Я Александр III и инопланетянин.
Глава 1
ПРОЛОГ. НЕБЕСНЫЙ БОЙ НАД НЮРНБЕРГОМ
14 апреля 1561 года, утро. Город Нюрнберг, Священная Римская империя.
В то утро над городом взошло необычное солнце.
Люди, выходившие из домов, поднимали головы и замирали. Над крышами, над шпилями церквей, над мощёными улицами — там, где всегда простиралось только небо, творилось нечто, что не укладывалось в привычный мир.
Сначала появилось кроваво-красное светило, похожее на огромный шар. Оно висело низко, почти касаясь шпиля Святого Зебальда. Потом — ещё одно, поменьше, и ещё. Они не двигались по привычным небесным траекториям — они парили, колебались, словно живые.
А потом небо раскололось.
Тысячи людей — плотников, кузнецов, монахов, купцов, женщин с детьми — стали свидетелями того, что позже назовут «небесной битвой». Сотни очевидцев оставили записи. Городской совет Нюрнберга заказал художнику Хансу Глазеру запечатлеть увиденное на гравюре, которая сохранится на века, озадачивая потомков.
Из чёрного, словно железо, неба вынырнули цилиндры — три огромных, цвета потускневшей меди, длиной с городскую башню, по крайней мере - на вид с земли. Они кружились, сталкивались, расходились. От них отделялись кресты — чёрные, с изогнутыми концами, и шары, и трубы. Всё это двигалось с непостижимой скоростью, оставляя за собой дымные хвосты.
Люди падали на колени. Монахи читали молитвы. Дети плакали, прячась в юбки матерей. Но многие смотрели, разинув рты, пытаясь осмыслить: что это? Знамение? Битва ангелов? Или что-то другое?
В самом центре этого хаоса, среди вращающихся дисков и летящих крестов, появился огромный чёрный копьёобразный предмет. Он был тёмнее ночи, хотя вокруг сияло солнце. Он двигался медленно, тяжело, словно раненый зверь. И когда он проходил над городом, люди слышали гул — низкий, тяжёлый, не похожий ни на гром, ни на набат.
Потом всё кончилось.
Внезапно, словно по команде, небесные тела устремились к солнцу. Диски, шары, кресты, трубы — всё это понеслось ввысь, сливаясь в огненную массу, и пропало. Небо очистилось. Только лёгкий дымок тянулся над шпилями, тая на глазах.
Очевидцы рассказывали потом, что некоторые предметы упали на землю — за городскими стенами, в поле. Говорили, что находили куски металла, странно лёгкие, с невиданными письменами. Говорили, что их забрали городские власти и отправили в Вену, императору Фердинанду. Но что с ними стало потом — неизвестно.
Так закончилась битва над Нюрнбергом.
Но это было не единственное явление.
---
В том же 1561 году, 27 и 28 июля, а затем 7 августа, небо над Базелем вновь преподнесло людям загадку.
Там тоже видели шары и диски, кружащие в небе. Они сходились, расходились, сталкивались, и снова расходились. А потом из этой круговерти вынырнул огромный чёрный клин — такой же, как над Нюрнбергом — и медленно ушёл за горизонт, оставляя за собой чёрный след.
Базельские летописцы записали всё подробно, скрупулёзно, как люди, привыкшие вести счета и измерять время. Их записи легли в городские архивы, где пролежали столетия, вызывая споры и недоумение.
Что это было? Битва ангелов? Знамение перед грядущими войнами? Или что-то, чему нет названия в человеческом языке?
Тогда, в 1561 году, люди не знали ответа.
Они знали только одно: они видели нечто, что не вписывалось в их картину мира. Видели и запомнили на всю жизнь.
---
*«И в этот день, в час между пятью и шестью утра, явилось на небе множество диковинных знамений. Сначала явились два кроваво-красных диска, подобные солнцам, и три огромных цилиндра, и множество чёрных шаров, и кресты, и трубы, и меж ними шло великое сражение. И стояли люди, разинув рты, и не могли понять, что видели, ибо не было тому ни объяснения, ни смысла, пока не настал час и не исчезло всё».
Из нюрнбергской хроники, 1561 год.
---
Конец эпилога.
Книга первая. Тяжесть венца
---
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ
1. Чужой потолок
Я открыл глаза и сразу же захотел найти, из чего застрелиться.
Это было не какое-то мимолётное желание, не суицидальный порыв — это было глухое, всепоглощающее, тоскливое осознание: опять. Снова. Неужели мало было двух жизней? Неужели нельзя просто умереть и остаться мёртвым? За что? Кто меня так ненавидит, что снова и снова запихивает в очередного императора России?
Я лежал не шевелясь, боясь пошевелиться. Тело было чужим — тяжёлым, огромным, не моим. Я чувствовал мощные плечи, широкую грудь, короткие пальцы. Запах лекарств, воска, ладана. Тихий шёпот за дверью. И эту странную, гулкую тишину, которая бывает только в императорских дворцах после смерти царя.
Справа, на стуле, сидела женщина в чёрном.
Она была одета в глубокий траур — от платья до маленькой шляпки, приколотой к тяжёлому пучку волос. Она смотрела в окно, за которым медленно кружил снег, и я видел её профиль — тонкий нос, мягкие губы, чуть усталые глаза. Она была красива той спокойной, зрелой красотой, которая не боится ни возраста, ни горя.
Я узнал её сразу. Дагмара Датская. Мария Фёдоровна. Минни.
Жена цесаревича Александра Александровича. А значит, я — Александр III.
— Минни, — прохрипел я.
Она вздрогнула и повернулась. В глазах её стояли слёзы, но она не плакала — только смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Саша, — прошептала она. — Ты очнулся. Слава Богу. Врачи сказали, что это просто нервное потрясение, что ты будешь жить, но ты не приходил в себя почти сутки. Я уже не знала, что думать.
— Сутки... — повторил я.
— Папа... — она запнулась, и я увидел, как дрогнули её губы. — Государя императора убили. Первого марта. Ты знаешь? Помнишь?
Я помнил. Я помнил эту дату из учебников, из книг, из своей первой жизни историка. 1 марта 1881 года, на набережной Екатерининского канала, бомба народовольца Игнатия Гриневицкого смертельно ранила Александра II. Император умер через несколько часов в Зимнем дворце. На престол вступил его сын Александр.
— Знаю, — сказал я.
Мария Фёдоровна подошла, села на край кровати, взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, дрожали.
— Саша, ты теперь император. Я знаю, тебе тяжело. Мне тоже. Но мы должны быть сильными. Ради детей. Ради России.
Я смотрел на неё и думал о том, что в моём мире её называли «милой душкой Минни» — за доброту, за верность, за то, что она пережила мужа на много лет и умерла в Дании в 1928 году, эмигранткой. Здесь всё могло быть иначе. Или нет.
— Минни, — сказал я. — Дай мне время. Прийти в себя нужно.
— Времени нет, Саша. Завтра первое заседание Государственного совета. Похороны отца. Аресты убийц. Ты должен быть готов.
Она встала, поправила платье, коснулась моей щеки.
— Я пришлю адъютанта. И врачей. А пока — отдыхай.
Она вышла. Я остался один.
Я лежал и смотрел в потолок, на лепнину, на тяжёлую люстру, и думал о том, что мне делать. В прошлые разы я попадал в тело молодого человека, полного сил, и у меня было время подготовиться. Теперь мне было сорок пять лет, я был императором великой мировой державы, и страна только что пережила убийство царя. Народовольцы готовили новые покушения. Либералы требовали конституции. Консерваторы жаждали крови.
— Господи, — прошептал я. — За что? Что я тебе сделал?
Ответа не было.
---
2. Первый день: бессонница и страх
Я не спал всю ночь.
Лежал с открытыми глазами, слушал, как за окнами воет ветер, как где-то в коридорах переговариваются караульные. В голове крутились обрывки воспоминаний из учебников, из монографий, из тех бесконечных книг, которые я прочитал в своей первой жизни.
Александр II, убитый 1 марта 1881 года. Бомба, брошенная Игнатием Гриневицким. Ещё одна бомба, брошенная Николаем Рысаковым, которая разнесла карету. Император, вышедший из кареты, чтобы помочь раненым, и получивший смертельный удар от второй бомбы . Он умер через несколько часов в Зимнем дворце, в кабинете.
В моём мире это было началом конца. После убийства царя-освободителя его сын свернул все реформы, начал политику контрреформ, и это привело впоследствии к революции 1905 года, а потом и к 1917-му.
Теперь я был этим сыном.
Утром, когда за окнами начало светать, я встал. Тело слушалось плохо — тяжёлое, неуклюжее, но я заставил себя подойти к зеркалу.
На меня смотрел Александр III. Крупный, мощный, с окладистой бородой и спокойными, тяжёлыми глазами. Он был похож на былинного богатыря — таким его рисовали на портретах, таким его запомнила история. Я смотрел на это лицо и думал: теперь это я.
В дверь постучали.
— Ваше величество, — голос адъютанта. — Граф Лорис-Меликов просит приёма.
— Впустите.
---
3. Граф Лорис-Меликов
Михаил Тариэлович Лорис-Меликов вошёл в кабинет тихо, с достоинством человека, знающего себе цену. Ему было пятьдесят шесть лет, он был героем русско-турецкой войны, генерал-адъютантом, министром внутренних дел, автором конституционного проекта, который Александр II одобрил за несколько часов до смерти .
— Ваше величество, — сказал он, кланяясь. — Позвольте выразить мои глубочайшие соболезнования. Россия потеряла великого государя.
— Благодарю, граф, — ответил я. — Садитесь.
Он сел, положив руки на колени. Я смотрел на него и вспоминал. В моём мире Лорис-Меликов был одним из последних реформаторов, пытавшихся спасти империю. Его проект предусматривал создание выборных представителей от земств и городов, которые должны были участвовать в обсуждении законопроектов . Это был первый шаг к конституции. Но Александр III порвал этот проект, назвав его «конституционной чепухой».
— Ваше величество, — начал Лорис-Меликов. — Проект, одобренный вашим отцом, готов. Осталось только утвердить его. Я понимаю, что сейчас не лучшее время, но...
— Граф, — перебил я. — Дайте мне время. Я изучу ваш проект. Но сейчас — похороны, аресты заговорщиков, наведение порядка в столице.
Он кивнул, но я видел, что он разочарован.
— Ваше величество, позвольте также доложить о ходе следствия. Убийцы государя задержаны. Руководитель «Народной воли» Андрей Желябов был арестован ещё 27 февраля, за два дня до покушения . Софья Перовская, организовавшая цареубийство, арестована вчера. Остальные участники — Николай Рысаков, Тимофей Михайлов, Николай Кибальчич, Геся Гельфман — также под стражей.
— Следствие ведётся?
— Да, ваше величество. Под личным руководством прокурора Муравьёва. Уже есть признательные показания.
— Хорошо, граф. Держите меня в курсе.
Он поклонился и вышел.
Я остался один с бумагами, с картами, с портретами предков на стенах.
---
4. Траур
Похороны Александра II были назначены на 7 марта.
Все эти дни Петербург жил в тяжёлом, гнетущем трауре. Чёрные флаги на зданиях, закрытые лавки, толпы людей на улицах. Гроб с телом императора стоял в Петропавловском соборе, и тысячи людей приходили проститься.
Я стоял у гроба часами, не шевелясь, не показывая усталости. Рядом — Мария Фёдоровна, дети — Николай, Георгий, Ксения. Все в трауре, все бледные, все сдерживают слёзы.
Люди подходили, крестились, кланялись. Я смотрел на их лица и думал о том, что они не знают, кто я на самом деле. Они видят императора, сына убитого царя. А я — историк, проживший три жизни, уставший, проклинающий судьбу за то, что она снова и снова швыряет меня в этот мир.
7 марта гроб опустили в землю. Прогремел артиллерийский салют, войска отдали честь. Я стоял и смотрел, как земля закрывает тело отца, и чувствовал, как тяжесть ложится на плечи.
— Саша, — прошептала Мария Фёдоровна. — Держись.
— Держусь, Минни. Держусь.
---
5. Аресты и следствие
Пока Петербург хоронил императора, полиция и жандармерия работали круглосуточно.
Следствие по делу о цареубийстве вёл прокурор Муравьёв — молодой, энергичный, беспощадный. Он действовал быстро, хладнокровно, не оставляя заговорщикам ни малейшего шанса.
8 марта 1881 года состоялось первое заседание Особого присутствия Правительствующего сената по делу о цареубийстве . Я не присутствовал — это было дело суда, а не императора. Но каждый день мне докладывали о ходе следствия.
Желябов, арестованный ещё до покушения, держался с вызывающей смелостью. На допросах он заявлял, что «Народная воля» не просит пощады и готова принять смерть во имя идеи . Софья Перовская, молодая женщина двадцати семи лет, дочь бывшего петербургского генерал-губернатора, казалась хрупкой, но держалась с поразительным мужеством.
Кибальчич, инженер, изготовивший бомбы, в тюрьме продолжал работать — на стенах камеры он набросал проект реактивного двигателя, который потом найдут и передадут в Академию наук .
Рысаков, тот самый, что бросил первую бомбу, быстро сломался и начал давать показания. Именно он назвал имена всех участников, именно он указал явки, где хранились бомбы, где печатались прокламации.
Гельфман, беременная, была помещена в отдельную камеру. Позже, уже после приговора, она родит дочь, но ребёнка у неё отнимут и отдадут в воспитательный дом — таков был закон .
Читая эти донесения, я думал о том, что в моём мире всех пятерых — Желябова, Перовскую, Кибальчича, Михайлова и Рысакова — приговорят к смертной казни через повешение. Гельфман, беременная, смертную казнь заменят бессрочной каторгой, но она умрёт в тюрьме вскоре после родов .
Здесь всё должно было быть так же. Я не мог изменить ход правосудия — не потому, что не хотел, а потому, что страна ждала справедливого суда. И я не мог отменить смертную казнь, как бы ни хотел. Народовольцы убили императора, и они должны были ответить.
---
6. Первое заседание Государственного совета
11 марта 1881 года состоялось первое заседание Государственного совета под моим председательством.
Зал был полон. Министры, сенаторы, члены Совета — все ждали, что скажет новый император. Я сидел в кресле, которое ещё недавно занимал отец, и смотрел на этих людей.
Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, наставник и учитель, был бледен и сосредоточен. В моём мире именно он станет главным идеологом контрреформ, именно он убедит Александра III отказаться от проекта Лорис-Меликова. Теперь я был этим Александром.
Михаил Христофорович Рейтерн, министр финансов, бывший при Александре II, ждал перемен. Николай Карлович Бунге, его преемник, тоже был здесь. Я смотрел на них и думал о том, что в моём мире при Александре III они проведут серию реформ, которые укрепят экономику.
— Господа, — начал я. — Вы знаете, какое горе постигло Россию. Мы потеряли императора, царя-освободителя. Но Россия жива. И мы должны продолжать его дело.
В зале повисла тишина.
— Первое, — продолжал я. — Навести порядок в столице. Усилить охрану императорской семьи, проверить все дворцы, все подступы. Заговорщики ещё не пойманы все, и мы не можем рисковать.
— Второе. Продолжить следствие по делу о цареубийстве. Суд должен быть быстрым и справедливым. Закон должен исполниться.
— Третье. Вопрос о реформах. Я знаю, что мой отец одобрил проект графа Лорис-Меликова. Я знаю, что многие ждут продолжения преобразований. Но сейчас не время для спешных решений. Мы должны обсудить этот вопрос спокойно, без суеты.
Победоносцев кивнул. Лорис-Меликов сжал губы, но промолчал.
Я распустил заседание.
---
7. Константин Победоносцев
После заседания меня ждал Победоносцев.
Он пришёл в мой кабинет, закрыл дверь и долго смотрел на меня, прежде чем заговорить.
— Ваше величество, — сказал он. — Я должен сказать вам то, что не решился сказать при всех.
— Говорите, Константин Петрович.
— Проект Лорис-Меликова — это гибель России. Вы знаете, что я всегда был против реформ. Ваш отец был великим человеком, но он совершил ошибку, начав преобразования. Крепостное право нужно было отменить, я не спорю. Но всё, что пошло после — земства, суды, военная реформа — всё это расшатало устои. А теперь этот проект... он даст стране парламент, выборных людей, которые будут диктовать свою волю императору.
Я слушал и молчал. В моём мире Победоносцев был прав в одном: реформы действительно расшатали империю. Но была ли альтернатива? Отказ от реформ привёл к революции. Реформы — тоже. Что же делать?
— Константин Петрович, — сказал я. — Я ещё не принял решения. Дайте мне время подумать.
Он поклонился и вышел.
Я остался один.
---
8. Ночь
Ночью я снова не спал.
Сидел в кабинете, смотрел на карту России, на портреты предков, на стопки бумаг, которые надо было прочитать, подписать, утвердить. И думал.
В моём мире Александр III отказался от проекта Лорис-Меликова. Он подписал манифест, который Победоносцев назвал «манифестом о незыблемости самодержавия», и начал эпоху контрреформ. Он отменил автономию университетов, усилил цензуру, ограничил земства, ввёл институт земских начальников. Он русифицировал окраины, ограничил права евреев, поляков, немцев. Он создал ту Россию, которая просуществовала до 1917 года.
И что с того? Революция всё равно случилась. Николай II, его сын, был слаб, и империя рухнула.
А что, если выбрать другой путь? Что, если продолжить реформы отца? Дать стране конституцию, парламент, свободу слова? Но тогда — что? Либералы не успокоятся, они будут требовать большего. Революционеры не сложат оружие, они захотят власти. Империя рухнет ещё быстрее.
Я сжал голову руками.
— Господи, — прошептал я. — За что ты наказываешь меня? Почему снова и снова ты запихиваешь меня в этих царей? Что я тебе сделал?
Ответа не было.
---
9. Семья
Следующие дни я старался проводить с семьёй.
Мария Фёдоровна была сильной женщиной. Она держалась, утешала детей, занималась хозяйством, но я видел, как ей тяжело.
— Минни, — сказал я однажды вечером, когда мы остались вдвоём. — Ты как?
— Держусь, Саша. А ты?
— Тоже.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ты изменился, — сказала она. — После того, что случилось... ты стал другим.
— Война меняет людей, Минни. Смерть отца — тем более.
Она кивнула, но я видел, что она не до конца верит.
Дети — Николай, Георгий, Ксения, Михаил — смотрели на меня с надеждой и страхом. Они не понимали, что происходит, но чувствовали, что мир изменился.
— Папа, — спросил маленький Николай, — а бабушка теперь будет жить с нами?
Мария Фёдоровна, вдова, ещё не решила, оставаться ли в Зимнем. Ей было тяжело, и я не настаивал.
— Нет, Ники, — ответил я. — У бабушки свой дом.
Он кивнул, не понимая.
Я посадил его на колени, обнял и подумал о том, что в моём мире этот мальчик станет последним императором России. Николаем II. Тем, кого расстреляют в подвале Ипатьевского дома вместе с женой и детьми.
Не здесь. Не в этой жизни.
Я не знал, что я сделаю, но это я мог изменить.
---
10. Арест Софьи Перовской
15 марта 1881 года полиция арестовала Софью Перовскую.
Она скрывалась на квартире своего гражданского мужа Андрея Желябова, который уже был под стражей. Перовская не пыталась бежать, не сопротивлялась. Она знала, что её ждёт, и была готова.
Мне доложили об этом вечером.
— Ваше величество, — сказал адъютант, — арестована главная организаторка покушения.
— Я знаю, — ответил я. — Что она говорит?
— Молчит. Но следователи уверены, что она скоро заговорит.
Она не заговорила. Перовская держалась с достоинством, не выдала никого, не просила пощады. В моём мире на суде она будет спокойна, даже весела, и только когда объявят приговор — смертная казнь через повешение — побледнеет, но не скажет ни слова .
Я смотрел на её портрет, который принесли следователи, и думал о том, что эта молодая женщина, дочь бывшего петербургского генерал-губернатора, внучка министра, могла бы жить припеваючи. Но она выбрала бомбу.
— Что с ней делать? — спросил адъютант.
— Пусть идёт своим чередом. Суд решит.
---
11. Разговоры в Зимнем
Дни шли, а я всё ещё не мог принять решения.
Я встречался с министрами, с генералами, с членами Государственного совета. Лорис-Меликов настаивал на скорейшем утверждении проекта. Победоносцев требовал от него отказаться. Либералы ждали, консерваторы ждали, народовольцы ждали.
И я ждал.
Однажды вечером ко мне пришёл Михаил Николаевич Катков, издатель «Московских ведомостей», публицист, идеолог русского национализма . Он был резок, прямолинеен, бескомпромиссен.
— Ваше величество, — сказал он. — Если вы утвердите этот проект, вы погубите Россию. Самодержавие — вот единственная опора нашего государства. Ослабьте его — и всё рухнет.
— А что вы предлагаете, Михаил Николаевич?
— Отказаться от реформ. Усилить цензуру. Ограничить земства. Русифицировать окраины. Не давать воли либералам.
Я слушал и вспоминал. В моём мире именно этот курс выбрал Александр III. И именно этот курс привёл к 1917 году.
— Я подумаю, — ответил я.
Он поклонился и вышел.
---
12. Приговор
23 марта 1881 года Особое присутствие Правительствующего сената вынесло приговор.
Все пятеро — Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов, Николай Рысаков — приговаривались к смертной казни через повешение . Геся Гельфман, беременная, — к бессрочной каторге.
Мне доложили об этом вечером.
— Ваше величество, — сказал адъютант. — Приговор утверждён. Казнь назначена на 3 апреля.
Я кивнул.
— Пусть будет так.
В моём мире это была одна из самых громких казней в истории России. Тысячи людей вышли на улицы, чтобы посмотреть, как вешают убийц императора. Желябов и Перовская держались мужественно, Кибальчич был спокоен, Михайлов и Рысаков — сломлены.
Здесь должно было быть так же.
---
13. Разговор с женой
Вечером перед казнью я сидел с Марией Фёдоровной.
— Саша, — сказала она. — Ты всё время думаешь. О чём?
— О будущем, Минни. О России.
— И что ты решил?
Я помолчал.
— Не знаю, Минни. Не знаю.
Она взяла меня за руку.
— Я верю в тебя, Саша. Что бы ты ни решил, я буду с тобой.
Я обнял её.
— Спасибо, Минни. Спасибо.
---
14. Казнь
3 апреля 1881 года на плацу Семёновского полка были казнены народовольцы.
Я не пошёл смотреть. Я сидел в кабинете, смотрел в окно и думал о том, что в моём мире эта казнь стала символом конца эпохи. Александр II ушёл, Александр III начал новое царствование.
— Ваше величество, — сказал адъютант, заходя в кабинет. — Казнь свершилась.
— Я знаю.
Он вышел.
Я остался один.
---
15. Две недели
Прошло две недели с того дня, как я открыл глаза и понял, что стал императором.
Две недели траура, заседаний, арестов, допросов. Две недели, которые изменили Россию навсегда.
Я сидел в кабинете, смотрел на портрет отца и думал о том, что теперь всё зависит от меня. Я был Александром III. Я должен был решить, по какому пути пойдёт Россия. Путь реформ или путь контрреформ? Конституция или самодержавие?
Я не знал ответа.
Но знал одно: я не могу жить, как раньше. Не могу просто сидеть и ждать, пока история сама всё решит. Я должен действовать. Должен выбрать.
И я выберу.
Конец первой главы.
Глава 2
ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ
1. Из стазиса
Я вышел из медикаментозного стазиса, как всегда, безболезненно и резко.
Сознание включилось мгновенно — никакого тумана, никакой дезориентации. Сначала тактильные ощущения: прохладная гелевая подушка под спиной, упругие стенки капсулы, мягкое давление ремней, фиксирующих тело. Потом звуки: мерный гул регенераторов, шелест циркулирующей жидкости, едва слышный писк датчиков. Потом запахи: озон, стерильность, лёгкая горечь сгоревших контактов.
Я открыл глаза.
Надо мной, в тусклом свете аварийного освещения, медленно вращалась голографическая панель состояния. Цифры, схемы, графики — всё было зелёным, в пределах нормы. Организм восстановлен на девяносто семь процентов. Повреждённые органы регенерированы. Нервная система стабилизирована. Костные структуры сращены. Только небольшая асимметрия в левом лёгком — остаточное явление от проникающего ранения, но она компенсируется естественными резервами тела.
Я перевёл взгляд на боковую панель. Там, в углу, мигал оранжевый индикатор: «Ремонтный робот: активен. Завершён цикл регенерации корпуса. Двигательная установка: восстановлена на 83 %. Гиперпространственный двигатель: отсутствует».
— Восемьдесят три процента, — прошептал я. Голос был хриплым после долгого молчания, но разборчивым.
Робот, услышав мой голос, выдвинулся из ниши в стене. Это был маленький, похожий на паука механизм — шесть манипуляторов, три оптических сенсора, компактный ремонтный блок. Он остановился в полуметре от капсулы и развернул голографический экран.
«Протокол восстановления: завершён. Время нахождения в стазисе: 312 лет, 7 месяцев, 14 дней, 9 часов, 22 минуты по местному исчислению. Состояние штурмовика: стабильно. Корабль: частично восстановлен. Гипердвигатель: не подлежит ремонту. Рекомендация: оставаться на планете».
Я закрыл глаза.
Триста двенадцать лет.
---
2. Последний бой
Воспоминания вернулись мгновенно, как только я начал их восстанавливать.
Наш крейсер «Громовержец» — тяжёлый разведчик Империи, класса «Шторм» — шёл по следу корабля работорговцев. Мы выслеживали их уже шесть стандартных месяцев, и наконец засекли выход из гиперпространства у непримечательной жёлтой звезды на окраине рукава Галактики.
Там, на третьей планете, они нашли разумных.
Я видел тогда предварительный отчёт разведки: планета с развитой биосферой, населённая человеческой расой, находящейся на второй ступени цивилизационного развития — начало обработки металлов, зачатки письменности, примитивная социальная организация. Для Империи такие миры были заповедными — никакого вмешательства, только наблюдение, только защита от внешних угроз.
Работорговцы знали это. Они знали, что такие миры — самые лёгкие цели. Низкий технологический уровень, никакой космической обороны, миллиарды существ, которых можно захватывать и продавать. Империя вела с ними войну уже пятьсот лет.
Крейсер прыгнул в систему, когда корабль работорговцев уже начал захват. Мы не оставляли им шансов: восемь эскадрилий штурмовиков, два десантных бота, полный спектр вооружения. Я командовал третьей эскадрильей — шесть машин, лёгкие штурмовики-перехватчики, вооружённые плазменными пушками и тактическими ракетами.
Бой был коротким.
Корабль работорговцев — старый грузовой транспорт, переоборудованный под рейдер — не выдержал и первого залпа. Мы прошили его щиты, вывели из строя двигатели, взяли на абордаж. Всё шло по плану.
Но у них было оружие, которого мы не ждали.
Имперская ракета.
Кто и когда продал им эту ракету — неизвестно. Может быть, перебежчики. Может быть, контрабандисты. Может быть, кто-то из своих, из тех, кто торгует секретами. Но факт оставался фактом: когда я уже заходил на финальный круг, когда бой был практически окончен, из кормовой части корабля работорговцев вырвался яркий сгусток плазмы.
Система опознавания «свой-чужой» заверещала одновременно с предупреждением ИИ: «Имперское оружие! Уклонение!»
Я успел отвернуть. Но ракета достала меня — попала в левый двигатель, пробила броню, прошла через отсек регенерации и застряла в переборке главного отсека. Взрыв был частичным — ракета не сдетонировала полностью, только разорвала топливную магистраль и вывела из строя гипердвигатель.
Корабль закрутило.
Я помню, как ремни безопасности впились в плечи, как завыли сирены, как загорелось красным всё, что только могло гореть. Помню, как ИИ отключился и включился снова, как голос в шлеме сказал: «Повреждения критические. Гипердвигатель уничтожен. Системы жизнеобеспечения: 43 %. Рекомендуется экстренная катапультация в медицинской капсуле».
Я успел дать сигнал «Отбой» эскадрилье, успел передать координаты, успел активировать протокол аварийного спасения.
Потом — темнота.
---
3. Триста лет одиночества
Ремонтный робот рассказывал мне всё, что успел восстановить.
Он — модель «Рем-7», стандартный ремонтный дроид для штурмовиков класса «Стрела». Маленький, неумный, но умелый. После того как моя капсула отделилась от разрушающегося корабля и упала на планету, он выбрался из обломков и начал работу.
Первые сто лет он собирал разбросанные по округе фрагменты корабля, сортировал, складировал. Потом — начал восстанавливать корпус, используя местные материалы. Потом — регенерировал системы жизнеобеспечения, навигацию, двигательную установку. Потом — занялся мной.
Триста лет он работал один. Ни разу не вывел меня из стазиса — боялся, что без полного восстановления организма я не выживу. Ждал, пока регенерируются органы. Ждал, пока заживут раны. Ждал, пока корабль снова сможет летать.
— Триста лет, — сказал я вслух. — Ты работал триста лет.
Робот мигнул оптическими сенсорами, развернул на экране схему восстановления. Цифры, даты, проценты — всё было аккуратно, методично, по-машинному.
«Задачей было сохранить штурмовика и корабль. Задача выполнена».
Я усмехнулся.
— Задача выполнена, говоришь. А связь с Империей? Гипердвигатель?
«Гипердвигатель уничтожен. Восстановлению не подлежит. Связь с Империей невозможна. Последний сигнал отправлен в день падения. Ответа не поступало».
Я знал. Я помнил, как включил аварийный маяк перед тем, как отключиться. Он работал десять лет, посылая сигнал во все сектора Галактики. Но ответа не было. Империя не услышала. Или услышала, но решила, что спасать некого.
Командир крейсера получил сообщение о моей гибели. С точностью до одной тысячной. Он поверил. Он ушёл с системой, уничтожив работорговцев. И больше не вернулся.
Я остался один.
---
4. Информационное поле
Но я был штурмовиком Империи. Штурмовики не сдаются.
Я отключил ремни, выбрался из капсулы. Ноги дрожали, мышцы ещё не до конца привыкли к нагрузке после трёхсотлетнего бездействия. Но я держался. Обогнул капсулу, прошёл в рубку управления.
Корабль лежал в небольшом овраге, заросшем кустарником и молодыми деревьями. Корпус был восстановлен, но не до конца — местами зияли пробоины, затянутые регенеративной плёнкой. Двигатели работали на минимальной мощности, поддерживая системы жизнеобеспечения. Навигационная панель показывала координаты: планета в системе жёлтой звезды, третья от светила, с одним спутником. Вся информация, которую успел собрать мой корабль до падения, была доступна.
Я сел в кресло пилота, включил главный экран.
— Статус?
«Системы: восстановлены на 83 %. Гипердвигатель: уничтожен. Планетарный двигатель: восстановлен на 94 %. Дальность полёта: ограничена пределами планетарной системы, возможно в звёздной. Вооружение: 47 % (две плазменные пушки, три тактические ракеты). Сенсоры: 100 %. Связь: только в пределах планеты».
— А связь с кем? С местными?
«Местные не имеют технологий для приёма сигналов в нашем диапазоне».
— Значит, я здесь один.
«Так точно».
Я откинулся в кресле и закрыл глаза.
Один. На планете с разумными, которые только начали обрабатывать металлы. Без гипердвигателя, без связи с Империей, без надежды на возвращение.
Но я был штурмовиком. А штурмовиков учили использовать любые возможности.
— Рем-7, — сказал я. — Какова мощность сенсоров? Я могу подключиться к информационному полю планеты?
«Сенсоры настроены. Подключение к информационному полю возможно. Технология известна: доступ к ноосфере требует активации нейроинтерфейса».
Я коснулся затылка. Там, под кожей, был вживлён чип — стандартное оборудование для всех выпускников Академии Космофлота. Он позволял подключаться к любому информационному полю, которое генерирует планетарный разум.
В Академии нас учили: каждая планета, на которой существует разумная жизнь, создаёт информационное поле — ноосферу. В нём содержится вся информация, которая когда-либо существовала на этой планете, в её недрах и вокруг неё. Это не магия, не мистика — это естественный процесс накопления данных, которые генерирует мыслящая материя. Любая мысль, любое знание, любое событие оставляет свой след в ноосфере.
Мы учились подключаться к этому полю, фильтровать информацию, извлекать нужное.
Я активировал нейроинтерфейс.
---
5. Ноосфера
Мир взорвался образами.
Я сидел в кресле штурмовика, но перед глазами проносились тысячелетия истории этой планеты. Вот она рождается из протопланетного облака — горячий шар, остывающий в космическом холоде. Вот на ней появляется вода — первые океаны, первые материки. Вот зарождается жизнь — простейшие, потом сложные, потом разумные.
Я видел, как первые люди учатся обрабатывать камень, как они открывают огонь, как строят первые жилища. Видел их войны, их любовь, их смерть. Видел, как они осваивают металлы, как создают письменность, как строят первые государства.
Поток информации был огромен. Но я был штурмовиком — меня учили управляться с такими потоками. Я фильтровал, отсеивал, запоминал.
Вот они открывают законы механики. Вот они учатся использовать пар. Вот они создают электричество, радио, компьютеры. Вот они выходят в космос — сначала на орбиту, потом к другим планетам своей системы. Вот они встречают другие разумные расы. Вот они вступают в Галактическое сообщество.
Я видел это всё. До третьего тысячелетия по их календарю.
А потом — темнота.
Я попытался заглянуть дальше, но информационное поле обрывалось, словно кто-то вырвал страницы из книги. Там, за 3000-м годом их эры, были только смутные, нечёткие образы. Войны, катастрофы, падение. Я не мог разобрать детали.
Но что-то я понял. Эти люди, этот мир, шли к гибели. Не сейчас — через сто, двести, пятьсот лет. Но шли.
— Выключить, — сказал я.
Нейроинтерфейс отключился. Я сидел в кресле, тяжело дыша, и пытался осмыслить увиденное.
Они знали. Эти люди знали о ноосфере. Или почти знали. В двадцатом веке у них был учёный, академик Вернадский, который изложил концепцию ноосферы почти так же точно, как учили нас в Академии. Он не знал, что это поле можно использовать для извлечения информации, но он чувствовал его существование.
— Вернадский, — прошептал я. — Владимир Иванович Вернадский.
Я видел его лицо в потоке информации. Мудрые глаза, спокойная улыбка. Он знал. Он чувствовал.
Я поднял голову и посмотрел на экран. Там, внизу, в долине, виднелись огни небольшого города. Дома, улицы, люди. Люди, которые не знали, что их ждёт. Люди, которые могли бы спастись, если бы знали.
— Что мне делать? — спросил я у пустоты.
Ответа не было.
---
6. Моё будущее
Я провёл ещё несколько дней, изучая информационное поле.
Я узнал историю этой страны, где находился сейчас — России — и её правителей. Я узнал о Петре Великом, о Екатерине, об Александре II, убитом бомбой. Я узнал о его сыне — Александре III, который сейчас, в этом самом 1881 году, только что взошёл на престол.
Я узнал о его судьбе. О том, что он проживёт тринадцать лет и умрёт от болезни. О том, что после него придёт его сын Николай, и тот погубит империю. О том, что будет революция, гражданская война, голод, террор.
Я узнал о двадцатом веке. О двух мировых войнах, о ядерном оружии. О том, как человечество балансировало на грани самоуничтожения.
Я узнал о двадцать первом веке. О новых войнах, о климатических катастрофах, о перенаселении, об эпидемиях. О том, как они едва не погибли, но выжили.
А потом — провал. Информационное поле обрывалось, и я не знал, что будет дальше. Но чувствовал, что это будущее не было благополучным.
— Рем-7, — сказал я. — У нас есть возможность повлиять на ход событий?
Робот мигнул сенсорами.
«Штурмовик может воздействовать на окружающую среду. Технологии Империи позволяют вмешиваться в процессы планетарного развития. Однако ограничения по вооружению и ресурсам существенны».
— Я не о войне, Рем-7. Я о том, чтобы направить их развитие в более правильное русло. Чтобы они избежали катастроф.
«Рекомендуется изучить структуру власти на планете. Идентифицировать лиц, принимающих решения. Установить контакт на доверительной основе».
Я усмехнулся. Установить контакт с императором России, который только что пережил убийство отца и окружён врагами? Который не знает, кому верить, а кому нет? Который только что отдал приказ казнить убийц отца?
— И как я к нему подойду? «Здравствуйте, я штурмовик Галактической Империи, прилетел с другой звезды, чтобы спасти вас»?
«Возможно, использовать более адаптированные формы обращения. Например, проявиться в виде гуманоидного образа, соответствующего местным представлениям».
«Штурмовик обладает возможностью изменения внешности. Достаточно активировать биоморфный модуль».
Я задумался. Биоморфный модуль был вшит в каждого штурмовика — для разведывательных операций, для внедрения, для контактов с гуманоидными расами. Я мог изменить цвет кожи, черты лица, рост, даже пол. Мог стать похожим на местного человека.
Но зачем? Зачем мне влезать в их дела?
Ответ пришёл сам собой. Потому что они были разумными. Потому что они были людьми, такими же, как те, кого мы защищали в Империи, как и мы. Потому что если я ничего не сделаю, они погибнут. Не сейчас, через сто лет, но погибнут. И у меня есть шанс это предотвратить.
— Рем-7, — сказал я. — Сколько времени займёт полная регенерация корабля до состояния, пригодного для планетарных полётов?
«Шесть месяцев. После этого штурмовик сможет совершать полёты в пределах планетной системы».
— А связь? Я смогу выходить на орбиту?
«Да. Штурмовик сможет выходить на орбиту, ближайшие планеты и возвращаться. Возможность межзвездных перелётов ограничена отсутствием гипердвигателя».
— Хорошо. Начинай.
Я встал, подошёл к иллюминатору.Не так далеко горели огни города Санкт-Петербурга. Там, в Зимнем дворце, сидел император Александр III и думал о том, как ему править Россией.
Он не знал, что не очень уж и далеко от него, в старом овраге, притаился корабль из другого мира. Что я видел его будущее. Что я мог бы ему помочь.
Но сначала я должен был решить: стоит ли?
Я смотрел на огни и думал о том, что в моём распоряжении ещё полгода. Полгода, чтобы изучить их, понять их, найти правильный способ вмешаться. Полгода, чтобы решить, кто я теперь — штурмовик Империи, брошенный на чужой планете, или что-то другое.
— Рем-7, — сказал я. — Активируй биоморфный модуль. Я хочу посмотреть на них вблизи.
---
7. Первый выход
Биоморфный модуль работал быстро.
Моё тело менялось на глазах. Рост уменьшился до ста восьмидесяти сантиметров, кожа стала светлее, черты лица — мягче, европейские.
Я надел тёмный сюртук, который сшил робот по образцам из информационного поля, тёплый меховой плащ. Шляпу. Перчатки. Взял трость — для маскировки.
— Как я выгляжу? — спросил я.
Робот развернул голографическое изображение. На меня смотрел невысокий, худощавый человек лет тридцати, с тёмными волосами и серыми глазами. Обычный петербургский чиновник или купец. Ничего примечательного.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь я готов.
Я вышел из корабля.
Ночь была холодной, ветреной. Снег кружился в воздухе, оседал на плечи, на шляпу. Я шёл по заснеженному полю, мимо редких деревьев, к городу.
В голове крутились мысли. Я видел их будущее. Я знал, что их ждёт. Но имею ли я право вмешиваться? Штурмовики Империи не вмешиваются в развитие примитивных цивилизаций. Это закон. Это табу. За это можно лишиться звания.
Но я уже лишился всего. Звания, флота, Империи. Я был один.
— Чёрт с ним, — сказал я вслух.
Я шёл к Петербургу. К Зимнему дворцу. К императору.
---
8. В городе
Петербург встретил меня запахами дыма, конского навоза, дешёвого табака. Улицы были грязными, но освещёнными — кое-где горели газовые фонари, кое-где — керосиновые лампы. Люди спешили по своим делам, кутаясь в шубы и шинели.
Я шёл медленно, стараясь не привлекать внимания. Я смотрел на них и чувствовал странное, непонятное чувство. Близость. Мы были одной расой. Мы могли говорить на одном языке. Мы могли понимать друг друга.
Я прошёл по Невскому проспекту, мимо Казанского собора, мимо Адмиралтейства. Наконец, остановился у Зимнего дворца.
Огромное здание светилось огнями. У ворот стояли караульные, в окнах мелькали тени. Где-то там, внутри, сидел император.
Я стоял и смотрел на дворец, и не знал, что делать. Подойти к воротам? Сказать, что я с другой звезды? Меня арестуют. Или сочтут сумасшедшим.
Нет. Так нельзя.
Я повернулся и пошёл обратно. Но на полпути остановился.
— Нет, — сказал я. — Я не отступлю.
Я снова повернулся ко дворцу и шагнул вперёд.
---
9. Встреча
Я не знаю, как это случилось. Может быть, защитные поля моего корабля всё ещё работали. Может быть, я просто перестал быть человеком в тот момент и стал чем-то другим.
Я прошёл сквозь стены.
Стража не заметила меня. Двери открывались передо мной сами. Коридоры, лестницы, залы — всё это было пустым, безлюдным, словно я двигался в другом измерении.
Я нашёл его в кабинете.
Он сидел в кресле, смотрел на карту, и я видел, что он не спит. Он думал. Думал о том, что делать.
Я замер в углу, у шкафа. Он не видел меня. Не чувствовал. Я мог стоять так вечно.
Но что-то заставило меня нарушить тишину.
— Тяжело быть императором, — сказал я.
Он вздрогнул.
— Тяжело, — ответил он.
И поднял голову.
---
10. Разговор
— Кто ты? — спросил он.
— Я — тот, кто пришёл издалека. Очень издалека.
— Ты тот, из Нюрнберга? — спросил он, и я удивился.
— Ты знаешь?
— Я видел тебя. Во сне. Или наяву. Не важно. Я знаю, что ты не совсем человек.
Я помолчал.
— Я штурмовик Галактической Империи. Мой корабль потерпел крушение над этой планетой триста лет назад. Я восстанавливался в стазисе. Теперь я очнулся.
— Зачем ты пришёл?
— Чтобы помочь. Я видел ваше будущее. Оно неблагополучно.
Он усмехнулся.
— Будущее? Я знаю своё будущее. Меня убьют, как отца. Или я умру от болезни. Империя рухнет. Всё, что мы строили, пойдёт прахом. Я видел четыре ветки Миров, сейчас нахожусь в пятой. Крупнейшие ученые в моей первой ветке практически доказали существование бесчисленных ветвей . Такие физики как Стивен Хокинг и Джеймс Хартл рассматривали Вселенную как квантовую систему, которая одновременно находится в бесконечном множестве состояний. Наша реальность — лишь одно из них. Помимо неё существуют параллельные миры, которые отображают все возможные исходы любых происходивших событий. Эверетт, Джон Уиллер и много еще талантливейших умов того мира утверждают это.
— Ты знаешь своё будущее?
— Я знаю его. Я видел это во сне. Или... может быть, ты показал мне?
Я покачал головой.
— Я не показывал. Ты сам видел.
Он встал, подошёл к окну.
— Что мне делать? Как спасти Россию?
Я смотрел на него и понимал, что этот человек, этот император, был не тем, кем казался. В нём было что-то нечеловеческое. Что-то, что я чувствовал, но не мог объяснить.
— Я помогу тебе, — сказал я. — Но сначала ты должен решить: что ты хочешь оставить после себя?
Он обернулся.
— Россию. Великую, свободную, счастливую. Чтобы мои дети жили в мире. Чтобы мой народ не знал голода и войн.
— Тогда я помогу.
Я шагнул вперёд, и он увидел меня. Увидел мои чёрные глаза, мою бледную кожу.
Он не испугался. Только смотрел долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты не совсем человек, — сказал он.
— Нет. Но я могу стать им.
— Зачем?
— Потому что вы — мои братья. Потому что я не хочу, чтобы вы погибли. Потому что у меня нет другого дома.
Он молчал долго. Потом протянул руку.
— Добро пожаловать в Россию, — сказал он.
Я пожал его руку.
И в тот момент я понял, что теперь у меня есть дом.
Глава 3
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДВОЕ В НОЧИ
1. Рукопожатие
Его рука была тяжёлой, широкой, с короткими крепкими пальцами. Рука человека, привыкшего к власти и ответственности. Я пожал её и почувствовал, как в ответе — спокойная, уверенная сила.
— Иван, — сказал я, называя первое пришедшее на ум имя. — Иван Петрович Плетнёв. Вольноопределяющийся. Русско-турецкая война. Если кто спросит.
Александр усмехнулся. В его тяжёлых, чуть прищуренных глазах мелькнуло что-то вроде понимания.
— Хорошая легенда, Иван Петрович. — Он вернулся в кресло, жестом приглашая меня сесть напротив. — Теперь рассказывай. Откуда ты на самом деле? И что тебе известно о моих... снах?
Я сел, чувствуя себя неуклюжим в этом чужом теле, в чужой одежде. Кресло было глубоким, мягким, обтянутым тёмно-зелёным сукном. На столе перед императором лежали бумаги, карты, раскрытая книга. Я заметил, что на полях — пометки, сделанные карандашом, неровным, крупным почерком.
— Я не знаю, что ты видел, — начал я осторожно. — Но я видел твою жизнь. В информационном поле. Всю твою жизнь, от рождения до... до того, что должно было случиться.
— И что же должно было случиться?
— Ты умрёшь в 1894 году, — сказал я прямо. — От болезни почек. После тебя на престол взойдёт твой сын Николай. Он будет последним императором России.
Александр помолчал. Пальцы его, лежавшие на колене, чуть заметно дрогнули.
— Последним, — повторил он. — Значит, всё, что я видел во сне, правда? Революция, гражданская война, гибель империи?
— Правда, — сказал я.
Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Я видел, как тяжело двигается его мощная грудь, как напряжены широкие плечи.
— Я знал, — сказал он тихо. — Я знал это с того самого дня, как очнулся в этом теле. Знал, но не хотел верить.
— В каком смысле — «очнулся»? — переспросил я.
Он открыл глаза и посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Я не всегда был императором, — сказал он. — Я не всегда был даже человеком этого времени.
---
2. Исповедь императора
Я слушал, не перебивая.
Он рассказывал медленно, глухим голосом, словно вытаскивал из себя то, что годами держал в тайне.
— Первый раз это случилось в 1801 году. Я был полковником Генерального штаба, историком из XXI века. Я умер от инсульта и очнулся в теле умирающего цесаревича Константина. Я прожил там пятьдесят четыре года. Построил железные дороги, создал пароходы, помог Ирландии обрести независимость, разгромил Англию. А потом умер.
Я кивнул. Я видел это в информационном поле. Видел, как менялась история под рукой этого человека.
— Второй раз я очнулся в теле Николая Николаевича, сына Николая I. Я прожил там... — он замолчал, считая в уме. — Около двадцати лет. Тоже императором. Тоже строил Россию. А потом меня убили. Бомба, как отца. В этом теле меня убили.
Я слушал и чувствовал, как внутри нарастает странное, незнакомое чувство. Это не было удивлением — я видел слишком много в ноосфере, чтобы удивляться. Это было узнавание. Я смотрел на этого человека и видел в нём не просто императора, но того, кто, как и я, оказался выброшен в чужой мир, в чужое время.
— А теперь — ты здесь, — сказал я. — В теле Александра III.
— Да. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Я очнулся два дня назад. Сидел в этой комнате, смотрел на жену, на детей, на этот кабинет — и думал: за что? Что я сделал не так, чтобы меня снова и снова возвращали в эти тела? Неужели нельзя просто умереть?
В его голосе была такая глухая, всепоглощающая тоска, что я невольно поёжился.
— Ты думал, что это наказание? — спросил я.
— А что же ещё? — Он поднял на меня глаза. — Три жизни. Три империи. Три смерти. И каждый раз — снова. Как будто кто-то смотрит и говорит: «Мало, давай ещё».
Я молчал. Я не знал ответа. Но что-то в его словах зацепило меня, заставило вспомнить.
— В информационном поле, — сказал я медленно, — я видел, что вы называете это ноосферой. Ваш учёный Вернадский описал её почти так же, как учили нас в Академии. Это поле, которое накапливает всю информацию планеты. Все мысли, все события, все знания.
— И что?
— А то, что поле — живое. Оно не просто хранит информацию. Оно... реагирует. На угрозы. На кризисы. На моменты, когда будущее становится неопределённым.
Александр нахмурился.
— Ты хочешь сказать, что это поле... возвращает меня?
— Не знаю, — честно признался я. — Но я знаю, что в моменты кризиса планета может защищать себя. В том числе — подбирая людей, способных изменить ход событий.
— Подбирая? — переспросил он. — Как камни для фундамента?
— Может быть.
Мы замолчали. В камине догорали дрова, и красноватый свет плясал на тёмных панелях стен.
— Вернадский, — сказал он вдруг. — Владимир Иванович Вернадский. Я помню его. В моей первой жизни, когда я был историком, я много о нём читал. Он действительно был гением. Он чувствовал то, чего не могли чувствовать другие.
— Он описал ноосферу как сферу разума, — сказал я. — Как стадию развития планеты, когда человеческий разум становится геологической силой. Он не знал, что это поле можно использовать для доступа к информации, но он чувствовал его существование.
— Если бы он знал, — усмехнулся Александр. — Если бы он знал, что где-то там, в небе, есть другие разумные, которые используют его ноосферу для изучения истории...
— Я не изучал, — поправил я. — Я смотрел. Я хотел понять, что это за мир. Почему я здесь.
— И понял?
— Понял, что вы идёте к гибели. Что ваш мир, ваша цивилизация балансирует на грани. Что если ничего не изменить, через сто лет всё рухнет.
— Знаю, — тихо сказал он. — Я это знал, ещё когда был историком. Знал и тогда, когда был Константином, и когда был Николаем, когда был еще одним Николаем. Но каждый раз я не мог изменить всего. Только отсрочить.
— Теперь у тебя есть я, — сказал я.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты?
— Я. Технологии. Знания. Возможности. Я не могу вернуться домой. Гипердвигатель уничтожен. Но я могу помочь вам.
— Зачем? — спросил он. — Зачем тебе это? Ты чужой здесь. Ты мог бы просто спрятаться, дождаться, пока твой корабль восстановится, и улететь.
— Куда? — усмехнулся я. — Улететь в пределах этой планетной системы? На Марс? На Венеру? Там нет жизни. Там нечем дышать. Мой дом — там, в другой галактике, на расстоянии, которое без гипердвигателя мне не преодолеть. Здесь я застрял навсегда.
— Навсегда, — повторил он. — Как и я.
Мы снова замолчали. В кабинете было тихо, только часы на камине отбивали секунды.
— Значит, мы оба застряли, — сказал он наконец. — Оба чужие в этом времени. Оба пытаемся изменить то, что должно случиться.
— Похоже на то.
— Тогда нам нужно договориться, — он встал, подошёл к окну. — Я не могу представить тебя двору как инопланетянина. Меня объявят сумасшедшим. Тебя — убьют или посадят в сумасшедший дом.
— Я уже придумал легенду, — сказал я. — Иван Плетнёв. Вольноопределяющийся. Участвовал в русско-турецкой войне. Был ранен, лечился, теперь вернулся в Петербург.
— Плетнёв, — повторил он. — Иван Плетнёв. Хорошо. Мы скажем, что ты служил под моим началом. Что я тебя помню. Что ты — старый знакомый.
— А жена? — спросил я. — Дети? Придворные? Они поверят?
— Минни поверит, — сказал он. — Она всегда верит мне. А остальным не обязательно знать всё. Достаточно того, что ты мой человек.
Он повернулся ко мне.
— Тебе нужно где-то жить. Я дам тебе комнату во дворце. Скажу, что ты мой личный помощник. Никто не станет задавать лишних вопросов.
— Я не знаю ваших обычаев, — признался я. — Я могу ошибиться.
— Научишься, — он усмехнулся. — Я тоже когда-то не знал. И ничего, справился.
Я смотрел на этого человека и видел в нём не императора, не правителя великой империи, а того, кто, как и я, потерял свой мир. Кто, как и я, оказался заперт в чужом времени, в чужом теле.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что, — ответил он. — Теперь мы в одной лодке.
---
3. Знакомство с Минни
Утром следующего дня Александр пригласил меня на завтрак.
Я провёл ночь в маленькой комнате на третьем этаже Зимнего дворца — бывшей гардеробной, которую поспешно переоборудовали под жильё. В ней было тесно, но чисто. На столе — графин с водой, тарелка с хлебом, свеча. Я почти не спал. Всю ночь я сидел у окна и смотрел на Неву, на огни города, на далёкие звёзды, которых никогда не увижу снова.
Утром за мной пришёл адъютант — молодой, подтянутый, с аккуратной бородкой. Он смотрел на меня с любопытством, но вопросов не задавал.
— Ваше благородие, — сказал он, — император ждёт вас к завтраку.
Я спустился вниз. Мундир, который мне дали, был немного мал в плечах, но сходил. Сапоги жали. Я шёл по коридорам, и каждый шаг отдавался эхом.
В малой столовой было светло и тепло. Камин пылал, на столе дымился чайник, лежали свежие булочки, масло, варенье. У окна стоял Александр — уже одетый, причесанный, в простом сюртуке без орденов. Рядом с ним — женщина в тёмно-синем платье, с высоко заколотыми светлыми волосами и внимательными карими глазами.
Мария Фёдоровна.
— Минни, — сказал Александр, беря её за руку. — Познакомься. Это Иван Петрович Плетнёв. Я тебе о нём рассказывал. Мы служили вместе в русско-турецкую войну.
Она посмотрела на меня с любопытством, но без враждебности.
— Иван Петрович, — сказала она мягко. — Саша много о вас рассказывал. Говорил, что вы проявили чудеса храбрости под Плевной.
Я поклонился, как учил меня робот.
— Ваше императорское величество, я всего лишь делал своё дело.
Она улыбнулась.
— Садитесь, Иван Петрович. Завтракайте с нами.
Я сел. Александр сел напротив, взял чашку чая.
— Иван Петрович будет теперь жить в Петербурге, — сказал он как бы между прочим. — Я предложил ему место своего личного помощника.
Мария Фёдоровна кивнула.
— Очень хорошо. Саше нужны верные люди.
Она не стала задавать лишних вопросов. Я понял, почему Александр говорил, что она всегда верит ему.
Завтрак прошёл в спокойной, почти семейной атмосфере. Мы говорили о пустяках — о погоде, о здоровье детей, о предстоящей коронации. Я почти не участвовал в разговоре, только слушал и запоминал.
После завтрака, когда Мария Фёдоровна ушла к детям, мы остались вдвоём.
— Она хорошая, — сказал я.
— Лучшая, — ответил Александр. — Без неё я бы не справился.
— Ты любишь её?
— Люблю. В этой жизни — люблю. В прошлых... — он помолчал. — В прошлых у меня были другие жёны. Другие дети. Но сейчас — она. И я не хочу её потерять.
Я кивнул.
— Что дальше?
— Дальше, Иван Петрович, — он усмехнулся, — ты будешь учиться быть моим человеком. И помогать мне править.
— Я умею быть человеком, — сказал я. — Я штурмовик. Мы проходим подготовку по взаимодействию с гуманоидными цивилизациями.
— Теоретическую, — поправил он. — А теперь тебе предстоит практика. Жить среди людей, говорить с ними, есть, пить, спать. И не вызывать подозрений.
Я вздохнул.
— Трудно будет.
— Будет, — согласился он. — Но ты справишься. Ты же штурмовик.
Я смотрел на него и думал о том, что этот человек, который трижды становился императором, говорит со мной как с равным. Как с тем, кто понимает его. Это было странно, но... правильно.
— Я справлюсь, — сказал я.
---
4. Первый день
День тянулся медленно.
После завтрака Александр ушёл на заседание Государственного совета, оставив меня на попечение своего камердинера — пожилого, молчаливого человека по имени Василий. Он показал мне дворец, объяснил, где что находится, и оставил одного.
Я бродил по коридорам, разглядывал картины, прислушивался к голосам. Это было странное чувство — быть среди них, людей, которые не знали, кто я на самом деле. Они проходили мимо, кланялись, здоровались, и я отвечал, стараясь не выдать себя.
К вечеру я вернулся в свою комнату. На столе лежала записка от Александра: «Приходи после ужина. Поговорим».
Я пришёл.
Он сидел в кабинете один. На столе — карта России, свечи, графин с водой. Увидев меня, он кивнул на кресло.
— Садись.
Я сел.
— Как первый день?
— Странно, — признался я. — Я чувствую себя... лишним.
— Привыкнешь, — сказал он. — Я тоже чувствовал себя лишним, когда первый раз очнулся в теле Константина. Я не знал ни этикета, ни военного дела, ни того, как говорить с придворными. Всему учился заново.
— А сейчас?
— Сейчас? — он усмехнулся. — Сейчас я уже старый пень, который трижды проделывал этот путь. Знаю, как говорить с министрами, как обманывать заговорщиков, как убеждать генералов. Но всё равно чувствую себя чужим.
Мы помолчали.
— Расскажи мне о своём мире, — попросил он. — О том, откуда ты.
Я начал рассказывать.
Я рассказал о Галактической Империи, которая объединила тысячи звёздных систем. О том, как мы охраняем молодые цивилизации от работорговцев и других угроз. О том, как я стал штурмовиком, как учился в Академии, как получил звание.
— У нас тоже были империи, — сказал он. — И рушились. Одна за другой.
— Знаю, — сказал я. — Я видел вашу историю.
— И что ты думаешь?
Я задумался.
— Вы — молодая цивилизация. Вам ещё многому предстоит научиться. Но у вас есть потенциал.
— Потенциал, — повторил он. — Это хорошо.
— Не хорошо, — поправил я. — Опасно. Потенциал можно использовать во благо, а можно — во вред. Ваша история — это история войн, революций, страданий. Вы умеете разрушать лучше, чем строить.
— Знаю, — тихо сказал он. — И всё же я верю, что мы можем стать лучше.
— Я тоже, — сказал я. — Потому я здесь.
---
5. Ноосфера
Разговор перешёл на информационное поле.
— Расскажи подробнее, — попросил Александр. — Как ты подключался? Что ты видел?
— Я видел всё, — сказал я. — Всю историю вашей планеты. От рождения до... до того, что должно было случиться. Я видел ваших учёных, ваших правителей, ваших солдат. Я видел, как вы открываете законы природы, как вы создаёте машины, как вы убиваете друг друга.
— И Вернадского?
— И Вернадского. Он был прав почти во всём. Ноосфера существует. Она хранит информацию. Она... живая.
— Живая?
— Да. Она реагирует на угрозы. На кризисы. На моменты, когда будущее становится неопределённым.
— И поэтому она возвращает меня? — спросил он. — Поэтому я снова и снова оказываюсь здесь?
Я посмотрел на него долгим взглядом.
— Я не знаю точно. Но я знаю, что в информационном поле есть структуры, которые напоминают... разум. Не такой, как у нас. Другой. Но он существует.
— Он говорит с тобой?
— Нет. Он не говорит. Он... показывает.
Александр встал, подошёл к окну.
— Значит, меня выбрали, — сказал он. — Выбрали, чтобы спасти эту страну. Снова и снова.
— Может быть, — сказал я. — А может быть, ты просто не умеешь умирать.
Он рассмеялся — глухо, невесело.
— Не умею, — сказал он. — Видимо, не умею.
---
6. План
Мы просидели до глубокой ночи.
Я рассказывал ему о технологиях Империи, о том, что можно и что нельзя перенести на этот уровень развития. Он слушал, задавал вопросы, иногда спорил.
— Ты говоришь, что у вас есть двигатели, работающие на антивеществе, — сказал он. — Это здесь невозможно?
— Невозможно. Вы не умеете производить антивещество в нужных количествах. Даже если бы я дал вам технологию, у вас нет ресурсов, чтобы её реализовать.
— А что можно?
— Можно многое. Паровые машины, дизельные двигатели, электричество, радио, авиацию. Всё это у вас уже есть или скоро будет. Я могу лишь ускорить процесс.
— Ускорить, — повторил он. — Это хорошо. У нас мало времени.
— Мало, — согласился я. — Через тринадцать лет ты умрёшь. После тебя начнётся смута. Потом — война, революция, гибель.
— Я знаю, — сказал он. — Я видел это. В прошлых жизнях я пытался изменить, но всё равно приходил к одному и тому же.
— Потому что ты был один, — сказал я. — А теперь у тебя есть я.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты прав. Теперь я не один.
Мы замолчали. В кабинете было тихо, только часы отбивали время.
— Завтра я представлю тебя двору, — сказал он. — Скажу, что ты мой старый знакомый, что я тебе доверяю. Никто не будет задавать лишних вопросов.
— Хорошо, — сказал я.
— А теперь иди. Отдыхай. Завтра будет трудный день.
Я встал, поклонился.
— Спокойной ночи, ваше величество.
— Спокойной ночи, Иван Петрович.
Я вышел.
---
7. Ночь
Я не спал.
Сидя на подоконнике, я смотрел на звёзды. Там, далеко-далеко, была моя родина. Моя галактика. Моя Империя. Там, может быть, меня считали погибшим. Может быть, на моём месте уже новый штурмовик.
А я здесь. На чужой планете, среди чужих людей, в чужом времени. И единственный, кто знает правду, — это человек, который трижды был императором.
Странная судьба. Странная связь.
Я закрыл глаза и вспомнил лицо Александра — тяжёлое, усталое, но с каким-то внутренним огнём. Он был похож на командира, который ведёт свой корабль сквозь бурю, зная, что может не дойти.
— Мы дойдём, — сказал я вслух. — Обязательно дойдём.
Звёзды молчали.
---
8. Утро
Утро началось с визита.
Я только успел умыться и надеть мундир, как в дверь постучали. Вошёл Александр — в парадной форме, при орденах.
— Идём, — сказал он. — Пора знакомиться.
Мы вышли в коридор. Он шёл быстро, широко шагая, и я едва поспевал за ним.
— Сейчас будет завтрак с семьёй, — объяснил он на ходу. — Минни, дети, несколько придворных. Ты будешь представлен как мой помощник.
— А что я должен делать?
— Молчать и улыбаться, — усмехнулся он. — И не смотреть на них своими чёрными глазами. Они пугают.
Я улыбнулся.
— Постараюсь.
В столовой уже были. Мария Фёдоровна сидела во главе стола, рядом — трое детей: Николай, Георгий и Ксения. При моём появлении все подняли головы.
— Минни, — сказал Александр, — ты уже знакома с Иваном Петровичем. Теперь он будет моим личным помощником.
Мария Фёдоровна кивнула.
— Добро пожаловать, Иван Петрович. Садитесь.
Я сел. Дети смотрели на меня с любопытством. Маленький Николай, будущий император, который в моём мире погибнет в подвале Ипатьевского дома, спросил:
— А вы воевали с турками?
— Воевал, — ответил я. — Под Плевной.
— А папа говорит, что вы храбрый.
— Папа преувеличивает, — сказал я.
Николай улыбнулся.
Я смотрел на этого мальчика и думал о том, что ему предстоит. Что если мы ничего не изменим, его ждёт страшная судьба.
Но мы изменим.
— Иван Петрович, — сказал Александр, вырывая меня из раздумий. — Вы сегодня свободны. Можете осмотреть город.
— Благодарю, ваше величество.
Я встал, поклонился и вышел.
---
9. Город
Петербург встретил меня холодом и ветром.
Я шёл по Невскому, смотрел на прохожих, на экипажи, на витрины магазинов. Всё было чужим, странным, незнакомым. Но я учился. Я запоминал лица, голоса, запахи.
Я зашёл в лавку, купил карту города. Продавец, пожилой человек в очках, посмотрел на меня с любопытством.
— Вы не здешний?
— Не здешний, — ответил я. — Только приехал.
— По делам?
— По делам.
Он кивнул, завернул карту в бумагу.
— Удачи вам.
Я вышел. На углу остановился извозчик.
— Куда, ваше благородие?
— Покатайтесь, — сказал я. — По городу.
Мы поехали. Я смотрел на дома, на мосты, на шпили церквей. На людей. Я запоминал всё.
Вечером я вернулся во дворец. Александр ждал меня в кабинете.
— Как город? — спросил он.
— Чужой, — ответил я. — Но я привыкну.
— Привыкнешь, — сказал он. — Мы оба привыкнем.
---
10. Эпилог
Прошла неделя.
Я освоился во дворце, привык к своим обязанностям. Никто не задавал лишних вопросов — Александр сказал, что я его доверенное лицо, и этого хватило.
Мы встречались каждый вечер. Говорили о прошлом, о будущем, о том, что можно сделать. Я рассказывал ему о технологиях Империи, он — об истории России. Мы спорили, соглашались, спорили снова.
— Ты думаешь, у нас получится? — спросил он однажды.
— Получится, — ответил я. — У нас есть время. И есть друг у друга.
Он усмехнулся.
— Друг у друга. Это хорошо.
— Хорошо, — согласился я.
Мы сидели в кабинете, смотрели на огонь в камине, и каждый думал о своём. О том, что было. О том, что будет.
— Иван, — сказал он вдруг. — Спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что ты не один.
Я посмотрел на него.
— Я тоже тебя благодарю.
Мы замолчали.
За окнами кружил снег. Петербург засыпал. А мы сидели и думали о том, что впереди — долгий путь. Долгий, трудный, но не безнадёжный.
Вместе.
Конец третьей главы.
Глава 4
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. КАПСУЛА
1. Утро после завтрака
Завтрак прошёл как обычно.
Минни, как всегда, была внимательна и заботлива. Дети шумели, Ники рассказывал о своих учителях, Ксения показывала новый рисунок. Я сидел за столом, слушал, кивал, улыбался. Всё было как всегда. Но внутри меня кипело странное, тревожное возбуждение.
Иван сидел с краю, скромно, почти незаметно. Он научился есть по-человечески — пользовался вилкой и ножом, не ронял крошки, не привлекал внимания. Только иногда я ловил его взгляд — чёрные, бездонные глаза, в которых читалась какая-то древняя, нечеловеческая мудрость.
После завтрака Минни увела детей. Мы остались вдвоём.
— Ну что, — сказал я, когда дверь за ними закрылась. — Когда поедем?
— После заседания правительства, — ответил он тихо. — Времени займёт не больше часа. Туда и обратно.
— А обследование?
— В капсуле — двадцать минут. Но я хочу показать тебе корабль. Рассказать, что я могу.
Я кивнул. Заседание начиналось через час. Времени было достаточно, чтобы обдумать всё, что он сказал накануне.
Нефрит, — подумал я. — Убийца, который должен был сразить меня через тринадцать лет. А он говорит — час, и всё пройдёт.
Я не знал, верить ли ему. Но что-то подсказывало — верить.
---
2. Заседание Государственного совета
Заседание тянулось бесконечно.
Министры спорили о бюджете, о налогах, о земствах. Победоносцев сидел мрачный, поджав губы, и бросал на меня тяжёлые взгляды. Лорис-Меликов докладывал о ходе следствия по делу народовольцев. Говорил долго, скучно, перечислял имена, даты, улики.
Я слушал вполуха. Мысли мои были далеко.
Как выглядит его корабль? — думал я. — Что значит — медицинская капсула? Как он собирается лечить меня?
Я знал, что в моём мире Александр III умер от нефрита в 1894 году. Болезнь подкралась незаметно, исподволь. Сначала усталость, потом боли в пояснице, потом отёки, слабость. Врачи разводили руками, предлагали воды, климат, покой. Ничего не помогало. В сорок девять лет я — тот, другой я — угас.
А теперь этот странный человек с чёрными глазами говорил: час — и всё пройдёт.
— Ваше величество, — голос Победоносцева вырвал меня из раздумий. — Вы слушаете?
— Слушаю, Константин Петрович, — ответил я. — Продолжайте.
Он продолжал. Я делал вид, что слушаю, но мысли снова унеслись далеко.
Наконец заседание кончилось. Я распустил министров и вышел в коридор. Иван ждал у дверей.
— Едем, — сказал я.
---
3. Дорога
Экипаж ждал у подъезда.
Мы сели вдвоём, без охраны. Я велел кучеру ехать по Московскому тракту, а там — свернуть, куда скажет Иван.
— Ты уверен, что нас не будут искать? — спросил я, когда экипаж тронулся.
— Уверен, — ответил он. — Твоя охрана привыкла, что ты иногда выезжаешь без сопровождения. Они не будут волноваться, пока мы не вернёмся через пару часов.
— А если спросят, где я был?
— Скажешь, что выезжал в город. Или что я показывал тебе свои старые позиции под Плевной. Легенда готова.
Я усмехнулся.
— Ты быстро учишься врать.
— Не врать, — поправил он. — Создавать правдоподобные альтернативы.
Мы выехали на Московский тракт. Город кончился, потянулись заснеженные поля, редкие деревья, избы. Снег кружился, оседал на стёкла, таял и стекал тонкими струйками.
— Как ты нашёл это место? — спросил я.
— Мой корабль упал здесь триста лет назад. Ремонтный робот выбрал место, скрытое от глаз. Лес, овраг, вдали от дорог. Потом он восстановил маскировку. Сейчас корабль не виден ни с земли, ни с воздуха.
— Не виден?
— Оптическая маскировка. Ты увидишь, когда мы подъедем.
Мы свернули на просёлочную дорогу, потом — на заснеженную поляну. Я вглядывался в лес, но ничего не видел — только снег, деревья, сумерки.
— Сейчас, — сказал Иван. — Останови здесь.
Я велел кучеру остановиться. Мы вышли.
— Смотри, — сказал Иван, указывая на небольшую полянку впереди.
Я посмотрел. Ничего. Только снег, кусты, несколько старых елей.
— Вглядись. Присмотрись.
Я прищурился. И вдруг — воздух дрогнул. Словно кто-то отдёрнул невидимый занавес.
Передо мной стоял корабль.
Он был не таким, как я представлял. Не огромный, не серебристый, не похожий на те дирижабли, что строил Можайский. Он был... живым. Обтекаемый, тёмно-серый, с плавными линиями, без единого угла. Он не отражал свет — казалось, впитывал его в себя.
— Вот он, — сказал Иван. — Мой штурмовик.
Я смотрел и не мог отвести взгляд.
---
4. Внутри
Мы подошли ближе. Корабль не издавал ни звука. Только лёгкое, едва уловимое жжение в воздухе — как перед грозой.
— Как мы войдём? — спросил я.
— Сейчас.
Иван подошёл к борту, коснулся рукой гладкой поверхности. Металл — или то, что было металлом — дрогнул, пошёл волнами. Вспыхнул голубоватый свет, и в корпусе открылся проход.
— Идём.
Мы вошли внутрь.
Внутри было темно и тесно. Узкий коридор, низкий потолок, тусклое освещение. Я чувствовал запах озона и чего-то ещё, незнакомого, металлического.
— Сюда, — сказал Иван, открывая дверь.
Мы оказались в небольшой каюте. В центре стояло кресло, похожее на пилотское. Вокруг — панели, экраны, какие-то приборы. Всё это светилось, переливалось, пульсировало.
— Садись, — сказал Иван.
Я сел в кресло. Оно было мягким, тёплым, словно живым.
— Это капсула? — спросил я.
— Нет. Это рубка управления. Капсула — здесь.
Он открыл другую дверь. За ней оказалась небольшая комната, в центре которой стояла прозрачная капсула, наполненная какой-то жидкостью.
— Раздевайся, — сказал Иван. — И ложись внутрь.
Я снял сюртук, сапоги. Остался в нижней рубахе. Подошёл к капсуле.
— Там жидкость. Я не захлебнусь?
— Не захлебнёшься. Это не вода. Это регенерационный раствор. Он насыщает ткани кислородом, выводит токсины, восстанавливает клетки. Ты будешь дышать им, как воздухом.
Я смотрел на прозрачную, чуть светящуюся жидкость и чувствовал, как колотится сердце.
— Страшно? — спросил Иван.
— Страшно, — признался я.
— Не бойся. Я буду рядом.
Я перешагнул через край капсулы, опустился в жидкость. Она была тёплой, плотной, обволакивающей. Я лёг на спину, и крышка закрылась надо мной.
Сначала я задержал дыхание — рефлекс. Потом, вспомнив слова Ивана, вдохнул.
Жидкость вошла в лёгкие. Это было странно — не больно, не страшно, просто... непривычно. Я чувствовал, как она наполняет меня, как пульсирует, как проникает в каждую клетку.
— Расслабься, — услышал я голос Ивана — словно из далёка, словно сквозь сон. — Капсула сделает всё сама.
Я закрыл глаза.
---
5. В потоке
Мне ничего не снилось.
Я просто лежал в тепле, в покое, и чувствовал, как тело наполняется силой. Это было не похоже ни на что, что я испытывал раньше. Не лекарства, не воды, не отдых.
Каждая клетка, казалось, пела.
Я чувствовал, как уходят боли в пояснице — те, что мучили меня последние годы, те, что я привык терпеть и не замечать. Как распрямляется позвоночник, как расправляются плечи. Как проходит тяжесть в ногах, как исчезает одышка.
Я чувствовал, как становлюсь моложе.
— Всё, — услышал я голос Ивана. — Открывай глаза.
Крышка капсулы открылась. Жидкость стекла, и я вдохнул воздух — обычный, холодный, пахнущий озоном.
Я сел.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Иван.
Я посмотрел на свои руки. Они были прежними — широкими, тяжёлыми, с короткими пальцами. Но они не болели. Нигде не болело.
— Хорошо, — сказал я. — Я чувствую себя... хорошо.
— Почки?
Я прислушался к себе. В пояснице — никакой боли, никакой тяжести. Лёгкость, которой не было много лет.
— Не болят, — сказал я. — Совсем не болят.
Иван улыбнулся — впервые так открыто.
— Капсула провела полную регенерацию. Твои почки восстановлены. Болезнь ушла. Если ты будешь соблюдать режим, она не вернётся никогда.
— Режим? Какой?
— Не пить. Не переедать. Меньше нервничать. Но это — ты и сам знаешь.
Я встал. Тело слушалось легко, свободно. Я чувствовал себя лет на двадцать моложе.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что, — ответил он. — Теперь мы в одной лодке.
---
6. В рубке
Я оделся, и мы вернулись в рубку.
Иван сел в пилотское кресло, я — рядом.
— Хочешь посмотреть? — спросил он.
— Что?
— Всё. Мою родину. Мою галактику. Мой мир.
Он коснулся панели, и перед нами развернулась голографическая карта.
Я смотрел и не верил своим глазам. Тысячи звёзд, сотни планет, огромные космические станции, корабли, парящие в пустоте. Всё это было так непохоже на наш мир — на наши города, наши поля, наши дороги.
— Это ваша Империя? — спросил я.
— Часть её. Один сектор. Я родился здесь, — он показал на маленькую голубую точку. — Учился здесь. Стал штурмовиком здесь.
— Красиво, — сказал я.
— Красиво, — согласился он. — Но это всё в прошлом.
Он выключил карту.
— Больше я никогда туда не вернусь.
— Мне жаль, — сказал я.
— Мне тоже. Но теперь у меня есть новая родина. Ваша.
Я посмотрел на него.
— Ты правда хочешь здесь остаться?
— Я не хочу. Но я здесь. И я могу помочь. Этого достаточно.
Мы замолчали.
---
7. Обратный путь
Мы вышли из корабля. Снаружи снова кружил снег, и я на мгновение зажмурился — свет резанул глаза после полумрака рубки.
— Ты запомнил дорогу? — спросил Иван.
— Запомнил, — ответил я. — Но лучше ты веди.
Мы сели в экипаж. Я велел кучеру возвращаться.
— Теперь ты здоров, — сказал Иван, когда мы тронулись. — Но это только начало.
— Что ты имеешь в виду?
— Твоего сына. Георгия. Ему нужно лечение.
Я вздрогнул. Георгий, мой второй сын, всегда был слабым. Врачи говорили о туберкулёзе, советовали теплый климат, отдых, питание. Но я знал, что в моём мире он умрёт от этой болезни в 1899 году, в двадцать восемь лет .
— Ты можешь его вылечить?
— Могу. Капсула справится с любой инфекцией. Но нужно его сюда привезти.
— Он будет молчать? — спросил я. — Ники, Минни? Они не узнают?
— Мы скажем, что это новый метод лечения. Что я, как вольноопределяющийся, выучился на врача в Европе. Что нашёл способ лечить туберкулёз без всяких там курортов.
— Поверят?
— Поверят, если ты скажешь. Если Георгий выздоровеет.
Я задумался. Риск был огромен. Если кто-то узнает, если просочится информация, меня объявят сумасшедшим. Империю — захватят враги.
— Я согласен, — сказал я. — Когда?
— Как можно скорее. Чем раньше начнём, тем лучше.
— Завтра. Послезавтра. Скажу Минни, что везу его к новому доктору.
Иван кивнул.
— Только помни: молчание. Никто не должен знать.
— Никто, — подтвердил я.
Мы въехали в город. В сумерках зажглись фонари, замелькали прохожие, экипажи. Петербург жил своей жизнью, не зная, что здесь, рядом, притаился корабль из другого мира.
---
8. Вечер
Я вернулся во дворец. Минни встретила меня в прихожей.
— Саша, ты где был? — спросила она. — Я волновалась.
— Ездил с Иваном Петровичем. Он показывал мне места, где мы сражались под Плевной. Он всё смастерил, как на самом деле.
— В такую погоду? — она покачала головой. — Ты простудишься.
— Я здоров, Минни. Как никогда.
Она посмотрела на меня с удивлением.
— Ты выглядишь... другим. Посвежевшим, что ли.
— Выехал из дворца, подышал свежим воздухом, — улыбнулся я.
Она не стала спорить.
— Идём ужинать. Дети ждут.
На ужине я смотрел на Георгия. Худой, бледный, он сидел рядом с братом и улыбался, но в глазах его была та странная, недетская усталость, которая всегда пугала меня.
— Жорж, — сказал я. — Завтра мы с тобой поедем к одному доктору. Он очень хороший специалист. Он поможет тебе поправиться.
— К доктору? — переспросила Минни. — Какому доктору? Я ничего не знаю.
— Иван Петрович порекомендовал. Говорит, учился в Европе, нашёл новый метод лечения. Я хочу попробовать.
Минни нахмурилась.
— Саша, я не знаю...
— Доверься мне, Минни. Пожалуйста.
Она помолчала, потом кивнула.
— Хорошо, Саша. Я тебе верю.
Георгий посмотрел на меня с надеждой.
— Папа, а это больно?
— Нет, сынок. Совсем не больно.
Он улыбнулся.
Я обнял его, чувствуя, как худенькое тело прижимается ко мне, и подумал о том, что завтра этот мальчик станет здоровым. Что он проживёт долгую жизнь. Что я спасу его.
— Всё будет хорошо, — сказал я. — Обещаю.
---
9. Ночь
Ночью я не спал.
Сидя у окна, я смотрел на звёзды и думал о том, что там, в вышине, есть другие миры. Другие люди. Другие судьбы.
Иван говорил, что его родина далеко. Что он никогда туда не вернётся. Что теперь его дом — здесь, с нами.
Странная судьба. Странная связь.
Я вспомнил его лицо, когда он показывал мне карту галактики. В его глазах была тоска, но и надежда. Надежда на то, что здесь, на этой чужой планете, он найдёт новый дом.
— Мы поможем тебе, Иван, — сказал я вслух. — Как ты помог нам.
В дверь постучали.
— Войдите.
Вошла Минни. Она была в ночной рубашке, с распущенными волосами.
— Саша, ты не спишь?
— Не спится.
Она подошла, села рядом.
— Что случилось? Ты какой-то... странный сегодня.
— Всё хорошо, Минни. Просто думаю.
— О чём?
— О будущем. О детях. О России.
Она положила голову мне на плечо.
— Я верю в тебя, Саша. Ты справишься.
— Справлюсь, — ответил я. — Теперь справлюсь.
---
10. Утро
Утром я проснулся с ощущением, что жизнь только начинается.
Тело было лёгким, сильным, полным энергии. Я встал, оделся, вышел в столовую. Минни уже была там, хлопотала над чайником.
— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе утро, Саша. Ты выглядишь отдохнувшим.
— Я и есть отдохнувший.
Пришёл Георгий. Бледный, худой, но с надеждой в глазах.
— Папа, мы едем к доктору?
— Едем, Жорж. Сразу после завтрака.
Он кивнул, взял булочку, но есть не стал — не мог.
— Не волнуйся, — сказал я. — Всё будет хорошо.
После завтрака я велел подать экипаж. Минни вышла проводить нас.
— Саша, будь осторожен.
— Буду, Минни.
Мы сели, и экипаж тронулся. Георгий сидел рядом, смотрел в окно, и я чувствовал, как он дрожит.
— Не бойся, — сказал я.
— Я не боюсь, папа. Я просто... волнуюсь.
— Не волнуйся. Всё пройдёт быстро.
Мы выехали за город. Снег кружился, оседал на стёклах, таял. Георгий прижался ко мне, и я обнял его.
— Ты сильный, Жорж. Ты справишься.
— Справлюсь, — прошептал он.
Мы свернули на просёлочную дорогу, потом на поляну.
— Смотри, — сказал я.
Он посмотрел и ахнул.
Корабль стоял на том же месте, огромный, тёмный, непостижимый. Из него вышел Иван.
— Здравствуй, Георгий, — сказал он. — Не бойся. Я тебя вылечу.
Георгий смотрел на него, на корабль, на меня. Потом кивнул.
— Я готов.
Мы вошли внутрь.
Конец четвёртой главы.
Глава 5
ГЛАВА ПЯТАЯ. ТАЙНА, КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ БЫЛО ХРАНИТЬ
1. Чудо
Через неделю после лечения Георгия я перестал узнавать собственного сына.
Он изменился на глазах. Исчезла бледность, вернулся румянец, пропал тот надрывный кашель, который мучил его по ночам. Он стал есть с аппетитом, бегать с братом, смеяться — по-настоящему, звонко, по-детски. Минни сначала радовалась, потом начала приглядываться, потом — тревожиться.
Я видел это. Видел, как она смотрит на Жоржа, как щупает его лоб, как прислушивается к его дыханию. Видел, как её радость сменяется недоумением, а недоумение — настороженностью.
— Саша, — спросила она вечером на пятый день, когда дети легли спать. — Что происходит? Врачи говорили, что Жорж болен, что ему нужен Крым, что нужно менять климат, что...
— Что он здоров, Минни. Разве это плохо?
— Это не плохо, это... необъяснимо. Ты возил его к какому-то доктору, и за один день он перестал кашлять. Как такое возможно?
Я молчал. Я знал, что этот момент наступит. Знал, что Минни не слепа, не глупа, не наивна. Она — мать. Она чувствует своего ребёнка.
— Саша, — она подошла ближе, взяла меня за руку. — Я вижу, что ты что-то скрываешь. Я знаю тебя двадцать лет. Ты не умеешь врать.
— Умею, — усмехнулся я. — Но тебе — нет.
— Тогда скажи.
Я посмотрел на неё. В её глазах была тревога, но и твёрдость. Она была готова услышать правду, какой бы она ни была.
— Завтра, — сказал я. — Завтра вечером, когда дети уснут. Я расскажу тебе всё. Но сначала ты должна пообещать мне одну вещь.
— Какую?
— Что бы ты ни услышала, ты не станешь кричать, не позовёшь охрану и не попросишь запереть меня в сумасшедшем доме.
Она улыбнулась — нервно, но попыталась скрыть тревогу.
— Обещаю.
Я поцеловал её в лоб.
— Спасибо, Минни.
---
2. Подготовка
Утром я нашёл Ивана в его комнате.
Он сидел у окна, смотрел на Неву. За эти дни он стал почти своим — привык к одежде, к манерам, к речи. Но в его чёрных глазах всё ещё горел тот странный, нечеловеческий огонь.
— Сегодня вечером, — сказал я без предисловий. — Я расскажу Минни.
Он обернулся.
— Всё?
— Не всё. Только то, что нужно. Про тебя. Про корабль. Про будущее, которое ты видел.
— А про тебя?
— Про меня — нет. Этого она не переживёт.
Иван кивнул.
— Хорошо. Я приду.
— Ты уверен? Она может испугаться.
— Она сильная, — сказал он. — Я это чувствую.
— Чувствуешь?
— Ноосфера, — он усмехнулся. — Я могу её читать. Она светится вокруг людей. Твоя жена светится ярко.
Я не стал спрашивать, что это значит. Мне хватило того, что он сказал.
Весь день я ходил сам не свой. Минни заметила, но не спрашивала. Она готовилась к вечеру так же, как я.
Дети легли спать рано. Георгий, здоровый и весёлый, уснул мгновенно. Николай, как всегда, возился с книжкой, но и он скоро затих.
В одиннадцать вечера я постучал в дверь спальни.
— Войдите, — сказала Минни.
Она сидела в кресле у камина, в тёмно-синем халате, с распущенными волосами. На столике стоял чайник, две чашки. Она ждала.
— Садись, — сказала она. — И зови своего друга.
Я удивился.
— Ты знаешь?
— Я догадываюсь. Ты не был бы так спокоен, если бы не он.
Я вышел в коридор. Иван ждал у дверей, сжимая в руках какой-то небольшой предмет.
— Идём, — сказал я.
---
3. Разговор
Мы сели втроём. Минни смотрела на Ивана, и я видел, как она сдерживает дрожь.
— Иван Петрович, — сказала она. — Вы были с Сашей на русско-турецкой войне. Вы спасли ему жизнь, как он говорит. Вы лечите детей. Кто вы на самом деле?
Иван молчал долго. Потом положил на стол предмет, который держал в руках. Это был небольшой прозрачный шар, внутри которого пульсировал голубоватый свет.
— Ваше императорское величество, — сказал он тихо. — То, что я сейчас скажу, покажется вам невероятным. Но это правда.
— Я слушаю.
— Я не с этой планеты.
Минни побледнела.
— Я прилетел из другой звёздной системы. Мой корабль потерпел крушение триста лет назад. Я провёл это время в стазисе, восстанавливаясь. Мой робот починил корабль. Теперь я очнулся.
— Триста лет? — прошептала Минни. — Это невозможно.
— Возможно, — сказал я. — Я видел его корабль.
Она перевела взгляд на меня.
— Ты знал?
— Знал. С первого дня, как очнулся после смерти отца.
— И ты молчал?
— Я не знал, как сказать. Не знал, поверишь ли ты. Не знал, что ты сделаешь.
Она сжала руки, глядя на Ивана.
— Вы... инопланетянин?
— Да, ваше величество. Но я такой же, как вы. Две руки, две ноги, одно сердце. Мы — одна раса. Только я родился на другой планете, вокруг другой звезды.
— И вы прилетели сюда... зачем?
— Я не прилетел. Я упал. Мы преследовали работорговцев, которые охотились на ваших предков. В бою мой корабль был повреждён. Я потерял сознание. Когда очнулся, прошло триста лет. Мой гипердвигатель уничтожен. Я не могу вернуться домой.
— Значит, вы останетесь здесь?
— Да. Если вы позволите.
Минни смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела глаза на меня.
— Саша, ты веришь ему?
— Верю. Я видел его корабль. Я лежал в капсуле, которая вылечила мои почки. Я видел карты других миров. Это правда.
Она закрыла лицо руками. Плечи её задрожали.
— Минни, — я встал, обнял её. — Прости, что не сказал раньше.
— Ты боялся, что я не пойму?
— Боялся.
Она отняла руки от лица. Глаза её были красными, но слёз не было.
— Я понимаю, Саша. Я всё понимаю.
Она повернулась к Ивану.
— Иван Петрович... или как вас там...
— Иван. Можете звать меня Иваном.
— Иван. Вы сказали, что видели наше будущее. Что ждёт Россию? Что ждёт моих детей?
Он помолчал.
— Ваше императорское величество, вы правда хотите это знать?
— Хочу.
Я хотел остановить его, но он уже начал.
— Я видел в информационном поле всё, что должно было случиться. Если бы ничего не изменилось, через тринадцать лет ваш муж умер бы от болезни почек. Ваш сын Николай стал бы императором. Он был бы добрым, но слабым. В стране начались бы волнения, забастовки, восстания. Потом была бы война с Японией, которую Россия проиграла. Потом — Первая мировая война, которую Россия не выдержала. Потом — революция. Император отрёкся бы от престола. Всю вашу семью расстреляли бы в подвале.
Минни сидела, не шевелясь. Я видел, как побелели её костяшки.
— Расстреляли? — прошептала она. — Детей?
— Всех.
Она молчала долго. Потом встала, подошла к окну.
— Значит, тот сон, который снился Саше после убийства отца... он был прав?
Я вздрогнул.
— Ты знала?
— Я всегда знала, Саша, что ты не тот, кем кажешься. Ты изменился после того, как очнулся. Ты стал... сильнее. Увереннее. Ты знал, что делать на войне. Ты знал, как говорить с людьми. Я не спрашивала, потому что боялась ответа. Но я знала.
Она повернулась к Ивану.
— Вы можете изменить это будущее?
— Могу. Мы можем. Но для этого нужна помощь. Технологии, которые у меня есть, могут ускорить развитие России. Медицина, промышленность, связь. Я могу научить ваших учёных тому, что знаю сам.
— А что вы просите взамен?
— Ничего. Только молчание. Если кто-то узнает, что я не человек из этого мира, меня убьют. Или посадят в сумасшедший дом. Или начнут использовать в своих целях. Это погубит всё.
Минни кивнула.
— Я поклянусь. Но вы должны поклясться мне.
— В чём?
— В том, что вы не бросите нас. Что вы поможете Саше. Что вы будете рядом, когда ему будет трудно. Что вы спасёте моих детей.
Иван встал.
— Клянусь. Клянусь честью штурмовика Галактической Империи. Я не брошу вас.
Она подошла к нему, взяла его руки в свои.
— Тогда я верю вам.
---
4. Клятва
В дверях спальни стоял Георгий.
Он был бледен, но спокоен. На нём была ночная рубашка, ноги босые. Он смотрел на нас большими, полными понимания глазами.
— Жорж, — я встал. — Ты должен был спать.
— Я не спал. Я слышал всё.
Минни ахнула.
— Георгий!
— Мама, я не маленький. Я знаю, что меня вылечил Иван Петрович. Не доктор, не лекарства, не Крым. Я чувствовал это. Капсула, жидкость, свет. Я помню всё.
Он подошёл к Ивану.
— Вы правда с другой звезды?
— Правда.
— Вы правда видели наше будущее?
— Правда.
— И вы правда можете помочь?
— Могу.
Георгий повернулся ко мне.
— Папа, я никому не скажу. Клянусь. Если это поможет России, если это спасёт нас всех — я буду молчать.
Я обнял его.
— Спасибо, сынок.
Минни подошла, обняла нас обоих.
— Теперь мы все в одной лодке, — сказала она. — И никто, никто не должен знать.
---
5. Ночь
Иван ушёл к себе. Мы остались втроём.
Георгий, успокоенный, уснул на диване, укрытый пледом. Минни сидела у камина, глядя на огонь.
— Саша, — сказала она. — Ты веришь, что у нас получится?
— Верю, Минни. Теперь у нас есть он.
— А что, если он обманывает? Что, если у него другие цели?
— Не обманывает. Я видел его корабль. Видел его карты. Он потерял свой дом, Минни. Он потерял всё. Ему некуда возвращаться.
— И поэтому он останется с нами?
— Поэтому.
Она помолчала.
— Странно. Всю жизнь я думала, что мы одни во Вселенной. А там, оказывается, есть другие. Другие люди, другие миры. И они сражаются с работорговцами.
— Сражаются. И защищают таких, как мы.
— Почему?
— Потому что они — люди. Потому что они знают, что такое свобода.
Минни положила голову мне на плечо.
— Саша, я испугалась сегодня. Когда он рассказал про расстрел, про детей... я чуть не закричала.
— Я знаю. Я тоже испугался.
— Но теперь я не боюсь. Теперь я знаю, что мы не одни. Что у нас есть он. Ч то мы уже знаем об этом.
— И друг у друга, — сказал я.
— И друг у друга, — повторила она.
Мы сидели молча, глядя на огонь. Георгий спал, укрывшись пледом. За окнами кружил снег.
Новый день начинался для нашей семьи.
---
6. Утро
Утром Минни проснулась раньше меня.
Я слышал, как она ходит по комнате, как открывает шторы, как шепчет что-то. Когда я открыл глаза, она сидела у окна, держа на коленях Библию.
— Ты молилась? — спросил я.
— Молилась. Просила Бога помочь нам.
— И как? Он ответил?
— Он послал нам Ивана. Этого достаточно.
Я сел на кровати.
— Ты не боишься, что он нас обманет?
— Боюсь. Но я больше боюсь того будущего, которое он описал. Если он прав, мы должны сделать всё, чтобы его избежать.
— Сделаем, — сказал я. — Вместе.
Она улыбнулась.
— Вместе.
---
7. Встреча
После завтрака мы собрались в малой гостиной.
Иван пришёл с картой, которую нарисовал ночью. Это был план развития России — железные дороги, заводы, школы, больницы. Всё, что можно было сделать с помощью его технологий, не вызывая подозрений.
— Это займёт годы, — сказал он. — Но мы должны начать сейчас. Пока у нас есть время.
— Что нужно делать? — спросила Минни.
— Первое — здоровье. Я вылечил императора и Георгия. Теперь нужно проверить остальных детей. И вас, ваше высочество.
— Меня? — удивилась она. — Я здорова.
— Вы выглядите здоровой. Но ноосфера говорит, что у вас есть проблемы с сердцем. Если не лечить, через десять лет они станут серьёзными.
Минни побледнела.
— Сердце?
— Не бойтесь. Капсула вылечит вас за час. Как Георгия.
— Когда?
— Сегодня. Если вы готовы.
Она посмотрела на меня. Я кивнул.
— Я готова, — сказала она.
---
8. Вторая поездка
Мы снова поехали на окраину города.
Георгий остался дома — Минни сказала, что он должен отдохнуть после болезни. На самом деле мы просто не хотели рисковать. Чем меньше людей знают о корабле, тем лучше.
По дороге Минни молчала. Только сжимала мою руку и смотрела в окно.
— Страшно? — спросил я.
— Немного. А тебе было страшно, когда ты ложился в капсулу?
— Было. Но оно того стоило.
— Ты правда чувствуешь себя моложе?
— Правда. Попробуешь — сама увидишь.
Она улыбнулась.
Корабль стоял на том же месте. Минни смотрела на него широко открытыми глазами.
— Боже мой, — прошептала она. — Он такой...
— Красивый, — закончил я.
— Нет. Живой.
Иван усмехнулся.
— Вы правы, ваше высочество. Он живой. Корабли нашей Империи созданы из биометалла. Они чувствуют, дышат, растут. Этот корабль — мой друг.
— Друг?
— Да. Мы вместе уже двести лет.
Она покачала головой.
— Я никогда не пойму ваш мир.
— Не надо, — сказал он. — Достаточно того, что вы принимаете его.
Мы вошли внутрь.
---
9. В капсуле
Минни разделась и легла в капсулу без страха.
Она только попросила меня быть рядом. Я держал её за руку, пока крышка закрывалась, пока жидкость наполняла капсулу, пока её дыхание становилось ровным и глубоким.
— Спи, — прошептал я. — Я здесь.
Она улыбнулась и закрыла глаза.
Через двадцать минут капсула открылась. Минни села, потянулась, как после хорошего сна.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.
— Прекрасно, — она улыбнулась. — Я не чувствовала себя так с юности.
— Сердце?
— Не болит. Совсем.
Она встала, обняла меня.
— Спасибо, Саша.
— Не мне. Ему, — я кивнул на Ивана.
Она подошла к нему.
— Спасибо, Иван. За всё.
— Не за что, — ответил он. — Теперь вы будете жить долго. И видеть, как ваши дети становятся счастливыми.
Она кивнула.
---
10. Обратный путь
На обратном пути Минни была весела, как девушка.
Она говорила о том, что теперь сможет больше времени проводить с детьми, что поедет с ними в Крым, что начнёт заниматься благотворительностью.
— Саша, — сказала она вдруг. — А ты не думал, что это всё — знак? Что Бог послал нам Ивана, чтобы спасти Россию?
— Думал, Минни. Думал.
— Тогда мы не имеем права его подвести. Мы должны сделать всё, чтобы он остался с нами. Чтобы он помог нам.
— Поможет. Он обещал.
— Он обещал. Но мы должны сделать так, чтобы ему было хорошо здесь. Чтобы он не чувствовал себя чужим.
Я смотрел на неё и думал, какая же она у меня.
— Ты права, Минни. Мы сделаем.
Она улыбнулась.
---
11. Вечер
Вернувшись во дворец, мы застали Георгия в библиотеке.
Он читал книгу — «Очерки естествознания». Я удивился.
— Жорж, ты же не любишь науку.
— Теперь люблю, папа. Иван сказал, что Вернадский был гением. Что он предвидел ноосферу. Я хочу понять, как он это сделал.
Минни обняла его.
— Учись, сынок. Учись. Это пригодится России.
---
12. Ночь
Ночью мы с Минни сидели в спальне и говорили.
— Саша, — сказала она. — А что, если бы ты не встретил Ивана? Что, если бы он погиб, или его не было, или он не захотел помогать?
— Тогда всё было бы по-другому. Я бы болел. Жорж бы болел. А потом...
— Не надо, — перебила она. — Не надо говорить об этом. Теперь у нас есть он.
— Есть, — согласился я.
— И мы не должны его потерять.
— Не должны.
Она помолчала.
— Знаешь, я сегодня поняла одну вещь. Мы не одни во Вселенной. Там, наверху, есть другие люди. Другие миры. И они такие же, как мы. Они любят, страдают, надеются. И они пришли нам на помощь.
— Пришли, — сказал я.
— Значит, мы должны быть достойны этой помощи.
— Будем, Минни. Обязательно будем.
Она улыбнулась и поцеловала меня.
---
13. Утро нового дня
Утром я проснулся с ощущением, что жизнь только начинается.
Минни уже не спала — сидела у окна, смотрела на Неву. На ней было простое платье, волосы распущены. Она выглядела на двадцать лет моложе.
— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе утро, Саша. Как спалось?
— Хорошо. А тебе?
— Прекрасно. Я сегодня чувствую себя такой сильной, как никогда.
Она встала, подошла ко мне.
— Саша, я хочу попросить тебя об одной вещи.
— О чём?
— Не оставляй Ивана одного. Он потерял свой дом, свою родину, свою жизнь. Он здесь чужой. Он нуждается в нас так же, как мы в нём.
— Я знаю, Минни. Я буду рядом с ним.
— Мы будем рядом, — поправила она.
Я обнял её.
— Мы.
---
14. Разговор с Иваном
После завтрака я зашёл к Ивану.
Он сидел у окна, смотрел на Неву. В его чёрных глазах не было тоски — только спокойствие.
— Как ты? — спросил я.
— Хорошо. Минни сегодня сказала, что я нужен ей. Что я не чужой.
— Ты не чужой, Иван. Ты наш.
— Знаю. Поэтому я здесь.
Я сел рядом.
— Что дальше?
— Дальше, Александр, мы будем строить. Медленно, осторожно, чтобы никто не заметил. Я буду давать тебе чертежи, расчёты, идеи. Ты будешь воплощать их через своих министров, инженеров, учёных.
— А если кто-то заподозрит?
— Не заподозрит. Я буду осторожен. И ты — тоже.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда начнём.
Он улыбнулся.
— Уже начали.
---
15. Эпилог
Прошла неделя.
Минни стала моей тенью — она была рядом всегда, помогала, поддерживала, верила. Георгий ходил за Иваном как привязанный, забрасывая его вопросами о звёздах, о других мирах, о ноосфере. Иван терпеливо отвечал, объяснял, рассказывал.
Николай ничего не знал. И не должен был знать. Ему предстояло стать императором, и он не мог нести груз этой тайны. Минни согласилась, хотя ей было тяжело скрывать правду от старшего сына.
А я сидел вечерами в кабинете, смотрел на портрет отца и думал о том, что теперь у нас есть всё. Здоровье, семья, друг, который пришёл из другого мира. И надежда.
Надежда на то, что Россия выживет. Что мои дети и внуки не погибнут в подвале. Что страна, которую я люблю, станет великой.
— Мы справимся, — сказал я вслух.
За окном кружил снег. Петербург засыпал. А я сидел и думал о том, что впереди — долгий путь. Но теперь я знал, что иду по нему не один.
Конец пятой главы.
Глава 6
ГЛАВА ШЕСТАЯ. ДВИГАТЕЛЬ БУДУЩЕГО
1. Утренний разговор
После того как Минни и Георгий узнали правду, жизнь во дворце пошла по-новому.
Я чувствовал себя здоровым, полным сил, чего не было уже много лет. Минни помолодела, разрумянилась, дети радовались. Иван стал своим — мы обедали вместе, гуляли по парку, говорили часами. Но я ждал, когда он начнёт предлагать то, ради чего, собственно, и остался.
Это случилось утром 25 апреля 1882 года.
Мы сидели в моём кабинете. Я просматривал доклады министров, Иван пил чай и смотрел в окно. На столе у него лежала папка с чертежами, которую он принёс с собой.
— Александр, — сказал он. — Пора начинать.
Я отложил бумаги.
— Начинать что?
— Строить будущее. У вас есть всё, чтобы сделать рывок. Но вы топчетесь на месте.
— Что ты предлагаешь?
Он раскрыл папку.
— Сначала — двигатель. Дизельный двигатель внутреннего сгорания. Я знаю, что в этом мире такие двигатели начнут появляться только через десять лет, а в России — ещё позже. Но мы можем сделать их сейчас.
Я взял чертежи. Они были похожи на те, что я помнил из своей жизни историка — те, что строил Дизель в конце XIX века. Но здесь были детали, которых я не знал.
— Это из твоего мира?
— Из моего. Но адаптировано под ваши технологии. Ничего сверхсложного. Чугун, сталь, точная обработка. Всё это у вас уже есть.
— А топливо? Дизельный двигатель работает на нефти.
— Да. На продуктах перегонки нефти. У вас есть бакинские промыслы, есть керосин, есть мазут, есть соляр. Всё это можно использовать.
Я помолчал.
— Кому это поручить? У нас есть талантливые инженеры, но нужен человек, который сможет повести за собой других.
— Я подумал об этом, — сказал Иван. — В вашем мире есть Александр Фёдорович Можайский. Он сейчас строит свой самолёт. Но у него мало средств, мало поддержки. Если дать ему возможность, он справится и с двигателем.
Я вспомнил. Можайский. В моём мире он построит свой самолёт в 1882 году, но власти не обратят на него внимания. Он умрёт в нищете, забытый всеми. А здесь, в этой жизни, он мог стать тем, кто поведёт Россию в новую эру.
— Хорошо, — сказал я. — Я вызову его.
---
2. Александр Фёдорович Можайский
Можайский приехал в Петербург через неделю.
Я принял его в малом кабинете, без свидетелей. Он был уже немолод — пятьдесят семь лет, седой, с усталым лицом и живыми, внимательными глазами. Форма капитана 1-го ранга сидела на нём безупречно, но я знал, что он давно уже не плавает — все силы отдаёт своему изобретению.
— Ваше величество, — сказал он, кланяясь. — Честь имею.
— Садитесь, Александр Фёдорович. Я слышал, вы работаете над летательным аппаратом тяжелее воздуха.
Он удивился.
— Вы знаете, ваше величество?
— Знаю. И я хочу помочь вам. Но сначала — другое дело.
Я положил перед ним чертежи Ивана.
— Посмотрите.
Можайский склонился над чертежами. Я видел, как его глаза расширяются, как пальцы непроизвольно скользят по линиям, как губы шепчут что-то.
— Ваше величество... это двигатель? Двигатель внутреннего сгорания?
— Да. Дизельный. Он работает на нефти. Мощность — до двухсот лошадиных сил. КПД — в два раза выше, чем у лучших паровых машин.
— Нефть? — переспросил он. — Наша, бакинская?
— Да.
Он замолчал. Потом поднял голову.
— Это гениально, ваше величество. Если такой двигатель построить, его можно ставить на корабли, на заводы, на... на мой летательный аппарат.
— Именно, Александр Фёдорович. Поэтому я и позвал вас.
Я встал, подошёл к карте.
— Вы получите всё необходимое. Завод, мастеров, материалы, деньги. Построите сначала двигатель, потом — дирижабли, потом — самолёты. Я даю вам полную свободу действий.
Можайский побледнел.
— Ваше величество... я не знаю, что сказать. Я всю жизнь мечтал об этом. А теперь...
— Теперь работайте, Александр Фёдорович. Времени мало.
Он встал, выпрямился.
— Сделаю, ваше величество. Клянусь.
---
3. Заседание в Академии наук
Через две недели я собрал заседание Академии наук.
Зал был полон. Академики, профессора, инженеры — все, кто имел отношение к механике, физике, химии. Я сидел во главе стола, рядом — Иван в скромном сюртуке, как мой помощник. Можайский — чуть поодаль, с папкой чертежей.
— Господа, — начал я. — Я собрал вас, чтобы обсудить проект, который может изменить Россию.
В зале повисла тишина.
Я кивнул Можайскому. Он встал, развернул чертежи.
— Это проект двигателя внутреннего сгорания, работающего на нефти. Сейчас таких двигателей нет нигде в мире. Но они появятся, и мы должны быть первыми.
Академики зашептались. Я узнал многих.
Дмитрий Иванович Менделеев, великий химик, создатель периодической таблицы, смотрел на чертежи с жадным интересом. Он много лет занимался нефтью, изучал бакинские промыслы, предлагал способы переработки. Для него это было близко.
Николай Егорович Жуковский, отец русской авиации, ещё молодой, но уже известный своими работами по аэродинамике, склонился над чертежами, что-то вычисляя в уме.
Александр Степанович Попов, будущий изобретатель радио, тогда ещё простой преподаватель, сидел в заднем ряду и слушал с живым интересом.
— Позвольте, ваше величество, — поднялся Менделеев. — Я много лет изучаю нефть. Мы можем давать керосин, мазут, но чтобы использовать их в двигателе... это потребует новых технологий.
— Технологии будут, Дмитрий Иванович, — ответил я. — Вы получите всё необходимое для исследований.
— А топливная аппаратура? — спросил кто-то из инженеров. — Давление впрыска должно быть огромным.
— Будет, — сказал Можайский. — Я уже рассчитал. Наши заводы могут делать насосы нужной точности. На Сестрорецком заводе есть станки, оставшиеся ещё от императора Николая I. Они справятся.
Я видел, как разгораются глаза учёных. Они понимали масштаб.
— Ваше величество, — поднялся Жуковский. — Если такой двигатель появится, мы сможем строить летательные аппараты тяжелее воздуха. Не дирижабли, а настоящие самолёты.
— Знаю, Николай Егорович. Потому я и начал с двигателя.
Споры продолжались три часа. Кто-то сомневался, кто-то верил, кто-то предлагал альтернативы. Но в конце концов я подвёл итог.
— Господа, я не спрашиваю вашего мнения. Я ставлю задачу. Через год у России должен быть первый дизельный двигатель. Через два — серийное производство. Начинайте.
---
4. Менделеев и нефть
После заседания ко мне подошёл Менделеев.
Он был взволнован, глаза горели.
— Ваше величество, разрешите спросить? Откуда у вас эти чертежи? Кто их создал?
— Дмитрий Иванович, — сказал я, — есть вещи, которые я не могу объяснить. Поверьте, это к лучшему.
Он помолчал.
— Я верю вам, ваше величество. Но я хочу, чтобы вы знали: нефть — это наше будущее. Не только керосин для ламп. Это топливо для двигателей, для кораблей, для заводов. Мы должны разрабатывать её, изучать, перерабатывать.
— Я знаю, Дмитрий Иванович. Потому я и даю вам полную свободу.
— Мне нужна лаборатория. Хорошая лаборатория. И доступ к бакинским промыслам.
— Вы получите всё.
Он поклонился и вышел.
Я смотрел ему вслед и думал о том, что в моём мире Менделеев сделает для русской нефти очень много. Но здесь он сможет сделать больше.
---
5. Сестрорецкий завод
Через три месяца я приехал на Сестрорецкий завод.
Здесь, где когда-то при Николае I ковали оружие для Крымской войны, теперь должны были строить двигатели для новой России.
Можайский встретил меня у ворот. Он был в рабочей одежде, с руками, измазанными маслом, но счастливый.
— Ваше величество, идёмте. Я покажу, что мы сделали.
Мы прошли в новый цех. Там, на стапелях, стоял первый опытный образец двигателя. Он был огромным — ростом с человека, с маховиком в сажень диаметром.
— Это прототип, — объяснял Можайский. — Мощность — сто лошадиных сил. Сейчас мы проверяем герметичность, доводим топливную аппаратуру. Через месяц будут первые испытания.
— А топливо?
— Менделеев прислал образцы соляра. Говорит, это то, что нужно. Дмитрий Иванович сам контролирует перегонку.
Я подошёл к двигателю, положил руку на тёплый металл.
— Справитесь?
— Справимся, ваше величество. Я отвечаю.
---
6. Первые испытания
Испытания назначили на 30 июля 1882 года.
Я приехал на полигон вместе с Минни. Иван тоже был с нами — в форме полковника, с орденом, который я ему дал. Можайский и его помощники суетились вокруг двигателя.
— Запускаем! — крикнул он.
Механик крутанул маховик. Двигатель чихнул, выбросил облако дыма и... застучал. Ровно, уверенно, мощно.
— Работает! — закричал кто-то.
— Работает! — подхватили другие.
Можайский обернулся ко мне. На глазах его были слёзы.
— Ваше величество, получилось!
Я обнял его.
— Получилось, Александр Фёдорович. Теперь будем строить дальше.
---
7. Дирижабли
Пока двигатель доводили до ума, я думал о том, что дальше.
В моём мире дирижабли появились бы в конце XIX века, но они были водородными, опасными, несовершенными. Мы могли построить другие — с дизельными двигателями, с жёстким каркасом, с большей грузоподъёмностью.
— Иван, — спросил я однажды вечером. — Ты можешь дать чертежи дирижабля?
— Могу. Но нужно найти человека, который сможет их воплотить.
— Можайский справится?
— Справится. Но ему нужен помощник. Молодой, талантливый, который возьмёт на себя аэродинамику.
— Жуковский? — спросил я.
— Жуковский, — кивнул Иван. — Он ещё молод, но уже гений.
Через неделю я пригласил Жуковского во дворец.
---
8. Николай Егорович Жуковский
Жуковскому было тридцать пять лет. Он был невысок, худощав, с умными глазами и застенчивой улыбкой. Увидев чертежи дирижабля, он потерял дар речи.
— Ваше величество... это... это гениально. Жёсткий каркас, дизельные двигатели, винты изменяемого шага... Но откуда? Кто это сделал?
— Это неважно, Николай Егорович. Важно, сможете ли вы построить такой корабль?
— Смогу, — твёрдо сказал он. — Но мне нужна лаборатория. И люди.
— Всё будет. Вы получите помещение в Московском университете, лучших студентов, любые материалы.
— Благодарю, ваше величество. Я не подведу.
Он ушёл, унося чертежи. Я смотрел ему вслед и думал о том, что в моём мире Жуковский станет отцом русской авиации. Здесь он станет отцом русского дирижаблестроения.
---
9. Константин Эдуардович Циолковский
Но был ещё один человек, о котором я не забыл.
Константин Эдуардович Циолковский жил тогда в Калуге, учительствовал, писал свои гениальные работы, которые никто не понимал. В моём мире он умрёт в 1935 году, признанный гением, но так и не увидев своих ракет в космосе.
Я не мог изменить его судьбу полностью, но мог помочь.
— Иван, — сказал я. — Есть ещё один учёный. Он сейчас в Калуге. Его зовут Циолковский.
— Знаю, — кивнул Иван. — Я видел его в информационном поле. Он великий человек. Он предвидел космические полёты.
— Мы должны помочь ему.
— Согласен.
Я вызвал губернатора Калуги и приказал создать для Циолковского лучшие условия. Дом, лаборатория, доступ к книгам, жалованье. И чтобы его не трогали, не мешали работать.
Циолковский, узнав об этом, прислал письмо. Оно было длинным, восторженным. Я не всё понял, но одно запомнил: «Благодарю, ваше величество. Я не подведу Россию».
Я спрятал письмо в ящик стола и подумал о том, что теперь у нас есть все — Можайский, Жуковский, Менделеев, Циолковский. И двигатель, который даст им возможность творить.
---
10. Первый дирижабль
К весне 1883 года первый дирижабль был готов.
Он был не таким большим, как те, что строил Можайский в моём мире, но он был надёжным, управляемым, с дизельным двигателем и жёстким каркасом.
Жуковский назвал его «Русский витязь».
Я присутствовал на первом полёте. Дирижабль поднялся в воздух легко, плавно, без рывков. Он кружил над полигоном, слушался рулей, набирал высоту.
— Получилось! — крикнул Жуковский.
— Получилось, — ответил я.
Минни стояла рядом, сжимала мою руку. Иван улыбался.
— Теперь мы сможем летать в любую точку мира, — сказал я.
— Сможем, — ответил Иван. — Но это только начало.
---
11. Реакция Европы
Когда весть о русских дирижаблях и дизельных двигателях дошла до Европы, там началась паника.
Английские газеты писали о «русской угрозе». Немецкие — о «технологическом рывке». Французы требовали от правительства догнать Россию.
Бисмарк, старый канцлер Германии, прислал секретное письмо. Он писал, что восхищён успехами России и что нам нужно укреплять союз. Я ответил вежливо, но осторожно. С Бисмарком нужно держать ухо востро.
А в Петербурге кипела работа. Можайский строил новые двигатели. Жуковский проектировал дирижабли для перевозки грузов. Менделеев изучал нефть, искал новые способы её переработки.
А Циолковский писал письма о космосе, о ракетах, о других мирах. Я читал их и думал о том, что когда-нибудь его мечты сбудутся.
---
12. Ночь в кабинете
Поздно вечером, когда все уснули, я сидел в кабинете и думал о том, что сделано.
Двигатель есть. Дирижабли есть. Учёные работают. Россия движется вперёд.
— Иван, — спросил я. — Как ты думаешь, у нас получится?
— Получится, — ответил он. — Вы сильная нация. У вас есть талантливые люди. И есть вы.
— Я?
— Вы. Вы верите в них. Вы даёте им шанс. Этого достаточно.
Я усмехнулся.
— Надеюсь.
— Я знаю.
Мы замолчали. За окнами кружил снег. Петербург спал.
— Александр, — сказал Иван. — Я хочу кое-что показать.
Он достал из кармана небольшой прозрачный шар. Внутри пульсировал голубоватый свет.
— Что это?
— Запись. Ноосферы. Я сохранил то будущее, которое должно было случиться. Чтобы мы помнили.
Он протянул шар мне. Я взял его, и вдруг перед глазами пронеслись картины.
Война. Революция. Голод. Смерть. Расстрел в подвале.
— Довольно, — сказал я.
Он убрал шар.
— Теперь вы знаете, зачем мы это делаем.
— Знаю.
Я посмотрел на него.
— Спасибо, Иван. За всё.
— Не за что, — ответил он. — Теперь мы в одной лодке.
---
13. Эпилог
Прошло ещё полгода.
К концу 1883 года в России работали уже десятки дизельных двигателей. Они крутили заводские станки, качали воду из шахт, вращали жернова мельниц. Первые дирижабли возили грузы по стране — быстро, дёшево, надёжно.
Можайский получил орден Святого Владимира и звание генерал-майора. Жуковский стал профессором Московского университета. Менделеев закончил свои исследования бакинской нефти и представил доклад, который произвёл фурор в Академии наук.
А Циолковский прислал новое письмо. В нём он писал о дирижаблях, о самолётах, о космических кораблях. Я прочитал его и улыбнулся.
— Иван, — сказал я. — Когда-нибудь люди полетят к звёздам.
— Когда-нибудь, — ответил он. — Может быть, даже ваши потомки.
— А мы?
— Мы сделаем для этого всё возможное.
Я смотрел в окно на Неву, на заснеженный город, на огни, мерцающие в темноте. И думал о том, что Россия, наконец, движется в правильном направлении.
Конец шестой главы.
Глава 7
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЗОЛОТО АЦТЕКОВ
1. Финансовый тупик
Я сидел в кабинете, уставившись в цифры, и чувствовал, как тяжесть опускается на плечи.
Доклад министра финансов Николая Христиановича Бунге лежал передо мной — длинный, подробный, убийственно честный. Дефицит бюджета рос, доходы падали, расходы на армию, флот и начинавшиеся проекты требовали денег, которых не было.
Я перелистывал страницы, и с каждым разом настроение становилось всё мрачнее. В прошлых жизнях, когда я был Константином I и Николаем Николаевичем, у меня было золото Калифорнии и Аляски. Здесь же, в этой реальности, Калифорния давно стала американской, а Аляску продали ещё при отце — в 1867 году, за смешные 7,2 миллиона долларов . Я помнил это из истории, и каждый раз, когда думал об этом, во мне поднималась глухая злость. Земля, которая могла кормить Россию веками, ушла за гроши.
Теперь у нас были только уральские прииски, сибирские месторождения и небольшие россыпи на Дальнем Востоке. Этого хватало на текущие расходы, но не на великие стройки, которые я задумал.
Бунге предлагал внешний заём. Французские банкиры, по его словам, были готовы дать деньги под разумные проценты. Но я не хотел брать у французов. Не потому, что не доверял — просто ненавидел быть должником. В прошлых жизнях я навидался, как долги душат государства, как кредиторы диктуют условия, как проценты съедают всё, что вы заработали. Франция сама была не в лучшем положении, и её банкиры не стали бы давать деньги просто так.
Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Мысли путались. Нужны были деньги. Много денег. И чем быстрее, тем лучше.
В дверь не постучали — она просто открылась. Иван вошёл бесшумно, как всегда, и я даже не удивился. Я дал ему право входить без доклада, и он пользовался им, когда чувствовал, что я в плохом состоянии. Казалось, он улавливал моё настроение через стены.
— Что случилось? — спросил он, садясь напротив.
Я открыл глаза.
— Деньги, Иван. Нужны деньги. Большие деньги. Бунге хочет брать заём у французов, а я не хочу. Не люблю быть должником. В прошлых жизнях я видел, к чему это приводит.
Он кивнул, но не сказал ничего. Он смотрел на меня своими чёрными, бездонными глазами, и я знал, что он думает. Он всегда думал, когда я говорил о деньгах, власти, политике. Ему это было чуждо, но он старался понять.
— Сколько? — спросил он наконец.
— Для начала — миллионов сто рублей. А лучше — триста. Чтобы закрыть дыры и начать строительство железных дорог, заводов, верфей. Всё, что я задумал, требует денег.
Он задумался. Я видел, как его пальцы барабанят по подлокотнику — привычка, которую он перенял у людей. В глазах его мелькнуло что-то, похожее на размышление.
— Сотни тонн золота и серебра хватит? — спросил он.
Я аж подскочил в кресле.
— Что?!
— Сотни тонн золота и серебра, — повторил он спокойно. — И изумруды в придачу. Много изумрудов. И жемчуг.
— Где?! — я вскочил, подошёл к нему вплотную. — Иван, где ты возьмёшь сотни тонн золота?
Он усмехнулся — той своей странной, почти нечеловеческой усмешкой, которую я уже привык.
— Ты слышал когда-нибудь о «золотом флоте»?
Я замер. «Золотой флот»? В голове закрутились обрывки знаний из моей первой жизни, из книг по истории, которые я читал, будучи студентом. Испанский флот, 1715 год.
— Испанский флот? Серебряный флот? — переспросил я.
— Именно. Одиннадцать кораблей, гружённых сокровищами из Мексики и Колумбии. Золото, серебро, изумруды, жемчуг. Они вышли из Гаваны в июле 1715 года и попали в ураган у восточного побережья Флориды. Все корабли, кроме одного, двенадцатого, затонули. Тысячи погибших. Сокровища до сих пор лежат на дне.
— Я знаю эту историю, — медленно сказал я. — В моём мире их искали веками. Находили отдельные монеты, иногда — сундуки. Но чтобы поднять всё... это невозможно. Слишком глубоко, слишком опасно, слишком...
— Слишком сложно для вас, — закончил он. — Но не для меня.
Я смотрел на него и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.
— Твой корабль? Он может... нырять?
— Мой штурмовик, — поправил он. — Да. Он может нырять. Глубина до пяти километров — не проблема. Давление, холод, темнота — всё это не страшно. Щупы, насосы, манипуляторы — всё работает. Искусственный интеллект может рассчитать маршрут, найти затонувшие корабли, поднять груз. Грузоподъёмность — до десяти тысяч тонн.
— Десять тысяч тонн? — переспросил я, не веря своим ушам.
— Да. Этого хватит, чтобы поднять всё золото «золотого флота» и ещё останется место. Я проверил по информационному полю. Там, на дне, лежит не меньше двухсот тонн золота и почти четыреста тонн серебра. Плюс драгоценные камни.
Я рухнул в кресло. Десять тысяч тонн грузоподъёмность. Двести тонн золота. Это же... это же миллиарды рублей. Я даже не мог представить такую сумму.
— Иван, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Ты можешь это сделать?
— Могу. Если ты разрешишь.
— Разрешаю. Конечно, разрешаю! Когда?
— Завтра. Если хочешь, прямо сейчас. Я знаю координаты. В информационном поле всё записано. Место крушения, глубина, состав груза. Мой ИИ рассчитает всё за несколько минут.
— А как долго это займёт?
— До Флориды на штурмовике — несколько часов. Подъём груза — день, может, два, если всё пойдёт по плану. Обратно — ещё несколько часов. Итого — три дня.
— Три дня? — я не верил своим ушам. — Ты хочешь сказать, что через три дня у нас будет золото?
— Если повезёт с погодой, — усмехнулся он. — Но я учёл это. Мой корабль не боится штормов. Он может работать в любых условиях.
Я встал, прошёлся по кабинету. Мысли метались. Золото. Сотни тонн золота. Сокровища, которые лежали на дне океана почти двести лет. И Иван может их поднять за три дня.
— Иван, — сказал я, останавливаясь. — А что, если тебя заметят? Американцы, испанцы, кто угодно? Флорида — американская территория, там могут быть патрули.
— Не заметят. Маскировка работает. Я буду под водой, на глубине. Если кто-то подойдёт — уйду глубже. Мой штурмовик может зависать в толще воды, как рыба.
— А если всё-таки заметят?
— Тогда придётся объяснять, почему русский корабль ныряет у берегов Флориды. Но не заметят. Обещаю. Моя маскировка работает на всех уровнях — оптическом, тепловом, радиолокационном. Для ваших приборов я буду просто куском океана.
Я остановился напротив него.
— Ты уверен?
— Уверен. Я штурмовик Империи. Моё дело — делать невозможное. Мы в Академии учили, что нет непреодолимых препятствий, есть только недостаток времени или технологий. Здесь у меня есть и то, и другое.
Я рассмеялся. Наверное, впервые за последние месяцы — по-настоящему, от души.
— Тогда с Богом. Или как там у вас говорят?
— У нас говорят: «Удачи».
— Удачи тебе, Иван. И возвращайся с грузом.
Он встал, приложил руку к воображаемому козырьку — жест, который он перенял у наших офицеров. За те месяцы, что он жил среди людей, он перенял многое, и это было одним из самых заметных изменений.
— С завтрашнего дня, ваше величество, прошу считать меня в командировке. На месяц, может, меньше.
— На месяц? Ты же говорил — три дня.
— Три дня — это работа. А месяц — чтобы никто не заподозрил. Я буду появляться во дворце, делать вид, что занимаюсь своими делами. А на самом деле — слетаю туда и обратно. Никто не заметит отсутствия.
Я кивнул. Он был прав. Нельзя, чтобы кто-то заметил, что Иван исчез, а потом появился с золотом. Нужно было сохранить тайну.
— Хорошо, — сказал я. — Делай как знаешь.
Он развернулся и вышел. Я остался один.
Смотрел на доклад Бунге, на цифры, на графики, и думал о том, что через несколько дней всё это может стать ненужным. Сотни тонн золота. Сокровища ацтеков, которые испанцы везли своему королю, а теперь они станут русскими.
— Господи, — прошептал я. — Только бы у него получилось.
---
2. Ночь ожидания
Я не спал эту ночь.
Лежал в постели, смотрел в потолок и слушал, как за окнами воет ветер. Мысли метались. А что, если у Ивана не получится? Что, если корабль повредится при погружении? Что, если его заметят? Что, если золота там меньше, чем он думает? Что, если информационное поле ошиблось?
Я перебирал в памяти всё, что знал о «серебряном флоте» 1715 года. В моём мире кладоискатели искали эти сокровища веками. В 1960-х годах нашли несколько миллионов долларов, в 1980-х — ещё. Но большая часть оставалась на дне. Глубина — от десяти до двадцати метров, но разбросанные обломки, течение, песок. Для обычных водолазов это была каторжная работа. Для Ивана — нет.
Утром я спустился к завтраку. Минни сразу заметила, что я не в себе.
— Саша, что случилось? — спросила она, когда дети вышли из-за стола.
— Всё хорошо, Минни. Просто дела.
— Ты вчера разговаривал с Иваном допоздна. Что-то случилось?
— Ничего. Просто обсуждали планы. Он хочет съездить... по делам.
Она не поверила, но спрашивать не стала. Она знала, что я скажу, когда буду готов.
Иван появился к обеду. Он был спокоен, как всегда, но в его глазах я прочитал: «Всё под контролем».
— Иван Петрович, — сказал я при Минни. — Вы не могли бы завтра съездить в Сестрорецк? Проверить, как идут дела с новыми двигателями.
— Конечно, ваше величество, — ответил он. — Я как раз собирался. Там есть несколько вопросов, которые требуют моего присутствия.
Мы обменялись взглядами. Он понял.
На следующий день он уехал. Минни спросила, надолго ли.
— На неделю, — ответил я. — Может, на две.
Она кивнула.
А я ждал.
---
3. Дни ожидания
Прошла неделя. Иван появлялся во дворце дважды — делал вид, что приехал с завода, что-то рассказывал о двигателях, уезжал снова. Никто не заподозрил. Минни тоже молчала, хотя я видел, что она что-то чувствует.
А я считал дни.
На восьмой день, когда я уже начал нервничать, Иван появился в моём кабинете. Он был в обычной одежде, но я заметил, что глаза его светятся каким-то внутренним, голубоватым светом — так бывало, когда он пользовался своим кораблём.
— Завтра, — сказал он. — Завтра я привезу.
— Всё готово?
— Всё. Я нашёл их. Одиннадцать кораблей. Некоторые разбиты в щепки, но три сохранились хорошо. Основной груз — в них. Золота — двести сорок тонн. Серебра — почти триста восемьдесят. Изумруды — несколько ящиков, крупные камни, очень чистой воды. Жемчуг — тоже, чёрный и розовый. И ещё есть бирюза, но её немного.
— Двести сорок тонн золота? — переспросил я, чувствуя, как перехватывает горло.
— Да. По вашим меркам — около четырёхсот тысяч пудов. Это примерно полтора миллиарда рублей. Если считать по нынешнему курсу.
Я прислонился к стене. Полтора миллиарда рублей. Весь годовой бюджет империи. Я мог купить всё, что хотел — заводы, дороги, корабли, оружие. Мог построить флот, который закроет Балтику. Мог перевооружить армию, не спрашивая ни у кого денег.
— Иван, — сказал я. — Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю. Поэтому я и сделал это. Я изучил вашу историю. Вы проигрывали войны из-за нехватки денег. Теперь этого не будет.
— А что, если нас заметят? Когда ты будешь выгружать?
— Не заметят. Я привезу всё на поляну у леса. Туда, где мой корабль. Выгружу ночью, под маскировкой. Утром приедете с Минни, увидите.
— Минни? Зачем Минни?
— Она должна знать. Она будет хранить тайну. А детям потом покажете. Георгий уже знает, он молчит. А Минни нужно видеть, что это реально.
Я задумался. Минни уже знала об Иване, о корабле, о будущем. Она могла знать и о золоте.
— Хорошо, — сказал я. — Завтра.
---
4. Утро на поляне
Утром я сказал Минни, что мы едем кататься.
— Куда? — удивилась она. — Сейчас же март, снег, холодно. В такую погоду кататься? Ты не заболел?
— Наденем шубы. Иван Петрович хочет показать нам кое-что. Это важно.
Она посмотрела на меня, и я увидел, как в её глазах мелькнуло понимание.
— Тот самый корабль?
— Да. Поехали.
Мы сели в коляску. Я велел кучеру ехать по Московскому тракту, потом — на просёлочную дорогу. Минни молчала, сжимала мою руку.
— Саша, — сказала она, когда мы съехали с тракта. — Что-то случилось? Ты какой-то... взволнованный.
— Всё хорошо, Минни. Просто... ты увидишь. Ты не представляешь, что Иван для нас сделал.
Коляска остановилась на опушке леса. Иван ждал нас. Он был в обычной одежде, но глаза его горели тем же голубоватым светом, что и вчера.
— Идёмте, — сказал он.
Мы пошли за ним. Минни шла, не выпуская моей руки. Снег хрустел под ногами, ветер кружил сухие снежинки. Утро было морозным, но ясным.
— Смотрите, — сказал Иван.
Мы вышли на поляну.
Корабль стоял на том же месте, где я видел его в прошлый раз. Но теперь он был другим. Он светился — мягко, голубовато, как будто внутри горел огонь. От него шло тепло, и снег вокруг стаял, обнажив чёрную землю. Вокруг корабля, на несколько метров, не было ни снега, ни льда — только сухая, тёплая земля.
— Он... живой, — прошептала Минни.
— Живой, — подтвердил Иван. — Он ждал вас. Он чувствует, когда вы рядом.
Он подошёл к борту, коснулся рукой гладкой поверхности. Металл дрогнул, пошёл волнами, как вода, и в корпусе открылся проход. Изнутри пахнуло теплом и озоном.
— Идёмте.
Мы вошли внутрь.
---
5. Внутри корабля
Внутри было тепло и светло. Мы шли по коридору, стены которого мягко светились. Минни оглядывалась, не веря своим глазам. Она видела корабль и раньше, но каждый раз, как я понимал, он казался ей чудом.
— Это... это не может быть, — шептала она. — Это не может быть.
— Может, — ответил Иван. — Это мой дом. Мой единственный дом на этой планете.
Он открыл дверь, и мы оказались в огромном отсеке.
Я замер.
Вся комната была заполнена золотом.
Сундуки, открытые, с вываливающимися монетами. Слитки — жёлтые, тяжёлые, тускло поблескивающие в мягком свете. Золотые цепи, украшения, кубки, подносы. Изумруды — зелёные, прозрачные, огромные, величиной с куриное яйцо. Жемчуг — белый, розовый, чёрный, рассыпанный по сундукам. Серебро — в слитках, в монетах, в изящных изделиях с драгоценными камнями.
Минни вскрикнула. Я не мог пошевелиться.
— Это... это всё? — спросил я, когда дар речи вернулся ко мне.
— Часть, — ответил Иван. — Остальное в других отсеках. Всего — двести сорок тонн золота, триста восемьдесят тонн серебра, восемь ящиков изумрудов, двенадцать ящиков жемчуга. Плюс ювелирные изделия, монеты. Я не стал всё выгружать в один отсек — не хватило бы места.
— Это... — я запнулся. — Это же целое состояние. Целое королевство.
— Это всё, что везли испанцы из Мексики и Колумбии. Золото ацтеков, золото инков, золото майя. Они отняли его у целых народов, переплавили в слитки и монеты, а теперь оно наше. Можете считать это справедливостью.
Минни подошла к сундуку, взяла золотую монету. Она была тяжёлой, с испанским гербом, с изображением короля Филиппа V.
— Саша, — сказала она. — Это же... это же невероятно. Я никогда не видела столько золота. Даже во сне.
— Невероятно, — согласился я. — Но это правда.
Иван подошёл к нам.
— Я оставлю это здесь, на корабле. Когда нужно будет, вы приедете и возьмёте столько, сколько нужно. Но помните: это должно оставаться тайной. Если кто-то узнает, откуда взялось золото, начнутся вопросы. Вопросы, на которые нет ответов.
— Тайной, — повторила Минни. — Конечно. Никто не узнает.
— Никто не должен знать. Ни министры, ни придворные, ни даже ваши старшие дети. Георгий знает, он поклялся молчать. Николай — не должен знать. Чем меньше людей, тем лучше.
Минни кивнула.
— Я понимаю.
Я подошёл к Ивану.
— Спасибо, — сказал я. — Ты даже не представляешь, что ты для нас сделал. Для России.
— Представляю, — ответил он. — Теперь у вас есть деньги, чтобы строить. Не нужно брать займы, не нужно зависеть от французов. Вы свободны. Это дороже любого золота.
— Свободны, — повторил я. — Впервые за долгое время.
---
6. Возвращение
Мы вернулись во дворец к обеду. Минни была бледна, но спокойна. Всю дорогу она молчала, только иногда сжимала мою руку.
— Саша, — сказала она, когда мы остались одни в нашей спальне. — Я никогда не видела столько золота. Даже во сне. Я думала, что такое бывает только в сказках.
— Я тоже, Минни. Я тоже.
— Иван... он настоящий друг.
— Настоящий. Он потерял свой дом, свою родину, свою жизнь. А теперь он помогает нам строить нашу.
— Мы должны его беречь. Никто не должен знать.
— Никто.
Она помолчала.
— А что ты скажешь Бунге?
— Скажу, что нашёл инвесторов. Что золото есть, но откуда — не его дело. Он умный человек, он не будет задавать лишних вопросов.
— Поверит?
— Должен. Я император. И у меня есть золото. Этого достаточно.
Она улыбнулась.
— Какой ты стал... уверенный.
— Теперь я чувствую, что у нас есть будущее. Реальное будущее. Не то, которое я видел во сне.
Мы обнялись.
---
7. Разговор с Бунге
На следующий день я вызвал министра финансов.
Николай Христианович Бунге был человеком умным, честным, но осторожным. Он пришёл с докладом, в котором снова предлагал французский заём. В руках у него была папка с расчётами, графиками, условиями кредиторов.
— Ваше величество, — начал он, — ситуация с бюджетом критическая. Если мы не найдём деньги до конца года, нам придётся сократить все программы развития. Железные дороги, новые заводы, перевооружение армии — всё это придётся отложить.
— Николай Христианович, — перебил я. — Деньги есть.
Он удивлённо поднял брови.
— Какие деньги?
— Золото. Много золота.
— Откуда?
— Это неважно. Важно, что оно есть.
Он помолчал, потом спросил осторожно:
— Ваше величество, я должен знать. Если это незаконно... если это связано с чем-то...
— Это не незаконно, — сказал я. — Это... дары. От друзей. От людей, которые хотят помочь России.
— Дары? От кого?
— От тех, кто верит в наше будущее. Этого достаточно.
Бунге смотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо, ваше величество. Я не буду спрашивать. Но сколько?
— Сотни тонн. Тысячи пудов.
Он побледнел.
— Сотни тонн? Это... это миллиарды рублей. Весь годовой бюджет империи.
— Миллиарды, — подтвердил я. — Этого хватит на всё. На заводы, на дороги, на армию, на флот. На всё, что мы задумали. И ещё останется.
— Ваше величество... — он запнулся. — Я не знаю, что сказать.
— Ничего не говорите. Просто готовьте сметы. Мы начинаем стройку. Я хочу, чтобы через год первая очередь железной дороги Петербург — Москва была расширена. Чтобы на Урале строились новые заводы. Чтобы флот получал новые корабли.
Он встал, поклонился.
— Слушаюсь, ваше величество.
Он вышел.
Я остался один.
---
8. Первое золото
Через неделю мы с Минни снова поехали на поляну.
Иван ждал нас. На этот раз он выгрузил несколько сундуков — для начала. Они стояли на поляне, обледеневшие, но целые.
— Вот, — сказал он. — Здесь около ста пудов золота. Монеты, слитки. Можно использовать. Я выбрал самые мелкие монеты — их легче переплавить, и они не привлекут внимания.
— А остальное?
— Остальное пока на корабле. Когда нужно будет, привезу ещё. Я рассчитал, что такой партии хватит на полгода, если тратить разумно.
Минни открыла один сундук. Внутри лежали золотые монеты — испанские, мексиканские, колумбийские. На некоторых были видны гербы и профили королей, давно ушедших в историю.
— Что с ними делать? — спросила она. — Их же нельзя просто так выпустить в оборот. Люди спросят, откуда взялись испанские монеты.
— Переплавим, — сказал я. — Сделаем русские червонцы. Или просто слитки. Никто не узнает.
Иван кивнул.
— Я могу переплавить. На корабле есть оборудование. Плавильная печь, формы для слитков. Заодно можно избавиться от испанских гербов.
— Сколько времени займёт?
— День. Может, два. Золото мягкое, плавится быстро. Я сделаю всё аккуратно.
— Делай. И чтобы никто не видел.
---
9. Тайна
Дома мы спрятали сундуки в подвал. Минни приказала никого туда не пускать.
— Георгий, — сказала она сыну, — ты ничего не видел. Понял?
— Понял, мама.
— И никому не говори.
— Никому. Я уже дал слово.
Он был серьёзен, как взрослый.
Вечером мы сидели втроём — я, Минни, Иван. За окнами выл ветер, в камине потрескивали дрова. Минни держала на коленях книгу, но не читала — смотрела на огонь.
— Иван, — сказала Минни. — Ты не представляешь, что для нас сделал.
— Представляю, — ответил он. — Теперь у вас есть всё.
— Не всё, — сказал я. — Есть ещё кое-что.
— Что?
— Ты сам. Ты — наше главное сокровище. Без тебя не было бы ни золота, ни двигателей, ни дирижаблей. Ничего.
Он усмехнулся.
— Я всего лишь штурмовик. Потерянный, забытый. Один из многих.
— Не потерянный, — сказала Минни. — И не забытый. Ты с нами. Ты наш друг. Ты часть нашей семьи.
Он посмотрел на неё, и я впервые увидел в его глазах что-то похожее на человеческое тепло. Может быть, за эти месяцы он действительно стал одним из нас.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам обоим.
---
10. Планы на будущее
Прошёл месяц.
Бунге представил сметы. Мы начинали стройку. Железные дороги, заводы, пароходы, дирижабли — всё, что я задумал, теперь становилось реальностью. Деньги текли рекой, но никто не знал, откуда они взялись.
Золото переплавили в русские червонцы. Иван сделал это за одну ночь, на корабле. Наутро я получил пятьдесят пудов аккуратных слитков с клеймом императорского монетного двора — их Иван изготовил тоже, чтобы не вызывать подозрений.
Никто не знал, откуда взялось золото. Говорили, что нашли новые прииски на Урале, что казна получила огромные доходы от торговли. Бунге молчал, и я был ему благодарен.
Иван стал моей тенью. Он был рядом, когда нужно, и исчезал, когда не нужен. Он знал всё, но никому не говорил. Он помогал мне чертежами, идеями, советами. И я чувствовал, что с каждым днём он становится всё больше человеком.
Я сидел в кабинете, смотрел на портрет отца и думал о том, что теперь у нас есть всё. Деньги, технологии, друг. И будущее, которое мы строим своими руками.
— Саша, — раздался голос Минни. — Идём ужинать.
Я встал, подошёл к ней, обнял.
— Идём, Минни. Идём.
Конец седьмой главы.
Глава 8
ГЛАВА ВОСЬМАЯ. КАРАВАННЫЙ БАНКЕТ
1. Тишина в кабинете
Прошёл месяц после того, как золото испанского «золотого флота» 1715 года легло в подвалы Зимнего дворца.
Я сидел в кабинете, просматривая доклады Бунге. Цифры радовали — бюджет наконец-то сводился с профицитом, строительство железных дорог шло полным ходом, заводы получали заказы. Минни иногда заходила, чтобы сказать, что дети спрашивают, где я, и я шёл к ним, чувствуя себя почти счастливым.
Иван был рядом, но не мешал. Он знал, что у меня много дел, и появлялся только тогда, когда чувствовал, что я свободен. Мы говорили о двигателях, о дирижаблях, о том, что ещё можно сделать. Но я замечал, что он иногда задумывается, смотрит куда-то вдаль своими чёрными глазами, и я понимал — он снова что-то задумал.
Однажды, это было 20 мая 1883 года, он вошёл в кабинет без стука, как всегда, но в его движениях чувствовалась какая-то сдержанная, почти хищная радость.
— Александр, — сказал он. — Мне нужно уехать на несколько дней. По делам.
Я отложил бумаги. На столе лежала очередная смета Бунге — строительство железной дороги Петербург — Москва требовала расширения, и министр финансов просил ещё денег.
— Опять? Что на этот раз?
— Есть одна возможность. Я проверю её. Если всё подтвердится, вы будете очень удивлены.
— Насколько удивлены?
Он улыбнулся — той своей странной, почти нечеловеческой улыбкой, которую я уже привык.
— Больше, чем в прошлый раз.
Я хотел спросить, но он уже вышел. Минни, зашедшая через минуту, застала меня задумчивым.
— Саша, что случилось? Ты какой-то не такой сегодня.
— Иван уехал. Говорит, вернётся через несколько дней.
— Опять за сокровищами? — в её глазах загорелся азарт. Я помнил этот взгляд — таким она смотрела на меня, когда я впервые показал ей золото с «золотого флота».
— Не знаю. Он не сказал.
Она подошла к окну, посмотрела на Неву. Весенний лёд уже тронулся, по реке плыли первые льдины.
— Этот человек — настоящий клад. Не только золото, но и он сам.
— Знаю, Минни. Знаю.
Она обернулась.
— Ты волнуешься?
— Немного. А ты?
— Я верю в него. Он всегда возвращается.
Я кивнул. Она была права.
---
2. Четыре дня
Четыре дня тянулись медленно.
Иван не появлялся, и я начинал нервничать. Минни, наоборот, была спокойна — она верила в него больше, чем я. Георгий спрашивал, где дядя Иван, и я отвечал, что он в командировке.
На третий день я вызвал Бунге. Министр финансов пришёл с новыми расчётами.
— Ваше величество, — начал он, — средства, которые поступили в казну от... э... от неизвестного источника, позволили нам закрыть все текущие обязательства. Но если мы хотим развернуть строительство по полной программе, нам нужно ещё.
— Сколько?
— Около ста миллионов рублей на ближайшие два года. Дороги, заводы, верфи — всё это требует вложений.
Я помолчал.
— Деньги будут. Ждите.
Он хотел спросить откуда, но я видел, что он передумал.
— Слушаюсь, ваше величество.
На четвёртый день, к вечеру, я услышал знакомые шаги в коридоре. Сердце забилось чаще. Дверь открылась, и Иван вошёл — усталый, но сияющий.
— Есть, — сказал он коротко.
— Что есть? — я встал.
— Сокровища. Ещё больше. Идите завтра утром с Минни. Всё увидите.
Он развернулся и ушёл, не дав задать ни одного вопроса.
Минни, когда я рассказал ей, захлопала в ладоши и запрыгала, как девчонка.
— Я говорила! Я знала! Он что-то нашёл! Завтра утром едем?
— Едем.
Она обняла меня.
— Саша, это будет что-то невероятное. Я чувствую.
— Откуда ты знаешь?
— Он сказал «ещё больше». Значит, больше, чем в прошлый раз. А в прошлый раз было сто тонн золота, да? Что же он нашёл?
Я покачал головой.
— Узнаем завтра.
---
3. Утро на поляне
Мы выехали рано, когда солнце только начинало подниматься над Петербургом.
Минни была в дорожном платье, с тёплым платком на плечах. В её глазах плясали чертики — я не видел её такой весёлой со времени нашей свадьбы.
— Саша, — говорила она по дороге, — представляешь, что он мог найти? Может быть, ещё один испанский флот? Или португальский? Или, может быть, английский?
— Минни, откуда мне знать? Он не сказал ни слова.
— Ах, этот Иван! Вечно загадки! Но это так интересно! Ты помнишь, как мы в прошлый раз увидели золото? Я до сих пор не могу забыть эти сундуки, эти изумруды...
— Помню, Минни. Помню.
Коляска остановилась на знакомой поляне. Корабль стоял на том же месте, но теперь он светился ярче, чем обычно, — мягкое голубоватое сияние струилось по обводам, и снег вокруг стаял ещё дальше, чем в прошлый раз. Казалось, корабль ждал нас, радовался нашему приезду.
Иван стоял у входа, прислонившись к борту. Он был в обычной одежде, но в руках держал небольшой прозрачный шар, внутри которого пульсировал голубоватый свет.
— Доброе утро, — сказал он. — Вы готовы удивиться?
— Готовы! — воскликнула Минни. — Что вы нашли, Иван? Мы сгораем от любопытства!
Он усмехнулся.
— Сначала расскажу историю. Это важно, чтобы понять масштаб.
Он подошёл ближе, и шар в его руке засветился ярче. Внутри шара начали появляться картины — корабли, море, битва.
— 8 июня 1708 года, — начал он. — Карибское море. Испанский караван из восемнадцати кораблей, гружённых сокровищами из Колумбии, шёл в Европу. Золото, серебро, изумруды, жемчуг — всё, что испанцы награбили за год в Южной Америке. Суммарная стоимость груза по сегодняшним ценам — около пятидесяти миллиардов долларов.
Минни слушала, затаив дыхание. Я прислонился к дереву.
— В тот день английская эскадра под командованием адмирала Чарльза Вейджера атаковала караван у берегов Колумбии, недалеко от порта Картахена. Бой был жестоким. Испанцы сражались отчаянно, но англичане были лучше вооружены. Двенадцать испанских кораблей затонули. Только шесть сумели уйти.
— Двенадцать? — переспросил я. — Целых двенадцать?
— Да. И среди них — флагман испанского флота, галеон «Сан-Хосе». Это был самый большой корабль каравана, трёхпалубный, водоизмещением более тысячи тонн. Он вёз золота и серебра больше, чем все остальные суда вместе взятые.
— Сколько? — спросила Минни.
Иван посмотрел на неё своими чёрными глазами.
— По ценам вашего XXI века — около двадцати миллиардов долларов. В пересчёте на наши деньги сейчас — около трёх миллиардов рублей. Только один корабль.
Минни ахнула. Я почувствовал, как ноги стали ватными.
— Двадцать миллиардов? — переспросил я. — Это же... это же...
— Это больше, чем годовой бюджет всех великих держав вместе взятых, — закончил Иван. — Но я нашёл не только «Сан-Хосе». Я нашёл ещё одиннадцать кораблей. Меньше, но тоже богатых. Общая стоимость — около тридцати миллиардов долларов в пересчёте на ваши цены.
— Тридцать миллиардов, — прошептала Минни. — Это же... это же...
— Это около четырёх с половиной миллиардов рублей, — сказал я, быстро считая в уме. — Вся годовая казна империи — около полутора миллиардов. Этого хватит на три года бюджета.
— Не на три, — поправил Иван. — На пять-шесть, если тратить с умом. Но я бы не советовал пускать всё в бюджет. Лучше использовать золото как обеспечение для инвестиций.
Минни смотрела на него с восхищением.
— Иван, вы что, серьёзно?
— Совершенно серьёзно. Я проверил всё по информационному полю. Координаты, глубину, сохранность груза. «Сан-Хосе» лежит на глубине около двухсот метров, у берегов Колумбии. Остальные корабли — рядом. Они не разбиты в щепки, как те, что в 1715 году. Там всё сохранилось — сундуки, слитки, даже некоторые личные вещи офицеров.
— И ты всё это поднял? — спросила Минни.
— За четыре дня? — он усмехнулся. — Нет. Я поднял то, что можно было поднять быстро. Основную часть груза я оставил на дне, чтобы не перегружать корабль. Но я привёз достаточно, чтобы вы поняли масштаб.
— Покажи, — сказал я.
---
4. Внутри
Мы вошли в корабль. Иван вёл нас по коридорам, и я чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Минни сжимала мою руку, и её пальцы были холодными. Вокруг мягко светились стены, воздух был тёплым и сухим.
— Сюда, — сказал Иван.
Он открыл дверь в главный грузовой отсек.
Я замер.
Если в прошлый раз мы видели горы золота, то теперь перед нами было золотое море.
Сундуки стояли в несколько рядов, открытые, с вываливающимися сокровищами. Золотые слитки, аккуратно уложенные, поблёскивали в мягком свете. Серебряные — лежали отдельно, тускло-белые, даже на вид тяжёлые. Изумруды — зелёные, прозрачные, огромные, величиной с кулак, были рассыпаны по сундукам, как обычные камни.
Минни ахнула.
— Саша, посмотри... там же целое состояние!
— Не просто состояние, — сказал Иван. — Вот, смотрите.
Он подошёл к первому ряду сундуков.
— В этих трёх сундуках — золотые слитки. Каждый весит около двух пудов. Всего здесь сто двадцать пудов чистого золота.
— Сто двадцать пудов? — переспросил я. — Это же около двух тысяч килограммов.
— Две тысячи сорок, если быть точным. В пересчёте на деньги — около полутора миллионов рублей.
— А это? — Минни показала на другие сундуки.
— Это серебро. Пять сундуков, около двухсот пудов. Примерно двести тысяч рублей.
— А это? — она показала на ящики с зелёными камнями.
— Изумруды, — Иван открыл один ящик. — Крупные, чистой воды, без обработки. По предварительной оценке, их стоимость превышает стоимость золота и серебра вместе взятых. Здесь около трехсот восьмидесяти килограммов изумрудов. На рынке это может стоить несколько десятков миллионов рублей.
Минни подошла ближе, взяла один изумруд. Камень был прозрачным, глубокого зелёного цвета, величиной с куриное яйцо.
— Это... это же бесценно, — прошептала она.
— Не бесценно, — усмехнулся Иван. — У всего есть цена. Но да, такие камни редкость. В Европе их продают поштучно, за огромные деньги.
Но самое удивительное было в центре.
Там, на специальном постаменте, стояла огромная золотая статуя. Она изображала женщину с распростёртыми руками, в богатых одеждах, с короной на голове. Высота её была около метра, и вся она была покрыта изумрудами и рубинами.
— Боже мой, — прошептала Минни. — Что это?
— Мадонна, — ответил Иван. — Испанцы везли её в подарок королю. Говорят, она была вылита из золота ацтеков, а изумруды — из их же сокровищ. По оценкам, её стоимость превышает стоимость всего остального груза, если считать её не как золото, а как произведение искусства.
Минни подошла ближе, протянула руку, но не посмела дотронуться.
— Она... живая, — прошептала она. — Кажется, она смотрит на меня.
— Вам не кажется, — сказал Иван. — В ней что-то есть. Не знаю, что. Но я чувствую.
Я подошёл к ней. Глаза статуи были из зелёного камня, и они действительно смотрели куда-то вдаль, словно видели то, что не дано видеть нам.
— Иван, — сказал я. — Это... это же бесценно.
— Бесценно, — согласился он. — Поэтому я не стал её переплавлять. Это надо оставить как есть. Для истории. Для музея. Или для церкви, как пожелаете.
— Для церкви, — вдруг сказала Минни. — Она должна стоять в церкви. Чтобы люди видели её и помнили.
Мы прошли дальше. В углу отсека стояли ящики с жемчугом — белым, розовым, чёрным, величиной с горошину, с вишню, с грецкий орех. Рядом — изумруды, необработанные, но чистейшей воды. Ещё дальше — золотые цепи, кубки, подсвечники, церковная утварь.
— Это только часть, — сказал Иван. — Основной груз я оставил на дне. Там ещё несколько сотен тонн золота и серебра, десятки ящиков с изумрудами, жемчуг, бирюза. Я привезу всё постепенно.
— Сколько? — спросил я. — Сколько всего?
Он подошёл к пульту, коснулся панели. В воздухе развернулась голограмма с цифрами.
— По моим подсчётам — около тысячи тонн золота и серебра в пересчёте на чистый металл. Плюс драгоценные камни. Если оценивать по вашим ценам только драгметалл — около тридцати миллиардов рублей.
— Тридцать миллиардов, — повторила Минни. — Это же...
— Это всё, что нужно для новой России, — сказал Иван. — Вы сможете построить заводы, дороги, города. Вы сможете создать армию и флот, которые никто не сможет победить. Вы сможете дать образование каждому ребёнку. Вы сможете накормить всех голодных. Это не просто золото. Это свобода.
Минни заплакала.
— Что ты, Минни? — я обнял её.
— Я просто... я не верила, что такое возможно. Я думала, что мы обречены, что будущее, которое ты видел, неминуемо. А теперь... теперь я знаю, что мы можем изменить его.
— Можем, — сказал Иван. — Потому я здесь, с вами.
Мы стояли втроём, в окружении сокровищ, и я чувствовал, как будущее становится реальным.
---
5. Разговор в рубке
Когда мы немного пришли в себя, Иван пригласил нас в рубку управления.
— Садитесь, — сказал он. — Я хочу показать вам кое-что ещё.
Мы сели в кресла. Иван коснулся панели, и перед нами развернулась карта мира.
— Вот здесь, — он показал на точку у берегов Колумбии, — лежит «Сан-Хосе». Глубина — двести десять метров. Температура воды — около десяти градусов. Течения сильные, но мой штурмовик справляется.
— А другие корабли? — спросила Минни.
— В радиусе десяти миль. Я составил карту всех затонувших судов. Вот, смотрите.
На карте засветились двенадцать точек.
— Вот «Сан-Хосе», — он показал на самую крупную. — Вот «Сан-Хоакин», вот «Санта-Крус». На каждом — золото, серебро, камни. Общая стоимость, как я уже говорил, около тридцати миллиардов рублей.
— Иван, — сказал я. — Это больше, чем мы сможем использовать за несколько лет.
— Использовать — да. Но вы можете хранить это золото как резерв. Оно будет обеспечивать вашу валюту, ваши займы, вашу независимость. Никто не сможет вам диктовать условия, если у вас есть такие резервы.
Минни смотрела на карту, и в её глазах я видел не только восхищение, но и какой-то новый, глубокий смысл.
— Иван, — сказала она. — А что вы будете делать с золотом? Оно всё же ваше.
Он усмехнулся.
— Моё? Мне оно не нужно. У нас в Империи золото не ценят так, как здесь. Для нас это просто металл. Не более.
— Но вы могли бы купить на него всё, что хотите, — сказала Минни.
— Я хочу только одного, — он посмотрел на нас. — Жить среди вас. Помогать вам. Видеть, как ваша страна становится великой. Это дороже любого золота.
Минни снова заплакала.
— Ты настоящий друг, Иван.
— Я просто человек, — ответил он. — Как и вы.
---
6. Возвращение
Мы вернулись во дворце к вечеру. Минни всю дорогу молчала, смотрела в окно, и я знал, что она думает о том же, что и я.
— Саша, — сказала она, когда мы остались одни. — Что мы будем делать с этими сокровищами?
— Будем использовать их, чтобы строить. Железные дороги, заводы, школы, больницы. Армию, флот. Всё, что задумали.
— А статуя? Мадонна?
— Оставим в какой-нибудь церкви. Как ты хотела.
— Я знаю где, — она улыбнулась. — В Исаакиевском соборе. Там будет стоять.
— Хорошо, Минни. Пусть будет в Исаакиевском.
Она помолчала.
— Саша, а ты не боишься, что кто-то узнает? Что золото найдёт, что статуя... что начнутся вопросы?
— Не боюсь. Иван прав: если у нас есть золото, мы свободны. А кто будет задавать вопросы — того... того мы быстро поставим на место.
Она рассмеялась.
— Ты стал жестоким, Саша.
— Нет, Минни. Я стал уверенным.
---
7. Разговор с Бунге
Через два дня я вызвал Бунге.
Он пришёл с новыми сметами, с новыми планами, но я видел, что он нервничает. Слишком много золота появилось в казне, слишком быстро. Он не понимал, откуда оно, и это мучило его.
— Николай Христианович, — сказал я. — Вам не нужно знать. Вам нужно работать.
— Ваше величество, я не могу не знать. Я отвечаю за финансы империи. Если золото получено незаконно...
— Оно получено законно, — перебил я. — Поверьте мне.
Он помолчал.
— Хорошо, ваше величество. Я верю. Но сколько ещё будет таких поступлений?
Я усмехнулся.
— Много. Очень много. Вы получите всё, что нужно для развития России.
— А что мы будем строить?
Я встал, подошёл к карте.
— Всё. Железные дороги от Петербурга до Владивостока. Заводы на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, в Москве. Новые верфи в Кронштадте и Севастополе. Школы в каждой губернии. Больницы в каждом уезде. Армию, вооружённую новыми винтовками. Флот, который сможет защитить наши берега.
Он кивнул.
— Я понял. Я подготовлю сметы. Но, ваше величество...
— Что?
— Где взять столько инженеров, учителей, врачей? У нас не хватит людей.
— Будут, — сказал я. — Мы откроем новые институты, новые училища. Выпишем специалистов из-за границы. Обучим своих.
— Это стоит денег.
— У нас есть деньги.
Он поклонился.
— Слушаюсь, ваше величество.
---
8. Вечер в семейном кругу
Вечером мы собрались в малой столовой. Минни, Георгий, Ксения, Михаил. Николай, старший, сидел рядом со мной и внимательно слушал, о чём мы говорили.
— Папа, — спросил он. — А правда, что у нас появилось много золота?
Я посмотрел на Минни. Она кивнула.
— Правда, Ники. Очень много.
— Откуда?
— Нашли друзья. Хорошие друзья.
Он задумался.
— А я могу увидеть?
— Когда вырастешь, — сказала Минни. — Обязательно.
Георгий, который знал правду, смотрел на брата с едва заметной улыбкой.
— Папа, — сказал он. — А когда мы поедем на корабль?
— Когда Иван позовёт. Он сейчас занят.
Николай нахмурился.
— Какой корабль? Какой Иван?
— Ничего, Ники, — сказала Минни. — Не обращай внимания.
Я видел, что старший сын не поверил, но спорить не стал.
Позже, когда дети уснули, мы с Минни сидели в спальне.
— Саша, — сказала она. — А что, если Николай узнает? Он умный, он догадается.
— Пусть догадывается. Но знать точно — не должен. Пока.
— А когда будет должен?
— Когда станет императором. Тогда узнает всё.
Она помолчала.
— А что, если он не станет императором?
Я удивился.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты здоров, Саша. Иван тебя вылечил. Ты проживёшь долго. Может быть, очень долго. Может быть, Ники не придётся править.
Я задумался. Она была права. Я был здоров, полон сил. Иван говорил, что капсула не только вылечила меня, но и омолодила организм. Я мог прожить ещё лет тридцать, а то и больше.
— Может быть, — сказал я. — Тогда он будет править позже. Но готовиться должен сейчас.
Она кивнула.
— Ты прав.
---
9. Эпилог
Прошло ещё полгода.
Золото текло в Россию рекой. Мы строили железные дороги, заводы, верфи. Армия получала новые штуцера, флот — новые корабли. По всей стране открывались школы, больницы, приюты.
Мадонна стояла в Исаакиевском соборе, и люди приходили смотреть на неё. Говорили, что она приносит удачу, что она защищает Россию. Я не знал, правда ли это, но верил, что в ней есть что-то особенное.
Иван стал своим. Он жил во дворце, помогал мне советами, строил новые дирижабли, учил молодых инженеров. Иногда он исчезал на несколько дней, а потом возвращался с новыми сокровищами. Мы перестали спрашивать, где он был. Главное, что он возвращался.
Минни была счастлива. Дети росли, учились, радовали нас. Георгий, здоровый и весёлый, бегал по коридорам, догонял брата. Николай, серьёзный и вдумчивый, много читал, готовился к будущему.
А я сидел вечерами в кабинете, смотрел на портрет отца и думал о том, что мы сделали. Сокровища, которые лежали на дне океана двести лет, стали основой новой России. И всё это благодаря одному человеку — потерянному штурмовику, который нашёл свой дом среди нас.
— Иван, — сказал я однажды. — Спасибо тебе.
— Не за что, — ответил он. — Я делаю то, что должен.
— Почему?
— Потому что вы — моя семья. Потому что у меня больше нет другого дома.
Я обнял его.
— Твой дом здесь, Иван. Навсегда.
Конец восьмой главы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге