XVII. Грязь, кровь и вино!

Пролог. Глава 1

Пролог

Париж…

Что первым делом приходит в голову при упоминании этого города?

Великолепные дворцы и утлые лачуги, мощенные мрамором роскошные парки и заполненные по щиколотку грязью узенькие улочки, разряженная, усыпанная драгоценностями знать и завшивленные бедняки в лохмотьях…

Да, Париж город контрастов, как бы банально это ни звучало.

А еще, Париж город возможностей, город, в который ежедневно стекается огромное количество людей в поисках лучшей доли. Так было раньше и так будет всегда.

Вот и сегодня, 11 июня 1630 года, в одно время, но через разные ворота, в Париж въехали два кавалера. Первый — блондин, второй — брюнет, один в черном колете, а второй в фиолетовом, первый со слугой, второй без оного — они были абсолютно разные и слегка похожи разве что возрастом, но их объединяло одно — пустые карманы и горячее желание взять от жизни положенное. А положенным они считали очень многое!

И никто из них пока еще не подозревал, к чему это приведет их самих и Францию…

Глава 1

Шевалье де Бриенн

«Опять скрипит потертое седло, и ветер холодит былую рану. Куда вас сударь к черту занесло, неужто вам покой не по карману…»

«К черту, точно к черту… — про себя ругнулся я, в который раз за последнее время прогоняя непонятно откуда взявшуюся в голове навязчивую песенку. — Какое к черту седло? Какая рана? Седло есть, но оно не скрипит, былых ран хватает, но их ничего не холодит, потому что жара, черт бы ее побрал. И самое пакостное — я ни черта не помню о себе. Вообще ничего. Знаю только, что это время и это тело не мои родные, я был гораздо старше своего реципиента, и сам я не француз… на этом все. Каким образом меня занесло во Францию семнадцатого века, тоже не представляю. В общем, очень много всего непонятного. Хорошо хоть, что о бывшем хозяине своего нового тела я знаю все. Вместе с тушкой мне досталось его сознание и воспоминания… и не только. Но об этом стоит подумать позже…»

В уши ворвался дикий гомон.

— Зелень, свежая зелень!

— Мясо, мясо! Эти кролики еще сегодня утром бегали по лугам…

— Кружева, мадам, фламандские кружева! Пьер, ленивая ты скотина, я за тебя буду работать?

— Обокрали, караул, люди добрые! Кошелек срезали…

— Ножи, отличное железо, волос режут на лету…

— Держи его, вон он побежал…

— Дуралей! Ха-ха…

— Чтоб тебя…

— Зелень, зелень…

— Молоко, молоко…

Впереди показались массивные въездные ворота. За крепостной стеной хорошо просматривалась громада Бастилии. А перед воротами раскинулось предместье, множество лачуг и просто торговых рядов из палаток и телег, промежутки между которыми заполняли толпы разномастного народа.

«Ярмарка, черт бы ее побрал…» — понимающе вздохнул я и невольно поморщился — со стороны города свирепо смердело.

Въезжать в Париж сразу расхотелось.

— Мессир*, если желаете, немного передохнем. Воняет тут жутко!..

*Мессир (итал. messère, фр. messer — «господин») — обращение к именитому гражданину в средневековой Италии и Франции. Указанное обращение могло добавляться к фамилии или должности человека. В дальнейшем трансформировалось в «месье».

Я обернулся в седле. Позади, на мохнатой, словно барашек, коротконогой кобылке ехал смуглый толстячок с добродушной мордой, очень смахивающий на странствующего пройдоху-монаха из народных песенок.

Не успев обдумать предложение, я кивнул. У меня сейчас так часто бывает. Проблемы адаптации в чужом теле. Как только вселился, пролежал без сознания два дня, думал сдохну, потом очухался, но некоторые постэффекты до сих пор остались, в том числе дикие головные боли. К счастью, в остальном я и новое тело пришлись друг к другу, словно хорошо подогнанные ножны к клинку.

Толстяк немедленно свернул к небольшой рощице неподалеку от дороги. Слетев с лошадки, он мигом развернул чистую тряпицу на траве, разложил на ней сыр с копченым мясом, а потом умчался в предместье, пообещав принести свежего сидра и хлеба.

Я спрыгнул с седла, привязал поводья к деревцу, с наслаждением вдохнул свежий воздух и несколько раз присел, разминая ноги.

Высокие черные замшевые сапоги, подвязанные на щиколотке и под коленом ремешками с пряжками, широкие штаны, белая рубашка с рукавами-пузырями и отложным воротником, а поверх нее короткий колет с полами до середины бедра, но без рукавов по случаю жары — тоже черного цвета, из оленьей замши. По нынешней моде застегнут только у ворота. Ну и широкополая шляпа, опять черная — все-таки из Испании еду, а там радуга в цветах одежды не приветствуется.

Мода первой половины семнадцатого века, что поделать. Впрочем, вполне терпимо и даже удобно, во всяком случае, движений не стесняет. Да и пообвыкся я уже.

Итак, о чем я?

Все довольно просто и одновременно загадочно.

Я шевалье Антуан де Бриенн, от роду восемнадцати лет, младший сын из давно обедневшего и разбазарившего свои владения некогда могущественного дворянского рода. Некогда мой прапрадед был даже самим коннетаблем Франции. Впрочем, закончил он очень плохо, да и род с того времени превратился почти в ничто, по сравнению с тем, кем был прежде.

Со мной тоже все достаточно сложно. Несмотря на молодость, шевалье де Бриенн успел натворить столько, что хватит на десяток пожизненных заключений на галерах. В частности — убивал за деньги. Нет, речь не идет об убийствах в подворотне, исподтишка, де Бриенну просто заказывали людей, а он ловил момент, провоцировал конфликт и убивал «клиента» на дуэли. Но факт остается фактом и от этого мне уже никуда не деться. Впрочем, никакого когнитивного диссонанса прежние занятия шевалье мне не приносили — убивал да убивал, мало того, что-то мне подсказывает, что и мне приходилось лишать людей жизни в моей прежней жизни. Речь о другом, расплачиваться за эти делишки теперь нужно было мне. И эта расплата вполне может настигнуть даже во Франции.

Похождения Антуана можно охарактеризовать одной фразой: наш пострел везде поспел. Начал совсем юнцом в наемных испанских терциях кутюльером-учеником, успел пройти пару компаний, драться и убивать учился у лучших бойцов, затем пустился в свободное плаванье, по-прежнему отправляя людей на тот свет. Уж не знаю, кто конкретно его учил, но в мастерстве фехтования малец достиг впечатляющих успехов. Я сам тоже умею фехтовать, причем, по ощущениям, занимался этим профессионально и очень долго, но таланты Антуана внушают искреннее уважение.

Последнее дельце паренька: угробил мужа своей любовницы, которая ему его и заказала. А тот оказался грандом Испании. А женушка мало того, что не заплатила, так еще и сдала Антуана властям. Пришлось спешно бежать. Но не только это являлось причиной моего появления в Париже, есть и другие мотивы…

— Ваша милость! — широкая физиономия толстячка лучилась довольством. — Все нашел…

Он примостил рядом с сыром и мясом запотевший глиняный кувшин с ковригой сероватого хлеба, выдернул из-за спины огромную наваху, принялся рубить провизию на пласты и болтать.

— Совсем с ума сошли эти французы, дороговизна страшная, да у нас в Гипускоа за такие цены вздернули бы не задумываясь, да и сидр — дерьмо, одно хорошо — прохладный…

Я невольно улыбнулся. Вместе с телом де Бриенна мне достался и Саншо Мендоса, веселый, улыбчивый толстячок, баск по национальности. Верный как собака, и, несмотря на свой добродушный вид, опасный как гремучая змея. Мой слуга, казначей, мажордом, компаньон и прочее, и прочее.

Служит он мне по фамильной традиции — еще его прадеды служили моим прадедам, для басков это святое, мало того, мы с ним закадычные друзья, как бы странно это ни звучало.

Виски прострелило жуткой болью. Картинка в глазах стала розовой.

— Мессир? — обеспокоенно вскрикнул Саншо. — Вам опять плохо? Я сейчас намочу тряпку водой…

Я мотнул головой, хлебнул сидра и натужно улыбнулся.

— Все хорошо, мой друг. Уже проходит.

— Хвала Святой деве Марии Компостельской! — баск осенил себя энергичным крестным знамением. — Ох, и напугали вы меня тогда, ваша милость. Может пару глотков орухо*? Живо ваш организм в себя приведет, крепкая, vaya con demonio*! У меня еще осталось… — он принялся рыться в переметной суме.

*Vaya con demonio — (исп.) черт побери.

орухо — испанская водка. Представляет собой продукт перегонки сброженных остатков винограда после их отжимки в процессе изготовления вина. Содержание алкоголя варьируется от 30 до 60%.

Я отмахнулся.

— Говорю же, все в порядке. Выпей сам.

Саншо лукаво улыбнулся и припал долгим глотком к глиняной бутылке. Знает, стервец, что я крепкую выпивку не жалую, но всегда разрешаю ему.

Я потянулся, с удовлетворением отметил, что головная боль уходит и принялся за еду. Ветчина уже слегка попахивала, но вместе с овечьим сыром и свежим хлебом получилось вполне съедобно. А вот сидр мне очень понравился, он оказался более кислый, чем в Испании и более шипучий.

Баск засунул бутылку обратно в суму и с хрустом вгрызся в краюху хлеба, а потом вдруг начал копаться в своем кошельке, пересчитывая монеты.

Я про себя улыбнулся, уже понимая к чему это представление.

— Комнату то мы снимем, — озабоченно забормотал Саншо. — Но всего на пару дней. Опять же за постой лошадкам надо платить. Да и нам что-то кушать требуется. А дальше что? Но ничего, что-нибудь придумаем…

Я снял с пальца массивный золотой перстень и бросил его слуге.

Саншо ловко поймал и ошарашено воскликнул:

— Мессир! Это же подарок от маркизы Гуэрра! Как можно?

— Можно, мой друг, можно… — я безразлично пожал плечами. — Но не продавай, пока просто заложи. Кто знает, может, со временем выкупим.

— Как прикажете, — баск тщательно завернул перстень в тряпицу и спрятал себе в кошель, все еще продолжая осуждающе качать головой.

Да уж, самому слегка жалко. Золото, россыпь изумрудов вокруг большого рубина — работа тонкая, изысканная, стоит немало. Сам-то я с оной маркизой не знаком, но, по воспоминаниям Антуана, горячая она была штучка. Вот только с монетой у нас действительно скверно. Из Мадрида пришлось бежать спешно, последняя клиентка не расплатилась, а сам де Бриенн особой бережливостью не страдал. Мигом проматывал все что зарабатывал. Так что увезли только то, что было в кошелях. Но ничего, к счастью, у нас есть рекомендательное письмо, так что за деньгами дело не станет. Очень на это надеюсь…

— Мессир… — встревожено зашептал Саншо. — Сюда идут люди. И я готов прозакладывать свой кошель против дырявых чулок, они идут сюда не драться.

Я уже и сам заметил довольно колоритную, но короткую процессию. Впереди под ручку шествовали расфуфыренный кавалер и девица. А позади них брел сутулый, худющий малый, скорее всего слуга дворянина. Он тащил огромную корзину со снедью.

— Ваша милость? — баск посмотрел на меня.

Я подал знак не обращать внимания, мол, пусть идут себе — в роще всем места хватит.

Но чертова парочка направилась прямо к нам.

— Вы заняли нашу поляну! — с апломбом заявил кавалер.

Полненький, с румяными щеками, козлиной бородкой и тщательно завитыми кудрями он был несколько похож на павлина в брачный период. Сходство усиливала пестрая одежда, вся обшитая кружевами и ленточками. Даже приспущенные сапоги по краю раструба были украшены кружевами. Да и рапира на богатой перевязи сверкала позолотой.

Девица жеманно покраснела. Несмотря на яркую, нарядную одежду, по ней было видно, что она далека от благородного сословия — это я понял сразу. Прическа, покрой платья, непородистое, хотя и симпатичное личико — все свидетельствовали об этом. Опять же, благородные дамы пешком в рощи не ходят.

Я отметил про себя все эти мелочи походя, все-таки хозяин моего тела был плоть от плоти этого времени. Да и я сам, похоже, не совсем профан вчеловеческой психологии.

Запыленный носок сапога кавалера словно невзначай опрокинул наш кувшин, сидр янтарной струйкой пролился на траву.

Саншо украдкой убрал руку за спину, взявшись за наваху, но смолчал.

— Вы опрокинули наш кувшин, мессир… — я неспешно встал.

— Сидр? — рот кавалера скривился в глумливой гримасе. — Констанция, ты слышала, они пьют сидр, ха-ха-ха…

Девушка, тем временем, не отрывала от меня глаз и никак не среагировала на своего дружка. Слуга стоял в сторонке, по выражение на плоской морде было видно, что ему плевать на все вокруг.

— Получите и убирайтесь! — пафосно заявил дворянин, бросив на скатерть мелкую монету. — И поскорее!

— Шевалье де Бриенн, — я церемонно поклонился. — Позвольте узнать ваше имя?

Вежливость, черт бы ее побрал, это визитная карточка дворянина.

— Де Бриенн? Вы дворянин? — картинно удивился кавалер, хотя не мог не заметить мою шпагу и шпоры на сапогах. — Ах, ну да! Ну что же, а я — шевалье Оноре де Ганделю! К вашим услугам!

При этом он выпятил грудь, приняв горделивую позу. Похоже, этот крикливый петушок меня совершенно не опасался, даже наоборот, решил показательно унизить перед своей девкой. Впрочем, как и многие, в дальнейшем жестоко поплатившиеся за ошибку. Всему виной моя внешность, а точнее внешность Антуана де Бриенна. Худющий, несмотря на широкие плечи, скорее хрупкого телосложения, физиономия нежно-красивая и невинная, светлые патлы вьются — вылитый херувимчик. На женщин внешность действует убойно, а мужчины, видя Антуана, норовят доминировать, принимая красоту за слабость.

Правда глаза все портят: ледяные, зеленые, как у волка… но, к несчастью, в глаза редко кто смотрит.

Саншо не дожидаясь приказа, мигом убрал с поляны скатерть с едой и переметные сумы. Баск прекрасно знал, чем все закончится — насмотрелся, за годы, проведенные с де Бриенном.

— Вы имеете ко мне какие-то претензии, шевалье? — ухмыльнулся кавалер.

— Все претензии исчезнут, если вы сейчас извинитесь и пойдете прочь, — вежливо сообщил я. — В противном случае, я вам сделаю очень больно.

На самом деле, никакие стычки в мои планы не входили. Еще не хватало, в первый-то день в Париже! Пусть лицо у меня молодое, но мозги-то опытные. Опять же, я не забывал о существовании королевского эдикта, запрещающего дуэли. Так и на эшафот могу сволочь. Но, черт побери, уже поздно останавливаться, меня понесло. Время такое, дурное, стоит дать слабину — никогда не примут за своего. Сам же Ганделю и раструбит на весь Париж, который, по сути, большая деревня, что я слюнтяй и трус. Оттого и режут дворяне друг друга пачками, несмотря ни на какие эдикты. Честь превыше всего!

— Ха-ха-ха! — мелко захихикал де Ганделю. — Вы меня рассмешили! Констанция, прошу меня извинить, милая, я на минутку отвлекусь. Я принимаю ваш вызов, как вас там…

Баск взглядом показал на слугу, я в ответ едва заметно качнул головой, запрещая убивать парня. Его мотив простой — слуга и девка свидетели, а самый лучший свидетель — это мертвый свидетель. Саншо всегда просчитывает обстановку на несколько шагов вперед.

Но сегодня никто не умрет — не хочу портить себе карму.

Констанция раскраснелась. Судя по всему, ей очень нравилось, что мужчины из-за нее дерутся. Хотя на самом деле мы собирались драться из-за перевернутого кувшина паршивого сидра и снобизма ее кавалера, но она по женскому обыкновению об этом даже не вспомнила.

Дальние события заняли меньше минуты. Мы встали в позицию, обменялись формальными фразами, а потом я первым же выпадом проткнул бедро де Ганделю.

Все просто и незатейливо, и пусть несколько подло, но эффективно. После первого же касания шпагами, быстрая атака со стремительным броском вперед, клинок скользит по лезвию противника, одновременно сдерживая и отводя его в сторону. Весь фокус в работе ногами, надо перед атакой показать движением, что отходишь назад.

Даже для мастеров фехтования подобный прием опасен, а Ганделю мастером явно не был.

Уродовать ногу дворянина я не стал, хотя мог. Аккуратный укол, никаких разрывов мышц, которые образуются при извлечении клинка с проворотом или рывком в сторону.

— Черт! — ахнул дворянин и с размаху сел на задницу, не отрывая глаз от быстро расплывающегося кровяного пятна на штанине. — Но как, черт побери? Это невозможно!

Я вежливо поклонился и приставил клинок к его шее.

— Вы сдаетесь, мессир?

— Да, сдаюсь… — едва прошевелил губами дворянин, стремительно бледнея.

— Саншо… — я показал на раненого. — Помоги…

Констанция ахнула и брякнулась в обморок, но тут же встала, сообразив, что никто не обращает на нее внимание.

Баск принялся за дворянина — помимо всех остальных талантов, Саншо отличался немалыми медицинскими знаниями в области ранений любого вида и сложности.

После быстрого осмотра он довольно заявил:

— Мышца цела, вены не задеты, если его милость будет содержать рану в чистоте и меньше скакать козликом — уже через три недели вновь сможет танцевать. Я сделаю перевязку, но надо будет как можно скорей показаться этим коновалам, которые здесь себя называют врачами. Эй, как там тебя, не стой столбом.

Слуга с корзиной наконец ожил и принялся помогать баску.

— Мадемуазель, — я поклонился Констанции. — Прошу меня извинить, увы, я вовсе не хотел лишать вас вашего кавалера.

— Пустое! — отмахнулась девушка. — Он мне уже надоел своим бахвальством и мелочностью. Но как вас зовут?

— Антуан, мадемуазель…

Я с ней болтал машинально, на самом деле гадая сколько монет найдется в кошельке Ганделю. По неписанным законам все наличное состояние и оружие проигравшего драку переходило в собственность победителя. Поэтому на дуэли старались ходить с пустыми карманами. А этот кавалер выглядел вполне состоятельным типом.

К счастью, несмотря на фанфаронство и задиристость, Ганделю оказался благородным человеком. Никаких претензий он не предъявлял и горячо поблагодарил за помощь. И даже пообещал отрекомендовать своим друзьям, когда узнал, что я первый день в Париже. Кошель он отдал сам, шпагу тоже. И даже корзину с провиантом. Дальше его слуга сбегал за лошадью и увез своего господина, Констанция тоже ушла, но предварительно горячо прошептала мне на ухо.

— Улица Лебедя, таверна «У мамаши Мадлен», я дочь хозяйки! Мы сдадим вам комнату! Езжайте прямо сейчас, я только отделаюсь от этого петуха!

— Семь золотых экю! Один золотой луидор! И серебра на десять экю! — довольно прокомментировал Саншо, пересчитав добычу. — И шпагу можно продать за пять-шесть экю! Прекрасно, ваша милость, прекрасно. Так что перстень я вам возвращаю, и не спорьте.

Я молча пожал плечами: все сложилось наилучшим образом. На эти деньги можно прожить, не мелочась, пару месяцев. А перстень будет лучше смотреться у меня на пальце, чем в сундуке ростовщика.

Дальше мы плотно перекусили трофейным провиантом и отправились в таверну, где мамаша Мадлен сдала нам неплохую комнату за небольшие деньги, в основном, потворствуя своей дочери.

Добрались мы туда благополучно, без эксцессов, разве что по пути я обратил внимание на одного молодого кавалера, судя по всему, тоже впервые попавшего в Париж. Он слегка растерянно крутил головой по сторонам, слегка опешив от городского шума. И я сам не понял, почему я выделил его из прочих. Возможно, почувствовал в нем человека одной крови со мной…

Глава 2

Де Брас, наваррец.

— En guarde! *

*(фр.) К бою!

Что за черт? Через мгновение к моей груди устремился клинок. Лишь благодаря чуду, я сумел спастись, слегка отшатнувшись назад и автоматически парировав рапирой чужой выпад.

Рапира? Откуда у меня в руке рапира. И что вообще происходит?

— Merde! *

*(фр) Дерьмо!

Нападавший на меня молодой человек закусил губу, явственно разозлившись, тут же вновь атаковал, проведя пару обманных финтов, и, видно, решив закончить дело одним финальным ударом. Двигался он быстро и уверенно, и, учитывая мое состояние полнейшей дезориентации, все действительно должно было сейчас окончиться в его пользу.

И все же мой противник был слишком прямолинеен. Ему бы проявить немного креатива, и шансов бы у меня не осталось. Он же пытался победить скорее скоростью, чем системой, хотя драться явно умел, но, скорее, как любитель. Даже до КМС* ему было еще далеко, тянул он максимум на третий юношеский разряд. Да и шпага была ему не по руке — тяжеловата за счет фигурной гарды, а клинок коротковат. Ему бы толкового тренера, который подобрал бы правильное оружие и немного натаскал его по технике, и через пару лет из парня мог бы выйти толк.

*КМС — Кандидат в мастера спорта.

Все эти нюансы промелькнули в моем сознании, тело же действовало само по себе.

Моя рапира приняла удар по касательной, легким поворотом кисти я отвел чужой клинок немного в сторону, и тут же сам контратаковал, применив простой, но эффективный прием, и уколов его прямо через острие его же шпаги.

Я хотел поразить его правое плечо, но рефлексы моего тела решили по-своему. Клинок насквозь проткнул горло противника, шпага выпала из его руки, я инстинктивно выдернул клинок из раны, потоком хлынула кровь, и юноша тяжело рухнул на землю.

Что, я убил его? Твою ж налево! Я не хотел. Кто он вообще такой, черт его дери??! И сам-то я кто такой, и что здесь вообще происходит?

Юноша словно хотел что-то сказать мне, но из его рта вырывались лишь хрипы. Он несколько раз конвульсивно дернулся и затих.

Я подошел к телу, склонился над ним, снял с руки перчатку и попытался нащупать пульс. Ничего. Кажется, он уже умер. Рана оказалась крайне неудачной, пройди клинок чуть левее или правее, и шансы на спасение у парня были бы. Но… как вышло, так вышло, и теперь я — убийца.

Странный это был парень, с длинными волосами до плеч, одетый, как для участия в исторических реконструкциях, в белую сорочку, сейчас покрытую свежей кровью, и штаны, заправленные в высокие сапоги с раструбами. На руках у него я увидел тонкие кожаные перчатки.

Насколько я мог осмотреть себя, я был одет примерно так же. Я что, нажрался вискаря и сцепился со студентом исторического факультета, помешенным на дуэлях? А повод? Ничего не помню…

Только сейчас я толком огляделся по сторонам. Как оказалось, мы дрались на изрядно вытоптанной полянке в окружении деревьев, сквозь которые проглядывала высокая каменная стена. Вокруг стояли тишина и умиротворение, и ни души. Легкий летний ветерок обдувал мое раскрасневшееся лицо, беззаботно пели птички, в небе ни облачка. Идиллия, мать ее!..

Солнце висело, казалось, прямо над головой, значит, сейчас примерно полдень или чуть позже. Что это мне дает? Совершенно ничего.

Самое отвратительное, что я никак не мог вспомнить собственное имя. Казалось бы, это самое простое! Но нет, имя стремительно уплывало от меня, как и моя биография. Единственное, что я осознавал четко — надо бежать отсюда, пока меня не застукали местные полицейские с окровавленным клинком в руках прямо над свежим трупом.

Где-то совсем неподалеку заржала лошадь. Ну вот, дождался, сейчас сюда явятся по мою душу. Надо бежать!

Но сбежать я не успел. Из кустов, как чертик из коробочки, выскочил невысокий полноватый человек средних лет, одетый по старинной моде в камзол, штаны, грубые башмаки и шапку с синим бантом.

— Мой господин, боже мой, мой господин! Вы целы? Вас не ранили? — Еще издали запричитал он неожиданно густым басом. От его плаксивых слов и громового голоса я почувствовал некий неуловимый диссонанс.

— Нет, я невредим… — вынужденно ответил я, пытаясь понять, в чем странность и кто этот человек. — И какого дьявола, Перпонше, ты следишь за мной! Я же велел оставаться на постоялом дворе…

Я оборвал свою речь на полуслове. До меня дошло. Он говорил со мной на чистом французском языке, немного устаревшем, но вполне понятном. И, что самое поразительное, я отвечал ему так же. Французский я учил когда-то в школе, как второй язык, но это было столь давно, что почти полностью стерлось из памяти, и даже в те времена, максимум, что я мог сказать, лишь пара самых простых фраз: меня зовут так-то, я живу там-то, мне столько-то лет, сколько стоит ночь с вами, мадам?.. Сейчас же я не просто понимал его, я свободно говорил на этом языке. Более того, я точно знал, что этого слегка неуклюжего толстяка зовут Перпонше, и он — мой слуга.

— Твою мать… — протянул я, в этот раз по-русски. — Допился…

— Благородный господин, с вами точно все в порядке? Я тут и коня вашего отыскал, и вещи ваши, все вон там, за деревьями. И коня, и вещи этого господина тоже, — толстяк пальцем указал на мертвого юношу. — Господь, прими его душу!..

Итак, я понимал французский язык, у меня есть слуга и, как минимум, конь, я только что убил человека, но при этом я не помнил ни своего имени, ни имени своего погибшего соперника, ни событий, предшествующих нашей схватке, совершенно ничего, полный ноль.

Между тем Перпонше шустро подскочил к мертвому юноше и, подхватив его подмышки, потащил к ближайшему дереву. Он его что, закопать там собрался? Но Перпонше лишь прислонил тело к дереву, так, что юноша принял полусидячую позу.

— Монахи позаботятся о нем, я дам им знать, а вам надо поспешить, ваша милость, пока патруль не появился.

Монахи, патруль… Понятно, за каменной стеной, что виднеется за деревьями, действующий монастырь, там монахи, они позаботятся о теле, с этим разобрались. Патруль — это местные копы? Вроде сходится.

Бежать — верная идея!

В какую бы историю я ни влип, но попадать в каталажку совершенно не хотелось. Жаль юношу, я вовсе не планировал его убивать.

Я пошел за Перпонше и через пару минут мы нашли то самое дерево, где были привязаны две лошади, я рядом аккуратными кучками лежали две стопки с вещами, каждую из которых венчала широкополая шляпа.

Очевидно, я и мертвый юноша прибыли сюда вместе, привязали лошадей, избавились от верхней одежды, стесняющей движения, и отправились выяснять отношения на полянку. А обратно вернулся лишь один из нас.

Хорошо, что Перпонше от природы был неразговорчив или же не считал себя вправе задавать мне какие-либо вопросы. Вступать сейчас в дискуссии было бы весьма некстати.

Я не паниковал и не впадал в истерику, все еще считая происходящее вокруг неким фарсом или великолепным розыгрышем. Вот только мертвое тело, оставленное на поляне, заставляло верить, что все всерьез. Я же сам проверил пульс, юноша мертв!

Перпонше уже подавал мне камзол, помогая облачиться. Я положил все еще окровавленную рапиру на траву, и оделся. Костюм мой выглядел просто, но со вкусом: фиолетовый камзол, застегивающийся на одну пуговицу на груди с расширяющимися книзу полами, из-под камзола Перпонше выпустил кружевной широкий воротник, простая перевязь из бычьей кожи, поверх длинный плащ, и, конечно, шляпа, украшенная плюмажем.

Мне бы зеркало, хотелось взглянуть на себя со стороны. Казалось, что с моим телом что-то не так, чувствовал я себя слегка необычно, словно стал чуть ниже ростом, но при этом моложе и ловчее, да и зрение улучшилось — я свободно мог разглядеть парящих в небесах птиц и прожилки на листьях деревьев… но не требовать же зеркало посреди леса…

Итак, если это все же историческая реконструкция, то весьма достоверная. Рапиру я вытер об траву и сунул в ножны, а Перпонше, тем временем, бесцеремонно обшарил вещи мертвого юноши, вытащив тощий кошелек и сунув к себе в карман, после чего отвязал одного из коней и придержал мне стремя, помогая подняться в седло.

— Ты что, мерзавец, грабишь его? — уточнил я.

— Это же ваши трофеи, господин! — искренне удивился вопросу толстяк. — Все по закону, имеете право! Шпагу и коня забирать будем?

Я отрицательно помотал головой. Только этого мне не хватало. Простое убийство стремительно перерастало в убийство с целью грабежа, да еще и группой лиц, если считать Перпонше, как причастного к делу. А это уже совершенно иная статья УК*.

*УК — Уголовный кодекс.

Мой конь нетерпеливо перебирал ногами, застоявшись на одном месте.

Сейчас все и решится. Как только мы покинем этот лесок или парк и выберемся к местам, где живут люди, все сразу станет понятно. Надеюсь, к тому времени моя амнезия пройдет, и я, наконец, вспомню, кто я такой и какого хрена здесь делаю. Сколько же я выпил вчера, интересно?..

Какие-то весьма смазанные картинки мелькали в моем сознании, но составить из них цельное полотно я пока не мог. Помню, был вечер, яркие огни, возможно, какой-то ночной клуб, женские лица. Кажется, я кого-то искал… потом улица, я бегу…

Нет, слишком все отрывочно, и никак не связано с происходящим сейчас. Причем тут антураж средневековой Франции, и главное, когда я успел овладеть в совершенстве французским и каким образом обзавелся слугой?

В седле я сидел, как влитой, несмотря на то, что в последний раз верхом ездил лет пятнадцать назад, но сейчас мне казалось, что верховая езда — привычное занятие.

Я тронул поводья, и конь послушно двинулся с места, Перпонше же побежал рядом, придерживаясь рукой за стремя.

Деревья быстро закончились и как-то весьма внезапно мы выбрались на дорогу перед самой аркой городских ворот, которые миновали, не останавливаясь, и оказались в городе.

Только вот что это был за город: по мощенным мостовым, покрытым зловонной кашей из грязи, навоза и мусора двигались телеги и повозки; тут же гнали скот; по узким улицам сновала масса народа, одетого, как для съемок исторического фильма; фахверковые* дома теснились один за другим, достигая нескольких этажей; было шумно, время от времени раздавались крики детей, уличные продавцы во весь голос расхваливали свои товары…

*Фахверковые дома во Франции — один из популярных видов традиционной архитектуры. Дом строится на каркасе из деревянных балок, пространство между которыми заполняется смесью из глины с сеном, камнями или кирпичом.

Внезапно у меня закружилась голова. Я пошатнулся в седле и чуть было не упал, с огромным трудом удержав себя в сознании. Поток информации захлестнул меня с такой скоростью, что в глазах вновь потемнело.

Я знал этот город, и я понял, кто я есть, точнее, кем я стал. И это была никакая не реконструкция.

Передо мной, шевалье Франсуа де Брасом, младшим отпрыском некогда богатой, а ныне обедневшей фамилии, прибывшим лишь три дня назад, 11 июня сего 1630 года из далекой Наварры, расстилался Париж.

Глава 3

Шевалье де Бриенн

Проснулся от лизнувшего глаза лучика солнца. Привычно замер, ожидая приступа головной боли и довольно улыбнулся, осознав, что сегодня обошлось.

Открыл глаза и посмотрел на слегка порыжевший, крашеный известью потолок.

По чистой случайности мы неплохо устроились. Мамаша Мадлен сдала нам целый флигель, правда крошечный, но для Парижа это настоящие хоромы. Город просто переполнен всяким людом, и любое жилье на вес золота. Даже такое — комната на втором этаже и коморка под лестницей. Из обстановки кровать с тюфяком, набитым шерстью, стол, пара стульев, большой сундук и потемневшее от времени зеркало с занавесками на окнах. Не бог весть что, зато чисто, без клопов и со всем пансионом, то есть с завтраком, обедом, ужином, стиркой со сменой постельного белья и уходом за лошадьми. За такую «роскошь» мамаша Мадлен, ободрала бы нас как липку, если бы не ее дочка.

Я рывком сел на кровати и посмотрел на Констанцию.

Девушка сладко посапывала рядом, поджав ногу и выпятив задок. Подсвеченная солнышком ее кожа отливала золотом, между ног кучерявилась густая рыжеватая шерстка, а волосы живописно раскинулись по спине и простыне из грубого холста.

Невольно улыбнувшись, я немного помедлил и слегка прихлопнул ладонью по ягодице.

— Милый… — Констанция мурлыкнула, потянулась как большая кошка, перевернулась на спину, провела рукой по моему бедру, но спохватилась и испуганно ойкнула. — Ох, я все проспала! Матушка с меня всю шкуру спустит…

Девчонка мигом слетела с кровати, накинула на себя рубашку с платьем и убежала, часто стуча деревянными подошвами сабо* по скобленым половицам. Но успев послать мне воздушный поцелуй и пообещать разобраться с завтраком.

*Сабо — деревянная обувь, элемент традиционной одежды во многих странах мира, в частности у рыбаков и простолюдинов в Европе.

Хорошая девчонка, чистоплотная и в постели неплоха. Да и с умом у нее все в порядке. Констанс прекрасно понимает, что со мной у нее ничего не выгорит, просто ей неимоверно льстит, что ее имеет дворянин. Опять же, подарки никто не отменял.

Тоже ничего необычного для Парижа семнадцатого века. Время отнюдь не пуританское.

Я встал, натянул бре* и быстро проделал несколько упражнений, при этом в который раз удовлетворенно отметив, что доставшееся мне тело в отменной физической форме. Правда, все в заплатках, как старая простыня. Шрамы на ключице, груди и предплечье, нога насквозь пробита — несмотря на юный возраст, Антуан де Бриенн успел отметиться не в одной заварухе. К счастью былые раны не мешают.

*Бре — средневековые трусы, типа шорты, только длинней и с завязками под коленями.

— Ну что же, могло быть и хуже… — отчего-то недовольно буркнул я сел обратно на кровать.

Недовольство сменилось апатией. Я прекрасно понимал, что надо что-то предпринимать, чтобы найти себя в новой жизни, возможности для этого присутствовали, но ничего делать не хотелось. А хотелось просто плыть по течению и апатично ждать, куда вынесет судьба. Почему так? Ведь Антуан пожил всего ничего и должен проявлять большую активность. Скорее всего, дело в прежней моей ипостаси — слишком многое повидал и пережил.

— Твою же мать… — вздохнул я и неожиданно слегка повеселел. Прошлое полностью стерлось, но обширный набор ругательств и возможность их употреблять при мне, к счастью, остался.

«Хрен с ним, — подумал я. — Хочется, не хочется, а надо. Заработаю на деревеньку… и на покой. Буду выращивать виноград, задирать юбки селянкам, вкусно есть, сладко спасть и слушать соловьев по вечерам. Или куплю себе приорат, стану священником, а дальше то же самое: виноград, девки и прочее. Чем не жизнь?».

Усилием воли заставил себя встать, поплескал в лицо водичкой из мятого медного тазика, омыл наскоро причинные места и начал одеваться.

Сначала накинул камизу — нижнюю свободную рубаху, потом на ноги чулки, подвязал их под коленом, натянул штаны и пока этим ограничился. Сапоги успеют сегодня надоесть, а домашней обуви у меня нет.

— Ваша милость! — в комнату торжественно вплыл Саншо. — Пора завтракать.

Баск притащил огромную глиняную сковородку, на которой еще скворчала яичница со шпинатом, посыпанная тертым сыром и зеленью, пару ломтей хлеба и кувшин с сидром.

Судя по довольной роже и масленым глазам у баска ночью тоже выгорело. Саншо похотлив как сатир, имеет без разбора всех представительниц женского пола, но особенно предпочитает дам монументального строения, точь-в-точь как наша хозяйка мамаша Мадлен. Видимо, ее и уговорил.

— Прошу, ваша милость! — баск поставил поднос и подал мне оловянную ложку, предварительно протерев ее полотенцем.

Сам, не чинясь, тоже пристроился за столом. Слуги не едят с хозяевами, но право вкушать пищу за одним столом с господином даровал роду Саншо еще мой прапрадед за особые заслуги.

— Лошадок я посмотрел, тот хромой козел, конюх, умеет обиходить. Дал ему медяка, чтобы старался… — болтал баск, с аппетитом уминая завтрак. — По городу говорят, что объявился какой-то живорез, у реки опять нашли трупы. А вчера задралась толпа господ, городские стражники похватали всех и в тюрьму без разбора…

Я его слушал вполуха, а сам тщательно перебирал все сведения о европейской политике, которые могли мне пригодится.

Итак, на дворе тысяча шестьсот тридцатый год. Король Франции Людовик под номером тринадцать, жена у него испанка, хотя носит прозвище Австрийская, но по происхождению из Габсбургов. Между Людовиком и Анной сильно не ладится, это знают все, а при дворе фактически правит кардинал Ришелье. Мамаша Людовика — Мария Медичи и ее младший сын Гастон Орлеанский строят козни королю и кардиналу, за что король уже удалил мамашу со двора. Но она не угомонилась, заговор сменяет заговор. Мало того, опять начинают поднимать голову гугеноты, хотя их оплот Ла-Рошель два года назад Ришелье успешно взял.

В Европе творится сплошной бардак, полным ходом идет Тридцатилетняя война, где все схватились со всеми. Я и сам успел поучаствовать во многих эпизодах, в частности за Испанию против Нидерландов. Франция пока напрямую не участвует, что несомненно хорошо, впрочем, с Испанией у нее, несмотря на королеву испанку, отношения неважные. Чем это грозит мне, ведь я прибыл из Мадрида? Да ничем. Сейчас все воюют против всех, причем зачастую руками наемников. А наемники люди аполитичные, кто платит, за того и дерутся. Но надо быть осторожней, чтобы не приняли за испанского шпиона.

Что я могу сделать? Верней, как я могу использовать вышеупомянутые события в свою пользу? Вариантов много: от воинской службы, до попытки втереться в доверии к одной из сторон политического противостояния в Париже. Но начну с того, что отвезу рекомендательное письмо одному из самых влиятельных священников Франции — отцу Жозефу. Письмо написал его визави только с испанской стороны — отец Доминик — мой прежний наниматель. Неплохой дядька, умный и хитрый как змей и ко мне относился неплохо. Именно он прикрыл меня на пару дней от альгвазилов* во исполнение прежних обязательств. В общем, сначала посмотрим, что даст письмо, а там видно будет.

*Альгвасил (альгвазил, алгвазил) (исп. alguacil) — в Испании младшее должностное лицо, ответственное за выполнение приказов суда и трибуналов, в соответствии с законодательством.

Где искать отца Жозефа? В соборе Парижской Богоматери, в портале Святой Анны. Но когда он там появится неизвестно, так что поиски могут занять несколько дней. Значит, решено, прямо сейчас и поеду.

Я отложил ложку.

— Я отправляюсь по делам.

Пока ополаскивал руки, Саншо мгновенно уничтожил остатки еды, сытно рыгнул и бросился помогать мне одеваться.

Закончив, я снова посмотрелся в зеркало и остался доволен, хотя решил в самое ближайшее время обновить гардероб — мы убрались из Мадрида в чем были. Одежду успели привести в порядок после дороги, она была пошита из дорогого, качественного материала, но по меркам Парижа выглядел я бедновато, точнее — серовато. Опять же, Антуан де Бриенн одет по испанской моде, что подчеркивает мое иностранное происхождение, а это негоже.

Шпагу бережно вложил в перевязь — она, пожалуй, самая дорогая вещь в моем имуществе, хотя внешне неброская — никакой позолоты и драгоценных камешков. Ковал ее самый известный оружейник в Толедо Томас да Айала, и Антуан, в свое время, отвалил за нее целое состояние. Клинок из стали с узором красноватого цвета, длиной чуть больше восьмидесяти сантиметров, с двумя долами на три четверти клинка, заточка обоюдоострая — можно колоть и рубить. Гарда испанского типа, чашка почти полностью закрытая, сложена из двух получашек, покрыта сплошной гравировкой, дуги и крестовина эфеса четырехгранная, ручка витая и вдобавок обтянута тончайшей кольчужной сеткой замысловатого плетения так, что рука совершенно не скользит. Оголовье восточного вида, в виде чалмы. Ножны твердые, обтянуты очень качественной кордовской кожей со стальными вставками. Развесовка идеально сбалансирована. Словом — замечательное боевое оружие.

Есть у меня еще к шпаге и парная дага, но она пока останется дома. Ее носят сзади за поясом, прикрыв плащом, а я сегодня без плаща, да и нет смысла таскать лишнюю тяжесть. Вместо даги сунул за пояс наваху в специальный карманчик.

На голову — широкополую шляпу с пером страуса, на руки — тонкие замшевые перчатки, на безымянный палец — перстень от маркизы Гуэрра. Конверт с письмом для отца Жозефа под колет.

Пожалуй — все.

— Ты со мной.

Саншо кивнул и вылетел из комнаты — готовить лошадей.

Через полчаса мы уже выехали из гостиницы. В нос сразу ударил смрад, а в уши бурный гомон.

Я поморщился и оглядел улицу. Справа возле мясной лавки галдела толпа студиозусов, задирая монахов доминиканцев, назревала добрая потасовка, слева судачили торговки зеленью, чуть дальше, орал как резанный, облитый помоями человек в черном. Прямо по середине улицы уныло тащились запряженные ослами тележки с углем и хворостом. По краям дороги осторожно, чтобы не заляпать обувь грязью, пробирались прохожие. Фоном доносились истеричные неразборчивые вопли — видимо кого-то лупили смертным боем.

Париж, мать его, город контрастов…

Что-то мне подсказывает, что я здесь бывал и раньше, но формально, в обличье Антуана де Бриенна — в первый раз. Но ничего, городок как городок, а публика, так вообще схожа с мадридской, хотя с другим темпераментом. Поехали, однако…

И почти сразу же, я поймал взглядом того самого кавалера, которого встретил давеча на въезде в город. Судя по ответному взгляду, он тоже меня узнал. Снимать шляпы мы не стали, ограничились легкими кивками. Интересно, кто он такой? По первым впечатлениям птица моего полета. Что-то часто мы стали встречаться — это настораживает. Но рано бить тревогу, время покажет.

Путешествовать верхом по улочкам Парижа куда предпочтительней, чем тащиться по дерьму пешком, но задачка еще та. Надо быть постоянно начеку, чтобы не вывалили на голову ночной горшок или не попасть под ломовую телегу. К тому же, простые парижане — народ бурный и своенравный, дворянство их вконец достало, толкнешь лошадью, могут и слегой огреть или какашками закидать.

Впрочем, очень скоро мы благополучно выбрались в квартал побогаче. Тут точно так же смердело, а центр улицы покрывала грязь, но публики было поменьше.

— Гей, гей… — под ор кучера из-за поворота прямо навстречу вылетела запряженная четверкой роскошная карета.

Я успел свернуть перед самыми мордами лошадей. Кучер заорал, натянул поводья, лошади встали на дыбы, карета рыскнула, пошла юзом, снесла выносную витрину магазина посуды, но все-таки остановилась.

— Да я тебя! — кучер занес кнут, но увидев пистоль в руке Саншо, тут же заткнулся.

Хлопнула украшенная резными виньетками и позолотой дверца, из кареты выскочил расфуфыренный дворянин, одетый в небесно-голубые цвета и увитый ленточками со шнурами словно баран.

— Какого черта, ублюдок?! — заорал он на кучера, но тот с перепуганной рожей показал кнутом на меня.

Кавалер обернулся и ехидно процедил:

— С каких это пор простолюдины носят шпагу? Слезь с лошади дуралей, когда разговариваешь с благородным господином…

Это было прямое оскорбление. Не ответить — значит потерять честь навсегда. Из Парижа можно стразу уезжать — здесь все заплюют, даже чернь.

«Как же все достало…» — уныло подумал я и пошевелил поводьями.

Вышколенный жеребец легонько толкнул дворянина грудью, тот попятился, поскользнулся и сел задницей в размазанную по брусчатке грязь.

Я неспешно спрыгнул, шагнул к кавалеру и спокойно процедил:

— Я шевалье де Бриенн. Мои предки были коннетаблями Франции, когда ваши еще пасли свиней. И сейчас я вас убью. Выпотрошу, словно свинью на бойне. Вы не успеете даже попросить о заступничестве Деву Марию.

Если бы я хотел, он бы уже булькал кровью. Но убивать мне не хотелось. Просто пугал для начала.

В глазах дворянина плеснулись злость и страх, активно работая ногами, он отполз задом от меня, вскочил и выхватил шпагу — коротенькую, придворную, а не боевую. Его лицо сильно исказилось, голос начал заикаться.

— Вы… вы… как вы смеете…

— Еще как смею… — я тоже достал бретту, все еще очень надеясь, что убивать не придется.

Неожиданно раздался резкий окрик.

— Гастон, мы спешим. Все потом…

Из окошка кареты выглядывало слегка прикрытое вуалеткой хорошенькое женское личико с кокетливой мушкой на подбородке. Из-под изящной шляпки спадал каштановый завитый локон. Выглядела она просто шикарно и соблазнительно, но в глазах этого милого создания пылала совершенно неженская холодная ярость.

Меня словно ядовитая змея ужалила. Сердце кольнуло тревожное предчувствие.

— Как прикажете… — кавалер мгновенно сник и скрылся в карете, бросив напоследок:

— Мы с вами еще встретимся, будь я проклят.

Я вежливо обмахнулся шляпой и невозмутимо ответил:

— В любое удобное для вас время, мессир…

Саншо глянул вслед уезжавшей карете и тихо сказал:

— Боюсь, ваша милость, это только начало. Мы с вами опять вляпались в дерьмо. Хорошо, что вы его не убили. У этой благородной сучки из глаз сочится яд. Даже просто глядя на нее можно отравиться.

Я пожал плечами и запрыгнул в седло.

— Все как всегда, мой друг. Все, как всегда.

Дальше мы без приключений перебрались через мост «Двойного денье» на остров Сите, откуда уже было видно величественную громаду Собора Парижской Богоматери.

Но тут пришлось притормозить, масса народа шла с утренней мессы. Так что к собору мы добрались уже ближе к полудню.

Я быстро сориентировался, расспросив прохожего монашка, и оставил Саншо с лошадьми, сам же пешком перешел к порталу «Святой Анны».

После душного и смрадного Парижа, гулять здесь было просто наслаждением. От древних стен несло прохладой, щебетали птички, пахло розами, ладаном и почему-то свежим хлебом.

Думал, что ничего не получится, но мне сегодня, наконец, повезло.

— Вы к кому, ваша милость? — вежливо задал вопрос дюжий привратник в сутане, стоявший возле боковой дверцы в портал.

Я сдержанно поклонился в ответ:

— Я ищу отца Жозефа. У меня к нему письмо от отца Доминика Боканегро из Мадрида.

— Подождите здесь, мессир, — монах мазнул по мне внимательны взглядом и скрылся за дверью.

Я отошел в сторону и присел на каменную скамейку у аккуратной постриженной живой изгороди.

Неожиданно, сквозь заросли донесся торопливый женский шепот:

— Я не могу, вы не понимаете, это очень опасно. Вся корреспонденция королевы тщательно просматривается. Если меня поймают с письмом — сразу посадят в Бастилию и будут пытать, а госпожу снова ждет немилость.

— Но в письме нет ничего предосудительного, только весточка с родины, — уговаривал ее густой мужской голос. — И я вас очень хорошо отблагодарю. Смотрите, вот оно, совсем маленькое. Вы его можете спрятать в корсаж. А это золото. Половину я отдам сразу. Поверьте, вы станете богаты…

— Нет, королеве настрого запрещено общаться с родными, отстаньте от меня, я вас прошу. Я уже жалею, что согласилась на встречу…

Из-за поворота выбежала молоденькая девушка, одетая как состоятельная горожанка и умчалась по аллее.

— Черт, трусливая сучка, но ничего… — пробормотал голос, а потом появился и его хозяин — кавалер в темно-бордовом колете, отороченном розовыми кружевами. Длинный, голенастый, сутулый и худой. Из-под его шляпы на воротник спадали плохо завитые черные, сальные волосы.

Он сразу наткнулся на меня взглядом, узкие, бледные губы исказились в злой гримасе.

— Вы меня слышали? — прошипел он, а потом, неожиданно, очень быстро выхватил шпагу и распластался в резком выпаде.

Этот, в отличие от несчастного де Ганделю, оказался настоящим мастером клинка. Если бы я хотел кого-то быстро и бесшумно убить — ударил бы точно так же. Все было сделано мастерски — стремительно и точно, если бы он попал — я бы умер в течение нескольких секунд. Вокруг никого, свидетелей нет, ищи убийцу до посинения.

Но спасла скользкая брусчатка — кавалер слегка поскользнулся и промазал — клинок лишь царапнул мне воротник.

Второго шанса я ему уже не дал — придержал в захвате, выхватил наваху и, в движении раскрывая ее, несколько раз быстро ударил его в печень.

Неизвестный рухнул, несколько раз дернул ногой и затих, по мостовой быстро расплывалась лужа крови.

— Да уж, денек определенно не задался… — я быстро оглянулся, затем вытер заляпанный кровью клинок и перчатку об одежду дворянина. Потом вытащил из его колета маленькое, запечатанное восковой печатью письмо, забрал из кошеля тяжелый мешочек с монетой, а труп оттащил в кусты.

Зачем я это сделал? Сам не знаю, словно кто-то под руку толкнул. Интуиция, мать ее.

А потом сразу поспешил к двери.

Только подошел, как появился привратник.

— Прошу за мной, мессир…

Мы прошли по узкому сводчатому коридору к тяжелой, потемневшей от времени дубовой двери.

Привратник стукнул по двери два раза костяшками пальцев и отошел в сторону.

В маленькой, скудно обставленной, освещенной только одной свечой келье сидел за столом невысокий щуплый мужчина и что-то писал на листе бумаги. Его грубая ряса серого цвета была подпоясана простой веревкой, а ноги босы.

Увидев меня, он встал; тихо брякнули вериги* под рясой, на изможденном, аскетичном лице мимолетно скользнула боль.

*Вериги (ст.‑слав. верига — «цепь») — изделие, разного вида железные цепи, полосы, кольца, носившиеся христианскими аскетами на голом теле для смирения плоти.

В келье прошелестел тихий безжизненный голос:

— Что тебя привело ко мне, сын мой?

Глава 4

Де Брас, наваррец

— Франсуа, ну, проснись же! Франсуа, милый!..

Что за дьявол? Ласковый женский голос прорвался сквозь завесу сновидений, заставляя меня вынырнуть в суровую реальность. Сон все никак не хотел уходить, я еще витал где-то там, в небесных сферах, но между тем непреклонно просыпался.

Я почувствовал, как чьи-то тонкие и нежные пальчики легко пробежались по моей груди и спустились ниже, потом еще ниже… Так, может, все же пора окончательно пробудиться? Тем более, я не чувствовал на себе одежды, только легкую простыню поверх тела. Кажется, все заходит слишком уж далеко…

Только я собрался открыть глаза и взглянуть на мир вокруг, как случилось самое интересное — все во мне возбудилось и напряглось, и мне внезапно стало уже не до того, чтобы решать, сон это или явь. Если даже сон, пусть он закончится самым благоприятным образом…

— Ах, Франсуа…

Я несколько раз глубоко выдохнул, стараясь успокоить дыхание, и только после этого все же открыл глаза.

Надо мной нависало весьма премилое юное создание. Овальное личико, обрамленное легкими кудряшками, чувственные губы, которым только что нашлось весьма достойное занятие, большие карие глаза, ну а ниже… ниже все было очень даже неплохо.

Девица навалилась на меня тяжелой грудью, так и просящейся в ладони, и с любопытством вглядывалась в мое лицо.

— Кати? — всплыло в памяти имя.

— Я — Лали! — слегка обиделась красавица.

— Допустим.

Мои руки действовали собственной волей, обхватив красавицу за тонкую талию и легко повернув ее в иную, более подходящую для дальнейших действий позицию. Она лишь тихонько вскрикнула и закатила глаза, всем своим податливым телом показывая смирение и покорность.

Следующие полчаса прошли самым, что ни на есть приятнейшим образом, и, клянусь, за все это время в моей голове не мелькнуло ни одной сторонней мысли, я просто ловил этот, черт его знает как образовавшийся момент. Но кто я такой, чтобы игнорировать подарки судьбы?..

Жаль, что все плохое и хорошее, и это самое обидное, рано или поздно кончается. Вот и моя таинственная нимфа, насытившись, наконец, происходящим, ловко выскользнула из-под меня, одним движением натянула валявшееся подле кровати платье, и, игриво улыбнувшись на прощание, скрылась с глаз.

Весело день начинается!

Я встал с постели, полностью обнаженный, и тут же уткнулся взглядом в высокое зеркало, стоявшее прямо напротив кровати. Оно было совсем не похоже на привычные мне зеркала и скорее напоминало отполированный до блеска лист металла, и отражение в нем было весьма смутным, я скорее угадывал черты, чем отчетливо видел их… и все же кое-что разглядеть я сумел, вот только зеркало показало мне вовсе не того человека, которого я привык видеть последние… хм… тридцать или сорок лет.

Только теперь я окончательно и бесповоротно осознал, что я попал в чужое тело, пусть и весьма достойное, но чужое.

Из отражения на меня смотрел совсем еще молодой, по моему разумению, парень, наверное, двадцати — двадцати трех лет на вид, среднего роста — ниже, чем я привык, черноволосый и остроглазый, чуть более жилистый, чем я себя ощущал прежде. Грудь пересекал косой шрам, на шее так же белел небольшой шрам, а более дефектов я не приметил. На лице усы и легкая щетина, руки-ноги на месте, пальцы тоже, мужское, хм, достоинство, пусть и не вызывало удивления, но и перед женским полом краснеть бы не пришлось, что несколько минут назад доказала Лали. Парень в отражении был вполне себе видный и в меру симпатичный, разве что мрачноватое выражение лица чуть портило общую картину.

И тут меня вновь накрыло, как и тогда, когда мы с Перпонше въехали в город после дуэли. Только в тот момент я, судя по всему, периодически выпадал из реальности, либо же пребывал в полнейшей прострации, потому как саму поездку сквозь город я помнил короткими отрывками. Я почти вываливался из седла, лишь чудом держась на грани сознания, но Перпонше справился и транспортировал мое бренное тело к точке временной дислокации, в арендованную мною комнату, прежде чем сознание полностью оставило меня, и я погрузился в глубокий и крепкий сон.

Я говорю «меня», хотя, разумеется, то был не я, а бывший владелец этого тела, надо сказать, державший его в превосходной физической форме. Ну а как иначе, при тех изнуряющих ежедневных тренировках, воспоминания о которых теперь жгли мой мозг, как и все остальное…

Черт! Я не помнил себя прежнего, но я помнил если не все от и до об этом человеке, в теле которого очутился, то весьма многое. И человек этот был весьма интересен.

Самый настоящий французский дворянин, шевалье де Брас, прибывший в столицу третьего или уже четвертого дня с некоей миссией, в подробности о которой я пока особо не вникал — столько всего навалилось. Род его был древний, но бедный. Прибыв в Париж, и не будучи обременен денежными избытками… или же просто стараясь не бросаться в глаза и не выделяться из огромной массы шатающихся по городу в поисках приключений, обеда и любой случайной монеты безденежных дворян… он снял лишь скромную комнату при постоялом дворе, и местная «белошвейка» Лали, сразу приметившая заезжего дворянина, тут же начала оказывать ему всевозможные знаки внимания, с первого же дня навещая де Браса в его скромных апартаментах. Это утро так же не стало исключением в сложившейся традиции, девица явилась вновь, дабы одарить молодого человека своей симпатией, чем уже я бесцеремонно воспользовался. О чем, впрочем, нисколько не жалел.

Да, но самое главное, вчера шевалье успел поссориться с неким юношей и, что самое скверное, — заколол его на дуэли.

К сожалению, от меня пока что ускользали нюансы этой истории. Я не помнил ни имени скоропостижно скончавшегося юноши, ни причин, побудивших нас драться.

Но сейчас это меня волновало в последнюю очередь. Плохо, что до сих пор я не вспомнил себя. Память словно отшибло или заблокировало, я ясно видел многочисленные картины из детства и юности де Браса, впрочем, тоже выборочные, но не мог вспомнить, как зовут моих настоящих родителей.

Не сдержавшись, я зарядил себе пару крепких пощечин. Не помогло, хотя в голове слегка прояснилось.

Комнатка, арендованная де Брасом, выглядела весьма скромно. Рядом с узкой деревянной кроватью стоял сундук для вещей, на котором грудой была свалена моя одежда, сбоку к нему прислонилась рапира в ножнах, на полу лежала шкура неизвестного животного, многочисленными черно-белыми пятнами похожая на обычную корову, да косоногий табурет торчал в углу — вот и вся обстановка. Разве что еще то самое большое зеркало, да соломенный тюфяк, сдвинутый в сторону, на котором обычно у двери спал Перпонше.

— Ваша милость, вы проснулись? Завтрак готов! — дверь слегка приоткрылась и в проеме двери показалась голова вышеупомянутого Перпонше.

Про него я тоже кое-что вспомнил.

Де Брас нанял Перпонше в первый же день своего прибытия в Париж. Неспешно двигаясь на лошади по улицам города и прикидывая в голове, где бы ему снять комнату на первое время, он приметил человека, который в отличие от прочих горожан, никуда не торопился, стоя у парапета подле Сены, и с любопытством следил за ссорой двух котов. Разумно рассудив, что ему в любом случае потребуется толковый и расторопный малый, знающий город, а такой любопытствующий тип, склонный к созерцательству, был явно в курсе всех свежих сплетен и новостей, де Брас знаком подозвал его к себе и принял на службу в одностороннем порядке. К слову сказать, Перпонше не слишком то и сопротивлялся. Может быть, он решил, что это принц в изгнании инкогнито возвращается в родные края, а может, ему просто лень было спорить, но де Брас таким образом обзавелся слугой, а Перпонше — господином. Собственно, Перпонше и посоветовал снять меблированную комнату на постоялом дворе «Осел и виселица» у мэтра Крюшо, где мы в данный момент и находились.

Но вспомнил я и еще кое-что.

— Признайся-ка мне, мерзавец, ведь это ты выпил последнюю из тех пяти бутылок превосходного бургундского, которые я велел купить у мэтра Крюшо? А после мне сказал, что разбил ее ненароком…

Сапог, что я кинул в его сторону, попал бы точно в цель, если бы за мгновение до этого голова Перпонше не исчезла из проема. Хлопнула закрывшаяся дверь. Шустрый малый!

Моя память работала правильно.

Разумеется, я паниковал, но всеми силами старался держать себя в руках. Я читал сотни книг, видел десятки фильмов, и мог себе представить перемещение из тела в тело, да и перемещение во времени тоже.

Если это не коматозный глюк, и я не лежу сейчас на операционном столе под наркозом, или не валяюсь в притоне, обдолбавшись чем-то запрещенным, или же не впал в кому после автомобильной аварии, или не случилось со мной еще чего-то столь же неприятное и смертельно опасное, то надо смириться и осознать случившееся.

Я переместился во времени и попал в чужое тело.

Дерьмово, и точка.

И в этом теле мне придется прожить некоторое время, прежде чем, а я очень на это надеюсь, я смогу разобраться в происходящем и вернуться обратно.

Очень повезло, что воспоминания Франсуа де Браса достались мне по наследству, пусть пока не в полном объеме, но они вливались в мое сознание приличными порциями, и, что тоже важно, моторика тела, все навыки и умения так же пришли мне бонусом, как и знание языка и местных реалий — это, пожалуй, оказалось самым главным и важным приобретением на данный момент.

— Благородный господин, уже можно войти? Завтрак стынет.

Дверь вновь приоткрылась и Перпонше, с повинной головой, внес поднос, заставленный тарелками.

Решив, что хитрый пьяница полностью осознал свою ошибку, я накинул на себя рубаху, влез в штаны и только после этого отдал должное завтраку.

Завтрак был обилен и заставлял верить в светлое будущее. Перпонше подал жареного каплуна, здоровенный кусок сыра и краюху свежего хлеба. Запивать все это изобилие предполагалось целым кувшином легкого вина.

Любого врача-диетолога инфаркт бы хватил от такого количества калорий, но мое молодое тело издало лишь жадный рык, руки уже сами рвали жирного каплуна на части, а зубы вгрызались в сочное мясо.

Сожрав, по-другому и не скажешь, примерно две трети от принесенного, я сыто рыгнул и кивнул Перпонше на остатки трапезы. Интересно, откуда у меня эти дворянские замашки? Передались вместе с воспоминаниями де Браса? Я ведь и не подумал предложить слуге разделить со мной завтрак, а он, разумеется, и не ждал этого. Но вот доесть за господином было для него подобающим вариантом. Перпонше не заставил себя просить дважды, и с не меньшей жадностью, чем я несколько минут назад, схватил остатки каплуна в одну руку и кружку с вином — в другую.

Интересно, где он раздобыл деньги на еду? Я ничего ему не давал, те гроши, что остались у де Браса стоило поберечь. Неужели хозяин двора открыл мне кредитную линию или это утренняя гостья позаботилась о моем желудке? Если так, то надо будет ее хорошенько отблагодарить этим же вечером…

Но тут я вспомнил о кошельке погибшего от моей руки юноши, который ушлый Перпонше вытащил из вещей покойника, и все стало на свои места.

О чем я думаю? О жратве, выпивке, да бабах? Лучше бы соображал, как вернуться обратно, в свое время. Пусть я не помню, кем я был, но год-то, в котором жил, должен помнить? Должен. Но не помню.

Первая половина двадцать первого века — вот такой диапазон. Крупный город. Огни городских автострад. Красивые женщины. Рестораны. Громадная тачка. Пистолет!

Хм, пистолет… точно, у меня было оружие. Что это значит? Я или бандит, или полицейский? Пока остановимся на этом, а то голова опять разболелась от попыток вспомнить себя.

Первым делом надо приспособиться к местным реалиям, обеспечить себе тут постоянную крышу над головой, да кусок хлеба, а воспоминания вернутся. Кажется, я всегда был реалистом, и ставил перед собой лишь конкретные цели. Как случилось, так случилось, все мы крепки задним умом. Метаться душевными терзаниями я точно не собирался.

В дверь требовательно застучали.

Перпонше с сожалением отложил обгрызенное крылышко, вытер рот рукавом и пошел открывать.

На пороге стояли четверо гвардейцев в красных плащах с белыми крестами. Возглавлял их лейтенант.

— Шевалье де Брас? — Лейтенант шагнул в комнату. Я мрачно кивнул. Дурные предчувствия охватили меня. — Вы арестованы за убийство Жозефа Мари Габриэля де Латра, мушкетера его величества. Прошу отдать вашу шпагу!

Глава 5

Де Брас, наваррец

Свою рапиру я, без единого слова, отдал одному из гвардейцев. Сопротивляться и не собирался, все же юношу я заколол, признаю. Хотя, насколько я понимаю, все происходило в рамках честной дуэли, и он имел ровно такие же шансы убить меня. Просто я оказался чуть опытнее или же просто удачливее.

Другой вопрос, запрещены ли нынче дуэли? Кажется, все же запрещены, или, как минимум, не одобрялись на самом высоком уровне. Для начала я еще должен доказать, что дуэль проходила по всем правилам, свидетелей-то не имелось, даже Перпонше прибежал уже после того, как все закончилось.

Интересно, почему за мной явились гвардейцы, которых я легко опознал по плащам, а не судейские или жандармы? Дело в моем дворянском статусе? Скорее всего. Впрочем, окончательное выяснение этого вопроса я оставил до лучших времен. Сейчас же я вручил рапиру лейтенанту, попросил разрешения одеться и быстро привел себя в порядок.

Никаких знакомств в Париже у меня не имелось, сообщить о моем аресте никому не требовалось, поэтому я просто велел Перпонше оставаться на хозяйстве вплоть до дальнейших указаний и проследовал за лейтенантом. Остальные гвардейцы шли позади.

Мэтр Крюшо, хозяин постоялого двора, проводил нас задумчивым взглядом не предвещавшим ничего хорошего. Как бы во время моего отсутствия он не выкинул мои немногочисленные пожитки, да не сдал комнату кому-то еще. Надеюсь, Перпонше сумеет отстоять имущество своего господина, если, конечно, сам не сделает ноги, что, признаю, было бы весьма разумным с его стороны.

Внизу нас ожидала зарешеченная карета с плотными шторками.

— Прошу! — Лейтенант любезно распахнул передо мной дверцу. Я столько же любезно поклонился и залез внутрь.

В карете было тесно, тем более, когда следом втиснулись лейтенант и один из гвардейцев. Остальные конвоировали карету верхом на лошадях.

— Куда именно мы направляемся? — поинтересовался я, когда карета тронулась с места.

— Попрошу не задавать никаких вопросов, господин шевалье. Вы все узнаете на месте.

Голос лейтенанта был непреклонен и суров, усы его грозно топорщились, и я посчитал правильным не приставать к нему с дальнейшими расспросами. А больше заняться в дороге был решительно нечем. Сквозь плотные шторки едва-едва проникало достаточно света, чтобы видеть своих соседей, но вот разглядеть что-либо снаружи совершенно не представлялось возможным.

Лейтенант не обращал на меня особого внимания. К счастью, ему быстро стало скучно, и он, наконец, приоткрыл край шторки достаточно широко, чтобы и я мог удовлетворить свое любопытство.

Мы ехали вдоль кривых домов, поставленных совершенно наперекосяк, частично каменных, иногда деревянных, в несколько этажей, увенчанных уродливыми каминными трубами. Улицы были чудовищно плохо выровнены, и дорога шла то вверх, то вниз. Вдобавок карета постоянно петляла, пытаясь продвинуться по этим кособоким и узким улицам, самая широкая из которых не превышала, на мой взгляд, восьми метров, а большая же часть улиц просто не давала возможности разъехаться двум телегам или экипажам одновременно.

Не город, а жуткий и мрачный лабиринт с множеством ответвлений, где лишь избранным, живущим на самых верхних этажах, удавалось видеть краешек неба. При этом карете постоянно приходилось лавировать, избегая столкновений с телегами и скотом, который гнали на многочисленные рынки, объезжать прочие преграды, коих было немыслимое количество: начиная от повсеместных строек, кончая уличными торговцами, раскладывавших свои товары прямо перед лавками на столах вдоль дорог.

Сопровождающий гвардеец давно уже дремал, как любой солдат, использующий для сна каждую возможность. В вероятность моего побега никто не верил.

Вокруг невероятно воняло. С непривычки я старался дышать реже, но это мало помогало.

Чтобы отвлечься, я принялся разглядывать подвешенные к кованым конструкциям гигантские вывески лавок, торговых домов, кабаков, притонов, постоялых дворов и прочих заведений. Вывески не отличались большим разнообразием, изображая либо многочисленные лики святых, либо же представляя собой простые картинки, типа красной розы, королевских лилий или золотого льва, олицетворявшие названия заведений.

Вокруг стоял непрекращающийся гул тысяч голосов. Казалось, весь город ругается между собой, осыпая друг друга проклятьями на десятках диалектов, отстаивая право первоочередного прохода, дабы доставить на рынки птицу, парное мясо, масло и хлеб, яйца, дичь, рыбу и другие товары.

Трясло в карете неимоверно, амортизаторы попросту отсутствовали. Поэтому мы периодически подлетали вверх и тут же падали обратно на твердые сиденья, изрядно отбивая при этом собственные задницы. Лейтенант глухо ругался сквозь зубы.

Наконец, карета остановилась. Приехали.

Лейтенант открыл дверцу и выбрался первым, за ним вылез проснувшийся гвардеец, и последним — я. Остальные гвардейцы уже спешились и ждали.

Экскурсии не получилось. Карета стояла в закрытом глухом дворе, огороженном высокой стеной с одной стороны, и мрачным строением с зарешеченными крохотными оконцами — с другой.

— Проследуйте за мной! — приказал лейтенант и подошел к неприметной двери, ведущий внутрь здания.

Это либо тюрьма, либо нечто вроде следственного приказа, а может обычные пыточные подвалы. Сейчас со мной явно будут разбираться по местным понятиям, и ничего хорошего здесь ждать не стоит.

За дверью оказался полутемный коридор с множеством ответвлений, кривыми изгибами тянувшийся вглубь здания. Лейтенант неплохо ориентировался и ни разу не сбился, выбирая правильные повороты.

По виду хмурившихся гвардейцев, им тут не слишком нравилось. Губы их были поджаты, взгляды — брезгливы. Дворянская честь мало сочеталась с сыскными делами. Одно дело сражаться на войне или драться на дуэли, а совсем иное — арестовывать дворянина, пусть и совершившего преступление, которое ни один уважающий себя человек и преступлением-то не считал, и тащить его неведомо куда, где тому непременно будет нанесен урон чести. Гвардейцы это знали, и я это понимал. Другое дело, что я ко всему относился проще. Честь — честью, но сейчас мне хотелось как минимум выжить. Бедняга де Брас, надеюсь, я не запятнаю твое доброе имя…

Мы миновали, наверное, несколько десятков дверей, пока не остановились перед нужной. На ней не имелось никаких особых отметок или табличек, но лейтенант безошибочно определил конечную цель нашего пути.

Он негромко постучал и, получив из-за двери глухой невнятный ответ, распахнул ее передо мной и кивком предложил войти.

Я любезно последовал приглашению и оказался в небольшом кабинете, вся обстановка которого состояла из стола и двух стульев по обе его стороны. Тусклый свет шел лишь из маленького зарешеченного окошка, расположенного высоко над головой. Лицом к двери за столом сидел чуть сгорбленный человек в темных, строгих одеждах. Перед ним на столе стояла чернильница, горела свеча, рядом лежало перо и стопка бумаг, которую он внимательно изучал. Лейтенант пропустил меня внутрь и закрыл за мной дверь, оставшись снаружи.

Сидевший за столом поднялся и слегка поклонился.

— Моя фамилия Мартель. Я — главный судебный следователь королевского суда, являющегося высшим судом в нашей благословенной Франции. Прошу, ваша милость, присаживайтесь. Нам предстоит долгий разговор.

«Мартель» — хороший коньяк, а вот хороший ли человек этот конкретный г-н Мартель, сейчас поглядим.

Выглядел следователь сомнительно: сутулый и бледный, с заостренным лицом и маленькими глазами, он казался призраком этого подземелья, а не человеком, способным вести допросы по особо важным делам. Очень подозрительный тип, с ним надо держать ухо востро.

Я занял свое место. Стул был крепкий и не шатался, без подвоха. В голове мелькнула пара ярких образов: столь же мрачный кабинет, слепящий свет лампы, а дальше — крики и сопли, слезы и признания. Черт, кем же я был в прежней жизни?..

Мартель положил один из чистых листов на стол, взял перо и поднял свой слегка рассеянный взгляд на меня.

— Итак, г-н де Брас, начнем? Вы клянетесь перед господом нашим богом говорить только правду?

Интересно, а как он проверит? Мне соврать, что плюнуть, совесть не замучает.

— Клянусь.

— Хорошо, — он сделал пометку в бумагах. — Назовите точную дату вашего прибытия в Париж?

— Извольте, я приехал несколько дней назад, 11 июня, если не путаю, и в тот же день поселился в комнате при постоялом дворе в «Осле и виселице» — не слишком-то многообещающее название, не правда ли?

Я до сих пор в душе удивлялся своему знанию французского языка. Слова лились, как песня. Я совершенно не испытывал трудностей с коммуникацией.

— Да, название грустное, особо в связи с вашей историей, — задумчиво кивнул Мартель, и не думая при этом улыбнуться или хотя бы показать тень улыбки. — Но продолжим. Извольте пояснить, с какой целью вы прибыли в город?

Вот на этот вопрос я и сам искал ответ, но пока что разум де Браса не открыл мне все свои тайны, и цели его путешествия оставались для меня загадкой. Тем не менее, я предположил:

— Месье Мартель, право же, я не знаю, что и ответить. Цели мои просты и понятны: огромное желание служить Его Величеству, да благословенно будет имя его, а так же Его Высокопреосвященству и интересам Франции! Желаю поступить на службу в мушкетерский полк или куда будет ведомо судьбе, и принести столько пользы, сколько в силах моих!

Следователь кинул на меня настолько тяжелый взгляд, что я аж прочувствовал его вес и даже интуитивно слегка опустил голову, все же при этом надеясь, что не перегнул палку с патриотизмом. Нет, кое-что я прочитал в воспоминаниях де Браса, и он, вправду, планировал заняться собственной карьерой, но в каком именно качестве и у какого господина, этого я не знал.

— Откуда вы родом?

— Из Наварры, — я не стал скрывать правду.

— Вы протестант? — внезапно заинтересовался Мартель, пристально глядя мне в глаза.

— Верую, что Священное писание — единственная опора человека. И человек может спастись сам, вне церкви, главное — его помыслы и искренность.

Все эти мысли были, разумеется, не мои. Воспоминания де Браса проснулись во мне в самую подходящую минуту. Очень удачно вышло, если бы Мартель послушал от меня лекцию про агностицизм, который из всех философских концепций был мне ближе всего, то тут же отправил бы меня на костер, как неисправимого еретика. Пусть годы владычества святой инквизиции давно позади, но до либеральных свобод будущего еще очень далеко.

— Славно-славно, — покивал в ответ следователь. — Кстати, думаю, вам интересно узнать, каким именно образом мы вас нашли в столь кратчайшие сроки?

Мне, и правда, было очень интересно, но я старался придать себе невозмутимый вид. Сознаваться в чем-либо, даже в подобной мелочи, я не собирался.

— Так вот, ваш слуга, как его… — он полистал бумаги, — Перпонше. Он явился в монастырь Дешо дабы сообщить монахам о бездыханном теле вблизи стен монастыря и попросить их позаботиться о несчастном. Когда же его спросили, по чьему поручению он действует, сей законопослушный господин сообщил ваше имя и название постоялого двора, где вы остановились.

Вот так, значит. Перпонше меня и сдал, сам того не желая. Или желая? Что же, в любом случае, одной загадкой меньше.

— Впрочем, речь пойдет не о вашем слуге, — продолжил следователь. Внезапно голос его приобрел стальные нотки: — Скажите, г-н де Брас, вы ознакомлены с эдиктом* «О запрете дуэлей» Его Величества Людовика XIII, короля Франции и Наварры, от 6 февраля 1626 года?

*Эдикт (лат.edictum «объявление» от edicere «объявлять») — нормативный акт, в данном случае — указ.

Вот и начинается, мы подобрались к главному. Сейчас меня начнут прессовать, а памятуя о том, что в это время пытки еще официально никто не отменил, день переставал быть томным.

— Хм, затрудняюсь ответить. Дело в том, что, как вы знаете, я только недавно прибыл в столицу и еще не успел толком здесь освоиться, а в нашей глуши новости распространяются слишком медленно.

— Так и запишем, — кивнул следователь, — опрашиваемый упорствует…

Да уж, тут особо не церемонились. Такими темпами я точно окажусь в пыточном подвале, а после подпишу что угодно, включая полное признание участия в заговоре по свержению монархии и проведение сатанинских обрядов при луне.

Я лихорадочно соображал, что должен предпринять. Дать взятку? Так нечем, да и не возьмет Мартель деньги, по его лицу видно, что он дорожит своим местом. Взять следователя в заложники и, прикрываясь его телом, выбраться наружу, а после бежать из города? Вариант! Вот только я сомневался, что лейтенанта, ждавшего в коридоре, и его гвардейцев остановит угроза жизни Мартелю. Кто он для них — жалкая, ничтожная чернильная личность, презираемая любым правильным дворянином.

И все же выход должен был быть, я чувствовал это. И тут я внезапно кое-что вспомнил, а вспомнив, громко заявил:

— Я требую присутствия адвоката!

Мартель настолько изумился, что даже перестал писать. Он смотрел на меня, наверное, с полминуты, а потом осторожно поинтересовался, словно общаясь с душевнобольным:

— Что, простите?

— Без адвоката я не скажу более ни слова!

Де Брас был подкован в некоторых вопросах, и я выуживал ценные жемчужины знаний из его памяти. К примеру, следующее: с момента, как все многочисленные кутюмы* во Франции начали упорядочивать и записывать — тут же стали нужны и адвокаты.

*Кутюмы (от фр. coutume — обычай) — правовые обычаи некоторых провинций, территорий, городов в средневековой Франции, или французское местное обычное право (также называемое публичным) эпохи феодализма.

Каждый имел право на адвоката, но не каждый имел желание или возможность воспользоваться его услугами. Потому как стоили адвокатские услуги весьма дорого. В начале XVII века Парижский парламент решил было вновь возобновить прежде отмененную обязанность адвокатов открыто обнародовать сумму гонораров, но в результате парижские адвокаты попросту начали забастовку и объявили о своей готовности вообще отказаться от адвокатского статуса. В итоге, о распоряжении парламента тут же забыли, словно его и не было, а сведения о гонорарах с тех пор относились к разряду адвокатской тайны.

Самое любопытное, что адвокаты нужны были и самой правовой системе. Почти до конца XVIII века должности судей покупались, и многие из них вовсе не блистали правовыми знаниями, так что адвокаты зачастую рассматривались, как главный кадровый резерв судейского корпуса. Но при всем при этом сам судебный процесс по большей части был обвинительный. Оправдательной же части уделяли очень мало внимания, основываясь более на показаниях «заслуживающих доверия» свидетелей.

— Может быть, вас просто отправить в пыточный подвал и там вы все расскажете? — устало поинтересовался Мартель. — Понимаете ли, я имею на это право…

Этого я и опасался, но решил играть свою партию до конца.

— Если вам нужны ложные признания, выбитые под пытками, то вы вправе поступить, как вам будет угодно.

Пусть де Брас и был дворянином, но покровителей не имел, богатством не обладал, а знатность его рода никакой роли здесь не играла. Я прекрасно понимал, что правосудие — понятие для меня весьма условное, и шанс попасть в пресловутый подвал был велик.

— Что же, ваша милость г-н де Брас, — следователь принял решение и отложил перо в сторону. — Вы получите своего адвоката.

Глава 6

Шевалье де Бриенн

— Что тебя привело ко мне, сын мой?

— Я шевалье де Бриенн, святой отец. У меня для вас письмо от отца Доминика из Мадрида, — я с поклоном подал письмо священнику.

Он еще несколько секунд испытывающе на меня смотрел, потом вернулся к столу, вскрыл конверт и быстро прочитал письмо.

И замер в безмолвии. Я даже подумал, что он так уже и не заговорит, но сильно затрещала сальная свеча, отец Жозеф снял с нее пальцами нагар, встал и снова подошел ко мне.

У меня мурашки по коже пробежали, казалось, что священник пронизывает меня взглядом. Его взгляд был холодным как лед и одновременно жарким и липким.

— Откуда вы родом, сын мой…

— Я родился в Арманьяке, святой отец. Но мой род исходит из Шампани. Один из моих предков был коннетаблем Франции.

— Сын древнего, но угасшего рода… — едва слышно пробормотал священник. — С наследством у вас не задалось, и вы пустились сами зарабатывать деньги и славу. Ну что же, обычная история. Отец Доминик характеризует вас в высшей степени превосходно. Вы католик?

В голосе священника проскользнули фанатичные нотки.

— Да, святой отец. Моя вера незыблема.

— Вы воевали?

— Да, святой отец. Осада Бреды и некоторые другие эпизоды компании во Фландрии.

У священника впервые за разговор проявились на лице эмоции.

— Сколько же вам лет тогда было, сын мой? — с интересом спросил он.

— Я воюю с двенадцати лет, святой отец, — спокойно ответил я.

— Это несчастье, когда молодые люди вместо того, чтобы задуматься о душе, начинают жизнь с убийств… — сокрушенно прокомментировал священник. — Вот я начал с того же, хотя очень скоро Господь поставил меня на путь истинный. Возможно, и вас он не оставит. И что вы скажете об этой войне? — отец Жозеф вплотную подступил ко мне.

Пламя в свечи заколебалось, тень отца Жозефа стала на мгновение громадной, угрожающе нависающей надо моей.

— Эта война… — я на мгновение задумался. — Ее нельзя назвать святой, хотя воюют добрые католики с еретиками, потому что в священные намерения вплетается недостойная корысть и ложная тщеславность. Испания погрязла в грехе, хотя нельзя отказать ей в праве отстаивать государственные интересы. Но государство — это та же человеческая душа — его тоже надо блюсти в чистоте.

Сказал я от себя, настоящий Антуан, пожалуй, не смог бы выдать ничего подобного. Для него война была лишь способом заработать деньги, неважно за кого воюя.

Судя по всему, ответ священнику понравился, он оживился и засыпал меня вопросами.

— А вы содержите свою душу в чистоте, сын мой?

— Насколько это возможно при моей жизни, святой отец. Что есть грех? Это слово, действие или желание, противные вечному Закону. Я убиваю — и этот грех не смыть показным набожием. Но свои помыслы и разум я содержу в чистоте и регулярно совершаю таинство исповеди и искренне раскаиваюсь. И верю в то, что Господь воздаст мне по своему разумению.

Я отвечал и слегка удивлялся своим словам, гадая, откуда все это во мне взялось.

Отец Жозеф вздернул бровь.

— Вы учились, сын мой?

— Нет, святой отец. Но я обучен письму, люблю читать и иногда позволяю себе размышлять.

— Какую книгу вы читали последней?

«Когда же ты отстанешь, зануда…» — ругнулся я про себя, но мысли свои не озвучил и бодро соврал:

— «Спорные вопросы об истине», Фомы Аквинского, святой отец. Но, к сожалению, моего разума пока недостаточно, чтобы понять истинный смысл этого творения.

И приготовился к тому, что сейчас падре Жозеф устроит мне показательную порку расспросами. Название книги совершенно неожиданно всплыло в памяти, а вот что там писал оный Фома, я напрочь позабыл.

Но, к моему удивлению, священник удовлетворился ответом и не стал дальше вести расспросы.

— Хорошо, сын мой. Где вы остановились? Когда найдется применение вашим талантам — я вам дам знать.

Он протянул руку для лобызания.

И тут меня снова словно под локоть толкнуло.

— Святой отец…

— Что еще? — недовольно зыркнул на меня Жозеф.

— Прямо перед встречей случилось досадное недоразумение — на меня напали.

— Здесь, в Божьем храме?! — неожиданно грубо и гневно рыкнул священник. — Кто, зачем?

Я кратко изложил суть.

— Женщина убежала, а кавалер понял, что я невольно подслушал их разговор и неожиданно бросился на меня. Только божье произволение спасло меня… — я показал разорванный воротник.

— И где он сейчас? — отец Жозеф нахмурился.

— Лежит возле живой изгороди… — я скромно потупился и протянул письмо священнику. — Видимо речь шла об этом письме. Простите, я счел нужным отдать его вам.

А сам уже проклял себя за решение. Убийство в церкви? Как минимум пожизненно на галеры, а если возьмутся за дело инквизиторы — тут даже подумать страшно.

Падре бережно взял в руки письмо и зачем-то понюхал. Немного подумал, вышел и отдал какие-то распоряжения, но вернулся уже без письма.

После чего молча сел за стол, а я так и остался стоять.

Несколько минут прошли в молчании, потом в комнате появился невзрачный монашек и отдал Жозефу письмо уже раскрытым. Еще некоторое время святой отец его изучал, а потом, без раздумий, бросил мне.

— Вы совершили праведное дело, сын мой. Однако я накладываю на вас епитимью — ибо вы лишили жизни человека. Не вкушайте вина месяц и прочтите сто раз «Отче наш» стоя на коленях и облачившись во власяницу. Идите, в скором времени, я пошлю за вами. О сегодняшнем случае не рекомендую говорить даже во сне. Это вопрос вашей жизни или смерти, поверьте.

Когда я уже был на пороге, последовал неожиданный окрик:

— Стойте! Вы нуждаетесь в деньгах?

Падре опять проткнул меня испытывающим взглядом.

Я поклонился и честно ответил:

— На данный момент нет, святой отец.

Священник неожиданно улыбнулся и напутствовал:

— Обзаведитесь приличествующим видом, шевалье, чтобы не выделяться среди местных дворянских щеголей.

После чего, жестом отпустил меня.

А когда я уже вышел во двор, меня догнал тот самый монашек, что приносил письмо и торопливо сунул в руки увесистый кошель. При этом у него на лице было такое выражение, словно он передавал не золото, а мешок с ядовитыми змеями.

Я подавил в себе желание шугануть его и потопал глянуть на труп.

Очень скоро выяснилось, что дохлый кавалер уже исчез, была замыта даже кровь на брусчатке.

Саншо насчитал в кошельке сотню золотых монет со щитом с лилиями и восходящим над ним солнцем.

— Сто экю! — восторженно прокомментировал баск. — Уже можно жить, ваша милость! У нас снова есть работа?

— Пока не знаю, — пожал я плечами. — Скорее всего, мы опять попали в гнездо с ядовитыми осами, но нам не впервой, не так ли мой друг?

— Господь рассудит и не даст нас в обиду! — Саншо истово перекрестился. — Какие будут приказания, мессир? Переедем в гостиницу получше? Более приличествующую для вас?

Я на мгновение задумался и отрицательно мотнул головой:

— Не стоит. Возьми из этих денег себе жалование на два месяца вперед, приоденься, найди мне хорошего портного и сапожника, а дальше по своему разумению. И вот еще… купи мне власяницу*.

*Власяница — длинная грубая рубашка из волос или козьей шерсти; аскеты носили её на голом теле, для умерщвления плоти.

У баска глаза на лоб полезли.

— Власяницу, мессир?

— Пора задумать о своей душе, дружище, — я подмигнул слуге.

— Тогда я и себе возьму! — решительно ответил баск.

Вернуться в гостиницу получилось без приключений, хотя нас все-таки пытались облить с верхнего этажа дерьмом.

Следующие два дня прошли в сравнительном безделье. Я по ночам со всем христианским усердием имел Констанцию, днем тренировался со шпагой и прогуливался: пешком по Парижу, верхом по его окрестностям и на лодке по Сене. Несмотря на все свое зловоние и грязь — этот город все-таки обладал неповторимым шармом.

А еще усердно исполнял епитимью — ходил к каждой мессе и исправно молился в чертовой власянице, хрен бы побрал эту колючую дрянь. И дело не в набожности, просто падре Жозеф, вполне мог проверить, как я исполняю его наказание. А если взялся за гуж, не говори, что не дюж. Своему образу надо соответствовать.

Ничего примечательного за эти дни не случилось, я умудрился избежать ссор и драк. Хотя нет, не совсем так, кое-что интересное все-таки произошло.

Вечером второго дня, я возвращался с прогулки и совершенно случайно заметил, как один дворянин заколол второго в одном из двориков у монастыря кармелитов Дешо. Заколол насмерть, проткнув горло шпагой. Для Парижа дело житейское, для дуэли хватит порой косого взгляда, но дело в том, что этот дворянин был тем неизвестным, с которым я въехал в один день в город.

Судя по всему, он уже успел обзавестись слугой, с помощью которого успешно сбежал с места дуэли. При этом, кавалер имел несколько очумелый вид, словно убил человека впервые. Именно это меня больше всего и удивило, так как раньше я думал, что он обладает сходной со мной профессией.

Впрочем, долго задумываться над этим я не стал, потому что жизнь давно отучила лезть в чужие дела.

Вестей от отца Жозефа пока не поступало. Не знаю, увы, пока не знаю, к счастью это или к беде.

Саншо нашел хорошего портного с сапожником и шляпником. Гардероб пополнился еще кучей обуви: парадными и повседневными сапогами, а в придачу, наконец, домашними туфлями. У шляпника обзавелся еще одной шляпой, тоже на случай торжественных выходов. Ну и до кучи прикупил и кожаных изделий — новый кошель, пояс и прочее обязательное для мужчины.

Склонности в особом позерстве ни в себе, ни в Антуане я не заметил — это было необходимостью. Опять же, падре Жозеф явно не зря рекомендовал приодеться. Сейчас время такое — принимают по одежке. Впрочем, никакой особой роскоши я себе не позволил — все в довольно скромных рамках — чтобы подумали, что я могу себе позволить большее, но сознательно себя ограничиваю из-за врожденного аскетизма.

С портным пришлось тяжелей всего — он наотрез отказывался понимать мои запросы.

— Мессир! — лысый как яйцо мэтр Жиль огорченно всплеснул руками. — Зачем? Сейчас никто такого не носит. Здесь вам не Испания, — он ткнул в набросок. — В Париже вас не поймут! Где ленты? Где разрезы? Где фестоны? А цвета? Вы же не гугенот, господи помилуй! Но ладно, здесь я согласен… белые фламандские кружева подойдут к темно-синему испанскому бархату, что до фасона… — он решительно схватил свинцовый карандаш и принялся уродовать мой эскиз. — Без вот этого и этого не обойтись…

Я немного поспорил и плюнул. В итоге появился скромные по виду и дорогущие по качеству материалов два комплекта — повседневный и парадный. Парадный — колет из темно-синего, почти черного бархата, с серебряной вышивкой, в строгом испанском стиле, но с минимальными вкраплениями французской моды. Повседневный — попроще, но тоже в темных тонах. А к штанам я велел пришить внутренние карманы и ширинку, чем поразил мэтра до глубины души.

Зачем? Просто забавлялся. Все равно о себе ничего не помню, так хоть какие-то знания использую.

Вот как раз после последней примерки меня и взяли…

Я вернулся домой, вымылся в деревянном корыте, а потом взялся за пистолеты — почистить и обдумать их усовершенствование, потому что у меня в голове неожиданно появилось несколько идей. Надо думать, из моей настоящей памяти.

С ручным огнестрелом в первой половине семнадцатого века дело обстояло довольно сложно. Уже были попытки внедрить ударно-кремневый замок, но в массовое употребление они еще не вошли, ибо очень ненадежны и дороги, поэтому повсеместно пользовались добрые старые фитильные аркебузы и мушкеты. Колесцовые замки* тоже гораздо надежней кремневых, но они так же дорогие, поэтому их применяли в основном на короткоствольном оружие. А так фитиль до сих пор главенствовал.

*Колесцовый замок — распространённый в XV–XVII веках механизм огнестрельного оружия, в котором необходимая для воспламенения порохового заряда искра высекается с помощью вращающегося колёсика с насечкой.

У меня есть два пистолета: дорогое, престижное оружие, работы одного из лучших мастеров в Мадриде. Они немалого размера, правда меньше рейтарских. У Саншо один, только гораздо проще. Мой третий пистоль, можно назвать карманным — он маленький. Все они с колесцовыми замками.

Такой замок сравнительно надежен, но требует много времени на взвод. Пока взведешь, пока зарядишь — сто раз убьют. А со взведенным заранее долго не походишь — пружина ослабнет.

Вот у меня и возникла несколько идей как их полностью усовершенствовать — от ствола и калибра, до замка и способа заряжания.

Только я начал разряжать пистоли, чтобы потом их разобрать, как на лестнице раздался топот, а потом дверь банально вышибли могучим пинком. В комнату ворвались солдаты, в кирасах, морионах* и с алебардами, но замерли как вкопанные под стволами моих пистолетов.

*Морион (исп. morriоn, фр. morion) — европейский боевой шлем эпохи Ренессанса с высоким гребнем и полями, сильно загнутыми спереди и сзади.

— Мессир… — здоровенный усач с бантом сержанта судорожно сглотнул. — Мы… мы исполняем… н-не советую…

Он явно понимал, что с такого расстояния пули прошибут его кирасу как картон, к тому же я целился прямо в лицо.

— Что там происходит?! Берите этого шпиона немедленно! — сквозь солдат протолкался худющий, сутулый и стриженный в скобку мужичок полностью в черном и тоже уставился на стволы.

Я слегка ошалел от обвинения в шпионстве, но пистоли не опустил.

У чиновника сразу дар речи отбило.

И заговорил он только после того, как сержант пихнул его в плечо.

— В-ваша милость… — сильно заикаясь, жалобно проблеял черный. — Я н-не советую оказывать сопротивление. Мы выполняем приказ с-самого… — он громко икнул. — Самого прево Парижа! — его голос слегка окреп, видимо судейский думал, что упоминание «самого прево» меня испугает.

Но меня его упоминание скорее озадачило, чем напугало.

В голове лихорадочно бились мысли.

Шпион? Какого дьявола? Хотя, теоретически, мое прибытие из Испании может привести к такому обвинению. Но это только теоретически — испанские и французские дворяне таскаются туда-сюда с завидной регулярностью. Нет, здесь другое. А если это все-таки последствия убийства кавалера с письмом? Мало ли, что тому старому хрычу в сутане в голову придет. С одной стороны, сопротивляться глупо, даже если я вырвусь из дома, из Парижа точно не выеду. А с другой — можно задержаться в Бастилии очень надолго — обвинения не шуточные. А палачи выбьют нужные показания в довольно короткие сроки. Или на всю жизнь искалечат. А оно мне надо? И что делать?

Мысли трансформировались в решение не сопротивляться.

— Отставить… — я передал пистолеты Саншо, а сам встал и сдержанно поклонился судейскому. — Я вверяю себя в ваши руки.

Сержант облегченно шумно выдохнул, а черный преисполнился заискивающей вежливости.

— Благодарю вас, ваша милость, вы можете одеться. Не спешите, мы подождем, ваша милость…

В общем, через несколько минут я уже катил в черной карете в Бастилию. Саншо почему-то не тронули. Голову я перестал ломать, решив, что все само по себе прояснится. Но настроением не блистал, естественно.

Дальше все развивалось стремительно, меня сдали из рук в руки дюжим и мрачным типам, которые без лишних объяснений заковали меня в кандалы и потащили…

В пыточную.

Да, настоящую камеру пыток, со всеми ее атрибутами. Мрачную, со сводчатыми низкими потолками, напрочь провонявшую сыростью, кровью и страданием. В углу расположилась сложное приспособление, опознанное как творчески модифицированная дыба, рядом с ней стоял стол с множеством пыточных приспособлений: плетьми, клещами и прочим зловещим инструментарием. Я поискал глазами «испанский сапог*», но не нашел, что неожиданно позабавило. Видимо от испуга я слегка ошалел.

*Испанский сапог — орудие пытки посредством сжатия коленного и голеностопного суставов, мышц и голени.

Правда, веселье сразу исчезло, когда вежливый и аккуратный мужичок в фартуке, больше похожий на аптекаря, начал прилаживать к моей ноге две доски с винтами — тот самый слегка видоизмененный «сапог», черт бы его побрал.

— Прошу, — он кивнул подмастерьям, которые мигом стащили с меня обувь. — Так, что тут у нас, ваша милость… — кат начал примерять приспособу к ступне, со скрипом вращая винты. — Ага, так-так, ну что же… одну минутку, ваша милость…

Сказать, что я обалдел — это ничего не сказать. Не задав ни одного вопроса и сразу пытать? Так никто не делает, даже в глубоком Средневековье такое не практиковалось. Сначала клиента расспрашивают, потом пугают инструментарием, а дальше, по ситуации, уже приступают к воздействию, но опять же, никто сразу ноги не ломает. Что за ерунда? Ладно, это может быть просто попытка взять на испуг, настроить на покладистый лад, а если нет? А если я перешел дорогу столь влиятельным людям, что формальности уже лишние? Изуродуют, выбьют признание, урежут язык и на казнь или на галеры, что даже хуже. Был человек и нету, причем все формальности соблюдены. Твою же мать!

Уж не знаю, каким усилием воли я сохранил на лице невозмутимость, но при этом решил принять все обвинения, чтобы сохранить здоровье. С переломанными руками и ногами не сбежишь.

Палач определил устройство мне на ногу, после чего принялся ласково и убедительно рассказывать, что будет с моими костями и мясом при каждом повороте винтов.

Тут в комнату стремительно вошел еще один судейский, молодой мужик, в черном костюме из отличного материала, украшенного дорогими кружевами, явно немалый чин в судебной иерархии. Скорее всего, даже дворянин мантии*.

С усами и бородкой, ухоженный и лощеный, с величественным выражением на физиономии, правда нос картошкой и пухлые, детские губы эту величественность сводили почти на нет.

*Дворянство мантии (фр. la noblesse de robe) — в дореволюционной Франции название дворянства, образовавшегося из лиц судебной профессии, получивших от короля дворянский патент за гражданскую службу, в отличие от потомственной знати рыцарского происхождения — дворянства шпаги (noblesse d’épée).

— Шевалье де Бриенн? — поинтересовался он надменным тоном, усевшись за стол и недовольно покосился на подмастерьев палача, уронивших на каменный пол какую-то железяку.

— Я шевалье Антуан де Бриенн, — спокойно ответил я. ­– С кем имею честь?

— Я старший помощник прево Парижа Этьен Фаве! — гордо ответил лощеный. — Вы знаете в чем обвиняетесь?

— Нет.

— В шпионаже в пользу Испании, де Бриенн… — бросил Фаве, состроив серьезную рожу. — Рекомендую чистосердечно признаться во всем, в противном случае к вам будет применена пытка. Итак, я вам зачитаю, чтобы вы не утруждались воспоминаниями. Вы прибыли в Париж по приказанию герцога Лерма, для того, чтобы втереться в доверие ко двору и злокозненно вредить французскому престолу и государству. Если вы сознаетесь в этом, пытка не будет применена.

— Позвольте напомнить, — невозмутимо произнес я, — герцог Лерма уже давно удален от власти. Сейчас его место занимает герцог Оливарес.

У меня создалось впечатление, что все уже решено, мое признание просто банальная формальность и исполнители особо не утруждались даже подбором фактов.

— Да? — искренне удивился судейский и хохотнул. — Пускай Оливарес. Не вижу особой разницы. Итак, вы признаетесь? Мэтр Гашон, думаю, надо слегка подкрутить ваше устройство, шевалье пока не понимает, насколько серьезно его положение…

Мэтр Гашон не успел.

Я тоже не успел ответить, потому что в кабинет вбежал еще один человек в черном и что-то горячо зашептал на ухо помощнику прево. У того по мере доклада лицо начало поочередно принимать все цвета радуги, став по итогу мертвенно-бледным.

Уже через мгновение, меня очень вежливо освободили, при этом Фаве не переставал униженно извиняться. А дальше тюремщики чуть ли не на руках отнесли в карету, которая отвезла меня к отцу Жозефу.

Так моя тюремная эпопея на этом закончилась.

Правда… когда садился в экипаж, я успел увидеть, как в Бастилию привезли…

Все правильно, того самого кавалера, в один день с которым я въехал в Париж.

Глава 7

Де Брас, наваррец

Камера, в которую меня определили, оказалась не самой ужасной из тех, где я бывал в прежней жизни. Это я мог сказать с уверенностью, ведь какие-то отрывочные воспоминания нет-нет, да и прорывались сквозь блокаду памяти.

До меня только сейчас дошло, что и допрос, и камера располагались в той самой знаменитой Бастилии, о которой только ленивый не слышал в моем времени. Просто завели меня в нее через какой-то боковой двор, и я не сумел оценить весь масштаб этого грандиозного замка. А теперь уже, находясь непосредственно внутри, я мог разглядывать лишь свою камеру, но это занятие мне быстро наскучило.

Кровати в камере не предусматривалось, но тюфяк с сеном вполне ее заменял. В камере было сыро и промозгло, несмотря на середину лета за окном, и, как только я прилег на тюфяк, меня тут же атаковали блохи — крупные, как собаки, и наглые, а еще в углу камеры жила жирная крыса. Я заметил ее усатую морду и глазки-бусинки, когда она высунулась из неприметной дыры, видно, проверить, что за новый постоялец прибыл в сей почтенный дом.

И это я еще умалчиваю о запахе. Вообще, запах нечистот и мочи преследовал меня с того самого момента, как я оказался в Париже. Они настолько въелись в атмосферу города, что местные жители их попросту не замечали, и только лишь чужестранцы, такие как я, въезжая через многочисленные городские ворота, сразу прикрывали лица краем плаща, безуспешно пытаясь избавиться от местных ароматов.

Воняло в городе ужасно! Запахи мочи, сменяли миазмы тухлой рыбы, которым в свою очередь вторили настолько помоечные ароматы самого разного толка, что хотелось блевать беспрестанно, во все стороны, потому что спасения от них не было.

Горожане без особого зазрения совести опорожняли ночные горшки, а некоторые и целые ведра, прямо из окон на головы прохожих и мощенную мостовую. Мерзкая жижа стекалась на центр узких и кривых улиц, которые специально были устроены чуть под углом, а уж потом по этим каналам нечистоты уходили в Сену, из которой, к слову говоря, добывали питьевую воду для всего Парижа. Такой вот круговорот дерьма в природе.

В камере, помимо тюфяка, меня обеспечили лишь ведром для испражнений. Никаких иных развлечений здесь не предполагалось. Спи да гадь! Разве что время от времени можно было вести короткие диалоги со стражником, приносившим еду. Даже прогулки во дворе мне сейчас не полагались.

Кормили меня просто, но сытно. Два раза в день в нижней части двери открывалась заслонка, затем я должен был поставить рядом с ней свое поганое ведро, которое забирал стражник, дабы опорожнить его где-то снаружи и вернуть обратно. Вместе с пустым ведром я получал кусок хлеба и миску с густой кашей, обычно на сале, плюс кружку пива или сидра — вполне достаточно, чтобы не умереть с голода. Так же ежедневно мне приносили кувшин с водой.

К тому же, мой стражник Гийом, к слову сказать, славный малый, уже несколько раз намекнул, что при определенной мзде с моей стороны стол мог бы оказаться гораздо обширнее и содержать разнообразные блюда из ближайшей харчевни. Однако кошелек мой остался в комнате с остальными вещами, так что у меня попросту не имелось возможности улучшить свое положение, иначе я непременно воспользовался бы щедрым предложением Гийома.

Перпонше ко мне не приходил, а может, ему просто не разрешали. Я допускал и то, что он давно оставил службу в одностороннем порядке, прихватив мои скудные сбережения в качестве компенсации за оплату труда.

Прочих посетителей у меня быть не могло, да и не ждал я никого, кроме обещанного Мартелем адвоката. Но тот все не являлся, хотя я торчал в камере уже вторую неделю и уже начал сомневаться, что следователь сдержит свое слово.

Правосудие во Франции, как оказалось, было весьма неспешной штукой. А может, просто никто не хотел браться за мое дело. Парижские адвокаты вправе сами определять, законны ли требования доверителя, и отказывать в случае, если считали, что дело несопоставимо с их понятиями чести и достоинства. Полная свобода принятия поручений по ведению дел. Недаром, они именовали себя «рыцарями закона, правосудия и науки», а в Кутюмах Бовези*, в одной из первых записей от 1282 года, даже было указано: «Если кто-либо хочет стать адвокатом… он должен присягнуть, что, исполняя свои обязанности адвоката, он будет вести себя хорошо и честно, что он, насколько ему будет известно, будет вести только добрые и законные дела, что если он начнет дело, которое в начале покажется ему правильным, а потом узнает, что оно нечестно, он сразу, как только узнает об этом, бросит его».

*Кутюмы Бовези или бовезские кутюмы (старофр. Coustumes de Beauvoisis, фр. Coutumes de Beauvaisis) — сборник обычаев средневекового французского права, применявшихся преимущественно в северо-восточной части Франции в провинции Бовези. Создан французским юристом Филиппом де Бомануаром в 1282 году.фр.

Конечно, я помнил эти уложения лишь приблизительно, не будучи историком по образованию и лишь увлекаясь собиранием всевозможных любопытных фактов из прошлого.

Вообще, адвокатура в эти годы была прекрасным трамплином для дальнейшей государственной карьеры. Король, не мудрствуя лукаво, назначал канцлеров, членов парламента и судей именно из числа действующих адвокатов.

От неимоверной скуки и отсутствия возможности вести активный образ жизни, я стал довольствоваться малым и начал дрессировать Крыса. Я решил, что мой сокамерник и товарищ по несчастью — это особь мужского пола, столько в нем было отваги и жизненного любопытства, и дал ему имя собственное.

Он приходил не только в мою камеру, думаю, у него имелась собственная система ходов, и Крыс посещал многих томившихся в застенках бедолаг. Иногда я слышал их голоса, а по ночам — мучительные стоны. Звуки хорошо разносились, отражаясь от стен коридоров и проникая в камеры, этим только усиливая страхи и отчаяние заключенных, но вот перемолвиться с кем-либо словечком было невозможно — слишком глухой звук, не разобрать ни слова.

Но Крыс не знал преград и шастал по тюрьме, как у себя дома. Собственно, это и был его дом, и уже на третий день я начал его прикармливать.

От каждого ломтя хлеба, два раза в день подаваемого к моему столу, я оставлял для Крыса небольшой кусок, и когда в очередной раз видел его хитрую морду, то клал кусочек хлеба на каменный пол, сначала совсем рядом с дырой, из которой он появлялся, потом все ближе и ближе к центру камеры.

И Крыс проявил интерес. На третий день нашего знакомства он осмелел настолько, что начал выходить на середину камеры, а к концу первой недели я уже учил его прыгать через соломинку, вытащенную из тюфяка. Крыс проявил к цирковому искусству истинный талант. Думаю, будь у меня в запасе месяц-другой, и я смог бы выступать с номерами перед стражниками, дабы обеспечить себя и Крыса хлебом насущным.

На десятый день моего заточения, когда я уже отчаялся дождаться, явился адвокат.

— К вам посетитель, ваша милость, — обрадовал меня Гийом, явившийся в неурочный для кормежки час. — Прошу вас просуньте руки в проем.

Сопротивляться было бессмысленно, и через минуту, облаченный в ручные кандалы, запирающиеся на ключ, я покинул камеру.

Гийом, лицо которого я увидел впервые, оказался добродушным на вид толстяком. В сопровождении еще двух вооруженных стражников он конвоировал меня сквозь всю тюрьму, полностью игнорируя стоны, крики и проклятья других заключенных, мимо камер которых мы проходили. Неприятная у него работенка, надо признать. Тюремщик, хоть и имел свой верный кусок хлеба, но я ни за какие коврижки не согласился бы поменяться с ним местами, даже несмотря на мое нынешнее бедственное положение. Впрочем, со мной он был вежлив и предупредителен. Видно, мой статус был еще не до конца определен, как и моя дальнейшая судьба, а иметь врагов или недоброжелателей из аристократического сословья Гийом не желал.

Через некоторое время мы остановились перед очередной дверью.

— Ваша милость, я сниму кандалы здесь в коридоре. Только прошу, не надо баловать.

— Я буду спокоен, аки статуя горгульи в соборе Парижской Богоматери, — уверил я его, слегка переживая за первую встречу с лицом, от которого, возможно, будет зависеть моя жизнь. За свой гардероб, не менянный почти две недели, я не переживал, как и за запах, который источало мое тело, несмотря на то, что половину ежедневного кувшина с водой я тратил на омовения. Адвокат — не барышня, потерпит.

Комната, в которой я оказался, была совершенной копией той комнаты, где полторы недели назад меня допрашивал Мартель. Только теперь мне навстречу из-за стола поднялся взволнованный юноша, длинный, как палка, и столь же худой, с еще прыщавым лицом, взлохмаченной кудрявой рыжеватой шевелюрой, порывистый в движениях, как молодой щенок, и, явно пока столь же неумелый. От него несло запахом жареной рыбы и сидром, видно, позавтракал недавно.

Одет он был в длинный черный халат с белым накрахмаленным воротником от которого вниз по груди шел двойной лоскут*.

*Лоскут или Створка представляет собой двойной кусок ткани, как правило, крахмальные и белого цвета, помещаемый под воротником, который идет вниз к передней части одежды. Его до сих пор используют юристы и магистраты в некоторых странах.

— Шевалье де Брас, какая честь для меня! Меня зовут мэтр Жоли. Я буду защищать ваши интересы в королевском суде!

Голос у него был не то, чтобы писклявый, но весьма тонкий и пронзительный, лишь время от времени срывающийся на хрипотцу. Думаю, еще недавно он пел в церковном хоре дискантом, а потом его голос стал ломаться. Обычно у мальчиков это происходит до пятнадцати лет, но в некоторых случаях процесс ломки может затянуться до двадцати и даже дольше. Не знаю, сколько конкретно весен стукнуло моему защитнику, но я мысленно поаплодировал Мартелю — он выбрал для меня самого смешного и никчемного адвоката Парижа.

— Рад нашему знакомству, мэтр Жоли. С чего начнем?

— Для начала определим наше соглашение и обговорим мой гонорар, — засуетился юноша, лихорадочно перебирая бумаги.

Конечно, никто не будет работать бесплатно, на это я и не надеялся, но, испытывая некую нужду в наличных средствах, я должен был убедить его поработать на общественных началах или же за будущий куш. Глядя на пылкого юношу, я пытался прикинуть его слабые места. Он явно был беден, ну а как же иначе в его-то возрасте, но при этом не лишен амбиций. Деньги важны для него, но возможность обрести известность — куда важнее. Попробуем сыграть на этом!

— Разумеется, мэтр, — начал я издалека. — Мы непременно все определим и обговорим. Но скажите-ка мне честно, как на исповеди, это ведь будет ваше первое публичное дело?

Жоли покраснел. Даже не так — он реально полиловел, как перезрелый томат, я даже начал опасаться, не хватит ли его апоплексический удар, столь много крови прилило к его лицу.

— Если вы, ваша милость, считаете, что моих знаний и умений недостаточно для ведения сего дела, — заговорил он прерывающимся от волнения голосом, — то, разумеется, вы вправе не прибегать к моим услугам и воспользоваться знаниями моих более старших и опытных коллег.

Он гордо вздернул вверх подбородок, готовый держать удар.

Я, чуть прищурив глаза, оглядел его, подчеркивая взглядом свои сомнения. Потом сел на один из двух стульев, мэтр же остался стоять напротив навытяжку, как школяр перед учителем.

— Ваша квалификация?

— Я был экзаменован комиссией, получил диплом лицензиата прав, мою просьбу о допущении к профессии удовлетворили три месяца назад, после чего я принес присягу и был внесен в список действующих адвокатов города Парижа.

Да уж, этот молодой петушок вполне способен отправить меня прямиком на виселицу или эшафот, это уж как решит почтенный суд. Сомневаюсь, что за жалкие три месяца практики, да без единого реального дела, он успел обзавестись необходимыми связями и знакомствами в тех кругах, которые могли повлиять на решение суда. С другой стороны, иного защитника у меня не было. Придется рисковать.

— Что же, месье, — медленно начал я, растягивая слова, и в то же время чуть искоса поглядывая на мэтра, — к сожалению, я вынужден…

— Я могу обусловить вознаграждение после процесса! Мы укажем это в контракте! — внезапно перебил меня юноша и вновь покраснел, словно застеснявшись своего порыва. И все же он пересилил себя и продолжил: — Я понимаю, вы не доверяете моим знаниям, поэтому требовать аванса я не вправе. И я с радостью пойду на подобные условия, если вы, со своей стороны почтите меня своим доверием.

— Мэтр Жоли, — торжественно произнес я. — Это дело отныне ваше!

Глава 8

Де Брас, наваррец

Мэтр Кристиан Жоли, уроженец Парижа, двадцати лет от роду, жил очень скромно, если не сказать — бедно. Родители его давно умерли, не оставив после себя никакого наследства, кроме долгов, которые Кристиан с огромным трудом погасил.

Он ютился в крошечной комнатушке на улице Турнон, неподалеку от Люксембургского дворца. Вот только относительная близость к дворцу никак не сказалась на качестве жилища мэтра Жоли. В его комнате не хватало света и пространства, и даже работать ему приходилось на узком топчане, на котором он и спал. О собственной же конторе он лишь мечтал.

С десяти лет Кристиан беспрестанно работал и учился, не зная отдыха, на всем экономя. И теперь, к своим годам добился многого. Как-никак действующий адвокат, пока, правда, без активной практики, но это поправимо.

И вот, наконец, его первое дело, да еще какое! Это вам не разбирать спор стряпчих или же оспаривать претензии на имущество покойного торговца, это настоящее дело о дуэли, в ходе которой один дворянин заколол другого насмерть. Учитывая действующий эдикт о запрете любых дуэлей между людьми благородного сословья, дело обещало стать знаковым.

Участвуя в таком судебном процессе можно прославиться, заработать имя, а, если повезет, и деньги, и, может быть, наконец, открыть собственную контору. Мечты…

Итак, дуэль, тем более со смертельным исходом, что крайне все осложняло.

До сих пор, хотя прошло уже три года, у всех на слуху была знаменитая дуэль Франсуа де Монморанси-Бутвиля с графом д’Аркуром Бевреном, в которой принимали участие и их секунданты. Та дуэль кончилась казнью де Бутвиля, и весь Париж еще долго не мог успокоиться, обвиняя во всем кардинала Ришелье.

Де Бутвиль был знатным бретером. К своим двадцати восьми годам он дрался на дуэлях более двадцати раз, имея на своем счету несколько убитых и тяжело раненных. После одного случая ему даже пришлось бежать в Брюссель, и оттуда, благодаря покровительству инфанты Изабеллы, правительницы Нидерландов, вымаливать прощения Людовика XIII. Тот разрешил Бутвилю вернуться во Францию, но запретил появляться в Париже и при дворе, но этим запретом де Бутвиль пренебрег без всяческого зазрения совести. Поэтому, хотя особо восторженные поклонники и называли Франсуа «образом беспокойной юности», был он весьма опасен и своенравен, и вовсю пользовался своим именем и принадлежностью к знатнейшему роду Монморанси.

Та же роковая дуэль стала просто верхом наглости и неуважения к королевской воле. 12 мая 1627 года, посреди дня, в канун «Вознесения», на Королевской площади сошлись в схватке четыре человека, один из которых был убит на месте, а остальные вынужденно бежали из Франции.

Граф д’Аркур бежал в Испанию, где был убит испанцами год спустя. Де Бутвиль же и его секундант де Шапель отправились в Лотаргинию, но не слишком спешили, заночевали в пути и были арестованы.

Парламент проголосовал за казнь, и заключенные могли рассчитывать лишь на королевское помилование. За Бутвиля просили многие, включая первого принца крови Конде. А Ришелье выступал в этом деле консультантом.

Король сомневался, как поступить и посоветовался с кардиналом. Тот ответил просто: «Речь идет либо о прекращении дуэлей, либо об отмене эдиктов Его Величества». И Его Величество сделал свой выбор.

Отказ в помиловании потряс тогда и двор, и армию. Де Бутвиль и де Шапель были обезглавлены на площади Грев в Париже 22 июня 1627 года.

Мэтр Жоли, помнивший и эту историю, и другие истории подобного рода, прекрасно понимал, что шансов на победу у него ничтожно мало, и они, скорее, стремятся к нулю, но сдаваться не собирался. Его клиент, этот весьма странный г-н де Брас, показался ему чрезвычайно занимательной личностью. Было в нем нечто особое, хотя мэтр и сам до конца не понимал, что именно привлекло и заинтересовало его в наваррце.

Они проговорили в тот день несколько часов, но больших результатов это не дало. Де Брас сослался на частичную потерю памяти, возникшую из-за удара по голове во время поединка, и не смог рассказать даже о причинах дуэли. Все это еще более осложняло дело. По сути, выходила полная глупость. Два молодых дворянина, прежде незнакомые, потому как де Брас, по его словам, прибыл в Париж лишь за пару дней до этого события, вероятно, повздорили, и тут же, не теряя ни минуты, отправились выяснять отношения, причем вдвоем, не захватив с собой ни слуг, ни секундантов, могущих подтвердить, что все происходило по правилам — это даже если забыть об эдикте.

В обычной ситуации даже легкая рана стала бы причиной остановки дуэли, но и тут не повезло, первый же выпад де Браса оказался смертельным. Жозеф Мари Габриэль де Латр, лишь год назад получивший плащ мушкетера Его Величества, был убит на месте. А король Людовик мгновенно приходил в ярость, когда дело касалось его мушкетеров, так что на королевскую милость в данном случае рассчитывать не приходилось. Скорее стоило опасаться, что Людовик королевской волей потребует немедленной казни преступника, и даже не станет вникать в подробности инцидента. В конце концов, де Браса при дворе не знали, он был здесь никем, и не имел покровителей, к тому же протестант по вероисповеданию, что добавляло особой пикантности ситуации.

В общем, с точки зрения мэтра Жоли, все было ужасно. И все же он не опускал руки. С утра до ночи он проводил время в пыльных архивах, прерываясь лишь на скудный обед, а часто и вовсе обходясь без него.

Еще два раза он побывал в тюрьме, где держали де Браса, но обе встречи не принесли ни малейшей пользы. Шевалье так и не вспомнил о причинах дуэли или же не хотел о них говорить в силу каких-то своих причин, и никаких иных сведений, могущих помочь стороне защиты, не дал.

Тогда мэтр Жоли затребовал судебного доктора, дабы тот сделал подробное заключение о здоровье заключенного, но доктор не обнаружил в подопечном ни малейших патологий, и вынес простой вердикт — полностью здоров. По поводу же временной амнезии доктор выразился общими фразами, заявив, что такое бывает, особенно после крепкого удара по голове. Однако обследовав голову пациента, никаких следов нанесенных увечий он не обнаружил. В связи с чем сделал очередной вывод: скорее всего, пациент симулирует потерю памяти, о чем дал письменное заключение.

Но мэтр не считал, что наваррец симулирует. Он чувствовал, де Брас говорит правду и ничего из событий, предшествующих началу дуэли, не помнит.

Мэтр Жоли верил в свою интуицию.

Он надеялся, что все же существует законный способ спасти де Браса, и он обязан сделать все возможное и невозможное, а там уж как угодно будет судьбе и провидению.

И вот, на исходе срока, мэтр Жоли, как ему показалось, нашел искомое. И как раз вовремя, королевский суд был назначен на послезавтра.

*****

После визита адвоката дни опять тянулись невыносимо долго. От скуки, я часами отжимался от пола, боксировал с тенью, приседал по несколько сотен раз кряду, шокируя этими упражнениями моего бессменного стража Гийома, открывавшего время от времени верхнее окошко в двери камеры, дабы полюбоваться моими занятиями.

— В здоровом теле — здоровый дух! — сообщил я ему в самый первый раз, когда он поинтересовался целью моих упражнений.

— Главное, чтобы сие здоровое тело было единым целым с головой, — философски ответил стражник, и этой простой и доходчивой логикой заслужил мое безмерное уважение.

Тренировки не только помогали мне коротать время, но и приводили мысли в порядок. Я вполне окончательно принял для себя переселение в шевалье де Браса и свыкся с его телом. Если бы я попал в тело какого-то старика, было бы гораздо хуже. А молодой и крепкий организм Франсуа оказался превосходным вариантом. Не все группы мышц у него были развиты одинаково хорошо, но я надеялся устранить в скором времени эти недостатки, если, конечно, останусь в живых.

Пару раз приходил мэтр Жоли, но, при всем желании, я ничем не мог ему помочь. Подать прошение королю — не вариант, это мы выяснили в первую же встречу. Король откажет и только еще больше разозлится. Дать взятку членам суда и парламента? У меня не было таких денег. Бежать? Но мэтр Жоли вовсе не годился на роль человека, способного устроить успешный побег, а других знакомых в столице я не имел. Возможно, у самого де Браса и были какие-то связи в Париже, но я о них ничего не помнил, как до сих пор не вспомнил и о причине дуэли, и о цели, приведшей де Браса в столицу из далекой провинции. Хотел ли он, и правда, поступить на службу или имел иные планы, я не знал.

Я даже старался медитировать, чтобы воскресить воспоминания, но ничего не добился, разве что банально уснул в процессе.

В перерывах между физической подготовкой, визитами Жоли и медитацией я продолжал дрессировать Крыса. Он оказался умнее, чем я думал, и уже исполнял более сложные трюки. Я даже собрался было провести первое публичное представление, пригласив полюбоваться на него Гийома и других стражников, как вдруг Крыс пропал и перестал прибегать ко мне в камеру. Я прождал его два вечера, а потом поинтересовался у Гийома причинами отсутствия моего питомца.

— Крысоловы приходили. Отловили, думаю.

Так я потерял единственного своего здесь друга и товарища. Было так грустно, что я выпросил у Гийома вместо сидра вина, пообещав заплатить когда-нибудь потом в пять раз больше.

Стражник почмокал губами, обдумывая ситуацию, но все же просьбу выполнил и притащил бутыль отвратительно дешевого пойла, которое я с благодарностью принял. Думаю, старина Гийом просто сделал таким образом мне предсмертный подарок, заодно сообщив, что суд назначен на следующий день, и, по его информации, мне там мало что светит.

Я вполне разделял его опасения относительно моей участи, но впадать в уныние не собирался. Как говорят французы: «Chaque chose en son temps*».

*(фр.) Всему свое время.

По тюремным правилам стражник не должен был со мной общаться более необходимого минимума, но Гийом этим вечером уселся напротив двери в коридоре, открыл верхнее оконце и, с удовольствием наблюдая, как я поглощаю его вино, завел разговор:

— Ваша милость, хотите, расскажу вам историю, случившуюся буквально вчера? Вам будет любопытно!

— Сделайте милость, любезный, развейте мою скуку, — мне, и правда, было интересно, я устал жить в заточении без малейших новостей снаружи.

— А случилась у нас пренеприятнейшая ситуация. Ваш сосед, Морти, тот, что сидел в соседнем коридоре, умер, храни господь его душу.

— Вот как? И что же, это случилось внезапно или имелись предпосылки? Он болел, плохо себя чувствовал, жаловался вам прежде на свое здоровье?

— Да нет же, не жаловался вовсе и был здоров, как бык. Высок, крепок, широк в плечах. Он промышлял разбоем и грабежом, но был схвачен. Сюда-то он попал скорее по ошибке, в этом крыле сидят люди знатные, а он кто? Голытьба! Ну, попал и попал, все равно вскоре отправили бы на каторгу. В порт или на рудники, работы там полно для таких грешников. Но он все кричал, что у него есть покровители, и что вскоре его обязательно выпустят на свободу. Брехал, конечно. Какие у него могут быть покровители в самом-то деле? Обычный разбойник.

— Любопытный рассказ, — поощрил я Гийома, — что же было дальше?

— А дальше: я принес ему обед, смотрю в оконце, а он лежит на полу и не шевелится. Кликнул своих, мы зашли в камеру, а он мертвый. Губы синие, аж пена выступила, глаза красные, чуть не выкатились. Позвали доктора, тот осмотрел и говорит, мол, сердце не выдержало испытаний и волнений. Так и умер, бедолага, без покаяния.

— В этой истории все понятно. Вашего Морти убили, а именно отравили, и я даже знаю, кто и как это сделал.

Гийом крякнул от удивления и замолчал, а я отхлебнул еще гнусного винища. Право слово, если выберусь отсюда, закажу себе ужин в самом шикарном заведении города, чего бы мне это ни стоило.

— Отравили, ваша милость, да как же это возможно? — наконец, решился на вопрос Гийом. Я чувствовал, что ему одновременно было и любопытно, и страшно. Ведь если я окажусь прав, то получается, что он, стражник, не доглядел, и по его вине погиб заключенный. Тут и самому можно получить проблемы.

— Да очень просто, мой друг. Вот вы говорили, что он отличался большим здоровьем.

— Могуч был, — подтвердил стражник, — его посадили в камеру с самой надежной дверью, боялись, прочие выбьет плечом.

— Итак, ваш Морти был здоров и помирать не собирался, более того, он грозился, что вскоре его выпустят. А два дня назад приходили крысоловы. Вы их вызывали?

— Должно быть, начальник тюрьмы… — заколебался Гийом. — Но крыс вокруг полным-полно, честное слово, расплодилось их в последнее время тьма-тьмущая, это все знают. Да какие злые, чуть что — кидаются! Очень вовремя крысоловы пришли, сейчас полегче стало.

— А каким именно способом они занимались ловлей сих животных?

— Ну, я особо не смотрел, — Гийом начал впадать в сомнение. — У них свои методы, люди опытные.

— Наверняка, в том числе, и яд?

— Наверняка, — подтвердил стражник, все больше погружаясь в панику. Кажется, он уже понял, к чему я веду.

— А случались моменты, когда вы не видели, чем конкретно они заняты?

— Мы наблюдали за ними по очереди, смотрели, чтобы не лезли, куда нельзя. Но, может быть, пару раз кто-то из них и оставался один в коридорах, — засомневался Гийом. — Тут разве уследишь, да и не подозревали мы их ни в чем…

— Так вот, в один из моментов, когда никто не видел, один из крысоловов отпер верхнее окошко камеры и передал Морти некий предмет, скорее всего, съестное. Может быть, кусок пирога с запиской. Морти ждал эту записку, поэтому он прочитал ее, а после немедленно уничтожил улику. То есть попросту все сожрал, включая пирог. А помимо записки, в том пироге содержался яд замедленного действия, который через сутки его и убил. Если тюремный доктор обладает нужной компетенцией, в чем, впрочем, я весьма сомневаюсь, и проведет проверку тела, то легко обнаружит в его организме остатки яда.

— Да что вы говорите, ваша милость! Вы уверены?

— Это простая задачка с одним неизвестным. Скажу вам больше, ваш Морти сам себя убил в ту секунду, как только вслух заикнулся о наличии покровителей. Я не знаю, что он сделал для них, но это была его роковая ошибка. Ведь вытаскивать его никто не собирался, но дойди дело до суда, он бы заявил во всеуслышание об их существовании, и даже, возможно, назвал бы некоторые имена. А этого допустить кто-то никак не хотел. А финал истории вы знаете, пришли крысоловы, и Морти скоропостижно скончался.

— Бог мой! А ведь и верно, все сходится! Что же мне делать?

— Советую рассказать все начальнику тюрьмы, умолчав лишь о наличии таинственных покровителей Морти, иначе, они могут прийти и за вами, друг мой. Пусть доктор проведет проверку, пусть отыщут крысоловов — хотя это вряд ли получится. Тут к делу приложили руку настоящие мастера. И еще советую, напишите рапорт на имя главного королевского следователя, расскажите обо всем. Боюсь, начальник тюрьмы пожелает оставить происшедшее в тайне, это и в его интересах. А кардинал — великий человек, он наградит вас за честность! Тюремщик и кардинал — это сила!

Более Гийом не сказал ни слова, лишь истово перекрестился, захлопнул оконце и ушел по коридору, тяжело шаркая ногами. В эту минуту он был уже не рад, что вообще затеял беседу.

Я же допил пойло, именуемое вином, и с легким сердцем отправился спать. Завтра предстоял трудный день.

И все же я был доволен.

Чертовы крысоловы, надеюсь, вас отыщут и накажут, и мой друг Крыс будет отмщен.