, - попросил он и вернул письмо обратно.

Егор последним вошел в класс. С десяток неизвестных ему голов повернулись на него с любопытством. Егору моментально стало не по себе. Подспудно приветствуя бывших одноклассников, он пробирался в самый конец кабинета к самой последней парте. Тут точно ему будет удобнее и спокойнее. Он уселся к стенке, прямо под фотографией какого-то экспедитора-исследователя, попытался прочесть фамилию, но шрифт слишком мелкий – не разобрать. Господи боже, поскорее бы все это закончилось! Какая-то женщина обернулась к нему и махнула рукой, радушно улыбаясь. Егор улыбнулся в ответ, абсолютно не понимая, кому послал улыбку. Поглядел на часы… Только самое начало.

Вскоре в кабинет вошел еще один мужчина и сел рядом с Егором.

- Цветков Саша, - протянул он руку.

- Матвеев Егор.

- Я помню.

Цветков, Цветков Саша. Егор прокручивал чужое имя в голове и не находил его. На ум приходило одно смешное прозвище – «цветочек», однако, глядя на рядом сидящего крепкого мужчину, оно было неуместным. Цветочек, цветочек… Ну конечно! Тот самый мальчик Цветков Саша, что с девчонками о выпечке говорил. Готовил он еще что-то, кажется. За это пацаны и прозвали его «цветочком нежным». Вот дураки!

Они разговорились, и чем глубже погружались в темы беседы, тем неудобнее становилось Егору. Надо же, Цветочек! Он был не только поваром, но и совладельцем двух известных ресторанов: в Щегловске и в Москве.

- А ты? – спросил он у Егора.

- А я… филолог, преподаю в университете.

Брови Саши Цветкова сначала взлетели на секунду-другую. Егор даже предположил, что тот думает над словом «филолог», вернее над его значением. Он снова поглядел на часы, проклятые стрелки, словно замерли на месте.

- Семья, дети есть?

Егор неопределенно мотнул головой.

- И у меня тоже нет. Сейчас планы совсем другие. Хотим с другом бизнес расширять, на юг страны уйти. В курортные города.

Егор кивнул.

- Приморье. Слышал о таком городе? Маленький, но туристы обожают его, особенно возрастные. Сидят в кафе кофе потягивают целыми днями да болтают о жизни.

Приморье. Приморье. Больше Егор ничего не слышал на этой дурацкой встрече выпускников.

Он думал об этом маленьком курортном городке и о девушке, которая приблизительно два раза в месяц получает его письма, хранит его тайны, заглядывает в его душу. В этот вечер тревожное чувство в груди дало о себе знать в полной мере. Почему именно сейчас, не раньше и не позже? Откуда взялась такая уверенность, что она обрадуется его появлению? Почему он уверен, что стоит попробовать?

- Значит, ты переписываешься с девушкой? – как-то уныло переспросил у самого себя Захар, будто не поверил рассказанной Егором истории. – Через письма.

Егор ждал: ответа, реакции, вопросов, ну и что-нибудь еще в этом роде. Реакция Захара его огорчила; наверняка считает, что он впадает в старческий маразм.

- Не знаю, Егор, как-то это все несерьезно, что ли.

- Несерьезно?

- Ну да, я думал, ты расскажешь, что у тебя… ну это самое… Сам понимаешь.

- Не понимаю.

Захар на выдохе произнес:

- Роман. В смысле с девушкой. Живой.

Захар повторил вздох, и Егору показалось, что слово «роман» далось Захару труднее, чем ему вся история.

- Боже, какой роман? Когда мне заводить романы?

- Но вся переписка… Какой она носит характер?

- Исключительно авантюрный, - изможденно протянул Егор и, наконец, присел. Он исчерпал все свои силы на этот разговор.

С легкой отчужденностью Захар вновь взялся за письмо. Подержав на ладони, будто взвешивая его, взвешивая те слова, что таились в нем, он спросил: ты веришь ей? Ее словам? Верю, просто ответил Егор. И изливаешь абсолютно чужому человеку свою душу? Да, также просто ответил Егор, и его поразила эта простота ответа: да, я верю – разве такое в обычной жизни случается? Захар подозрительно долго молчал, после чего задал свой главный вопрос: значит, ей ты доверяешь больше, чем мне? Вот же черт, неожиданно!

- Это другое. Я не могу объяснить.

- Ты ведь писал ей о нас, обо мне, о маме. Об отце? Что ты писал ей о нашем отце?

- Правду. Правду, Захар.

- Вот именно, Егор! Правду! Ту правду, которую ты никогда не рассказывал мне! Где он, что с ним, почему он бросил нас дважды? Ты всегда запрещал говорить о нем, упоминать его имя. Почему? И почему ты говоришь о нем с чужой женщиной?

Вопросы Захара ничуть не удивили Егора. Не в первый раз Захар срывается. Такое случалось уже несколько раз: он задавал прямые, наводящие вопросы об отце и не получал никаких прямых ответов. Егор упрямо молчал и, как обычно, переводил тему, давая понять Захару, что все дальнейшие разговоры об отце будут пресекаться. Поначалу это действительно имело хоть какой-то истинный смысл и в словах, и поступках Егора, а потом… вся история взорвалась в клочья, что нечего и собирать.

- Ты хочешь искать отца? Начнешь прямо сейчас? – в голосе Егора зазвенела сталь. Он презирал себя за подобное, но иного выхода остудить пыл Захара не существовало. – Хочешь вновь вляпаться в дерьмо, которое я с трудом разгреб?

Захар утих, разглядывая пустующим взглядом конверты. Пусть лучше презирает его, думает про себя Егор, чем найдет отца и узнает правду. Эта правда никому не нужна. В конце концов, он обещал самому себе, что сделает все, чтобы защитить свою семью.

- Иногда я думаю о нем…

- Не стоит! Он этого не заслуживает.

- И все же я думаю. Представляю, какой бы была наша жизнь с ним.

- Никакой! – рявкает Егор, и волна горячей, колючей ревности хлестанула его по лицу, что задрожали губы от злости. – Все, Захар, хватит об этом!

Они долго молчат. Минуты молчания топят их в мутных водах прошлого. Настоящего прошлого и выдуманного прошлого. Сколько всего Егор выдумал за эти двадцать лет, чтобы Захар верил ему. Сколько раз он глядел в эти доверчивые глаза непонятного для всех и понятного только для одного Егора цвета.

- Поехали со мной в Приморье.

- Ты хочешь найти девушку?

- Да. Поехали со мной, Захар?

- А как же универ, редакция?

- Плевать.

- Вместе? Как раньше?

- Вместе. Как раньше. Как всегда.

Глава 2

1

Приморье - типичный курортный городок, что рассыпаны вдоль всего южного побережья. Даже на ум приходят довольно-таки банальные сравнения: небо высокое, чистое, солнце в зените, воздух прогретый, насыщенный. На самом деле ничего особенного. Впрочем, все же есть одна особенность. Сейчас здесь осень – в самом разгаре, и Захар подмечает, как сильно меняется настрой брата, от нервозности до успокоения. Умиротворение – вот что он сейчас наверняка ощущает, а это особенно.

Они остановились в небольшой гостинице. Всю дорогу Егор молчал, погруженный в свои думы, и Захару становилось неловко. Он украдкой поглядывал на брата и пару раз все-таки спросил: неужели жалеешь? Нет, твердо отвечал Егор. Просто он опять тревожится, боится впустить нового человека в свою устоявшуюся жизнь. У них двухместный небольшой номер с двумя отдельными кроватями, и первой ночью, со своего места, Захар слышал, как Егор ворочался, выходил на узкий балкончик курить. Но утром все изменилось. Осенний воздух вселяет в брата надежду и придает силы; он будто чувствует себя как дома. Захар никогда не говорил Егору, что мама втайне рассказывала ему отрывки его детства, его тайных прогулок с отчимом по городу, обрывки их тайных бесед. И мама, и Захар отлично знают, как Егор тоскует по Роберту, потому что осень напоминает ему те прожитые годы, которые уже никогда не вернуть.

Выйдя на крыльцо гостиницы, Егор первым закуривает.

- Ты же бросил! – улыбчиво, не в упрек, говорит Захар. Брат тоже улыбается, и его мрачный взгляд становится мягким.

Захар ловит себя на мысли, что брат давно так не улыбался, и на душе становится теплее, оттого что они все-таки решились на эту поездку.

- Сначала город посмотрим, - предлагает Егор.

И они шагают прочь от гостиницы, погружаясь в суету городских будней Приморья.

Найдут ли они девушку, у Захара нет сомнений. Найдут. Но найдет ли Егор то, что ищет? С возрастом, говорила мама, Егор все больше становится похож на Роберта. Роберта же Захар видел только на фотографиях и мог с уверенностью сказать, что они не похожи. Характером, повадками, интересами, взглядом один в один – поясняла мама. Может быть. Маме лучше знать. «Даже курят одинаково». С курением, как потом объяснил Егор, мама ведет войну после смерти Роберта: если бы не проклятые сигареты, то не обострилась бы болезнь. Роберт не выпустил сигарету из рук даже в последний день своей жизни. Потому теперь мама боится, что и Егор, и он повторят его судьбу. Больше тревожится за Егора - он напоминает ей Роберта.

Захару о Роберте достались светлые воспоминания. Егор всегда говорил о нем с любовью, с такой щемящей теплотой, что Захар иногда немного завидовал, что он единственный, кто не видел его вживую. Как и отца. Егору во многом повезло. Но об отце Егор никогда не говорил, либо говорил о нем как о плохом покойнике: ничего.

Желание не найти, а увидеть отца возникало часто и часто не вовремя: он вспоминал о нем в очень важные события. Первое сентября в первом классе, последний звонок, школьный выпускной; даже когда сдавал первый сессионный экзамен. Наверное, хотелось, чтобы отец видел, что он хороший и достойный сын… Нет, не хотелось. Он просто вспоминал, что у него где-то есть отец и все, больше никаких мыслей на этот счет. Андрея Матвеева, бывшего архитектора городского бюро архитектуры, найти было не трудно, главное желание. А вот уже желания искать Захар не имел. Когда Егор рассказал ему сумасшедшую историю с перепиской, он не поверил его голосу и собственным глазам. Растерянный брат, подобно удивленному подростку пересказывает какую-то небылицу о письмах, конвертах, девушке из другого города, с которой он делится радостью и грустью своей жизни. Эта шутка, наверное, сперва подумал он. Но Егор… его такой собранный, серьезный брат подтвердил: не шутка.

- И ты написал ей об отце? – спросил он.

- Да.

Вот же черт! Он столько лет ждал откровенного разговора с мамой или с братом об отце, а тут какая-то девчонка, абсолютно чужая их семье, смакует детали засекреченной жизни. Его захлестнула обида. Кроме того, он знает, что Егор что-то пишет у себя на ноутбуке, что-то вроде романа, где есть…Эмма. Так получилось, он случайно однажды наткнулся на незаконченную рукопись. Пусть они с Егором потом все и обсудили, но Захар так и не выбросил из головы прочитанный фрагмент. И это не просто героиня Эмма, а та самая Эмма, жгучая брюнетка с часами-перевертышами. Значит, Егор писал о себе, о своих чувствах. И он таится от него, прячет написанное. Не доверяет. Но доверяет чужому человеку. Глупо, очень глупо, но детская обида давит сильнее, и он срывается на брата, обрушивается с упреками и вопросами по поводу отца, зная, что ничего хорошего не выйдет и Егор не обронит ни слова. Той же ночью Захару снова захотелось увидеть отца и узнать, что же такого произошло между ним и братом, который не умел прощать людей.

Приморье маленький, совсем крошечный городишко, особенно после Москвы и Щегловска. На обход города им понадобилось всего-то несколько часов, не считая остановок на еду и разглядывание местных достопримечательностей. Зато вернулись они в гостиницу уставшие, с покрасневшими от морского воздуха глазами и с запахом соли на одежде. Захар всю прогулку делал снимки, как он считал, очень хорошие, добротные. Некоторые в журнал возьмет Егор, он уже выбрал понравившиеся. Захару нравится фотографировать, не то чтобы профессионально, но больше для себя. Фотография – это его какой-то странный способ ухватить саму жизнь. Вот, например Егор помнит всех и все, что дорого или ненавистно его сердцу. Кроме того, он пишет, запечатлевает свою память в словах. Слова вечны. От услышанных слов нелегко избавиться, а уж от написанного тем более. Или коллекционирует наручные часы, если можно так назвать его очень скромную коллекцию. Раньше и сам Захар питал чувства к часам, к этому строгому и не терпящему лишнего механизму. Это сейчас часы начиняют всякой ерундой, лишь бы дороже продать, забывая, что со временем шутить опасно, - оно не терпит насмешек над собой. Особое удовольствие Захару доставляло рассматривать старые циферблаты, эту истертую, покрытую мелкими царапинами, плоскость с двумя стрелками – векторами: одна указывает в прошлое, другая бежит в будущее. Двенадцать крошечных делений, определяющих судьбу. Наверное, уже тогда Захар, удерживая часы у себя на ладони, смутно допускал мысль, что человеческая жизнь это не череда каких-то ценных или бесценных событий, мелочей, деталей. Человеческая жизнь это двенадцать делений, двенадцать чисел, от полудня до полудня, от полуночи до полуночи, от рассвета до заката. Бессмысленный замкнутый круг, из которого еще никому не удалось вырваться. Время поглощает человека, оно везде и повсюду: на запястье, на стене в гостиной, на таймере духовки, на табло с расписанием автобусов, поездов, самолетов… оно не проходит и не уходит, не ускользает и его нет в достатке в будущем. Оно существует только здесь и сейчас, от деления к делению, от цифры к цифре. Проходит и ускользает лишь человеческая жизнь, она гаснет в круге между часовой и минутной стрелками, впрочем, и само время беспощадно – оно не дает слабости оплакать, оно не стоит на месте… Вот тогда Захар и перестал интересоваться часами и занялся фотографией, чтобы одной вспышкой, одним нажатием на затвор поймать чертово время за хвост.

На следующее утро они отправляются по адресу, который Егор помнит наизусть: рассмотрев карту, он говорит, что это совсем недалеко от гостиницы и можно добраться пешком. «Кроме того, сегодня славный день». Однако Захар понимает – ходьба успокаивает, и окончательно радуется тому, что Егор не в одиночестве переживает свою идею. Хотя один он вряд ли оказался бы в Приморье, если только не на бумаге в каком-нибудь своем романе.

Ее дом они нашли не сразу; немного петляли в узких каменистых двориках.

- Ты уверен? – еще раз для ясности переспросил Захар.

- Уверен.

Егор кладет руку на ручку двери подъезда, тянет на себя и дверь поддается. Он пересек черту, значит, назад пути нет. В подъезде светло и сухо, сквозь маленькие оконца лестничных пролетов пробивается еще пока теплый осенний свет. В этой пустоте слышны только их шаги, робкие, совсем не уверенные, пугливые. Ни Егор, ни Захар не пытаются говорить друг с другом, а молча следуют указаниям ступеней.

Егор останавливается:

- Кажется, эта дверь.

- Уверен? – еще раз спросил Захар.

Вместо ответа Егор нажимает на кнопку звонка, и за дверью раздается густая трель. Теперь уж точно не повернуть назад, они же не мальчишки, чтобы звонить в чужие двери и с радостными воплями убегать вниз по пролетам. Егор звонит второй раз и третий, но никто не открывает.

- Может, спросить у соседей? Не подскажите, не живет ли здесь девушка… - Егор тряхнул головой, сам понимая, что неудачная идея. Даже если и живет девушка, то без имени это не имеет никакого значения.

- Может, напишешь ей сообщение? Так и скажешь, что сюрприз не получился.

- Давай лучше пока подождем, у подъезда. А там видно будет.

Прямо перед подъездом они уселись на лавочку и принялись ждать. Захар вытащил из рюкзака фотоаппарат и через объектив рассматривал двор, прохожих. Сделал пару снимков. Егор же сидел на лавке, нахлобучившись, как злой и недовольный воробей на жерди.

- Это ты, Егор, замечательно придумал приехать в Приморье, главное вовремя. Хорошо, хоть не зимой тебе приспичило, - направляя на брата фотоаппарат, Захар делает снимок. – Так и подпишу: второй день в Приморье, ждем девушку, Егор нервничает. Неужели и правда не помнишь, как она выглядит? Ведь целых три раза пересдавала тебе экзамен.

Егор хмыкнул:

- Я помню девушку, которая сдавала мне зачет семь раз.

Что тут говорить, даже Захар и тот сдавал брату экзамен дважды. На первом курсе, самый первый экзамен в зимнюю сессию. Вероятнее всего, он растерялся и запаниковал, когда в аудиторию вошел Егор и сел за преподавательский стол, раздал билеты. Весь первый семестр Захара не покидало странное ощущение: он привык видеть брата в домашней обстановке, но его новый образ преподавателя – Егора Андреевича Матвеева лишил спокойствия. Глядя на то, как брат принимает экзамен, Захар вдруг подумал… об отце. Неужели ему совсем-совсем не интересно, что с ними? Допустим, его самого отец никогда не видел - бросил семью, едва он родился, но Егор? Брату было десять, когда они с мамой ушли; брат был на первом курсе, когда взял ответственность за всех них. Захар только сдает свой первый экзамен, но Егор уже заведующий кафедрой филологии, главный редактор, главный в их семье – неужели отцу все равно, кем стал его старший сын? Неужто он не читает газет, не слышал про «Огни Щегловска», не видел интервью, что крутят по телевизору, которые они с мамой записали на диск и смотрели, кажется, больше тысячи раз, потому что «какой же Егор тут хорошенький!». Захар сел отвечать на вопросы и растерялся: все заученное разом вылетело из головы. Он что-то говорил, пока Егор не прервал его и не спросил: пересдача? Да, кивнул Захар. Тем же вечером Егор позвал его погулять с собой по аллее, и тогда Захар заговорил об отце. «Никаких разговоров!» – отрезал Егор и быстро прошел вперед. Захару оставалось лишь вздохнуть и пойти за ним.

Они просидели на лавке черт знает сколько часов, а мимо них не прошло и души. Егор уже нервничал по-настоящему: злился, что втянул Захара, и злился, что не пытается ей писать. Он достал из кармана телефон и повертел его в руках. Что ж, придется решиться. Но Захар его перебил:

- Может, сначала перекусим? А потом снова сюда. И напишешь ей, в конце концов.

- Давай, - согласился Егор.

Что в Приморье не останешься голодным, это они поняли еще вчера, осматривая город. На каждом шагу кафе, забегаловки, ресторанчики, просто уличная еда; все так и норовят накормить тебя и заглянуть к тебе в карман. От разнообразия даже глаза разбегаются!

- Куда пойдем? – поинтересовался Захар, но его вопрос утонул в раздраженном и настойчивом телефонном звонке Егора. Сразу видно, звонок рабочий и брат не может отказать. – Тогда я сам выбираю место?

Снова кивнув в знак согласия, Егор поплелся сзади. До Захара долетали знакомые слова. Разве человеку, посвятившему почти всю свою жизнь работе, так и не дадут отдохнуть в чертовом отпуске?

Рассматривая витрины, любительский взгляд Захара зацепила одна картина. Вдалеке среди небольшой толпы двигалась девушка. Ничего особенного, самая обыкновенная, но Захар сделал снимок. На нем она вполоборота: смотрит прямо в объектив, не осознавая этого. И глаза у нее очень большие, но печальные, будто сама печаль живет в них. Захар сделал еще несколько снимков. Надо же, сегодня выдался удачный на фотографии день! И он продолжил следовать за девушкой, пока она не скрылась в одном из кафе. Сзади плелся болтающий по телефону брат, потому, пользуясь шансом свободы выбора, Захар завел обедать Егора в то самое кафе. Толкнув входную дверь, в нос моментально ударили запах кофе и шоколада, что у Захара заурчало в животе. Весь день на свежем воздухе и ни крошки во рту.

Той девушки он не находил, будто под землю провалилась. Ожидая заказ, Захар украдкой делал фотографии посетителей: пожилая пара, мужчина с женщиной, сидят у окна и мило болтают, держа в руках белые кофейные чашки; или столик прямо посреди кофейни, как одинокий островок, застыл под маслянистым светом широкой висячей лампы; или худенькие высокие стулья у стойки бара, выстроившиеся гордым рядком; или девушка-бармен с перекинутой через плечо салфеткой, в ожидании клиентов облокотилась на стойку – ее поза в эту секунду такая безмятежная, что Захар сфотографировал ее трижды. Девушка заметила и распрямилась, убрав с лица волосы. В ответ Захар ей улыбнулся, но взаимная улыбка на женском лице так и не проступила, зато девушка вышла из-за стойки и решительным шагом – который не предвещал ничего хорошего – направилась к их столику.

- Черт, - выругался Захар, - кажется, у нас проблемы.

- У нас? – поднял на него глаза Егор, пытающийся разобраться с работой за тысячи километров от нее.

- Ага, точно…

- Молодой человек, фото- и видеосъемка в нашем заведении запрещена. Будьте любезны уберите фотоаппарат и удалите фотографии, которые вы только что сделали.

Девушка нависла над их столиком. Захар от удивления даже рот раскрыл.

- Я…я – начал оправдываться он, - я не хотел вас обидеть этими снимками, просто я фотограф… не то чтобы профессионал, но…

- Я не буду повторять!

Вмешался Егор:

- Простите нас, никто не хотел причинить вам беспокойства. Наверное, вы все не так поняли!

Присутствие Егора девушку меньше всего волновало, снимки – ее интересовали только они. Удалите немедленно!

- Да, конечно… - затараторил Захар.

- Господи, Захар, удали эти дурацкие снимки, раз в них все дело!

- Вы без моего дозволения фотографировали меня! Это бесцеремонно!

Пока Захар собирался с духом нажать на кнопку «удалить», Егор и девушка пытались решить конфликт.

- Я долго буду ждать? – раздражалась она.

- Сейчас…

- Сейчас он все удалит, не нужно привлекать внимание окружающих! Боже мой, мы ничего криминального не сделали!

А тем временем Захар все не решался удалить фотографии – такие красивые; он же их, право слово, не в галерею отправит, а так для себя, для души. Удалить, как от сердца оторвать, но с девушкой не поспоришь. Зачем вообще вздумал ее фотографировать? Внезапно Егор затих и уставился на девушку.

- Ульяна? Третий курс, летняя сессия … боже мой, экзамен с комиссией?

Девушка застыла напротив брата, и Захару показалось, что она впервые по-настоящему обратила на него внимание только после услышанного.

- Егор?

- Подумать только… - выдохнул брат и упал на стул, закрыв лицо руками.

- Что тут происходит? – наконец спросил Захар.

- Это она.

- Она? – Захар не смог скрыть своего изумления.

2

Стараясь двигаться не столько бесшумно, сколько невидимо для глаз посетителей, Милена скользила между столиками. Про шум в зале ей передали сотрудницы: «Ульянка опять разбушевалась. Сразу на двух мужиков Полкана спустила. Вот дает!» Бросив дышащий жаром поднос с шоколадными бисквитами на рабочий стол, Милена кинулась к Ульяне. Сейчас совсем не подходящее время для ссор с посетителями, и они с подругой эту тему уже не раз обсуждали: Ульяна даже пообещала Милене держать свой несносный рот на замке. Впереди смена руководства, какая-то важная шишка из Москвы приедет – будут кофейню-кондитерскую на новый лад переделывать, оттого все сотрудники хвосты-то и прижали, за рабочие места держатся. Одна Ульяна бунтует, будь она неладна! Впрочем, Милена прекрасно знает, почему у нее такой характер скверный.

Она не сразу их приметила, потому что в зале тихо, как обычно музыка играет легким непринужденным фоном, дверь парадная открывается и закрывается, гости угощаются, беседуя о том о сем. И лишь спустя минуту-другую, в уголке зала, она увидела: столик, а за ним три странных очертания людей; двое мужчин, один из которых с поникшей почти до самой столешницы головой, и бледная как смерть Ульяна, прикрывающая рот ладонью. У Милены вырвался вздох облегчения – наконец-то, она держит свой рот закрытым и никому не хамит!

- Что у вас тут произошло?

Ее голос напугал их всех. Мужчина вздрогнув, оторвался от созерцания скатерти на столе и повернулся к ней лицом. Взгляд колючий, про себя отметила Милена, и невольно перед глазами замелькала Ванечкина фотография у реки. Так же жутко стало, не по себе.

- Извините, - выдавил он. – Мы сейчас покинем заведение.

- Не надо, - внезапно для всех пискнула Ульяна и почему-то опустила глаза вниз. – Останьтесь…

Добравшись в этот странный день до дома ближе к ночи, до собственной постели, Милена все не могла выбросить из головы произошедшие события, мысли и слова, которые говорились и говорились. Оказалось, Ульяна пишет рассказы. Подумать только! Да и со слов Егора, того самого мужчины, просто превосходные. Он привез с собой несколько сборников ее рассказов с замечательным оформлением: Милена осторожно взяла один в руки и провела по обложке, матовой, приятной, как будто в муку пальцы погружать; она полистала страницы и остановилась на фотографиях – иллюстрациях к рассказам.

- Это Захар делал, - очень сконфуженно проговорил Егор и мельком глянул на парня рядом с собой.

- Простите, - выдохнула Ульяна, и ее бледность окрасилась в красновато-пятнистый оттенок. – Простите еще раз…

- Ничего страшного, - пожал плечами парень.

Захар и Егор. Когда Милена услышала их имена, то неосознанно улыбнулась – они так просто представились, будто их имена самые распространенные. Милена, неохотно протянула она свое имя в ответ. И вот тут глаза Егора вспыхнули, как два факела во тьме: Милена, повторил он за ней, Милена, невероятно, просто невероятно, как оно подходит вам.

После конца рабочей смены они снова все встретились. Ульяна уговорила Милену не бросать ее: не знаю, нарочито сердито покачала она головой, не знаю, как с тобой дальше дружить, если ты скрывала от меня рассказы. Ульяна лишь фыркнула: «Ты только не начинай, ладно? И так колени трясутся от того, что он здесь».

- Представляешь, я ведь даже сразу и не узнала его. Бог мой! В университете только и делала, что преподавателя Матвеева по аудиториям глазами искала.

- Тебе он нравился?

- Да он кому только не нравился. Я, по-твоему, почему завалила экзамен? Села перед ним отвечать, а рот окаменел: и звука несчастного выдавить не в силах. Он говорит, отвечайте, у вас вопросы легкие. А я и сама в курсе, что легкие, но смотрю ему в лицо и мир медленно проплывает мимо. Ну собственно, после третьего раза сдала.

- Обиделась на него?

- Нет, если бы не он, я бы вовсе не сдала. В комиссии все важные сидят, особенно Гордиевский, декан наш, вопросы задают, а я под взором Матвеева все ниже под землю проваливаюсь. И тут он начинает разговаривать со мной и почти вытягивает весь ответ. Ну и вот, говорит, а вы, наверное, боялись.

Ульяна вздохнула и отмахнула волосы в сторону, как что-то надоевшее. Она продолжила:

- Сколько лет-то уже прошло? Больше пяти точно. А Егор вон как изменился… - она тяжело сглотнула, и Милена догадалась почему. – На лбу морщины, вокруг глаз тоже и взгляд еще мрачней стал. Неужели я тоже изменилась в его глазах?

На что Милена хохонула. Ульяна младше ее на пару лет, а уже о старости думает, глупая.

- Он тогда был вылитый Захар сейчас. Поразительное у них сходство!

Да, поразительное. Тот самый случай, когда можно сказать, как молодой юноша будет выглядеть мужчиной в возрасте. В возрасте… На этом слове Милена мысленно споткнулась, ударилась о фразу лбом и довольно-таки больно: она тоже в возрасте. Ей без года тридцать, а тот молодой парень, Захар, все не спускал с нее взгляда весь вечер. Во время прогулки они пропустили вперед Ульяну и Егора – им есть о чем поговорить, в то время как Милена и Захар оказались лишними. Нужно было хоть о чем-нибудь да разговаривать, поддерживать несостоявшуюся беседу, но в горле ощущался нервный комок. Парень держался чересчур вежливо с ней и не рисковал обратиться по имени, из чего Милена сообразила – не знает ее отчества, и от этого знания ей стало душно, вопреки прохладному вечернему ветерку.

- Знаете, я ведь так и не удалил фотографии Ульяны. – Он первым нарушил тишину.

- Правда?

- Слишком красивые. Пришлось солгать ей. Но вы не думайте, что я что-то плохое стану делать.

- Я так не думаю, вовсе нет.

Он улыбнулся. Улыбался он точно так же, как и Егор. С натяжкой, будто улыбка никогда не давалась им легко. Но и не вымученная, нет. Улыбка, на которую нужны все жизненные силы. И глаза у парня были живые, не такие как у брата. Наверное, это было единственным различием между ними.

- Я должен вам в кое-чем признаться.

- В чем? – настороженно спросила она.

- У меня есть и ваши фотографии.

Она приподняла вопросительно брови.

- Да. Если бы не вы, мы бы все не встретились. Я увидел вас на улице и принялся делать снимки, следуя по пятам. Вы вошли в кафе, а я утянул Егора за собой. Вот так и получилось. Представляете?

- Если честно, то не очень. Никогда не думала, что могу кого-нибудь заинтересовать прямо на людной улице, - засмеялась она.

- Меня. Меня заинтересовали.

В воздухе, наполненным запахом неспокойного осеннего моря и городским шумом, повисло молчание.

- Вы верите в судьбу? – спросил он с видом самого прилежного ученика в классе.

- Нет. Я верю в точные рецепты. Если сделать все правильно и приглядеть за выпечкой, то плохого не случится, а если спустить все на случай или, как вы выразились, на судьбу, то меня моментально уволят с работы.

- Да, кажется, я вас понимаю. Или можно использовать в этом смысле не только рецепты, но еще и часы, например.

- Часы? Теперь, кажется, я вас не понимаю.

- А хотите, я покажу ваши фотографии?

- Хочу.

Милена кинула нервный взгляд на удаляющихся вперед Ульяну и Егора и подумала, что наверняка не стоило отставать от них. Мало ли что могут подумать. Словно прочитав ее мысли, парень махнул рукой в их сторону, мол, ничего страшного – догоним. Потянувшись за рюкзаком на спине, он совершенно случайно оттянул в бок левую сторону ворота толстовки. Через секунду яркий свет фотоаппарата осветил его радостно-волнительное лицо, и на небольшом экране она увидела силуэт девушки.

- Плохо видно.

- Давайте поближе.

Они оба одновременно потянулись друг к другу, глухо столкнувшись лбами.

Уже дома, находясь в постели и глядя в потолок, Милена вспоминала это мимолетное прикосновение. Снимки в самом деле были хороши, наверное, потому что на них она не похожа на саму себя. В бабушкином альбоме имелись ее фотографии, но на всех она какая-то обиженная: смотрит исподлобья, вот-вот готовая разрыдаться. Вечно обиженный ребенок. А Захар сказал, что в ее глазах живет печаль. Господи, где таких слов он нахватался? Если вам не понравилось, то я удалю, пообещал он. Правда, спросила она, не веря ему, потому что сохранившиеся снимки Ульяны были тому доказательством. Неправда, ответил он. Они застыли посреди улицы, и всем встречным прохожим пришлось обходить их. Почему сейчас, когда она пытается закрыть глаза и ничего перед ними не видеть, то ничего не выходит? Почему, закрывая глаза, она видит его застывшее в сумерках лицо с живыми глазищами и думает о каком-то непонятном узоре на его левом плече, оголившемся так случайно и так беззащитно? Почему ее не терзает чувство вины за то, что бессовестно пялилась на почти детское плечо и позволяла крутиться бесстыдному вопросу в голове: какая его кожа на ощупь в том месте, под узором?

В пустой темноте своей комнаты она потерла влажный лоб. Совсем скоро это воспоминание забудется, все забывается. Но именно в этот ночной час хотелось запомнить его навсегда: вот такой неуклюжий и больной удар, лоб в лоб; и она, и он схватились за свои ушибленные места, по-идиотски улыбаясь и извиняясь. Помимо этого Захар чуть не выронил из рук фотоаппарат, но ловко успел прижать его к себе. Прямо вцепился в него пальцами. Потом они медленно побрели за Егором с Ульяной, а Милена все размышляла, что уже давным-давно не шла куда-то по вечерней дороге рука об руку с мужчиной… парнем, позже мысленно поправила она себя, очень-очень молодым парнем, который рассказывал ей что-то о часовом механизме, фотографии и о классиках зарубежной литературы, при этом делал это так осторожно, словно от его пересказа зависела годовая отметка в аттестате. И каждое его «вы» как обращение к ней, заставляло ее лицо гореть. Как там рассказывала бабушка Зоя, когда выходила с дедом Алексеем в город? «Пусть ваш папа присядет!» - говорили пассажиры в автобусе. Когда парень дойдет до рассказа о своей учебе в университете, она как-нибудь вежливо попытается остановить его, потому что этого она точно не переживет. И наконец набравшись храбрости и перебив Захара на самом интересном месте, она попросила его больше ей «не выкать». Он мотнул головой и поспешил спрятать взгляд, уткнувшись в экран фотоаппарата.

Верит ли она в судьбу? Да и что за слово странное - «судьба»? Судьба, рок, фатум, предназначение, предвидение, провидение. Так много бесполезных слов, описывающих бессмысленность самого существования. Неужели умереть молодой ее матери было предначертано свыше? Кто так распорядился? Кто запустил могущественную руку в барабан с бумажками с написанными на них именами и вынул оттуда – «умереть молодой»? Говорят, Бог не вершит человеческую судьбу, а дает выбор, и только человек в ответе за него. Многие – уже старики и старухи – в Михайловске распускали языки: Женька сама виновата, что с Володькой связалась и терпела его. А ведь впрочем, была любовь. Одно сердце потянулось к другому, одно сердце ревновало, другое прощало. Или за собственное сердце человек тоже в ответе? За жизнь в ответе, за сердце и разум в ответе, за выбор в ответе, за мысли и поступки в ответе… Тогда зачем нужны Небеса? Карать, наказывать, судить, гневаться за неугодный и ими же данный выбор – вот для чего, но где же Ваше Милосердие? Разве Милосердный карает мечом и огнем? Разве Милосердный дает выбор: умереть от болезни или утонуть в речке, умереть молодым или в старости? Разве Милосердный наказывает ранней смертью собственных детей? Или Милосердный оставляет детей без родителей? Когда люди не способны толком ответить на главный, терзающий уже много веков, вопрос «для чего нужны Небеса?», то быстро находится другой, более подходящий, ответ – «судьба». Человечество привыкло делать выбор и привыкло перекладывать его последствия на вымышленный образ – небо, бог, судьба и еще целая куча того, кто во что верит. Милена не верит ни в Бога, ни в судьбу. Это просто жизнь, жизнь, из которой живым еще никто никогда не выбирался: ни грешный, ни святой. И в ее праве сделать выбор. Закрыть глаза и уснуть, больше не вспоминая его живые глазища, или же продолжить думать о них и понимать, что их связь будет слишком кратким мгновением. Красивым, полным сумасбродных слов и жестов, горячих поцелуев и крепких объятий, но невероятно коротким. Он и она из разных миров, и между ними огромная и непролазная пропасть в десять лет, десять чужих лет.

Рома, первый муж, вошел в ее жизнь одним летним днем в середине августа. Тем летом Милена окончила школу и безнадежно мечтала о будущем. О своем славном и потерянном навсегда будущем.

Она села в первый прибывший на остановку автобус, и он закружил ее по Михайловску. Она сбежала из дома. Подобное произошло впервые, и единственное, что она позволила себе – сесть в дребезжащий на пробоинах в асфальте автобус и уехать в неизвестном направлении на другой край Михайловска, куда не выбиралась за всю свою жизнь. Давай, давай, выметывайся, в ушах еще звучали последние брошенные ей в спину слова бабушки, собирай свое шмотье и катись к чертям, девка паршивая! Милена закрыла лицо руками и заплакала прямо на глазах у всей автобусной публики. Как теперь быть? Куда бежать? Проваливай из моего дома сучка неблагодарная, чтобы ноги твоей больше здесь не было, поняла? Поняла? Девушка? Девушка?

Милена очнулась и вскинула голову.

- Девушка? Приехали. Конечная.

- Как? Уже?

Она огляделась по сторонам, где она? В глазах слезы, сложно всматриваться в раскаленное от августовской жары стекло – все плывет перед глазами и за стеклом. Сучка неблагодарная, все улыбаешься да хвостом метешь перед кобелями. Ищешь на свою задницу мужика такого же, как твой папаша? Ей некуда бежать. Михайловск ей чужой. В нем нет ни единой души, кому она была бы нужна. Тайком, прячась от бабушки, она искала встреч с родней отца пару лет назад. Зачем? Кто знает? Искала утешения. Искала той второй правды. Хотела слышать тот второй голос рассказчика, о котором ненавидела упоминать бабушка. «Там правды нет, - говорила она ей, - вся их правда в земле лежит, гниет». Первый раз с родней отца Милена встретилась на кладбище, нос к носу столкнулись в центральных воротах. Бабушка Зоя моментально побледнела от злости, что Милене показалось, будто надвигается буря и грозовые тучи уже нависли над их головами.

- Здравствуй, Зоя, - сказала пожилая женщина, сторонясь и словно сворачиваясь в какую-то маленькую квадратную коробочку.

- К ублюдку своему наведались?

- Зоя…

- Чтобы пусто ему было и всем вам.

- Сколько же мне еще прощения просить…

Слова женщины растворились в наэлектризованном воздухе между ней и бабушкой. Чиркни спичкой, как все покойники повылетают из своих могил ко всем чертям.

- А эта девочка… это же наша внучка… - женщина поглядела в сторону Милены. – Зоя, так ведь нельзя!

В общем, закончилось первое и последнее свидание Милены с ее родственниками очень плохо. Зря женщина напомнила бабушке Зое, что у Милены есть еще одна бабушка. Ой зря! Потом обезумевшая от злости бабушка схватила Милену за локоть и оттащила в кусты и пригрозила, сверкая глазами, узнаю, что видишься с родней отца, - рядом с матерью ляжешь, Миленка, клянусь! Не побоюсь ни бога, ни черта лысого, но ничего им больше своего не отдам!

Все же родственников по отцовской линии она нашла. С того страшного дня они переехали в другой район Михайловска, подальше от людских глаз и языков. Если Милене, дочери покойных родителей, было тяжело существовать среди людской молвы, то каково было жить родителям убийцы и самоубийцы, на чье мертвое тело пришли поглазеть любопытные зеваки? Одним днем она долго ехала в автобусе и сердце ее трепетало от страха, подпрыгивая на кочках вместе с автобусом. Выйдя на остановке, побрела в сторону тихого, укрытого высокими тополями и стройными березами, дворика. Поднялась на нужный этаж, задержала дыхание и на счет три с закрытыми глазами надавила на тугой звонок. Тишина. Она положила ладонь на грудь, где вовсю ухает сердце. Ну же, ну же, пусть хоть что-нибудь произойдет! Дверь делает «щелк», и полоска комнатного света вырывается наружу. Здравствуйте, вы знаете, кто я? Нет? Я внучка ваша, Милена, дочь Владимира. Что? Какая фамилия у меня? Казанцева. Бабушка переписала на свою. Зачем я пришла? Не знаю, искала вот вас… голос Милены дрогнет, когда глаза родной незнакомки напротив превратятся в узкие щели: что вы хотите от нас? Ничего. Как это ничего? Для чего-то же вы пришли? Я просто искала родных людей… Родных?! Родных?! Я не ослышалась?! Старая женщина сложила губы в презрительной ухмылке: родных?! Извините. Она сорвалась с места и понеслась вниз по лестнице, не считая пролетов, и упала без сил на лавочку. Вот же дура! Дура! Треклятая дура! Миллион лет прошло, на кой черт ты сдалась этой семье? Ой дура! Ну, Миленка, Миленка, ну досталась же ты мне такая! – в голове раздается сломленный голос бабушки Зои.

- Девушка, вы собираетесь выходить из автобуса? – тон властный.

Милена роется в кармане и нащупывает мелочь. Вот, кажется, хватает на еще одну поездку. Она выскочила из дома без денег, слава богу, эти нашлись. Кондукторша удивленно спрашивает вновь, так выходить не собираешься? Нет, я плохо знаю этот район. Странная какая-то девка сидит у нас в салоне, говорит громким шепотом кондукторша водителю, и Милена отворачивается, чтобы скрыть жгучие слезы. Придется возвращаться домой.

С одной-единственной пассажиркой автобус трогается с обочины дороги и въезжает на главные улицы Михайловска. Толпа заполняет душный салон, и в конец становится нечем дышать. Глаза режет боль, запах пота и безнадежности, что топором висит в сегодняшнем воздухе. Впрочем, дома еще ужаснее. Отношения с бабушкой с каждым днем все хуже и хуже. Зато отношения бабушки с алкоголем с каждым днем все лучше и лучше. С тех пор она только обещает Милене бросить. В какой раз? Да, наверное, уже и со счета сбилась. Брошу, Миленка, вот увидишь, этот раз последний, самой от себя противно.

- Девушка, вам плохо?

Господи, что еще? Она же заплатила! Что вам всем надо?

- Вам нехорошо?

Нет, не кондукторша. Мужской голос, определенно. И парень молодой за ее спиной. Глаза у него так близко к ее лицу, и пахнет от него лосьоном от бритья. Видимо, перед поездкой только что побрился. Свежесть, на которую уже оседает полуденная грязь. Грязь всегда отыщет чистое местечко, чтобы поглотить его.

- Все хорошо, - еле слышит саму себя.

- Вы на какой остановке выходите?

- Еще не скоро, предпоследняя. А что?

- Я вас провожу. Мне кажется, вам нездоровится.

Точно, нездоровится. Милена делает большой глоток воздуха, и он застревает глубоко в горле тяжелым камнем. Почему-то все в этот миг стало безразличным: духота, услужливый симпатичный незнакомец, идущий за ней по улице, ее белеющий впереди дом под разросшейся яблоней, такой кустистой, что отныне она закрывает ветвями весь дом. Но Милена хорошо знает бабушку Зою, как собака хребтом ее настрой чует. Вот ее размытые черты фигуры у крыльца, стоит руки в бока упертые, подбородок задрав кверху, скалится, видя, как она с мужчиной возвращается. Что же, все как ты боялась, бабушка моя, вот я и привела мужика в дом!

- Как вас зовут? – наконец обращается она к парню.

- Рома.

- Милена.

Улыбка у него ужимистая, но это единственная чужая улыбка, подаренная ей. Милена улыбается ему в ответ. Спасибо, что помог, проводил. Да мне не сложно было, он слегка краснеет, смущается и начинает теребить пальцами край своей рубашки. И тут на Милену словно что-то находит – озарение, снисхождение или что там есть еще, и это что-то под горящим, буравящим весь Михайловск взглядом бабушки, приобретает такую мощь, такой яростный порыв, что она не в силах это контролировать. Она приближается к Роме и целует его.

«Если не бросишь пить, я уйду из дома!» - до этого она объявила бабушке ультиматум. Да что ты вообще о жизни знаешь, девчонка! Сопля! Гляньте-ка на нее, раскудахтался мне тут цыпленок! Бабушка Зоя стукнула пьяной рукой по столешнице и из граненого стакана пролилась мутная жидкость, растекаясь отвратной лужицей. Ишь, яйца курицу не учат! Милена промолчала, но слова запомнила. Я тебя вот этими руками, бабушка протянула к ней свои скрюченные руки, вот этими руками вырастила, а ты мне не даешь и глоточка выпить, душу свою успокоить! Да если бы не я, не вот эти руки, ходила бы оборванкой по вокзалу или еще хуже - у цыган жила. Думаешь, твои родственнички с отцовской, этого ублюдка – она смачно плюнула, стороны тебя бы пригрели, накормили, шмотья бы тебе хорошего прикупили? Бабушка Зоя скрутила дулю и выставила ее к носу Милены: На! Выкуси! Никому, ты Миленка, не нужна в этом мире! Слышишь, никому! Только мне и Алексею должна!

- Тогда смотреть на тебя пьяную я тоже должна? – голос Милены впервые зазвенел от злости. – Твои концерты терпеть тоже должна, таскать тебя по всему дому на себе, отмывать, оберегать? Хочешь правду? Это ты! Ты виновата, что мать умерла! У тебя под носом дочь убили, а не у меня! Ты недоглядела! Ты плохая мать! У тебя все дети умерли!

Последнюю фразу Милена произнесла со злости, от безысходности, потому что больше не было сил. Не было сил лгать знакомым про мать и отца, не было сил покрывать бабушкины запои, не было сил всякий раз вытаскивать ее из пропасти, в которую бабушка падала, не было сил слушать ее бесконечные обещания завязать с выпивкой, не было сил слышать бабушкины горькие всхлипы по ночам в памятные даты, не было сил думать, для чего ей эта жизнь досталась. Не было больше сил жить… Ах ты, сука неблагодарная!

Ах ты, сука неблагодарная! В моем же доме! В ярости она опрокинула стакан и бутылку на пол, тупой звон не разбившегося стекла, всплеск жидкости, бутылка громко покатилась под стол. Сука! Слышишь, Алексей, что эта сука мне заявляет? Бабушка пытается встать из-за стола, но ноги путаются о половик, и она подается вперед. Видя очередную сцену, Милену не отпускает мысль – а не пошло бы это все в задницу? Взять и бросить всех к чертям! Уехать, сбежать, исчезнуть, раствориться. Все равно никто искать не станет. Никто. Мысль стучит в мозгу. Никто. Почему-то в эту минуту она думает о надгробьях матери и отца. Их пока помнят, о них жива память. Но кто вспомнит о ней? Бабушка Зоя шумно падает на стол, изрыгая проклятья. Ей не дойти самостоятельно до кровати, потому Милена по старой привычке взваливает ее на спину и тащит из кухни в комнату. Никто. Тебя, суку неблагодарную, даже замуж никто не возьмет, потому что твой ублюдок-отец хорошо постарался – и характером тебя наградил, и прошлым – вон весь Михайловск куда не плюнь знает нас, все знают, что ты дочка убийцы. Никто. Куда ты собралась, девчонка? А? А ну, брось чемодан свой, паршивка, кому сказала! Алексей! Алексей! А ну останови ее! Алексей! Не позволю из дома сбегать!

Парень отступает назад на один шаг. Ее первый поцелуй. Подумать только, и с кем? С парнем, которого она знает несколько минут? Докатилась. Спасибо, выдыхает она и тоже отступает, чтобы чего дурного о ней не подумал. Милена, внезапно окрикивает он ее, и она вздрагивает от его голоса, возбужденного и горячего, что по спине и рукам мурашки побежали. Так ее еще никто не звал, даже стыдно за такое. Милена, а если я завтра к тебе приду, разрешишь? Она пожимает плечами – приходи. Может, в кино сходим или на концерт какой, не знаешь, что во дворце культуры показывают? Не знаю, робко отвечает она. И я не знаю, также робко отвечает он. Тогда, может быть, завтра вместе это узнаем? Она улыбается, и Рома засчитывает ее улыбку за ответ. Ее никто и никуда никогда не приглашал. Она снова улыбается, на этот раз шире и искреннее, без зажатости. Завтра в шесть приду, только ты жди меня, ладно? Ладно. Он уходит и напоследок оборачивается, машет рукой и через пару шагов скрывается за углом дома. На губах все еще горит вкус его поцелуя – не такой, о каком она мечтала и не такой, каким он показался ей по первому ощущению; до нее как будто только сейчас дошло все послевкусие этого процесса прикладывания свих губ к чужим. Надо же, за спиной у нее жизнь-дерьмо, а она все стоит под фонарным столбом и двинуться с места не может. Как оказалось мало требуется, чтобы захотеть жить.

3

В аэропорт провожать Егора с Захаром Милена поехала вместе с Ульяной, чувствуя себя четвертой лишней. Добирались на такси: Егор на переднем сидении, а они втроем ютились на заднем как селедки в банке. Захар открыл дверцу, пропуская ее вперед в автомобиль, но Ульяна скользнула к окну первой, и ей ничего не оставалось делать, как уместиться посередине, крепко прижатой телом Захара к телу подруги. Всю дорогу она думала, что поскорей бы они уже добрались до этого чертова аэропорта, и чтобы ей больше не пришлось думать о колене Захара, которое так и норовило всю дорогу, в частности на крутых поворотах, придвинуться самым естественным способом к ее колену. Или о его остром, но твердом плече. Вся эта поездка – просто невыносимо. Просто невыносимо, что у Захара все получается слишком естественно, все эти проклятые прикосновения, от которых потом голова раскалывается. Он уедет в свой… как там? Щегловск… а ей останутся одни воспоминания. Верите ли вы в судьбу, спросил он тогда. Не верю, не верю. Зачем я чувствую тебя сквозь слои осенней одежды, зачем я буду помнить о тебе, когда ты будешь в своем Щегловске демонстрировать мои фотографии? Не верю, не верю. Уезжай, уезжай поскорее и позволь мне жить спокойно.

На прощание Ульяна обняла сначала Захара, теперь уже от всего сердца поблагодарив его за бесцеремонное фотографирование. Он кротко улыбнулся, посылая свою улыбку Ульяне, а темный взгляд ей. Уезжай, уезжай быстрее! Тем временем Егор низко склонил голову к лицу Милены и на ухо прошептал: надеюсь, ты помнишь о нашем разговоре и будешь помнить, что отныне ты больше не одна. Она кивнула, сглатывая ком. Уезжай. Они с Захаром стоят молча и не пытаются взглянуть друг на друга напоследок. Что ей следует сделать? Мило улыбнуться и пригласить его с Егором еще раз в гости в Приморье? Или пожать руку? Или обнять, как это сделала Ульяна? Обнять. Нет, уезжай. Я не хочу помнить последнее прикосновение, не хочу знать, какая сила у твоих рук и твоего объятия. Уезжай.

- Я обязательно пришлю фотографии, - грустно обещает Захар. Он нагло выпросил у нее адрес дома, но не номер телефона. Вдруг буду писать и звонить, надоедать, вяло улыбнулся он на днях и поднял на нее свои глазища, глазища двадцатилетнего юноши, в которых мечется надежда на несбыточное. Он ждал разрешения. Она его не дала. Дала клочок бумаги, на котором быстро нацарапала адрес: вот, можешь их прислать сюда. Было невероятно больно видеть его лицо в тот момент, Милене даже пришлось отвернуться и поглядеть в окно, впрочем, ничего не поделаешь, лучше перетерпеть сейчас, чем потом собирать себя по разбитым кускам. Этот мальчик не Рома, после она уже не оправится.

В такси, на обратной дороге, Ульяна сидела тихо и помалкивая. Милена тоже не решалась нарушить молчание, но краем глаза заметила, что подруга под видом разглядывания пейзажа за окном прячет слезы. Наверное, у них с Егором что-то закрутилось, она не спрашивала, да и не будет. Не привыкла в чужих отношениях копаться. С Егором Ульяне повезет однозначно - кофейная гуща не требуется. В ответ на ее мысли Ульяна всхлипывает, и Милена осторожно накрывает ее ладонь своей, какая никакая, но поддержка. На светофоре такси притормаживает и перед глазами всплывают нежелательные картинки, которые Милена остервенело пытается отогнать прочь уже всю поездку. Просто выкинь из головы, приказывает себе, это просто как дважды два, просто не думать об этом. Но она снова думает, прикрывая глаза, пока ветер из водительского окна приносит запах моря и тоски. Только не оборачивайся, как заезженная пластинка мысленно повторяла она, прожигая спину Захара, не оборачивайся, уезжай. Егор обернулся трижды и каждый раз вскидывал руку, прощаясь с Ульяной, один раз он поднес кулак к уху, делая знак «я позвоню тебе», и Ульяна довольная кивнула, расплываясь во влюбленной улыбке. Только не оборачивайся! Но он не послушался: всего один раз, но этого хватило, чтобы навсегда оставить ей свой взгляд и свою память о себе. Чем ближе такси приближалось к ее дому, тем сильнее она ощущала запах печали. Откуда столько печали в ее жизни?

Рома явился точно в шесть часов вечера, как и обещал. Их первое свидание происходило в обстановке тревожной: Милена все время переспрашивала «который час», а Рома снисходительно называл число; она все переживала, будет ли отперта дверь в дом, когда она вернется, или же бабушка нарочно запрет ее на крючок из мести за вчерашний скандал, а Рома все разбрасывал улыбки, будто у него их бесконечное количество. Когда он проводил ее до дома и предложил встречаться по-настоящему, она застыла, держась рукой за калитку. Встречаться? Даже голова закружилась от такого предложения, ведь это так внезапно и, черт возьми, волнительно. Наверное, будем встречаться, по-настоящему. Ты уверена? Милена поглядела на окна собственного дома, который с каждым днем становился все дальше от нее. От этого давно приобретенного чувства холода она поежилась, несмотря на еще теплый вечер августа. Замерзла? Да так, совсем немного. Ну иди ко мне. И Рома прижал ее к себе. За его спиной она увидела, как на небе постепенно зажигаются крупные звезды и ночь полноправно овладевает миром, своей грудью она ощутила, как быстро-быстро колотится в мужской груди сердце, нет, не сердце, а сердечко, маленький плотный комочек, ударяющийся о ее точно такое же беспокойное сердечко. Никто. Никто за всю ее небольшую жизнь не обнимал ее, что сбивается дыхание и по щекам катятся горячие слезы. Никто. Никто к ней не был так добр, как Рома в этот вечер. Да, мы будем встречаться по-настоящему.

Рома был на два года старше Милены и уже учился в техническом училище на инженера, ходил на практику и строил планы на будущее, в то время как Милена только поступила учиться в кулинарное училище. Выпекая булочки, кексы, пироги с различными начинками, торты, смазанные сверху донизу вкуснейшими кремами, она находила в этом себя. Пока просеивалась мука сквозь металлическое сито, покрывая, словно первым снегом, столешницу, она забывала о том, кто она такая. Муке и яйцам, маслу, сахару и множеству мисок все равно, что за жизнь она проживает за пределами рабочей кухни. Единственное, что Милена знает – за выпечку не берись в плохом настроении, все плохое оставь за порогом, иначе, считай, перевела продукты зря. Неожиданно для себя она выяснила, что с появлением Ромы стало как-то легче отвлекаться, не думать постоянно о плохом, а когда она думает о Роме, работая с тестом, бисквиты получаются пышными и высокими, а на вкус – чистая сладость, прямо на языке таят. Собственно, даже бабушка Зоя приметила перемены в ее кулинарных способностях. Тщательно прожевав кусочек бисквита и покатав его вкус у себя во рту, она с прищуром выдала Милене сумасшедшую фразу: влюбилась, как я погляжу. Какое это имеет значение, с легким раздражением ответила она. Имеет, имеет, еще какое – думаешь, все вот так в жизни раз и наладится? Нашла себе парня и счастье не за горами? Хочешь, Миленка, открою секрет? У несчастных женщин не рождаются счастливые дети, бабушка ударила себя рукой по левой груди, вы вот здесь нашу печаль и несчастья в себя вбираете.

- Причем тут это, - уже раздраженно возразила Милена.

- Ну поглядим-поглядим.

Первым несчастьем могла стать долгая разлука. Но несчастье молодых влюбленных обошло стороной, потому что Рома оказался поздним и горячо любимым ребенком. И одним-единственным сыном. И оттого его срочный отъезд на военную службу решился как-то сам собой без участия призывника.

Второе же несчастье подкралось очень близко, что Милена ощутила его противное, с терпкими нотками презрения, дыхание у своего лица. Родители Ромы. Его мама в день их первой встречи сидела на низеньком диванчике, разложив свои руки по коленям и вздыхая чаще, чем требуется. А отец Ромы старательно изображал дружелюбие. Разве ты им не сказал, что у меня нет родителей? – скрывая дрожь злости и досады в голосе, спросила она у Ромы. Он безразлично пожал плечами, мол, сказал. «Тогда почему единственной сиротой на этой встрече выглядела твоя мама? Нет, не сиротой, а сиротинкой, такой обиженной на весь белый свет сиротинкой!» Естественно, ничего такого Милена не сказала Роме, лишь долго буравила его взглядом и думала, что наверняка это была последняя встреча с его родителями, как вдруг Рома проговорился: а что тут, собственно, рассказывать-то? Все знают, кто ты такая.

Милена хорошо помнила эти косые, приправленные особой специей, взгляды. Эти ужимки, от которых воротило, и улыбочки, нарочито дружелюбные, когда все кругом знают, кто ты. Вернувшись тогда домой, она почему-то рассказала об этом бабушке. Да, ты права, никому я не нужна, выдохнула она. «Да в рот им пароход! - прямо так и сказала бабушка. - Интеллигенция сраная! Таких друзей за хер и в музей!»

На последней фразе Милена поняла, что третье несчастье уже на подхвате. Не дай Боже Милостивый, родителям Ромы встретится с бабушкой Зоей!

Перед самым отъездом Егор завел с ней какую-то странную беседу, сперва ни о чем, о погоде, потом зачем-то о ватрушках творожных маминых рассказал. Захару, говорит, они больше всего нравятся. Милена вскинула на него любопытный взгляд, а Егор смущенно потер затылок. И на сок апельсиновый у них с Захаром аллергия, добавил он. Дальше на некоторое время они погрузились в тишину, очень неловкую и трепетную, когда от каждого нервного вздоха накатывают, словно волны, сгустки энергии. Наконец он заговорил.

- Наверное, нет смысла скрывать, что вы ему нравитесь? – Егор откинулся на стуле и многозначительно поглядел на Милену.

Они сидели на террасе кафе, и до этой секунды Милена все гадала, с какой целью Егор вытащил ее одну в город. Скорее всего, что-нибудь про Ульяну разузнать, а тут вон что! Она почувствовала, что краснеет. Тридцатилетняя тетка, прости господи.

- Глупости.

- Да нет же. Не глупости.

- Я что-то должна на это ответить?

Егор, кажется, опешил от ее хлесткого тона. Глаза сузились и потемнели.

- Извините, Егор, я не хотела никого обидеть. Захар замечательный мальчик, - она тяжело вздохнула на слове «мальчик». Неужели и так не ясно, что он мальчик, а она тетка? – Добрый, умный, очень симпатичный, но главное, слишком молодой! У него все еще впереди! – а у меня уже все позади, додумала она до конца.

- Я вас не понимаю…

- Что здесь понимать. У меня за спиной тридцать лет, неудачный брак, отсутствие какого-то литературного образования. Боже мой, я книжек уже сто лет не читала! Я живу от дома до работы, от одной рабочей плиты до другой. Мне просто некогда заниматься всей этой молодежной ерундой. Кроме того я не амбициозный человек, мне не нужны звезды с неба. Я просто хочу спокойно жить!

- Но разве он вам совсем не нравится? Подождите с ответом, - Егор вскинул руку, - понимаю, о чем вы говорите, но я все вижу со стороны, и мне кажется, вы сейчас не честны со мной. Разве не так?

- Вы рассуждаете, как старший брат. Был бы он вам сыном, то говорили бы по-другому.

- Да, вы правы, не сын…

- Так вот, это не имеет никакого…

- Имеет. Даже не будучи отцом, я лучше всех знаю Захара. Вы единственная девушка, которая смогли пробраться к нему в сердце. И я просто чувствую себя обязанным, что ли…

Дальше Милена уже не слышала Егора. Его губы шевелились беззвучно, а в глазах, как и в глазах Захара, блестела надежда. Взрослый мужчина, перед ней взрослый мужчина, о котором мечтают другие женщины. В Егоре есть все, чтобы сделать женщину счастливой, даже, наверное, больше. От таких мужчин происходит переизбыток счастья, когда не веришь, что именно он держит твою жизнь в своих руках. Почему не он? Почему не она? Почему не они? Что пошло не так в день их первой встречи? Почему у Егора глаза горят на Ульяну? Почему глаза Захара горят на нее? Почему ее глаза горят не на Егора, а на Захара? Господи помилуй! Почему все так перепуталось? Ведь в первый день они вчетвером шли по одной дороге под одним небом, дышали одним воздухом, и, поглядывая на Егора, она думала, что Ульяне все-таки улыбнулась удача, а, поглядывая украдкой на Захара, думала, что ей снова не повезло. Как это все происходит? Как один человек выхватывает из огромной толпы людей своего человека? На Егора даже не екнуло, а на Захара всю грудь затопило. Как же так?

Больше не в силах сдерживаться, она прервала жаркую речь Егора о чувствах Захара, схватив его ладонь и крепко сжав пальцами:

- Егор, я не смогу его долго удерживать рядом с собой! Когда мне стукнет сорок, ему будет тридцать. Мне пятьдесят, ему тридцать. Шестьдесят, ему от силы тридцать пять и так далее. Он всегда будет моложе меня. Всегда. Мужчины не умеют принимать старость, вы всегда остаетесь молодыми ребятами во всех смыслах. Однажды, если такое случится, в автобусе ему скажут «пусть ваша мама присядет». Захар не тот мужчина, которого можно любить временно, надеюсь, ты это понимаешь? – внезапно она перешла на «ты» - А у нас с ним так и получится, но только я этого не хочу. Я бы не хотела его потерять. А десять лет – это огромная пропасть, с которой не смирюсь никогда.

Он долго смотрел на нее, и она не могла разгадать его взгляд. Скажи что-нибудь в мое оправдание, мысленно умоляла она, скажи, что я права, скажи. Но Егор молчал. Предатель.

- Моя жизнь… - она поперхнулась горечью в горле, - моя жизнь… в ней не было радости, Егор. С самого рождения. А еще у несчастных женщин не рождаются счастливые дети. Такого Захар точно не заслуживает.

Их вечер затянулся надолго, они много говорили, в основном она. Милена подробно рассказывала историю своей жизни, пока Егор хмурился и отпивал крупными глотками из бокала вино. А едва она замолчала, сдерживая слезы, он взял ее за ладони и четко проговорил фразу, которую она будет помнить всегда: отныне ты не одна, у тебя есть мы, и двери нашего дома для тебя всегда открыты. Ну почему, почему тем самым мужчиной не стал ты, Егор?

Заканчивая учебу, Рома с успехом юного инженера проектировал свое будущее, когда в то же время его родители проектировали будущее своего сына. И ни в одном проекте пункт «Милена» не значился. Рома видел себя далеко за пределами чрезмерной родительской опеки и опостылевшего Михайловска; родители же видели сына на расстоянии вытянутой руки, в хорошем смысле: желательно в той же мальчишеской комнате, за стенкой от них, чтобы всегда можно было заглянуть в его комнату и убедиться, что ни одна нахальная девица не распускает свои грязные руки. Из чего следовало, что любовная связь Милены и Ромы всегда была под родительским колпаком и ограничивалась скорыми поцелуями и объятиями.

Одним темным и особенно дождливым вечером Милена гостила в их доме, ожидая окончания грозы. Она все время выглядывала в окно и видела лишь маленький блик от лампочки светильника, а назойливые капли все барабанили и барабанили по уличному карнизу окна. «Если домой не вернусь вовремя, бабушка убьет, глазом не моргнет!» Рома писал свой драгоценный диплом, вернее что-то чертил, и на душе становилось тоскливо от того, что она беспомощна в инженерном деле, толку от нее нет. Скорее бы дождь прекратился!

В сотый раз мимо комнаты сына прошла мама. Проверяет! Как Кащей над златом чахнет, так и она над целомудрием сына. На этот раз Милена сделала вид, что не заметила ее. Дверь в комнату они никогда не закрывают, все равно либо заглянет бесцеремонно, либо стучать начнет, пока не откроют. Они вообще проводят время в квартире у Ромы исключительно по необходимости, например, сейчас. Отец Ромы лишь на первый взгляд дружелюбный: в дверях улыбнется, чай предложит, про здоровье осведомится, а потом шушукается с женой громким шепотом. Она слышала. Да и Рома тоже, только сказал в голову это не брать. «Поздний я у них, вот и пекутся. Да и возраст уже у них, сама понимаешь. Еще пару лет и совсем будут ку-ку!».

В дверях показалась мама. Она Милене сразу же дала понять, что хочет, чтобы та звала ее мамой. У тебя же нет матери, верно? – с полным безразличием осведомилась она при первом знакомстве. Мама. Как отвратительно называть столь бесценным словом человека, не имеющего никакого отношения к твоей жизни. Мама и папа у нее есть, кто бы что не говорил. А все эти свекрови, тещи и прочие тетки с недостатком внимания от родных детей, желающие размножить свое влияние на чужих людей, наверняка неверно толкуют смысл брачного союза – где это видано, называть невестку дочерью, а свекровь мамой? Что же это тогда получается, сын женится на дочери? Муж и жена родственники? Уж словарик бы, мама, почитали какой умный, да узнали, где родство кроется, а где его и в помине нет!

Стоит, значит, себе в дверях мама и улыбается, изображая на лице безмятежность.

- Не хочешь фотоальбом посмотреть?

Милена кивнула. Лучше согласиться, чем выдумывать причину отказа.

Мама увела ее за собой в гостиную, усадила на диванчик и вытащила из-под подушки альбом, тяжеленький, фотографии так и выглядывают промеж замусоленных страничек. Интересно, она всем будущим новоиспеченным дочкам его демонстрирует? Или у Милены есть кое-какие привилегии? Ведь с Ромой они уже долго встречаются.

- Вот Ромочка маленький! – первая страничка.

- Вот Ромочка в зоопарке!

-Вот Ромочка у бабушки с дедушкой! Смотри, какой обворожительный! Вылитый отец!

- Вот он в детском садике! Правда, всего годик туда ходил. Прямо перед школой. Ну знаешь, с ребятами дружить, к коллективу привыкать. Во дворе-то ему не с кем было играть, мальчиков нынче воспитывают не как в наше время. – Она поглядела на Милену: - да и девочек тоже. Сейчас девушки распутные стали, сами с парнями знакомятся, к ним в гости приходят, сами себя подкладывают, а вот на этой фотографии Рома с Леночкой! Они с самого первого класса дружили, всегда вместе: за одной партой сидели, в гости к нам Леночка часто забегала, вот тут, прямо как ты сейчас, сидела со мной. Славная девочка! А вот еще фотография, в турпоход классом ходили… Милена? Будь добра и честна со мной, ответь на вопрос. Вы с Ромой были близки? В интимном смысле.

Милена моргнула и зачем-то поглядела на Леночку в черно-белом комбинезоне для турпоходов. Ей даже показалось, что с фотографии та усмехается над ней, честное слово.

- А…эм, нет.

- То есть вы чисты?

- В каком смысле?

- В том смысле, Милена, что за вами уже тянется одна неприятная история. И нам как родителям совершенно не хотелось бы прослыть в глазах своих знакомых и родных людьми обманутыми. Я не хотела бы, чтобы мой сын участвовал в скандалах, где обсуждалась бы ваша честь, Милена. Кстати, это очень редкое имя, которое уже влечет за собой массу ненужных разговоров, но оставим это. Собственно, к чему я клоню, вы девственница?

Милена распрямилась и поднялась с дивана, стряхивая с колен фотографии.

- Кажется, гроза прошла и мне пора домой.

Мама прислушалась. Бам-бам-бам-бам по стеклу, бам-бам-бам.

- Да, кажется.

В тот вечер Рома вышел в вечернюю грозу следом за Миленой, неся два больших зонта. Неужели подождать не могла, горячился он, пару часиков и кончился бы дождь. Милена молчала, то ли говорить не хотелось, то ли не о чем. Погано на душе.

Пройдя приличное расстояние от дома и завернув за угол, Рома из кармана вытащил пачку сигарет и закурил. Звякнула зажигалка и вспыхнул в темноте красный язычок пламени, освещая его лицо. Пахнуло дымом. Для мамы Рома не курит, даже в рот не берет. Милена вдохнула дым глубже…

Пальцы у него были длинные, ровные. И когда он держал сигарету, Милене казалось, что что-то не так с этим образом курильщика. Курение не идет ему. Драные джинсы, толстовка, бейсболка козырьком назад, татуировка на плече. В пальцах нервно дрожит сигарета. И вместе с тем бесконечные разговоры обо всем и ничего личного, будто раскрыться ему стоит столько же усилий, сколько дается улыбка. На миг в голову ей пришла мысль, что Захар пытается спрятать себя настоящего за этим образом взрослого плохиша.

- Я угадала? – все-таки рискнув, спросила она.

Захар улыбнулся. И она почувствовала, что с каждой его улыбкой, они ближе друг к другу.

- Может быть, не знаю. Не думал об этом.

- Цвет глаз и одежда – только этим и можно тебя отличить от Егора.

На этот раз он хохотнул.

- Думаешь, хочу избавиться от тени старшего брата? Нет, вовсе нет. Скорее, я тот, кем Егор однажды перестал быть...

Ее многократно терзал вопрос - еще до встречи с Захаром, - а был ли Рома всегда тем, кем хотел быть? Или она видела в нем спасение своей души? Кто кого тогда использовал: Рома ее или она его? Теперь уже сложно разобраться, найти виновного, когда виноваты все. Рома докурил, выбросил окурок куда-то в непроглядную темень и прижал Милену к калитке. Они прятались от дождя под разросшейся яблоней, и его руки жадно блуждали по ее телу. Нет, не надо пока, она обернулась на светящиеся окна своего дома, подожди еще немного. Сколько можно ждать, Милен, уже два года жду. Чувство стыда разлилось в ее груди. Ведь правду он говорит, два года кроме поцелуев да объятий жарких ничего не получает. Наверное, с ней что-то не так, с головой, с телом, раз сомневается. Иногда думает, вот на этот раз решусь, отдам ему всю себя, будь что будет. Или желает, чтобы он первым что-нибудь сделал такое, чтобы душа вспыхнула огнем, пожаром, чтобы дрожь пошла по телу или голова кругом, но ничего подобного не ощущает. Все молчит в ней, будто застыло, умерло. Рома снова прижимает ее к калитке, сильнее и настойчивее. Ладони горячие, дыхание сбитое, влажное. Пожалуйста, не сейчас! Череда коротких поцелуев, тихие мужские стоны и слова… Пожалуйста, Милен, пожалуйста, я больше не могу ждать! Она озирается по сторонам, вдруг кто увидит? Не бойся, не увидит, темно хоть глаз выколи. Пожалуйста, давай еще подождем! Ну же, ну же… Шелест возбужденных пальцев, звук расстегиваемой молнии, калитка больно впилась в спину. Не надо, Ром, прошу тебя… Ну, Милен, тише-тише, сейчас тебе хорошо будет, не бойся, потерпи, хорошо, боже, как же хорошо…

Воздух рассек удар. Шлюха! Она схватилась обеими руками за пылающую щеку, тихо вскрикнув. Шлюха! Я видела, как ты обжималась с этим сосунком! А ну не ври мне! Видела, как он имел тебя на глазах у всего поселка, а ты как второсортная шлюха ноги раздвигала, хоть бы постыдилась! Теперь все будут говорить, что я девку распутную воспитала, за своими родными не углядела, так и тебя упустила!

Пока Милена прижимала ладонь к пульсирующей болью правой щеке, бабушка бесновалась. Думаешь, одна ты у него драгоценная? Раз дала ему, значит, женится? А от хрена уши не хочешь? Думай головой, Миленка, а не этим! И бабушка смело запустила руку ей под юбку, отчего Милена отпрянула назад, натыкаясь на стенку. Вот посмотришь, Миленка, еще сопли на кулак намотаешь с ним! Я теперь их всех насквозь вижу, опыта у меня хоть отбавляй!

4

В Щегловск Егор вернулся опустошенный, словно сосуд, содержимое которого, излили до самой последней капельки. Все снова перепуталось. Щегловск, Михайловск, Приморье. Новые имена, новые голоса отныне живут в его голове. Он с трудом вернулся к работе, в университет, в редакцию, но еще с большими усилиями он сел за роман. Теперь та, записанная на электронных листах, жизнь обретала новый тайный смысл. С этой минуты в ней появился новый персонаж, новая история.

Ульяна. Его друг по переписке, его студентка, девушка, жаждущая от него… Господи. Жаждет ли он от нее того же? Егор прислушивался к себе, к своему нутру. Без тени малейшего сомнения он вмиг распознал взгляд Захара, взгляд мужской влюбленности, полной страхов и волнения. В тот же миг он уловил взгляд Милены, взгляд женской влюбленности, полной страхов и волнения. Но, как ни старался, не мог услышать себя, разобрать, что говорил ему внутренний голос.

На занятиях он ловил на себе влюбленный взгляд Маши Грачевой. Неужели это правда? Он из кожи вон лез, чтобы Захар приглядел добрую девчонку у себя под носом, а понадобилось-то всего слетать в другой конец страны и сделать пару фотографий без спроса. Ну и жизнь! Или взять его самого: неужто он так и не научится распознавать рядом людей, готовых на большое чувство к нему? Несколько лет назад Ульяна, сейчас Маша. Где он бывает, в то время, когда они несут ему свое сердце, в каких неизведанных мирах летает? Егор на минуту прервал лекцию, задержал дыхание, чтобы не сбить голос. Студенты подняли на него обеспокоенные глаза, особенно Маша. Чем она живет, глядя на него, взрослого мужчину-преподавателя, какими несбыточными мечтами подпитывает свое чувство? Ведь она ничего о нем не знает, ничегошеньки, но уже волнуется, переживает. Бедная девочка! Отдышавшись, он продолжил лекцию, потому что ответ на его собственный вопрос очевиден - Егор чаще всего бывает в прошлом, он им живет.

Ульяна или его шанс на будущее. За время поездки он приглядывался к ней, вникал в ее речь, жесты, ее едва уловимую улыбку, которой она одаривала его. Ее робкий и скромный поцелуй на прощание: нежные губы легко коснулись его небритой щеки, а пальцы проникли за спину под теплый пиджак. Она хотела, чтобы он остался. Может быть, ему все показалось, и она вовсе не этого хотела? Несмотря на всю сложность отношений и разницу характеров, с Эммой было легче, потому что тогда он знал, что она его желает. С Ульяной же все по-другому.

За время, проведенное с ней, он размышлял, как назовет эту новую для него главу, каким будет финал. Это было удивительное состояние – находиться рядом с человеком, с которым целый год обменивался душевными письмами, но не видел лица. Ульяна – одновременно близкая и такая далекая. Он никогда не рисовал ее образ в своих фантазиях, ничего подобного; лишь почерк и выдуманный голос. Теперь же она перед ним, протяни руку.

Оставшись с ней наедине, он наконец спросил ее о том рассказе из сборника.

- Мне кажется, я имею право знать, - уверенно сказал он.

Они тихо брели по длиннющей набережной, и Егор ощущал теплое дыхание осеннего моря, немного ленивого и полусонного. Он пытался убедить себя, что эта набережная ничуть не хуже его липовой аллеи, где каждая трещинка под ногами на своем месте.

- Я расскажу, - пообещала она.

В Приморье я оказалась случайно, ткнула пальцем в карту и уехала, начала она. Егор догадывался о причине: мужчина. Ульяна была влюблена. После университета встретила его и закрутилась любовь. Настоящая, зачем-то уточнила она, не поднимая на Егора взгляд, не придуманная и не безответная. Их любовь была безумно красива, что Ульяна в те дни много писала – рассказы так и лились рекой по бумаге, она лишь подхватывала ритм этой безудержной реки и растворялась в ее течении. «Восхваленная любовь, которая встречается слишком редко и о которой пишут поэты» - говорил он ей. А вскоре, в один солнечный денек, он познакомил ее со своими детьми, двумя дочками.

- И наша высокая поэзия превратилась в пошлый бульварный роман, - закончила Ульяна. – Он был женат, у него было двое детей. И он все это время пудрил мне мозги. Мудак.

Многие считают меня злой, но это не так. Просто когда к барной стойке подходит мужчина с обручальным кольцом на пальце и мило подмигивает мне, пытаясь флиртовать, внутри меня разжимается пружина, которая сжалась с тем мужчиной. То же самое происходит и с мужчинами без обручальных колец: на каком-то подсознательном уровне я ощущаю опасность, а вдруг и этот обманет.

- Потому легче отпугнуть от себя, показаться агрессивной, чем потом снова бежать в другой город, - подытожил Егор.

- Да, лучшая защита – нападение.

Что-то в ее словах заставило Егора вздрогнуть. Знакомое, давно утраченное чувство? Нет, он первым никогда не нападал, только отражал удар.

- Знаешь, ведь на самом деле у него замечательные дети. Такие, которых так и хочется зацеловать. У него действительно была прекрасная семья, в то время как у меня не осталось ни одного шанса на ненависть, оставалось лишь винить себя за наивность.

Егор остановился. Задумался.

- Ульяна… почему ты поверила мне?

Она пожала плечами, и лицо ее приняло серьезный вид.

- Не знаю. Просто поверила. Захотела и поверила.

- А если и я тебя обману?

- Не обманешь.

И протянула ему руку. Егор несколько секунд колебался. Наверное, именно в этот миг он отчетливее всего слышал свой внутренний голос: «Отпусти прошлое, выдохни черный дым и сделай шаг навстречу жизни». Шаг, он делает всего шаг, и пальцы касаются ее пальцев. Нет, он не падает на этот раз в руки незнакомки и не ищет утешения. С ним происходит что-то абсолютно новое, неизведанное. Может быть, жизнь делает ему подарок? Вот только пальцы дрожат, и слова застревают в горле. Принять или не принять? Боже, как же прекрасна, как прекрасна минута страха, за которую он цепляется. Целая минута отделяет его от старой, набитой призраками прошлого, жизни до новой, еще пока неизвестной. Он следует за девушкой по вечерней набережной, держа ее теплую, сухую ладонь в своей и улавливая тонкие ароматы корицы, шоколада, кофе, смешанные с морской солью. От таких ощущений плывет голова, и он думает, что верно, он поступает верно. Что-то должно меняться, ничто не вечно. Даже печаль.

Внутренний голос проснулся внезапно, глубокой ночью. В темноте Егор обвел взглядом московский гостиничный номер, освещаемый узкой полоской лунного света. После внезапного пробуждения сердце в груди трепыхалось, во рту сухость, и хотелось пить. Он поднялся с кровати и сперва подошел к окну: раздвинув тяжелые шторы, впустил осторожную ночь. Нет, это не лунный свет, а самый обычный фонарный и подсветка от громадных желтоглазых витрин. Как жаль, что он ошибся.

Этой ночью ему снилась Ульяна, лицо размытое, даже и не ее совсем, но во сне он точно мог сказать – это она. И голос у нее был другой, чужой, будто из потустороннего мира. Странный сон. Впрочем, он уже давно не просыпался с женским именем на устах. Как толчок, как импульс, но в груди, кажется, пробивался росток чего-то теплого и желанного. Иметь, обладать, желать, чувствовать. Он закрыл глаза и постарался запомнить это мгновенье.

Егору хотелось разбудить спящего позади Захара, рассказать ему, вывернуться наизнанку. Захар будет рад, если у него все получится, он уже давно говорит ему об этом. Иногда Егор уверен, что за этим скрывается чувство вины – Захар до сих пор не может простить себе уход Эммы, навязчиво предполагая, что из-за него Егор одинок. Боже, какими же глупостями забита его молодая голова!

В гостиничных номерах, в этих холодных и пустых простынях, Егору всегда было не по душе. Да и ближе к сорокалетнему возрасту все чаще посещала бессонница, не то что молодой и полный энергии Захар в любом положении на любой поверхности проваливался в глубокий и здоровый сон. Просто Захару пока нечего вспоминать, не о чем сожалеть. Когда-то таким же был и Егор. Когда-то… двадцать лет назад он думал о своем будущем, а сейчас не бывает и минуты, чтобы он не возвращался в те дальние события своей жизни. В той жизни все было иначе. По молодости он задавал себе вопросы: хотел бы он прожить ее заново? Хотел бы изменить в ней хоть что-нибудь, одну маленькую, совершенно пустяковую или слишком важную деталь? И по правде говоря, находились лишние детали или люди, что были хуже лишних деталей, но с возрастом к Егору пришло осознание: любое событие в своей жизни человек проживает не единожды. Последующие влюбленности, любови, ссоры, предательства и разочарования, находки и потери. Каждый раз заново и по-новому. Егора это знание одновременно радовало и огорчало, потому что впереди еще много неиспользованных шансов, но помимо этого есть два события, которые прожить заново еще никому не удалось. Рождение и смерть. Великая тайна. Никто не помнит своего рождения, и никто не знает своей смерти. Как же горько и бессмысленно! Бессмысленно вторгнуться в большой мир, не зная точки отсчета и последней цифры исчисления. Бессмысленная бесконечность жизни.

Егор в темноте нашел свешанную с постели руку Захара и крепко ее сжал. Пока он жив, он никогда не отпустит его. Никогда.

И тогда же внутренний голос напомнил о себе: «Счастье подобно рождению, то ли было на самом деле, то ли показалось. Уж слишком оно короткое и недолговечное, что память о нем тускнеет на следующий же день. Так попробуй испытать его еще раз – у тебя есть шанс!» И слушая его, Егор так и не сомкнул глаз под гул московской улицы.

Утром они с Захаром отправились в один московский вуз, где у Егора была запланирована лекция. Всего-то часа на три с небольшим перерывом. А Захар ему понадобился исключительно с профессиональной точки зрения: требовался фотограф. Как удобно, оказалось, иметь личного, почти подручного фотографа! Однако в Москву они приехали не на один день, а на несколько: за день до лекции и один после, чтобы побыть только вдвоем, как в былые времена, когда весь мир лежал у их ног.

После лекции они зашагали по московским проспектам, по которым уже стелился первый снег. Еще месяц-другой и города утонут в праздничной суете, зыбучих снегах и ледяных ветрах. Вот и еще один год его жизни неизбежно подходит к концу; впрочем, годы круто поднабрали скорость, не остановишь, и, оборачиваясь на последнюю пятилетку, только и можно сказать – все как один.

Вчера вечером они ходили на спектакль-комедию, сегодня, наверное, пойдут на какой-нибудь фильм, правда, они пока не решили, что это будет. В эти дни они никуда не спешат, пусть все идет своим чередом, пусть осень отступает на мягких лапах перед зимой.

Впереди алеет вывеска, привлекая внимание Егора, что-то ярко-красное, почти огненное. Он приглядывается: буквы в полыхающем пламени гласят «Выставка современной живописи». Снизу еще одна надпись – фамилия художника, Егор несколько раз перечитывает его имя и не находит такого в своей памяти. Печально. В молодые годы он знал всех современников, интересовался настоящим днем, смотрел вперед, а сейчас, глядя на специально потертые с дырами джинсы Захара, думает: как же ему не холодно? Подумать страшно, что же произойдет с ним лет так через 15-20? Вероятнее всего, тот будущий современный мир начнет его пугать. Егор усмехнулся собственным мыслям, какие-то они в последнее время стали печальными, беспросветными. Нет, друг хороший, пора выкарабкиваться, иначе засосет болото! Карабкайся!

- Сходим? – предлагает он Захару.

- Выставка современной живописи, - читает Захар, - давай.

Захару нравится живопись, она роднит его с фотографией. Но вот что странно, Захар никогда не пытался рисовать по-настоящему, профессионально. Захар никогда не соотносит себя со словом «профессионально», все его действия это полное отражение внутренних чувств; «я всего лишь такой, какой есть» - говорит он, и Егор его понимает.

В выставочном зале тепло, чему Егор радуется, у него руки замерзли, а карманов на верхней одежде нет. На выставке не действуют правила, потому что она сама имеет название «Без правил», можно самостоятельно бродить по залам от картины до картины, близко подходить к экспонатам и даже трогать руками, разумеется, не нанося вред картинам. Здесь мягкий приглушенный свет, пыльно-серый, что мгновенно расслабляет, если ты скован напряжением как сжатый крепкий кулак.

Егора поражает точность, с которой выполнены работы, каждый мазок как маленький кирпичик в строении. Все линии переходов от оттенка к оттенку плавные, легкие, что единожды Егор не выдерживает и дотрагивается кончиком пальца до изображения. Надо же, как настоящие! Кроме того он замечает, что наибольшее количество картин с одним и тем же изображением, вернее с одним и тем же позирующим, - молодой мужчина. Будто любимый натурщик художника, впрочем, возможно так и есть. Необыкновенная внешность, притягательная: темные волосы, зеленые миндалевидные глаза – очень настороженный взгляд. Иногда попадались отдельные части тела этого мужчины, по крайней мере, Егор предположил, что это мог быть один и тот же человек. Он поинтересовался об этом у Захара, на что тот ответил: да, так и есть. И добавил серьезным тоном: потрясающая точность. Егор рассеянно кивнул, его тоже это поразило. Но больше прочих картин и его, и Захара поразила последняя, у которой меньше всего толпилось народа. На картине руки - мужские кисти, застывшие над черно-белым полотном пианино. Не понятно то ли мужчина только собирается играть, то ли только что прекратил мелодию.

- Как думаешь, какую мелодию он играет? – спросил у Захара.

Захар призадумался:

- Думаю, что-нибудь душевное, - немного, подумав, - что-то очень личное.

Картина написана под необычным углом, вид не сверху и не прямой, а будто тайно наблюдаешь за играющим музыкантом из-за полуприподнятого занавеса, наблюдаешь как клавиши инструмента, подобно свободным птицам, уплывают в бесконечность, оставляя тебя здесь совершенно одного, пораженного и опустошенного. Что этот мужчина музыкант, сомнений никаких: его пальцы, созданные лишь для того, чтобы дарить наслаждение, со страстью распластались по клавишам как по телу самой дорогой сердцу любовницы.

С минуту они простояли напротив картины молча, не проронив ни слова. Да собственно, таковых и не имелось. Искусство кричит громче всех голосов, вместе взятых, и одновременно заставляет молчать, признавая покорность. Вот где сила человека, его мощь, его способность изменить мир, превратив в идеал или же уничтожив до самой последней мысли. Искусство, как и красота, – страшная сила, к нему тянется не только добро, но и зло, оно желает его лицезреть, желает обладать им, желает сделать своим, а искусство в недобрых руках – смертельное оружие.

- Я думаю, это очень добрая мелодия, - уверенно говорит Егор.

Напоследок они останавливаются еще у одной картины: мужское лицо, изображенное в профиль, с ядовито-зелеными глазами, подобно майской сочной траве.

- Посмотри сюда, - Захар указывает на глаза мужчины, вернее на ресницы, такие тонкие, такие правдоподобные, что Егор второй раз дотрагивается до картины. Честное слово, неудобно! Даже совесть за грудной клеткой пошевелилась, угрожая пальцем, но сил удержаться нет! Когда он аккуратно прикоснулся до зелени глаз, ему вдруг показалось, будто мужчина «моргнул», и он отдернул руку скорее назад, улыбаясь и радуясь как дурачок. Просто невероятные ощущения!

- Я бы такую картину не хотел иметь у себя в доме!

Мужской голос прогремел за их спинами слишком внезапно. Испуганно они обернулись.

- Простите, что вы сказали? – переспросил Егор.

- Говорю, я бы такую картину у себя в гостиной не повесил.

В незнакомце Егор узнал Цветкова Сашу, одноклассника. Неожиданная встреча.

- Мой партнер по бизнесу задерживается, а я тем временем решил заглянуть сюда. Давно планировал, но дела… сами понимаете, трудно бывает вот так бросить работу и начать отдыхать.

Цветков рассмеялся. А Егор осознал весь ужас этой фразы – «трудно бросить работу, чтобы начать отдыхать». А еще труднее бросить курить. После поездки в Приморье его руки вечно заняты зажженной сигаретой, как будто клеем смазаны. Брошу, обязательно брошу, пообещал он себе, с завтрашнего дня точно к пачке не прикоснусь.

- Наверное, такое долго рисовать, - Цветков повел подбородком, - сколько терпения нужно, да?

- Много, - отозвался Захар. – И сил. Это на первый взгляд, кажется, что заниматься подобными делами гораздо легче, чем, например… скажем, на заводе работать или в шахту спускаться. Я не имею в виду, что в шахте легко, но представьте себе мир, в котором не было бы красоты! Представляете? Одни черные подземелья, вместо музыки – скрежет металлического оборудования, вместо литературы – технические инструкции; нет театров, нет кино, нет изобразительного искусства… Наверное, мир бы сошел с ума

- И все-таки такую картину я бы не отважился держать в доме, - еще раз повторил свое замечание Цветков, - слишком она настоящая, этот взгляд! Я бы все время думал, что парень с полотна следит за мной. По мне лучше какой-нибудь безобидный пейзаж иметь, море или лес.

Почему-то на этих словах Егор вспомнил, как Эмма всегда реагировала на старые часы в его доме, прислушивалась, считала удары, словно они имели какое-то влияние на ее жизнь. Нет, Егор не суеверный, но может быть… Нет, ничего не может быть. Хватит думать.

Задумавшись, Егор отстал от остальных. Ему пришлось с невозмутимым видом нагнать мужчин и влиться в их разговор, они обсуждали морской пейзаж с девушкой на берегу – девушка была настолько крошечной, как птичка в небе, что едва можно было различить, где ее развевающиеся на ветру волосы, а где платье. «Такое мне нравится!» - говорил Цветков, расплываясь в довольной улыбке. Егор глядел на размытую вдалеке женскую фигурку, на эти беззащитно растрепанные ветром волосы. Почему он их треплет? Почему эта девушка изображена спиной? Она кого-то ждет на горизонте? Или, наоборот, отвернулась от него навсегда, не желая больше показывать свое лицо? Егор шумно выдохнул, не сдержавшись. Нет, она никого не ждет, она уходит, она просто уходит от него. Она всегда поворачивалась к нему спиной и уходила, одна или с Юркой, а после с Алексеем. Он провожал ее взглядом и надеялся, что однажды она обернется, однажды он сумеет ее удержать, но пока силуэт становился все тоньше и тоньше до тех пор, пока не сливался с узкой полоской липовой аллеи.

- Егор?

Тревожный голос Захара вывел его из ступора. Он рассеянно поморгал.

- Я засмотрелся…

- Я предлагаю поужинать. У нас есть время, - и для подтверждения своих слов Цветков посмотрел на наручные часы.

- Почему бы и нет, - согласился он. – Было бы неплохо.

На самом деле Егор уже хотел поскорее покинуть галерею. Ему стало душно и тяжко, он больше не мог здесь находиться. По старой привычке он похлопал себя по карману. Сегодня последняя, честное слово.

Цветков проводит их в какое-то заведение, где очень красиво, играет классическая музыка, и главное – очень тепло, потому что у Егора опять замерзли руки. Цветков делает заказ, уверенным жестом подзывая девушку-официантку и произнося всего-то пару слов: «для меня». Из чего становится понятно, это его ресторан.

- Здесь красиво, - неудачная попытка сделать комплимент хозяину. Впрочем, Егор никогда не умел делать хороших комплиментов.

Саша Цветков сдержанно улыбается, скрывая чувство гордости за собственное детище, достойное и заслуживающее внимания:

- С рестораном, как с картинами, работа долгая, неспешная, все время задаешься кучей вопросов, пойдет дело или нет, понравится или нет.

Затем приносят еду, вкусную, отменную. Теперь, когда каждый занят собственной тарелкой, разговор утихает. Лишь изредка хозяин ресторана поглядывает на часы и осуждающе качает головой.

- Постоянно опаздывает. И как я только умудрился с ним третий ресторан открыть? С какой-то божьей помощью наверняка. Кстати, Егор, я же тебе говорил, что мы расширяемся?

- Да.

- Здесь, в Москве? – уточняет Захар.

- Нет, на юге. В Приморье.

- Приморье? Краснодарский край? – от удивления Захар округляет глаза.

- Совершенно верно.

- А мы с Егором недавно отдыхали там. Хорошее место, тихое.

- Правда? – изумляется Цветков. – Понравился, говорите, город! Теперь вы обязаны будете приехать на открытие моего ресторана!

Неожиданно Захар подается вперед, и только на последних секундах Егор замечает у него в руках фотоаппарат.

- Я тут сделал несколько фотографий.

Цветков смотрит на экран. Сначала снимки его умиляют, он узнает город, по ходу просмотра рассказывает короткие истории, но потом ему становится откровенно скучно разглядывать запечатленных прохожих, голубей, детей, и он передает фотоаппарат Захару, просматривая напоследок еще одну фотографию. Едва Захар протянул руку, как Цветков застывает с фотоаппаратом в воздухе над столиком.

- Кто эта девушка? – спрашивает он резким и любопытным тоном.

- Какая?

На маленьком экране – Милена, ее первая фотография.

- Моя девушка, - лжет Захар.

- Извините, - произносит Цветков, задерживая на ней взгляд. – Интересная девушка. И фотография необычная.

Он слишком долго разглядывает снимок. Неприлично долго.

- Дальше фотографии только личного характера, - стальным тоном снова лжет Захар, и Егор прекрасно понимает почему: задето мужское чувство собственности, Милена чужая девушка, но Захар уже ощущает ее своей, и отныне хозяин ресторана ему больше не товарищ.

Цветков неловко улыбается, но в улыбке кроется что-то малоприятное, отчего Егор поспешно вытирает руки, достает бумажник и, извиняясь ответно, оставляет деньги на столе.

- Прекрати, - Цветков перехватывает его руку своей быстрой ладонью, тем самым запрещая платить. – Это за счет заведения.

- Нет, все нормально, правда. Это был замечательный ужин.

Егор настаивает, и Цветков нехотя сдается. В дверях ресторана они сталкиваются с мужчиной, тот бегло оглядывается на них и спешной походкой направляется к тому самому столику, из-за которого они только что вышли.

На улице уже заметно стемнело и похолодало. Свежий мороз опустился на землю и пробрался под нагретую ресторанным теплом одежду, и Егор поспешил спрятать голые руки в рукава. В свете фонарных столбов начинал кружиться снег, больше похожий на крупу: мелкий, острый и колючий, больно хлеставший по лицу. Жаль, что они возвращаются в гостиничный номер, а не домой.

Рядом шедший Захар молчал, смотря себе под ноги. Разумеется, он чувствует вину, что погорячился. Не сдержался. По правде говоря, ему хочется сейчас провалиться под землю – не из-за Цветкова, а из-за Егора, выставил брата дураком. Нелепо все как-то вышло. Кто он ей, чтобы ревновать? Правильно, никто, даже номер телефона не дала. Наконец он отрывает свой взгляд от запорошенных тротуаров и теперь глядит куда-то вперед, вглубь улицы. Вот зачем, зачем он выхватил ее из всей толпы? Он отправил ей фотографии дурацким конвертом на ее дурацкий адрес в Приморье, а она не ответила, будто не было тех дней, не было тех разговоров. Как же теперь ему забыть? Как?

- Захар, - мягко вторгается в его мысли Егор, - послушай…

- Давай не сейчас, ладно?

Единственное, чего сейчас он желает больше всего на свете – вернуться в Щегловск, вернуться на учебу, чтобы каждый день был снова расписан с утра до вечера, чтобы Егор завалил его какой-нибудь работой, чтобы времени на раздумья и воспоминания оставалось все меньше и меньше. Возвратившись в гостиницу, он молча укладывается в постель, поворачиваясь к брату спиной.

- Захар, - снова этот теплый голос брата, от которого у Захара ком в горле встает. Егор садится рядом, почти невесомо кладет руку ему на плечо, но он крепко зажмуривается, делая вид, что уже уснул, хотя оба знают, что это неправда. – Пожалуйста…

Но Захар в этот момент тихо ненавидит себя. Ненавидит за свое мальчишеское поведение. Как мальчишка он отвернулся от старшего брата, как мальчишка нагрубил чужому человеку, как мальчишка следовал за ней по пятам, боясь признаться, потому что отлично знал, кого она видит в нем. Мальчишку! И сейчас ему меньше всего хотелось бы, чтобы Егор видел его маленьким мальчиком, заслуживающим жалости.

- Ну, ничего-ничего, - успокаивает брат. – Всякое случается.

Поздней ночью, когда Захар действительно засыпает, Егор пробирается в коридор и просматривает сообщения от Ульяны. Они больше не пишут писем друг другу, конверты заменили смс-ки, голосовые сообщения и звонки. Но иногда Егор ловит себя на мысли, что скучает по той переписке, в ней они оба были настоящими, живыми, не подыскивали правильных слов, не замолкали в неловкие минуты провисшего телефонного разговора. И дело абсолютно не в том, что между ними еще тонкая преграда, а в том, что зачастую каждый из них боится предложить что-то новое. Каждый волнуется, что это новое необратимо отвернет их друг от друга и отправит ждать с моря погоды по собственным углам.

Он на несколько раз прочитывает ее коротенькие послания и отправляет на них ответы. Он все еще сомневается, как поступить им в ближайшем будущем. Они уже обсуждали возможность увидеться вновь, но как-то мутно, завуалировано: он не решался настоять на встрече, быть напористым, она не решалась просить его быть таким. Словно хождение по тонкому льду. «Может быть, на новогодних каникулах?» - предложил он, задерживая дыхание и слыша, как на том конце провода она делает то же самое. «Может быть», - отвечает она. Тонкий, слишком тонкий лед, что холодная вода выступает на поверхность. Если он прилетит сам, не рассчитает ли она его спонтанный поступок – спешкой, безысходностью одинокого мужчины? Ведь он сам ей писал, что он одинок. Нет-нет, он писал ей по-другому, что он бесспорно счастлив, потому что это были письма радости. «Но все равно я счастлив…» - писал он, сжимая ручку в ладонях с такой силой, отчего она впилась в кожу, оставляя багровые следы. А если прилетит она? Как бы ему хотелось, чтобы она приехала в Щегловск; он бы показал ей все любимые места, провел бы ее по сотне тропинок, рассказал бы все городские легенды. Имеет ли он право просить ее об этом? Не посчитает ли она, что он пользуется ею?

Захар перевернулся на спину, откидывая одеяло к ногам, тем самым отвлекая Егора. Он возвращается назад, к своей кровати. В голове безостановочно крутится одна фраза Ульяны: «больше я не потерплю обмана». Не потерпит. Захар шумно вздыхает во сне, что-то говорит бессвязное, наверное, сон плохой. Минуту-другую Егор напряженно думает, разглядывая спящего Захара. А если я тебя обману? – тогда спросил он у Ульяны. – Нет, не обманешь, - очень просто ответила она, вкладывая в эти три слова все свое доверие к нему. Не обманешь. Не моргая, Егор глядит на Захара, на свой самый главный обман. Начав отношения с Ульяной, он будет ее обманывать, как обманывал всю жизнь Захара.

5

На встречу он пришел раньше времени. Нервы не выдерживали.

День жаркий – вся даль расплывалась от палящего зноя. Егор зачерпнул рукой воду из фонтана и умыл лицо. Фонтан, это было место их встречи. Они всегда так и говорили: встретимся у фонтана, несмотря на то, что фонтанов в городе уже имелось порядочное количество. «Встретимся у фонтана» - попросила она позавчера, позвонив из телефонной будки.

Егор опять поглядел в сторону аллеи, уже в который раз? Где же она, в конце концов? Он погрузил руки по локоть в воду, которая немного его успокаивала. Последнее время он на постоянном взводе, из-за нее, из-за Алексея, из-за Юрки, с которым творится что-то неладное, но тот упорно помалкивает, из-за выпускных экзаменов и поступления в ЩГУ. Правда есть еще кое-что, о чем в эту минуту ему не хотелось бы думать.

Роберт… При мысли о нем, желудок моментально скрутился противным узлом. Мельком он поднял взгляд на окна своей квартиры. Мой дом, повторяет он, и на глаза наворачиваются слезы. Теперь, когда он с гордостью всем говорит, что живет в доме на липовой аллее, в душе становится пусто. Если бы он только научился чувствовать гордость за свою новую жизнь раньше, если бы он только сумел полюбить это место вовремя.

Вчера отчиму стало хуже. И Егор, сидящий рядом с его постелью, не мог позволить себе лишний раз поднять глаза на Роберта; он разглядывал собственные ладони, такие мужские сильные и в то же время слабые трусливые, нервно сглатывал накопившиеся слова, вставшие поперек горла. Прекрасно осознавая, что от одного ласкового слова или рукопожатия Роберту будет легче, Егор предательски молчал. Это было просто невыносимо, невыносимо сидеть и смотреть, как умирает близкий человек, как гаснет в нем жизнь, до этой минуты бившая ключом. Боже, сколько же сил было в нем, терпения, заботы и любви! Егор отвернулся, невыносимо. Ну же, возьми его за руку или скажи, что любишь его! Будь, черт возьми, мужиком! Что сидишь, как тряпка сопливая! Сделай что-нибудь! Но вместо этого Егор вышел на кухню и поставил на плиту чайник, дурацкий любимый чайник отчима, такой древний со свистком при кипении.

Пока чайник неистово свистел, Егор, сложившись пополам, беззвучно глотал слезы: сказать отчиму, что он его любит, означает лишь одно – прощание. А прощаться Егор не готов, не готов…

Наконец в конце аллеи замельтешило яркое желтое пятно. Она надела его любимый желтый сарафан с тонкими лямками на плечах. Воспоминание о ее плечах теплом прокатилось по телу Егора, и теперь стало еще жарче, чем прежде. Распущенные волосы, прибранные с одной стороны маленькой заколкой, и этот взгляд, ее неповторимый взгляд его любимой осени.

- Извини за опоздание, - сказала она, присаживаясь рядом.

Первым делом она спросила про Роберта.

- Плохо, - нехотя ответил Егор. Ему не нравилось применять это слово к отчиму, это какое-то неправильное слово, абсолютно неподходящее. – Очень плохо.

- Мне жаль.

Мимолетно Катя заправила прядь волос за ухо, и Егор уловил в себе сильное желание, повторить за ней этот жест. Вот так просто протянуть руку, дотронуться до ее волос и убрать их, таких непослушных, на место под заколку. Ничего более, господи, ничего более он не желает.

- Мне нужно кое-что тебе сказать.

- Что?

- Мы с Лешей решили…

- Что решили?

Она отвела взор в сторону. Приложила ладонь козырьком ко лбу и сощурилась, хотя солнце не попадало на нее. Сердце Егора сжалось, потому что он так давно ждал этих слов, этого ужасного решения, ждал и питал слабую надежду на несбыточность.

- Что решили, Кать?

- Пожениться.

Егор лишь кивнул. Поздравляю.

- Представляешь, да? Я и замуж. Невероятно.

- Невероятно, - подтвердил он.

В эту минуту в Егоре умерла надежда, потух ее слабый огонек на самом кончике фитилька. Как же было глупо с его стороны столько долгих лет дружбы надеется на что-то большее. Она всегда выбирала не его.

- Наверное, после замужества жизнь изменится, да? – с рассеянной улыбкой спросила она.

Почему он, а не я? Почему? Почему? Почему?

- Наверное.

- Поверить не могу, что стану женой.

Почему?

- Я тоже не верю.

- А ты поступишь в университет, потом станешь профессором и будешь преподавать литературу. Как и хотел.

Почему?

- Ну да, хотелось бы.

На мгновение в ее глазах заблестели слезы, но лишь на мгновение. Отчего? От радости? Неужели ты действительно его любишь?

- Пройдемся? – предложила она, вставая с парапета фонтана.

С этой секунды будут жить одни воспоминания, ему останется на память прошлое. Тот, уже кажущийся фантазией, день, когда они вот так сидели на лавочке под липой прямо под балконом его дома, и она сказала, что никогда не станет искать родителей. Почему, спросил он, боишься? Нет, не боюсь, не хочу. Не хочу знать тех людей, которые отказались от меня. Им же можно было отказаться, почему и мне нельзя отказаться от них? Егор тогда впервые придвинулся к ней очень близко, почти вплотную, соприкасаясь коленями и бедрами. Неправда, ответил он, ты не обманешь меня. Ее лицо слишком близко, слишком, что все вокруг теряет смысл, становится ненужным, неважным. Набравшись смелости, он обхватывает ее лицо своими ладонями и целует, первый раз, несмело, неумело, ведь он никого еще до нее не целовал, не хотел, не любил. Чувствует, как она замирает в его руках, становится легче воздуха, а в нем пробуждается великая сила, чтобы сделать огромный глоток и впитать ее в себя, заполнив легкие до упора. Теперь только так он сможет дышать; он открывает глаза – она рядом, закрывает – все то же. Он тихо шепчет, я люблю тебя, слышишь? Люблю! Но вместо взаимного чувства в ее остекленевших глазах плещется страх, горячий и животный; он заставляет ее вскочить с лавки и бежать вдоль аллеи без оглядки, не оборачиваясь на следовавшего по пятам испуганного Егора. Катя, Катя, Катя! – кричал он, пытаясь ухватить призрак своей любви, проталкиваясь через сонную от жары толпу и распугивая стайку серых голубей. Зачем ты так со мной? Она легко впрыгивает в первый прибывший автобус и уплывает вдаль, даже не посмотрев в окно, не заметив, что от беспрерывного бега он выдохся через четыре остановки, прежде чем она навсегда исчезла из центра города и из его мечты.

- Скажи, ты, правда, его любишь? – спрашивает он, понимая насколько жалким выглядит, задавая этот вопрос.

- Разумеется, - не глядя ему в глаза.

Раньше Егор думал, что больно ему было всего трижды: когда бил отец, когда бабка называла его ублюдком, потому что считала родную дочь шлюхой, залетевшей до свадьбы, и когда мама прилюдно влепила ему пощечину на первом знакомстве с отчимом. Раньше эта боль казалась нестерпимой, рвущей душу от обидных слов и рвущей плоть от яростных взмахов кулака и ремня. Оказалось, Егор ошибался. Нет ничего больнее разорвавшегося сердца, мощнейшего взрыва, сотрясающего разум и тело и невидимого для всего остального мира. Наверное, если объединить всю мощь разбившихся сердец, то этого хватит, чтобы снести планету с орбиты ко всем чертям. Нет ничего больнее, чем видеть, как любимые люди добровольно покидают созданный тобой мир, оставляя тебя наедине с одиночеством и никчемностью, как рвутся до того прочные нити, как забываются адреса и телефонные номера и становятся чужими ранее родные, как на ладонях остается только пыль от разрухи… видеть, как мир переполняется ожиданиями и очередями за лучшим, а на самом деле все уходят с пустыми руками. Все уходят. И Егор видел, как она тоже уходила, сначала под руку с Алексеем, а потом, даже не попрощавшись, из жизни. И оба раза его сердце взрывалось, хотя откуда столько сил? Откуда столько сил на печаль у человека? Откуда столько печали в его жизни?

- Откуда столько печали в моей семье? – спросит его Милена.

- Откуда столько печали в мире? – спросит его Ульяна.

- Наверное, я больше не буду печалиться, да? – спросит Катя, и он ей ответит, что она будет счастлива, и они оба не поверят в сказанное.

Однажды Леха исчез. А на его месте появился Алексей, взрослый, занятой молодой мужчина, с сомнительным кругом знакомств и деньгами в обоих карманах. Неизменным оставалось лицо: дерганное с нервным ртом и звериным взглядом. Трансформацию из Лехи в Алексея Егор упустил, ровно, как и момент, когда Алексей по-настоящему стал опасен. Это была непростительная ошибка, которая не имела цены. Цена… неужели то, что он сделал, возможно оценить?

С годами все чаще Егор задавался вопросом: если бы в тот день, когда он не вернулся вовремя домой из школы, принявшись слоняться по грязному двору в поисках приключений на собственную задницу, и не встретил эту компанию – какая бы жизнь сложилась у каждого из них? Имел бы он сейчас то, что имеет?

Обещанной дружбы между Егором и Алексеем так и не наступило. Да и глупо было предполагать, что между ними может зародиться что-то дружелюбное. Они то и дело улыбались друг другу каждый из своего угла, напрягая челюсти от злости. Единственное, что искрилось между ними, - обоюдная ненависть. Для Алексея Егор был чужаком, бессовестно забредшим на его территорию и оставляющим свои вонючие метки. Чужаков, как водится, следует проучить, лишить силы, чести и достоинства, опустить ниже травы, чтобы следующий раз неповадно было вторгаться… чтобы знали свое, сукины дети, место… Только вот Егор самонадеянно рассчитывал, что «мужской урок» закончился еще там, в темной подворотне, а Алексей самонадеянно рассчитывал, что человеческие жизни могут, подобно каким-то новеньким купленным вещичкам с рынка, принадлежать ему самому.

Приблизительно через месяц, после того, как автобус без номера вместе с Катей растворился в городской дымке, а Егор так и не научился жить с зияющей дырой в груди, они объявили себя парой. Любовь у них, видите ли. Алексей сиял довольной улыбкой сытого хищника, которому насрать на пасущуюся рядом упитанную газель, а Катя робко прижималась к его худому, но жилистому телу, иногда позволяя класть властную руку себе на талию.

- Ну, Егор, чего молчишь? – завел Алексей разговор, которого так долго избегал Егор. – Поздравь меня, что ли! Или ты не рад за нас?

- Рад.

- Как-то нерадостно ты говоришь.

Егор резко вскинул подбородок:

- Мне сплясать?

- Ну-ну, успокойся. Чего опять начинаешь? Мы же друзья как ник крути, а за друзей принято радоваться, особенно за счастливых и влюбленных.

- Замолчи! – зло выкрикнул он. - Ты же знал, что я люблю ее!

Алексей максимально приблизился к Егору, его дерганый рот будто ожил перед глазами:

- Я же не виноват, что она предпочитает слабакам настоящих мужиков!

Как пальцы впились в рубашку на груди Алексея, Егор не заметил. Заметил лишь, как взгляд напротив престает быть человеческим. Он ждет, когда Егор сорвется, он уже ждет невыносимо долго, также долго, как Егор ждал ответных чувств от Кати. Их треугольник равнобедренный, острый, окровавленный с каждым днем все сильнее впивается в плоть участников. Они скованны единым чувством, что сильнее любви, - ненависть: мужчины делят власть, делят женщину, словно мир перекраивают, и снова делят власть, забывая о женщине рядом. Они не боятся пустить свежую кровь, не боятся умереть, но пугаются от одной мысли: стать ненавистными женщине, за которую ведут войну… Егор первым отступает, ему противна мысль о кровопролитии, в то время как рот противника кривится от злости, и подрагивают сведенные скулы – Алексей не дурак, первым не нападает, он выжидает момента дать сдачи.

- Ты же знаешь, она всегда выбирала меня, - выплевывает фразу Алексей. – Не все же вам домашним мамкиным сынкам доставаться должно! Уж будь любезен и со мной поделись!

В эту секунду появляется Катя, и мужчины отскакивают друг от друга. Они снова будут улыбаться друг другу, тихо скалиться и ненавидеть. Неужели он готов ради одного ее взгляда терпеть это мучение? Ради улыбки, в которую он влюблен? Ради одного-единственного позволения находиться рядом? Неужели это и есть жизнь? Одумайся, Егор, сверни с дороги, уступи, уступи хоть раз!

Он вернулся домой и кинулся на кровать, накрыв лицо подушкой. В голове жужжал рой мыслей: объяснится с ней, ведь, Катя, ты же знаешь, черт возьми, всегда знала, что я люблю, или наконец-то набраться мужества и спросить ее прямо в лицо, чем Алексей лучше? Спросить, почему так? Или, может быть, в конце концов, перестать задавать себе вопросы, а пойти и набить морду этому уроду, а потом без всякого спроса жениться на Катьке, раз она сама не в состоянии сделать верный выбор? Егор сильнее уткнулся в подушку и задержал дыхание до тех пор, пока в горле все не охватилось огнем, а под закрытыми веками не замельтешили разноцветные огоньки. Пусто, пустота кругом. Будто внезапно над головой выключили свет, и он остался один на один с пугающей темнотой.

На бракосочетании Егор стоял во втором ряду, держа букет цветов, от запаха которых его тошнило. Долбаный веник. Рядом, дергаясь, стоял Юрка, постоянно вздыхая и позевывая. Ну и скукотища, стонал он, никогда не женюсь. Егор поглядел на изнывающего от прискорбных чувств друга, потом на алый букет, на жениха и невесту. Ради чего ты здесь? Для чего?

- Ты хоть понимаешь, че эта телка базарит? – с тоской в глазах шепотом спросил Юрка. – Долго еще ждать?

- Не знаю.

- Гиблое местечко, не находишь? Я вот стою и думаю, интересно, мои благочестивые маменька с папенькой тоже тут клятву давали? В горести и радости, пока смерть не разлучит вас… - не сдержавшись, Юрка хохотнул. Все присутствующие резко обернулись. – Извиняюсь.

К этому моменту Юрка уже знал, что его родителей смерть не разлучила. «Живы и здоровёхоньки, - нараспев протянул он, - упитанные и невоспитанные. Есть сын и дочь, младше меня. Выходит я их первенец. Вот же блядские выродки». На этих словах на глазах у Юрки выступили слезы, и он быстрым движением утер их. В поиске родителей ему помог Алексей, вернее новые и тайные связи Алексея. Когда и при каких обстоятельствах состоялся поиск, Егор не знал, он лишь помнил, как взволнованный Юрка ухватил его за локоть и потащил в какие-то кустистые дебри и зашептал так горячо и нервно, что взволновался и сам Егор. «Я на встречу не решусь, только так, наверное, одним глазком погляжу на них! – закуривая, строил свой первый план он. – Я же даже не в курсе, как там, ну то есть как к родителям вообще обращаются». Из кармана он вытащил какую-то замусоленную бумажку и покрутил ею перед носом у Егора со словами «это их адрес». Пойдем вдвоем, попросил он, постоим в сторонке, поглядим на них, а то если пойду один – точно перепугаюсь до усрачки. Разумеется, Егор согласился, хотя сам испугался предстоящего события: ему неожиданно, а главное – против воли, явился образ отца, с которым он никогда бы не захотел встречаться, равно как и отец за все это долгое время не соизволил хотя бы узнать, как у его сына дела. Порой бывало, мама вскользь, между делом, вспомнит про отца, сказав что-то типа «а помнишь, у отца был…» или «я еще молодая была, в смысле до встречи с твоим отцом». Мама говорила об отце так легко и непринужденно, как будто не он тот мужчина, с которым она делила жизнь, постель и сына, а сосед с лестничной площадки их прошлой съемной квартирки. Это всегда поражало Егора, ее манера жить, прощая и забывая обиды. Это касалось не только отца, но и бабки. Она всех простила, а Егор нет. И из этого следовало, что данной чертой характера он не в маму, а вероятнее всего во второго родителя, и это ужасно злило его. Однако однажды отчим как-то в разговоре обмолвился, что редко прощает людям нанесенные обиды. Правда? – тут же встрепенулся Егор. Да, ответил отчим, обид не прощаю, но если чувствую, что обидел я, то всегда прошу прощения. И Егор, как губка, моментально впитал в себя слова Роберта – вот же оно! Вот в кого он! В Роберта! Даже к гадалкам не ходи. Потому он с осторожным чувством последовал за другом на эту… даже встречей-то и не назовешь; они приперлись ближе к вечеру к какой-то серой и безликой многоэтажке и, только взглянув друг на друга, сообразили, до какой же степени они круглые дураки. Из какой сторонки наблюдать? – мрачно отозвался на мысли Егора Юрка, таращась на высотку. Еще и тучи нависли, такие низкие, будто вот-вот у них дно прорвет. Юрка вытащил свой мятый клочок бумажки с адресом и прочитал его наверняка в миллионный раз, хотя судя по стертости бумаги, Егор догадался, что нужды в этом не было. Молчком они постояли под невысокой березой, прячась от первых каплей дождя. «Щас ливанет, - заключил Юрка, - надо сваливать. В следующий раз придем». Он уже намеревался выйти из укрытия, как Егор схватил его за воротник и, подобно щенку, потащил к двери подъезда. Давай, сейчас или никогда, приказал он, и Юрка со скоростью света скрылся за дверью, словно призрак… А потом действительно разразился ливень, небо стало беспросветным, прямо как моя жизнь, подумал Егор, медленно затягиваясь сигаретой, выглядывая из-под козырька дома. Сигаретный дым клубился, становился плотным, точно дымовая завеса, и Егору казалось, что проникает прямо в голову. Когда же все рассеется? Этот туман чертов: болезнь Роберта, свадьба Кати и Алексея.

Не успел он и моргнуть, как дверь распахнулась и вылетел взъерошенный Юрка. Ну? – спросил Егор. – Как прошло? Да как-как, никак! - Юрка быстрым шагом направился по обратному пути, а дождь так и хлестал по его поникшим плечам. Юр? Ты куда? Пора нам, не оборачиваясь на Егора, кинул он.

- Так они что, даже говорить не захотели?

Юрка резко остановился, отчего Егор влетел ему в спину и выронил изо рта сигарету.

- Егор. Поклянись, что никому не скажешь.

- Клянусь.

И Юрка крепко обнял его, повозив руками по его мокрой спине. Смешная, наверное, со стороны картинка: два парня под дождем обнимаются… Егор чуть не хохотнул, но учитывая сентиментальный настрой друга, еще крепче прижал к себе.

- Я струсил, - прошептал Юрка.

- Что?

- Струсил, говорю. Позвонил в дверь, стою, еле держусь, чтобы не вывернуло наизнанку. Тут открывает мужик в трусах, такие длинные до колена, знаешь же?

- Знаю.

- Семейные такие.

- Да ближе к делу!

- Вам кого, говорит. Я молчу. Он опять: вы к кому? Короче, я так ему сказал.

- Что сказал?

- Продаю книги.

- Какие?

- Да я откуда знаю, Егор! Любые! Просто вспомнил, как ты рассказывал про ненормальных, которые по домам ходят и втюхивают всякое барахло. Вот и сработало. Он говорит, себе в жопу их засунь, и дверь закрыл.

Егор аж взревел! Ну Юрка, ну дурак! Он опять схватил его за воротник и потащил обратно, только на этот раз друг сопротивлялся, пытался вырваться.

- Да пусти! – завопил он на всю улицу. – Пустое это все, Егор, пустое!

- А если не пустое? А если ты ошибаешься?

- Хотели бы – сами нашли!

Егор остановился, выпустил Юркин воротник из сильных пальцев.

- Знаешь, Юр, вот моя бабка всегда считала детдомовских ребят бандитами. Тебя в том числе, и если бы я ее слушал, то не знал бы твоей дружбы.

Друг молчал. Затем, мотнув головой из стороны в стороны, как собака, разбрызгивая капли воды с шерсти, помчался в подъезд.

- Надеюсь, я не ошибаюсь, - вслед проговорил Егор и занял свое место все под тем же козырьком...

- Да опусти этот чертов веник! – яростно зашептал Юрка, отмахиваясь от букета, который лез ему в лицо. Егор огляделся: жених, невеста, праздничный зал. Цветы. Он их купил неподалеку, в самую последнюю минуту. Он не хотел приходить с цветами, вообще не хотел выглядеть празднично, счастливо, не хотел нацеплять вымученную улыбку радости за счастье молодых. Это все мама, купи цветы, купи цветы, кто же на регистрацию приходит без цветов. Задолбало все.

- Ох, и муть это мероприятие, - простонал Юрка, - курить хочу, в туалет хочу, жрать хочу. Может, незаметно выйдем? По стеночке проползем?

Замечательная идея. Свалить отсюда. Зачем он вообще сюда приперся? Просто какой-то неописуемый мазохизм: стоять как истукан с огромной охапкой роз и наблюдать, как любимая девушка выходит за другого, особенно за человека, которого ты ненавидишь. Но если бы он не пришел, то она бы наверняка обиделась на него. Нет, виду бы не подала, но он прочел бы немой вопрос в ее глазах. Почему ты меня бросил в такой день? – с ноткой грусти сказала бы она. Нет, он ее никогда не бросит.

Через десять минут, когда Юрка уже совсем умирал, молодых попросили обменяться кольцами. Самого обмена Егор не видел – отвернулся. И поцелуя, скрепляющего брак, он тоже не узрел. Невыносимо. Перед глазами носились картинки, как образы в калейдоскопе: он и она всегда вместе с самого первого дня, он рвет цветы с городских клуб, читает свои первые рассказы, обещает показать ей все фонтаны мира, обещает ей стать великим писателем, обещает посвятить ей роман; вот на перекладных он обгоняет ее автобус, и когда она выходит на своей остановке, то снова встречает ее, он протягивает руки и она спрыгивает со ступеней прямо ему в объятия, ее волосы и руки укутывают его лицо и шею, он все думает, как же ему признаться ей, как же сказать, что влюблен.

Как в тумане он протянул цветы. Желаю счастья. Из-за размера букета ее лица он не видит, и слава богу, а то напрочь бы потерял над собой контроль. Катя, кажется, благодарит его или ему только слышится ее тонкий, почти неживой голосок. Почему не я? Почему ты выбрала не меня? Дальше он протягивает ладонь Алексею, и тот лезет обниматься, как уверены остальные – от всего сердца!

- Спасибо, Егорка! – шепчет он ему на ухо. – Уступил по-братски.

- Ну и сволочь же ты! – также шепотом отвечает.

- Я так долго ждал этого момента, чтобы видеть твою разочарованную рожу. Для меня нет ничего приятнее видеть, как такие как ты, с мамкиной сиськой во рту на всю жизнь, теряете то, что любите больше всего на свете.

Их дружеское объятие перестает быть таковым, превращаясь в прием молчаливой для окружающих борьбы. Кто первый свернет второму шею? Без разницы. На этот раз Егор желает крови, желает голову Алексея на блюде: он сдавливает его тело, как удав жертву, слышит его стонущее сопение, чувствует его жалкую дрожь. Физически Алексей слабее, Егору легко сбить его с ног или перебросить через себя. Что его останавливает? Зал регистрации? Люди вокруг? Катя с прижатым к сердцу букетом? Черт возьми, Егор, каким бы подонком не был Алексей, она выбрала его, отныне она его жена, прими это, отступи, уступи! Он отпускает Алексея, пятясь назад. Браво, Егор, говорит Алексей, браво, друг.

На крыльце уже заждался Юрка, а Егор все продвигался мелкими шажками, будто на ватных ногах. Кровь шумит, голова пустая, нет, хуже, по вискам бьет дай боже, как же успокоиться? Из кармана достает пачку с последней сигаретой (вот же дерьмо, он все выкурил по пути сюда), пытается закурить, но руки дрожат; огонь на ветру дергается, и не спасает ладонь лодочкой. На помощь приходит Юрка, прикуривая сигарету Егора от своей.

- Что это за типы? – низко наклонившись к Юркиному лицу, спрашивает он, увидев, как Алексей принимает поздравления от каких-то понаехавших неизвестно откуда мужиков. Холеные, прилизанные, на первый взгляд породистые, но наколки на костяшках троих незнакомцев говорят об обратном.

- Не типы, а влиятельные люди.

- И на кого они влияют?

- Подумай сам. Откуда Леха позволил себе свадьбу, кольца, шмотки дорогие? Вон у Катьки платье какое!

- Криминал?

- Не, эти черными делами лично не занимаются.

- Ими занимается Леха, не так ли? – осторожно спросил Егор.

У Юрки аж глаза округлились, и нижняя губа выпятилась от изумления:

- Скажешь мне тоже. Будет тебе Леха грязную работу делать. Он никогда не замарается. Он другого поля ягодка.

- Какого же?

- Ну знаешь… Он бабки делает, вот что. У него смекалка. Знает, как и с какими людьми потолковать. Или типа мы с материалом только работаем, но сами не употребляем.

- Это вас этому в детдоме обучали?

Вопрос как-то сам вырвался, вылетел как воробей, которого не поймаешь. Юрка отстранился, по сведенным бровям и туго сжатым губам Егор понял – обиделся.

- Юр, прости.

- Да ладно… тебе не понять. Леха всегда говорил, что тебе нас не понять. Ты другой.

- Юр…

- Все, кончай, Егор.

- Ты куда?

- Куда-нибудь.

- Юр?

- Потом, Егор, потом.

И Юрка зашагал прочь, дойдя до перекрестка, перебежал через дорогу. Наверное, следовало его остановить, пойти за ним, проследить, чтобы дров не наломал. Юрка – бедовый парень с открытой и доброй душой. Когда они были поменьше, еще пацанами, он все повторял себе под нос, как считалочку, «выйду из детдома, тогда попрет». Увидит красивый костюм-тройку на прохожем мужчине и бубнит «выйду из детдома, тогда попрет», промчится мимо блестящий автомобиль с львиным ревом – «выйду из детдома, тогда попрет», влюбился в девчонку из Егорова двора, которая окинула насмешливым взглядом его тряпье, - «вот выйду из детдома, тогда попрет». И вот Юрка вышел из детдома, а все не перло. Жить негде, работы нет, в карманах пусто, тряпье все то же самое. И считалочку повторять больше не имеет смысла.

Егор глядел ему в спину и винил себя, что сам толкнул его тогда на знакомство с родителями. Он ждал его под козырьком, потирая от холода и сырости ладони. Дождь все лил и лил… До автобусной остановки они добрались молча: с красными глазами Юрка и с чувством вины Егор. В автобусе тоже ехали молча. Егор даже не пытался говорить с другом, все и так предельно ясно.

- Поехали ко мне, - только и сумел предложить Егор. Они вымокли до нитки, а Юрку еще и озноб бил, наверное, нервы.

Уже дома, ночью, когда Егору стало невыносимо слушать редкие, но пронзительные, всхлипы отвернувшегося к стене Юрки.

- Давай поговорим. Я же слышу, что ты не спишь.

- Не хочу.

- Почему?

- Не хочу и все.

- Прости, что я подбил тебя. Думал, прав.

Полного рассказа, разумеется, Егор не услышал. Лишь так, скупые кусочки.

- Я тут подумал, ну чтобы себя порадовать, может, у них еще дети брошенные есть? Ну представляешь, рождается там сын или дочь, они смотрят на него и думают, урод какой-то, и отдают. Типа рожей не вышел. Вот я, например, рожей им не приглянулся…

- Что за глупости?

- Нет, не глупости. А почему тех они оставили?

- Может, время у них было тяжелое. – На самом деле Егор все понимал, но сказал это, чтобы хоть чем-то утешить Юрку. Жалкое утешение. Если бы ему такое сказали, он бы только у виска покрутил.

- А сейчас оно легкое, что ли?

За стенкой в кашле забился отчим. Включился свет, и послышались мамины шаги. За лекарством.

- Совсем тяжелый, да? – приподнявшись на локтях, спросил Юрка.

- Да.

- С отчимом тебе повезло.

- Да.

- Может, выкарабкается?

- Надеемся. Он сильный.

- Ну дай бог.

С той ночи Юрка остался жить у Егора. Правда, иногда исчезал на несколько ночей и дней, и на вопросы Егора отмахивался, мол, взрослый он, чтобы его контролировать. Над тем, где он пропадал, Егор мог только ломать свою молодую голову, а взрослый Егор уже ломал голову над тем, как он мог не замечать очевидного, творящегося у него под носом кошмара. Это все воспитание, как-то заявил ему Юрка, отчим словно вылепил из тебя нового человечка, нового Егора. И Егор действительно задумался над этими словами: ведь на самом деле его жизнь можно легко поделить на две части, до и после, до Роберта и сейчас. До появления Роберта – он грязный мальчишка, слоняющийся по улицам, убегающий из дома бабки, вечно ждущий маму с работы на углу дома, вечно голодный, потому что брать бабкину еду в руки западло. И точно такая же мама, загнанная, уставшая, как паховая лошадь, которая не может и слова поперек сказать бабке, а лишь терпеливо сносит ее унижения, потому что Егора нужно с кем-то оставить. Не на улице же его оставлять? Ох мама, мама, если бы ты только знала… С появлением в их жизни Роберта все изменилось. Он больше не дикий звереныш, волчонок, а почти выпускник, заканчивающий школу с отличием, читающий много книг, пишущий собственные рассказы (на днях он начал писать роман, по правде говоря, романом назвать сложно, но все возможно), школьные учителя пророчат ему блестящее будущее, он мечтает о филологическом факультете, о преподавании, надеется стать великим писателем. И это лишь малая часть того, что он имеет; а имеет он теперь дом, нет, крепость… Его огорчает только одно-единственное, что мама до сих пор никак не вырвется из ядовитых пут бабки, к которой она все равно питает благородные дочерние чувства и не дает той тихо помереть от собственного яда и ненависти ко всему миру. Почему она всех ненавидит, спросил он у мамы. В ответ она пожала плечами: кто-то же должен ненавидеть, вот ей досталась такая роль. Удивительная роль, ничего не скажешь! Больше всего, конечно, от нее доставалось Роберту: блядский фашист, немецкий хер, нацист – и это только за то, что он был немцем по происхождению. Удивительная роль!

Когда Юрка скрылся из виду на противоположной стороне улицы, а Алексей и Катя сели в какой-то темный автомобиль с ленточками и он унес их прочь, Егор побрел по направлению к дому. Хотелось идти, долго, не сворачивая. Хотелось, чтобы нескончаемая дорожка увела его отсюда далеко-далеко туда, откуда не возвращаются. Откуда нет пути назад. В эту минуту умирали его заветные мечты. Подумать только, какая тихая и безболезненная смерть! Мечты не люди, не корчатся от боли в последних муках, не вспоминают, не сожалеют, не раскаиваются и не боятся, а просто «хлоп» и нет ее. Как спичка, как полет звезды, как вздох. Позади оставались кварталы Щегловска, прохожие, которых он не замечал, мысли, которые он намеренно растерял. Его жизнь до и после. Сейчас он вновь у порога. Сейчас опять жизнь разделится пополам: на до и после, с Робертом и после Роберта. Невыносимо. Невыносимо думать о том, что случится с ним, когда наступит это «после». Что будет с мамой? Егор остановился, перевел дух, огляделся. Нет, нельзя так, нельзя. Нельзя пересекать черту, нужно вернуться, нужно. Его там ждут, он там точно нужен.

6

С сентября началась новая жизнь. Завертелась, закрутилась, новые люди, новые беседы на увлекательные темы. С утра он уходит из дому, а ближе к вечеру возвращается; его сумка набита новыми книгами, которых он еще не читал, а тетрадки исписаны строгим красивым, только мелким, почерком. Он старается. Старается контролировать мысли и чувства, улыбаться одногруппникам, смеяться с ними над порой нелепыми шутками, даже пару раз ходил на, так сказать, вечерние посиделки с музыкой, танцами и выпивкой. Собирались у кого-то (он не знал имени студента), у кого родители уезжали в командировку: цветомузыка пляшет по разгоряченным и вспотевшим лицам юношей и девушек, к потолку поднимается дым от расставленных пепельниц с недокуренными сигаретами, на полу звякают пустые бутылки, когда кто-нибудь задевает их ногой. Всем весело и хорошо, один он просиживает всю ночь в затемненном углу, отказываясь от танцев, говоря, что плохо танцует. Это правда, танцует он неважно, да и где бы он учился? При Кате двигаться под музыку он стеснялся, все больше топтался на месте и ее разглядывал, какие у нее руки, ноги, как она встает на цыпочки, чтобы казаться выше и доставать ему до шеи. Всего один-единственный раз они танцевали вместе, вплотную, на школьной вечерней дискотеке, куда он тайком привел ее с Юркой. Юрка уже вовсю отплясывал с девчонками, а он и она стояли у стенки и не решались. Уже под конец дискотеки, на заключительном медляке, он тихим, почти скрипучим, голосом попросил ее потанцевать с ним.

Сейчас же, поглядывая на сокурсников из укрытия, он вспоминал тот вечер, и он казался ему таким далеким, таким вымышленным, таким нереальным, словно ничего и не было никогда. Внезапно цветомузыка перестает дрыгаться и застывает одним цветом, как яркая вспышка, как свет от кометы, освещает комнату с танцующими и выхватывает из всей толпы девушку. Наверное, он бы и не заметил ее, если бы не это таинственное свечение. Влажные длинные волосы, которые она тут же откинула назад, маленькое личико с блестящими глазами-бусинками. Симпатичная, даже очень. Она смело подходит к нему и протягивает руки: пойдем танцевать! В ее жесте нет ничего распущенного, только дружелюбие. Почему весь вечер в темноте сидишь? – спрашивает. Он пожимает плечами и не знает, куда класть руки для танца: на плечи – глупо, на талию – неловко. Решает чуть повыше талии, так вроде бы нормально. Звучит какая-то жутко печальная мелодия, и все разбиваются на парочки, они, кажется, теперь тоже пара. Девушка значительно ниже ростом, ее голова едва достает ему до шеи, отчего танцевать ей, поглядывая на него, неудобно, и чтобы облегчить страдания, он прижимает ее к себе, позволяя уложить голову на грудь. Как тебя зовут? Егор. Ее имя он так и не запомнил, потому что, касаясь ладонями ее теплой спины, он медленно погружается в воспоминания. Не сейчас, говорит он сам себе, не вспоминай, а лучше забудь. Пытается слушать мелодию, разбирать английские слова, вот уже целые фразы вертятся в голове, но все без толку. Она еще никогда не была так близка к нему, как в тот вечер. Когда же его отпустит? Когда он перестанет задавать в пустоту вопрос: почему?

Возвращается он домой под утро. За окном еще темно, даже на рассвете. Бесшумно открывает дверь ключом, не включая свет в прихожей и силясь не греметь, проскальзывает вглубь квартиры. Если удастся уснуть хотя бы на пару часов, будет просто замечательно, потому что голова гудит от громкой музыки и от собственного уныния, а у него с утра пары.

Включает свет в комнате, и вздрагивает от испуга. На его кровати лежит Роберт. Не спит, глядит точно в глаза Егору.

- Повеселился? – мирно интересуется у него.

- То есть? - Егор опускает взгляд, одной рукой стаскивая с себя промокшее насквозь пальто.

- Дождь всю ночь льет, барабанит по окну. - Замечает отчим и, предугадывая удивление Егора, отвечает: – Спать мешает.

Продолжая избавляться от мокрой одежды, Егор старается не смотреть на Роберта.

- Я у одногруппника был, занимался. Все-таки скоро первая сессия.

Егора трясет от холода, ото лжи; одно дело лгать Роберту в детстве, в подростковом возрасте, когда каждый взрослый представляется врагом, другое дело сейчас. Боже, как же стыдно.

- Ты думаешь, мы с твоей матерью дурачки? – Роберт мягко улыбается, и от этого становится тошно. Роберт никогда, ни разу за всю их совместную жизнь (как же хочется ее продлить, господи боже, дай еще время, дай хотя бы пару лет!) не упрекал Егора, не смотрел на него снисходительно с высоты своих возраста и опыта. – Подойди ко мне, помоги подняться.

Егор умело и привычно подставляет левые руку и плечо, чтобы отчим мог опереться на него. Интересно, как же он добрался до его комнаты в столь поздний час? Обычно только Егор помогает передвигаться Роберту, не разрешая этого делать маме – отчим отяжелел, ноги отечные, практически не шевелит ими. Неужели он добрался сюда самостоятельно? Через боль? Ради него? От одной этой мысли Егору плохо, мутнеет в глазах и слабеют руки. Ему снова стыдно. Чувствует, как отчим едва уловимо принюхивается к нему, но он не беспокоится, ничего дурного он не делал. На дурацких вечерних посиделках он только и делает, что сидит и присутствующих разглядывает, хоть какое-то отвлекающее занятие. Роберт и мама зря волнуются, что он начнет вести разгульный образ жизни.

- Ну-ка, дружок, давай передохнем немного, - отчим кивает в сторону кресла в гостиной. Видно, он устал, ему тяжело дается путь по собственной квартире, где каждый уголок дышит им. Егора снова мутит, представляя, насколько тяжело далось расстояние до его комнаты.

Егор присаживается рядом с креслом, прямо на полу. На нем до сих пор влажная футболка, и его до сих пор потряхивает; чтобы чуть-чуть согреться, он подтягивает к себе колени, обхватывая их руками.

- Егор, - голос Роберта теплый, родной, в нем еще теплится жизнь. – Мальчик мой.

На плече он ощущает его руку, и этого становится достаточно, чтобы наружу вырвались все чувства. Как маленький мальчик, он стискивает пальцами ноги отчима, уткнувшись лбом в его колени, сдерживая слезы. В нем бушуют и мужская ярость, и детская обида, и мужское отчаяние.

- Ничего, ничего, Егорушка, все можно пережить, ты, уж, мне поверь. И боль, и любовь, даже безответную. Человек – он такое существо, на многое способное, а ты тем более! Слышишь?

В ответ Егор помотал головой.

- Бог мой, тебе ведь только восемнадцать! Это мне, слышишь, мне уже не пережить!

Нет, не говори так! Не надо! Не надо! – неожиданно для самого себя затараторил Егор. Не говори, не говори! Он все шептал и шептал, как считалочку, прямо как Юрка свою «вот выберусь из детдома, тогда попрет». Бесполезные слова, беспомощные, безнадежные. Обещай мне, Егор, что никогда не сломаешь свою жизнь! Не говори так! Обещай! Обещаю, обещаю. Бесполезные обещания, безнадежные, бессмысленные. Обещай, что будешь счастлив, обещай, что проживешь полную жизнь! Я обещаю, обещаю…

- Не спишь? – осторожно спросил Егор у Юрки, который развалился на раскладушке.

- До твоего вопроса спал вообще-то, - угрюмо отозвался Юрка, переворачиваясь на бок, лицом к Егору.

- Слушай, может, останешься у нас?

- Не-а.

- Если ты что-то там думаешь, то ты нам абсолютно не мешаешь.

- Я же сказал.

- Ты сначала подумай, потом отвечай, ладно?

Юрка вздохнул, и пружины под ним противно заскрипели:

- Я уже все обдумал. Леха поможет мне с жильем.

Вот оно. Леха. Опять он встрял. Как заноза, как прыщ, как кость в горле. Даже в их дружбу с Юркой умудрился сунуть свой нос. Впрочем, Алексей давно зуб точит на него не только из-за Кати, но и из-за Юрки. Все простить не может, что Егор оттяпал его территорию.

- Я так понимаю, и с работой тоже? – в голосе Егора прозвучала обида.

- Ну да. – В темноте Юрка коснулся руки Егора, примирительный жест. – Ты только не обижайся, хорошо?

- Я не обижаюсь, просто не понимаю.

- В том-то и дело, что ты нас не понимаешь.

Юрка провалил вступительный экзамен в университет. Они вместе с Егором планировали поступать в ЩГУ на филфак. Вместе усиленно готовились, Егор весь год натаскивал друга по литературе и русскому языку. Только вот Егор поступил, а Юрка нет. В университете перед доской с объявлениями толпились будущие студенты, толкались, пихались, все рвались к спискам поступивших: одни уходили счастливые, другие огорченные. Егор и Юрка стояли в стороне, ожидая, когда толпа рассосется. Волнительно на душе, с улыбкой сказал Юрка, и Егор не придал значения его волнению. К чему волноваться? Они поступили, однозначно. Можно я посмотрю? – попросил Юрка, у которого подрагивали губы. Так, смотрим фамилии - он ткнул пальцем в длиннющий список - сейчас в обморок грохнусь. Егор улыбнулся. Вот же здорово, они будут вместе учиться! Скорее всего, Юрке дадут место в общаге, но это тоже здорово! Юрка рад будет! Егор, Егор, смотри, Матвеев Егор Андреевич! Они оба просияли от радости. Смотрим дальше. Так, так, должно быть здесь… Юркин палец плавно спускался вниз, ниже, еще ниже, пока не пересек последнюю фамилию. Нет, меня нет.

- Может, напутали? – извиняющимся тоном спросил Егор. – Надо спросить, разобраться.

- Что спросить, Егор? В чем разбираться? Неужели ты не соображаешь, что меня не взяли, потому что в документах черным по белому написано, откуда я родом!

- С чего ты взял?

- С того самого!

- Может, ты на экзамене напутал, вот и не прошел!

- Ага, точно. Я напутал. Везде я путаю.

То же самое происходило и с поиском работы. Куда бы Юрка ни ткнулся, повсюду от ворот поворот. Без всяких объяснений. Мол, мест нет, уже занято, потом сообщим. Будто замкнутый круг.

- С работой тоже Леха договорился, - произнес Юрка, словно извинялся перед Егором. – Ты, правда, не обижайся. Я ведь не могу на шее у тебя висеть. У вас у самих забот полный дом.

По правде говоря, Егор обижался на Юрку, на его сопротивление помощи, ведь он предлагал ему и жилье, и работу. В редакции отчима «Огни Щегловска» всегда найдется работенка, там лишних рук не бывает, особенно сейчас, когда отчим отошел от всяческих дел. Как Егор не появится в редакции, так там вечно все бегают, точно сумасшедшие, носятся взад-вперед, дверьми хлопают. Вот Егор и предложил Юрке подработку, к тому же и Роберт настаивал: давай, Юр, к нам, всегда при деле будешь. Только вот Юрка вежливо отказался, извините, сказал, не могу. И Роберт, и Егор удивились: почему? При Роберте Юрка всей правды не выдал, а Егору ночью наедине признался. Случится что-нибудь такое, ну ты понимаешь, кража или еще чего-нибудь похуже, то сразу же на меня подумают, дескать, детдомовский скоммуниздил, а мне не хочется, чтобы у вас проблемы из-за меня были. У нас не будет проблем, уверенно, с нажимом произнес Егор, если для тебя важно это услышать еще раз, то мы полностью тебе доверяем. Нет, Егор, не могу, не хочу, чтобы говорили, что вы змею на шее пригрели. Юр, ну что за хренотень ты несешь? Нет, Егор, я лучше сам.

- А что за работу Леха нашел?

Юрка шумно почесался.

- Не знаю, сказал прийти по одному адресочку, взять там документы или еще что и отнести по другому адресочку. Типа курьер, - он хохотнул. – Или почтальон.

- Хочешь, я с тобой на первый раз схожу?

- Да справлюсь я, - он опять хохотнул, немного нервно вышло. – Не будь только нянькой, ладно?

- Еще чего, нянька, тоже мне скажешь.

Они полежали в тишине еще немного. Под Юркой скрипели пружины, за окном бушевала непогода, склоняя бедные липы к земле. Егор снова первым нарушил молчание.

- Как думаешь, она любит его?

- Леху?

- Ага.

- А ты сам как думаешь?

- Ну не знаю… - протянул он.

- Я знаю, о чем ты думаешь. Ты уверен, что Леху полюбить не за что, будто он какой-то монстр, но это ведь неправда. Да, чуток тронутый умом, но кто из нас не тронутый? Ты, кстати, знал, что Леха помнит своих родаков? Они его взросленьким за ручку привели в детдом, сказали, поживешь, сынок, маленько с другими ребятишками, а потом мы тебя заберем. Он их ждал-ждал а они тю-тю, исчезли. Представляешь? Вот скоты. Стопудово Леха уже отыскал их рожи, как и моих нашел. Леха злопамятным получился, ну а как иначе? Знаешь, мы все ему обязаны, что нас пальцем не трогали в детдоме. А Катька вообще по гроб жизни должна помнить!

Егор встрепенулся, глаза распахнул:

- Что должна помнить?

- Заботу его.

- Заботу?

- Ну да. Ты думаешь, красивым девкам легко? Если бы не Леха, ее бы давно по кругу пустили.

- По какому кругу?

Юрка приподнялся на раскладушке.

- По какому кругу? – Егор не унимался. – По какому кругу?

- Ну и вылепил же из тебя интеллигента отчим! Помнишь, когда мы с тобой в школьном дворе встретились, снеговиков еще тогда лепили? Ну и оторва же ты был, не то что сейчас.

- По какому кругу?

- По тому самому!

Егор резко откинулся назад, на кровать, что шумно и больно ударился затылком о край тумбочки позади кровати.

Юрка рассмеялся:

- Ну и дурень же ты! Поменьше книжки читай!

Круг. Замкнутый круг. Почему ты не сказала мне? Почему этого не увидел я? Как теперь все вернуть назад?

7

- Мы с вами точно не встречались?

Во второй раз спросил ее Цветков Александр Сергеевич, новый владелец их кофейни.

- Нет. – Коротко ответила она.

Такого бы человека она запомнила. Энергичный, устремленный, типичный руководитель; рядом с ним немного ощущаешь себя никчемной. Но это лишь первое впечатление, впрочем, на самом деле Цветков довольно-таки приятный мужчина. Холостой. Что еще для счастья надо?

Ульяна считает его пустышкой. Ей не нравится, что он деловые связи ставит выше прочих (во время обеденного перерыва он настоятельно попросил ее не пользоваться мобильным телефоном, когда застукал за отправкой сообщений: все личные вопросы, я хотел бы попросить оставлять за порогом моего заведения, и, кроме того, Ульяна, вам следует быть дружелюбнее с клиентами, с вас не убудет, если лишний раз улыбнетесь своей прелестной улыбкой, и вам приятно, и клиент доволен). Вот козел, сказала Ульяна. Но это уже его дело, а Милене до его дел абсолютно никакого дела нет.

- Странно, - повторил он, не отпуская ее из своего кабинета. Она поглядела на свои руки, затем на часы над головой Цветкова – если он задержит ее, то из плиты придется вынимать подгоревшие коржи. – Не знаю, откуда у меня взялось стойкое впечатление, что я видел ваше лицо.

- Понятия не имею.

- Вы родом из Приморья?

- Нет.

- Да? – восторженно-радостно откликнулся он. – Давно здесь?

- Около десяти лет.

Он нахмурился.

- Может быть, мы встречались с вами в Москве?

Милену интересовал не столько сам новый хозяин, сколько его вопросы. Он задает ей слишком много вопросов, на которые она не имеет желания отвечать. Сказать, что он докучливый, так вроде бы нет, и порой в его взгляде она ловит замешательство: действительно, не встречались ли они? Может, это она подзабыла?

- Нет, - и зачем-то добавляет: - но у меня в Москве есть друзья.

Мужчина улыбается. Глупо вышло. По правде говоря, он ей всегда улыбается, очень тепло и отзывчиво, будто все понимает, еще ничего о ней не знает, но уже понимает. Непривычно, однако она чувствует глубоко в душе, где-то очень глубоко, что ей приятно. Просто приятно, когда кто-то тебе улыбается. Говорят, улыбка лечит.

- Я вас задерживаю? – отзывается он на ее смятение. – Наверное, у вас из-за меня проблемы на кухне случатся.

С ней он мягок. Всем видом показывает: не трону и не обижу. Ульяна только фыркает от этого. Как по мне, говорит она, они с самого начала все такие цветочки, ха, цветочек, оговорочка вышла, да? Кто знает, кто знает.

Она возвращается на кухню, по которой разливается неприятный запах гари. Из плиты повалил плотный дым, когда она открыла дверцу: коржи не молочного цвета, как следовало, а золотисто-коричневого и на вкус теперь, скорее всего, как сухарь. Ничего не поделаешь, в этом случае претензии можно предъявить только самой себе. Но все же осадок остается. В воздухе и на душе.

Когда Цветков приглашает ее на свидание, она отказывается.

- Почему? – с невинным видом спросил он.

Милена пожимает плечами. Ей нечего ответить, помимо этого она видит себя в зеркале, что висит напротив нее, у входа, за спиной Цветкова: вид не лучший, растрепанная, волосы выбиваются из-под несвежей шапочки, тушь от влажности и пота потекла, а на подбородке мука.

- Я устала, - тупо и честно ответила она без всяких намеков на продолжение.

- Ну а потом… в смысле… после работы?

Последний раз на свидание она ходила с Ромой еще в Михайловске. Два года они встречались или, как раньше говорили, дружили. Целых два года она надеялась, что однажды произойдет какое-то чудо, по взмаху палочки или по щелчку пальцев, ведь чудеса же случаются? Люди же о них говорят?

Она закрывает глаза и переносится в далекое утро. Вспоминает чувство невесомости и прохладу простыни, тепло Роминой руки у нее на плече и его сонное дыхание на щеке. Их ноги переплетены. Утро раннее, часов шесть или семь, потому что солнце еще не заглядывает в узкую полоску между плотных штор. Это она окна с вечера зашторила, испугавшись, что их с Ромой увидят. Кто увидит-то? – ласково засмеялся он, обнимая ее за талию. – Четвертый этаж! Как-то неудобно, стесняется она, перед людьми. Какими людьми? – он уже хохочет. И Милена вторит ему глуповатым смехом. Страшно неловко было находиться в пустой квартире вместе с Ромой, словно они какая-то устоявшаяся пара или того хуже, молодожены. Весьма странные ощущения. Они поужинали, сидя за его столом, потом вымыли посуду, чинно уселись в гостиной на тот самый диванчик, на котором мама Ромы показывала ей фотоальбом, немного поболтали о том о сем, а затем прошли в его комнату, где она сперва закрыла окна. Лежа ночью в чужой постели рядом с мужчиной, она подумала, что этот необычный вечер абсолютно не похож на все предыдущие вечера, что сегодня произошло «кое-что». Это «кое-что» было не чем иным, как эхом самого будущего, когда выкрикиваешь страшные слова, а оно приносит насмешливые и дурашливые окончания. Это их эхо будущего. Милена повернула голову к Роме, по-свойски развалившегося в собственной кровати. Что с ними произойдет через несколько лет?

Утром Рома провожает ее до остановки, всю дорогу зевая и поеживаясь от утренней сырости. Нужно уйти раньше, чем вернутся его родители. Наверное, мама в обморок грохнется, едва узнает, чем Милена занималась с ее сыном. Ведь, по ее мнению, приличные девушки не ходят в гости к парням, а только парни приходят к девушкам. А уж на ночь с парнем остаются самые испорченные.

В полупустом автобусе она едет, прислонившись лицом к прохладному, еще не нагретому солнцем, стеклу. У нее пока есть время подумать, помечтать, закрыть глаза и вспомнить прошедшую ночь. Еще несколько остановок впереди, еще несколько минут тишины и спокойствия. Как только она выйдет на своей остановке, сердце тут же затрепыхается. Наверняка неправильно возвращаться туда, где сердцу беспокойно.

Автобус медленно тормозит, и Милена все-таки возвращается. Бредет по своей улице, где за столько лет все изменилось: новые постройки, новые дома, новые соседи, на лавочках больше не сидят знакомые бабушки в цветастых платочках, в горячих песках больше не копошатся дети, потому что с недавних пор люди тихонько ненавидят друг друга, подозревают. Вдали виднеется ее дом, теперь его с дороги хорошо видно; яблони больше не закрывают его плотным щитом кустистых ветвей, не прячут и не защищают, потому что у них новые соседи, ворующие чужие яблоки. Бабушка Зоя приказала срезать ветви. Вот их калитка, она поднимается на крыльцо, где как всегда стоит кресло, на котором несет свою вечную службу дед Алексей. В последнее время он не сказал ни слова, лишь вглядывается вдаль немигающим взглядом. О чем он думает? Или о ком? Вспоминает ли тех, кого потерял? Помнит ли тех, кто пока рядом? Осторожно открывает дверь, главное сейчас - проскользнуть мимо бабушки, а там дальше она еще успеет выслушать о себе «много приятного».

Сразу же в дверях ее встречает бабушка Зоя, и Милена застывает на месте. Ни вперед, ни назад. В утреннем свете бабушкины глаза совсем не живые, блеклые, пустые, как будто высушенные, в них, наверное, больше нет слез. Именно этого боится Милена, что в старости у нее будут точно такие же глаза; ей не страшны другие телесные изменения, ее пугает мысль, что однажды глаза потеряют цвет или зрение, превратившись в пустышки, в узкие свиные щелочки.

- Я… я была у Ромы, - признается она, ощущая, как кровь приливает к лицу.

- Да мне все равно, - бесцветным тоном отвечает бабушка.

С минуту они молчат, не двигаясь. И следом:

- Дед умер.

Цветков ожидает ответа, переминаясь с ноги на ногу, показывая, что она слишком тянет с ответом на такой незначительный вопрос: господибожемой, к чему эта извечная женская таинственность, ведь мы взрослые люди, просто ответь мне «да», и отлично проведем время, лично я рассчитываю на вечер.

- Я, правда, очень-очень устала, - говорит она. Почему так сложно честно сказать, что вы мне не нравитесь, а если вам кажется, что я сужу по внешности, то вы ошибаетесь, потому что у меня нет ни малейшего желания заглядывать к вам в душу, вот так.

- Тогда в следующий раз? – продолжает настаивать он уже более властным тоном.

Игнорируя его вопрос, она проходит чуть вперед, к выходу. Сейчас бы снять с себя всю рабочую одежду, принять горячий душ и упасть в кровать, чтобы уснуть до следующего дня. Но прежде она стаскивает с головы эту позорную шапочку (Цветкову как хозяину не одного ресторана не привыкать к женщинам в рабочей форме, потому она даже не собирается перед ним стесняться за внешний вид), и волосы, наконец, освобождаются, падая мощным потоком на плечи. Милена успевает только обернуться, но он говорит первым:

- Я понял. Вот сейчас. Я видел тебя на фотографии.

- На фотографии?

- Матвеев Захар.

- Захар?

Конверт с фотографиями она убрала на верхнюю полку шкафа с постельным бельем, сунула подальше, поглубже, между чистых простыней, словно он мог ее настигнуть в самый неподходящий момент. Когда она открыла почтовый ящичек и увидела в нем конверт, то первым делом с силой захлопнула дверцу, из-за чего ключик вывалился из замочной скважины на пол. Это первое письмо в ее жизни. До этого никто их ей не писал, и она никому не писала. Некому. Что же это за жизнь, если некому черкануть две строчки с пожеланием здоровья и отличного Нового года? Вот такая вот у нее жизнь. В первый вечер она так и не прикоснулась к конверту, пухленькому, слегка вздутому по краям. Всю ночь он пролежал на маленькой тумбочке в передней, как ежемесячная, никому ненужная и неинтересная корреспонденция, и только на следующий день она решилась вскрыть его, сперва долго разглядывая имя отправителя.

Он подписал каждую фотографию. «Мы: Милена, Егор, Ульяна и я», «В уличном кафе», «Ульяна. Первый день», «Егор. Ждем таинственную незнакомку» и заключительная, что пряталась за всеми остальными, «Я вижу тебя», где Милена смотрит точно в объектив, но даже не догадывается о фотографе. На снимке она совсем другая, не такая, какой привыкла видеть себя в зеркале. Хотя Захар сказал, что она именно такая: я увидел тебя. Я вижу тебя.

Если она ему ответит, то это неизбежно приведет их к концу, к пропасти, в которую она больше не готова прыгать.

Оборачиваясь назад и оглядывая свою жизнь долгим и цепким взглядом, можно сказать, что в ней не было тех самых мгновений, за которые хочется биться, рвать зубами, разбиваться на куски. Все лучшее, что могло бы быть, досталось ей в виде праха и права постоянно продумывать, какая могла бы случиться жизнь, если бы не…

Если бы у нее сохранился старый фотоальбом, она непременно вложила бы одну из фотографий между пожелтевших, но чистых, страниц. Наверняка она выбрала бы снимок, где они вчетвером: Егор обнимает Захара за плечи одной рукой, а второй изображает приветствие, будто машет тем призрачным зрителям по ту сторону фотографии, Захар же улыбается, растягивая узкие губы как можно дружелюбнее, хотя на самом деле он все время давал какие-то указания прохожему мужчине, которого попросили сфотографировать их (да, такая большая кнопочка справа, нет, нужно еще раз нажать, да, вот так!). Это была идея Захара – а давайте на память снимок сделаем? И все согласились. Ульяна быстро повисла у нее на шее, целуя в щеку, а Милена рассмеялась и получилась, как пояснил Захар, солнечная. С легким прищуром в глазах из-за смеха, будто солнце ее слепило. Было в этом снимке что-то живое, в их естественных позах и лицах, не застывших, какими она видела Ванечку и Женьку. Молодые, веселые, полные жизни и задора ребята, которым хорошо вместе.

Милена долго крутила снимок в руках, он не давал ей покоя. Эти улыбки в кадре. Почему на фотографии обязательно принято улыбаться? Мучительно, натянуто, даже если не хочешь и не умеешь, все равно обнажаешь ложь. Глубокий вдох, делаешь усилие над собой, чтобы явить миру улыбку, и, задерживая воздух в легких, ждешь, пока не велят расходиться. Для кого такие старания? Для потомков? Чтобы те думали, что мы тоже когда-то были счастливы?

Наверное, все-таки неплохо, что в альбом нельзя вложить эту фотографию. Не место ей среди мертвецов. Пусть хотя бы на бумаге отобразилось их мимолетное счастье, которое внезапно посетило и так же внезапно исчезло, точно вспышка фотоаппарата.

Сейчас с высоты хоть малого, но все же опыта, она смотрит на бабушку совсем иными глазами. Если бы только она могла видеть ее такой тогда, много лет назад… Опять это «если бы». Но что она видела тогда?

Вот она выходит на крыльцо, чтобы поднять старое, обветшалое кресло и унести подальше от глаз. Странно, но в эту минуту она подумала, что дед был похож на человека, ждущего никого иного как саму смерть. Всегда в нем присутствовала отрешенность от всего белого света, грань, за которую он когда-то переступил и больше не вернулся. Много ли нужно, чтобы последовать за ним за черту? В молодом возрасте Милене казалось, что должно произойти слишком много, зато сейчас она отчетливо понимает: у черты стоит практически каждый, остается только ждать и надеется, ждать очередного удара под дых от жизни и надеется, что все обойдется. Спрятав кресло в маленькую кладовую, забитую крупами, мукой и сахаром, она снова вошла в дом. Как странны ощущения: нет человека, но все остальное на своих местах, будто старый дом так и не заметил ухода. Этот дом принадлежал родителям деда Алексея, а до них – еще недостроенный, по сути землянка, - прародителям. Дом с историей, с памятью. Оскорбительная мысль, но ничего другого не пришло на ум: дом, как скворечник; жильцы залетают и вылетают навсегда, а он стоит себе, все помнит и ничему уже не удивляется. В его глубине сидит за столом бабушка, топит на дне стакана печаль. Пьяница. Вот что видела тогда Милена.

- Неужели тебе и пару дней сдержаться сложно? – зло кинула она ей, проходя мимо.

- Ты меня не учи!

- Стыдно за тебя!

Бабушка отмахивается от ее слов, как от мухи назойливой. Бабушке уже не стыдно за себя, ей все равно. Алкашка, пьяница, запойница. Мерзость. Она уже не морщится, когда одним глотком осушает стакан, не закусывая. Как воду пьет. За воротник заливает.

С остервенением Милена принимается драить дом, стены, пол, потолок, все, что видит у себя на пути. Вытряхивает старые вещи из шкафов и комодов, все к черту повыбрасывать. Сколько можно их копить, все равно когда-нибудь новые жильцы вынесут все на помойку, лучше она сама собственными руками это сделает. Платья, которые перестала носить бабушка, летние и зимние, легкие и теплые, платки, шали, все перестало интересовать ее, только бутылка. Зачем тогда хранить тряпье? Все на выброс. Милена яростно расправляется с бабушкиным шкафом, полка за полкой, отдел за отделом. Добралась до верхней одежды. Пальто, второе, третье, ничего больше не нужно, освобождает место… вот она! Стоит раскрасавица, прячется укутанная созревающая прелесть! Уже не фляжка, как в былые времена, а целая фляга бражки. Знакомый до самой смерти кисло-сладкий одурманивающий запашок, который так будоражит ум бабушки и который так люто ненавидит Милена. Это легкое шипение под крышкой, намекающее что, процесс ладненько протекает. Вот же сучья жизнь! Она выволакивает флягу из шкафа и тащит через весь дом на выход.

- Куда понесла? – заорала бабушка. – Миленка, а ну стой, сука такая! Не смей трогать!

Это был первый раз, когда бабушка накинулась на нее с кулаками. Пока бледно-желтая жидкость, еще не настоявшаяся, шипя, покрывала мелкими пузырьками землю под яблоней, бабушка стояла в дверях дома и кричала, что есть мочи, что никогда ей этого не простит, никогда! А затем, заливаясь слезами, сбегала внутрь дома и вернулась оттуда с кухонным ножом. Она выставила его вперед, концом лезвия указав на единственную внучку:

- Чтобы ноги твоей больше здесь не было!

А все из-за чего? Из-за вылитой бражки. Вот что видела тогда Милена. Что какая-то жидкость, делающая из приличных и добропорядочных людей чудовищ, была дороже единственного живого близкого человека.

Милена молча развернулась и ушла.

Случившееся после помнилось ей смутно. Слезы, крики, какое-то ужасное рвущее изнутри грудь и живот чувство, перепуганные глаза Ромы, его слабые попытки усмирить ее и вернуть былой покой в их отношения. Он так отчаянно повторял «ничего страшного, ничего страшного», что она на секунду перестала рыдать и внимательно посмотрела на него: неужели правду говорят, будто мужчины до безумия боятся потерять тишь да гладь в своей жизни? Вот видишь, криво и заискивающе он улыбнулся ей, ты уже успокоилась, молодец, я же говорю, что ничего страшного, все наладится. Он потянулся к ней за поцелуем, припал губами к ее горячим и мокрым от слез губам и зашептал, что сейчас он поцелует, и все пройдет. Потрясенная Милена губ не разжала, а лишь слегка отстранилась. Снова поглядела в мужское привлекательное лицо с покрасневшими от смущения щеками.

- Ром, ты не понял! Мне жить негде! При кулинарке нет общаг!

Он немного замялся:

- У меня поживешь.

- С ума сошел?

- Почему?

- А что скажем твоей маме?

- Правду.

- Какую?

- Что мы решили пожениться.

Когда Рома произнес фразу, окончательно и бесповоротно, то Милена отчетливо услышала, как на другом конце города, в старой хрущевке, в квартире на четвертом этаже из тела одной женщины со звоном разбитого антикварного венецианского стекла вышибло дух. А когда Милена закрепила предложение будущего мужа согласием, следом за духом к ногам ухнуло материнское, потерявшее сына на веки вечные, сердце.

- А если она против?

Рома небрежно махнул рукой, выловил из кармана пачку сигарет и закурил, пыхнув первым дымком:

- Да кто ее вообще спрашивать собирается?

8

Вот уже несколько часов подряд он перечитывал книги в библиотеке отчима: открывал на любимых фрагментах, подолгу смотрел на черно-белые строчки, ровные как ухоженный садовый заборчик, принюхивался к страницам, отыскивая еле уловимый запах табака, что мог остаться на пальцах отчима; находя его, он тихо улыбался этому скромному присутствию. Вероятнее всего, запах ему чудился, а книги просто пахли книгами, как пахли раньше и как будут пахнуть после.

В квартире тишина, безжалостная и немилосердная. Слышно, как он перелистывает одну за другой страницы, как продолжают свой ход старинные часы, как бежит вперед их стрелка… Размеренное тиканье раздражает, напоминая ему, что уже все позади, что остается лишь вспоминать.

Звонок в дверь. Мгновенье на раздумье: оставить незнакомца за пустотой двери или все-таки соблюсти приличия? Еще звонок, кто бы там ни был - настойчивый. В конце концов он перекладывает с колен на пол несколько книг и поднимается, неуверенно шагает в сторону входной двери, почему-то оглядываясь назад, будто лелеет слабую надежду выловить его взгляд на себе или услышать в последнее время ставшее нервным «кто там?». Роберт терпеть не мог, когда к нему, узнав о болезни, захаживали приятели, давно утратившие близость общения: все эти жалостливые смотрины, - жаловался отчим, украдкой, тайно от мамы, закуривая, - чувствую себя, точно в цирке. На дым, словно ищейка, выходила мама и беспрекословно вынимала из слабых мужских рук сигарету; отчим сокрушался, а Егор же покатывался со смеху и верил, верил, верил его словам, что еще ни у одного человека в справке о смерти не было написано «умер от сигареты». Стоит закрыть глаза – он здесь, рядом, но когда открывает – его больше нет. Это неправда, когда говорят, что время все лечит, все прощает, все забывает; он не желает забывать его, не желает позволять потокам памяти, подобно волнам океана, уносить под глубину крошки их короткой жизни. Он не разрешит наступить тому дню, когда однажды его спросят о Роберте – вспоминаешь его? - а он скажет «да», но в сознании замаячит лишь образ, размытость, овал лица с чернотой на месте бывших живых глаз, когда вернее будет сказать: да, вспоминаю, но уже в общих чертах, ведь столько времени утекло с тех пор. Нет, он будет помнить.

- Привет, - ее движения робки и прижимисты, легкий кивок головы, пожимание плечами.

- Ты?

- Я.

Он отходит в сторону, пропуская ее в дом. Катя не любила бывать у него в квартире, часто даже не объясняя причину отказа. А Юрка, наоборот, любил. Вот выйду из детдома, точно такую же квартиру куплю!

С ней они не виделись с самой свадьбы. Егор так и не отважился навестить молодоженов, пытался наладить собственную жизнь, только вот все последующие попытки неудачнее предыдущих.

- Я знаю про Роберта, - сказала она, дотрагиваясь до их общей семейной фотографии.

Егор качнул головой. Слова будто разом выбило напрочь, как истукан стоит, помалкивает.

- Я, наверное, не вовремя?

- Да нет, что ты.

- А где мама?

- Ушла. Нужно решить все эти вопросы с бумагами…

Она резко его оборвала:

- Я понимаю. – Через минуту скованной тишины: - Чем занимаешься?

Егор хлопнул себя руками по несуществующим карманам на брюках, пожав плечами, мол, да так, ничем особенным. Они говорили, словно чужие друг другу люди, словно после свадьбы им стало запрещено разговаривать на бывшие любимые темы, по-дружески прикасаться и улыбаться. Егор вообще не знал, с какого конца завязать беседу и вообще, стоит ли это делать. Не покажется ли он ей, замужней девушке, навязчиво-настойчивым, ведь она прекрасно знает благодаря его горячности о его чувствах. Очень неловко.

Чтобы снять напряжение между ними, он ставит любимую пластинку Роберта с «Autumn leaves».

- Его любимая, - небрежно говорит он, пытаясь скрыть в голосе горечь.

Скрип иглы, привычное шуршание, и издалека появляются первые звуки мелодии, как невесомое дуновение первого осеннего ветра в середине жаркого августа, едва ощущаемое холодное дыхание начала конца, притаившееся за еще пока буйной зеленью; звуки, как бездушные вестники плохой приметы, как накрапывающий дождь, входящий в привычку, как первые опавшие листья. Он смотрит в ее глаза, такие одновременно близкие и такие далекие.

Это случилось неожиданно.

- Хочу с тобой побыть, - сказал отчим, подзывая к себе Егора.

Егор глядит на часы, уже одиннадцатый час вечера.

- Поздно.

- Ничего – ничего, справлюсь. Какое-то настроение сегодня у меня…

- Какое?

Отчим усмехнулся:

- Молодое.

- Это хорошо или плохо?

- Думаю, что хорошо.

Тут мама прикрикнула из спальни:

- Спать!

- Ну уж нет! – еще раз усмехнулся отчим, и Егору понравилась эта дерзкая чертовщинка в его смехе. – Только не сегодня!

Они слушают «Autumn leaves» и вспоминают забавные моменты, и Егор удивляется, что этого хорошего так было много, незаслуженно много, чтобы его отдавать. Вскоре он замечает, что веки отчима прикрылись – задремал, и намеревается убрать музыку, выключить свет, но отчим открывает глаза и говорит, что все в порядке, полном, давай еще посидим, поболтаем. По правде говоря, болтали они не долго, и к полуночи отчим все-таки уснул, руки расслабились, голова мягко опустилась на грудь, выпятилась нижняя губа.

Дописывая задание в учебную тетрадь, Егор краем глаза следил за ним, за дыханием, как подрагивают полупрозрачные веки, и на душе отчего-то стало тихо, спокойно, будто кончилась ночная гроза и наступил рассвет. Его и самого начало клонить в сон, строчки перед глазами побежали в разные стороны, а ручка выпала из пальцев. Он потер лицо кулаками, как иногда делают сонные дети, и ощутил страшную усталость во всем теле вместе с какой-то беспечной легкостью. Наверное, нужно разбудить Роберта и отвести его в спальню, ведь спать на жестковатом диване в полулежащем состоянии неудобно и назавтра боль заявит о себе, но и будить, вторгаться в крепкий сон, жаль. Егор сомневался, однако выбрал второе. Потихоньку поправил плед, выключил светильник и вернулся к себе в комнату. Разделся и улегся в прохладную, еще не согретую постель, подумав, что весь вечер был пронизан ностальгией его детства, терпкими оттенками тех счастливых вечеров, когда жизнь впереди казалась далекой и насыщенно-глубокой, долгой и бесконечной, где в голове еще по праву обитала мысль, что человек живет сто лет (век! целый век!), и это знание казалось каким-то бесценным, словно сокровищница в юных ладонях. Век, целый век! Это же подумать только! Закинув руки за голову и опускаясь в темные подземелья сна, он все еще держал при себе эту мысль, как игла патефона все не отпускала пластинку, медленно и тягуче разливая мелодию по измученному сознанию. Есть время, еще есть. Карабкаться никогда не поздно!

Ночью он внезапно пробудился. Ему приснился толчок, голос, который позвал его. Чушь какая-то. Ноги замотались в жарком одеяле, по спине льет пот, вот и снится ерунда всякая. Поскорее Егор освободился из пут, скинул с себя одеяло и, почуяв крохотную свежесть, мгновенно провалился в сон. И только на утро, когда он снова услышит собственное имя, на этот раз отчетливо, ясно, по каждой букве, то мигом соскочит с постели. Перед собой увидит заплаканное лицо мамы, ее красные глаза и поджатые губы.

Весть, что его больше не стало, он принял как некий исторический факт. Как писали в учебниках по истории «в таком-то году скончался такой-то». Он ел, пил, спал, вполне сносно. И видя, как убивается мама, испытывал щемящее чувство вины и все спрашивал себя, почему так? Почему в его душе не осталось места для скорби?

С мамой они побывали в нотариальной конторе, в очень душном кабинетике, уставленном горшками с цветами. Пока они ждали своей очереди, то он на несколько раз пересчитал горшки, а мама все молчала, собравшись в комочек: вся как могла поджалась, тронь расплачется. После приема они вышли на свежий воздух, до остановки шли без лишних слов, и тогда Егор ощутил, как внутри кольнуло, неприятно, нервозно, хотелось забыть этот укол, но резануло второй раз, сильнее.

Роберт оставил квартиру над липами ему. Не маме. Егору. Той же ночью он вышел в гостиную, в то самое место, где однажды в детстве утренний солнечный свет озарил его и вселил веру. Сейчас здесь царила темнота. Он заскользил привычным взглядом по квартире, тем взглядом, когда даже в кромешной тьме с первого раза отыскивают включатель, очерчивая мутные силуэты мебели, окна, занавесок. Проклятое тиканье. По капле, по зернышку сердце его начинало пропускать печаль, давая ростки, готовя добрый урожай. Бом-бом-бом из кабинета. Три ночи. Вот плоды созревают, наливают вкусом свою плоть и, срываясь, тяжестью падают прямо в душу. Это не чертов учебник по истории, не убитый книжный персонаж; он не вышел из дома прогуляться по аллее и не спит в своей комнате, мирно похрапывая. Горе обрушивается так внезапно, как на невинно спящих обрушивается кирпичный потолок, что, кажется, нет сил сопротивляться. И он не сопротивляется…

«Autumn leaves» - дребезжащий вдали закат, осень, что неизбежно наступает в жизни каждого, когда ее не ждешь. Ни свернуть, ни повернуть назад. Остается лишь быть храбрым, чтобы сделать шаг, всего один шаг навстречу. И он его делает, слушая тишину между ними. Кладет свою ладонь на ее, сжимает тонкие пальцы, подносит к своим губам. Боже, как же прекрасна, как же прекрасна эта минута, за которую они цепляются. Минута, что стирает молчание, развеивает страхи и сомнения, все остальное они оставят на потом, на завтра или, еще лучше, послезавтра, а сейчас он закрывает глаза – она рядом, открывает – все то же. Их губы соприкасаются, и ее голос дрожит, отвечая: да.

Глава 3

1

На свадебной фотографии лучше всех вышел Рома. На первом плане, в новом костюме, с широченной улыбкой от уха до уха. Милена же получилась какой-то прибитой, чуть-чуть замученной и оттого грустной.

Со стороны невесты присутствующих не было, потому теперь уже их с Ромой общая мама на снимке выглядела недовольной и нервной. Славный ход с ее стороны – испортить свадебную фотографию, ведь чем как не свадебными снимками все хвастают друг перед другом, посмотрите-ка, какие мы тут молодые, влюбленные, ага, любовь с первого взгляда, но я так просто ему не сдалась, на первое предложение руки и сердца отказала, чтоб помучался, знаешь, как он мучился без меня-то? О, как мучился! Это уже потом после развода выяснится, что никто эту несчастную фотографию себе забирать не намеревается, пошвыряют ее туда-сюда, а в итоге отправится она к тому, кто жалостливее.

С бабушкой Милена не виделась. Не стала даже про свадьбу сообщать, чтобы свекровь не тревожить возможным скандалом. Вот она новая задача – делать все так, чтобы свекровь была счастлива: кормить до отвала грозного, вечно недовольного зверя, не смотреть ему в глаза, не поворачиваться спиной, не показывать страх, уметь веселить его и улыбаться самой, а если не улыбаешься, то, наверное, Рома, Милена на меня что-то обиделась, даже не улыбается, ведь я ей не волк какой-то, а мать, исключительно добра желаю, разве это не видно?

Свекра же на фотографии никто не обнаружил. Притаился он в последнем ряду, за чужими надежными затылками, а на прямой вопрос свекрови ответил, мол, все засуетились, он растерялся, потерялся, а тут щелк-щелк фотограф уже сделал дело. Собственно, все тогда и поверили ему, даже Рома сказал: ой, мам, да что ты к отцу привязалась?

Несмотря на постоянно гложущую обиду, одним днем Милена собралась с духом, взяла с собой фотографию и понесла ее бабушке. Как-никак событие. Как-никак бабушка. Тот же автобус высадил ее на той же улице. Отныне Милена полностью городская, коротает дни и ночи в хрущевке с мужем и его родителями, что до сих пор прислушиваются к их личной вечерней и ночной жизни, стоит чуток громче посмеяться, как из гостиной как будто случайное, внезапно запершившее горло мамы возьмет традиционным кашлем. Она уже научилась таиться, лучше лишний раз одернуть Рому с проявлением ласки, шикнуть на него, чтобы близко не прижимался и следил за руками, чем наутро столкнуться с мамой на кухне, где солнечные лучи как непокаянные грешники отскакивают от ее строгого, бледно-чистого учительского лица, с каким наверняка рассказывают, что Ева-шлюха толкнула Адама-девственника на большой грех, отчего все человечество топнет в муках наказания.

Улица ей как чужая щерится, злобно рычат грузовики, сигналят, новые соседи больше не здороваются, в конце улицы Андрейка, тот самый паренек, за которым она хвостиком бегала, ковыряется под капотом своей машины, с ним рядышком крутится мальчишка, сын, тоже старается заглянуть, да ростом мал, недостает. Андрейка уже не Андрейка, а взрослый семейный мужчина. На Милену всегда глядит по-доброму, с широкой улыбкой, порой шутит «как, дочка моя, дела у тебя?». Сейчас она идет мимо него, ускоряя шаг, чтобы проскочить до того, как он вынырнет из-под машины. Ей не хочется слышать иной вопрос: отчего, Милена, к бабушке не заглядываешь? Раз замуж выскочила, то все – родственников по бокам? Разумеется, Андрейка, то есть уже конечно Андрей, не такой, он славный, очень, но кто знает? Время всех меняет, а один-единственный поступок запросто меняет людское отношение. Она видит свой дом, ей он кажется пустым, заброшенным, как те старые дома с наглухо заколоченными ставнями, где никто не живет с полвека. Страшно. С приближением все страшнее и страшнее. Представляла ли она когда-нибудь, чем все закончится? Что родной дом, в котором родилась и выросла, однажды станет чужим? Что твоего появления в нем никто не ждет. Никто. Страшно.

Калитка нараспашку, непривычно одинокое крыльцо с ошметками грязи на деревянных половицах. Неприятно думать, что незадолго тут сидел-ждал дед Алексей, как сторож, а теперь вход свободный – заходи, кто хочет. Что дома разруха и беспорядок Милена догадалась еще с дороги. Раньше этот дом беспорядка не знал.

В кухне за столом в углу бабушка в старом потрепанном теплом халате с поясом, затянутом под грудью. Спиной к Милене сидит незнакомый человек – мужчина.

- Мы с Ромой расписались. Вот. – Прямо с порога она объявила новость и выложила на грязный стол фотографию. На скатерти что-то разлито, на вид вязкое и липкое, всюду крошки от засушенных корок хлеба, нарезка из овощей, мутные стаканы с оттисками пальцев и губ. К горлу мгновенно подкатил ком тошноты, ведь когда-то этот стол ломился от вкусной еды.

Бабушка не отреагировала, продолжая сидеть с заволоченными туманом глазами, а вот мужчина обернулся. Увидев его лицо, Милена вздрогнула. Иван, сосед. Тот самый, что в детстве сломал ей пальцы.

- А вы что тут делаете?

Молчком он обвел рукой стол, мол, сама не видишь?

- Меня твоя бабушка пригласила.

- Никто вас сюда не приглашал, - прошипела Милена. Внутри нее рокотал гнев, руки чесались вытолкать его из дома, собрать все дерьмо со стола и выбросить на помойку и почему-то хотелось ударить бабушку, дать ей пощечину, чтобы пришла в себя, очнулась от своих видений из прошлого, наконец выполнила свое обещание – бросить пить! Сколько, сколько уже просранных обещаний! - Давай, поднимай свою задницу отсюда! Уселся! Вставай и проваливай!

- Никуда я не уйду!

Она толкнула его в плечо, отчего Ивана лишь занесло в сторону; он схватился нетрезвой рукой за край стола и потащил за собой засратую скатерть.

- Никуда он не уйдет! – вступилась бабушка. – Он мой гость! Это ты проваливай! Пришла мне тут на бабку голос поднимать! Ты сначала с моего поживи, потом рот открывай.

- Как тебе не противно так жить? Ради чего? Ради этого? – она схватила со стола уцелевший стакан. – Это для тебя дорого? – и силой швырнула на пол. Стакан советский, крепкий, еще всех их переживет.

Иван что-то бормочет, но Милена на него не обращает внимания.

- Хватит, пожалуйста! Я тебя очень прошу! – она падает к ногам бабушки. – Пожалуйста!

- Ты сюда ругаться пришла? – бабушка отмахивается от нее рукой. – Уходи!

- Пожалуйста!

- Вышла замуж – молодец! А теперь иди, иди отсюда!

Милена поднялась на ноги, в спину ей сверлил ухмылкой Иван. Когда она резко обернулась, он хмыкнул. Козлиная рожа. Детская боль в пальцах внезапно дала о себе знать. Давненько они не ныли.

- Что же… - тянет она время, в надежде, что бабушка одумается. – Значит, так, да?

- Да.

Это «да» звучит твердо и беспрекословно.

Напоследок она еще раз обернется, чтобы навсегда запомнить, чтобы в следующие разы, когда жалость будет биться в груди глупой птицей, она будет вытаскивать этот мысленный снимок из памяти и вспоминать. Вспоминать, как обида стучала в висках, застилая глаза, как бабушка в ожидании ее ухода сделала глубокий раздражительный вздох, как скалился Иван.

Она вернулась в хрущевку, принялась готовить ужин, следуя указке свекрови: как мыть и чистить овощи, как их класть в кастрюлю, в каком порядке. Содержимое кастрюли закипало, а свекровь разглядывала картофельную кожуру, приговаривая, что ее можно было сделать и более тонкой, чем так безбожно кромсать картофель. Свекор сидел в гостиной и беседовал по телефону, сквозь бульканье овощного рагу просачивалось бульканье его хитроватого смеха. Потом он вышел на кухню, открыв крышку, заглянул в кастрюлю:

- Вкусно пахнет.

Свекровь перевела на него недоуменный взгляд.

- Да я, собственно, что пришел-то, пойду, погуляю перед ужином, что ли.

- Сходи, конечно, - приказным тоном ответила свекровь.

К ужину он возвратился вовремя как штык, ни на секунду не опоздал. Милену всегда поражала его точность, будто встроенные биологические часы. Что же это: страх перед праведным гневом супруги или что-то большее – например, личная ответственность? Он всегда казался ей отдаленным членом семьи, как Луна – спутник Земли, на расстоянии, но вечно рядом. Его ежедневные прогулки, булькающий смех в телефонной трубке, чтение газет, за которыми он прятал свое лицо, дружеская улыбка и взгляд в спину, «доброе утро!» по утрам и «спокойной ночи!» по вечерам, шарканье его ног и простуженный кашель из глубин хрущевки. Наверное, он единственный, кто одновременно понимал и не понимал чужое присутствие в собственной квартире, принимал невестку то за гостя, то за засидевшегося гостя.

К вечеру, после работы, пришел Рома; он устроился инженером, потому в последние дни все только и говорили о его новой работе. Когда Милена вклинивалась в разговор со своей учебой в кулинарке, свекровь делала лицо тяпкой и бросала, как воздушный шарик в небо, вопрос: интересно, с каких пор готовить стало профессией, особенно для женщины? Я думала, этому еще с пеленок обучают матери своих дочерей. Жестокое напоминание, от ее слов было больно.

За ужином они снова говорили о Роме. Бесконечный словесный поток.

- А какие перспективы? – все не унималась свекровь.

Рома пожал плечами:

- Ну пока никаких, я же молодой.

Она махнула рукой. Материнский жест, отгоняющий все сомнения и противоречия.

- О тебе еще заговорят, вот увидишь. Вспомнишь мои слова.

- А ты чего не ешь? – внезапно ветер переменился, Рома вопросительно глядел на Милену.

- Да так, не голодна.

- Сейчас все на диетах сидят, - сказала свекровь, - раньше девушки кровь с молоком были, полные груди, косы до пояса. А сейчас куда ни глянь, одни доски плоские. Ножки как у козла рожки. Тощие все. Карандаши в стакане.

Не выдержав, Милена выдохнула:

- Я у бабушки была.

Едва Рома повернулся в ее сторону, как свекровь протянула руку между ними, за его опустевшей тарелкой:

- Ну что ты молчишь, сынок, сидишь, прямо перед носом пустая тарелка стоит. Разве дело это? Как будто и приглядеть за тобой некому. Что будешь? Компот или чай?

Как так вышло, что она везде теперь чужая? Там чужая, здесь чужая.

Ночью Милена не сомкнула глаз, все вспоминала бабушку. Рядом ворочался Рома, тоже не спалось ему. Они немного повздорили, так, ерунда, вроде бы ничего страшного. Он хотел любви этой ночью, страстной и необузданной, а она хотела другой любви, нежной и ласковой. Хотела лежать в обнимку, уткнувшись в его плечо и ощущать его теплую руку у себя в волосах, хотелось жалости. Давай потом о бабушке поговорим, сказал он и рывком вздернул ее зад кверху, устраиваясь между ее бедер. Волосы нависли на глаза, ломило колени и саднило кожу, куда пальцами впивался Рома, спинка кровати монотонно билась о стену, она все шептала «тише, пожалуйста, тише», потому что в соседней комнате наверняка не спит свекровь и утром им придется встретиться лицом к лицу, боже, какой стыд. Ну ты чего, Милен, как неживая? – сердито зашептал над ухом Рома. – Будто мне одному надо. В знак перемирия они поцеловались, но чувство гадливости затаилось у обоих, и о бабушке никто так и не заговорил. Милена не знала, с каких слов начать, а Рома… а кто его знает, что он думал в тот момент.

Сказать, что ей плохо жилось в новой семье, - сказать неправду. Сказать, что хорошо жилось, - тоже ложь. Это было многосоставное, пограничное состояние. Как сложный, хитрый рецепт пирога, где с одной стороны – бери и готовь, а с другой – вытащишь из духовки не то, что ожидаешь: и вкус не тот, и форма не та, да и вообще, на картинке по-другому выглядело.

Все кругом только и твердили: в какую замечательную семью она попала, мама учительница, папа инженер, сын весь в родителей. Как такую семью не полюбить? Не полюбила еще? Значит, с жиру бесишься! Мамины подружки, что захаживали вечерами на чай, разглядывали невестку и покачивали головами, когда свекровь небрежным тоном передавала им ее историю, будто историю грязного, блохастого с улицы кота, которого добродушный сын приволок домой, и которого пришлось отмывать, приводить в человеческий облик, а теперь он жиреет на казенных харчах. Или приятели свекра, что строили ей глазки, попивая что-нибудь погорячее чая. Женщине не нужно быть чересчур умной, чтобы не замечать на себе сальных мужских взглядов, жестов их нетерпеливых рук и ног. Правда, свекор быстро уладил эту неполадку с приятелями, едва сам поддавшись всеобщему мужскому глазению. Он попросил невестку быть чуть скромнее, не стоит ей ходить туда-сюда, когда он принимает друзей, а лучше на это время бывать в их с сыном комнате.

Однако хуже подружек свекрови и приятелей свекра являлось красноречивое Ромино молчание. На родителей он не обращал внимания, сосредоточившись на своей работе, на первом заработке, на постоянном наличии женщины-жены под боком. Да ку-ку они уже, любил повторять он, когда Милена задавала неловкий вопрос: чем я так не угодила? «Вот, скажи мне, - Рома, как обычно, занимал любимую позу-философа, укладываясь на левый бок и подперев голову рукой, - ты же умная у меня, а рассуждаешь, как не очень умная! Ты же прекрасно понимаешь, что с такими родителями, как мои, любая особа была бы встречена в штыки, тут даже спорить бессмысленно! Просто возьми, - он собрал пальцы свободной руки в щепотку, - и не думай об этом, как я!» Как же, черт возьми, у него легко все было! Вот возьми и не думай! Об этом не думай, о том не переживай, вот тут улыбнись шире, там приляг красивее. Все ее проблемы, в отличие от его проблем, решались одним-единственным способом: Рома целовал ее и говорил «не думай об этом». Наверное, это просто первый год их брака, первый год совместной жизни. Наверняка так у всех пар, рассуждала Милена, поглядывая на беззаботно-озабоченного мужа, наверняка у всех трудности, притирка, ссоры и недопонимание, чего это она нос повесила да нюни распустила? Ну-ка соберись, жена молодая, все получится! Выше нос! Она даже сумела все это повторить себе, когда веселые друзья Ромы неуместно шутили, мол, как же это их Ромычу повезло в жизни, отхватил такую жену, без тещи! Без тещи и тестя! Ну даешь, Ромыч, будто мы все своих баб без света искали, а ты со светом! Ну счастливчик! Ну везунчик! В лотерею выиграл! Под счастливой звездой родился! Молодец мужик! На шутки Рома еле заметно улыбался, но краска удовлетворения расползалась по его лицу: вот ведь и впрямь я молодец, подгадал, так подгадал!

Винить Рому в его безжалостном счастье Милена не имела права. Разве он виноват, что она без родителей? Его ли это вина, что ему действительно досталась счастливая доля не быть «обласканным» тещей? До нее доносилось мужское веселье, хохот, она видела кроткие улыбки мужа, снова его молчание, податливое, покорное и такое красноречивое, где слова и гроша ломаного не стоили. В эти моменты Милена ощущала, будто ее кожу протыкают тонкой иглой и наружу выпускают сущность взрослой девушки, уменьшая тело в размерах до детского. Тело той девчонки, что по летним ночам высовывала руку из окна за яблоком, девчонки, что с тоской в глазах провожала каждую молодую семью, где было место всем, девчонки, что у берега в полном одиночестве глядела на водные круги и ждала Водяного, и той девчонки, которой некому было пожаловаться, некому было подойти и сказать, что ей тоже грустно.

2

Как сообщить Захару новость, Егор не имел ни малейшего представления. Молчать не имеет права, а сказать, равносильно ударить. Как же жестоко ты с ним поступила!

После занятий он позвал его на прогулку. С точностью шагов они повторяли тот же маршрут, что и несколько лет назад: когда маленький Захар спросил молодого Егора, поженятся ли они с Эммой.

- Звонила Ульяна. – Он старался говорить как можно спокойнее.

Вдруг Захар расплылся в улыбке, знакомо щенячьей:

- Вы поженитесь?

Вот же чертяга, помнит! Егор толкнул Захара плечом, отчего тот расхохотался.

- На этот раз одобряешь?

Захар кивнул:

- Одобряю. И маме нравится.

- И откуда ты это знаешь? Вы опять с ней за старое?

- Что поделать, Егор? – в глазах Захара блеснул живой огонек, который вспыхнул радостью в сердце Егора и тут же погас, когда он вспомнил, что за новость таит за душой. – Мы любим тебя обсуждать.

Егор хмыкнул, но удовлетворенно.

Ульяна прилетала к нему на Новый год и Рождество. Неделя, целая неделя была у них. Как вечность в самом начале и как миг в самом конце. Сдержанное приветствие в аэропорту, он держал букет роз, а она махнула ему рукой.

- Привет.

- Привет.

Молчат, стесняются. Ладно она девчонка молодая, но он почти сорокалетний мужик не может унять биение сердца. В голове все крутится вопрос: получится ли? Не ошиблись ли они?

Нет, не ошиблись. Снова в аэропорту, но уже прощаясь, они целовались, как безумно влюбленные подростки.

- Я опоздаю, - зашептала она, утыкаясь ему в щеку.

- Никуда ты не опоздаешь. И вообще, я не хочу, чтобы ты улетала.

Это было правдой. Не хотел. Он все шел за ней, шаг за шагом, пока она не пропала в тесном коридорчике с другими пассажирами рейса. Напоследок она обернулась и приложила обе ладони к губам, поцеловала их и отпустила. «Пока» - одними губами проговаривала она; «пока-пока» - вторил он. «Позвони мне!» - самый простой и самый важный жест руки в жизни каждого человека, «Позвоню!» - кивнула она. Потом он, глядя в большое заснеженное снизу окно, следил, как разворачивается самолет и медленно выезжает на полосу, исчезая из поля зрения. Он ненавидит прощания, ненавидит аэропорты и вокзалы, вообще все, что связано с прощанием. Разлука – маленькая смерть. Отпуская человека даже на пару дней, все равно отдаляешься от него, неосознанно, невиновно - бессознательно возвращаешься в свою прежнюю жизнь с ее крутыми поворотами, и лишь спустя время с упреком осуждаешь себя за это, где-то краем разума допуская мысль: тот, кого ты отпустил, думает сейчас точно так же. Оттого он и не любил этих мест, потому что всегда, когда терял, приходилось продолжать жить дальше.

На этот раз они ничего не стали планировать. Просто вместе, просто им хорошо. Никаких планов на будущее. Только здесь и сейчас. Ульяна не против, а он тем более. Неужели имеет смысл то, что будет когда-то, через день, месяц или год? Наверное, ее самолет уже над Щегловском, у нее в руках блокнот и ручка, она снова пишет рассказы, не изменяя имен.

- Я должен кое-что сказать.

Захар все так же шел рядом, держа руки в карманах, с полуулыбкой на лице.

Прежде чем сказать, Егор закурил. Это успокаивало, дарило мнимую надежду на решение проблемы.

- Милена вышла замуж. За Цветкова.

Егор еще раз затянулся, крепко. Выпустил дым, который завесой отделил его от Захара, на секунду скрыв его молодое лицо юноши с все еще детской застывшей полуулыбкой.

Юрка отмахнулся от дыма.

- Прямо в лицо!

В друге уже прослеживались изменения, и Егор улавливал их, как пес в безмолвной тишине улавливает опасность, настораживая уши. Дерганые жесты рукой, ухмылка, не сползающая с тонких, вечно обветренных губ, похихикивание и этот взгляд сверху вниз. Чем настойчивее Егор рассматривал Юрку, будто под прицелом, тем отчетливее видел в нем Алексея: нервного и обозленного молодого парня, у которого целая куча обид за плечами и целая жизнь впереди, чтобы отплатить всем обидчикам по заслугам. Когда в Юрке пробудилось столько злости?

- Извини, - Егор потушил сигарету.

- Я больше такую дрянь не курю.

- Серьезно?

- Ну да. Как-то уже не тянет.

Изо дня в день их дружеские встречи становились короче и молчаливее. Молчаливее со стороны Егора; он все больше слушал, пока Юрка не выговорится и с виноватым видом не осведомится: а у тебя как, есть новенькое? Ничего нет, жал плечами Егор, все по-старому. Между ними как будто черная кошка пробежала, хвостом дружбу опрокинув и расколов на две части. У Юрки завелись новые приятели, с которыми он делал дела, да и вообще в последнее время деловитость из друга прямо-таки и лезла, особенно когда ее не спрашивали.

- Много работы. – Деловито отбрехивался он. – Куча заказов.

- И что ты развозишь?

- Да так. Посылки всякие, документы, - Юрка откашлялся, - по-разному бывает. В зависимости от того, кто чем занимается.

Бледное лицо, темные круги под глазами, усталый вид. Наверное, действительно работы много.

- Да ты на себя посмотри, - хохотнул Юрка, - сам как поганка бледная. Ты хоть из своего книжного архива вылезаешь на свет божий?

Егор смутился. Ему не понравился тон, с которым насмехался друг.

- Разумеется. Мне кажется, ты раньше вместе со мной хотел в этом, как ты выразился, архиве сидеть. Или я ошибаюсь?

- Ну-ну, Егор, - Егор уловили нотки интонации Алексея. – Подумаешь. Давно все это было. Ну так, слава богу, мимо меня прошло. Все, что не делается, сам понимаешь…

- Нет, не понимаю.

- Ты чего заводишься-то?

Егор замолчал. Закрыл рот на замок. Он знал, скажи сейчас что-нибудь Юрке, так тот развернется и исчезнет, как бывало после их ссор.

- Слушай, я знаю, что у тебя характер и все прочее. Манера всех воспитывать, ну чтобы жили все правильно, по книжкам, добро и зло. Но жизнь вокруг-то другая, ты оглянись! Она реальная, реальнее некуда. Тут добро не побеждает, и чудеса из решета не вываливаются прямо в руки. Здесь лопатить надо, спину гнуть, чтобы копейку заработать. Да, ты у нас умный, начитанный, все такое. Пятерочки одни получаешь. Наверное, профессором станешь, женишься на приличной девушке, но неужели ты не просекаешь, что есть люди, которые живут по-другому? Нам твоя учеба, знания никуда не уперлись! Главное, уметь вертеться, крутиться, уметь и коня цыганского втюхать, чтоб в этом дерьме выжить. Вот ты бы так смог?

Егор стоял пораженный. Открывал и закрывал рот. Юрка. Его друг. Под ногами словно разверзлась пропасть между ними, огромная, темная, клыкастая. Ее даже не перепрыгнуть. Во взгляде Юрки поблескивал недобрый огонек; глаза его были нездорово огромны, влажны, отчего Егору сделалось не по себе.

- Нет, не могу. Я так не умею.

- Тогда, может быть, - Юрка остановился на полуслове, вдохнул по самые легкие, - может быть, хватит меня учить, как жить, ладно?

- Что ж… как скажешь. Извини, если вмешивался.

- Да не в этом, Егор, дело.

- А в чем? Думаешь, я не вижу, как ты своему Лехе в рот глядишь?

Юрка отстранился.

- Зря ты так, Егор. Леха - он мне жизнь помог наладить! Жилье, работа, деньги, от армейки отмазал. Мне ему до конца дней спасибо говорить придется. Зря ты так с ним. И давай по чесноку, если уж разговор у нас такой откровенный пошел, глядел я до этого тебе в рот. И? Что получилось-то? Как сидел в луже, так и остался сидеть! Это, может быть, тебе ничего в жизни не надо, все уже есть готовое или просто не хочешь сам, но я нахлебался этого говна в детстве, когда жрать нечего, шмоток нормальных нет, когда все тебя с грязью мешают. Мне этот ярлычок детдомовский ой как жмет, куда не кинься! Я хочу все восполнить себе, за все прошлые сраные годы с лихвой, хочу…

- Имеешь право, - быстро перебил друга Егор. – Это твоя жизнь, Юр, твой выбор.

- Ну вот, обиделся. Чувствовал же, что ты не поймешь.

Они надолго замолчали. Кому-то следовало нарушить тишину, но Егор не хотел делать это первым. Нечего было говорить, а если и было, то не имелось желания.

Юрка сделал шаг:

- Ты с Лехой так и не встречался?

- Нет.

- И Катьку не видел?

- Нет.

- Ведь полгода их в Щегловске не было. Повидался бы.

Егор молчал. По старой привычке потянулся к карману, уже почти вытащил пачку, но, вспомнив, что отныне Юрка такую дрянь не курит, передумал.

- Ну как хочешь, - выдохнул друг. – Это ведь тоже твой выбор. Ты хоть бы Катьку поздравил, что ли. Неудобно же.

- Без моих поздравлений обойдутся. – Егор поглядел в сторону, сощурился, будто от солнца, но на самом деле, чтобы спрятать собственный тоскливый взгляд.

- Ну как знаешь. Пойду я тогда, наверное.

- Ага.

Они разошлись по разным направлениям. Удивительно. Где-то за их спинами, далеко позади маячили их детство, юность. Они были мальчишками и девчонками, все было понятно, где солнце, где небо, откуда дует ветер, и зачем по ночам зажигаются звезды. Содержимое карманов в детстве их не интересовало, там было пусто, зато в голове рождались идеи, мечты, они не знали, как их реализовать, но разве это было важно? Важнее всего быть вместе, стоять стеной, крепостью, не пропустить врага, а что сейчас? На кого они стали похожи?

К чему скрывать, за последнее время они все сильно изменились, и не в лучшую сторону. Будто все перешли черту, за которой закрывается одна дверь и открывается вторая, из которой возвращаются чужаками. Или камень придорожный на распутье: налево пойдешь – мужа найдешь, направо пойдешь - золото возьмешь, а прямо пойдешь - всех потеряешь. Куда каждый из них свернул, не трудно догадаться.

Егор и сам изменился. После смерти отчима закрылся, замкнулся в себе. Да и не только из-за Роберта. Эти полгода словно вечность тянулись, день за днем, ночь за ночью. Чтобы отвлечь себя от мыслей он усерднее учится, много работает в редакции отчима, где ему стали доверять все больше ответственных заданий. Говорят, он отлично справляется, вылитый Роберт Брунович. Такая похвала ему льстит: любое сравнение с отчимом для него, как драгоценный камень в шкатулке памяти. Ему нравится, что он, как и Роберт, теперь несет ответственность за маму, квартиру над липами, редакцию. Он до сих пор пытается выловить его фантомный образ где-нибудь в ночи, в свете городских фонарей над аллеей, в маминых глазах; бывает, находит, а бывает, слышит только одну-единственную пустоту.

С Катей они виделись ровно полгода назад. Тогда, в его квартире. Он крутил в руках ее заколку для волос, пока она оправляла платье. Застегивала верхние пуговки, которые до этого расстегивали руки Егора. От волнения или еще чего она пропустила одну, и он потянулся, чтобы помочь ей.

- Не надо. – Сказала как отрезала она. – Где-то моя заколка для волос…

Он протянул ее.

- Все хорошо?

- Да.

- Я что-то не так сделал?

Она ничего не сказала, продолжая приводить себя в порядок.

- Кать?

Наконец прекратив возиться с волосами, она выдохнула:

- Не стоило этого делать.

- Почему?

Егор поймал себя на мысли, что после случившегося ведет себя, подобно наказанному ребенку, которому не объяснили, за что именно его отчитали. Задает одни и те же вопросы: в чем он провинился и почему?

- Я не должна была. Не стоило так вести себя.

Он приблизился к ней, робко обнял за талию. Он же имеет право, да? Ведь сейчас между ними должно быть все иначе, ближе, интимнее, без кожи, сердце к сердцу? Его сердце стучало сразу во всех частях тела, все никак бедное не успокоится. Да и почему оно бедное? Егор улыбнулся, пряча улыбку в ее волосах. Оно самое счастливое, вот-вот разорвется от счастья, хоть бы сил хватило удержать его в груди.

- Не надо, - она увиливает от объятий, прижимаясь к противоположной стене, старается не глядеть на Егора в открытую. – Это неправильно, ошибка.

- Ошибка? – мягко отзывается Егор.

- Я очень-очень плохо поступила.

Почему она идет на попятную? В голове еще эхом отдается ее «да», когда он тихо спросил: ты уверена? Это он ее поцеловал без спроса, больше не мог сдерживаться, когда она так близко. Играла ««Autumn leaves», наполняя комнату живыми воспоминаниями, ее склоненная вниз голова, опущенные ресницы, пальцы нерешительно теребят то прядь волос, то заколку. Не сумел взять себя в руки, проконтролировать чувства. Может, он сделал что-нибудь не так? Показался глупым? Разумеется. Господи боже, болтал, словно язык без костей. Он даже дословно и не помнит, что шептал ей: что слишком долго ждал ее, как сильно хотел этого. Снова говорил, что любит ее, цепляясь за нее, как раненый насмерть солдат в плечо врача.

- Если это я глупо себя вел, то прости меня. – Он улыбнулся, стараясь вызвать у нее ответную улыбку. – Позволь мне быть глупым, всего один раз.

- Следующего раза не будет. Это большая ошибка.

- Разве мои чувства к тебе это ошибка?

- Да.

Жестоко. Больно.

- Почему?

- Потому что я…

- Ну да, ты же замужняя, и ты уже выбрала, кого любить.

- Нет, ты не понял.

- Я все прекрасно понял. Ты всегда выбирала его. Я только одного не могу понять, почему ты всегда была со мной так ласкова, добра, будто давала мне шанс, маленький, но осуществимый?

Она застыла на месте с направленной вверх рукой. Даже не моргает.

- О, - протянула она, меняясь в лице, становясь испуганной. – Прости меня. Прости, Егор, за все.

Касается ладонью до его щеки. Егор был бы рад этому долгожданному жесту, если бы в нем не сквозила забота, мягкая материнская рука, отгоняющая страх.

- Значит, ты пожалеть меня приходила? Маленького мальчика, потерявшего отца? Вот как ты считаешь?

- Прости, - голос тихий, бесцветный.

Та встреча стала последней. Катя ушла, оставив его наедине с собственными горькими мыслями. Неужели жалость – единственное, что она испытывает к нему? В тот день он так отчаянно жалел самого себя, что ему не приходило в голову, что в ее словах мог таиться иной смысл, что ошибаться могут по разным причинам, и не все, что делается, может считаться за ошибку. Тогда он слышал только себя и свое задетое мужское самолюбие. В кабинете отчима он вытряхивал из ящиков свои тетрадки и блокноты, рвал их на части, мелкие куски, отыскивал те, какие посвятил ей, те, какие взахлеб читал ей на скамейке липовой аллеи. Он раздирал их в клочья, подобно своему израненному сердцу. В ту минуту Егору казалось, что если поднести руку к груди с левой стороны, то на ладони останутся алые пятна, пока под ногами осколками чего-то большого и великого разметались крохотные четвертинки исписанной бумаги.

А спустя три дня Юрка в разговоре, между делом, упомянул: Леха из Щегловска уехал на несколько месяцев.

- Да? Один?

Юрка с осторожностью покосился на него.

- Не-а, вдвоем.

- Понятно, - только и сумел произнести Егор. Кто знает, может, оно и к лучшему? С глаз долой, из сердца вон, как говорится. А втроем им в Щегловске уже давно тесно. Только вот мысль – помнит ли она минуту их близости – не давала покоя. Вспоминает ли его или уже нет?

Весть, что Алексей с Катей снова в городе, на хвосте тоже Юрка принес. Еще осторожнее с ним заговорил, будто в тайную исповедь посвящал.

- Вернулись.

Свою радость Егор попытался тщательно скрыть. Но, господибожемой, что он испытал, когда услышал всего одно слово! Вот уж точно земля из-под ног уплывает! Плевать, что он для нее ошибка, лишь бы увидеть ее. Одним глазком, мельком, со стороны. Слышать ее смех, наблюдать улыбку, в которую он бесконечно влюблен, чувствовать касания ее рук. Плевать на все! Пусть жалеет его, пусть презирает, ненавидит, пусть для нее он не больше, чем трепещущее от безответной любви существо. Да будет так!

- Кстати, Егор. У них новости!

- Новости?

- Точно. Пополнение.

Егор задумчиво глядел на Юрку, все еще витая в облаках, предвкушая скорую и мгновенную встречу.

- У Катьки уже вот такой живот, - рукой он обрисовал огромную дугу у себя на животе. – Как она его носит-то на себе? Тяжко, наверное?

Три шага назад. Идиот. Два шага. Круглый дурак. Еще шаг, который отбрасывает его далеко назад. Больше нет ничего, впереди – темнота, остается только пятиться.

- Поздравляю. – Ледяным тоном говорит Захар. – Ты же поздравил ее от нас? Да?

- Да.

- Ну и замечательно.

- Представляешь, с ее стороны никого не было на свадьбе. Только родственники и друзья Цветкова.

- Надеюсь, они хорошо погуляли.

- Думаю, да.

- Совет и любовь.

Егор резко остановился. Ему хотелось схватить Захара за рукав, притянуть к себе и крепко обнять, отбросив все предрассудки к чертям собачьим. Раньше маленькому Захару это помогало. Егор брал его на руки и прижимал к себе, когда тот в кровь разбивал колени, падая с детского велосипеда при первых попытках езды на нем, или когда они ходили к врачу на прививку или лечить больной зуб. Захар, плотный комочек, жался к нему, как воробышек в поисках тепла, и Егор сцеплял вокруг него руки в безопасный замок. Тогда Егор думал, что сумеет защитить его от всего на свете, разобьется, но не отдаст Захара никому. Но вот она… первая брешь. Как защитить его от любви? Сколько же зла она приносит людям. Сколько. Не задушить ее, не вырвать с корнями, не отказаться, все равно найдет и не отпустит, пока не наломаешь дров и не сгоришь в сотворенном собственными руками пожаре.

- Захар, - позвал он. – Мы с мамой тебя очень любим.

И погодя:

- Я. Я тебя очень люблю.

И сколько же от любви добра. Черт бы ее побрал. Сколько.

3

Когда свекровь возмущенно и в то же время с долей нездорового любопытства объявила, что к ней пришли, она удивилась. Кто? Мужчина, ответила свекровь, и ее кожа на суховатых скулах подтянулась к ушам.

На пороге она увидела Андрейку, то есть Андрея.

- С ней сейчас моя жена, - тихо говорил он, прислонившись к полураскрытой входной двери. – Она не хотела, чтобы я звал тебя.

- Почему?

- Плачет все время. – Андрей замялся: - Чувствует вину за собой.

Чувствует вину. Милену как будто током ударило.

- Мне нужно собраться.

Она кинулась в комнату, задев локтем подслушивающую свекровь.

- Куда это ты? – округлив глаза, поинтересовалась та. – Кто этот мужик?

- Бабушке плохо. А это Андрей, он… он. Он просто хороший человек.

- И что? – она плетется следом за ней.

В спешке Милена срывает с себя домашние вещи, пересилив чувство стыда за собственную наготу перед пожилой свекровью. В ее теле нет ничего страшного, постыдного, напоминает она самой себе, у свекрови точно такое же, ей нечего стесняться. К тому же – абсолютно нет времени. Если у нее оно еще имеется, то у бабушки, возможно, на исходе. Эта мысль бьет новым разрядом тока по спине, пробегая волной вдоль позвоночника.

- Ты что? С ним поедешь?

- Да.

- С чужим мужчиной в одной машине?

- Он мне не чужой!

- Вот как! – свекровь прикрывает рот ладонью. - Вот, значит, как ты заговорила!

Милена нелепо уставилась на женщину. Что ей сказать? Грубить – нельзя, оттолкнуть и пройти мимо – вообще катастрофа.

- Я не долго. Только посмотрю, как бабушка. Узнаю все.

- Вот муж твой возвратится, и вы вместе все решите.

- Но… я не могу ждать до вечера. И Андрей не может. Его жена присматривает за бабушкой.

Свекровь приближается, глаза узкие, губы стянуты трубочкой.

- Ты живешь здесь! И не тебе решать, что делать, а что нет! Коли попала в волчью стаю, то вой по-волчьи!

- Вы мне не указ, - вполголоса, но очень уверенно произносит Милена.

- Тогда собирай свой чемодан и уходи!

Секунду-другую они испепеляют друг друга взглядами. Милена прекрасно понимает, свекровь цепляется за любой повод выставить ее неблагодарной невесткой, найти слабое место, чтобы больно ударить и получить сдачу, потому что Милена умеет ее давать. Только вот незадача – чужих родителей, людей пожилого возраста и вроде бы как набравшихся мудрости, не велено обижать, даже если обижают они. Особенно, если это родители мужа. Одного грубого слова невестки в адрес свекрови хватит, чтобы вечером разгорелся скандал. Свекор встанет на сторону супруги, Рома промолчит, а ночью в кровати, тесно прижимаясь к ней и целуя, будет уговаривать ее подождать еще чуть-чуть. Вот с работой у него дела наладятся, и они, разумеется, свалят от родительского гнета. Не обращай внимания, прошепчет он, я же не обращаю, мать вечно всем недовольна, у нее в классе даже ученикам от праведного гнева места мало, а отец? Ну отец у меня тряпка, что сказать. Милена снова согласится с мужем, они займутся любовью, а утром за общим завтраком мама вновь будет изображать обиженный вид, ни с кем не разговаривая.

У нее нет выбора. По крайне мере в эту минуту. Легким касанием руки она дает понять свекрови, что той следует отойти с дороги. Первой.

- Вот сын придет, и я ему все расскажу…

Ее угроза растворяется позади, становясь не больше угрозы маленькой девочки с водяным пистолетом. Милена не боится. По крайней мере сейчас. Что будет потом? Кто знает.

Они с Андреем садятся в его машину и уезжают.

- Не мое дело, но она не подарок стала в последнее время, - неожиданно начал Андрей.

Милена молча смотрит на него, соображая, кого он имеет в виду.

- Бабушка Зоя. Я ведь ее с детства знаю. Моя мама раньше дружила с ней, ну до того события… понимаешь?

Она кивнула.

- Пока подростком был, помогал вам, но потом влюбился, женился, своя жизнь, да и вскоре моя мама умерла, так что ты, Милен, извини, что я, так сказать, бросил вас. Тебя.

- Ничего страшного, - по лицу катятся слезы.

- Не знаю, сумел бы я подобное пережить. У меня в семье никто и капли в рот не брал, а тут. Да и давай честно признаем, ведь не от счастливой жизни-то она спилась.

Милена снова кивнула. Не от счастливой. Но почему ее жизнь она тоже делала несчастливой?

- Прости еще раз.

- Как это случилось?

Бабушку Зою нашла соседская Ольга, жена Ивана. Иван куда-то запропастился, напившись до смерти, наверное, бродил по ночным улицам в поисках приключений на свою авантюрную и неугомонную задницу. И Ольга верной и прямой дорогой направилась в дом бабушки Зои, надеясь, что найдет своего пьяного мужа именно там. Дверь была не заперта, и она со спокойной душой вошла внутрь. К сожалению, Ивана не нашла, но обнаружила лежащую на полу бабушку Зою без сознания. Ольга сперва испугалась, решив, что перед ней покойница: бабушка лежала на спине, руки как сломленные крылья распростерлись вдоль тела, голова закинута в сторону, а рот приоткрыт вопреки закрытым глазам.

Милену не могли найти. Никто не знал ее нового адреса, а бабушка Зоя, придя в себя, никого не узнавала и ничего не помнила. Странное дело, сказал Андрей, ничего не помнит, а вот детство и юность свои во всех деталях пересказывает, будто чья-то рука специально ей все плохие воспоминания стерла, оставив только хорошее.

Всю дорогу до родного дома Милена плакала, не борясь со слезами. Едва переступив через порог, миновав старое крыльцо, которое знакомым до кончиков волос ликом вспыхнуло у нее в памяти. Ведь было, было оно это хорошее! Мало, но было! Здесь смеялись, любили, рожали детей. Пусть сейчас все перевернулось с ног на голову, но когда-то же было и хорошее!

- Миленка, - говорит бабушка, и все вокруг вздрагивают от неожиданности. Бабушка узнала. «Миленка» - звучит тепло, по-доброму, не «Миленка, сука», а так, как звучало бы «Светочка, Ванечка и Женька».

- Я, - Милена берет ее руку в свои ладони, жадно припадает к ней. – Я это, бабушка, я.

Сучья жизнь, и больно, и обидно, и жалко, и тоскливо, и нет сил бороться, карабкаться.

- И долго ты собираешься с ней сидеть? – уставился Рома.

- Странный вопрос.

- Ничего и не странный. Самый обыкновенный.

Милена поднялась из-за стола, взяла чайник с плиты, подлила себе еще кипятка. Чай пить вовсе не хотелось, нужно было заполнить неловкую тишину. Рома впервые в бабушкином доме, он ерзает на стуле на кухне и постоянно озирается, выказывая пренебрежение. Его понять можно, с бабушкой он никогда не был знаком, и отсюда не испытывает никакого сожаления. Единственное, что он желает прямо сейчас, – сорваться и свалить вместе с ней из этого пропахшего лекарствами дома.

- Я остаюсь с ней. И тебя прошу о том же.

У Ромы опять перехватывает дыхание. Они ведут этот бесконечный диалог уже целый вечер, как только муж примчался к ней после работы; она пугливо выглянула из окна, заметив мужской силуэт у калитки, и обрадовалась, когда в фигуре узнала мужа. Признаться честно, она не ждала Рому, будучи уверенной, что его обрабатывает мама. Неуверенно он отпер калитку и несмелой походкой направился по дорожке, когда-то давным-давно усеянной цветами.

- Я тут не останусь, это же очевидно!

- А я не могу оставить бабушку.

Рома тяжело и протяжно выдыхает, будто избавляется от ядовитых паров из своих легких. Так избавляются от того, что отравляет жизнь.

- За ней же кто-то до этого приглядывал?

- Прекрати! – Милена снижает голос до угрожающего шепота.

- Слушай, ты моя жена, я твой муж. Если я сказал, что не хочу, значит, не хочу! Ты не хотела с ней жить, жаловалась мне на нее, весь мозг мне вынесла, что она тебя никогда не любила и винила в смерти матери. Разве не так?

Да, жаловалась. Да, весь мозг мужу проела. Боже, какой стыд.

- Пусть за ней следит кто-нибудь другой. Например, тот, кто с ней бухал в последнее время. Или тот, кто бутылки ей продавал. Снова не прав?

- Ром, пожалуйста, - она закрывает лицо руками.

- Мы оба отлично понимаем, что ей немного осталось.

- Пожалуйста…

- Значит, ты все равно выбираешь остаться здесь?

- Да.

Рома вскакивает на ноги. Бегло оглядывает кухню, словно ищет что-то или пытается вспомнить, будто что-нибудь позабыл на этой чужой ему кухне. В тусклом свете лампочки он кажется высоким и худощавым, совсем не похожим на своих родителей. Его лицо на мгновенье принимает вид серьезный и по-взрослому разочарованный.

- А я буду там один?

- Оставайся со мной.

- Тебе наплевать на меня.

- Это не так, просто я иначе не могу.

- Ночью я тоже буду один?

- Господи, ты о чем?

- Сама знаешь. Я не могу так долго находиться один. Мне же не пятнадцать лет, чтобы самому себя обслуживать.

- Обслуживать? То есть сейчас тебя обслуживаю я?

- Ну а какой смысл в замужестве? Подрочить я и без тебя смогу, только я же не пацан.

По кухне разлетелся хлопок. Она ударила его. В первый раз. Легонько, отчего Рома, вероятнее всего, даже сначала и не понял, что произошло между ними. Милена сжала пульсирующие гневом пальцы, которые только что коснулись горячей щеки мужа.

- Прекрасно, - протянул он. – Вот это по-нашему. Правильно, кто же еще виноват, кроме меня? Я козел бесчувственный, а ты святая, да? Тебя из дома выгнали, я на тебе женился, несмотря на то, что мать мне всю плешь проела, несмотря на то, что…

- Прости меня, - залепетала Милена. – Прости…

- Несмотря на то, что все равно тебя люблю.

Опустив вниз глаза, он взял со стола ложечку, покрутил ее в пальцах, успокаивая себя.

- Прости, я глупость сказал. Ты же знаешь, что ничего такого не думаю. Просто… просто я уже абсолютно отвык быть один во всех смыслах. Мы с тобой так долго, что я не представляю, как останусь в одиночестве, даже в собственном доме.

Она обняла его, прижалась к нему, ощущая биение его сердца. Запустив пальцы в волосы у него на затылке, поцеловала в губы.

- Я тоже погорячилась.

Рома улыбнулся.

- Это правда. Ты у меня горячая. – Он заключил ее в объятия. – Ладно, сегодня переночую с тобой, а завтра что-нибудь придумаем, хорошо? Кстати, а ведь здесь мы ни разу… ну ты понимаешь? Ты же понимаешь, что я хочу за то, что остаюсь с тобой?

Дни, похожие друг на друга как капли воды, текли медленно, почти бесконечно. Август. Поздно светало и рано темнело, день становился все короче, а ночь длиннее. Это лето и вовсе выдалось не урожайное, все жаловались, стоя в очередях; да и насекомые всякие замучили, спасу нет - то саранча, то гусеницы, то тля, то капустницы. К концу месяца зарядил дождь, так некстати.

Ее день рождения прошел в унынии. Даже в такой день никто не сумел продержаться ровно минуту, чтобы не поссориться, чтобы не схлестнуть свои принципы с принципами чужими. Казалось, всем места мало, всем воздуха рядом друг с другом не хватает.

Здесь, в родном доме, бабушка изо дня в день перелистывала старый фотоальбом, воскрешая имена и судьбы, а там – в новой семье – муж, подпитываемый нравоучениями матери, обиженно фыркал: месяц, целый месяц ты не ночуешь в доме!

Прислонившись к прохладному стеклу, по которому занудно уже сутки барабанил дождь, Милена думала об одной удивительной штуке. Вот же как бывает, раньше она никому была не нужна. Там чужая и тут чужая, и ничего не поделаешь. Зато сейчас, хоть разорвись. Как меж двух огней, остается выбрать, в каком сгореть дотла, чтобы перестать существовать самой… По серой улице вдоль домов туда-сюда бегала Ольга, снова в поисках своего несносного мужа. Бежит, оглядывается по сторонам, заглядывает в чужие окна, что-то приговаривая. Вот же жизнь сучья, одно и то же и ничто не подвластно годам.

- Я устала, - постоянно говорит бабушка, и у Милены не достаточно отваги отвечать ей, что все будет хорошо, потому что бабушка устала от жизни.

- Скоро все кончится, я чувствую.

- Не говори так, еще выкарабкаешься.

Бабушка лишь усмехается.

- Альбом вместе со мной положи, - просит она, - хочу вместе с ними уйти.

Милена согласно кивает.

- Не забудь! Пообещай мне!

- Обещаю!

Этой же ночью бабушки не стало.

В обнимку с фотографиями, скрючившись на холодном полу, Милена не могла удержать рыданий. Вот и все, конец. Она трясла фотографией молодой матери, еще не замужней, той самой фотографией, где она так на Брижит Бардо похожа, она кричала ей, звала ее, где бы та не была. На небесах? Так ответь же мне! Ответь! Мама! Почему ты ушла! Почему? Почему ты не поговоришь со мной? Почему молчишь? Если ты слышишь меня, то почему не отвечаешь?

Хоронили бабушку в теплый денек, погожий.

- Надо же, - ежилась свекровь, - обычно говорят, какая погода, такой и покойник был при жизни. Видимо, врут люди.

- Зачем вы так говорите? – без всяких обвинений спросила Милена. – Ведь вы ничего не знаете.

- Ой, девочка моя, я достаточно в жизни повидала, чтобы в людях разбираться.

Свекор держался подальше, словно его тяготило сие мероприятие. Разгуливал вдоль могил, читал таблички и покачивал головой, будто гулял по центральному парку. Пришел и Иван. Даже кинул горсть земли.

А на следующий день, когда Ольга вновь будет искать мужа, его мертвым обнаружат в конце последней улицы. С приспущенными обмоченными штанами и разбитой головой в луже собственной крови. То ли кто проломил череп, то ли сам упал, запутавшись в пьяных ногах. Поселок недолго бурлил слухами, потому что вскоре опасная и грозная река выплюнула тело Ольги, как когда-то выбросила на берег тело отца Милены. Отныне они врозь; лежат по разные стороны кладбища: он на правильной, она на срамной.

- Ром, - ночью позовет Милена спящего мужа.

Рома приоткроет глаза, потрет лицо, недовольно поглядит на нее:

- Чего не спишь?

- Я боюсь.

- Чего?

- Умереть.

Шумно, со вздохом, Рома откинется на подушки: господи!

Через полгода, после того как Милена окончит кулинарку, они уедут из Михайловска в Приморье, где приятель Ромы пообещал ему хорошую работу.

- Нет! – закричала свекровь и закрыла грудью дверной проем. – Не пущу!

- Мам, мы не просим разрешения, это факт. Мы уезжаем.

- Нет! – заливаясь материнскими слезами, только и могла выговорить она.

- Да!

- Нет!

- Ох, господи! – Рома потер виски ладонями. – Голова уже кругом! Что за детский сад, ей-богу!

- Отец, скажи своему сыну что-нибудь! Останови! Это все она, сука дрянная, настроила сына против родителей!

Свекор подозрительно молчал, стреляя глазами от жены к сыну.

- Ну, что сказать? Он уже взрослый парень, путь сам решает.

- Что?!? – взревела свекровь. – Я не позволю ему уезжать! Если она, - указательный палец угрожающе настроен на Милену, - эта блядь хочет уезжать, пусть катится отсюда! А сына я не отдам!

Оставшиеся полгода свекровь изводила себя печальными переживаниями ближайшей потери единственного сына. Потеря. Она так и называла это. Ее глаза, казалось бы, навсегда опухшие и покрасневшие от вечных слез глядели с глубокой нежностью и чувством глубокой утраты на сына, с презрением на молчаливого супруга и с ненавистью на невестку.

- Мама, успокойся! – ровно говорил Рома. – Ничего страшного не происходит! Это просто жизнь, дети всегда покидают родительское гнездо. Законы природы!

Однако свекровь слова сына абсолютно не утешали, наоборот, приводили в бешенство: с яростью дикой кошки она выпрыгивала в центр гостиной и принималась пересказывать все горести и тяжести ее поздней беременности, как врачи советовали ей отказаться от материнства из-за проблем с нервами и женским здоровьем, как днем и ночью они со свекром пытались зачать дитя, дитя своей любви, и только один бог ведает, как им это удалось…

- Боже правый, без подробностей! – вскрикивал Рома, вздевая руки к небу. – Избавь меня от них!

- Ветрянка, желтуха, воспаление легких, - загибала пальцы свекровь, - а помнишь, Ромочка, как ты застудился, играя на студеном полу у соседского парня, а потом мочиться не мог без болей, а?

- Мама!!!

- Что мама! Я всю жизнь тебе посвятила, и вот чем же ты мне платишь в старости? Бросаешь мать!

Как правило, скандал заканчивался каждый вечер одинаково. Рома, затыкая уши, убегал из гостиной, закрывшись в своей комнате, свекор уходил на ежедневную вечернюю прогулку, свекровь рыдала из глубины своей спальни, горько причитая, а Милена… а Милена как лишний человек в новой семье имела значения не больше дивана или светильника, к которым возвращаются, когда вроде как вспоминают, что не погасили свет или не перестелили плед.

Провожать молодых в аэропорт Новосибирска отправился только свекор. Свекровь же осталась дома, вся зареванная она настоятельно попросила Рому не звонить ей по пустякам и, в частности, когда приспичит или хвост прижмет.

- Ладненько, - ликуя от предстоящей поездки, отозвался Рома, отчего слезы так и хлынули из глаз свекрови.

- Ну-ну, - как бы утешил сын, - нечего рыдать, как по покойнику.

Самолет взлетел, сердце Милены дрожало от страха, счастья, что наконец-то жуткая история про хрущевку остается позади, и от предстоящего будущего. Чистый горизонт впереди светился большими и великими надеждами; она буквально видела, как небо окрашивается в золотистый цвет - цвет начала их новой жизни. Она накрыла своей ладонью ладонь мужа, и он в ответ крепко сжал ее.

А примерно через год с Миленой приключилась неприятность прямо на рабочем месте. Большая кастрюля, опасно стоявшая на самом краю кухонной плиты, едва заметно покачнулась и опрокинулась, извергая литры огненной воды. Милена слишком поздно кинулась к плите, протягивая руку к кастрюле, отчего добрый литр ошпарил левую ладонь. Она взвыла от боли, пока металлическая крышка ошалело подпрыгивала на кафеле, намереваясь, закатиться куда подальше с глаз долой.

Стиснув зубы и стараясь не замечать боль, она продолжила работать, пока кто-то из коллектива не заметил ее вздутую, покрывшуюся волдырями кожу на ладони и не велел ей бросить к чертовой матери этот долбаный противень с выпечкой.

В окнах их маленькой квартирки на окраине Приморья горел свет. Удивительное, почти граничащее с восторгом, чувство – когда дома кто-то ждет; когда не гаснет мягко льющийся свет на уличную полночь до той поры, пока в замочной скважине не повернется ключ, не щелкнет затвор, и не послышится долгожданный шелест шагов… Бесшумно она открывает входную дверь, проворно работая одной правой рукой и оберегая левую. Надо же, с левой рукой ей почему-то не везет, все несчастья валятся именно на нее: в детстве сломанные пальцы, сейчас ожог, к тому же приличный по масштабу поражения и мерзкий на вид. Из глубины квартирки доносятся звуки, смех, голоса, наверное, телевизор работает. Рома часто засыпает под монотонное бормотание какого-нибудь ведущего или какого-нибудь бессмысленного фильма, говорит, так лучше спится. Потирая уставшую шею, она проходит вглубь, лишь на мгновенье озадачиваясь смутным воспоминанием, образом, картинкой, как штык вставшим перед глазами: обувь в прихожей, чужая, женская. Туфельки.

Почему-то туфельки ей запомнились больше всего. Стертые каблучки, на носках мелкие, как царапинки от коготков кошки, полоски. И размер маленький, аккуратный. Обычно такие ножки запоминаются в тесных и длиннющих очередях, когда от смертной скуки больше некуда девать остекленевший взгляд. На их узкой, совместным трудом заработанной супружеской кровати, Рома с гордостью демонстрировал свое мужское естество во всей красе какой-то полуголой девке с маленькими грудями с торчащими, как свиные хвостики, сосками. Его широкая похотливая улыбка от уха до уха быстро захлопнулась, едва он перевел взгляд от любовницы на законную супругу. Девушка с визгом выскочила из постели, промчавшись мимо Милены в ванную комнату, обдавая ее фруктовым запахом духов, запахом свежего пота и запахом предстоящей близости с мужчиной. Рома же, прикрыв свои причиндалы руками, то бледнел, то зеленел, бормоча сущую околесицу, мол, все не так, как это выглядит на самом деле.

Потом они вдвоем сидели на кухне за небольшим столиком, за которым могло уместиться только два человека. Еще неделю назад за завтраком они обсуждали покупку нового стола с хотя бы четырьмя стульями: вдруг к нам будут приходить друзья, а места совершенно нет. Купим, соглашался Рома, обязательно купим новый стол и стулья. Сейчас же он курил, держа в дрожавших пальцах сигарету, а пепел сыпался прямиком на столешницу. Растрепанные волосы, лихорадочный блеск в глазах, нерешительно он сказал:

- Может, замнем это дело?

После развода наступили долгие годы одиночества.

Развелись они быстро, в один день, не потратив и последнего часа друг на друга. Ее подпись, его подпись, и свободны как ветер в поле. Теперь они никто друг другу, прохожие, могут пойти в противоположные стороны и даже не оборачиваться. Развод обычно диктует определенные социальные нормы, которых многие охотно придерживаются. Рома закурил, на этот раз уверенно орудуя пальцами и ртом, из которого вместо слов вырывались струйки плотного дымка. Как странно, после стольких лет, совместно проведенных и прожитых, им нечего сказать друг другу.

- Ну давай, что ли, - бросая окурок в урну, проговорил Рома. – Пока.

- Пока.

Он кивнул. Она кивнула в ответ. Он повернул направо, она налево.

Иногда ей снились эти туфельки. Всякий раз по-разному: бывало точь-в-точь такие же, а бывало причудливой формы и цвета. Как насмешка, как напоминание, что бабушка Зоя была права: «Вот увидишь, Миленка, еще накрутишь с ним сопли на кулак! Запомни хорошенько, что у несчастных женщин не бывает счастливых детей!»

Порой она подумывала уехать из Приморья, вернуться в Михайловск. Собрать вещи или лучше без них, купить билет в один конец и возвратиться туда, где прошло детство, туда, где с закрытыми глазами находишь дорогу домой, где зимой воздух пропитан стиральным порошком, а летом горячей дорожной пылью, где под ногами дорога вымощена все тем же камнем, о который каждое утро запиналась нога. И пару раз она в горячке хваталась за чемодан. Только вот напрасно. Михайловск - город мертвецов, в котором ни одна живая душа не жаждет ее появления. В этом Михайловск ничем не уступал Приморью – городу мертвых надежд. Да и собственно, было уже без разницы, какую точку опоры искать, какой клочок земли выбрать, чтобы остановиться, чтобы перестать убегать. В конце концов, она отставляла чемодан, прятала его вглубь шкафа и накрывала верхней одеждой, как раньше делала бабушка, пряча флягу с бражкой. Боже мой, подумать только, отныне и у нее есть свой маленький грязный секрет, мастерски припрятанный в укромном местечке.

- Я люблю Щегловск, - скажет ей Егор, - правда, очень люблю. Вся моя жизнь связана только с ним от начала и, пожалуй, до самого конца.

- Не надо, не говори так! – Милена поежится на этих словах, хоть по лицу Егора и пробежит довольная, умиротворяющая улыбка.

- Так все-таки, Михайловск или Приморье? – спросит он.

- Наверное, ни один.

Ни Михайловск, ни Приморье не подарили ей ничего на будущее. Как раньше бывало с детскими одежками, что покупались впрок или на вырост. Всегда было что-то, что можно использовать через год или, может быть, два. Но Михайловск, и Приморье, напротив, оставили ей все на память; то, что можно доставать из высоких антресолей, распутывать тугой узел и вытряхивать пеплом прошлого на чистую простыню настоящего. Города-призраки, в которых другие, точно такие же, как и Милена, искали счастья, но ничего не находили. Так и не пустив корней, уходили в забвение, ускользали мрачными тенями, стирались в памяти и со страниц старых фотоальбомов.

Однажды она видела и Рому. Прошло лет пять или шесть после развода, неважно. Важно было иное. Крупным шагом он направлялся к машине, черной и скользкой после дождя, в руках неся набитые донельзя пакеты с продуктами из магазина. За ним семенила молодая и привлекательная женщина, которая на ходу рылась в кошельке и что-то бормотала о высоких ценах. Позади беззаботно вышагивали двое мальчишек, близняшки или двойняшки, но это тоже было неважно. Они громко кричали, размахивая руками и кривляясь, будто до сих пор играли в игру, еще начатую дома. Рома, утративший юношескую худощавость и обретший незначительное брюшко взрослого мужчины, довольно улыбался, укладывая пакеты в багажник, открывая двери мальчишкам и переглядываясь с женщиной той самой улыбкой, какая зарождается на устах давно женатых людей. Глупо, но Милена обратила внимание на ногу этой женщины, ее размер. Нет, разумеется, это была не она.

Машина легонько качнулась и поплыла вперед, оставляя Милену позади. Интересно, думала она, Рома спит только с этой женщиной или еще с какой? Хранит ли верность, преданность? Или в их прихожей так же появляются чужие туфельки? Рада ли свекровь? К тому моменту родители Ромы тоже претерпели некие семейные изменения. Это произошло в первый год их переезда. Одним вечером позвонил свекор, сразу же попросил передать трубку сыну. Голос у него был измученный, отчего Милена ненароком решила, не приключилась ли беда со свекровью?

Рома слушал отца сдержанно, часто сводя красивые брови на переносице и наматывая телефонный шнур на указательный палец. Он нервничал.

- Ну и козел же ты! – наконец разразился Рома, что Милена подпрыгнула на месте. – Старый похотливый козел!

И бросил трубку. Отдышавшись, перезвонил уже сам.

- Как ты мог! – кричал Рома. – Что теперь люди будут думать о нас?

Спускавшись каждый раз на вечернюю прогулку, свекор невольно встречался с соседкой, жившей этажом ниже, тоже любившей прогулки перед ужином. Сначала они мило беседовали, а потом в один не очень прекрасный день свекор собрал свои вещи и спустил их на этаж ниже.

- Как ты мог бросить мать?

- Нечего на меня орать! – голос свекра окреп и отчетливо зазвенел в телефонной трубке. – Сопляк! Ты тоже ее бросил! Скажи не так?

Рома дышал часто, шумно. Его красивое лицо покраснело от злости и досады, но вероятнее всего и по большей части от правды.

- Сколько я мог жить в этом концлагере? – вопрос, который и отец, и сын задали одномоментно.

Дальше Милена не слышала разговора, ибо ушла на кухню и уселась за их маленький, такой тесный столик. Ей не хотелось подслушивать мужа, хотелось, чтобы он сам пришел к ней и поделился бедой, хотел найти в ее объятиях утешение. И он нашел. Они занялись любовью прямо на столе, а после она баюкала его, как маленького мальчика, поглаживала по спине и шептала ласковые слова, пока Рома редко всхлипывал от горечи, повторяя: ненавижу его.

Когда спустя столько лет полного, плотного и привычного одиночества она увидела парня с фотоаппаратом в руках, сидящего за столиком кафе и извиняющегося перед Ульяной, в трезвой голове, давно не занятой туманом влюбленности и, упаси боже, любви, прозвенел тревожный звоночек. Только вот тогда она не поняла смысла тревоги. Чего ей следует бояться? Разве двадцатилетний парнишка может причинить ей больший вред, чем тот, который она пережила?

4

В этом году липы зацвели рано; заблагоухали, топя аллею в меде. Во всем виновата ранняя весна, что пришла так неожиданно. От цветущих яблонь, растущих в университетском дворике и бесцеремонно пускающих пьянящие ароматы в окна аудиторий, просто спасу не было. Бедные, опьяненные лихорадкой теплой весны и близкого жаркого лета, студенты сходили с ума, вертели головами, выглядывая в открытые нараспашку окна, прислушиваясь не к лекциям, а к звукам природы.

- Невозможно работать в такой обстановке, - жаловалась Лара, снимая пиджак и расправляя его на спинке своего стула. – На улице красота, а у меня пары до половины девятого вечера. Егор Андреевич, вам не кажется, что как-то несправедливо распределили нагрузку между преподавателями вашей кафедры?

Егор смеялся и сам все поглядывал в раскрытое окно своего кабинета заведующего кафедрой, из которого бьющий солнечный свет, как обычно, нагревал спинку его кресла. В эти весенние дни он чувствовал себя по-особому, даже слегка непривычно. Моложе. Будто не ему скоро стукнет сорок, а именно он тот восемнадцатилетний паренек-первокурсник, что растянулся на скамейке университетского дворика, подложив под голову рюкзак, и громко смеется вместе с остальной компанией новых друзей-одногруппников. Заметив своего преподавателя, парень подскочил на ноги, но Егор лишь помахал ему рукой, как сделал бы это приятель приятелю. И вся компания помахала Егору в ответ. Хороший нынче первый курс, дружный. Рассудительные и внимательные ребята, из которых выйдет толк.

- Представляешь, мне сегодня на столе кто-то оставил стихи, - загадочно сказала Лара.

- Стихи?

- Любовные!

- Любовные?

- Представь!

- Ну-ка покажи!

Егор быстрым взглядом окинул строчки, показавшиеся ему очень знакомыми. Ну разумеется. Дима Кузьмин. Наконец-то разродился, но… кто бы мог подумать? Егор расхохотался.

- Ты чего? Хорошие стихи! Не смей смеяться! – сквозь смех сердилась Лара, заливаясь краской. – Это же собственного сочинения, верно?

- Думаю, да. – И Егор снова прыснул.

Господи, о чем только думают студенты, а? Ну какая может быть любовь, если через месяц сессия? А Кузьмин ему уже второй раз сдает зачет, чтоб его черти взяли, Пушкин, блин.

И все же… разве его собственные мысли не заняты одной молодой особой? Как все это необычно для него, в новизну. Он как будто восстал из пыли, отряхнулся и раскрыл широко глаза, готовый уже ко всему.

Сегодня он оставил Захара, склонившегося над учебниками, но также видел, что Захар все время отвлекался на новые фотоснимки, сделанные в прошлые выходные.

- Стой тут, - командовал Захар, наводя объектив на Егора, - вот так, хороший мальчик.

- Это последний раз, когда ты меня фотографируешь!

И Егор прикрылся рукой, сдерживая улыбку.

- Будет что потомкам показывать.

Это были прекрасные выходные, проведенные вместе. Они выезжали загород, ходили в кино, а потом весь вечер воскресенья гуляли по набережной Щегловска. Рядом постоянно стрекотал затвор фотоаппарата, Захар не переставал болтать, и сердце Егора трепетало от радости, видя на лице Захара улыбку. Захар – сильный парень, волевой, сумеет пережить все любовные и прочие тяготы, пусть получится это сделать и не с первого раза. Да и вряд ли кому-нибудь вообще удавалось отвертеться от переживаний, при этом не разбив сердца.

Сегодня у Егора и Захара экзамен. Первый в летнюю сессию. Захар сдает, а Егор принимает.

Захар листает учебник, вяло и лениво, наскоро повторяя выученное. Июнь уже полностью растворился в воздухе, отчего учеба отнимает больших усилий: преподаватели мечтают об отпуске, студенты в свою очередь о каникулах.

- Может, после экзамена куда-нибудь сходим?

- Давай, - соглашается Захар, и от Егора не ускользает юношеская искорка, вспыхнувшая в глазах Захара, - только право выбора места за мной, идет?

- Идет.

Егор спускается по лестничному пролету, выходит на залитую светом аллею. В утренние часы здесь неповторимо, будто каждый раз на рассвете мир рождается заново, потому что иначе Егору трудно объяснить, почему спустя много лет он до сих пор околдован этой неземной красотой и сладко-удушающими ароматами конца весны и начала лета.

Сегодня жаркий день, впрочем, жара приятна. Егор не стал одеваться официально на экзамен – сегодня совершенно не то настроение, ни у него, ни у студентов, да и вообще, учитывая его романтический настрой, он планирует небольшой подарок своим студентам. Идея пришла неожиданно, словно порыв долгожданного свежего ветерка в знойный час, и он подумал: отчего бы и нет? Он движется вдоль лип, вдоль длинных и коротких лавочек, на которых уже полным-полно народа, и молодых, и стариков. Они смеются, болтают ногами и размахивают руками, у кото-то упал рожок с мороженым и залп заливистого смеха разлетелся по всей аллее. Жизнь… вокруг него одна сплошная жизнь, и нет ей конца. Он останавливается напротив фонтана, сперва не отваживаясь подойти вплотную. Очень долгое время он избегал его, избегал даже легкомысленного и ничего не значащего взгляда в сторону этой штуковины, дарящей прохладу телу и радость глазу. Но не сегодня, сегодня он решится это сделать: присесть на парапет, погрузить в нагретую солнцем воду пальцы. Вода точно такая же, как и тогда, ничего не меняется. Делая глубокий вдох, он опускает полностью ладонь, затем ниже, еще ниже до самого предплечья. На дне холодно.

Он закрывает глаза.

- А ты правда в том красивом доме живешь?

- Правда.

Открывает – все то же. Она всегда будет рядом, где бы он ни находился. Но, наверное, пришло время отпустить, позволить самому себе жить дальше и позволить ей быть там, где она заслуживает быть больше всех, – на свободе.

Оборачиваясь, Егор ищет окна своей квартиры. Вон они. Там, внутри, сейчас Захар – единственный, кто наделял смыслом его жизнь в последние года, кто не позволял ему опустить руки и сдаться. Раскрытая ладонь соприкасается с глянцевой поверхностью воды, они принимают форму друг друга, становятся единым целым, и Егор ощущает, как до этого тревожная вода успокаивается, застывает и перестает пульсировать. Теперь он чувствует сплошь собственные дыхание и сердцебиение. Здесь и сейчас прошлое соединилось с настоящим, чтобы решить: быть будущему или нет…

- Егор.

Она удивилась больше его самого. Машинально рукой пробежала по свободным прядям волос, привычно заправляя одну, самую настойчивую, за ухо. От одного только этого жеста у Егора перехватило дыхание.

- Вот же неожиданность, - Катя улыбнулась. Сможет ли он когда-нибудь разлюбить ее улыбку? Хватит ли сил? – Проходи скорее.

Она широко распахнула дверь.

Минуту-другую Егор сомневался.

- Проходи, - настойчивее попросила она, и он сделал шаг.

В их с Алексеем квартире он никогда не был. Не в центре, но район хороший. Как поговаривали, квартира досталась Алексею за особые заслуги в работе, и Егор смутно догадывался за какие такие заслуги, и потому лишний раз не задавал вопросов: меньше знаешь, крепче спишь.

С той последней встречи они не виделись почти год, и, наверняка, оба изменились, однако он боялся поднять на нее взор: заметить те резкие черты изменений, которые тенью сумрака разделяют тот день и сегодняшний. Зачем он снова здесь? Егор и сам и не знал точного и развернутого ответа. Правдивый ответ всегда был такой: тянет. Тянет к ней, и ничего не поделаешь. Он пытался, правда пытался забыть, выбросить из головы, найти что-нибудь еще в жизни, к чему бы тянуло точно с такой же силой, что лишало бы сна и желания есть и пить, что не давало бы покоя. Он искал и ничего не находил. И разве можно заменить тягу к человеку чем-либо иным, инородным, искусственным, что имело бы способность обманывать разум настолько?

- Я думала, мы больше никогда не увидимся.

- Я тоже так думал.

- Как ты живешь? – с той же теплотой и добротой.

Егор сглатывает обиду.

- Лучше всех, - стараясь улыбаться от души. – Профессором еще не стал.

- Пойдем, я тебе его покажу.

Нет-нет, чуть не вырывается у Егора, не надо, не хочу, ведь я пришел смотреть не на него, а на тебя. Может быть, в последний раз, кто знает, потому что вскоре он научится ее больше не любить. Но вместо этого он кивает, слегка глупо и как-то нервно, будто нестерпимо долго ждал, когда же она предложит. Катя берет его за руку и ведет по их небольшой квартирке, скупо обставленной мебелью. Пахнет домашней едой и кипяченым молоком, бесконечной стиркой и еще чем-то новым, пока Егору неизвестным. Ему трудно сосредоточится или отвлечься, потому что он чувствует только ее руку в своей, и его захлестывают воспоминания, когда одними кончиками своих пальцев он мог очертить контур ее тела, такого невесомого и недоступного. Что тогда, что сейчас – она неуловима для него.

Она ведет его в их с Алексеем спальню, куда войдя, Егор моментально и рефлекторно отворачивается в сторону. Он не желает быть гостем этого места, где он третий лишний, и где ему не следует быть.

- У вас уютно…

- Тише, - перебивает она, поднося указательный палец к губам, - тише!

И улыбка пробегает по ее лицу. Совершенно новая, какую он никогда не видел, какую она не дарила еще никому, Егору во всяком случае точно.

- Только-только уложила! – шепчет так, будто кошка мурлычет.

Младенцев так близко Егор за всю свою небольшую и довольно-таки незрелую жизнь ни разу не видел. Представлять - представлял, слышал, как они орут из-под щелей соседских дверей, как орут из своих неуклюжих, похожих на гигантские яичные скорлупки, колясок, вечно что-то требуют, и все в округе ими умиляются. Да и собственно, чему там умиляться? – все на одно лицо, красные и сморщенные, и пока не скажут кто это, не разберешь – мальчик или девочка.

Ребенок спал, чуть причмокивая губами и попискивая, как мышонок. Не красный и не сморщенный. Впервые Егор пристально оглядел Катю с головы до ног и обратно. Он не видел ее, пока она вынашивала мальчика, не мог судить, какой она была в то время, и вряд ли полноценно понимал, что лежащий в колыбели ребенок – часть тела этой хрупкой и тонкой девушки. Зато все это видел Алексей, он был частью и ребенка, и Кати, он был неотделимой частью их жизни. Короткий и стыдливый взгляд на ребенка, и внутри, в глубинах души, зашевелились плохие чувства, как гнилой клубок змей, отчего все самое отвратительное, что было в Егоре, – все поползло наружу: ненависть к Кате, Алексею, их маленькому невинному сыну, к их глупой квартирке не в центре, где нет ни деревьев, ни аллей, ни - уж чего там - фонтанов. Даже ни единой книги! Разве Алексей будет тратить время своих деловых вечеров, читая вслух детские книжки? Егор обвел спальню презрительным взглядом, имелась бы какая-нибудь сверхсила, то он бы взорвал тут все к чертовой матери. Он искал, боже, что он ищет? Следы? Следы любви или следы нелюбви? Тайные доказательства того, что те двое, кто собрался под этой крышей, чужие друг другу и нужно это срочно исправить? На прикроватной низенькой тумбочке блестела заколка, та самая, которую он снял с ее волос, распуская их по плечам, наслаждаясь ими, запоминая их запах, будто впереди всего одна минута до конца света, а все, что у него имеется из драгоценностей – только этот аромат. Почему не я? Почему? Только и вертелось в голове.

Ее губы неслышно задвигались.

- Что? – выдавил из себя Егор.

- Захар. Его зовут Захар.

- Славное имя. – Следующие слова дались ему еще тяжелее: - Значит, Захар Алексеевич?

Она хитро улыбнулась.

- Похож, - продолжал Егор, - на Алексея, да?

- Ты так думаешь?

- Вообще нет, честно нет, я не знаю… просто хотел сказать что-нибудь приятное…

- Приглядись внимательнее.

- На тебя? – неуверенно предположил он.

Ее лицо просияло, смягчилось, и он заметил тонкое кружево морщинок в уголках глаз, этих драгоценных глаз, что он так любит. Она протянула к нему руку, коснулась щеки нежной ладонью, выдохнула: Егор!

Он делает шаг назад, и рука ее на миг похожа на одинокую птицу с распростертыми крыльями, замершую прямо посередине неба, а потом бросилась вниз и ударилась о бедро.

- Не надо, - срываясь в голосе, говорит он, - больше не надо так со мной. Я… отныне я не попрошу от тебя большего.

С минуту они молчат, охваченные тяжестью положения. Она прячет руки за спиной, разглядывая пол, впрочем, как и он.

- Наверное, я пойду?

- Подожди, - склоняется над ребенком и бережно подкладывает под него заботливые руки, - пожалуйста, возьми его! Пожалуйста!

- Нет, я не буду, я не умею держать детей!

- У тебя получится!

- Я неуклюжий, могу уронить. Правда, не стоит.

Ее взгляд настойчивый:

- Ради меня!

Егор раскрывает ладони и протягивает руки ей навстречу, и вот уже ощущает это странное нечто у себя на груди: маленькое, теплое, плотное, как игрушка, плюшевый медведь, только живое. Мальчик не шевелится, спит крепко, а Егор не двигается и не дышит, боится даже моргнуть: махнет ресницами, и ребенок вывалится. Его одолевает смесь странных, удивительных, неизведанных чувств, от страха до восторга, от гнева до спокойствия, а низ спины пробирает мелкое покалывание, сильнее знакомого сладкого возбуждения.

Мальчик зашевелился, зевнул, кажется.

- Катя, возьми! – Егор запаниковал. – Скорее, пожалуйста! Забери его!

- Покачай Захара!

- Что?

- Покачай! Успокой!

- Я не умею.

- Попробуй!

- Забери!!!

Она шагнула к нему, приближаясь вплотную, и Егор почти расслабился, вздохнул с облегчением, намереваясь отдать сына матери, но вместо этого Катя обхватила и ребенка, и Егора руками, заключая их в мертвую хватку.

- Вот так, - она качнулась из стороны в сторону, - все просто.

Пораженный, Егор забыл, как дышать. Такого он не ожидал. Слишком близко, слишком мучительно для него. Долго он не продержится.

- Спасибо, что пришел.

- Не за что.

- Нет, правда. Я хотела тебя увидеть, хотела попросить тебя.

Они все медленно раскачивались, находясь в опасной близости друг к другу, отчего у Егора уже начинала кружиться голова.

- Мне неловко говорить такое, - она кротко улыбнулась и мгновенно спрятала улыбку под ниспадающей прядью волос, - но, уверена, ты поймешь меня. Ты ведь знаешь, что ни у меня, ни у Алексея нет родных. Есть, конечно, приятели, друзья, но… Егор, пообещай, что если с нами что-нибудь случится, то ты позаботишься о Захаре! Нет-нет, я не прошу тебя брать на себя всю ответственность, просто пообещай быть ему другом, хорошо? Пообещай, всегда говорить ему, что я любила его. Ты даже не представляешь, каково это – знать, что мать тебя любила!

Катя сорвалась и заплакала очень тихо, одними слезами без рыданий.

- Я…

Егор не успел ответить, потому что в дверях показался Алексей.

- Воркуете, голубки? – тон насмешливый, властный.

Егор и опомниться не успел, как Катя лишила его младенческой тяжести и вернула ребенка в кроватку, словно ничего и не было минутой ранее. Лишь грузное чувство, подобно груде камней, оседало на руках, познавших доверие, и на душе Егора.

- Цветы бы хоть в вазу поставили, что ли! – Алексей помахал букетом.

Цветы: ошибка Егора. Он так и не отдал их Кате. Едва увидел ее снова, потерял равновесие, и забыл про букет, который так тщательно выбирал. Оставил где-то его, наверное, в прихожей или еще где, точно не помнит.

- Хватит! – Егор выступил вперед. – Не смеешь говорить в таком тоне!

- Отчего же? Кажется, не я приперся без приглашения в чужой дом, и не я обнимал чужую жену!

- Я пригласила! – Катя выхватила из рук мужа букет и отпустила в его сторону многозначительный взгляд, удаляясь из комнаты.

- Тогда все понятно! – съехидничал Алексей. – Это многое объясняет!

- Будь добр, замолчи. – Отозвался Егор. – Я твоим сарказмом сыт по горло. Ты уже и так получил все, что хотел. Неужели тебе мало? Что ты еще хочешь от меня?

Алексей остановился у кроватки, подоткнул одеяльце.

- Красавец! Всегда знал, что у меня будет сын, кровь и плоть. – Он усмехнулся. – Плоть и кровь, прямо как в твоих книжках, да? Помню раньше, еще в детдоме, лежал по ночам без сна, жизнь себе будущую придумывал. Или, как сейчас модно говорить, планы строил. Так вот, лежу и думаю, что у меня будет много-много вещей, все что угодно, все что душа пожелает, и это все мое. Исключительно мое. Не общее, где каждый норовит своими гнилыми зубами в кусок впиться и оттяпать побольше; когда не придется прятать всякую мелочь по тайничкам и бояться закрыть глаза на секунду, чтобы какая-нибудь сволочь твой тайничок не обчистила. Понимаешь меня?

- Понимаю. Но вот только я в чем виноват?

- Виноват, - его нервный рот дернулся в кривой ухмылке, - виноват. Спрашивает еще. Тогда я тебе объясню. Я годами нарабатывал авторитет. Ты вообще представляешь, как сделать так, чтобы одно дерьмо зауважало другое дерьмо? Вот я этому научился. И меня зауважали. У меня появилось кое-что свое. Если ты до сих пор ничего не соображаешь, то объясняю. Ты протянул свои нахальные рученьки к моему, уже имея все! И тебе было плевать, ты был наглым сынком мамки, которая ухватила за яйца престарелого мужика побогаче.

- Замолчи, ублюдок! – Егор схватил Алексея за ворот рубашки, отчего ткань в его стиснутых пальцах противно заскулила; на пол упала пуговка от верха.

- Ты, Егор, всегда был такой. Только угрожаешь, но не действуешь. Вот я бы на твоем месте набил бы морду, а ты озираешься, боишься, что выпустишь агрессию на волю и Катьку испугаешь. Боишься, что она углядит в тебе подонка, как твой папаша. Что, Егорка, не ожидал? Думал, я ничего не знаю? Ну извини, что так вышло.

Юрка… как же так? Когда ты успел ему все рассказать? Пальцы сами разжались, бессильно сползли по дороговатой ткани. Неужели он прав? Неужели от того Егор медлил, что страшился показаться тем беспризорным мальчишкой, которого гонял по всей квартире отец, и тем злым, очень-очень злым сыном, поднявшим руку на отца? Нет, он не такой, все в прошлом, он изменился, стал другим. Он больше не боится. Или?

- Сын – мой, Катька - моя. А тебе придется ходить кругами вокруг да около, как псу помойному, и ждать, пока я соизволю бросить тебе кусочек пожрать. Ну что? Хочешь жрать? По глазам вижу, что изголодался. Только запомни, жрать ты будешь остатки, мои остатки! Понял? Ты же уже однажды доедал за мной, как оно, понравилось? Думал, не узнаю, что ты трахнул мою жену? Но так быть вторым это ничего не значит. Имеет значение всегда первый раз, а первый раз, я скажу тебе, вышел охеренным. Она тебе не похвасталась?

Как Егор оказался сверху на Алексее, он никогда не вспомнит. Будет помнить страшный хлюпающий звук, брызги крови, плач Захара и крики Кати. Она выплеснула на него ведро воды, разве это было ведро? Наверное, уже сам придумал, что это было ведро. Холодная вода его остановила, как ошарашенный он отскочил от распластанного Алексея, лицо которого теперь трудно узнать. От вида этого кровавого месива и вида своих рук Егора тошнило. Он огляделся. В ушах звенело, в висках пульсировала кровь, а по венам злостью и ненавистью разливались слова Алексея.

- Ублюдок.

- Ты покойник, Матвеев. Клянусь тебе, что покойник. Тебе это так не сойдет.

- Да пошел ты в жопу.

Егор поднялся на ноги. Наконец нашел того, кого искал. Катя, прижимающая к себе плачущего ребенка.

- Пойдем со мной.

- Что? – прошептала она.

- Уходи от него. Я знаю, что ты не любишь меня, но плевать. Я всегда любил тебя, с первого дня, с первой встречи, я всегда буду любить тебя. Бери Захара, и пойдемте со мной. Я умоляю тебя.

Она поглядела на Алексея.

- Что смотришь? – заорал он. – Отвечай, раз он спрашивает!

Она покачала головой: нет.

- Почему? – тоже заорал Егор. – Почему? Почему он? Что со мной не так?

Нет. Нет. Нет.

- Да пошли вы! – в сердцах выкрикнул он.

И вылетел прочь из квартиры. Мокрый, весь в грязи и крови он брел куда видел и не мог остановиться. А еще он думал, что их треугольник чересчур сомкнул грани, тык-впритык, что не выбраться живым. Если Алексей выполнит свое обещание, отомстив ему, то насрать, значит, так тому и быть. А еще он думал, нет, больше желал, чтобы Алексей сам куда-нибудь исчез, испарился, да хоть сквозь землю провалился. Егор замедлил шаг: в груди боль полыхала огнем, и вместе с ней ярость не давала успокоиться, подкладывая дровишек. Со всей силы он ударил кулаком по кирпичной стене здания, еще раз, еще. Бил до тех пор, пока из глаз не хлынули слезы, жгучие, обидные, обильные, а из головы не исчезла ужасная, леденящая кровь мысль: он жалеет, что не убил Алексея.

Все последующие дни Егор честно ждал ответного удара. К чему скрывать, даже надеялся. В те дни он чувствовал себя хуже некуда, лучше были только руки, к которым невозможно прикоснуться. Синего, фиолетового, местами черного цвета. Разумеется, что так он умудрился убить их не об Алексея, а об ту кирпичную стену, ни в чем не виноватую.

Мама так и ахнула, когда увидела его в тот вечер. Чуть сознание не потеряла; рыдала и заваливала вопросами, пока он смывал в раковине кровь.

- Мам, извини. Я устал.

Это все, что он ей тогда сказал. Как же эгоистично! Наверняка в тот вечер он был уверен, что удача повернулась задом только к нему, что только ему не повезло в любви. Да и вообще, что жизнь дрянь только у него. Эх, молодость. В молодые годы каждый эгоист, каждый в первую очередь думает о себе, и лишь спустя годы понимает, каким же дураком оказывался. Быть эгоистом непозволительная роскошь, как и быть молодым, впрочем, в зрелом возрасте быть эгоистом – непозволительная глупость, а встречать эгоистичную старость – просто непозволительно.

На занятиях Егор присутствовал физически: тело приковано к деревянной скамье, руки к столешнице, перед глазами куча учебников и раскрытая тетрадь. Но мысли его находились далеко за пределами; в себя его приводил толчок в плечо сокурсника или чей-нибудь громкий, но полный тревоги, голос: эй, ты чего? Проснись! Пара закончилась!

На автомате он сгребал личные вещи в рюкзак, вместе с остальными покидал аудиторию, перебирая ногами словно в тумане, и оказывался в неизведанном ему месте полностью потерянным. Где он? Куда дальше? Впору бы схватиться за волосы и завыть! Волчонок, волчонок, что же ты натворил? Ты же мне обещал прожить счастливую жизнь! Я расстроил тебя, отец, не сдержал обещанных слов, подвел…

После окончания занятий он завел привычку слоняться по Щегловску, бродить по закоулкам, пока позволяла погода – сидеть в тиши дремлющих спальных районов и созерцать вокруг себя пустоту. Иногда это помогало, дарило мимолетное успокоение: он находил нужные оправдания себе и другим, еще чуть-чуть и был готов отпустить. А иногда разговор с самим собой приносил сплошное разочарование и очередную злость. Егор вскакивал с лавки, подхватывал рюкзак и искал новое место для утешения.

В тот день он впервые за долгое время увидел Юрку. Тот переминался с ноги на ногу за стеклянной дверью университетского входа. Вид тощий, запуганный, глазами стреляет туда-сюда. Заметив его еще из холла, Егор нерешительно сбавил ход. После всего услышанного от Алексея меньше всего хотелось видеть Юрку, друга, наверное, уже бывшего. Одновременно хотелось спросить его «как же ты мог?» и начистить морду предательскую. Набравшись терпения, он смело дернул ручку двери на себя и, миновав крыльцо походкой несомненно твердой и не терпящей остановки, уже повернулся к Юрке спиной, как услышал:

- Егор, подожди!

Не обращая внимания он двигался вперед, покрепче втиснув руки в карманы, будто в них есть надежная защита, броня или панцирь.

- Да подожди ты!

Он резко обернулся:

- Чего тебе?

- Ты, наверное, не в курсе…

- Что опять? Что ты, как бабка-сплетница, вечно мне сплетни приносишь? Не нужно мне это, отстань.

Юрка попридержал Егора за рукав куртки скрюченными от холода пальцами, кожа на них была мертвенно-бледная с сине-красными прожилками. Прямо как у мертвеца. Егора передернуло.

- Подожди-подожди, я искал тебя все эти дни, где тебя черти носят? Но не об этом сейчас. Я не знаю, как тебе сказать… с чего начать-то. Может, лучше куда-нибудь в тихий закуток зайдем?

Лицо у него имело точно такую же бледность, тонкие губы с постоянными трещинками тряслись то ли от холода, то ли от страха, с которым Юрка все озирался по сторонам, словно кто-то мог заметить его.

Нехотя Егор согласился. Они завернули в университетский дворик - у Егора не имелось большого желания вести Юрку к себе домой, видеть, как он привычным делом скинет с себя верхнюю одежду, носком правой ноги стянет ботинок с левой, то же самое проделает с правым ботинком, беспорядочно побросает их на коврике в прихожей. Нет, он не готов его прощать, может быть, потом как-нибудь.

- Тут кое-что случилось, - Юрка шмыгнул носом.

- Ты во что-то вляпался, да?

- Я в полной жопе.

Вода в фонтане затревожилась, несколько раз с лихвой накрыла ладонь Егора, утопила ее, точно бумажный кораблик. Он открыл глаза, стряхнув старое воспоминание. Девчушка лет пяти-шести, рыжеволосая. Улыбается, играясь крохотной ладошкой с водой. Черпает и подбрасывает вверх, а от брызг, летящих во все стороны, щурится и смеется.

- Холодная, - говорит Егору, намекая, что он слишком долго держит руку в воде, а сама немного пятится – стесняется взрослого, но все же ей ужасно любопытно.

- Ничего, я взрослый – мне можно, а вот тебе – нельзя, заболеешь, и летом без мороженого останешься.

Она тряхнула рыжей копной и призадумалась. Егор подавил в себе желание рассмеяться от ее серьезности.

- Я люблю мороженое. А ты любишь?

- И я люблю. Шоколадное. А тебе какое нравится?

- На палочке. Мне мама купит. А тебе мама тоже мороженое покупает?

- Покупает, - все-таки он рассмеялся и, проследив за детским взглядом, наконец обнаружил маму, сидящую на лавочке и внимательно следящую за дочерью. Егор подал ей рукой знак: все в порядке, вам нечего боятся.

Девочка взобралась на парапет и побежала вкруговую, оставляя в памяти Егора развевающиеся волосы и подол желтого детского платьица. Желтого как само лето.

Он будет помнить ее не девушкой, светлой стороной его сердца. И уж тем более он не запомнит ее той, какой видел в последний день, темным уголком души. Он будет помнить ее девчонкой, сидящей вместе с ним на парапете фонтана. Вот она подставляет ладонь козырьком ко лбу и деловито щурится, и в это краткое мгновенье ее глаза блестят, наполняясь глубоким цветом. Они смеются, и он украдкой касается ее плеча своим плечом. Он никогда не просил много. Достаточно было увидеть улыбку, в которую влюблен, чтобы на целый день ощущать себя самым счастливым мальчиком на свете. Потом они не спеша пройдутся по аллее до автобусной остановки, он купит по стаканчику шоколадного мороженого и как всегда свое отдаст ей, пропустят первый автобус, и, дождавшись следующего, она лихо впрыгнет на ступени. Когда автобус тронется с места, к тому моменту она уже будет у заднего окна, будет на прощание махать ему рукой, и однажды отправит воздушный поцелуй, а он решит, что это не какая-нибудь девчачья штучка, а самое настоящее проявление ответных чувств, и зардеется. Сердце бешено заколотится, и еще несколько минут он будет стоять, провожая глазами удаляющийся автобус.

Весь тот разговор, давно смытый многолетними дождями, с Юркой он ощущал, как дух из тела гулкими толчками выбивается наружу. Всех слов не разобрать, они в одночасье утратили свой смысл – до него долетали обрывки фраз, как бывает, когда разлетаются по воздуху и поднимаются высоко в небо кусочки обугленной и тлеющей бумаги. Дух взлетел и повис над их головами: рыдающий Юрка, судорожно заламывающий руки, и молчаливое каменное изваяние Егора.

После он будет часто видеть один и тот же сон. Темная дорога, проблеск автомобильных фар, женские руки, сжимающие руль, и дальше – ничего. Обычно на этом эпизоде он просыпался, будто чуял, что дальше его снова не пустят; массивная дверь заперта, а у него нет подходящего ключа. С тяжелой головой и ломотой в шее и плечах он поднимался с постели, бродил по предрассветной квартире и, в конце концов, находил утешение на балконе с нераспечатанной пачкой сигарет. Ему нравилось смотреть на дым, в сизом воздухе становящимся густым и обволакивающим, точно шаль или покрывало, которым можно было укрыться, спрятаться, погасить собственный смысл. Бывало, ему казались мелкие, зависшие на доли секунды из размытого табачного дыма очертания, изображения лиц, фигур: он бережно дотрагивался до них кончиком пальца, но они все равно ускользали. Еще сильнее ему нравилось в минуты одиночества глядеть сверху на сонную аллею, которая хранила шаги и голоса его любимых людей. Роберт. А теперь и она. В нижних ящиках рабочего стола отчима, а уже и Егора, отныне пусто. Больше нет тетрадей, блокнотов с рассказами, записками и прочей чепухой. Он не пишет, в этом больше нет потребности, в его голове – тишина, отзвучали голоса.

На самом деле сны ему стали снится гораздо позже; когда уже утихнет эхо событий, когда он сумеет спокойно говорить с мамой о случившемся, когда в этих тоскливых беседах к горлу перестанет подступать комок. Единственное, что он не понимал: к чему эти сны? Что они хотят от него?

Тогда из бессвязных и быстрых Юркиных фраз он ничего толком и не поймет. Юрка – пулемет, тараторил и тараторил, обливаясь горькими слезами.

Он остановит его:

- Пожалуйста, повтори все сначала.

И Юрка начнет все заново. «Их машина вылетит на встречку и лоб в лоб ударит в морду другой легковушке».

Это уже благодаря следствию будут известны все подробности, каждая деталь, каждый ход. Соседи расскажут, что видели Алексея на красной или синей, нет, белой, кажется, машине. И откуда у таких молодых машина? – будут задаваться вопросами они. – Она не работает, с ребенком сидит, а он один работает! Подумать только! Делишками темными занимаются не иначе! Другие соседи увидят, как молодая парочка молодоженов поздно вечером выскочит на улицу, будут шуметь, кричать, ох, как они ругались! И это подтвердят соседи, живущие через стенку: ругались, ругались, и посуду били, и девушка визжала, а как только ребенок появился, так и тот подвывал им, в общем, шумные они были ребята – спать мирным людям не давали!

При ударе Алексей, сидевший за рулем, вылетел через лобовое стекло, а Катя осталась в салоне. Водитель легковушки тоже не выжил - его не довезла до больницы скорая помощь. Оказывается, понапрасну ждал Егор холодной и расчетливой мести. Мстить на тот момент уже было некому.

- Мне надо затаиться, лечь на дно, - скороговоркой скажет Юрка.

И Егор не придаст его словам значения. Он пропустит звериный, пульсирующий по венам страх друга мимо ушей. Вспомнит после, как Юрка в ходе разговора постоянно дергал ногой и скаблил скрюченными пальцами руки-ледышки, зыркал, словно ждал кого-то или, наоборот, выслеживал. Вел себя, будто невротик, - подумает он озадаченно, когда начнет сопоставлять факты, отбрасывая последнюю, самую печальную и, пожалуй, самую верную мысль. Курьер, привези-отвези, с одного адресочка в другой. Ох, Юрка, Юрка, как же ты так умудрился вляпаться? Но самое ужасное - что втянул его в эти темные дела Алексей. Егор и раньше допускал мысль о криминальных историях Алексея, впрочем, всегда находил глупое и самонадеянное оправдание: своих он никогда не втянет, не допустит. Ошибся. Как и ошибся в роде этого запятнанного, уже никому не нужного на сегодняшний день прошлого.

Одним вечером он придет домой после затяжной и изнурительной прогулки. Дул сильный северный ветер, отчего температура резко упала. Но Егор не обращал внимания, все шел и шел вперед, ожидая, когда порывы ветра настолько заморозят голову, что в ней не останется ни единой мысли, ни единого вопроса. Он возвратится, да, действительно за все это тяжелое время он по-настоящему и целостно возвратится домой и расскажет все маме, подводя ее к главному; тому, что уже на много ночей лишило его сна. Мальчик. Что будет с мальчиком?

На удивление, мама не заплачет. Скажет, что-нибудь придумаем. В ответ Егор кивнет: придумаем. Не замечая времени, в полной тишине, нарушаемой боем часов из кабинета отчима, они просидят до самой темноты, до тех пор, пока в окнах соседних домов зажгутся лампы, светильники, ночники, свечи. Егор подумает о соседях, которые вечно в курсе всех событий. И он же первым разломит ставшее священным молчание: а как быть с соседями? Мама поймает его взгляд, и протянет к нему свою ладонь: да плевать на них, вот что я думаю.

К знакомой пятиэтажке Егор приближался с опаской. Мелкая дрожь, будто его укололи иглой тысячи раз. Неожиданно для самого себя он перемещается в шкуру мальчишки, который нарочно задерживается во дворе, не желая возвращаться в дом; нет, он не боится отца, никогда его не боялся. Но воспоминания сильнее, они заставляют его съеживаться. Прошлое - слишком злобное животное, постоянно недовольно рычит и скалится, его лучше не тревожить и обходить стороной, чтобы лишний раз не нарваться на неприятности. Но было бы так легко это сделать, если бы этот зверь не сторожил порог будущего?

Не спеша он поднялся на нужный этаж и остановился напротив двери, теперь облезлой и внизу запачканной грязными следами от ботинок. Отца они с мамой не видели по большей мере лет сто, а по меньшей – с того дня, когда мама рано утром втихаря собрала их вещички, взяла за руку маленького Егора, и они выскользнули из этой квартиры в дребезжащий рассвет. Мама так и не развелась с отцом. Сначала она и вовсе не думала о другом мужчине, безнадежно надеялась, что отец придет за ними, а если не за ними, то хотя бы принесет с собой извинения, скупые и жалкие, – шутила она. Но он так и не явился. А больше замуж я не хочу, - как-то сказала она Роберту, - не в нем дело. И Егор заметил, как Роберт стеснительно накрыл ее ладонь своей и погладил кончиками пальцев ее запястье. Мама в ответ уложила голову ему на плечо – в такой позе они просидели чуть ли не весь вечер, правда, потом переругались, потому что Роберт вновь задымил сигаретой, а когда мама сказала ему, что от его дыма уже занавески на кухне задыхаются, Роберт рассмеялся и закурил вторую.

Егор надавил на звонок. Тишина. Еще раз. Затем постучал, сперва тихо и неуверенно, затем затарабанил громче. Может, и отца уже нет? Странно, а ведь подобной мысли Егор даже не позволял дать ростки, пресекал на корню. Интересно, если это окажется правдой, то что он почувствует? Боль? Облегчение? Неловкость? Вероятнее всего ничего. Они всегда были друг другу чужими, хоть и носили одну фамилию на двоих. Наконец раздался щелчок, и дверь отворилась. Матвеев-старший. Собственной персоной.

- Добрый день! Чем обязан? – нарочито вежливо поинтересовался отец.

От этой мутной вежливости Егора тошнило. Весь такой галантный, вот вам «здрасьте», вот вам «доброй ночи», заведет свою стихоплетную пластинку «шишли-мышли, сопли вышли», а потом нажрется как свинья и давай всех гонять по углам.

- Это я. Егор.

Отец протянул ему руку для пожатия:

- Андрей Михайлович. Очень приятно. Так чем обязан?

На отце из одежды были только трусы и цепочка из-под крестика. Вообще-то отец некрещенный и неверующий, но нательный крестик придавал ему вид порядочного и благоразумного человека, а уж цитирующего русских классиков тем более. Сейчас же блестела одна цепочка без крестика.

- Я Матвеев Егор.

Он все никак не мог выдавить из себя истину.

- И я Матвеев! – воскликнул отец. Правда, через секунду лицо его исказило гримасой неверия и какой-то легкой пренебрежительности. – Вон что. Ну заходи, раз пришел.

Сначала Егор чуть было не ответил, что постоит здесь, но быстро одумался – на лестничной площадке дела не решаются, и боком, стараясь не задеть отца, вошел в квартиру. В дом, в котором он родился.

Внутри ничего не изменилось. В лучшую сторону, разумеется, перемен нет, и вряд ли они предвидятся. А вот запустение здесь хозяйничает; пыль, стойкий запах перегара, курева и немытой посуды, окна без занавесок, пол без ковриков – Егор следуя отцовскому примеру прошел в обуви. В груди что-то уныло ухнуло, заскулило, и Егор, повинуясь краткосрочному пожеланию сердца, метнул взгляд в угол квартиры, который когда-то был его. Раньше там стояли стол для занятий и высокий табурет, рядом кровать, на которой он ворочался и мучился от бессонницы, потому что родители скандалили, сперва начиная от пугливого и настороженного шепотка и заканчивая криками и взаимными упреками, порой воздух рассекал знакомый звук, как всплеск или взмах хлыста, но Егор уже хорошо выучил этот звук. Кожа к коже. Не позволяя пучине прошлых лет затянуть себя обратно, Егор перевел взгляд на отца, стоявшего в стойке бойца, готового к обороне.

За отцовской спиной все тот же стеллаж с книгами. Поэты как им и положено смирненько покоятся на полочках, наблюдают за семейной драмой со своих заслуженных пыльных местечек.

- До сих пор поэзией интересуешься?

Отец обернулся на полки за спиной, нахмурился и сцепил руки на груди:

- И что?

- Ничего.

- Если ты пришел, чтобы с меня что-то трясти, так знай, что во всем виновата твоя мать! Это она сбежала, даже не предупредив, бросила меня.

- Ты мог бы ее вернуть, если бы захотел.

- У меня тоже, между прочим, есть гордость!

Что же, не поспоришь.

- Решили с маменькой квартирку мою себе прикарманить? Мол, папенька скоро откинется, а вот и сыночек подоспел. Наследничек, да? Так вот тебе, – он выложил перед Егором две дули, - хрен без масла! Ничего от меня не получите! Запомни, сыночек, и мамаше своей передай, как слышал!

- А мне ничего и не нужно от тебя. - Егор было засобирался уходить, громко хлопнув дверью, да только вот отцу он солгал. Ведь пришел к нему с просьбой, пришел умолять его. – Кроме одного.

- Я же сказал тебе, если ты не глухой, что ни черта от меня не получишь! И вообще, откуда я знаю, что ты мой сын? Твоя мать уже с пузом за меня выходила, может, кто другой ей присунул.

Егор довольно ухмыльнулся. Отцовская фраза его порадовала, пролилась бальзамом на кровоточащие душевные раны. Уж он точно его отцом не считает.

- Что ты скалишься, щенок?

Молча Егор вынул из внутреннего кармана документы. Теплая бумага, согретая его молодым телом.

- Мне нужно, чтобы ты подписал кое-какие бумаги. Только подпись, и я исчезну.

- Это еще что за фокусы? – подался вперед отец, выхватил документы и впился в них помутневшими глазами. Он так бегло перескакивал со страницы на страницу, что Егор верно догадался – зрение у отца ни к черту; но, естественно, отец этого не признает.

- Это бумаги на усыновление ребенка. Нам необходимо получить твое согласие. Больше ничего, я клянусь тебе.

Отец перевел взгляд с черно-белых строк на сына, глаза его стали влажными, с капелькой безумного света, и жадными, отчего у Егора холодок по спине пробежал. Затем надел очки и прочитал все от корки до корки.

- Мальчишка, значит.

- Да, мальчик. Время на исходе. На него претендует другая полная семья и у них в этом преимущество, потому ни я, ни мама не можем выступить усыновителями поодиночке.

- А как же вы без меня лично это дельце провернете?

Егор низко склонил голову:

- Есть лазейка.

Говорить ему об этом было неприятно. И он, и мама знали, что нарушают закон, что действуют не по правилам, но только таким способом они могли заполучить Захара. Они связались со знакомым Роберта, влиятельным человеком. Ох уж эти влиятельные люди! Сначала Егор говорил с мужчиной по телефону, сгорая со стыда и обливаясь седьмым потом. А когда клал трубку, то его трясло не хуже осеннего листка на ветру. Рядом сидела мама и ободрительно говорила: все хорошо, он бы одобрил, он бы все понял. И Егору чуть-чуть становилось легче. Спустя пару дней он сидел в кабинете этого мужчины, перекладывая папку с документами из вспотевших ладоней на колени, и обратно, осипшим голосом рассказывал историю рождения Захара.

- Такое с кондачка не решается, - откинулся на спинку стула отец, и трусы на его дряблых ляжках собрались гармошкой, оголяя противную внутреннюю сторону бедер. – Надо обдумать.

- Времени нет.

- Ну так, мне какое дело до вашего пацана?

Егор рывком соскочил со стула, опрокинув его на пол. Заходил из угла в угол. Внутри него кипела ярость. Метнулся к полкам с книгами, разглядывает их беспощадным взглядом, ищет хоть какой-нибудь изъян в этих стройных линиях: книжка к книжке, сука, по автору, по цвету стоят родимые, как солдатики в шеренге, вот-вот гляди обнажат свои штыки и накинутся на него. В центре зеленый томик, тот самый, который он в детстве разорвал, швыряя его во все стороны комнаты. Егор вытащил его, повертел, полистал – бережно склеенный, страничка к страничке, все листочки точно по линейке. Аж блевать захотелось или разорвать его на отцовских глазах.

- Я ведь никогда у тебя ничего не просил, никогда, - голос Егора глохнет, звучит как из глубокой бочки. – Ни денег, ни ласки, ни любви.

- Прикурить есть?

- Что? – изумленно переспрашивает, оборачиваясь.

- Сигаретку.

Егор выуживает из кармана только начатую пачку, бросает отцу со словами «забирай все». Медленно отец вытягивают одну, словно растягивает удовольствие, принюхивается, пробует на язык.

- А огоньку?

- Да, конечно.

Отец выдыхает первый дым, облизывая губы и одновременно покашливая.

- Хорошие куришь.

Егор не знает, что ответить. Молчит, ждет чего-то. Чуда, наверное. Мысленно умоляя: подпиши, сукин сын.

- Деньги есть? – спрашивает отец тоном ровненьким и гладеньким, как его проплешина на затылке.

- Есть, - невнятно мычит Егор, не понимая, что еще от него требуется, прикидывая сколько с собой у него имеется. Останавливает его отцовский смех. Он поднимает на него взор, и догадывается. Сумма. Нужна определенная сумма.

Солнце поднимается выше, слепит, нещадно жарит. И Егор прикрывает пылающее лицо ладонью. Рядом бурлит фонтан, волнуется под мужскими ладонями.

Вчера вечером он написал Ульяне письмо от руки. Почему-то ему захотелось сообщить ей это посредством бумаги, по старинке, путем натирания мозоли на среднем и указательном пальцах. И сейчас солнечные лучи пробиваются сквозь узкие щели между пальцами его ладони, и он замечает, что с возрастом они сильно изменились, вернее, искривились. В костяшках расширились, а сами фаланги перестали быть ровными и стройными. Егор слабо усмехается, да и черт с ними, он еще не старый. Всего-то тридцать девять. В письме он написал ей, что готов, готов переступить черту раз и навсегда, и пути назад уже не будет. «Давай сделаем это вместе?» - дописано в самом конце сильно дрожавшей рукой. Конверт в сумке, после экзамена он отправит его. И будет ждать ответ, надеясь, что она тоже готова.

Вчера же вечером он перечитал последние записи своего недописанного романа. Как же изнурительно долго он его пишет, боже мой! Все правит и правит, отлично зная, что следующему исправленному верить нельзя. В этом романе уже ничего исправить, переписать невозможно. Сколько можно искушать судьбу? Большинства героев попросту не существует – нет их в живых, разве им нужны его правки? Нет, конечно. На минуту-другую палец Егора завис над клавишей «удалить». Удалить все к чертям и распахнуть дверь в новый мир, выйти из плена сумрачных призраков прошлого, позволить себе хоть один-единственный раз жить так, как он этого хотел, с кем хотел. Начать делить собственную жизнь, словно многослойный пирог, на куски своей рукой, а не предоставлять это право другим. Так он и сделает… Клавиша покорно прогибается под тяжестью указательного пальца, и последние буквы быстро запестрили на экране, судорожно задергались. Не стало последнего абзаца, и предыдущего. Как же это легко, одним движением удалить все, что годами хранилось в голове, что прорывалось внезапными и опасными волнами, омрачая ясные дни и бархатные ночи, разрушая. «Сохранить изменения?». Егор думает, вдруг снова сомневается. «Сохранить?» Он выбирает: нет. Слабость духа, жаль потраченных вечеров и сил у монитора.

Вчера ночью он решил для самого себя, что скажет все Захару. Всю правду. Как он внес его в квартиру над липами на руках, как боялся на него смотреть в первые минуты, как Захар расплакался, когда часы пробили час дня. Он расскажет, что трусил подходить к нему и прикасаться до него, боясь жутких картинок прошлого, всплывающих перед глазами.

- Ну что, Захар Андреевич? – воскликнет мама, поднимая Захара над головой. – Улыбаешься, да? Ты мой хороший! Ну-ка Егор, возьми его!

И Егор покачает головой. Нет. Ему стыдно, в руках еще хранится фантомное ощущение того Захара, которого он держал в чужой квартире. Под тельцем ее руки, они раскачиваются, и она просит с него обещание: обещай, Егор, что будешь ему другом. И он не успевает дать ответ.

- Мы расскажем ему, - настаивает мама. – Как подрастет.

- Нет, - стоит на своем Егор. – Он никогда не узнает. Не хочу, чтобы он знал, что его отец торговал смертью. Пусть думает, что его отец самый простой безответственный человек.

Он расскажет, как через некоторое время после усыновления Захара его вызовут в отделение милиции и продемонстрируют ему записную книжку с адресами и номерами телефонов. На одной страничке он прочтет: Матвеев Егор. Миролюбиво, но с легким нажимом спросят: узнаете почерк? Узнает, еще как узнает. Юрка, Юрка! Его обнаружат в какой-то ободранной квартире на окраине Щегловска, прислонившегося спиной к обшарканной стене. На последней фотографии – глаза открыты, взгляд стеклянный, ошалелый. Голова в правый бок, руки раскинуты. На трясущихся ногах Егор выйдет на свежий воздух и его стошнит.

Потом он вернется домой и будет вглядываться в спящего Захара. Он закрывает глаза – она здесь, открывает – все то же. А она ведь и в самом деле здесь, прямо перед ним, протяни, Егор, руку, ощути ее ладонью. Вот оно тепло ее тела, тепло ее дыхания, это бьется ее сердце. Сделай шаг. Он возьмет на руки Захара, и крепко прижмет к груди. Он пообещает ему, что разобьется, но сделает его жизнь счастливой, убережет от всех печалей. И с того дня никогда не отпустит его руку, потому что любит его. Ему придется многое рассказать Захару, на много ответить вопросов.

Рыжеволосая девчонка в который раз вихрем проносится мимо, и Егор вспоминает, как маленький Захар точно так же носился вокруг фонтана. Они бегали друг за другом, плескаясь водой и смеясь. Вот Егор, будто обессилев и полностью вымотавшись, останавливается, притворяется побежденным, ну ты, Захар, и бегун, я не догоню тебя, и тут резкий бросок, и обескураженный Захар уже у него в объятиях, он хватает его, закидывая к себе на шею, и полетели самолеты по аллее! Они обгоняют прохожих, мчатся вдоль лавочек, распугивая глупых голубей, а их смех разлетается по аллее. Вперед! Вперед! Вперед! - кричит Захар, стискивая цепкими пальчиками шею Егора… Перед сном вдвоем уместятся в кровать, оба поверх одеяла, оттого что обоим вечно жарко: Захар, подобный маленькой печке с тлеющими угольками, жмется к плечу Егора, внимательно слушает, как тот читает, шепчет следом за ним слова, потому что знает наизусть все сказки. Они все никак не откажутся от этой неполезной привычки, как говорит мама, дурно влияющей на ребенка: мама легко укладывает Захара спать, раз - и он уже сладко спит, в то время как с Егором они пролеживают час или два, оттягивая детский сон. С Егором Захар боится засыпать, хлопает сонно-трепетными ресницами и вновь и вновь просит почитать еще что-нибудь, картинки в книжке разглядывают, нарисованных котов считают. «Ну и жирный котища! Смотри какой!» - и Захар заливается смехом, все теснее и теснее прилипая к Егору. Впрочем, ночь сильнее, могущественнее. Ласково, с присущей только ей любовью, она все же манит к себе Захара, властно отбирает его у Егора, и лохматая головка низко клонится, дыхание становится безмятежным. Егор еще чуть-чуть полежит рядышком (бывало и задремлет) и едва пошевелится, спустив одну ногу, как Захар забормочет: ты же не уйдешь? Нет, не уйду. И останется.

На следующую ночь все повторится. Потому что Захар боится уснуть, боится упустить время, боится, что ночь наступит слишком рано, и теперь он увидит Егора только завтрашним вечером, когда тот вернется из университета или редакции, и не успеет вверить ему свой секрет. Что за секрет? – делая большие глаза, поинтересуется Егор, а Захар, сложив ладошки горсткой, прошепчет свои самые сокровенные мальчишеские тайны на ухо старшему брату. Ты же не уйдешь? Не уйду. И не уйдет до тех пор, пока не стихнут звуки дома, не успокоится ночной город за окном, не погаснут фонари. Бесшумно он пройдет в кабинет отчима и достанет из нижнего ящика чистую тетрадь. Недавно он начал писать, опять. В нем загорелось желание, забурлило, в нем еще теплится жизнь. Он раскроет тетрадь, любовно погладит чистый первый лист. С чего же начать? Отвык. Даже волнительно. Рука не слушается, почерк скверный, мысли путаются, черт-те что в голове творится. Егор рассмеется, боже мой, как же давно он не испытывал этих великолепных чувств! Лишь бы не проморгать миг, короткий и бесценный, ухватить его и удержать. Удержит, теперь он точно знает.

При этих мыслях он зло усмехается, вспоминая бабку. Сколько же наглой самоуверенности в ней и портрете ее супруга! Чего только не говорила она про Захара, сколько свой злой язык не трепала. «Приемыш – кот в мешке, никогда не узнаешь, что у него в голове: может, обчистит наши карманы, а, может, и ножичек к горлу приставит. Кто знает, что за дурная кровь в нем кипит!» Бабка, когда новость об усыновлении узнала, так белее мела стала, лицо руками закрыла и заохала. «Еще одного ублюдка в дом привела!» Этого уже Егор не простит, для такого милосердия нет места в его сердце.

Минутная стрелка медленно ползет по циферблату, не спешит, не торопится. Куда ей торопиться? Одно и то же, круг за кругом, наверное, скукота. Егор вскидывает левую руку и глядит на часы. Пора принимать экзамен, и так прилично задержался; не устоял, чтобы не полюбоваться напоследок. Да, отец, ты прав, это самое лучшее место на земле, счастливое. Егор поднимается с парапета фонтана и шагает вперед. Шаг за шагом.

Сегодня он запланировал подарок для студентов. Выставит оценки автоматом, не станет мучать вопросами в такую-то жару. Он лучше поговорит с Захаром, выложит перед ним все карты, все козыри, что долгие годы прятал в рукавах. Попросит прощения у него за молчание. Захар поймет, он умеет понимать, и главное – в отличие от Егора, умеет прощать. Он простит его за один далекий вечер. Простит Егора за то отчаяние, которое сковало по рукам и ногам и никогда не отпускало. На мгновение Егор прикрывает глаза и тот день как наяву: Захару восемь, они возятся на полу в гостиной, из газет делают огромные корабли, позади них замирает мама, через плечо поглядывает, хотя в этом не разбирается. Ерунда какая-то, небрежно говорит она, и Егор, и Захар одновременно поворачивают головы, устремляют на нее любопытные и слегка обиженные взоры. Ничего не ерунда, отвечает Егор, а мама в ответ только ладошку ко рту поднесла да глаза вытаращила. Будто мертвеца воочию увидела. Что случилось? Мам? Тебе плохо? Ее пальцы дрожат, когда дотрагиваются до лба Егора, горячего и уже имеющего хмурые морщинки: у тебя с Катей было, да? Было. Один раз. Они молчат, молчание прерывает только хруст бумаги – Захар сгибает углы, мастерит флот, ему вообще нет дела до глупых разговоров взрослых. Ох, Егор, Егор, что же теперь будет? - вздыхает мама, и тихие печальные слезы катятся по ее лицу, пока тоска полноправно сжимает сердце Егора, перебирает разорванные кусочки в своих липких лапах.

Сегодня он обязательно скажет Захару, что любит его. Любовь его иная, отцовская.

А прошлое? С сегодняшнего утра он его отпускает. Откидывает задвижку клетки, открывает створку и выпускает измученную птицу на волю, даруя ей вожделенную свободу. За птицей в небе он будет следить отсюда, будет помнить и будет жить дальше. И может быть, все-таки бросит курить.

Эпилог

Вечер

В безликой толпе она сразу же различает знакомые черты. Увидеть его снова означает дать слабину, признать, что трещина замазана по-дилетантски и вот-вот пустит мелкую паутину отростков.

Он не изменился. Все тот же взгляд и та же улыбка, на сей раз приклеенная нарочито вежливо.

- Спасибо, что нашла время прилететь. – Они пожимают друг другу руки, как сделали бы это очень старые приятели, давно не видевшиеся. – Это очень важно.

Милена кивает головой, сказать что-нибудь стоящее у нее не получается, да и что вообще в таких случаях говорят? Молчание - золото, а ее появление в Щегловске – уже неслыханное событие для ее размеренной жизни.

Они выходят на парковку, садятся в машину. С собой у нее всего одна небольшая дорожная сумка, она налегке. Честно говоря, до самого конца она была уверена, что ее встретит Ульяна, ведь все-таки они договорились об этом по телефону заранее, но втайне, разумеется, ждала иного. Встречи с ним в любом случае не избежать, потому он здесь, рано или поздно.

За вечерним окном мелькает Щегловск. Незнакомый, и вместе с тем известный до кончиков антенн на крышах домов. Щегловск, Михайловск, Приморье – словно из одного теста слеплены руками одного мастера; проспекты, переулки, главные дороги, по обе стороны шеренгой разбросаны высотки, в каждой продуктовый магазин. И люди, с уставшими глазами и безвольными руками тащат на себе груз повседневной рутины. Иногда кажется, что если уснуть в Михайловске, а проснуться в Щегловске или в любом другом городе, то разницы и не заметишь. Впрочем, многие уверены, что жизнь с чистого листа можно начать хоть откуда.

Автомобиль съезжает с главной дороги в темный проулок, плавно тормозит. Захар еще держит руке на руле.

- Мы приехали? – взволнованно спрашивает она.

- Да, - стряхнув с себя оцепенение, отвечает он.

В этой удивительной квартире они одни, вдвоем. Но присутствие третьего она ощущает кожей, как взгляд в спину. Память о его взгляде слишком свежа.

В тот вечер они с Цветковым уже готовились ко сну. Милена в кровати под одеялом, имея на то законное право, блуждает взглядом по супругу. Как он медленно с телефонной трубкой, прижатой к уху, передвигается по комнате, сперва правая нога, затем левая, поглаживает подбородок – он всегда так делает, когда вопрос стоит его внимания. Она неплохо выучила его повадки и желания, когда лучше всего вставить слово, а когда лучше и помолчать. В Приморье им осталось пожить недолго; едва Саша уладит свои дела, они уедут в Москву. Все еще болтая по телефону, он укладывается рядом с ней. «Извини!» - беззвучно одними губами шепчет, извиняясь за поздние рабочие разговоры в постели. Легкое прикосновение к ее ноге, скрытой плотным слоем одеяла, его ладони, красивой, холеной, не у каждой женщины такие ухоженные руки. Это не неожиданная ласка, а успокаивающий жест, так успокаивают нервных людей, хотя с Сашей Милена совершенно забыла, каково испытывать тревогу, страх и прочие портящие настроение чувства. Еще с пару минут она пристально смотрит на мужа, впечатывая в себя его образ: как обычно на правой стороне кровати привлекательный мужчина, по всем брачным документам принадлежащий ей одной. Как же это мило и, пожалуй, романтично! Кроме того, и ему тоже нравится, когда она смотрит на него вот так, ему льстят такие взгляды, возвышают его над всеми остальными. Он улыбается ей, она ему; обмен любезностями. Доброй ночи! Она переворачивается на левый бок, показывая ему свою беззащитную и оголенную спину, и закрывает глаза. Через несколько минут он проделывает то же самое. Ой, прости, милая, кажется, я случайно отхватил себе одеяла больше и раскрыл тебя? Ничего страшного, нам нужно купить второе, для каждого. Слушай, а это ведь замечательная идея!

В этой теплой и шелковистой постели ей невообразимо уютно. И что не мало важно – спокойно. Такого спокойствия она не чувствовала, наверное, никогда. Удивительно! Саша быстро засыпает, слышно, как расслабляется его напряженное тело, опадают мышцы. Он часто говорит во сне, что-нибудь бессвязное. Или иногда дергает рукой – следствие стрессов. Как правило, Милена тихонько будит его, чтобы не напугать еще сильнее, отводит влажные волосы со лба, прикладывает ладонь к его щеке и просит успокоиться. Он кивает и, запечатлев краткий поцелуй, снова проваливается в сон. Ей очень повезло, Саша не храпит. Во сне он тихий и уязвимый; в эти ночные минуты в ней тешит собственное самолюбие чувство преглубокой нежности к рядом лежащему мужчине, черты лица которого едва различимы.

Но сейчас ей спокойно. Гротескная безмятежность, граничащая со вседозволенностью. Ей будет спокойно и утром, когда он раньше нее уйдет на работу. Но хуже всего то, что спокойно ей будет и в том случае, если она не будет знать достоверно - вернется ли он обратно. Настоящая роскошь.

Разбудил их ночной телефонный звонок. По обыкновению звонили всегда Саше, больше некому, но на этот раз телефон принадлежал Милене. На экране она увидела мерцающее имя Ульяны, и сердце пропустило неспокойный удар.

- В ночных звонках никогда нет ничего хорошего, - сказала она, беря из рук Захара чашку с черным чаем. Осторожно она сделала первый глоток: крепкий, горячий, сладкий – то, что нужно после долгого перелета.

- Ты прости меня, я абсолютно не приготовился к твоему приезду, - он стоял напротив, держа обжигающую чашку в руках и даже не морщась, будто кожа перестала что-либо ощущать, например боль. – Как только Ульяна сообщила мне время прилета, я тут же рванул туда. К тебе.

Склонив голову, он немного помолчал, затем продолжил:

- В тот день я забыл о времени и позвонил Ульяне, как оказалось, поздней ночью.

Милена помнила, как первые секунды телефонного разговора ничего не могла расслышать, какое-то бормотание и шорох. Она поднялась с постели и вышла из комнаты, чтобы не будить Сашу. Ульяна говорила быстро, урывками, слова продирались сквозь рыдания и сгущались в голове Милены тяжелыми грозовыми тучами. Она не знала, сколько прошло времени, минута или полчаса, но в остывшей телефонной трубке уже властвовала тишина. Почему-то в этот неподобающий миг она вспомнила старый дисковой телефон с длинным спиралевидным проводом, из которого бы сейчас раздавались нескончаемые коротенькие гудки. Самый противный звук на свете. Занято или разговор окончен.

Наконец она вернулась в спальню, присела на край кровати. На правой стороне спит ее муж. Рядом с ним спокойно. Вообще их супружеской жизни будут многие завидовать, их идеальной гармонии. Тучи в голове, низко опустившись, стали душными, в них искрами вспыхивали разряды. Вот-вот рванет, а еще эти проклятые гудки, и откуда они вообще взялись? Саша пошевелился, запрокинув руку на ее пустующее место. Здесь спокойно. Если повторять это очень-очень долго, можно поверить. А также можно позабыть, что вместо телефонного звонка оборвалась чья-то жизнь, можно пересилить острое желание оказаться рядом с ним, преодолев тысячи километров в одной ночной сорочке, потому что ему сейчас там очень-очень плохо, одному, а ей… Быстрый взгляд в сторону мужа. А ей спокойно, ей очень спокойно с мужчиной, на которого плевать с высоченной колокольни.

За Захаром она последовала на балкон. Просторный и чистый. На Щегловск уже опустилась ночь, звездная и загадочно-молчаливая, будто вместе с ними чего-то ждет, на что-то надеется.

- Я видел его из окна. – Захар ткнул пальцем в темноту. – Он шел от фонтана. До сих пор не понимаю, какого черта он там сидел? Прошел всю аллею, и уже на стоянке у машины…

Голос Захара дрогнул, сорвался с высоты вниз.

Ульяна, так же как и Захар, не могла произнести этих слов. Но сейчас не имеет смысла повторять их дважды. Эти слова, как безжалостные точки в конце длинных, а порой и слишком маленьких рассказов: полотно текста, в котором полным-полно метафор, эпитетов, сравнений, уместных или не совсем, а затем без предупреждения предложение заканчивается. Точка. Несчастный случай, болезнь или попросту дряхлость. Инсульт, в случае Егора.

Вдвоем они склонили головы, выдерживая минуты неутолимо голодного горя. Горю всегда всего мало, требует и требует, чтобы его холили и лелеяли, кровожадное оно просит чересчур много слез. Она протягивает к нему свою руку, накрывает ладонь, безжизненно лежавшую на перилах балкона, но юную, по сути мальчишескую, которой бы впору запоминать очертания точно такой же юной ладони. Но сейчас с ним она. И пусть свет фонарей ночной аллеи слабо освещает их лица, она закрывает глаза, отгоняя прочь назойливые мысли об ошибке, возможно о которой каждый из них после пожалеет. Пока его ладонь весенним бутоном несмело раскрывается ей навстречу, она дает себе обещание: позволить себе страдать вместе с ним, страдать за него. Позволить себе еще раз, один-единственный, поверить, что и в ее жизни есть место для любви.

***

Свою первую годовщину они отметили в Приморье.

Саше так и не удалось уладить рабочие проблемы вовремя, и настроение его с каждым днем ухудшалось: стал раздражительным и дерзким на язык, с подчиненными не церемонился. Он ужасно хотел вернуться в Москву и не мог бросить все в полуразрушенном состоянии на непроверенного человека. Честно говоря, такое страстное рвение Милене симпатизировало – это говорило о стабильности ее мужа, умении доводить начатое до конца. Ей бы подобное качество иметь. Тогда бы она, наверное, не жила бы этой сучьей жизнью, ежесекундно не оборачиваясь назад. Расчет, ничего личного, говорил Саша. Не каждый так сумеет.

Она по-прежнему работала в той же кофейне-кондитерской, которую перекраивал под собственный стиль ее муж.

- Тебе не кажется, что пора заканчивать с этим, - как-то сказал ей он. Саша работал за ноутбуком, не отрывая от монитора глаз, но она поняла – это не вопрос-предложение, а скорее требование. И ответить нужно правильно, но так ли это важно?

- Мне нравится работать здесь. Я привыкла.

- И?

- Что и?

- По-твоему это основание? Ты можешь заниматься чем угодно, и это все будет лучше, чем месить тесто и мыть эти… ваши железные кастрюли.

Разумеется, ему не нравилось, что она находится у него в подчинении. Кроме того, он начальник, она кухонный рабочий. Вероятнее всего, он стыдится. На самом же деле, она ходила на работу только ради того, чтобы как можно меньше находиться здесь, в их квартире, в которой уже появились совместные фотографии в красивых рамках. В центре – свадебная. На ней она улыбается, по крайней мере пытается делать вид, что ей возмутительно весело и она счастлива. Ее согласие выйти замуж Саша встретил неожиданной реакцией.

- Я думал, ты не согласишься, - покраснев, ответил он.

Она пожала плечами:

- Вот видишь, согласилась.

Из-за этого события они поссорились с Ульяной. Я была уверена, что ты не дашь согласие, - с отчаянием говорила она, потирая пальцами виски, - уму непостижимо.

Со дня, когда не стало Егора Матвеева, прошло почти полтора года. Ровно полтора года она не общалась ни с Ульяной, ни тем более Захаром. За тысячи километров отсюда остался Щегловск, город в котором она пробыла всего-то несколько дней и ночей. Прибывая в него, она надеялась, что выдержит срок, хватит духу, а уезжая, надеялась, что время сделает свое дело, и все забудется, растворится в той синеватой дымке, что окутывала утренний Щегловск в последнюю минуту. Был ранний рейс, она хорошо запомнила время на табло, электронные цифры ядовито красного цвета. Бесплодные надежды.

Ульяна осталась в Щегловске. Милена запомнила ее каким-то бледным пятном среди июльской жары. В полной тишине, несмотря на беспрерывный шум толпы, стояли напротив друг друга и впервые не знали, что сказать. Будто не было и вовсе слов, не было тех кратких моментов, которые связывали их. Моменты едва заметной радости и моменты какой-то уютной грусти, что раньше витали вокруг них еще там, в Приморье.

- Пожалуйста, звони мне, ладно, - умоляюще попросила Милена.

Кивок.

- И пиши.

Ульяна подняла голову, и в измученных глазах погас последний огонек.

- Прости, - выдохнула Милена.

От Егора у Ульяны только и были что письма. Эти добрые весточки их дружбы, как первые ласточки – вестники весны, так и письма – вестники зарождающегося большого чувства. Сложенные в ровную стопочку, перетянутые шелковой лентой, все до единого. И одно – последнее, неотправленное, что достали из сумки Егора.

- Не забывай меня.

С той секунды они больше не виделись.

Смерть Егора будто вырвала их из привычной жизни; словно он был одним из звеньев цепочки, которая тянулась к каждому из них. Порвалась и некому склеить. Оставил их без присмотра.

А ей было гораздо легче думать, что именно ему она оставляет Захара. Того, какого она повстречала в Приморье, а не того, какого познала в Щегловске. И ее знание – не сила. Познать кого-то до глубины души – слабость. Потому что отныне больше не существует я, есть я и ты, то есть мы. От двоих больше потерь, чем от одного. И с этим невозможно ей смириться.

Всю обратную дорогу до Приморья ее не покидала мысль, что, честно говоря, возвращается в пустоту, где господствует спокойствие. В окнах их с Цветковым квартиры темно, но ее это радует. Меньше всего в ней сейчас желания видеть кого-то, говорить с кем-то. У Саши много дел, он вечно занят, оттого и возвратится ближе к позднему вечеру.

Когда в парадной двери знакомо щелкает замок, и раздаются его первые шаги, тихие и очень легкие. У Саши легкая походка, почти невесомая; он и сам любит про себя шутить, что больше летает, чем ходит. Что правда, то правда. Кладет ключи на отполированный столик, на котором засыхает букет цветов. Когда она уезжала, в вазе блестела чистая вода, сейчас же она пуста, цветы низко склонили головы. Если внимательно приглядеться, то можно заметить: здесь все выглядит именно так, за внешним спокойствием таится равнодушие. Здесь все со временем увядает.

Не обращая внимания на не распакованную дорожную сумку, он проходит внутрь квартиры, нежно целует ее в щеку:

- Как слетала?

- Устала.

- Я же говорил тебе, что не стоит. Телефонного звонка было бы достаточно. Но ты никогда меня не слушаешь.

- Ужинать будешь? – вяло спрашивает она ему вдогонку, когда он уже скрывается за дверью ванной комнаты.

- Нет, поздно уже.

- Ну и ладненько, - говорит самой себе, как когда-то Рома ответил своей матери. И ее передергивает. В кого она превратилась?

До нее долетали звуки льющейся воды. С момента прилета она не была в душе, не приняла горячую ванну. Можно попытаться не только стереть из памяти, но и смыть с себя все ощущения, все прикосновения. Но хочет ли она этого? Нет, даже и в мыслях не было. Пусть побудут с ней еще немного, хотя бы одну ночь. Из ванной выходит Саша, разгоряченный, душистый, с пылающими щеками. Его волосы, влажные и с них еще стекают мелкие капельки, растрепались в свободной манере, а не собраны в привычной ежедневной прическе руководителя, когда каждый волосок знает свое место на голове, и от этого он выглядит мягче, домашнее, что ли. Небрежно бросает мокрое полотенце на спинку стула, чем вносит в их безмятежность хоть какое-то действие, мутит застоявшееся болото, в котором они вдвоем увязли, и у нее на мгновенье исчезает желание начать бить тарелки.

- Твоя одежда, – говорит он, оценивающе пробегая взглядом. – Будешь в ней спать?

Да, она еще в той одежде. Она игнорирует его вопрос. Просто следит за тем, как он избавляется от халата, отгибает уголок одеяла на правой стороне, как под тяжелым и стройным мужским телом прогибается постель, как он прикрывает глаза от усталости и сводит на переносице брови. Подумать только, ей всегда доставались красивые мужчины. И она могла бы сделать то же самое, сбросить одежду и прильнуть к нему, забыться в тепле его рук и шепоте голоса. Ведь многим без разницы кто обнимает, кто утешает, разве не так? Мама ответь. Дай мне знать, подай мне знак.

Но вместо этого она думает лишь об одном. Как легла стопкой их одежда у кровати. В их движениях не было оглушающей страсти, не было бури чувств, никто не задыхался и не сходил с ума. Это было таким… правильным, естественным. Это было самой жизнью, отдать и взять, взять и отдать. Прикасаясь к нему, она думала: какая у него кожа под этими странными рисунками на теле? Оказалось, точно такая же. И на каждом она запечатлела поцелуй, оставила по частичке своей души. Она помнит, как робко он приблизился к ней, сидящей на самой кромке кровати, и она уткнулась лицом в его живот, позволяя прижимать себя ближе, крепче… Они искали утешения друг в друге и знали, что нашли его. Она знала, что продлится это недолго, ничто не вечно, он же рассчитывал на навсегда.

Не уходи, сказал он, я тебя прошу.

Я буду вспоминать это, как самое лучшее, что было в моей жизни. Да это, собственно, и есть правда.

Я не хочу вспоминать, тряхнул головой он.

Ты еще очень молод, просто не понимаешь.

Что? Что я не понимаю? Я не хочу потерять тебя, как потерял брата.

Она поцеловала его, запустила пальцы в волосы. Какой же он глупый, юный! Не понимает, что у нее нет даже прекрасных воспоминаний, одна печаль, сплошная и беспросветная. А он подарил их столько, что теперь она богата. Доставай из памяти в любой момент и наслаждайся. Единственное, что не прах, не пыль; чего она никогда не сможет потерять.

- Ты еще встретишь девушку по себе, будешь счастлив.

- Останься со мной.

Саша переворачивается на бок, отдаляясь от тусклого света ночной лампы, а ей предстоит долгая ночь, пожалуй, самая длинная и самая болезненная.

***

- Хоть праздник встретим по-человечески, - с облегчением в голосе сказал Саша и обнял ее со спины. – Вкусно пахнет.

Он приподнял крышку сковороды, выпуская горячий пар и кисло-сладкий, терпкий аромат мяса, розмарина и красного вина.

- Боже, умираю с голода! - целуя ее в щеку.

- Скоро будет готово.

Через неделю они летят в Москву, прямо накануне Нового года. Уже собраны практически все вещи. Чемоданы как яркое напоминание стоят в гостиной, придвинутые к стене, один полупустой. В него войдет остальная мелочевка, которой они пользуются на данный момент. На днях Саша неудачно пошутил, хотя как на это посмотреть. Может быть и действительно забавно. В том, что она одна на всем свете, сказал он, есть особая прелесть: собрал только свои вещи и дернул куда душе угодно, не нужно ничего планировать, ни от кого не зависишь. В Москве его ждет семья, с членами которой она виделась только на свадьбе. Родителям он звонит по выходным, в первой половине дня, поскольку все остальное время расписано по минутам. Наверняка они уже свыклись с тем, что личная жизнь сына настолько личная, что обсуждать что-либо просто невозможно.

После обеда она решилась, за долгое время, прогуляться по городу. Устроить ему прощание. Ей хотелось побыть одной. Не одинокой, а одной, а это, между прочим, разные вещи. Есть огромная разница между вынужденным одиночеством и одиночеством избранным.

По хорошо знакомым улицам Милена зашагала вперед. Больше десяти лет она прожила в Приморье, лишь на один десяток меньше, чем в Михайловске, и все же это значительные эпизоды, крупные главы, которые просто так не выбросить прочь. Когда-то Рома обещал, что в новом городе удача им улыбнется и все наладится. Теперь же Саша обещает, что в Москве все будет по-другому. Ничего не обещал один Захар.

Конверт с фотографиями, который он ей прислал, она уложила на дно своего чемодана. Саше ничего не сказала о них, а это, разумеется, плохо. Супружеская жизнь, в которой имеются личные тайны, упрятанные между постельным бельем, в нижних ящичках, под половицами, – не супружеская. Какая-то иная, но у нее она именно такая. Она не проверяет содержимое карманов мужа, с ревностью не пролистывает ежедневник, не ищет владельцев неизвестных номеров в списке входящих и исходящих контактов в его телефоне, не задает глупых вопросов, типа где ты был, чем от тебя пахнет, чей волос на пиджаке, чей женский голос в трубке. В их прихожей обувь принадлежит только ей, и Саше. И они не любят друг друга. Им удобно друг с другом.

За последние полгода ее голову с заметной частотой посещала одна и та же мысль: пора положить этому конец. Хватит. Но неужели призрачная погоня за счастьем и любовью тебя так ничему и не научила? – уверенным тоном спрашивал внутренний голос. Неужели ты так ничего за тридцать с небольшим лет не усвоила? Нет их, счастья, любви. Сплошь слова и жесты, да, зачастую щедрые, волнующие, бередящие, нежные, ранимые, глубокие, а после все забывается… «Я разве такое говорил? Что-то не припомню… Разве я это обещал? Не вспоминаю… Точно я так делал? Не может быть…» Помнится только то, что было не сказано и не сделано, но обещалось. С Цветковым они ничем не связаны, никакое бремя не несут, ни чувства тревоги, ни вины, ни обоюдного сожаления, ни привязанности, но все же они вместе.

К вечеру похолодало, и Милена замерзла. Возвращаться домой пока не хотелось. Еще чуть-чуть, еще немного побыть одной, по-настоящему. Сколько раз она твердила себе, что сотни, да что там сотни, тысячи людей живут без любви, без счастья, без цели, идеи, мечты. Существуют. И не жалуются, не загоняя себя в плен вечной жизни, из которой уходить равносильно концу света. Меньше имеешь, меньше сожалеешь. Истина. «Все мы пытались карабкаться, - говорила ей бабушка перед уходом, - все мы хотели спастись». И где теперь она? Там же, куда через много лет отправится и Милена, хотя кто знает, может и завтра, и послезавтра, а может и в сию минуту. Как Егор.

Она зашла в магазин сувениров. Они уже обсуждали этот вопрос с Сашей – приобрести его родне какие-нибудь сувениры из Приморья, - но он предоставил ей право решить его самостоятельно. В помещении магазина тепло, даже слишком. Скорее душно. Она размотала шарф и расстегнула верхние пуговицы пальто. На самом деле она и представления не имеет, что нужно купить. Приобретать типичные и банальные сувениры, которыми набиты все полки, глупость совершеннейшая, особенно если их дарить родителям мужа. С другой стороны она абсолютно не знает, что им по душе, ведь с Сашей это обсуждать означает беседовать с пустотой. Он тоже не знает. Ему не очень-то и важно. Ладно, выкрутится… В конце магазина есть книжный отдел, можно что-нибудь поискать себе в дорогу, чтобы развлечь себя, занять время. Перелет долгий.

Сперва Милена решает, что ей показалось. Освобождая экземпляр из книжной общины, она изумляется. Оглядывается по сторонам в надежде, что никто из присутствующих не заметил ее замешательства. Руки слегка подрагивают, и она понимает, что причина тому не декабрьский холод снаружи. Виновата фамилия автора. Матвеев. Егор Матвеев. Этого не может быть. Яростно она листает страницы, видит первые фотографии. Да, это Егор. Живой. И ей становится плохо, кружится голова, во рту пересыхает. На мгновенье ей кажется, что книга вот-вот вылетит из рук и ударится о пол. Она снова озирается, нет, поблизости никого. Возвращается в самое начало книги, читает первый абзац предисловия, середину, последний…

- Вам помочь? – над ухом раздается голос.

- Нет, - взволнованно и нервно почти кричит она и вставляет книгу обратно на полку.

- Вы передумали покупать? Вам что-то не понравилось? – вопросы догоняют ее.

- Я же сказала вам нет!

И Милена бросается прочь, по темным и узким, кажущимися коридорчиками, улочкам. Бежит без оглядки, пытаясь выжечь из памяти то, что узнала.

- А где сувениры?

Саша навис над ней, подобно утесу, только не мрачному.

- Черт, прости, я забыла.

- Ничего страшного. Не волнуйся.

- Нет, я завтра обязательно что-нибудь куплю.

- А где моя любимая рубашка? Ты ее уже упаковала, что ли?

Она расстегивает чемодан, но молния не поддается, то ли зажевала, то ли у нее весь вечер руки как из одного места. Чашку разбила, теперь вот испортит чемодан. Наконец молния разъезжается по обе стороны, и Милена перебирает ровно уложенные вещи мужа.

- Не нашла? – интересуется он.

- Нет еще.

- Как же? Вот же она, прямо на глазах.

Его любимая рубашка, в светло-голубую полоску на самом видном месте, сверху. Черт возьми, она же специально уложила ее таким образом, знала, что может понадобиться. Все разом вылетело из головы.

- Ты какая-то не своя, - с недоумением Саша поглядел на нее, - хорошо себя чувствуешь?

Милена улыбается: все хорошо.

На следующее утро она идет в тот магазин. Ноги сами несут. На этот раз она сразу же выбирает сувениры, довольно-таки незаурядные штучки. Должны понравиться, если же нет – имеют право кому-нибудь передарить. Неторопливо она подбирается к книжным стеллажам и останавливается напротив той полки. Сейчас книга аккуратно воткнута на место, значит мужчина-продавец, так сильно напугавший ее вчера, все поправил. Книгу она кладет в корзину вместе с сувенирами.

Ночью, убедившись, что Саша крепко спит, она осторожно выскальзывает из постели, старается бесшумно найти припрятанное, точно так же бесшумно движется в сторону кухни. Эта ситуация ей омерзительна, с этими шпионскими уловками она напоминает саму себе бабушку Зою. Благо, у нее имеется оправдание, хотя это никоим образом и не оправдывает ее. Она могла бы свободно продемонстрировать Саше книгу, наверняка он бы ее даже полистал, почитал, удивился. Он честно посочувствовал, когда она сообщила новость о Егоре, но сочувствие его было в равной мере, как и к любому человеку, чья жизнь погасла так преждевременно. «Жаль, очень жаль. Он такой молодой». Не сделала этого только потому, потому что не хотела обнажать свои чувства перед мужем, которые он не способен испытывать, которых он напрочь лишен. Не хотела, чтобы он видел, как глаза наполняются слезами, не хотела, чтобы он с вопросами влез к ней в душу. Желала лишь одного: остаться наедине с человеком, которому она однажды рассказала все, которому открылась и доверилась; желала быть единственной, кому Егор расскажет и свою историю печали. Только так они будут с ним в расчете. 1:1, Егор.

Открывает первую страницу и чего-то ждет, боится заглянуть. Она закрывает глаза и представляет живого Егора, обнимающего ее на прощание в аэропорту и шепчущего: запомни, Милен, ты больше не одна. Она слышит его голос, здесь и сейчас, и в голове вертится один-единственный вопрос: почему ты меня обманул?

Утерев первые слезы, возвращается к книге.

Егор Матвеев « Я буду помнить»…

Из кармана она достала смятую бумажку. Без подготовленной речи сжимала телефонную трубку, прячась в подсобке своей старой-доброй кофейни. Привет, да, это я, проходила мимо, решила заскочить к вам напоследок, ага, уезжаем, я могу позвонить, а то телефон дома забыла?

Она просто позвонит и услышит голос. Интересно, какой у него будет голос по телефону? Обычно же меняется, да? Она не назовет себя, будет молчать, просто будет слушать.

Завтра они улетают в Москву, поэтому она специально тянула время, выжидала до самого конца, чтобы не сорваться. С утра она позвонила в редакцию «Огней Щегловска» и узнала его номер телефона, какая-то милая, дружелюбная девушка без всяких проблем продиктовала набор цифр. Спасибо. Пожалуйста. И вот она тут, трепещущей рукой пытается удержать телефон. Ее план прост: если он решит перезвонить, то ответит точно такая же милая девушка: «Кофейня на Весенней». Извините, кажется, я ошибся.

- Алло.

Молчание. Ее выдает бешеный стук сердца, но он же не должен его слышать, верно? Ладонью она прикрывает рот, чтобы сбитое дыхание не просочилось в трубку.

- Я вас плохо слышу.

Последняя глава была от лица Захара. Это он закончил начатую Егором рукопись. Вскрыл ноутбук, нашел недописанный роман и прочитал все, от буквы до буквы. «Мне кажется, я всегда знал или, по крайней мере, допускал мысль, что между нами есть что-то непроницаемое, что-то, через что я не могу перешагнуть, чтобы полностью познать его, что-то, что выталкивало меня, как резиновый мячик, на поверхность воды, когда ответ был скрыт глубоко под ней». – Писал Захар. За главой же следовала череда фотографий: Егор маленький, подросток, с мамой и отчимом, с Захаром. Потом было несколько фотографий одного Егора, и завершал цикл один снимок, неожиданный, отчего Милена застыла как громом поверженная, забыв, что умеет дышать. Тот самый снимок, что хранился на дне ее чемодана. Егор, Захар, Ульяна и она. Улыбаются, счастливые.

«Я даже и не подозревал, как сильно его тревожит тот факт, что он так редко говорил мне, что бесконечно любит меня. Я был действительно поражен, потому что всегда, каждую секунду, каждую минуту, знал это. Мне не нужны были слова. Но для него это было чрезвычайно важно. Важно было сказать, что он любит меня не как старший брат, а как отец. Разумеется, это многое меняет. Но если быть честным, а я хочу быть именно таковым, то для меня это ровным счетом ничего не меняет. Я любил его любым, я люблю его любым. Но мне его не хватает, мне так тебя не хватает…»

- Я вас не слышу.

- Это я.

- Кто?

- Я.

- Милена?

- Да.

- Господи, это ты? Алло, Милен? Где ты?

Она дала отбой.

Последней перед отъездом ночью Милена не спала, перед глазами мельтешили картинки. Дом в Михайловске, который они с Ромой продали Андрею за сущие копейки, наверное, они его уже перестроили, может быть, продали, а может быть, там будут жить дети Андрея, создавать новые семьи. Ей остро хотелось посмотреть на дом, хотя бы глазком со стороны, прикоснуться к калитке, узнать, растут ли еще яблони. Должно быть, Михайловск тоже изменился, интересно, она вспомнит названия всех улиц, их расположение? Номера автобусов? Разливается ли весной река? Такая же глубокая, опасная, коварная, как была, или обмельчала? Вспомнит ли путь до школы, магазинчика. Дети ее одноклассников, что по сей день живут в Михайловске, ходят в ту же школу, что и родители, учатся у тех же учителей, каждый день туда и обратно ходят по одной той же дороге. А кто-то, как она, уехал, вырвался из круга. Счастливы они? Или нет? Она вспомнила день, когда хоронили бабушку Зою. Как после долго сидела рядом с могилой и мысленно просила у бабушки прощения, что не уберегла ее. Молодая, глупая была, не понимала, что могла ей помочь, удержать, не дать спрыгнуть в пропасть. Откуда ей было знать тогда, что сорваться, сбиться проще простого.

В темноте Милена протянула руку и нащупала мужа. Чем она лучше бабушки? Та хоть топила боль на дне стакана, а она утопила боль в сердце другого человека. Дальше пошла, выше прыгнула. У хороших учителей, хорошие ученики. Она пододвинулась поближе к Саше и обняла его рукой за плечи, то поднимающиеся, то опадающие. Его дыхание и размеренное биение сердца должны были успокоить, она затаилась, стала ждать. В тот же день она последний раз была у отца и матери, оставила створки их оградок раскрытыми, кто знает, есть небеса или нет, но если есть, то пусть они встретятся. Наверное, так ей легче было уезжать, зная, что покидает их не по одиночке, а вдвоем, глупость страшная, но мысль грела. Напоследок она обернулась, окинула последним взглядом старое кладбище Михайловска, на котором поговаривали, лет через пять-шесть перестанут хоронить, может быть, снесут, а может быть, и нет. Забвение. Кругом одно сплошное забвение. Старые могилы, которые больше никто не навещает, новые, к которым тоже однажды перестанут ходить. Деревянные кресты сгниют, железо заржавеет. От памяти на земле не останется следов. Стоит ли тогда ее так хранить?

Ее личное забвение началось гораздо раньше, с того дня, когда она вскрыла задник фотоальбома, высыпала фотографии и впервые увидела мать. Все это время она цеплялась не за присутствие живых родителей, а за ту неизведанную жизнь при них, которая могла бы быть у нее. Любима, счастлива, нужная. Но ее жизнь сложилась по-другому, ей некого винить. Все, что у нее осталось от той возможной жизни, так это даты. Даты их рождения и смерти, а между ними черточка, поглотившая в себе их короткую, пылкую, разрушительную любовь. Черточка же бабушки Зои поглотила больше, куда больше: смерть детей, смерть мужа и собственную смерть, зябкую и одинокую. Вот и все, что осталось. Их муки далеко позади, и совсем скоро об этом перестанут говорить, забудут. Как останется, как и прежде, липовая аллея в Щегловске, любимое место Егора и его отчима. Возможно, липовая аллея будет точно такой же или изменится, когда не станет и Захара.

Ее мысли прервал звук будильника. Им пора.

***

С собой у нее всего одна сумка. Она налегке. Из тяжелого в сумке только книга.

- Здравствуйте, а как пройти к Матвееву Захару Андреевичу?

Мужчина склонился над журналом.

- А с какой кафедры?

- Кафедра филологии.

- А, Матвеев, простите, сразу не сообразил. У них конференция. Вы участвуете?

- Нет.

- Зарегистрированы?

- Нет, к сожалению.

- Ну тогда вам придется подождать.

Матвеев Захар Андреевич – ассистент кафедры филологии. Она быстро нашла его на сайте университета, как сейчас нашла кабинет кафедры. Ничего страшного, она подождет, она терпелива, очень терпелива.

Будучи уже в Москве, в конце августа она решилась на разговор.

- Подожди-подожди, - остановил ее Саша, - повтори, пожалуйста.

- Нам нужно расстаться.

Он глядел на нее с непониманием. С чего бы вдруг?

- В смысле развод?

- Да.

- Ты серьезно?

- Да.

Он заходил по комнате, поглаживая подбородок. Ничего не понимаю, пару раз повторил себе под нос.

- Зачем?

- Потому что я так больше не могу.

- У тебя кто-то есть? Мужчина, да?

- Нет.

- Тогда я совсем не понимаю. То есть ты просто решила уйти? Одна?

- Да, именно так.

- Тогда я точно ничего не понимаю.

Ей необходимо было сделать прощальный, окончательный шаг не потому, что все время, беспрерывно, ежесекундно думала о Захаре, а потому что больше не в силах была проживать чужую жизнь, прятаться, когда могла начать жить по-настоящему, цельно, полной грудью ощущать день от рассвета до заката. С Захаром.

Наконец в конце коридора показался силуэт. Она сразу же его узнала. Ладонью он провел по лицу, немного уставший, лишь слегка повзрослевший, но все такой же юный. Между ними пропасть – десять лет. К черту. Когда-нибудь ее личная черточка поглотит и этот факт, а тот, кто осудит, забудет, если конечно переживет.

Чтобы решиться на этот шаг, ей понадобилось еще полгода. И еще дважды перечитать книгу. Вызубрить практически наизусть.

Он расстегивает пиджак, ослабевает галстук. Непривычно видеть его таким строгим, официальным. Но в то же время именно в такой одежде, с таким выражением лица он чертовски похож на Егора. Вылитый. И Милена невольно улыбается.

- Вы ко мне? – не глядя на нее, с намечающимся тоном преподавателя спрашивает он и достает из кармана ключ от кафедры, вставляет в скважину замка, открывает дверь.

- Да.

- Проходите. По какому вопросу?

Захар проходит вглубь кабинета, доходит до окна и раскрывает его, впуская свежий воздух. – Так что у вас за вопрос?

Он оборачивается, и они встречаются взглядами.

- Личный. Личный у меня вопрос.

Егор писал, что к своему возрасту он до сих пор не достиг мудрости. Даже ни на жалкий миллиметр не приблизился к ней. По-дурацки он шутил, что старость его настигнет раньше мудрости. Из меня, кажется, вышел неплохой преподаватель, но без житейской мудрости. Да что там! Имея на руках романы, прославленным писателем так и не стал. Будучи сыном, всегда расстраивал маму, а имея прекрасного отца, так и не успел его таковым назвать. У меня есть лучший сын, но я так и не стал ему хорошим отцом. Единственное, в чем мне нет равных, так это в памяти. Все хранится на моих полочках, все подписано и датировано. Я всегда все помнил и как-то при этом умудрялся жить дальше.

Уголки губ Захара приподнимаются в улыбке, она дается ему трудно. Кто знает, что их ждет, будут ли они счастливы, сколько еще лет впереди, ну а пока они будут помнить. Будут жить.

Конец

Notes

[

←1

]

А.С. Пушкин «Зимнее утро», Альманах «Царское село», 1830.