Warhammer: Путь Псайкера

Глава 1

Сорок третий автоган за смену заклинил на затворной раме.

Пальцы нашли перекос раньше глаз: резьба сбита на долю миллиметра, металл повело влево. Кай выдернул раму, бросил её в лоток брака и потянулся за новой, потому что конвейер не ждал и не ждал никогда.

Модель «Велтарис-IX», простая, надёжная, тупая, как молитва перед сменой: ствол, рама, спусковой механизм, приклад из прессованного пластека цвета больной кожи. Четыре винта, три клеммы, шесть лет одних и тех же движений, и руки знали порядок лучше рассудка. Думать на линии не требовалось, а думать тут и не любили.

Мануфакториум «Варда-7» снабжал стрелковым оружием три полка Оборонительных Планетарных Сил: две тысячи рабочих, четырнадцатичасовые смены, шесть дней из семи. В седьмой конвейер обслуживали, и это тоже была работа: масло, замена направляющих, молитвы техножрецов над шестернями. Кай работал здесь с шестнадцати, мать устроила через знакомого бригадира, и место считалось хорошим, если не думать о том, для чего эти автоганы.

Масляный чад висел под потолком, жёлтый в свете люм-полос, которые не меняли с основания цеха. Пол подрагивал от гигантских прессов тремя ярусами ниже, ровно и привычно, как пульс спящего зверя, и Кай давно перестал эту дрожь замечать.

Справа кашлянул Торик, сосед по линии, пожилой, сутулый, с руками бурыми от въевшегося масла. Двадцать восемь лет на конвейере: знал каждую модель, каждый допуск, каждую причуду старого оборудования. Кашлял он всё чаще, и на линии знали почему. Пыль, масляные пары, три десятилетия без респиратора. Фабричные лёгкие.

Слева звякнула Мэва, уронив винт, тихо выругалась и полезла под конвейер. Кай потянулся за очередной рамой, и рука замерла на полпути. Просто так, на секунду, без причины.

Направляющая конвейера скрежетнула и дёрнулась. Стальная пластина, удерживающая заготовки, сорвалась с крепления и ударила в то место, где только что были его пальцы: лязг, искры.

Торик обернулся.

— Опять? — Поднял бровь. — Везунчик ты хренов, Дренник.

Везунчик. Так его звали на линии, и звали не зря: шесть лет на конвейере, где «Варда-7» стабильно калечила по три-четыре руки в месяц, и ни одной аварии, ни царапины. Везение, чутьё, какая разница.

Мастер-надсмотрщик Деккер прошёл между рядами, тяжёлый, потный, и шоковая дубинка покачивалась у него на бедре. Дубинке было лет сорок: чёрная, истёртая на гранях, с вмятиной от чьих-то зубов на рукояти, затёртой до блеска. Кай видел, как Деккер гладит её иногда, машинальным жестом, каким другие гладят аквилу на шее. На латунной табличке у основания ещё читалось: «Мастеру Г. Хольцу, за 30 лет беспорочной службы». Хольц давно сгнил. Дубинка — нет.

— Дренник! — Деккер остановился напротив. — Темп не держишь.

— Сорок три за полсмены. Норма девяносто. Успею.

Деккер хмыкнул и пошёл дальше, не плохой человек и не хороший, просто мастер: следил за выработкой и бил тех, кто замедлял линию, не со зла, а по должности. Кай знал это так же механически, как знал порядок сборки.

В нагрудном кармане лежала записка, которую Лия передала через вахтового на рассвете: клочок упаковочной бумаги, буквы мелкие, косые, карандаш давит неровно. «Мама опять кашляет. Лекарь сказал, нужен настоящий бальзам, а не мазь. Если можешь.»

Мог. Полторы недельных пайки за настоящий бальзам с верхнего яруса, из аптеки, а не за подульевую дрянь из крысиного жира, от которой только хуже. Кай сложил записку обратно и взялся за сорок четвёртый автоган.

Руки работали, а в уме крутились пайки.

Сирена ударила без предупреждения.

Не фабричная: фабричную Кай знал, как собственное дыхание: она выла монотонно, в одной ноте, и значила «пересменок» или «авария на линии». Эта была другая, прерывистая, высокая, рвущая воздух зубчатыми импульсами. Сигнал общей тревоги.

Кай слышал его однажды, на учениях, три года назад: тогда все встали, построились, прошли к аварийным шлюзам, вернулись через час, и Деккер высчитал потерянное время из выработки.

Свет мигнул, погас и вспыхнул тусклее. Пол дрожал не привычным пульсом прессов, а рвано и крупно, как зверь бьётся в клетке. Пол трясло.

Деккер шагнул на помост мастера и вскинул руку.

— Всем оставаться на местах! — Голос надсаженный, привычно-командный. — Никто не покидает цех до моего приказа!

Голос не дрожал, спина держалась прямо, и всё было под контролем.

Нет.

Кай почуял это не рассудком и не ушами, а чем-то глубже, для чего у него не существовало слова. От Деккера несло. Не по́том: по́том от него несло всегда. Кислым, горячим, как жар от раскрытой печи, только это был не жар, а страх, животный, слепой, заливающий мастера от макушки до каблуков. Деккер держал лицо, но внутри, там, где Кай не должен был ничего видеть, Деккер уже бежал.

Кай моргнул, и ощущение погасло, как задутая свеча. Просто странность: сирена выла, пол трясся, и нервы были у каждого.

Потом стена взорвалась.

***

Секция в дальнем конце цеха, между прессовальным и сборочным участками. Ферробетон толщиной в руку лопнул, как скорлупа, и осколки пролетели через цех, сбивая людей с ног. Кого-то задело, и кто-то закричал, коротко и зло, от боли. Пыль, грохот, звон упавших инструментов.

Сквозь пролом полезли фигуры, и одежда на них была подульевая: рваная кожа, обмотки, тряпьё. Движения — нет. Эти двигались быстро и слаженно, как отделение после десяти лет казарменной муштры, автоматы у бедра, прижатые к корпусу, и на лицах пустота.

На коже знаки. Вырезанные в плоти символы, рваные, кривые, воспалённые, горели на запястьях и шеях. Глаза Кая заслезились, и не от пыли: давящая, тупая боль вспыхнула за переносицей, как раскалённый гвоздь в центре лба, и он зажмурился.

Первая очередь ударила по конвейеру, и автоган, который Кай собирал секунду назад, разлетелся на части, и тяжёлые пули незнакомого калибра прошили металл насквозь. Торик рухнул. Куда попало, Кай не видел: видел только, как сосед опрокинулся назад, сбив табурет, и больше не поднялся.

Мэва закричала. Деккер закричал. Весь цех закричал.

Кай побежал.

Коридоры среднего яруса, широкие, рассчитанные на тысячные потоки при пересменке, превратились в давильню. Люди бежали отовсюду, из цехов, из жилых секций, из столовых: серые комбинезоны, перекошенные лица, топот тысяч ног. Кай влился в поток и потерял себя в нём.

Плечи, спины, локти, чей-то затылок перед лицом, рыжие волосы, рваный воротник. Запах пота, масла, чеснока, и поверх всего тот же кислый обжигающий жар, который он учуял у Деккера, только теперь от всех. Тысячи людей, каждый печь ужаса, и Кай задыхался, хотя воздух в коридоре был ледяной.

Череп раскалывался, в висках стучало, а перед глазами плыли пятна, яркие, как от сварки. Толпа напирала, где-то впереди встал затор, кто-то упал, кто-то споткнулся о лежащего, и давка пошла волной назад. Кая стиснуло между телами так, что вдохнуть было некуда и рёбра скрипнули. Чужая рука ткнулась в лицо, не удар, просто человек рядом пытался протиснуться, отчаянно, не глядя.

Позади стрельба, очереди, и ближе, чем минуту назад. Потолок загудел и дрогнул, и секция перекрытия метров в десять обвалилась поперёк коридора: ферробетон, арматура, искры перебитой проводки, пыль стеной, крики. Те, кто был впереди, оказались по ту сторону. Те, кто позади, отхлынули, развернулись и побежали назад, и Кай остался один в оседающей пыли, между завалом и пустым коридором.

Тишина держалась секунду, потом другую. Рванулся в боковой проход, узкий и тёмный технический коридор с кабелями вдоль стен. Двадцать метров, тридцать, поворот. Стена: обрушенная переборка, заклиненная поперёк прохода, из-под неё обломки труб и перекрученный металл. Дальше некуда.

Шаги за спиной.

Трое.

Подульевая одежда, знаки на коже, глаза стеклянные, как у мёртвых рыб. Первый мелкий и жилистый, с автоматом наперевес. Вторая женщина, бритый череп, мокрая от пота, нож на поясе. Третий крупный, и в правой руке у него клинок длиной в предплечье, грубый, кустарный, заточенный до белизны, с бурыми пятнами на лезвии. Не ржавчина, и Кай сообразил это с запозданием.

Они не бежали и не стреляли, а шли медленно, нога за ногу, как люди, которым некуда торопиться. Крупный улыбнулся, и зубы у него были жёлтые и редкие, а улыбка широкая, настоящая, радостная, как у ребёнка, увидевшего подарок.

Кай попятился, и спина упёрлась в обломки, а дальше было некуда. Жилистый поднял автомат.

— Подожди, — сказал крупный, и голос был тихий и ровный, будто он просил передать инструмент. — Этого руками сделаем.

Мелкий опустил ствол, женщина вытащила нож. Кай смотрел на клинок, на бурые пятна, на жёлтую улыбку, на знаки, которые пульсировали в чужой плоти, как второе сердце.

Мир замолчал.

Не тишина: тишину Кай знал, она бывала в цеху, когда конвейер вставал на обслуживание. Тут было другое, потому что весь шум, сирены, стрельба, крики, гул перекрытий, вдруг оказался поверхностью воды. Плёнкой, пеной.

А Кай нырнул.

Под плёнкой лежало пространство, огромное, бесформенное, без стен и дна. Океан без берегов. Что-то в нём двигалось, медленно и лениво, не замечая его, что-то настолько большое, что мысль скользила по нему, как палец по стене, не находя края. Оно на него не смотрело, оно просто было, всегда было, а он только сейчас нырнул достаточно глубоко, чтобы заметить.

Крупный шагнул ближе, и клинок пошёл вверх.

И что-то внутри Кая, сжатое, скрученное, намертво зажатое двадцать два года, распрямилось.

Толчок. Не руками: руки были прижаты к обломкам, и пальцы скребли бетон. Чем-то другим.

Пружина.

Крупного оторвало от пола, пронесло четыре метра и вбило спиной в стену, и стена треснула. Лучевая, с арматурой, рассчитанная на нагрузку перекрытий, она разошлась от одного тела, брошенного невидимой рукой. Крупный сполз на пол и остался сидеть, а клинок отлетел, зазвенел и закрутился на бетоне.

Двое других упали не как от удара, а как от ударной волны: развернуло, подбросило, впечатало в бетон. Автомат выпал и лязгнул, женщина охнула и замерла.

Воздух потрескивал, и мелкие голубые искры плясали между обломками, как статика перед грозой. Запах медный, острый, как от горелой проводки. Привкус во рту: металл и кислота. Кровь текла из носа, ползла по губе и по подбородку, тёплая и густая, и её было много.

И на долю секунды, меньше удара сердца, Кай увидел. Не глазами, чем-то поверх глаз, сквозь них. Трое на полу были тёмные, скрученные, как мокрые тряпки, выжатые и снова намотанные, и внутри каждого сидело что-то красное и голодное. Не их. В них. Присосавшееся, впившееся, жадно пьющее.

Зрение мигнуло и погасло, и мир вернулся: звуки, пыль, боль. Кай стоял, прижавшись спиной к завалу, и руки у него тряслись не от страха, а от чего-то другого, незнакомого, как после лихорадки, когда тело перегорело и отказывается слушаться. У стены застонал крупный.

Кай побежал.

Боковой коридор, ещё один, поворот, развилка, поворот, прочь от тупика, прочь от троих на полу, прочь от того, что он сделал.

Он боялся их.

Себя больше.

Ноги несли сами, в висках пульсировала тупая боль, как нарыв, и пятна перед глазами не уходили. А внутри то, что толкнуло, никуда не делось: притихло, свернулось, затаилось, как мышца, которая впервые сработала и теперь ждёт следующей команды.

Конвейер. Сирена. Стена. Знаки на коже, от которых слезились глаза, и красное внутри. И толчок, невидимый, невозможный. Чем?

Кай свернул за угол и налетел на людей. Крик, чей-то кулак мелькнул у лица, Кай отшатнулся и поднял руки.

— Не стреляйте! Я с мануфакториума, со сборочной линии.

Голос сорвался, горло драло от пыли.

Их было двенадцать, и десять из них гражданские, рабочие, серые комбинезоны, серые лица: женщина прижимала к себе мальчика лет восьми, закрывая ему глаза ладонью, старик сидел у стены и баюкал руку с распухшими пальцами и запястьем под неправильным углом. Двое солдат ОПС в бронежилетах, лазганы наперевес. У первого лычка капрала, шрам через бровь, глаза красные от пыли и дыма. У второго молодое лицо и трясущиеся руки, мальчишка, едва ли старше самого Кая.

Капрал окинул его взглядом: комбинезон, заводской жетон на груди, кровь на подбородке.

— Откуда ты и с какого сектора? — Ствол лазгана не опустился.

— Сектор тринадцать-бета. Стену проломили. Стреляли во всех.

— Знаю. — Капрал сплюнул. — Повсюду. Идём вверх, к эвакуационным шлюзам. Руки есть, пригодишься.

Кай кивнул и встал в строй, если это можно было назвать строем: двенадцать перепуганных людей и два солдата, которые знали не больше остальных. Капрал шёл впереди, молодой замыкающим.

Коридор вывел в жилой сектор: панельные стены, тусклые люм-полосы, двери жилых ячеек, некоторые распахнуты. В одной перевёрнутый стол, разбитая посуда, детский башмак у порога. В другой кровь на полу и тело дальше, лицом вниз. Никто не остановился. Женщина крепче прижала мальчика, но мальчик молча отвёл её руку и посмотрел сам.

Кай шёл и старался дышать ровно, и не получалось. Боль отступала медленно, но под ней поднималось новое, незнакомое, и это была не мысль, а ощущение: как если бы всю жизнь были заткнуты уши, и вдруг затычки выдернули, и мир стал слишком громким.

Чужие эмоции. Он их слышал, не свои, чужие. Страх женщины, острый, тонкий, звенящий. Тупая боль старика, серая, тяжёлая, как камень в кармане. Злость капрала, горячая, красная, сжатая в кулак. Двенадцать человек, двенадцать источников, и все гудели одновременно, как расстроенные струны. Кай стиснул зубы, кулаки, виски.

Тише. Тише.

Гул не ушёл, но стал глуше, словно между ним и остальными встало мутное стекло. Тонкое, но лучше, чем ничего.

Три яруса вверх: аварийная лестница, транспортный узел, снова коридоры. Капрал вёл уверенно, ориентируясь по табличкам и маркировке на стенах, а Кай запоминал направление: северо-запад и вверх, к куполу, к шлюзам. Стрельба шла где-то далеко, за десятками стен, глухие удары были ближе, и пол подрагивал от чего-то крупного, что не было ни обвалом, ни прессом. Что-то, чему Кай не мог подобрать звука из прежней жизни.

На перекрёстке капрал поднял кулак, группа встала, и он прислушался. Тихо, только далёкий ритмичный грохот.

Капрал кивнул молодому солдату и указал на левый коридор. Тот качнулся вперёд, быстрый взгляд за угол, два шага.

Нет.

Вспыхнуло изнутри, как разряд. Не мысль — знание, абсолютное и мгновенное. За углом смерть: стволы, направленные в проём, пальцы на спусковых крючках, тени в тенях. Засада. Не интуиция и не догадка, а картинка, яркая и чёткая, как кадр, вырванный из будущего на одну секунду раньше, чем оно наступит.

— Стой!

Кай рванулся, схватил солдата за ремень и дёрнул назад, и тот споткнулся и упал на колено. Очередь прошила воздух в том месте, где мгновение назад была его макушка.

Пули ударили в стену напротив, выбив бетонную крошку. Капрал среагировал: рухнул, вскинул лазган, выстрелил трижды в проём, и красные лучи прожгли пыль. Крик за углом, потом ещё один, потом тишина.

Молодой солдат лежал на полу, белый, как известь, и смотрел на Кая снизу вверх.

— Откуда ты знал, что они там? — Голос сел, и вопрос вышел почти шёпотом.

Кай не ответил, потому что ответа у него не было. Капрал вернулся, проверив коридор: двое мёртвых за углом, те же самые, подульевая одежда, знаки на коже.

Капрал посмотрел на Кая долго и оценивающе, не поблагодарил, только кивнул.

— Пойдём другой дорогой, этот проход теперь мёртвый. — Капрал уже разворачивался, не дожидаясь, поймут его или нет.

Группа двинулась дальше, и молодой солдат шёл рядом с Каем и посматривал на него, не с благодарностью, а с настороженностью и с вопросом, который не решался задать. Кай его не винил.

Балкон нашёлся ещё двумя ярусами выше: обзорная площадка для технического персонала, выходящая на внутреннюю полость улья. Капрал вывел группу туда, потому что дальнейший путь к шлюзам шёл через переходную галерею и нужно было проверить, цела ли она. Капрал толкнул дверь и вышел первым, Кай следом.

Улей горел.

Половина. Средние ярусы от промышленной зоны и дальше на запад были затянуты чёрным дымом, и сквозь дым прорывалось пламя. Горели целые кварталы, жилые блоки, транспортные узлы, мосты между секциями, и яркие точки огня рассыпались на километры, как рана, залитая оранжевым. Внизу, в провале между ярусами, дым клубился густым тяжёлым слоем.

Далёкая стрельба слилась в сплошной треск, как ткань, которую рвут, а взрывы шли глухие, утробные, и от них балкон подрагивал под ногами. И голоса: тысячи голосов, слитые расстоянием в один монотонный, ровный стон. Кто-то из гражданских за спиной тихо заплакал. Капрал смотрел на галерею: цела, пройти можно.

Кай посмотрел вверх. Купол улья, в километрах над ними, обычно был стальным небом, мертвенно-серым, тусклым, ровным. Сейчас в нём зияли пробоины, рваные дыры с оплавленными краями, и через них тянулись столбы дыма наружу, в настоящее небо. Настоящее небо. Впервые в жизни Кай видел его: узкие рваные куски между оплавленными краями металла.

Небо было не того цвета.

Не синее, не серое, не чёрное. Промышленный смог всегда красил горизонт в жёлто-бурый, Кай знал это со слов тех, кто работал на внешних ярусах. А за пробоинами в куполе было другое. Лиловый, густой, нездоровый, как синяк на третий день, с прожилками, розовыми и алыми, пульсирующими, которые ползли по небу, как вены под кожей больного.

Небо двигалось.

Кай отступил от перил. Во рту стоял привкус меди и кислоты, тот же, что в тупике, тот же, что после толчка.

Внизу горел мир. Вверху что-то, чему у него не было названия, вползало в реальность.

Глава 2

Капрал кивнул на галерею.

— Галерея цела, пройдём. — Капрал уже переступал порог. — Двигаемся, пока держится.

Кай оторвался от перил, и в висках стучала кровь, тупо и мерно, как второй пульс. Лиловое небо осталось за спиной, когда он шагнул в галерею вслед за остальными, а перед глазами плыли зелёные пятна.

Переходной мост между секциями: стальной каркас, стеклянные панели по левой стороне, низкий потолок. Половина панелей осыпалась, и осколки хрустели под подошвами. Сквозь пустые рамы тянуло гарью, тяжёлой, маслянистой, с привкусом горелой изоляции и чего-то хуже, сладковатого, от чего сводило горло. Внутренний провал улья дымился внизу, подсвеченный рыжими пятнами пожаров, разбросанных по ярусам на километры.

Двенадцать человек гуськом: капрал первым, лазган поперёк груди, за ним старик, баюкающий сломанную руку, женщина с мальчиком, рабочие в серых комбинезонах, чьих имён Кай не знал. Замыкающим шёл молодой солдат, тот, которого Кай дёрнул за ремень.

Молодой не отводил глаз, и Кай чувствовал его так же, как остальных: настороженность, колючая, липкая, смешанная с чем-то ещё. Не страх и не благодарность, а ожидание, как перед вторым ударом.

Галерея вывела к транспортному узлу, а за ним начинались коридоры верхнего среднего яруса, широкие, шестиметровые, рассчитанные на пересменку трёх мануфакториумов.

Народ.

***

Людской поток ударил, как стена.

Тысячи: серые комбинезоны, зелёные бронежилеты, гражданская одежда, чей-то белый медицинский халат в бурых пятнах. Все двигались в одну сторону, вверх, к куполу, к эвакуационным шлюзам, и коридор шириной в шесть метров не вмещал столько тел. Давка шла не бесформенная, а направленная и упрямая, как вода в трубе.

Капрал вклинился, расталкивая плечом, и группа просочилась следом. Кай сделал два шага и остановился.

Накрыло.

Накрыло не звуком и не запахом, а тем третьим, что прорвалось в цеху, когда от Деккера понесло кислым жаром. Только Деккер был один, а здесь тысячи.

Страх, тысяча оттенков одного и того же. Острый, звенящий, тонкий, как нить: женщина прижимает ребёнка к груди. Тяжёлый, серый, как камень на дне: пожилой техник идёт, не поднимая глаз. Белый, слепой, захлёстывающий: подросток прижался к стене, рот открыт, зрачки точечные. Красный, рвущий, злой: солдат, выставив лазган, бормочет: «Пропустите, пропустите, Трон вас раздери».

Тысяча источников, тысяча открытых печей, и Кай стоял между ними без кожи. В висках встало давление, горячее, влажное, физическое, будто череп заливали расплавленным свинцом изнутри. Колени подогнулись, пол качнулся, и зелёные пятна перед глазами расплылись в сплошную муть.

Чья-то рука схватила за ворот комбинезона и рванула вперёд.

— Не вставай тут! — Капрал. Набухшие жилы на шее. — Затопчут и не заметят.

Кай пошёл, стиснув челюсти и кулаки. Стекло, которое он выставил между собой и чужими мыслями в коридоре, треснуло, лопнуло и осыпалось.

Всё хлынуло разом: страх, горе, ярость, боль, не его, чужие, сотен людей сразу. Каждый нёс своё, и каждое попадало в Кая, как камень в открытую рану. Старик рядом терял жену и не знал, жива ли. Женщина в толпе считала детей и не досчитывалась одного. Солдат впереди нёс осколок в бедре и боялся не боли, а того, что упадёт и затопчут.

Кай знал это. Не хотел знать. Знал.

Стиснул зубы. Стена. Стена. Не каменная и не стальная, а из тишины: внутри я, снаружи всё остальное.

Секунда, две, и стена рухнула: всхлип ребёнка пробил её насквозь, Кай вздрогнул, и тишина рассыпалась. Снова стена, снова тишина, три секунды, и снова рухнула.

Снова.

Шёл: левая рука по стене, правая прижата к виску. Спина капрала мелькала впереди, как знак, за который Кай держался глазами. Метр, три, десять, перекрёсток, подъём, лестница. Чужой локоть в рёбра, чужая спина в лицо, запах пота, чеснока и страха.

Мальчик лет пяти стоял у стены один и не плакал, просто стоял и смотрел на ноги проходящих. Кай зацепил его и наткнулся на тишину, не пустую, а оглушённую: ребёнок перестал понимать, что происходит, и разум захлопнулся, как створка раковины. Женщина из группы, в рабочем фартуке, нагнулась и подхватила его, и мальчик не сопротивлялся, обмяк на руках.

Тринадцать, а с Каем четырнадцать.

Ещё лестница, ещё коридор, и дым гуще. Горло драло, и Кай кашлял вместе со всеми. Впереди, за тремя поворотами, стояло красное зарево и треск, ровный, как рвущаяся ткань: массированная стрельба. Позади, ярусом ниже, шли тяжёлые удары, от которых подрагивал пол, и это были не обвалы. Что-то крупнее шагало там внизу и не торопилось.

Подъём: пандус для технических тележек, пологий, широкий, забитый людьми. Толпа замедлилась и встала, потому что впереди был затор: перевёрнутая грузовая платформа перегородила проход, и солдаты ОПС пытались её сдвинуть.

Удар в потолок: ферробетон лопнул, и секция метров в восемь рухнула поперёк пандуса, и не от бомбы: пожар ярусом выше раскалил арматуру, и бетон не выдержал: пыль стеной, крошка в лицо, лязг. Толпа отхлынула: вскрики, мат, давка назад. Капрал рухнул на колено, прикрыл лицо, поднялся и оглядел завал.

— Шлюзы за ним. — Сплюнул бетонную крошку. — Другой дорогой.

Посмотрел на маркировку: зелёные буквы на стене, выцветшие, едва читаемые. «Сектор 7-Гамма. Промзона. Расконсервация не одобрена».

— Через мёртвый сектор. — Капрал ткнул большим пальцем себе за плечо. — Дальше, но проходимо.

— В смысле совсем мёртвый, без людей? — Молодой солдат, и голос натянут, как проволока.

— Законсервирован лет тридцать назад. Оборудование вывезли, людей переселили. Только крысы. — Капрал развернулся к группе. — Там нет стрельбы. Это главное.

***

Мёртвый сектор начинался за переборкой с ржавым штурвалом запора. Молодой провернул штурвал, металл визгнул, и затвор подался. На ободе была выбита дата: 958.M41, почти тридцать лет без обслуживания, а механизм работал. Строили на века, или строители не верили, что кто-нибудь вернётся.

Воздух за переборкой был другой, затхлый, неподвижный, спёртый, не горький от дыма, а пыльный, с кислым запахом старого металла и сырости. Тишина: ни сирен, ни стрельбы, ни топота тысяч ног. Единственная уцелевшая люм-полоса из трёх давала жёлтый, нездоровый свет, остальные две сдохли годы назад.

Чужой страх отступил, не исчез, но стена, которую Кай выкладывал в толпе по камню, здесь встала сама, просто потому что вокруг почти некого было слышать. Четырнадцать человек, и этих он мог терпеть. Вдох, и впервые за час воздух пошёл без стекла в горле.

Мёртвый сектор был огромен: промышленная зона на три мануфакториума, опустевшая, когда производство перевели на нижние ярусы, ближе к сырью и дешевле в обслуживании, стандартная оптимизация. Людей переселили, оборудование вывезли, что могли, и остались каркасы: скелеты прессов, пустые рамы конвейеров, опоры кран-балок, которые было дешевле бросить, чем демонтировать. Всё покрылось налётом ржавчины и белёсым лишайником, пахнущим сырой тряпкой, а конденсат капал с потолка ровно и ритмично: кап, кап, кап. Метроном пустоты.

Крысы: шорох в темноте за рамами, мелкие, осторожные, серые. Не подульевые твари размером с кошку, которыми пугали детей наверху, а обычные, расплодившиеся без людей. Мальчик-найдёныш на руках у женщины повернулся на звук, впервые шевельнувшись с тех пор, как его подобрали.

Группа шла молча, и шаги приглушал пол, мягкий под слоем пыли, как ковёр. Капрал вёл по маркировке, сверяясь с табличками на переборках, где стояли давно ничего не значащие названия цехов: «Штамповочный-3», «Участок термообработки», «Склад готовой продукции, секция Ж».

Четвёртый цех, пятый, и каркасы машин громоздились в темноте, как кости вымерших зверей. В одном углу крыса сидела на остатках пульта управления и смотрела на людей чёрными бусинами глаз, и не убежала: она не видела людей тридцать лет и не знала, что их нужно бояться.

В шестом цеху Кай остановился. Стена, правая, бетонная, без облицовки, и на ней тёмное пятно, не сырость и не лишайник. Силуэт: тень человека с раскинутыми руками, выжженная на бетоне, края чёткие и ровные, копоти нет. Не пожар это сделал.

— Не смотри туда и не задерживайся, — сказал капрал, не оборачиваясь.

Кай не послушал: второе пятно, третье, а в следующем цеху четвёртое и пятое, рядом, большое и маленькое. Взрослый и ребёнок, если он правильно читал контуры. Рядом с пятым силуэтом стена оплыла: ферробетон потёк, как стеарин, и застыл бугристыми наплывами. Температура, способная расплавить ферробетон, должна была спалить весь ярус, но стены стояли и потолок был цел. Только пятна. Только тени.

— Что здесь произошло? — прошептала женщина в фартуке. Найдёныш на её руках спал, зарывшись лицом ей в плечо.

Никто не ответил.

Кай коснулся стены рядом с оплавленным наплывом, и бетон был холодный, но там, где шершавая поверхность переходила в гладкий натёк, пальцы зацепили другое. Не температуру, а отпечаток, слабый и тающий, как запах, который уже почти выветрился, но ещё угадывается. Ужас, чужой и мёртвый, ужас человека, который горел и не мог потушить себя. Кай отдёрнул руку.

Тем же нутром, которое учуяло страх Деккера и увидело красное внутри культистов, Кай знал: здесь кто-то вспыхнул. Как он в тупике, только не толчком, а жаром, и он не удержался и горел, пока от него не осталась тень на стене.

Мог быть он. Может ещё быть.

— Дренник, не отставай! — Капрал, уже далеко впереди. — Держи темп.

В кармане хрустнула записка Лии, мелкие косые буквы, карандаш, записка из другой жизни, написанная рукой сестры, которая не знала, что к середине смены мир расколется. Кай не стал доставать, только прижал руку к карману и нащупал бумагу через ткань.

Живые. Верхний ярус. Далеко от стрельбы. Живые.

Повторял, как молитву, которой не знал.

***

За мёртвым сектором: свет, голоса и запах живых людей. Баррикада: мешки с песком, листы обшивки, два солдата ОПС, лазганы наведены на проём.

— Стой на месте! — Ствол из-за мешков не шевельнулся. — Свои или как?

— Двадцать второй патрульный. Четырнадцать голов, двое вооружённых.

— Проходите. Мануфакториум «Сигма-9», сборный пункт. Комендант Бракко.

За баррикадой был коридор, освещённый нормально, в полный свет люм-полос, ещё одна перегородка, ещё солдаты. Организация: кто-то здесь ещё держал структуру. Вокс-передатчик хрипел на тумбе, и голос из динамика перечислял позывные и номера секций: «...четырнадцать-бета, потерян. Двенадцать-альфа, удерживаем. Девять-гамма, контакт, запрашиваем подкрепление...» Монотонный, ровный, голос человека, отработавшего смену и дорабатывающего вторую.

Капрал задержался у передатчика, и из бокового прохода вышел сержант ОПС, крупный, рыжий, с перевязанным предплечьем. Кровь пропитала бинт, но он не обращал внимания и подошёл к капралу.

— Вы откуда пришли и сколько вас? — Бинт на предплечье сержанта разошёлся, и он прижал его большим пальцем, не глядя.

— Тринадцать-бета. «Варда-7». Стену проломили, стреляли в цехе.

— По всему среднему ярусу то же. — Сержант потёр лицо грязной ладонью. — Капсулы пробили купол в шести точках. По двадцать-пятьдесят рыл в каждой. И подулье полезло: культисты, может, тысячи.

— И что, одни только культисты? — Капрал не поверил и не стал этого скрывать.

Сержант покачал головой.

— Предатели-гвардейцы. Бывший шестой резервный, по слухам. Оружие имперское, тактика имперская, форма срезана, но выучка видна. — Пауза. — И ещё. С нижних ярусов докладывают о... гигантах. В броне. Не наша броня. Тяжёлая, с шипами. Болтерный огонь. Один такой положил два отделения на подходе к промзоне двенадцать.

— Сколько этих гигантов насчитали? — Капрал понизил голос, хотя рядом никого не было.

— Не знаем. Может, десяток. Может, больше. Гвардия на орбите, 44-й Велтарисский. Десант ждём. Часы, может, сутки.

Капрал выругался, коротко. Сержант понизил голос, но мёртвая акустика коридора несла слова дальше, чем он рассчитывал, а Кай стоял в стороне, у стены.

— Ещё кое-что. Не бой. Другое. Доклады с нижних ярусов. Люди... ломаются. Огонь без источника. Стены плавятся. Крики из запертых комнат, а внутри никого. — Сержант замолчал. Потом, тише: — Один патруль нашёл женщину, которая висела в полуметре от пола. Глаза белые. Температура тела за семьдесят. Когда подошли, она... лопнула. Как перегретая труба. Трое из патруля в медотсеке, один не встал.

Тишина.

— И что это тогда такое? — спросил капрал.

— Командование говорит «побочные эффекты вторжения». Что бы это ни значило. Комендант Бракко запретил обсуждать при гражданских.

«Побочные эффекты». Кай прижался спиной к стене, и руки у него тряслись. Женщина парила. Глаза белые. Лопнула. Тень на стене мёртвого сектора, оплавленный бетон, мать и ребёнок.

Это то, что случилось с ними. То же, что случилось с ним у завала, только он толкнул, а они сгорели. Вспыхнули и не удержали, не смогли или не успели. Мог быть он. Мог лопнуть. Мог расплавить стену. Мог стать тенью на бетоне.

Кай посмотрел на свои руки, грязные, в масле и пыли, с бурыми корками засохшей крови из носа и мозолями от затворных рам. Обычные руки, шесть лет конвейера, руки, которые три часа назад швырнули человека в стену без прикосновения. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Сержант повёл капрала к коменданту, группа потянулась следом, и Кай оттолкнулся от стены и пошёл последним. Молодой солдат оглянулся, и глаза их встретились. Молодой знал: не что именно, но знал, что Кай не просто везунчик с конвейера. Засада за углом, крик за секунду до выстрела.

Молодой отвернулся первым.

***

Мануфакториум «Сигма-9» когда-то штамповал жестяные кожухи для вентиляционных систем, тысячи одинаковых коробов, ярус за ярусом, год за годом. Конвейеры сдвинули к стенам, пространство расчистили, и получился зал метров в шестьдесят длиной, с потолком в два человеческих роста, набитый людьми.

Сотни, может, больше: сидели на полу, на свёрнутых одеялах, на обломках деревянной тары, стояли у стен, лежали. Дети плакали, старики молчали, кто-то бормотал молитвы механически и привычно, как руки работают на конвейере: «Император, защити, Император, укрепи, Император, не оставь...» Запах пота, гари, мочи, гнилой воды из лопнувших труб.

Кай вошёл, и мир обрушился.

Не стены и не потолок, а мир внутри, тот, который он всё ещё не мог назвать и не мог закрыть. Сотни человек, и каждый кровоточил прямо в него. Горе, боль, тупое оцепенение, которое хуже ужаса, потому что ужас хотя бы двигает ноги.

Вцепился в дверной косяк и выставил стену, бетонную и толстую, как переборка мёртвого сектора. Три секунды, пять, семь, и стена дышала и трещала, но стояла. Чужой всхлип пробил её и отступил, волна горя накатила и откатилась, а стена стояла.

Кай открыл глаза и выпрямился, и зал перед ним гудел, стонал, бормотал и плакал, но всё это осталось за стеной, приглушённое и далёкое. Жар за закрытым окном.

Шагнул внутрь.

***

Медпункт: два раскладных стола и ящик с бинтами, слишком громкое слово для того, что было. Фельдшер, женщина лет пятидесяти с жёсткими серыми волосами и руками без тремора, перевязывала раненых одного за другим, методично, без лишних слов. «Сюда. Руку. Терпи. Следующий».

Кай встал рядом.

— Помочь чем-нибудь? Руки есть. — Кай сказал это раньше, чем решил.

Фельдшер окинула его взглядом: комбинезон, жетон, засохшая кровь на подбородке.

— Бинтовать умеешь хоть немного?

— Нет, никогда не пробовал.

— Научишься. Тампон прижимаешь сюда, держишь, пока скажу. Антисептик в правой сумке. Бинт в левой. Не путай.

Работа простая, понятная, телесная: руки заняты, и рассудок занят последовательностью: тампон, прижать, антисептик, бинт, закрепить. Держать стену легче, когда есть на чём сосредоточиться. Ожоги, порезы, переломы. Старик с нижнего яруса, обе голени в крови: шрапнель из разорвавшейся трубы, семь осколков, фельдшер вытаскивала пинцетом, Кай прижимал тампоны, один за другим. Старик не кричал, стискивал зубы и смотрел в потолок, и от него шло терпение, тяжёлое, каменное, привычное. Человек, который всю жизнь терпел и не собирался прекращать.

Девочка лет двенадцати, рваная рана на плече, и осколок стекла сантиметров семь торчал из мышцы, как зуб. Фельдшер вытащила его пинцетом, одним точным движением, девочка вскрикнула, и Кай прижал тампон. Кровь горячая, чужая, живая, и детская боль прошла насквозь, тонкая, острая. Кай не отнял руки.

— Всё, — сказал Кай. Сам не знал, кому. Девочке. Себе.

Через руки прошли двадцать шесть человек, и Кай считал не специально, считалось само, как автоганы на конвейере. Двадцать шесть ран, двадцать шесть историй, двадцать шесть чужих болей, и каждая проникала через стену, оставляла след и уходила. К двадцатому Кай научился не вздрагивать.

Двадцать седьмым был мужчина средних лет без ран. Сидел, сложив руки на коленях, и смотрел сквозь стену. Глаза открыты, зрачки на месте, но за ними ничего.

— Где у тебя болит? — спросила фельдшер.

Мужчина не ответил.

Кай присел рядом, и сквозь трещину просочилась пустота, не страх и не горе. Пустота, как выгоревший дом: стены стоят, внутри зола. Этот человек потерял всё, что имело значение, и то, что осталось, не складывалось в человека.

— Отведи к стене, — сказала фельдшер тихо. — Уложи. Накрой, если найдёшь чем.

Кай отвёл его, нашёл кусок упаковочной ткани и накрыл. Мужчина лёг, отвернулся и замер, дышал и больше не делал ничего. Кай выпрямился, и руки у него были в чужой крови, а стена держалась. Минута, две, может, пять: счёт сбился.

Фельдшер посмотрела на него, первый раз за час не на пациента.

— Иди поешь. Толку от тебя мёртвого.

***

Раздача: солдат у дальней стены выкладывал на стол металлические кружки и серые брикеты, и очередь стояла тихая, покорная, привычная. Очередь в улье знакомее молитвы.

Кай получил кружку воды и брикет. Кружка стандартная, армейская, штампованная из жести, рифлёная по ободу, чтобы не скользила в мокрых пальцах. На донце клеймо: «ВМП-44/III», год производства, номер партии. Сорок четвёртый Велтарисский, третья рота, ротное имущество из эвакуационного комплекта. Тысячи таких, все одинаковые, все со слабым привкусом железа, который перебивал вкус воды.

Вода тёплая, застоявшаяся, с привкусом хлора и ржавчины, и после дыма, пыли и часов с драным горлом это было лучшее, что он пил в жизни. Сел у стены, спиной к холодному металлу, колени к груди. Брикет жевался, как мокрый картон, безвкусно и питательно. Калории, и тело их требовало, а рассудок не спорил.

Капрал нашёл коменданта, группу расформировали и определили места: гражданские налево, раненые к медпункту. Молодой солдат и капрал ушли к периметру, и молодой напоследок коротко оглянулся на Кая, потом отвернулся и зашагал, не оборачиваясь. Кай остался у стены один, впервые за весь день один, если не считать сотен людей вокруг, приглушённых до терпимого гула.

Записка.

Вытащил из кармана клочок упаковочной бумаги, мятый, влажный от пота, и буквы расплылись на сгибах, но ещё читались. «...настоящий бальзам, а не мазь. Если можешь». Полторы недельных пайки, аптека на тридцать втором уровне.

Тридцать второй горел, Кай видел этот пожар с балкона.

Сложил записку, убрал, провёл ладонью по лицу. Сухой. Далёкий удар, стены дрогнули, и с потолка посыпалась пыль. Кто-то вскрикнул, молитва в углу сбилась и начала сначала. «Император, защити...»

Кай закрыл глаза. Открыл. Закрыл.

***

Ночь в улье условна: люм-полосы приглушили до тусклого оранжевого, часы на стене показывали двадцать третий час, комендант Бракко объявил тихий режим. Окрик «тише, тише» прокатился по залу волной и затих, увязнув в сотнях тел. Люди лежали, некоторые спали, большинство нет. Кашель, шёпот, стон раненого, детский всхлип, бормотание: «Император, укрепи...» Храп. Кто-то скулил во сне, тихо, тонко, по-щенячьи.

Кай лежал на полу, комбинезон расстёгнут до пояса, рука под затылком, а кружка стояла рядом, на расстоянии вытянутых пальцев, пустая, промытая, донцем вверх. Стена держалась, тонкая, полупрозрачная, но держалась. Чужой страх бился о неё, как прибой о мол, и откатывался. Глухо и терпимо, пока он лежал тихо и не двигался.

Закрыл глаза, и пришла темнота, и не обычная, не чернота под веками и не тьма неосвещённого коридора. Другая, глубже, та, которую он уже видел однажды, когда мир замолчал и он нырнул.

Океан.

Бесформенный, бесконечный, без поверхности и без дна. Не вода, а что-то более густое и более живое, пространство, которое дышало медленно, и каждый его вдох длился вечность. Далеко, очень далеко, что-то двигалось, громадное и размытое, как тень облака на дне моря. Оно скользило в глубине, и от его движения океан вздрагивал. Не волны, а смещения, течения, меняющие направление, закручивающиеся в воронки, которые схлопывались раньше, чем он успевал их разглядеть.

Оно не замечало его, не смотрело и не знало, что он здесь. Или знало и не считало важным, как человек не считает важной пылинку в воздухе рядом с лицом. Ближе, чем в прошлый раз, или Кай ушёл глубже.

Холод, и не температура: что-то в самом центре промёрзло, как металл на открытом ветру. Кай попытался отступить, всплыть, вынырнуть, но океан не отпускал, и течение несло его к громадной тени, медленно, лениво, неостановимо.

Нет.

Рванулся всем, что было, не телом и не мышцами, а тем другим, что однажды уже толкнуло, и швырнул себя вверх, к поверхности, к свету, которого не существовало.

***

Глаза открылись, и над ним был потолок, люм-полосы, приглушённые до оранжевого, запах пота, бетона и чужого сна. Комбинезон мокрый, прилип к спине, а сердце колотилось часто и мелко, по-птичьи. Кай сел, вдох, выдох, ещё раз.

Сон. Нервы. Просто сон.

Не сон. Он знал это так же точно, как знал про засаду за углом. Это то, куда он падает, когда закрывает глаза. И каждый раз глубже.

Потянулся за кружкой, и рука нашла пустоту. Кружка лежала рядом, на боку, смятая: жесть толщиной в миллиметр, рифлёный обод, клеймо «ВМП-44/III», всё скомкано в неровный металлический ком, как бумага, сжатая в кулаке.

Кай поднял её, тяжёлую и перекошенную: обод вдавлен внутрь, дно вогнуто, стенки смяты с четырёх сторон равномерно, будто кто-то сжал их невидимой ладонью. Его пальцы кружки не касались, руки лежали под затылком, и он спал.

Он это сделал во сне, тем, чему нет названия, тем, что ищет выход, даже когда рассудок не работает. Кай положил смятую кружку на пол.

Рядом, в метре, спал мальчик-найдёныш, свернувшись на куске упаковочной ткани и подтянув колени к подбородку. Маленький. Тихий.

Метр. Может, меньше.

Кай убрал руки под колени, стиснул, и до утра не закрыл глаз.

Глава 3

Утро пришло шумом, шорохом сотен тел, поднимающихся с бетонного пола одновременно. Кашель, стон, звяканье металла, ребёнок заплакал и тут же затих: чья-то рука зажала ему рот, чей-то шёпот: «Тише, тише, тише». Запах пота стал за ночь гуще, кислый, плотный, спёртый, и к нему примешивалось другое: моча, немытые тела, гнилая вода из лопнувших труб.

Кай сидел там же, где лёг, колени подтянуты, руки стиснуты под ними. Глаза открыты и не закрывались с ночи. Смятая кружка лежала рядом, жестяной ком с вдавленным ободом, и клеймо едва угадывалось в складках металла. Кай подобрал её и сунул под бедро, и никто не видел, и никому не было дела.

Мальчик-найдёныш шевельнулся, перевернулся на другой бок, не просыпаясь. В метре. Может, меньше.

Кай встал, и ноги затекли, колени хрустнули, по икрам побежали иголки. В висках пульсировало мерно и тупо, не боль, а её обещание. Стена, которую он выкладывал всю ночь, держалась, тонкая, мутная, и за ней гудели сотни чужих разумов, приглушённые до терпимого фона. Тревога, боль, усталость: утренний состав проще ночного. Люди привыкают ко всему. Особенно к аду.

***

Новые пришли к восьми.

Группа человек в двадцать, гражданские и трое солдат ОПС, один на носилках, грязные, обожжённые, с запахом, который Кай уже знал: горелая изоляция, бетонная крошка, кровь. Их провели через баррикаду и разместили у дальней стены. С ними пришли слухи.

— Верхние ярусы пока держатся. — Солдат с перевязанной щекой опустился у стены. — Нижние потеряли ещё ночью.

— Купол пробили в восьми местах, — возразил второй, поддерживая раненого под плечи. — Вчера было шесть.

— Западный шпиль отбили?

— Десант высадился, а мостов к нам больше нет. — Первый солдат прижал к щеке пропитавшийся бинт. — Они отрезаны наверху.

— На нижних горит зелёным, — сказала женщина с опалёнными волосами. — От света зубы болят.

— Хватит. — Солдат отвернулся от неё. — Наш дозор пошёл смотреть и не вернулся.

— А великана в броне кто-нибудь видел? — Старик на носилках говорил сквозь зубы.

— Видели то, что после него осталось. — Второй солдат поправил ремень носилок. — Этого хватило.

— Значит, слухи правдивые.

Кай слушал, стоя у медпункта, где фельдшер, та же, работала всю ночь: под глазами синяки, уголок рта дёргался, но пальцы двигались точно, как часовой механизм. Кай встал рядом, молча, взял бинт, и фельдшер кивнула. Раненые из новой группы: ожоги, осколки, перелом ключицы. Рутина: тампон, антисептик, бинт, руки заняты, стена держится.

Утром стена стала тоньше от чего-то нового. Кай прижал тампон к обожжённому предплечью старика и заранее знал, где сломана кость.

— Перелом лучевой, вот здесь. — Фельдшер провела пальцами по тому месту, которое уже выбрал Кай.

— Ты работал в медчасти? — спросила она, не убирая пальцев.

— На конвейере. Шесть лет.

— Тогда не угадывай, а слушай меня. — Фельдшер уже тянулась за шиной.

Чужая боль приходила отстранённо, через стекло: жар ожога, тупое давление сломанной кости, игла в ребре. Руки ложились туда, где болело, прежде чем пациент успевал показать.

Фельдшер заметила, ничего не сказала, поджала губы и продолжила работать. Тридцать третий за смену. Тридцать четвёртый.

Тридцать пятым оказался мужчина средних лет, крепкий, коротко стриженный, в комбинезоне верхнего мануфакториума: ткань плотнее, чем у среднеярусных, швы ровнее, и всё чистое. Слишком чистое для человека, пережившего сутки в горящем улье. Сел на край стола, улыбнулся фельдшеру.

— Мастер Кравен, штамповочный с сорок первого уровня. Ушиб, ничего серьёзного. Просто проверить.

Голос ровный, лицо открытое, нормальный мужчина и нормальное имя. Кай замер.

Кислота, привкус яркий, едкий, как оскомина от незрелого фрукта, и не во рту, а в том месте, которое чувствовало чужой страх и чужую боль. То, что исходило от этого человека, не было эмоцией, не было ни страхом, ни горем, ни усталостью. Неправильность. Фальшь, спрессованная и загнанная внутрь, как нарыв под здоровой кожей, и каждое слово и каждый жест звучали верно, а ощущались кисло.

Кай перевязывал руку женщине рядом, и пальцы работали сами: тампон, бинт, закрепить. А внутри всё выкручивалось от присутствия мужчины, от его сладкой улыбки и ровного голоса, под которыми пряталось что-то тухлое. Запястья: Кай скосил глаза, и рукава комбинезона были длинные, до кистей, а под левым, у запястья, из-под воротника что-то выглядывало, воспалённое, бурое, вырезанное в коже.

Не татуировка и не ожог. Те же знаки, что на культистах в мануфакториуме, от которых слезились глаза и раскалывался череп.

Мужчина повернулся к фельдшеру и приподнял руку, показывая «ушиб», и ворот комбинезона разошёлся на два пальца. На ключице, под тканью, уходя ниже, были ещё знаки, глубже и кровоточащие. Под комбинезоном угадывался тяжёлый прямоугольный бугор. Правая рука мужчины дрогнула у груди.

Кай бросился.

Тело метнулось раньше мысли. Два шага, левая рука вцепилась в чужое запястье, правая ударила в локтевой сгиб.

Хруст. Не чистый перелом, а что-то хуже: сустав вывернулся, связки лопнули, и к физической силе Кая примешалось другое, толчок, невидимый и короткий, как щелчок, которого Кай не контролировал и не заметил. Рука мужчины выгнулась под углом, которого не бывает.

Мужчина закричал, и из-за пазухи выпал предмет: жестяная коробка, перемотанная проволокой, с торчащими проводами. Самоделка. Коробка ударилась о бетонный пол и откатилась к ноге фельдшера, и фельдшер отпрыгнула, кто-то закричал, солдат от входа вскинул лазган.

Кай стоял над мужчиной и смотрел: сломанная рука, перекошенное лицо, стеклянные глаза, знаки на коже, пульсирующие, как живые. Инфильтратор. Культист, втёршийся в толпу беженцев и пронёсший бомбу через баррикаду. На два удара сердца зал замолчал.

Потом зал задышал.

***

— Откуда ты знал, что он прячет бомбу?

Фельдшер, и голос ровный, но в глазах другое.

— Увидел знаки. — Кай не поднял глаз от бинта. — На запястье.

— Ты двинулся раньше. До того, как он полез за бомбой. На секунду раньше. Я видела.

Кай не ответил. Вокруг сгущались люди, сотни глаз. Инфильтратора прижали к полу и связали обрывками кабеля, бомбу осторожно оттащили, и шёпот нарастал, как прибой: «Бомба, бомба, бомбу пронёс, чуть не взорвал, а тот парень, рабочий, как он…»

— Он заранее знал, что там бомба.

Голос из толпы, не крик, а шёпот, но Кай услышал его так, как услышал бы удар колокола.

— Он знал раньше. — Женщина в платке подтянула к себе ребёнка. — Бросился до того, как тот полез.

— И руку ему сломал. Одной рукой. — Голос мужской, из третьего ряда. — Ты видел, как она вывернулась?

— Я видел, своими глазами. — Кто-то ближе, и от него шло не любопытство, а холод.

— Это не сила. — Шёпот подобрался на шаг. — Это…

Пауза.

— Ведьма.

Старуха, сидевшая у стены, закутанная в одеяло, седые волосы, ввалившиеся щёки. Слово вышло из неё сухо, без злобы, как диагноз.

— Ведьма. Он ведьма.

Тишина другого сорта, и не удивление. Кай поймал её сквозь стену: волна, холодная, острая, хлестнувшая по залу, как порыв ледяного ветра. Сотни людей отступили, и не ногами, а внутри, там, где благодарность, тёплая и простая, только что занимала место, а теперь поселился ужас. Ведьма. В улье это слово значило одно: враг, не человек, тварь, нечто, от чего нормальные люди крестятся знаком аквилы и зовут солдат.

Рабочий из первого ряда попятился, за ним женщина, прижавшая ребёнка, за ней старик, которому Кай бинтовал предплечье час назад. Те же руки, те же глаза, только вместо боли в них стоял страх. Того, кто помогал. Того, кто только что спас.

— Стоять! — Голос от входа. — Стоять, никто не двигается!

Молодой солдат, тот самый мальчишка, которого Кай дёрнул за ремень у засады, лазган поперёк груди, палец вдоль скобы, стоял между Каем и залом.

— Этот человек обезвредил диверсанта. Он спас вам жизни. Всем. Разойдитесь.

Голос дрожал, но держался. Зал не шевельнулся.

— Ведьма, — повторила старуха, громче. — Мальчик, отойди от него. Он тебя заразит.

— Он меня спас час назад, — сказал молодой.

— Они все сначала спасают. — Старуха не повысила голоса, и от этого стало хуже. — Потом жгут.

Кусок арматуры ударил в стену в метре от Кая, брошенный из задних рядов, не сильно и не точно, скорее жест, чем нападение. Но за первым мог прийти второй. Кай посмотрел на молодого, на зал, на сотни лиц, в которых минуту назад читал боль и усталость, а теперь видел одно. Стена трещала от чужого страха, густого, липкого, направленного на него.

— Уходи, — тихо сказал молодой, не оборачиваясь. — Через дальний выход. Я задержу.

— Не надо. — Кай не обернулся. — Они всё равно не поверят.

Развернулся и пошёл к дальней стене, где тёмный проём технического коридора вёл наружу. Не бежал, а шёл, спина прямая, руки вдоль тела. За спиной гудел зал, шёпот, крики, бормотание. «Ведьма». «Ведьма». «Ведьма».

Порог. Коридор. Темнота.

Кай Дренник вышел в горящий улей. Один.

***

Ярусы горели тише, чем вчера.

Не потому что пожары утихли: тушить было некому и нечем, просто огонь проел то, что мог прожечь, и добрался до ферробетона и стали, которые не горели, а чернели и лопались от жара. Средний ярус выглядел как челюсть, из которой выбили половину зубов: жилые секции зияли провалами, переходные мосты обвисли, перекрытия просели. Тонкий дым плыл по коридорам, не густой, серый, с привкусом остывающего пластека.

Кай шёл.

Куда, он не знал: просто прочь, подальше от «ведьмы», от сотни лиц, в которых благодарность свернулась в ужас за одно слово. Подальше от стен, которые не выдержат, если он останется среди стольких. Стена держалась сама, и не потому что окрепла: вокруг никого. Чужой гул отступил, и Кай впервые за сутки остался наедине с собой.

С собой. С тем, что жило внутри.

Мёртвый жилой блок, двери распахнуты, вещи разбросаны: кто-то уходил быстро. Детская кроватка, перевёрнутая, рядом выгоревшая свеча, огарок в лужице воска, записная книжка на полу, открытая на последней странице. Почерк аккуратный, женский: «Святой Император, защити нас. Святой Император, не оставь». Последняя строчка оборвана, карандаш уехал вбок, оставив длинную черту. Женщина писала, когда стена рухнула, или пол дрогнул, или в коридор ворвались люди с ножами.

Кай перешагнул порог. Коридор, ещё один, и тела: двое, в рабочих комбинезонах, лицами вниз, у стены, тёмные лужи под ними, засохшие до корки, мухи. Запах, знакомый по мануфакториуму, сладковатый, тяжёлый, прилипающий к нёбу. Их никто не убирал, потому что было некому.

Промышленный коридор, широкий, с рельсами для транспортных тележек, и потолочные люм-полосы мигали в аварийном режиме: импульс, пауза, импульс. В тусклых вспышках коридор дёргался, как кадры старого пиктографа. Кай шёл, и внутри тихо гудело.

Нет. Не стена.

Он сам.

Без людей вокруг, без шума, без чужих эмоций, забивающих всё, как статика, чутьё работало иначе, острее и тоньше. Коридор не был пуст: в стенах, в полу, в перекрытиях жило эхо. Не звук и не мысли, а отпечатки, эмоциональные следы людей, которые прошли здесь часы назад, в панике, в давке, в ужасе. Стены впитали их крик и теперь отдавали его обратно, тихо, как камень отдаёт тепло после заката.

Кай остановился, положил ладонь на стену и закрыл глаза. Ударило. Толпа, тысяча ног, тысяча рук, давка, крик, запах пота и крови. Чей-то голос: «Дети, дети, где дети!» Женский вопль, оборванный хрустом. Автоматная очередь, далеко, близко, не разобрать. И поверх всего страх, тот самый, слепой, белый, безымянный, затопивший коридор от пола до потолка.

Всё это случилось давно, часы назад, может, ночь, и люди ушли, убежали, погибли. Но стены помнили, и Кай читал эту память, как читал чужую боль прикосновением. Открыл глаза, убрал руку. Дальше.

***

Переход между секциями, открытый, как балкон, и Кай вышел на него и остановился. Улей внизу дымился: средние ярусы, промышленная зона, чёрные каркасы мануфакториумов, обрушенные переходы, тусклые пятна огня. Далеко, на нижних ярусах, стояло зеленоватое свечение, то самое, о котором говорили беженцы, не похожее на огонь и не похожее ни на что.

Стрельба шла далёкая, рассеянная, не стихавшая ни на минуту с начала атаки. Вверху, через пробоины в куполе, висело лиловое небо, и прожилки стали гуще и ярче и пульсировали медленно, как вены.

Кай отвернулся и пошёл вниз, и это не был сознательный выбор, ноги несли сами: вниз по аварийной лестнице, через технический ярус, мимо закрытых переборок и вскрытых панелей, из которых свисали кабели, как вырванные жилы. Запах усиливался с каждым уровнем, гарь и тлен, и под ними что-то ещё. Медь. Кислота. Тот привкус, который Кай узнавал безошибочно, потому что означал одно: здесь недавно работало то же, что работало в нём.

Три яруса вниз, четыре, и промзона, полузаконсервированная: пустые рамы станков, пыль, крысиный шорох. Не мёртвый сектор из вчерашнего перехода, но похожий, заброшенный до атаки и забытый после. Кай остановился.

Изнутри дрогнуло, и чужие эмоции были тут ни при чём. Резонанс, как если бы кто-то ударил по струне на другом конце зала, и Кай поймал вибрацию через пол. Ни звука, ни мысли, что-то ниже и глубже, в том слое, где лежал океан.

Кто-то похожий. Рядом.

Пошёл на ощущение.

***

Цех с высоким потолком метров в шесть: прессовальный участок, станки демонтированы, остались бетонные фундаменты, торчащие из пола, как пеньки. Свет аварийный, одна люм-полоса из четырёх, и тени густые, подвижные в мерцании.

Трое.

Первый сидел у дальней стены, молодой, может, ровесник Кая, в рабочем комбинезоне, покрытом копотью. Раскачивался вперёд-назад, руки обхватили колени, глаза закрыты. С каждым движением по бетону за его спиной разбегались мелкие ветвящиеся трещины и сыпалась пыль. Изнутри шёл беззвучный утробный стон: ритмичное давление, похожее на удары кулака в запертую дверь.

Второй лежал в углу неподвижно, на спине, руки вдоль тела, лицо к потолку, глаза открыты. Глаз не было.

Впадины, обугленные, чёрные по краям и рыжие в глубине: что-то сожгло их изнутри, не наружу, а наизнанку, как перегоревшие предохранители. От тела не пахло горелым, только медью, остывшей и старой, как от монет, долго лежавших в кармане. Кай сглотнул, и на языке был привкус кислоты. Вот что случается, когда сила вырывается и не останавливается. Тени на стенах в мёртвом секторе, женщина, которая «лопнула», глаза, выгоревшие изнутри. Версии одного ответа на вопрос, который Кай боялся задать.

Третий стоял посреди цеха.

Горел.

И не метафора: огонь, синевато-белый, тихий, без треска и без жара на расстоянии, лизал кожу, волосы, одежду, но не сжигал, и кожа под ним оставалась целой. Он плясал по рукам и плечам и стекал с пальцев, как вода. Мужчина лет сорока, грузный, низкорослый, в остатках рабочей одежды, прожжённой до лохмотьев, стоял, запрокинув лицо к потолку.

Смеялся. Тихо, хрипло, и смех был не весёлый и не безумный, а смех человека, который перестал бояться, потому что бояться стало нечего. Огонь обнимал его, и мужчина стоял в нём, как в тёплой воде, и смеялся, потому что больше нечего было делать. Кай замер у входа, и внутри загудело от чужого резонанса: трое в цеху звучали, как он сам, только громче, грязнее, без контроля. Та же нота, расстроенная до хрипа. Раскачивающийся давил бетон стонами, мёртвый сжёг себя изнутри, а горящий не сжёг, но вывернулся наружу, и огонь не мог потухнуть, потому что вспыхивал заново с каждым ударом сердца.

Горящий повернулся, и глаза у него были белые, ни зрачков, ни радужки, молочная пелена, светящаяся изнутри. Огонь на его лице притих на секунду, прислушиваясь, и губы шевельнулись.

— Ты ведь тоже это слышишь, правда?

Не вопрос, а утверждение, и голос хриплый, обожжённый, но внятный.

Кай не ответил.

— Они нас видят. — Горящий склонил голову набок. Огонь перетёк с плеча на шею, облизал ухо. — Они идут.

— Кто идёт? Назови их.

Улыбка, широкая, белозубая, странно живая на лице, объятом пламенем.

— Все.

Раскачивающийся у стены замер, стон оборвался, трещины в бетоне перестали расти. Тишина. Абсолютная. Такая же, как перед нырком в океан.

Горящий вспыхнул.

Не огнём, чем-то большим. Реальность надломилась, как стекло под каблуком: звук, которого не бывает, треск тишины, разрыв того, что не должно рваться. Воздух в цеху стал горячим, потом ледяным, потом никаким, потому что на долю секунды воздуха не стало. Белая вспышка. Ослепляющая.

Кай на мгновение увидел тем зрением, которое пришло при первом выбросе и больше не возвращалось. На месте горящего пространство лопнуло: щель, узкая, рваная, размером с кулак, и сквозь неё протиснулось нечто. Не форма и не тело, а мокрая тень, сгусток темноты с зубами, блестящими и настоящими в нереальном теле. Тварь рванулась вперёд, к Каю, к раскачивающемуся, ко всему, что дышало, и от неё несло голодом, чистым, концентрированным, не животным, чем-то старше и проще.

Доля секунды.

Реальность вздрогнула, и стены цеха, бетон, сталь, воздух оттолкнули тварь, как тело отторгает занозу. Щель схлопнулась, тень с зубами растворилась, расплылась, истаяла, оставив после себя запах мокрой земли и гнили. Ударная волна. Кая подбросило, оторвало от пола и бросило спиной в стену за дверным проёмом. Удар выбил воздух из лёгких, затылок врезался в бетон, и искры в глазах, красные и белые, рассыпались и погасли.

Темнота.

***

Потолок. Другой, не цеховой: ниже, ближе, с ржавыми пятнами конденсата, кабели вдоль стены, тусклая люм-полоса. Технический коридор, и кто-то вытащил его из цеха, пока он лежал без сознания. Кай лежал на спине, и пыль оседала, мелкая, белёсая, покалывающая кожу. Затылок болел, в ушах стоял звон, монотонный и тонкий, а на языке был привкус меди и крови: прикусил щёку при ударе.

Попытался встать, руки подогнулись, и он упал обратно.

— Лежи и не дёргайся, если жить хочешь.

Женский голос, усталый, ровный, без сочувствия. Не просьба. Приказ.

Кай поднял взгляд, и над ним стояла женщина, невысокая, сухая, в тёмной потрёпанной одежде без знаков различия, и на широком поясе у неё висело оружие, не лазган и не автоган, а что-то другое, короткоствольное, незнакомой конструкции, с тускло-медным корпусом и гравировкой на стволе, слишком мелкой, чтобы разобрать отсюда. Лицо узкое, тёмное от загара и копоти, лет сорок, может, больше, и морщины у рта глубокие, привычные, как рубцы.

Один глаз. Правый: серый, жёсткий, пристальный. Левый: пустая впадина, закрытая полоской тёмной кожи. Повязка потёртая, давно ношенная, вросшая в лицо, как часть его. Не рана, а старая потеря, зажившая и принятая.

Кай смотрел на неё. И увидел.

Опять не глазами. Смутно, мерцающе, как отражение на воде.

Вокруг женщины стоял свет, не дикий, как огонь на горящем, и не грязный, как красное внутри культистов, а ровный и контролируемый, как лампа под абажуром: видно, что горит, но не ослепляет. Каждая линия чёткая, каждый контур замкнут. Корона дисциплинированного, спокойного света.

Ни у кого такого не было: ни у горящего с его неудержимым пламенем, ни у раскачивающегося с его давящими волнами, ни у мертвеца с обугленными глазницами. У этой женщины сила не текла, не рвалась и не хлестала через край. Она стояла. Как вода за плотиной. Зрение сорвалось, и осталось обычное: серый потолок, пыль, лицо с одним глазом.

— Если хочешь жить до завтра, — сказала женщина, — делай ровно то, что я говорю. Не больше. Не меньше.

Ответа не ждала, посмотрела в сторону цеха. Кай проследил за её взглядом: дверной проём, а за ним пусто. Горящего не было, и на его месте осталось пятно, обугленный бетон, оплавленный по краям, как тень на стене в мёртвом секторе. Раскачивающийся у дальней стены замер, голова набок, не шевелился, и жив он или нет, Кай отсюда сказать не мог. Мёртвый лежал там же, где лежал. Мёртвому было всё равно.

Женщина вернула взгляд.

— На ноги встать сумеешь? — Она уже смотрела в сторону коридора, будто ответ ничего не менял.

Попробовал: колени дрожали, виски горели, но ноги держали.

— Сумею, ноги держат.

— Тогда пойдём, тут оставаться нельзя. — Оружие на бедре качнулось, когда она перенесла вес.

— Куда ты меня ведёшь?

Один серый глаз, ни тепла, ни злости, одна оценка, как фельдшер смотрит на рану: что тут, насколько плохо, стоит ли тратить бинт.

— Тебя хочет видеть человек, которому отказывать нельзя.

Развернулась и пошла по коридору, не оглядываясь, шаг ровный, уверенный, оружие покачивалось на бедре. Кай постоял секунду. В ушах звон, в висках жар, во рту кровь, в кармане записка Лии, мятая, влажная от пота, за спиной цех с обугленным пятном, мертвецом и тишиной.

Впереди женщина с одним глазом и короной контролируемого света, которую Кай видел не глазами.

Пошёл следом.

Глава 4

Женщина шла быстро. Не оборачивалась и не проверяла, идёт ли он следом. Шаг ровный и экономный, как у человека, привыкшего к переходам по местам, где лишнее движение стоит жизни. Оружие на бедре покачивалось в такт: медный корпус, короткий ствол, потёртая рукоять с гравировкой, слишком мелкой, чтобы прочитать на ходу.

Кай шёл за ней, и затылок пульсировал тупо и размеренно, в ритме шагов. На языке стоял привкус крови: прикушенная щека набухла изнутри, и каждый глоток отдавал металлом. В ушах держался тонкий звон, оставшийся после взрыва, осевший и обжившийся, как конденсат на трубе.

Коридор, поворот, лестница вверх, два пролёта, ступени в бетонной крошке, перила сорваны. Пол под ногами скрипел от мусора: осколки стекла, куски штукатурки, что-то мокрое, во что Кай наступил и не стал смотреть. Свет мигал, половина люм-полос сдохла, вторая горела вполнакала, и тени на стенах не успевали лечь. Запах гари слабел, а запах сырости нарастал: бетон и ржавое железо, старая вода, лишайник. Они поднимались и уходили вбок, прочь от горящих секций, в старые жилые кварталы, где стены толще и потолки ниже.

Кай хотел спросить: куда, кто, зачем. Горло саднило от дыма и пыли, и от чего-то другого, от той сцены в цеху, где горящий вспыхнул и реальность треснула. Каждый раз, когда веки опускались, за ними стояла мокрая тень с зубами, рвущаяся сквозь щель в мире. Кай старался не моргать.

— Как тебя зовут хоть?

Она не обернулась и не сбавила шага, только перехватила поудобнее ремень на плече.

— Крайс. Фамилия, не имя, и другого тебе знать пока не надо.

Тишина, ещё коридор, уже и ниже. Из щели в обшивке дул ветер, пахнущий машинным маслом и горелым пластеком, а глубоко в теле улья стучала артиллерия, ритмичная и ровная, как фабричный пресс, только от фабричного пресса не дрожал пол.

— Ты как они? — Кай не знал, как это назвать. — Как горящий?

— Нет. — Одно слово, сухое, как щелчок затвора. Двадцать шагов молча. Потом: — Те сгорели. Я нет. Разница в этом.

Переход между секциями, стены обшиты листами ржавого металла, пол неровный, забитый мусором. С потолка капало в лужу, ровно, без пауз, и Крайс перешагнула её, не посмотрев, а Кай перешагнул за ней. Бумага в нагрудном кармане тёрлась о ткань при каждом шаге, и Кай не доставал её: знал наизусть, и от этого было хуже.

Крайс остановилась так резко, что Кай едва не влетел ей в спину, и ладонь её уже лежала на стене у самого угла.

— Здесь. Дальше молчи и держись за моей спиной. — Подбородком показала на облупленную дверь подъезда.

***

Жилой блок, стандартный, ульевой: шестиэтажный короб из ферробетона, двадцать ячеек на этаж, общий коридор, общий санузел, и таких в среднем ярусе тысячи. На фасаде номер трафаретом: 7-Г-1142, краска облупилась, цифры расплылись. Рядом на стене знак аквилы, намалёванный охрой, и под ним дата: 971.M41. Шестнадцать лет назад кто-то обновил знак, а больше никто не трудился. Обычное здание, ничем не отличается от десятков, мимо которых они прошли.

Крайс подошла к двери подъезда, стальной, стандартной, с вмятиной на уровне колена, и постучала. Не кулаком: пальцами, три быстрых удара, пауза, два. Дверь открылась, и за ней стоял человек в тёмном, без нашивок и жетона, с оружием на поясе и фонарём в руке, лицо плоское и спокойное. Скользнул взглядом по Крайс, по Каю, по коридору за их спинами, кивнул и отступил.

Кай шагнул внутрь.

И это был не жилой блок. Прихожую ободрали до бетона: стены голые, вместо дверей в жилые ячейки проёмы, завешенные тканью, а из-за ткани шли голоса, потрескивание электроники, бормотание вокс-аппаратуры. По коридору прошла вторая, женщина, короткие волосы, быстрый взгляд, и на ней не было ничего армейского и ничего полицейского, гражданская одежда, под которой угадывались контуры бронепластин. Третий стоял у лестницы, крупный, бритый, с лазганом незнакомой модели: длинный ствол, оптика, ложе с упором. Не серийное и не с конвейера «Варды», а что-то другое.

Эти люди не были солдатами. Солдат Кай видел: капрала, молодого, сержанта на сборном пункте. Те держали себя в руках, но несло от них тем же, чем от всех, страхом, тяжёлым и плотным, как пар над котлом. Эти другие, и Кай ловил это и сквозь стену: собранность, жёсткая и холодная, как стальной каркас, ни паники, ни сомнения. Страх у них был, но на привязи, и места за столом не получил. Хищники. Слово пришло само. Крайс провела его мимо двух проёмов с тканью, мимо бритого, который проводил Кая взглядом с затылка до пяток, вверх по лестнице, на второй этаж.

Здесь было шире: стены между ячейками снесли, и получилось помещение метров в тридцать. Стол в центре, на нём карта улья, большая, бумажная, испещрённая пометками красным и синим маркером, кварталы, ярусы, переходы, и часть пометок перечёркнута. Вокс-передатчик у стены, крупный, военного класса, с двумя катушками и клавиатурой шифрования, рядом второй, поменьше, и оба работали: из динамиков сочился голос, монотонный, перечисляющий позывные и координаты. Хрип. Статика. Голос. На доске у стены булавками приколоты фотографии: лица, символы, схемы коридоров. На одном снимке знак, вырезанный в плоти, знакомый до тошноты, и под снимком аккуратный почерк, слова на незнакомом языке.

Двое в помещении.

Первый стоял у стены справа, руки скрещены на груди, невысокий, широкоплечий, плотно сбитый, как промышленный пресс. Коротко стриженные русые волосы, лицо обветренное, с жёсткими чертами, будто вырезанными из дерева и не отшлифованными. На поясе пистолет, компактный, тяжёлый, в закрытой кобуре, и нож, длинный, прямой, в ножнах из тёмной кожи, прошитых двойным швом и потёртых до лоска там, где ложится ладонь. Нож, который носят не в снаряжении, а на себе, как часть тела. Глаза светлые и холодные, без эмоций и без любопытства. Правая рука лежала на рукояти пистолета. Не хватала. Лежала. Как лежит всегда. От широкоплечего не шло ничего, и это была не пустота, как от мертвеца в цеху, а контроль, ледяной и жёсткий. Этот человек держал свои эмоции глубже, чем Кай умел дотянуться.

Второй сидел на краю стола, болтая ногой, худой, жилистый, с быстрыми тёмными глазами и усмешкой, приросшей к лицу, как шрам. Одежда из кожи и грубой ткани, подульевый покрой: швы наружу, карманы под клапанами, всё подогнано, ничего не звенит. Руки в постоянном движении: пальцы перебирали что-то мелкое, крутили, подбрасывали, ловили.

Усмешка расширилась, и пальцы на секунду перестали крутить то, что крутили.

— О, — сказал худой. Голос быстрый, с подульевым говором, глотающим окончания. — Ещё одного нам притащили.

Повернулся к широкоплечему, не вставая, только развернув корпус.

— Сколько этот протянет, как думаешь?

Широкоплечий не ответил и не шевельнулся, только глаза сместились с Кая на худого и вернулись обратно.

— Не обижайся, новик. — Худой спрыгнул со стола, подошёл, протянул руку. Ладонь узкая, мозолистая, с тёмными полумесяцами под ногтями. — Нокс.

Рукопожатие вышло быстрое и крепкое, и ладонь оказалась сухой и жёсткой, как ремень.

— А тот, кто смотрит на тебя, как на бомбу с таймером, это Грейв. Не переживай, он на всех так смотрит.

Грейв не протянул руки. Он вообще не изменил позы, и Кай понял, что за всё это время тот не сдвинулся ни на палец.

Крайс прошла мимо обоих к вокс-передатчику, сняла наушник и послушала, и единственный глаз скользнул по Каю.

— Сядь вон туда и жди. — Наушник вернулся к уху. — Позовут.

— Долго ждать?

— Пока не позовут. — Крайс не обернулась. — Здесь это единственный ответ на такой вопрос, привыкай.

Кай сел на единственный свободный стул, деревянный, расшатанный, у стены напротив двери. Ноги гудели, в висках пульсировало, а руки, прижатые к коленям, подрагивали мелкой дрожью. Нокс вернулся на стол, и предмет в его пальцах оказался гильзой от крупнокалиберного патрона, обточенной и просверленной, превращённой в свисток, подульевая работа, зубило и терпение. Кай видел такие на нижних ярусах, где пацаны носили их на шнурках вместо аквилы, но этот был старый, затёртый до блеска, с царапинами на латуни, которые говорили о годах в кармане. Нокс крутил его в пальцах, как другие крутят монету.

— И откуда тебя такого вытащили? — спросил Нокс.

— Из цеха, четырьмя ярусами ниже. — Кай замолчал. Что сказать? Что забрёл сам? Что искал других, похожих? Что один из них взорвался?

— Там были другие. Такие, как я. — Кай услышал свой голос со стороны, ровный и чужой. — Один горел. Он детонировал.

Нокс кивнул без удивления, как человек, слышавший это не первый раз.

— Бывает. Тут это, считай, обычное дело. — Гильза перевернулась в пальцах и легла обратно.

Вокс бормотал, Грейв стоял у стены, Крайс слушала передатчик.

— Расслабься, новик. — Нокс подбросил гильзу-свисток и поймал, не глядя. — Тебя не сожгут. Пока. Тут не горят, тут работают.

— А кто решает, когда «пока» закончится?

— Не я и не ты. — Свисток лёг в ладонь. — И это, если подумать, единственная хорошая новость за твой день.

— И давно ты тут?

— Достаточно, чтобы перестать считать. — Гильза перевернулась и легла обратно. — Меньше, чем Грейв, больше, чем ты проживёшь, если будешь так пялиться на дверь.

— Я не на дверь.

— Ты на дверь, новик. Все сначала на дверь. — Нокс склонил голову набок. — Она, кстати, не заперта. Это самое смешное.

— И работают тут на кого?

Нокс открыл рот, набрал воздуха и не издал ни звука: гильза-свисток замерла у него между большим и указательным, и взгляд ушёл за плечо Кая.

Дверь за спиной открылась.

***

Кай почувствовал его раньше, чем увидел, и не звук шагов и не скрип петель, а изнутри, тем чутьём, которое ловило чужой страх и чужую ложь и не умело выключаться. Холод. Не температура и не враждебность, а закрытость, наглухо, как бронированная переборка, за которой горит свет, но ни луча наружу. Ни страха, ни сомнения, ни злости, ни сочувствия, ничего, что Кай мог бы прочитать. Только целеустремлённость, тихая, ровная, абсолютная, как гул реактора, который не замечаешь, пока не прислушаешься, а когда прислушаешься, понимаешь, что он давит всё.

Кай встал: тело подняло само, как встают перед мастером на пересменке.

Человек вошёл и остановился в дверном проёме, высокий, сухой, как вяленое мясо, из которого выпарили всё лишнее. Лет пятьдесят, может, пятьдесят пять: возраст не считывался однозначно, как у людей, которые стареют не от времени, а от того, через что прошли. Лицо узкое, резкие скулы, глубокие складки у рта, волосы тёмные, с проседью, убраны назад, глаза серые и спокойные. Они прошлись по Каю сверху вниз и снизу вверх: комбинезон, кровь на подбородке, дрожащие руки. Не задержались, двинулись дальше, на Крайс кивок, на Грейва кивок, на Нокса, и тот сполз со стола. Одежда тёмная, неприметная: длинная куртка из плотной ткани, высокий ворот, перчатки, не военная форма и не гражданская, что-то безликое, созданное, чтобы не запоминаться. Под курткой контуры бронепластин и кобуры. На груди, в тени ворота, знак: стилизованный череп, венчанный буквой «I», тёмное серебро на чёрном фоне, маленький, размером с монету.

— Это тот самый? — Голос ровный, тихий, без интонации. Не вопрос. Подтверждение.

— Он самый, — ответила Крайс. — Живой и, кажется, целый.

Человек подошёл к столу, сдвинул карту, не глядя, и посмотрел на Кая.

— Назови имя и место, где работал. — Перчатка легла на край стола.

— Кай Дренник. Мануфакториум «Варда-7», сборочная линия.

Кивнул, коротко, один раз, будто отметил строку в списке.

— Ты знаешь, что с тобой происходит?

— Нет. Совсем не знаю. — Кай услышал себя со стороны, и слова вышли пустыми.

— Но подозреваешь что-нибудь? — Ни нажима, ни интереса, будто спрашивал время.

Кай молчал, и тишина в комнате стала такой, что слышно было, как вокс переваривает статику. Потом:

— Я толкнул трёх человек. Без рук. Чем-то другим. И я чувствую. Людей. Что они боятся, что врут. Не могу это остановить.

Тишина. Человек смотрел на него не сочувственно и не враждебно, а как техник на механизм: что работает, что сломано, стоит ли тратить время.

— То, что с тобой происходит, называется одним словом. Ты псайкер. — Слово легло в комнату и осталось лежать.

Слово, которого Кай не слышал раньше. Или слышал, на краю сознания, в обрывке молитвы или проклятия, и не запомнил, потому что оно не имело к нему отношения.

— Латентный, уровень четыре, может, пять. Спящий. Таких, как ты, по всему улью были десятки. Ваш дар разбудила волна, которая пришла снизу, из-под улья. Большинство не пережили пробуждение. Вспыхнули, лопнули, сгорели. — Голос ровный, без акцентов, каждое слово на своём месте, как деталь в механизме. — Ты выжил.

Перчатка на краю стола сдвинулась на палец влево и легла ровно.

— Сейчас ты свеча в тёмной комнате. Всё, что живёт в темноте, тебя видит.

Мокрая тень. Зубы. Голод.

Кай сглотнул, и в горле было сухо и колко, как от бетонной пыли.

— Что это было? В цеху. То, что полезло через…

— Об этом не сейчас. — Отрезал, как ножом. — Сейчас важно другое, и только одно.

Встал, шагнул ближе, на расстояние вытянутой руки, и Кай почувствовал ничего. Стена, ледяная и монолитная, выстроенная не мускулами, а чем-то внутри, тем, что горело ровно и не пропускало ни искры. Самый пугающий человек, которого Кай встречал, и не потому что злой, а потому что абсолютно уверен в том, что делает.

— Тебе доступны два варианта. Других нет, и я не буду делать вид, что есть.

Серые глаза, ни тепла, ни жестокости. Факт.

— Первый. Ты идёшь со мной, и я научу тебя гасить пламя, чтобы оно горело, а не жгло. Это займёт время, и это будет больно. Ты будешь работать на меня.

— А какой второй? — Собственный голос показался Каю чужим и слишком громким.

— Чёрный корабль. — Два слова, тот же тон. — Тебя заберут, погрузят и увезут на Терру. Там тебя скормят Астрономикону.

Кай не знал, что такое Чёрный корабль. Не знал, что такое Терра, кроме смутного: далеко, на небе, где сидит Император. Не знал, что такое Астрономикон. Но чутьё работало, и человек перед ним не блефовал, не торговался и не пугал, и каждое слово отдавало тем же, чем отдавала правда: ровным, тяжёлым давлением факта. Как притяжение. Как пол под ногами.

Скормят. Не «отвезут». Не «определят». Скормят.

— А ты сам кто такой? — спросил Кай.

— Инквизитор Северин Торн. Ордо Еретикус.

Инквизиция, слово, которое Кай слышал один раз в жизни, шёпотом, от пьяного соседа на нижнем ярусе, ночью, через тонкую стену: «Инквизицию не зови, они хуже тех, кого ловят». Мать перекрестила дверь аквилой и больше того соседа в ячейку не пускала. Торн ждал, руки за спиной, спокойно, не торопил. Нокс у стены замер, и пальцы сжали гильзу-свисток. Крайс стояла у вокса, не шевелясь. Грейв не изменился: рука на пистолете, глаза на Кае.

Выбор, который не был выбором, как выбор между конвейером и голодной смертью: формально два варианта, практически один. Кай подумал о матери и о Лии, о записке в кармане, написанной рукой, которой он, может быть, больше не коснётся. О горящем в цеху, о белозубой улыбке в пламени, о том, как реальность треснула и сквозь трещину полезло нечто с зубами. О кружке, смятой во сне невидимой ладонью. О мальчике, спавшем в метре.

— Да. Я пойду с вами.

Вышло тихо и хрипло, и Кай услышал собственный голос так, будто отвечал кто-то другой, стоящий чуть позади.

Торн кивнул, один раз, без облегчения и без удовлетворения. Пометка в списке. Развернулся и пошёл к вокс-передатчику, и Кай перестал для него существовать.

— Крайс, покажи ему, где спать. — Торн уже отворачивался. — Накорми.

***

Третий этаж, жилая ячейка, переоборудованная в каморку: койка, узкая, металлическая, с тонким матрасом в бурых пятнах, ведро для воды, дверь, которая закрывается. Люм-полоса под потолком в режиме ожидания давала тусклый оранжевый свет. Крайс принесла кружку воды и два серых брикета и поставила на пол рядом с койкой.

— Поешь, попей и ложись. — Кружка стукнула о бетон. — Из каморки не выходи, что бы ни услышал.

— А что я могу услышать?

— Что угодно. Ты услышишь больше, чем остальные, и раньше остальных. — Она поправила ремень. — Это и есть твоя главная проблема на ближайшие дни. Лежи и не ходи проверять.

— Подожди, я спросить хочу. — Кай привстал с койки.

Остановилась у двери, не оборачиваясь, и рука осталась на косяке.

— Торн сказал, меня видят с той стороны. — Кай облизнул губы. Привкус крови и пыли. — Даже сейчас, в этой комнате?

Крайс повернулась: один серый глаз, повязка на левой впадине, морщины у рта.

— Видят. С момента, как ты вспыхнул.

— И что им видно через стены?

— Всё. Каждый раз, когда ты тянешься к силе, ты светишь ярче. Каждый раз то, что по ту сторону, замечает тебя отчётливее. — Пауза. — Горящий в цеху. Тот, что детонировал. Светил слишком ярко, слишком долго, без контроля, и они пролезли через него.

Тишина. Кап, кап из трубы за стеной.

— А ты? — спросил Кай. — Тебя тоже видят?

— Видели. Давно. — Пальцы тронули повязку и ушли, быстро, машинально, как Деккер гладил дубинку. — Глаз забрали не они. Это отдельный разговор. Научишься закрываться, если не сдохнешь раньше.

Вышла, и дверь закрылась, и щеколда снаружи легла в паз.

Кай сел на койку, и пружины скрипнули, а матрас пах плесенью и чужим по́том. Стены в подтёках конденсата, и тишина, если не считать вокса двумя этажами ниже и далёкой канонады за стенами. Взял кружку: вода холодная, и пил он медленно, мелкими глотками, а брикет жевал, не чувствуя вкуса. Тело требовало, тело получало: калории, белок, влага, конвейер, который не спрашивает зачем.

Лёг, закрыл глаза. Темнота. Океан, бесформенный и бесконечный, и течение, медленное, неостановимое, несущее к чему-то громадному в глубине. Открыл глаза: потолок, оранжевый свет, конденсат на стене.

Не заснул. Не заснёт.

***

Инквизитор Северин Торн стоял у карты, когда дверь за мальчишкой закрылась. Мальчишка не четвёрка.

До Крайс в свите Торна было трое псайкеров. Первый сгорел на Трикале при контакте с Магусом; Грейв не успел поднять оружие. Второго он остановил сам, когда два года безупречной службы кончились за несколько секунд. Третьего Торн передал Астра Телепатике, едва признаки срыва стали очевидны. Крайс была четвёртой, сильнейшей и последней, кого ему выделили по запросу.

Поэтому дикарь с конвейера. Торн раскрыл блокнот на последней записи: двадцать восемь подтверждённых пробуждений, трое пережили первые шесть часов. Одного нашли мёртвым позже. Второго не нашли вовсе. Третий стоял сейчас этажом ниже.

Мальчишка толкнул трёх культистов телекинетическим выбросом, рефлекс, сырой, грубый. Латентная пятёрка так не толкает.

Мальчишка прошёл через толпу в тысячу человек и не сломался от эмпатической нагрузки. Пятёрка на это не способна.

Мальчишка построил ментальный щит без обучения, интуитивно, за сутки, и Крайс подтвердила: щит грубый, тонкий, но есть. У латентных щитов не бывает.

Варп-волна от ритуала активировала латентный талант по всему улью, десятки вспыхнули и сгорели, а этот выжил. Почему?

Потенциал выше, чем показывает шкала. Торн закрыл блокнот и убрал его. Стоит наблюдать. Стоит вложиться. Если не сломается. Посмотрел на карту, на красные пометки: позиции «Расколотой Звезды». Основная группировка двигалась вниз, к подулью, не к верхнему улью, не к шпилям, не к запасам, не к правительству. Вниз. К тому, что лежало под ульем. Торн знал, к чему. Вторые сутки знал.

Вокс захрипел, и статика на секунду выдавила голос, потом отпустила.

— «Молот-три», докладываю: противник прорвал рубеж четырнадцать-дельта. Культисты, усиленные предателями. Тяжёлая пехота. Направление юго-восток, к подульевым переходам. Запрашиваем…

Торн снял наушник, повесил его на крюк и посмотрел на Грейва, и Грейв уже отходил от стены, не дожидаясь слова.

***

Дверь каморки открылась без стука. Грейв вошёл и остановился у стены, в метре от койки, и свет люм-полосы лёг ему на лицо: жёсткие черты, светлые глаза, ни одного лишнего выражения. Руки вдоль тела. Стоял, как стоит на посту, расслабленно и собранно одновременно. Кай сел. Виски пульсировали, а руки, успокоившиеся было, снова начали подрагивать.

Грейв молчал десять секунд, двадцать, тридцать. Свет люм-полосы лежал у него на скуле ровной полосой, и полоса не дрожала. Потом сказал:

— Объясняю один раз. Повторять не буду.

Голос негромкий, ровный, с военной чёткостью, каждое слово отдельно.

— Я служил в штурмовиках Темпестус. Третья штурмовая, сто четырнадцатый батальон. Элита. Нас ставили туда, куда обычная пехота не дотягивала. Штурм, десант, зачистка. — Пауза. — С нами работал псайкер. Примарис-псайкер Лукан, уровень одиннадцать, санкционированный. С печатями Схоластики и Связыванием, подготовленный и проверенный, четыре года вместе.

Глаза Грейва не изменились, и голос не изменился, и руки остались вдоль тела, как лежали.

— Лукан потерял контроль во время штурма на Магнаре. Секунду назад он был нашим. Через секунду из него полезло. Энергия, яркая, синяя. Красиво. — Слово «красиво» прозвучало, как удар. — Шестеро из моего отделения стояли в трёх метрах. Близко. Слишком близко. От них не осталось ничего, что можно было опознать. Бирки, кости, кровь на стене. Шестеро.

Грейв дал тишине постоять. За стеной капало, и звук был единственным в комнате.

— Я стоял в четырёх метрах. Повезло. Я убил Лукана двумя выстрелами в затылок, потому что лицо уже было не его.

Пауза вышла длинная. Грейв за это время не сменил позы и не отвёл взгляда, и Кай понял, что паузу держат нарочно, чтобы он успел досчитать сам.

— После Лукана было ещё пятеро. Все потеряли контроль. Всех я остановил. Шесть псайкеров.

Посмотрел Каю в глаза, не с ненавистью, а с чем-то хуже: с профессиональной определённостью.

— Если ты дёрнешься не так, будешь седьмым. Мы поняли друг друга?

Кай понял, и не словами, а тем, что внутри, что чувствовало правду и ложь. Грейв не угрожал и не пугал, а сообщал, и это был факт, такой же ровный и тяжёлый, как слова Торна.

— Понял. Повторять не надо. — Голос вышел чужим, будто говорил кто-то другой.

Грейв кивнул, развернулся и шагнул к двери, и половица под его весом не скрипнула.

— Грейв. Один вопрос.

Остановился, не оборачиваясь, вполоборота к двери.

— Что он имел в виду? Торн. «Скормят Астрономикону». Что это?

Грейв помедлил, рука на дверном косяке, и на ободранном бетоне под пальцами остались светлые следы.

— Маяк на Терре, горит десять тысяч лет. Без него ни один корабль не найдёт дорогу через пустоту. — Пауза. — Горит на людях. На таких, как ты.

Вышел, и шаги его в коридоре не прозвучали ни разу.

Кай сидел на койке: матрас, пружины, плесень, капанье воды за стеной, канонада далеко, под многими перекрытиями, глухая и ритмичная.

Записка в кармане. «Если можешь». Мать, которая кашляет, и сестра, которая пишет мелким косым почерком, и обе где-то в миллиардном улье, и Кай не знает где. И не узнает, потому что теперь он принадлежит человеку с серыми глазами.

Лёг. Не закрывая глаз.

***

Сирена ударила через двенадцать минут, не ульевая и не аварийная, а внутренняя: три коротких импульса. В коридоре загрохотали шаги, и пошли голоса: «Контакт!», «Второй периметр!», «Движение с юга!» Дверь каморки распахнулась. Крайс.

— Поднимайся и за мной. — Дверь осталась распахнутой. — Бегом.

Кай поднялся с койки, упершись ладонями в матрас. Затылок гудел, колени не гнулись.

Второй этаж. Торн у стола, куртка расстёгнута, под ней кобура и рукоять болт-пистолета. Рядом Грейв, в руках длинноствольный хот-шот лазган с оптикой и сошками, оружие штурмовиков, подогнанное под руку. Нокс у двери, автоган короткий, подульевый, обмотанный изолентой в местах, где металл грел ладонь.

Торн говорил в вокс, прижав наушник плечом и не глядя на вошедших:

— …подтверждаю, «Молот», уходим с позиции. Двадцать минут.

Повесил наушник на крюк, застегнул куртку на две пуговицы, посмотрел на свиту, потом на Кая.

— «Расколотая Звезда» прорвала южный периметр. Основная группировка давит к подулью. Астра Милитарум входит в улей с севера, но до нас сутки.

Серые глаза, спокойные, и в них не было ни спешки, ни азарта.

— Обучение начинается прямо сейчас. — Перчатки легли одна в другую. — И проходить его будешь в поле.

Глава 5

Грейв шёл первым, и лазган его не покачивался.

Технический тоннель, низкий, тесный, с кабелями, тянущимися вдоль стены, как жилы обнажённого тела. Тусклая люм-полоса мигала через каждые десять метров и освещала ровно столько, чтобы не наступить на мёртвого. Мёртвых было двое, в рабочих комбинезонах, лицом к полу, и свита переступала через них, не замедляя шага.

Торн объяснил задачу на лестнице. Узел «Дзета-14» снабжал водой половину среднего яруса; культисты заняли его шесть часов назад, вырезали смену и перекрыли подачу. Через двое суток в эвакуационных пунктах начнут умирать люди.

— Узел нужен целым. — Торн не обернулся. — Фильтрационный каскад не восстановить, если его повредят.

Свита шла привычным порядком: Грейв первым, Торн за ним, Крайс рядом с Каем, Нокс замыкающим. Под чужим капюшоном Кая сопровождали пульсация в висках и непрерывный звон в ушах.

Крайс поравнялась с ним на повороте, когда тоннель сузился до ширины двух плеч.

— Когда начнётся, не тянись к силе. — Голос негромкий, без нажима, между шагами. — Дай ей прийти к тебе. Это всё, что я успею тебе объяснить до боя, поэтому запомни с первого раза.

Кай посмотрел на неё. Единственный глаз, серый, прищуренный в тусклом свете.

— Не тянись — это как? Я не знаю, чем я тянусь.

— Знаешь. Ты сделал это трижды за три дня и просто не назвал словом. — Крайс подцепила провисший кабель и придержала, пока Кай проходил. — Внутри есть место, которое сработало при первом выбросе. Ты находишь его каждый раз, когда пугаешься. Вот за него не хватай.

— А что тогда с ним делать?

— Открыть и ждать. Сила лежит не в тебе, она приходит снаружи, и тянуть её на себя всё равно что тащить канат, к которому привязано что-то тяжелее тебя. Ты дёргаешь, оно дёргает в ответ, и утаскивает тебя, а не наоборот.

— И далеко утаскивает?

— Достаточно далеко. — Крайс шагала, глядя в спину Грейву. — Я знала двоих, кто тянул. Один потом полгода не мог вспомнить, как звали его жену. Второй помнил всё, что с ним было по ту сторону, и лучше бы не помнил.

Что именно помнил второй, Кай спрашивать не стал. Посмотрел на кожаную полоску, закрывавшую её левую впадину, и промолчал.

— А если я открою, и она не придёт?

— Тогда стреляй из того, что тебе дали. — Крайс наконец повернула к нему голову. — Ты сегодня не оружие, ты сенсор. Твоя работа — говорить, где они, и не мешать тем, кто умеет стрелять. Всё остальное необязательно.

— А если необязательное понадобится?

— Тогда я это увижу раньше тебя и скажу.

Нокс дал ему стандартный лазпистолет. На заводском полигоне Кай трижды стрелял из автогана и выбивал восемь из десяти; здесь предохранитель сидел в другом месте.

Поворот. Запах изменился: к гари и ржавчине примешалась сырость, густая, тёплая, с привкусом хлора и старой меди. Вода. Они подходили.

***

«Дзета-14» занимал три этажа: насосы, фильтры, резервуары. На двери значилось: «Введён 811.M41». Сто семьдесят шесть лет машина гнала воду на пятьдесят три квартала. На косяке техники царапали стаж: «Корбас, 18», «Мерц, 22», «Хаули, 31».

Теперь у двери лежал убитый техник, а за стеной молчали насосы.

Грейв залёг за трансформаторной будкой в двадцати метрах от входа, оптика наведена на дверь. Торн присел рядом, повернулся к Крайс.

— Рейна. Сколько?

Со вчерашнего дня она была фамилией и приказом, а теперь оказалась Рейной. Кай запомнил.

Крайс прикрыла глаз и положила ладонь на бетон. Кай поймал эхо чужой работы: она простукивала здание сознанием.

— Десять, может, одиннадцать. — Глаз открылся. — Размазаны по двум этажам, нижний и верхний. Средний пустой, там одна вода.

— Чистые? Или там есть кто-то интереснее?

— Культисты, обычные. Скучают, жуют и ждут смены. — Пауза, и в паузе что-то сместилось. — Один не читается.

— Экранирован, что ли?

— Может, экранирован. — Крайс повернула голову к глухой стене узла, будто могла посмотреть сквозь ферробетон. — Только экран я обычно ловлю как дырку в ткани, а это не дырка. Это занавеска, и за ней кто-то стоит и ждёт, пока её отдёрнут.

— Работаем. Нокс, вентиляция, наверх. Грейв, фасад, через насосный зал. Рейна, прикрытие.

Повернулся к Каю.

— Ты идёшь с Грейвом. Прощупываешь и говоришь вслух сразу, не проверяя себя дважды. Ошибёшься — я тебе об этом скажу, и мы пойдём дальше.

— А если я ошибусь и из-за этого кто-то умрёт?

— Тогда я скажу тебе и это. — Тон не поменялся ни на ноту. — Молчащий сенсор бесполезен, а бесполезных я не кормлю. Не чувствуешь ничего — прижмись к стене и не мешай тем, кто чувствует.

— Я буду на воксе. Есть дело рядом, присоединюсь позже.

— Дело важнее узла? — Нокс не поднял головы от вентиляционной решётки, которую уже подцепил ножом.

— Дело, которое ходит на двух ногах и может уйти. — Торн натянул перчатку. — Узел стоит на месте.

Ушёл через боковой коридор с двумя оперативниками, появившимися из темноты, как по сигналу. Кай не спрашивал куда: его это не касалось.

Нокс уже нырнул в вентиляционную решётку, бесшумно, как вода в слив, и тёмная ткань мелькнула и пропала. Грейв поднялся и двинулся к двери, хот-шот лазган прижат к плечу, шаг мягкий. Кай пошёл за ним в двух шагах, как велели, и лазпистолет скользил в потной ладони.

***

Грейв вскрыл дверь пинком, одним, точным, в замок, и металл хрустнул и подался. Вошёл первым, лазган просканировал левый сектор, затем правый. Насосный зал: трубы, вентили, насосные агрегаты, всё в конденсате, мокрое и скользкое. Насосы стояли, но остаточное давление гудело в трубах низко и ровно.

Кай переступил порог и зажмурился.

Пришло само, без команды, без усилия. Стена, та, которую он строил с первого дня, стала тоньше, и сквозь неё проступили контуры, как фигуры за матовым стеклом. Люди: девять, нет, десять. Рассыпаны по двум этажам. Эмоции пробивались сквозь перекрытия, тусклые и одинаковые: тупое ожидание, скука, вялая злоба. Культисты, которым приказали занять объект и держать, и они сидели на позициях и ждали смены.

И ещё один. Наверху, в дальнем углу. Тот, который не читался. Мерцание: как фонарь, в который воткнули два разных фитиля, и они горели разным цветом, и свет метался от одного к другому, не останавливаясь.

— Двое справа, первый этаж, за насосным агрегатом. — Кай сказал это раньше, чем осознал, что говорит. Голос хриплый, почти шёпот. — Ещё трое на лестнице.

Грейв не кивнул и не ответил, просто изменил направление, скользнув за насосный агрегат, и лазган нашёл щель между трубами.

Два выстрела. Красные вспышки, горячие и резкие, прожгли темноту зала. Кто-то крикнул, коротко, захлёбываясь, и тело упало за трубами. Второй культист выскочил с другой стороны, автомат к бедру, и дал очередь, слепую, в конденсат, в стену, в потолок, и гильзы зазвенели по мокрому полу.

Грейв ответил одним выстрелом. Хот-шот лазган бил иначе, чем стандартный: звук плотнее, удар жёстче. Культист разжал пальцы на автомате и рухнул, и на груди его дымилась чёрная прореха, через которую просвечивал бетон.

Лестница. Кай их ловил: двигались быстро, злоба в них затвердела и выросла, как нарыв, а страх уступил чему-то тупому и бездумному, инерции приказа, который сильнее инстинкта.

— Лестница, три, через пять секунд. — Кай прижался к агрегату.

Грейв перекатился за следующую трубу, лазган наведён на лестничный проём. Крайс появилась слева, бесшумная, и Кай на секунду поймал то, чего не ловил раньше. Её щит, тонкий, невидимый обычным зрением, стоял вокруг них слоем тёплого, как воздух над нагретым металлом. Щит не защищал от пуль. Он защищал от другого: от давления, которое сочилось из трещин в реальности, из того лилового неба за куполом, из всего, что ждало по ту сторону. Крайс держала его привычно и молча, как часть работы.

Трое вылетели из проёма, и Грейв снял первого до того, как тот поднял оружие. Второго Крайс ударила чем-то невидимым: культист споткнулся, схватился за виски и осел на ступени. Третий успел выстрелить, пули прошли над позицией, и Грейв ответил двумя хот-шотами, коротко, сухо. Третий упал.

Тишина. Мокрая, гулкая, в ней капала вода и гудели трубы.

— Чисто? — Грейв не убрал лазган от плеча.

Кай потянулся. Второй этаж: двое, прячутся, прижались друг к другу, страх хлещет из них, как вода из крана. Третий этаж: один с мерцающим огнём и ещё трое рядом, ближе к стене.

— Второй этаж, двое, жмутся друг к другу у трубы. Третий, четверо. — Кай сглотнул. — И один из четырёх другой.

Грейв посмотрел на него, коротко и цепко, и впервые за всё время его лицо изменилось: бровь дрогнула.

— Другой — это как?

Кай не знал, как ответить. Мерцание наверху пульсировало, и чем дольше он смотрел, тем яснее проступал рисунок. Красное, знакомое по тупику, но ярче и плотнее, и оно там не присосалось, как пиявка. Оно вросло.

— Два огня в одном теле. Один кричит и не может остановиться, второй сидит поверх и не кричит.

— Ты уверен в том, что говоришь? — Грейв не отвёл оптику от лестничного проёма. — Отвечай так, будто от этого зависит, куда я стреляю. Потому что зависит.

— Уверен.

Крайс подошла бесшумно и встала между ними, и единственный глаз у неё стал жёстче.

— Он прав, я его тоже держу. — Рука легла на вокс-бусину. — Торн, у нас одержимый. Демон в теле, вросший, не гость.

— Насколько вросший? — Голос Торна через вокс шёл спокойный, без статики.

— Настолько, что тело уже не спорит. Оно ходит так, как ему велят.

Пауза длиной в два вдоха. За перекрытием капала вода.

— Подтверждаю. Действуйте. — Щелчок. — Рейна. Мальчишку не выпускай вперёд.

***

Наверху грохнуло: Нокс, вошедший через вентиляцию, открыл огонь, и автоган рвал тишину короткими очередями. Кто-то закричал, и крик оборвался. Двое со второго этажа бросились вниз, к лестнице, прочь от стрельбы, и Грейв встретил их на выходе. Два выстрела, два тела.

Третий этаж. Лестница вверх, ступени мокрые, скользкие, и Грейв поднимался первым, спиной к стене, лазган вдоль лестничного проёма. Крайс за ним, рука на рукояти своего оружия, но не вытаскивала. Кай третьим, и лазпистолет в ладони уже не скользил: пот высох, и пальцы побелели от хватки.

Резервуарный зал: широкий, низкий, заставленный стальными баками в рост человека, между которыми шли трубы и вентили. Три из четырёх люм-полос погасли. Нокс стоял у стены слева, прижимая левую руку к рёбрам, автоган в правой, и ствол качался из стороны в сторону.

— Быстрый, — сказал Нокс, и голос у него был тоньше обычного. — Двоих снял, а третий…

Перед ним лежал культист, последний из обычных, и шея его была вывернута под углом, которого у живых не бывает. Убит не пулей и не ножом. Руками, одним движением, между двумя ударами сердца.

Рядом с телом, за резервуарной колонной, стояла фигура.

На первый взгляд культист. Мужчина средних лет, грязная одежда, знаки на коже. Стоял не как человек: тело перекошено влево, будто позвоночник не справлялся с тем, что сидело внутри, и руки висели чуть длиннее положенного, с пальцами, скрюченными не судорогой, а привычкой. На лице улыбка: не радостная и не злая, а пустая, как маска, натянутая на что-то, не умеющее улыбаться, и пробующее.

Кай посмотрел. И увидел.

Два разума. В одной черепной коробке, в одном теле. Человеческий задавлен, прижат, сплющен, и от него шёл вой, беззвучный, непрекращающийся. Человек внутри ещё жил и ещё осознавал, что происходит с его телом. Бился о стены, которые больше не были его стенами, умолял кого-то, кого не было. Руки, которыми он сломал шею другому человеку, не были его руками. Но мышцы были его, и кости, и кожа, и он чувствовал каждое движение изнутри.

Второй огонь сидел поверх первого, красный, плотный, как расплавленное стекло, и ухмылялся. Всей аурой: самодовольная, сытая радость хищника, который влез в чужую шкуру и носит её, и наслаждается тем, как она сидит.

Нокс выстрелил трижды с восьми метров. Одержимый дёрнулся, но продолжил идти; из ран сочилась густая маслянистая кровь. Хот-шот Грейва прожёг плечо, запахло палёным мясом, а улыбка стала шире. Любой из этих выстрелов убил бы человека.

Крайс стояла, и щит вокруг неё загустел, и рука легла на оружие. Вокс-бусина на ухе щёлкнула, и голос Торна, ровный, тихий:

— Рейна, не трогай. Пусть новик попробует.

Две секунды.

Одержимый двигался к Грейву, и улыбка не менялась, а Грейв отходил точно, собранно, каждый шаг рассчитан, и лазган бил без промаха, и это не имело значения.

Кай стоял. Лазпистолет в руке, тяжёлый, с предохранителем где-то под большим пальцем. Стрелять бессмысленно: пистолет не остановит то, что не останавливает хот-шот.

Не тянись к силе. Дай ей прийти к тебе.

Кай расслабил то, что держал сжатым с первой ночи. Глубже мышц лежала невидимая мускулатура, распрямившаяся в первый день и с тех пор затаившаяся. Он отпускал её, как кулак: палец за пальцем, медленно. Внутри открылось.

Сила пришла сама, без рывка, без хватания. Давление, тёплое и плотное, заполнило грудную клетку, поднялось к горлу, встало за переносицей. Знакомое, но другое: раньше оно вырывалось, как пар из лопнувшей трубы. Сейчас ждало. Его можно было направить.

В резервуарном зале стало холодно. Конденсат на ближней трубе схватился и побелел, и выдох Нокса у стены вышел белым облачком, и Нокс осёкся на полуслове, глядя на пар перед лицом.

Кай посмотрел на одержимого, на руки, тянущиеся к Грейву, на улыбку-маску. На два огня, из которых один кричал, а второй смеялся. И принял решение.

Толкнул.

Направленно, в грудную клетку одержимого, всей массой давления, скопившегося за переносицей. Выпустил одним движением, как выпускают воздух из сжатого баллона.

Одержимого подняло с пола и бросило. Вбок и вверх: он пролетел четыре метра и врезался в промышленное оборудование. Отключённый запасной фильтрационный модуль, стальной каркас в человеческий рост, трубы, краны, решётки. Каркас смялся от удара, трубы лопнули, и одержимый застрял в переплетении стали и чугуна, руки и ноги запутались в искорёженном металле. Рвался, дёргался, сталь скрежетала, но чугунные крепления, рассчитанные на давление в шестнадцать атмосфер, держали.

Грейв не медлил.

Лазган упал на ремень, правая рука сорвала клапан поясной кобуры и вытащила пистолет, тот самый, компактный и тяжёлый. Кобуру Кай заметил ещё вчера на базе, закрытую и ничего не говорящую. Грейв сделал три шага, прицелился и выстрелил.

Выстрел был не похож ни на лазганный, ни на пороховой. Белая точка, ослепительная, как сварка, и от неё ударило жаром, сухим и плотным, обжигающим лицо на расстоянии пяти метров. Там, куда попала точка, сталь и плоть перестали существовать: металл потёк, тело задымилось и осело, и от одержимого осталось обугленное пятно в оплавленных обломках каркаса. Запах стоял тяжёлый, сладковатый, нечеловеческий, и наступила тишина.

Каю ударило по затылку изнутри. Колени подогнулись, пол поехал вбок, и его вырвало на мокрый бетон. Перед глазами плыли зелёные и белые пятна, кровь капала из носа, звон в ушах поднялся до свиста. Руки не держали вес, и Кай лёг щекой на холодный пол.

Но он это сделал. Не случайно и не рефлексом. Решением.

***

Крайс присела рядом, и пальцы прошлись по основанию его черепа, как фельдшер проверяет пульс: жёстко, точно, без лишнего.

— Лежи. Дыши. Не тянись ни к чему.

Кай лежал и дышал, и потолок гудел трубами, и из лопнувшего фильтрационного модуля текла вода, растекаясь лужей по полу, мешаясь со рвотой и кровью. Мерзко, мокро и холодно, и ему было всё равно.

— Грубо. — Крайс убрала руку. — Слишком много силы на простую задачу. Форма чудовищная. Ты вложил столько, что хватило бы на троих таких, и половина ушла в стену и в пол.

Кай перевернулся на спину. Лужа холодила затылок, и кровь из носа стекала к уху.

— Он же не двигается. — Голос вышел сиплый, чужой. — Значит, хватило.

— Хватило сегодня. — Крайс подобрала с пола обломок керамической решётки, повертела в пальцах и положила Каю на грудь, ровно, как кладут монету. — Смотри. Мне, чтобы снять человека, нужно вот это и полтора метра. Прижать сонную артерию, задеть глаз, выбить оружие из руки. Полсекунды и почти ничего не потратить, потому что работа маленькая и точная.

— А мне?

— А ты сегодня поднял восемьдесят килограммов вместе с курткой и ботинками и вбил их в станину. Красиво. И ты после этого лежишь в собственной блевотине, а я стою. — Она сняла обломок и бросила его в лужу. — Это называется перенапряжение, и оно не про усталость. От него умирают. Не завтра от старости, а на месте, с кровью из ушей, и лучший исход — что рядом окажется тот, кто успеет тебя дострелить.

Кай посмотрел на Грейва. Грейв смотрел в ответ, не отводя и не подтверждая.

— Но ты жив. — Крайс выпрямилась. — Остальное исправим.

Нокс подошёл, автоган на плече, левая рука прижата к рёбрам, и на ткани темнело пятно. Ушиб или трещина, Кай не мог определить через стену, которая и так дрожала и трещала по швам.

— Ты как, новик? — Усмешка, привычная, приросшая к его лицу. — Выглядишь хреново.

— Чувствую так же. — Кай сел, и потолок качнулся и встал на место.

— Да ладно тебе, я видел хуже, и обычно это был я. — Нокс прокатил гильзу-свисток по костяшкам и зажал в кулаке. — Ты того, с двумя огнями, зацепил раньше нас. Раньше Крайс, а Крайс за такое деньги платят. Полезная штука.

Нокс помолчал, потом потёр предплечье через рукав.

— Только вот перед тем, как ты его вбил в железо, тут выстудило, как в холодильной камере. У меня пар изо рта пошёл. И во рту сделалось кисло, будто я гайку сосал.

— Это он и был, — сказала Крайс. — Так оно и выглядит со стороны, когда рядом работает необученный. Мёрзнет металл, горчит во рту, у слабых идёт кровь носом. Ты запомни, новик, чем ты пахнешь для людей вокруг, потому что менять это тебе придётся раньше, чем силу.

Грейв стоял над обугленными останками одержимого и рассматривал их, как механизм, который перестал работать. Убрал пистолет, поднял лазган, повернулся. Лицо не изменилось, ни одна черта.

— Держал. — Одно слово, солдатское.

Кай не сорвался, и Грейву не пришлось поворачивать пистолет на него. Одно слово стоило дорого: дешёвых Грейв не тратил.

Кай поднялся, и ноги его держали, и мир стоял на месте, мокрый и гудящий.

— Периметр чем закончился? — Крайс посмотрела на Грейва.

— Чисто, тел больше нет. — Грейв уже снял оптику с лазгана и протирал линзу рукавом. — Если были ещё, ушли. Нокс, вентиляция?

— Проверил оба выхода. — Нокс сплюнул. — Пусто.

***

Насосы заработали через сорок минут. Нокс нашёл панель и инструкцию, намалёванную масляной краской на стене: открыть клапан В-12, подождать тридцать секунд, нажать зелёную кнопку, произнести молитву; если не сработает, ударить по кожуху слева. Грейв сорвал закисший маховик с места ударом приклада, Нокс нажал кнопку, и вода пошла по трубам рывками.

— Молитву пропустили, — сказал Нокс, глядя на инструкцию. — Если сломается, знаем почему.

— Прочти, если тебе спокойнее. — Крайс не улыбнулась, но глаз чуть сузился. — Хаули её читал тридцать один год, и узел работал.

— Хаули лежит под брезентом, Крайс.

— Узел работает.

Нокс подумал, посмотрел на брезент и пробормотал под нос что-то короткое, шевеля губами и не разжимая их. Кай не разобрал слов и не стал переспрашивать.

Кай пил воду из кружки, найденной в шкафчике смены. У дальней стены лежали восемь техников, накрытые Ноксом одним брезентом. На рукавах виднелись бурые разводы, у одного из-под брезента торчали пальцы с въевшимся машинным маслом.

Крайс сидела напротив, привалившись к трубе, и серый глаз смотрел не на Кая, а мимо, куда-то вглубь того, что видела только она.

— Одержимый, — сказал Кай. Голос хриплый. — Тот, кто внутри. Его можно было спасти?

Крайс повернулась к нему.

— Не там и не нами. Иногда одержимого можно очистить, если есть время, ритуал и люди, которые умеют. В том зале любое промедление отдало бы ему новые тела. — Ладонь поднялась к левой впадине, не дошла и легла на колено. — То, что ты слышал, было человеком. Он ещё жил.

— Он звал. Я его слышал, он звал кого-то и не переставал.

— И спасти его в том зале мы не могли. Не путай невозможное с лёгким.

— А как оно туда влезло?

— Через дверь, которую ему открыли. — Она подобрала с пола гайку, покатала в ладони и положила обратно. — Кто-то в этом теле однажды светил, как ты сейчас, и не умел закрываться. Дальше вопрос времени. Ты хочешь спросить не про него, а про себя, так спрашивай прямо, я не воспитательница.

Кай сглотнул. В горле было сухо, несмотря на воду.

— Со мной это может случиться?

— Да.

Тишина, мокрая и гулкая, и трубы, по которым снова шла вода.

— И это всё, что ты скажешь?

— Нет. — Крайс подтянула к себе оружие и положила на колени. — Скажу ещё, что сегодня ты сделал правильно, и объясню, чем правильно, потому что ты сам не понял. Ты ударил не из жалости и не из злости. Ты ударил, потому что было нужно, и остановился, когда стало не нужно. Запомни разницу, пока она у тебя есть. Когда бьёшь из нужды, контроль держится. Когда из страха, он рвётся, и тогда дверь открываешь ты сам.

Кай кивнул. Руки тряслись, но меньше.

***

Торн вернулся через час.

Торн переступил порог резервуарного зала, и Кай понял, что что-то случилось, прежде чем разглядел его лицо. Эмпатия, слабая и дрожащая после боя, работала, и Торн был закрыт, как всегда, ледяная переборка, ни искры наружу. Но что-то в этой закрытости изменилось: натяжение, как у перегородки, которая держит давление, и давление выросло.

Торн прошёл к технической панели, у края которой сидел Нокс. Взгляд его собрал зал по частям: обугленное пятно в обломках модуля, тела под брезентом, Кай с засохшей кровью на подбородке. Снял перчатки.

— Мы взяли пленного из группы подкрепления, которая шла сюда. — Голос остался сухим и ровным. — Я его допросил.

Пауза. Грейв отложил лазган и поднял взгляд.

— Под чем?

— Без химии. Он говорил сам и с удовольствием. — Торн положил перчатки на панель, ровно, одна поверх другой. — Это первое, что мне не понравилось.

— Держал что-нибудь? — Крайс не встала, только повернула голову.

— Держал два часа. Не мысли, мысли у него пустые, а имя. Одно имя, и он его берёг, как последний паёк. — Торн подошёл к карте района, наброшенной Ноксом на стол, и посмотрел на красные пометки, на всё, что два дня казалось рисунком осады. — Потом отдал и стал очень спокоен. Так бывает, когда человек считает, что уже поздно и вреда от слов не будет.

Нокс перестал крутить гильзу.

— И что за имя?

— Пока не твоё дело. — Торн сказал это без нажима, тем же тоном, каким объяснял Каю про Чёрный корабль. — А вот второе скажу всем, потому что от этого зависит, куда мы пойдём завтра.

Он выпрямился, и Кай впервые увидел, как под ледяной переборкой что-то стронулось.

— Они здесь не за добычей. Они не берут ярусы, они их проламывают и идут дальше, и им безразличны и шпиль, и склады, и правительство. — Палец лёг на карту и повёл вниз, через кварталы, через ярусы, ниже подошвы улья. — Они здесь за чем-то под ульем.

Глава 6

За стеной Нокс матерился тихо и монотонно, как читают вечернюю молитву.

Кай лежал с открытыми глазами и слушал новой частью себя, которая не умела выключаться. За перегородкой шуршал бинт, Нокс злился на сломанные рёбра и шипел сквозь зубы. Каморка была той же: конденсат на стенах, оранжевая люм-полоса, матрас с запахом плесени. Дорога от «Дзеты-14» сохранилась обрывками, ботинки Кай так и не снял.

Сон пришёл без сновидений и океана; часы остановились вчера, время теперь мерилось канонадой, и когда Кай сел, суставы отозвались разом, звон в ушах остался на месте, руки привычно задрожали. На полу стояли кружка воды и два серых брикета; он выпил половину прежде, чем распробовал железистый привкус, и заставил себя съесть один брикет. За дверью прошёл Грейв. Кай поймал его раньше шагов: холодная плотность двигалась по коридору, скрывая человека за выученной тишиной. Прочесть её он всё ещё не мог.

Дверь открылась. Крайс.

— Поел? — Глаз скользнул по кружке и крошкам.

— Поел. — Кай поднял кружку. — Спасибо тому, кто принёс.

— Оперативник принёс. По списку, а не за спасибо. — Крайс развернулась. — Наверх. Торн дал мне два часа и уже начал их тратить.

— Два часа на что?

— На то, чтобы ты перестал хватать чужой страх. Через минуту на площадке. — Взгляд опустился к его ногам.

— И ботинки перешнуруй. Ты в них спал.

***

Площадка над базой занимала двадцать метров бетона под низким перекрытием. Из вентиляционной решётки тянуло тёплым воздухом с гарью, у стены ржавела арматура. Крайс сидела на бетонном обломке, положив руки на колени; рядом на ткани лежало оружие, короткий медный ствол с витой гравировкой на высоком готике, протёртый пальцами почти до блеска.

— Сядь. — Крайс показала на пол напротив, на расстоянии вытянутой руки. — Рот закрой, глаза закрой. Руки на колени.

Кай сел на холодный бетон и закрыл глаза.

Шум стоял в нём с первого дня. Сквозь два этажа и стены транспортного узла давили десятки разумов: страх, усталость, боль, оцепенение, злость. Вместе они сливались в гул, который не прекращался ни на секунду.

— Что ты делаешь, когда становится невыносимо? — Крайс говорила негромко. — Своими словами.

— Ставлю стену. Как в толпе, в первый день. Упираюсь и держу, пока хватает.

— И сколько держится? — Крайс положила ладони на колени.

— Иногда секунды. В убежище держал всю ночь, если лежал тихо.

— Вот. Ты сам себе всё объяснил. — Крайс щёлкнула пальцами. — Стена держится, пока есть силы. Это ты в дверях, упирающийся плечами в косяк.

— А щит держится без меня? — Кай разжал пальцы.

— Щит держится формой, а не усилием. — Голос её падал глубже ушей, в то самое место, которое толкало. — Ничего не строй и ничего не воображай. Просто перестань слушать.

— Как перестать слушать то, что не выключается? — Кай повернул голову к гудящей трубе.

— Ты слушаешь меня и не слушаешь трубу за спиной. — Крайс не повысила голоса. — А труба громче.

Кай попытался, слушая трубу за спиной, пока она не потеряла значение и следом не стали неважными ещё кто-то, потом сотня. Чужой гул отступил, размылся, как голос из-под воды. Мир снаружи не исчез, но перестал требовать, и Кай остался один в собственном рассудке без привычного усилия. Новым было то, что тишина ничего не стоила.

За границей тишины улей слился в мутное пятно с отдельными крапинами людей, эмоции которых больше не тянуло разбирать. Чей-то страх пробил границу тонко, как игла; Кай рефлекторно потянулся к нему, и тишина рухнула. Открыв глаза, он встретил серый взгляд Крайс.

— Три секунды. — Крайс кивнула. — Неплохо.

— Я стену в убежище часами держал. — Кай сглотнул.

— И к утру едва стоял. Сейчас ты ещё можешь думать, целиться и решать.

— Если бы дольше держалось, я бы не спорил.

— Научишься. — Крайс дождалась, пока он разожмёт пальцы. — Пока запомни, каково это без постоянного усилия.

— Ещё, — сказал Кай.

Крайс не поправила его.

— Ещё.

***

Крайс считала, после каждого обрушения давала ему собраться и говорила «ещё». Тишина рушилась всякий раз, когда Кай тянулся к чужой эмоции; отучить новый рефлекс оказалось труднее, чем когда-то научить руки собирать затворную раму вслепую.

— Ты пускаешь их сам. Щит стоит, пока ты не начинаешь слушать, а ты слушаешь всегда.

— Оно включается само. — Кай провёл ладонью по лицу. — Я его не зову.

— У всех эмпатов так. — Палец Крайс ткнул его в грудь. — Слышать ты не перестанешь, но можешь убавить громкость. Вот здесь расслабь.

— Расслабить и держать щит одновременно? Это как одновременно разжать кулак и ударить.

— Поэтому это щит. Его несут на руке, а рука остаётся расслабленной.

— И сколько его так носят?

— Всю жизнь. — Она подтянула колено к груди. — Сегодня ты только поймёшь, чему учиться.

— А сколько учатся?

— Меня в Схоластике учили четыре года. Половина нашего набора не дожила до второго. — Тон не изменился. — У тебя нет четырёх лет. У тебя есть я и остаток недели.

Под контролем Крайс лежала давняя усталость человека, который уже объяснял это другим. Кай успел зацепить её прежде, чем щит рухнул.

— Ещё раз. С начала.

***

После шестой попытки Крайс достала огрызок карандаша и провела линию от себя до Кая.

— Перерыв. Дыши. Слушай.

Кай дышал, в груди было пусто, как в опорожнённом ведре.

— Ты знаешь, что умеешь. Теперь узнаешь, как вас учитывают и зачем.

— Нас, — поправил Кай.

— Нас. — Она поставила засечку на линии. — Шкала Ассигнации. Двадцать четыре ступени, сверху вниз от Альфы к Омеге.

— Почему сверху вниз?

— Потому что её придумали для отчётности.

— И где на ней я?

— Сначала запомни ноль. — Карандаш перечеркнул линию. — Здесь Ро: обычный человек, почти весь улей.

— А ниже нуля что?

— Ещё семь ступеней. — Карандаш завис над бетоном. — Люди, рядом с которыми тебе будет очень плохо. Сегодня туда не полезем.

Карандаш пошёл выше, отсчитывая деления, и на втором остановился возле свежей засечки.

— Омикрон. Нижняя латентная ступень, едва тлеет.

Карандаш пошёл дальше: Кси, Ню, Мю, Ламбда, Каппа. Вместе с Омикроном шесть ступеней.

— Латентная полоса. Большинство живёт, даже не подозревая о даре.

Карандаш вернулся на одно деление и оставил жирную точку.

— Ты здесь. — Крайс поставила жирную точку. — Ламбда, шестая. Почти у верхнего края.

— В записи ты латентный, но людей через комнату уже бросаешь. До атаки я поставила бы Ню. Волна разбудила дар слишком быстро.

— Это плохо?

— Это факт. — Крайс не отводила глаза от линии. — Важно, где ты остановишься. И остановишься ли.

Ещё одна поперечная черта, выше.

— А вот здесь Йота, восьмая. Порог.

Крайс обвела черту дважды.

— Здесь начинаются явные проявления. Тебя обнаружили раньше.

— Обнаруженный псайкер подлежит десятине. Твоя Ламбда тебя не освобождает.

На «Варде-7» Деккер приносил на пересменку серую ведомость: инструмент, ветошь, смазка, рабочие руки. Кай шесть лет расписывался в последней графе, не думая, что расписывается за себя.

Вся разница между этой графой и трюмом Чёрного корабля укладывалась в два деления по карандашной черте на полу.

— Десятина. — Крайс постучала карандашом по черте. — Каждый мир отдаёт зерно, металл, снаряды, солдат. Псайкеров.

— Ты проходишь по той же графе, что боеприпасы. Статья.

Далёкий удар стряхнул с потолка бетонную крошку, которая легла на линию и колени Крайс. Она не шевельнулась.

— За тобой приходят Чёрные корабли. Флот Астра Телепатики. — Карандаш поставил на линии ещё одну черту. — Ходят от мира к миру и собирают урожай.

— Про Терру мне уже говорили.

— Знаю. — Крайс подчеркнула черту дважды. — Грейв объясняет только один раз.

— Он сказал: маяк, который горит на людях.

— Астрономикон. Психический маяк на Терре.

Она объясняла его как устройство насоса: луч бьёт на семьдесят тысяч световых лет, и навигаторы держатся за него, как рыбаки за огонь на берегу; погаснет маяк, встанут корабли, и десятки тысяч миров потеряют друг друга за одно поколение, а голос у неё был как у человека, читающего приговор, под которым живёт сам.

— Десять тысяч лет одна система, и она работает.

— Маяк питается жизнями. Десять тысяч псайкеров в Палате Астрономикона, отобранных поимённо.

— До тысячи из них умирает каждые солнечные сутки. — Карандаш замер в её пальцах.

Тишина стала тяжёлой, набитой числом.

— Тысяча, — сказал Кай. Голос вышел чужой, плоский, как жесть.

— За год триста шестьдесят пять тысяч. За тысячелетия счёт идёт на миллиарды.

Крайс произнесла это как вес груза или давление в трубах: давно принятое число, обкатанное до гладкости. Кай пытался представить тысячу людей, которые закрывают глаза и поют, пока из них уходит жизнь.

— Сожжённые, чтобы четыре миллиарда в этом улье получали зерно.

— И их туда ведут силой?

— На кораблях везут в цепях. — Она не отвела глаза. — Для хора отбирают отдельно.

— И всё равно идут петь?

— Их учат считать это высшим служением. Останови маяк, и через сто лет улей съест сам себя.

— Значит, всё правильно?

— Всё сходится. Это арифметика, а не оправдание.

— Ты в это веришь?

— Я дважды видела мир, оставшийся без сообщения на два поколения. Там всё видно.

Кай вытер ладони о колени. Тысяча в сутки.

— В дороге часть груза умирает, часть уничтожают. Остальных довозят до оценки.

Чёрный корабль встал перед Каем уже знакомым трюмом без окон, но теперь цепь тянулась дальше: от погрузки к проверке, от проверки к хору или к Золотому Трону. Любой путь заканчивался чужим решением.

— И что там оценивают?

— Силу и устойчивость. Сколько выдержишь, прежде чем что-нибудь впустишь.

— А если сломаешься на оценке?

— Могут казнить. Могут отдать твою жизнь Золотому Трону. В хоре нужны люди, способные удержать общий труд; сломавшегося туда не посадят.

— Значит, слабым тоже найдут применение.

— Ты ищешь выгодную дверь. — Крайс посмотрела прямо на него. — Её нет.

— А те, кто прошёл обучение?

— Становятся санкционированными. — Пальцы прошлись по повязке. — Схоластика Псайкана, проверка, печати, допуск. Потом тебя выпускают работать.

— Кем?

— Примарис-псайкером при полке. Астропатом на корабле. При ордосе, если повезёт. — Крайс пожала плечом. — Инструментом, который берегут, потому что новый делать дорого.

— Ты добиваешься не свободы. — Крайс смотрела на него, и серый глаз был ровный, как линия на полу. — Свободы не будет. Ты добиваешься статуса официально терпимого мутанта.

Кай прикусил щёку. Слова про мутантов он сам произносил каждое утро вместе с молитвой перед сменой.

— А ты? — спросил Кай.

— Что я?

— Ты добилась. Печати, допуск, тебя терпят. — Он не отвёл взгляда, хотя хотелось. — Ты терпимый мутант?

Крайс долго смотрела на огрызок карандаша, пока из решётки тянуло дымом, затем убрала его в карман.

— Я полезный мутант. — Голос без выражения, лицо без выражения, морщины у рта легли глубже обычного. — Это ненамного лучше.

Кай перевёл взгляд на медный ствол у её колена. Что останется от допуска, если однажды она не сможет поднять оружие?

— И что тогда?

— Тогда рядом будет стоять человек, которого для этого наняли. — Она поднялась и отряхнула колени. — Ты его знаешь. Он назвал тебе число в первый же вечер.

***

После ещё четырёх попыток щит продержался шесть секунд. На седьмой страх прорвался.

— На сегодня хватит. — Крайс подняла оружие. — Завтра повторим, если доживём.

— Скажи одно. — Кай остался сидеть. — В бою от этого будет толк?

— Будет, если продолжишь учиться. Между нами четыре года Схоластики и трое, которых здесь больше нет.

— Крайс.

Крайс обернулась, положив руку на оружие.

— Спасибо. За тишину. Я двое суток не слышал своей.

— Не благодари за инструмент, новик. Благодарить будешь, если доживёшь до дня, когда он тебе не понадобится.

Она ушла вниз по лестнице.

***

Кай вернулся в каморку. Невидимая мускулатура, державшая щит, ныла хуже рук после двойной смены. За переносицей стояла тысяча, как цифра на счётчике выработки.

По коридору прошёл закрытый контур Грейва. Следом шаркал Нокс, раздражённый болью в рёбрах; он привалился к косяку, не входя в каморку, и отсюда держал взглядом оба конца коридора.

— Живой, новик?

— Живой. Условно.

— Выглядишь, будто нас переехала одна тележка. — Гильза-свисток медленно прошла между пальцами. — Крайс тебя гоняла?

— Учила не слушать улей.

— У неё «учила» и «гоняла» одно слово, только произносится по-разному.

— Сколько было до меня?

Свисток замер.

— Ты про псайкеров или вообще про людей?

— Про псайкеров.

— Значит, уже посчитал. — Свисток замер между пальцами Нокса. — Не мой разговор, новик.

— А чей?

— Торна. Спросишь, когда он вернётся, посмотришь ему в лицо и передумаешь.

— А ты передумал?

— Я не спрашивал. — Нокс оттолкнулся от косяка. — Я подулье, новик. У нас другое считают.

— Сколько платят и как далеко до двери.

Неровные шаги стихли за поворотом.

***

Люм-полоса потемнела до бурого, стрельба сместилась на восток, а по воксу доложили, что 44-й Велтарисский вошёл через северные шлюзы и давит культистов вниз; от далёких ударов дрожал конденсат на стенах. Кай вытянулся на короткой койке, упираясь пятками в железный край. До атаки он считал смены до покупки бальзама для матери; теперь не знал даже, где она ночует. За стеной гудела труба, и Кай ждал, когда перестанет её замечать.

Он закрыл глаза и осторожно потянулся к щиту. Тишина заполнила пространство, чужой гул отступил за границу. Кай досчитал до четырёх, слушая собственное дыхание.

И на пятой секунде, в самом центре тишины, прозвучало имя.

Чужая мысль легла в тишину без усилия и взлома. Кто-то заглянул в построенную им комнату и произнёс с мягким любопытством:

Кай Дренник.

Щит раскололся. Чужой гул хлынул в пробоину десятками разумов, Кай сел рывком; сердце зачастило, по вискам стекал пот. Он стёр с губы кровь, но пальцы остались сухими.

Никого.

Он прислушался тем, что строило щит. Только обычный гул базы: постовые, неспящий Нокс и закрытый контур двумя этажами ниже. Усталость могла обмануть его, но имя прозвучало полностью, с фамилией. Оно пришло из глубины, где океан дышал медленно и громадная тень скользила по дну. Что-то там посмотрело на Кая и нашло интересным.

Крайс и Торн знали бы, что делать. Оба поняли бы быстрее него.

Кай лежал в темноте и молчал.

Глава 7

Торн вернулся за час до смены освещения, когда Кай ещё сидел без сна с именем, произнесённым с той стороны мягко и ясно: Кай Дренник. Внизу сдвинулись ауры оперативников, и вошедшего Кай поймал раньше шагов: запертая, собранная плотность на месте чужих эмоций. Через десять минут дверь открыла Крайс.

— На ноги. Умойся, поешь. Полчаса. — Крайс распахнула дверь шире.

— Ты не спал ни минуты. — Серый глаз задержался на его руках. Не вопрос, а диагноз.

— Не получилось уснуть. Я пробовал часа три, потом бросил. — Кай спустил ноги с койки.

Крайс кивнула и ушла, оставив дверь открытой.

***

На втором этаже Торн стоял у карты, и пометок на ней прибавилось. Синие стрелки теснили красные к восточному краю, к подульевым переходам. На западном поле крупным почерком было выведено: «44-й Велтарисский, авангард, 04:30».

Кай выпил кружку холодной воды с металлическим привкусом и съел брикет, не чувствуя вкуса. Тело приняло топливо молча. Руки тряслись мелко и привычно; тремор уже срастался с ним, как звон в ушах и кислый медный запах собственного пота. Крайс заметила дрожь, задержала взгляд на пальцах, но ничего не сказала.

Торн обернулся к свите.

— Сорок четвёртый Велтарисский вошёл через северные шлюзы вчера вечером. Танки, пехота, артиллерия. — Палец ткнул в карту. — За ночь прошли шесть ярусов и давят по магистрали двенадцать.

— Быстро идут, — сказал Грейв.

— Быстрее, чем я рассчитывал, и это не всегда хорошо. — Торн повёл пальцем вбок. — Выдвигаемся к точке стыковки, квартал семнадцать-альфа. Два часа марша, если коридоры проходимы.

Грейв проверил лазган. Нокс подтянул ремень автогана и поморщился.

— Рёбра? — спросил Торн, не глядя.

— Терпимо. Дышать больно на вдохе, стрелять могу.

— Пойдёшь замыкающим. Огневой контакт — отходишь. — Торн убрал руку с карты.

Нокс кивнул без споров. Крайс проверила оружие и повернулась к Каю.

— Капюшон на голову. Лазпистолет проверь. Предохранитель.

Кай нащупал рычажок, сдвинул, вернул и сунул пистолет за пояс. Свита вышла из жилого блока 7-Г-1142 в четвёртый день атаки, когда улей горел уже тише.

***

Грейв вёл через технические тоннели и свежие проломы, мимо воронки глубиной в три яруса с оплавленными краями. Гарь сменялась запахом кордита, а в паузах между стрельбой стены отзывались на удары тяжёлых орудий.

Через сорок минут Кай различил низкий мерный рёв многотонных двигателей. Грейв поднял кулак, и свита встала: впереди, за поворотом, горел яркий белый свет прожекторов.

— Периметр. Наши. — Грейв опустил кулак.

***

За поворотом стояла армия. Три грязно-зелёные «Химеры» грели магистраль выхлопом; на борту ближайшей поверх номера «44-й Велтарисский, 2-я рота, машина 14» годами обновляли облупленную аквилу. За ними поворачивал башню обшарпанный «Леман Русс», совсем не похожий на чистую машину с плаката в столовой.

Между техникой двигались сотни солдат в подогнанной броне, с укороченными лазганами и затянутыми ремнями. В их аурах держались усталость, управляемая злость и доверие к человеку рядом. Порядок, выращенный десятилетиями муштры.

Торн остановился у командного пункта, развёрнутого в бывшем магазине техноутвари: стеллажи сдвинуты к стенам, на прилавке карта, офицер в форме 44-го, молодой, с капитанскими знаками на воротнике.

— Инквизитор Торн. Мне нужен полковник Хассен. — Серебряный знак показался из-под воротника.

Капитан узнал серебряный знак на груди Торна и встал.

— Полковник на командном уровне, ярусом ниже. Провожу.

— Провожатый не нужен. Координаты. — Торн даже не замедлил шага.

Капитан продиктовал координаты, Торн кивнул Грейву. Когда свита двинулась дальше, Кай поймал от офицера вспышку настороженности, перемешанной с уважением в пропорции, которую прежде не встречал.

Мимо прошло отделение, и сержант задержал взгляд на повязке Крайс и капюшоне Кая, после чего все десять разом стали смотреть мимо. Замыкающий сложил пальцы в аквилу; от строя ударило выученным отвращением.

***

Командный уровень занимал широкий зал бывшего складского терминала, с колоннами в два обхвата и потолком метров в восемь. Штабные машины, связисты за вокс-терминалами, офицеры над картами. По полу тянулись кабели, уже втоптанные в бетонную пыль. 44-й разворачивался для штурма, и штаб гудел, как живой организм.

Торн ушёл к полковнику, а Грейв занял место у дальней колонны. Нокс сел на ящик и прижал руку к рёбрам; Крайс считала проходившие отделения.

Кай стоял у колонны, и мимо ходили солдаты.

Рядовой прижал аквилу под тканью, связист обошёл Кая по дуге. Третий сплюнул под ноги и пошёл дальше, будто исполнил привычный ритуал.

Плевок лежал в метре от ботинка Кая, и никто не считал это ненормальным. Крайс подошла и встала рядом, плечом к колонне.

— Ты заметил, — сказала она.

— Сложно было не заметить. Он даже не остановился. — Кай посмотрел на плевок.

— Для него ты место, где надо плюнуть. — Крайс смотрела на зал. — Они будут ненавидеть тебя всегда. Это не про тебя лично.

— А про что тогда? Я им ничего не сделал. — Пальцы сжались под краем капюшона.

— Про то, что ты есть. — Крайс скрестила руки на груди.

— В убежище один солдат встал между мной и толпой. Мальчишка, младше меня. — Кай поднял взгляд на проходившее отделение.

— И что с ним стало? — Повязка повернулась к нему.

— Не знаю. Я ушёл. — Кай провёл подошвой по пыльному бетону.

— Значит, повезло обоим. Не заводи привычки надеяться на них. — Крайс коснулась кармана с пластиной допуска. — У меня есть печати Схоластики и бумага. За тебя только слово Торна и капюшон.

— И кто я для них? — Он коснулся края капюшона.

— Дикий, неучтённый, непроверенный. По уставу это означает «стрелять первым». — Крайс загнула три пальца.

— И что мне с этим делать? Ходить и терпеть? — Кай кивнул на плевок у ботинка.

— Пока терпеть. — Крайс прислонилась к колонне. — Привыкай или умри. Третьего не дано.

***

Пока Торн был у полковника, Крайс увела Кая в тесный технический закуток. Грейв без слов встал снаружи.

— Садись. — Крайс села на пол, скрестив ноги. — Глаза закрой.

Кай сел напротив, бетон был холодный и грязный, и закрыл глаза. Щит поднялся легче, чем вчера: граница встала и осталась стоять, не требуя постоянного усилия. За ней гудели сотни приглушённых аур, двигались ящики, шли солдаты и стрекотали вокс-терминалы. Кай сосредоточился на дыхании.

— Щит закрывает тебя от мира. Но мир по-прежнему видит тебя. — Крайс положила ладони на колени.

— Что они видят? Я ведь никого не трогаю. — Кай открыл глаза.

— Твою силу. Каждый псайкер светит, даже когда ничего не делает.

— А погасить этот свет можно совсем?

— Погасить нельзя. Приглушить можно. Сейчас ты костёр в чистом поле.

— Кого мне бояться?

— Другой псайкер, колдун Расколотой Звезды и то, что ходит с той стороны без тела.

Кай вспомнил горящего в цеху. Они нас видят. Они идут.

— А солдаты тогда что? Они же не псайкеры.

— Солдаты чувствуют косвенно: кожу дерёт, во рту горчит, затылок мёрзнет. Причины они не знают.

— Отсюда и плевки, — сказал Кай. — И взгляды мимо.

— Отсюда плевки и молитвы. Я давно научилась гореть слабо. Ты горишь ярко. Стань углями: жар тот же, свет меньше.

— Как этому научиться, если я не чувствую света?

— Щит стоит между тобой и миром, а маскировка обволакивает. Не отрезай себя, а сужай.

— Я не понимаю разницы. Закрыться и сузиться это одно и то же.

— Поймёшь руками. Собери силу и прижми к себе, как ладонь вокруг огонька.

Кай собрал привычное напряжение и прижал по краю. Ауры за стенами дрогнули, незримое свечение потускнело, а за стеной натужно загудел мотор грузчика.

— Вот так. — Голос Крайс, и одобрения в нём не было, но критика ушла. — Держи и не думай о том, что держишь.

Внутри стало тесно; сила просила привычного пространства. На краю ощущения шевельнулась далёкая тень интереса, Кай рефлекторно потянулся к ней, и контроль лопнул.

Накопленное выплеснулось наружу. Масляное пятно схватилось коркой, выдох побелел, а за стеной дёрнулся на рельсах сервитор-грузчик.

Крайс посмотрела на Кая.

— Четыре минуты. Для первого раза приемлемо.

— Сервитор сбоил, и пар изо рта пошёл.

— При срыве всё накопленное выходит разом. Металл мёрзнет, людей мутит, машины сбоят.

— И далеко это слышно, когда меня прорывает?

— Другой псайкер поймает за сектора. Тому, что ходит за тканью, расстояние не нужно.

— Ещё раз, — сказал он вместо этого.

— Ещё раз. С начала.

***

Работали полчаса. На четвёртой попытке Кай сдался раньше: бессонная ночь копилась.

— Хуже, чем в прошлый раз, — сказал он.

— Ты не спал. Главное ты уже узнал: от усталости ладонь разжимается сама.

— И что с этим делать?

— Довести до того, чтобы разжималась позже всех остальных. Маскировка должна стать фоном, а не усилием, иначе в бою она рухнет первой.

Крайс шагнула к двери, и Кай едва не рассказал про имя с той стороны. Ответ «это нормально» пугал сильнее угрозы.

— Ты хотел что-то сказать? — Крайс обернулась у двери, полоборота, рука на медном стволе.

— Нет, ничего.

Чутьё Крайс коснулось его щита, проверило и отступило. Она вышла, а за стенами гудела армия и голос, произнёсший его имя ночью, терпеливо молчал.

***

Нокс нашёл Кая у колонны, сел рядом и поморщился, прижав ладонь к рёбрам.

— Ну как тебе гвардия?

— Больше, чем я думал. Я такого никогда не видел.

— А это ещё не вся. Полный полк: три тысячи штыков, двенадцать «Руссов», «Химер» без счёта.

— Красиво, — сказал Кай.

— Красиво, если ты не по ту сторону ствола.

— Велтарисский. Это же наш мир.

— Наш. Их тут набирали лет тридцать назад и увезли. Назад полки почти не возвращаются: слишком дорог путь, да и забирают их не для этого.

— А что изменилось сейчас?

— В секторе не нашлось никого ближе. Половина этих людей впервые за тридцать лет дышит родным воздухом, и им уже сказали, что улей придётся выжигать ярус за ярусом.

— Ты из-за плевка. — Нокс не спросил.

— Не только из-за плевка.

— Для них ты ведьма из казарменных страшилок. Мутанта видно, ведьму нет. Их так учили с первого дня: «Бойся ведьмы, ненавидь мутанта, презирай неверного».

— А для тебя это как?

— Я из подулья. Там боятся того, кто стоит рядом с ведьмой и командует ею. Тебя не сожгут, пока ты полезен Торну. Делай, что говорит, не взрывайся, и всё будет нормально.

— А «нормально» в твоём понимании это как?

Нокс посмотрел на него, и тёмные глаза были серьёзнее, чем обычно.

— Нормально, это «жив к вечеру». В инквизиторской свите другой нормы нет.

***

Торн вернулся через два часа, и с ним шёл офицер 44-го, невысокий, плотный, с полковничьими знаками и лицом, выдубленным двадцатью годами службы на выжженных планетах. Кай прочёл имя на нагрудной табличке: полковник Хассен. В двух шагах за ним шёл другой.

Комиссар.

Кай узнал комиссара по шинели, чёрной и длинной, резко чужой среди зелёных бронежилетов 44-го, и по фуражке с черепом и аквилой. Солдаты вокруг выпрямлялись, когда он проходил: не из уважения, а из привычки, в которой уважение давно срослось со страхом.

Комиссар был высок, сухощав, с резкими чертами и бледным лицом. На поясе висел болт-пистолет в открытой кобуре: рукоять стёрта до голого металла, ствол в подпалинах. Оружие, которое стреляло часто и не по мишеням.

Комиссар остановился у колонны, и Кай его поймал. Холодная убеждённость, жёсткая и узкая, как нож, поставленный на одну точку. От неё не тянуло злобой или азартом, и это было хуже: злоба выдыхается, а такое держится ровно, пока человек жив. Рядом с этой волей собственный страх казался уже вынесенным приговором.

Комиссар посмотрел на Крайс, на Кая, на капюшон, под которым не было ни печатей, ни знаков. Подошёл к Торну, и голос его был негромким.

— Инквизитор, позвольте слово.

Торн обернулся. Серые глаза, спокойные.

— Комиссар Ренн. Слушаю.

— Мне докладывают о несанкционированном псайкере в вашей свите. Молодой, без печатей, без допуска. Рядовой состав нервничает.

— Он под моей юрисдикцией.

— Не сомневаюсь. Но мои люди под моей. — Ренн не повысил голоса. — Если ваша ведьма потеряет контроль, я не буду ждать вашего разрешения.

Аура Грейва у стены стянулась плотнее, пока Торн медленно снимал перчатку с правой руки.

— Если он потеряет контроль, комиссар, вы не успеете вытащить пистолет.

Слова вышли тихие, без нажима и без угрозы, и от этого стало хуже. Торн сообщал, а не угрожал, и Кай уже слышал этот тон в каморке, когда речь шла про два варианта и второй назывался Чёрным кораблём.

Ренн помедлил. Сквозь щит Кай поймал, как холодная убеждённость в нём качнулась, наткнулась на что-то твёрдое и осела обратно, не изменившись ни на градус. Страха или сомнения там не было. Так отходит человек, который упёрся в чужой устав и уже ищет строку, позволяющую вернуться позже.

— Как скажете, инквизитор. Ваша ответственность.

Ренн надел фуражку и ушёл, шинель качнулась за спиной. Кай не знал, защищён он или напуган ещё сильнее, когда Торн обернулся.

— Ты слышал, что он сказал?

— Слышал всё, от первого слова.

— Хорошо. Значит, знаешь, что будет, если сорвёшься.

Погибнет Кай. Торн натянул перчатку и отвернулся.

***

К вечеру «Леман Руссы» били прямой наводкой, и каждый выстрел отдавался в зубы. Свита ждала у колонны; Кай повторял упражнение, пока солдаты чистили оружие, молились и спали сидя.

Один рядовой, совсем молодой, сидел у стены и точил нож. Нож был неуставной, с деревянной рукоятью, потемневшей от пота и масла, и лезвием ручной ковки, с лёгким изгибом у острия. На клинке была выцарапана мелкая, корявая надпись. Кай не мог прочитать её с такого расстояния, но видел, как рядовой водил пальцем по буквам перед каждым движением бруска. Имя, которое парень носил ближе к телу, чем лазган.

Ужинали брикетами и водой из жестяных кружек с клеймом «ВМП-44/III». Такая же была на «Сигме-9»; за трое суток кружка стала единственной неизменной вещью в жизни Кая.

Кай лёг на бетон и не заснул. Едва устроился на боку, его тронули носком ботинка.

***

— Все ко мне.

Торн стоял у колонны, и свита собиралась к нему из четырёх углов терминала: Грейв поднялся одним движением, Нокс кряхтя, Крайс так, будто и не садилась. За спиной инквизитора штаб 44-го работал в полный голос, вокс-терминалы хрипели, офицеры перекрикивали грохот, но вокруг Торна почему-то было тихо.

— Сорок четвёртый начинает штурм нижнего среднего яруса на рассвете. Мы идём с ними.

— Всем составом идём? — Грейв уже пересчитывал что-то в уме, и это было видно по тому, как он смотрел на Нокса.

— До определённой глубины всем. Потом отделяемся.

— А после отделения куда?

Торн ответил не сразу. Он смотрел на карту, приколотую к колонне: на синие стрелки и на то, что лежало ниже их всех. Там карта заканчивалась, и начиналось белое поле с одним словом: «подулье».

— Вниз. Они не берут шпиль, верхние ярусы или правительственный квартал. Они проламываются вниз.

— Штурмовая поддержка? — спросил Грейв.

— Отделение штурмовиков Темпестус присоединится утром. Десять человек, командует темпестор Кассан.

— Темпестус. — Грейв произнёс это ровно, но тряпка в его руках остановилась. — Чьи?

— Не твоего батальона и не твоего мира. Я проверил первым делом.

Грейв кивнул и вернулся к стволу. Кай смотрел на белое поле под стрелками; Грейв спрашивал только о поддержке.

— Инквизитор. — Собственный голос показался ему чужим и слишком громким для этой тишины. — А что там, под ульем?

Крайс смотрела в пол, Нокс изучал гильзу-свисток. Торн повернулся к Каю.

— Хороший вопрос. Ты первый, кто задал его вслух. Ответ получишь, когда он перестанет быть для тебя опасным.

Торн свернул карту и убрал под куртку.

— Спать. Подъём за два часа до штурма. Завтра начинаем спуск, и запомните все: они шли туда с самого начала. Мы должны их опередить.

Глава 8

Его разбудили ботинком в плечо.

Кай открыл глаза на бетонном полу складского терминала. Воздух горчил порохом, по потолку ходили лучи фонарей, в ушах звенело.

— Подъём. Через два часа выступаем.

Грейв уже собрался. Нокс вставал, придерживая левый бок, Крайс подтягивала ремешок повязки.

По магистрали скрежетали «Химеры», выли моторы «Леман Руссов». Между колоннами двигалась пехота 44-го Велтарисского. Полк шёл вниз.

Кай встал, проверил лазпистолет за поясом и приглушил силу. Вчера упражнение давалось сидя на полу, под присмотром Крайс. Теперь предстояло удерживать его на ходу.

Торн вышел из тёмного угла и пересчитал свиту взглядом.

— Штурмовики на месте, вводная короткая. Кассан знает порядок. Мы идём с головной ротой, первый эшелон.

— Ясно. — Грейв провёл большим пальцем по контактам батареи и вернул лазган на ремень. — Порядок движения тот же?

— Тот же. — Торн повернулся к Каю, и взгляд задержался на секунду дольше обычного. — Псайкер. Ты идёшь рядом с Крайс. Не впереди, не позади. Рядом. Маскировку держать с первого шага.

— Я понял. Щит и маскировка.

— Понять мало. — Торн не повысил голос. — Ты будешь чувствовать всё в радиусе ста метров, и у тебя будет желание реагировать. Не реагируй.

У ворот ждал темпестор Кассан с десятью штурмовиками в тяжёлых панцирях. Он кивнул Торну.

Они вышли на магистраль, и война началась.

***

Штурм шёл сверху вниз, квартал за кварталом. Кай видел только свой коридор: ферробетон, тела на мостках и лазганные росчерки головной роты. Первый час прошёл в движении и грохоте. Свита шла за головной ротой, но не в строю: Торн впереди, Грейв на два шага правее, Крайс и Кай за ними, Нокс замыкающий. Штурмовики Кассана держались параллельным коридором, и их было слышно по тяжёлым шагам и коротким переговорам по воксу.

Бой шёл кусками: выстрелы, крики, скрип ботинок по стеклу. Культисты огрызались из-за баррикад и отходили, заставляя полк платить за каждый метр.

Маскировка держалась, но от постоянного усилия ныло под рёбрами. Кай боялся ослабить хватку даже на вдохе. Ауры солдат давили со всех сторон, но через щит, глухо: десятки серых пятен настороженности и привычного страха. Он мог не обращать на них внимания, и это уже было достижением.

Крайс шла молча и смотрела тем единственным глазом, от которого ничего не ускользало. От неё не расходилось беспорядочного свечения, которое Кай с таким трудом прятал у себя.

Справа ударила артиллерия, с потолка посыпалась пыль. Между очередями лазганов грохотали болтеры.

— Контакт на двенадцать, — хрипнул вокс у сержанта головной роты. — Огонь плотный, нужна поддержка.

Кай прижался к стене рядом с Крайс. В пятидесяти метрах рота вгрызалась в баррикаду, красные росчерки пересекались с трассерами автоганов.

— Долго стоим, — сказал Нокс за спиной. Правой рукой он крутил гильзу-свисток, левой придерживал бок. — Чем дольше стоим, тем ближе прилетит.

— Их дожимают, — ответил Грейв. — Минута.

Торн смотрел из-за колонны спокойно и внимательно.

***

Беженцев Кай увидел через два часа после начала штурма, на спуске между семнадцатым и шестнадцатым ярусами.

Магистраль здесь расширялась в транспортный узел: шестиполосная грузовая развязка с рампами на четыре уровня. Шлюзы были открыты, и через них, снизу вверх, навстречу армии, шли люди.

Не десятки и не сотни. Тысячи.

Поток забил всю ширину магистрали от стены до стены и уходил вниз, в темноту. Оттуда поднимался запах пота, мочи, прогорклого масла и чего-то ещё, кислого, чему у Кая не было названия. Женщины с детьми, старики с тележками, мужчины с узлами на спинах, подростки, тащившие на себе калек. Лица серые от пыли и одинаковые в полумраке, глаза пустые или слишком блестящие. Тысячи лиц, и каждое могло быть лицом Лии, или матери, или соседки.

Они поднимались от боёв, от разрушенных кварталов нижнего среднего яруса. Они были живы и шли в неправильном направлении: вверх, навстречу армии. А армия шла вниз и остановиться не могла.

Маскировка рвалась по швам.

Кай зацепил край потока эмпатией ещё до того, как увидел первое лицо, и от этого ноги подломились. Не страх. Страх он умел фильтровать, страх бил импульсами, которые щит гасил. Это было другое: тысячи одинаковых сигналов, наложенных друг на друга, сливающихся в сплошной гул. Усталость, голод, тупое животное терпение и под ним, глубже, отчаяние, которое эти люди даже не сознавали.

Крайс перехватила его за предплечье и сжала.

— Дыши ровнее. Удерживай силу, как вчера на тренировке.

— Их слишком много. Я не могу их не слышать.

— Можешь. Ты не должен их слышать, ты должен идти.

Кай сжал зубы и сосредоточился на хватке Крайс. Пальцы больно впивались в предплечье, помогая удержаться. Потом он увидел ребёнка.

Девочка лет шести, может, семи, в грязном комбинезоне, босая. Женщина тащила её за руку вверх по рампе, но девочка упёрлась и смотрела назад, вниз, и Кай поймал от неё не страх, а вопрос, простой и огромный: почему.

Маскировка сорвалась.

Волна прошла наружу, короткая и горячая, и мир вокруг ответил. Иней выступил на ближайшей трубе, белый, мелкий, как соль, на полметра в обе стороны. У солдата в трёх шагах сбился вокс: динамик захрипел статикой, смял голос сержанта в кашу и замолчал. Сам солдат поднял руку к лицу, и из его левой ноздри по верхней губе поползла тёмная полоса. У второго, дальше по цепи, пошло из обеих сразу, и он смотрел на свою ладонь, не понимая, откуда это.

Кай восстановил контроль за секунду, может, за две. Крайс уже стояла между ним и солдатами, лицом к нему. Её единственный глаз говорил одно: молчи.

Два солдата смотрели на обмёрзшую трубу. Один из них перевёл взгляд на Кая, потом на Крайс. Рот сжался, зрачки стянулись, и ладонь легла на грудь, придавив через ткань что-то мелкое и твёрдое.

— Ведьма, — сказал он. Не крикнул. Сказал.

Крайс повернулась к нему спиной и толкнула Кая вперёд, по ходу движения, мимо рампы, мимо потока.

— Двигайся вперёд и не оглядывайся на них.

Они шли, и поток беженцев обтекал колонну солдат, как вода обтекает камни. В зазоре между бронежилетами и штатскими куртками 44-й полк пробирался вниз. Техника встала: «Химеры» не могли пройти, рампа была забита людьми.

Головная рота остановилась. Два отделения развернулись поперёк магистрали и встали цепью, лицом к потоку, лазганы поперёк груди. Приказ по воксу: остановить поток, пропустить технику, потом открыть шлюзы снова.

Кай стоял в трёх метрах от цепи и видел обе стороны. Солдаты: молодые лица под касками, напряжённые, потные. Руки на лазганах, пальцы далеко от спусковых скоб, потому что стрелять в этих людей приказа не было. Но оружие было в руках, и этого хватало. Беженцы: те же лица, без касок и без оружия. Вместо напряжения в них была давка, и запах давки, и звук давки, глухой и утробный, как стон здания перед обрушением.

— Они такие же, как я. — Кай сказал это тихо, не Крайс, не кому-то. — Четыре дня назад я и был в этом потоке.

— А сейчас ты не в нём. — Крайс тронула его за плечо. — Отвернись. Не отвлекайся, пока они не пройдут.

Кай отвернулся. Техника прошла: грохот гусениц, вой двигателей, потом цепь разомкнулась, и поток хлынул дальше. Крик ребёнка за спиной, тонкий и резкий, потонул в лязге.

Впереди ждал шестнадцатый ярус, и Кай шёл туда, против течения, в сторону боя. Империум устроен проще, чем ему казалось. Арифметика: столько-то людей вниз, столько-то вверх, и если потоки столкнулись, один из них остановят. Всегда один и тот же.

***

Хаос-десантника Кай почувствовал раньше, чем увидел.

Они были на шестнадцатом ярусе уже четыре часа, и бой стал рутиной: перестрелка, продвижение, зачистка, снова перестрелка. Культисты цеплялись за каждый перекрёсток, и головная рота оставляла за собой тела, свои и чужие.

Потом пустота кончилась, и вместо неё пришло давление.

Оно началось на краю восприятия, далеко, как гул подземного поезда, который ещё не видно, но уже слышно через рельсы. Кай остановился, повернул голову. Крайс остановилась тоже.

— Что-то впереди, Крайс. Ты тоже это чувствуешь?

Крайс кивнула. Её лицо стало неподвижным, как маска.

— Впереди, двести метров, может, ближе. — Голос без интонации. — Это не культист и не одержимый.

Давление нарастало. Оно не было похоже ни на что из того, что Кай встречал в эти дни: не на мутный жар одержимого, не на серую кашу солдатских аур. Цельное, плотное и старое, как корневая порода под фундаментом улья. Воля, закованная в броню, которая не знала сомнений, потому что страх был выжжен из неё столетия назад.

— Торн, впереди сильное присутствие. Держится ровно. — Крайс подняла руку и сжала кулак: сигнал «стоп» для тех, кто шёл следом.

Торн уже знал. Он стоял у колонны, глаза закрыты. Кай впервые увидел на его лице не спокойствие, а расчёт: холодный, точный, как у человека, который взвешивает варианты, и все они плохие.

— Астартес, — сказал Торн. Голос ровный. — Один. Этого достаточно.

Слово упало в тишину между выстрелами и осталось лежать.

В историях после смены Астартес называли ангелами Императора. На сборном пункте сержант говорил о гиганте в шипастой броне, который положил два отделения. Кай только сейчас связал одно с другим.

Впереди, за двумя перекрёстками и баррикадой из листовой стали, головная рота 44-го уже столкнулась с ним.

Лазганный огонь ударил залпом: десять стволов, полное отделение. Красные росчерки легли густо, перекрёстным огнём, и каждый попадал в цель. Каждый выстрел оставлял на керамитовой броне чёрную оспину, и больше ничего. Десантник шёл. Два с половиной метра чудовищной массы в осквернённой силовой броне, покрытой символами, от которых ведьмин взор Кая взорвался болью: они были живыми, двигались, и каждый шептал.

Болтер в руках десантника ударил трижды. Первый выстрел попал в гвардейца у стены, и гвардейца не стало: красное облако, осколки кости и ткани, мокрый хлопок, от которого вздрогнул воздух. Второй выстрел попал во второго. Третий в третьего. Три секунды, три человека.

Четвёртый гвардеец оказался слишком близко. Бронированный кулак ударил его в грудь, и тело отлетело к стене с влажным звуком, который Кай запомнил, потому что такой звук нельзя забыть.

Отделение отступало, продолжая стрелять; десантник теснил его к перекрёстку. Кай чувствовал его через эмпатию. Крепость. Раскалённая стена, как стенка плавильной печи на «Варда-7», только эта печь была живой и думала. Ни безумия, ни хаоса, ни грязной радости культистов. Презрение. Древнее, спокойное, ровное, как дыхание. Десантник смотрел на людей так, как рабочий смотрит на муравья на ленте: без злости, без интереса, мимолётно.

— Назад, всем назад. — Голос Торна, спокойный, тихий, прошёл через грохот, как нить через ткань. — Крайс, уводи его.

Крайс потянула Кая за ворот капюшона, и он пятился, не отрывая глаз от коридора, откуда доносились болтерные удары и крики, уже не команды, а просто крики.

Торн говорил в вокс, коротко и ровно:

— Штаб сорок четвёртого, говорит Торн, инквизиторский код на канале. Броня на перекрёстке Р-16, один объект, лазганы неэффективны. Нужен «Русс».

Вокс похрипел секунду и ответил чужим голосом, ровным от усталости:

— Принял, инквизитор. Третий башенный подойдёт через две минуты.

Две минуты. Кай слышал, как они шли: крики в коридоре, болтерные удары, звук падающих тел. «Леман Русс» подошёл по параллельной магистрали. Пол задрожал от его веса, вибрация прошла по стенам, по арматуре, по зубам. Башня развернулась. Ствол боевой пушки вошёл в створ коридора: калибр такой, что Кай мог бы просунуть в него кулак.

Выстрел ударил по ушам даже через стену. Взрывная волна прокатилась по коридору, вышибла пыль из щелей и наполнила воздух горячим металлическим привкусом.

Потом тишина. Вокс ответил тем же усталым голосом:

— Объект уничтожен, коридор чист. Подтверждаю.

Кай поднялся и посмотрел в коридор. Десантник лежал у дальней стены, и силовая броня, державшая полный залп отделения, была разорвана, вскрыта, как консервная банка. Вокруг него лежали тела: семеро, посчитал Кай машинально.

— Один такой, и нужен танк. — Кай отступил, пропуская санитара с носилками. — А их там ещё, внизу.

— Не за ними мы сюда пришли, — ответила Крайс. Она поправила повязку и посмотрела в коридор. — Тебе не нужно убивать десантника. Тебе нужно выжить рядом с ним.

Его сила, та сила, которая четыре дня назад казалась ему концом мира, была ничем рядом с этим. Если бы он ударил десантника всем, что у него есть, десантник не заметил бы.

***

Бой продолжался. Ярус за ярусом, перекрёсток за перекрёстком, и каждый метр стоил людей. Нокс шёл замыкающим, прижав локоть к левому боку, и пауза в его шаге стала длиннее, чем утром. Рёбра.

— Ты как? — спросил Кай, замедлив шаг.

— Хуже, чем выгляжу. — Нокс ухмыльнулся одним углом рта, гильза-свисток крутилась между пальцами. — А ты хуже, чем думаешь. Мы квиты.

Крайс шла рядом и молчала, и её молчание было лучшим уроком из всех: она была здесь раньше, не в этом улье, но в таком же бою, и вот что это значило. Идти и молчать.

Культист зашёл с фланга.

Кай не видел его. Он смотрел вперёд, на перекрёсток, где головная рота перестреливалась с баррикадой. Маскировка тянула силы, щит тянул силы, и всё вместе оставляло ему ровно столько ресурса, чтобы переставлять ноги.

Потом слева что-то дёрнуло. Не звук и не движение, а ощущение, короткое и безымянное: там, слева, сейчас. Кай шагнул вправо, к стене, за мгновение до того, как из бокового прохода выскочил человек с автоганом.

Грейв отпустил лазган на ремень и достал из-под клапана на бедре тот самый пистолет, компактный и тяжёлый, и белая точка вспыхнула и погасла, беззвучная в грохоте боя. Жаром ударило Каю в лицо через три метра. Культиста развернуло и уронило, автоган загремел по бетону, и там, где у человека грудная клетка, осталось обугленное, дымящееся, с оплавленной пряжкой разгрузки посередине. Грейв не обернулся, не замедлился. Убрал пистолет, поднял лазган и шагнул дальше, и его спина была такой же ровной, как минуту назад.

Кай стоял у стены и смотрел на мёртвого культиста в двух метрах. Дуло автогана было направлено туда, где Кай стоял секунду назад.

Шагнул вправо. За мгновение до.

Нокс подошёл и посмотрел на тело, потом на Кая.

— Ты шагнул раньше, чем он вышел. До выстрела.

— Повезло, — сказал Кай.

— Везунчик. — Нокс покрутил гильзу в пальцах, и на его лице мелькнуло что-то вроде понимания. — Ты давно везучий, да?

Везунчик. Прозвище приклеилось на второй месяц, и Кай носил его шесть лет, не задумываясь, откуда оно взялось. Пресс, сорвавшийся с креплений в ту смену, когда он почему-то стоял на два поста левее. Кожух, отлетевший в лицо соседу. Трос, лопнувший через минуту после того, как он вышел из-под стрелы. На «Варде-7» каждый месяц кто-то оставлял в станке пальцы или кисть, шесть лет подряд, и ни разу это не был он.

Везением это не было. Способность работала в нём шесть лет, хотя назвать её Кай по-прежнему не мог.

***

Комиссар Ренн появился через час после десантника.

Свита стояла у развилки, где коридор шестнадцатого яруса раздваивался: левый рукав завален обломками перекрытия, правый простреливался из-за баррикады. Торн ушёл вперёд с Кассаном, и между ними и свитой было два перекрёстка, сто метров коридора. Связь шла по воксу, вокс хрипел.

Кай стоял у стены. Пальцы не стояли ровно, и он перестал на них смотреть, а кровь из правой ноздри вытирал тыльной стороной ладони, как вытирают пот.

Ренн вышел из бокового коридора в сопровождении двоих гвардейцев. Чёрная шинель, фуражка с черепом. Болт-пистолет на бедре, рукоять стёрта до металла, и Кай увидел рукоять раньше лица.

Комиссар смотрел на него. Потом на солдат из головной роты, которые отдыхали у стены в десяти метрах. Двое из них смотрели на Кая тем взглядом, который Кай уже выучил: отвращение, помноженное на суеверный страх.

— Ваша ведьма сорвалась на транспортном узле. — Ренн обращался к пустоте, потому что Торна рядом не было. — Двое моих людей с кровью из носа, и вокс отделения молчал сорок секунд в зоне боевых действий. Я предупреждал.

— Инквизитор впереди. — Крайс шагнула к Ренну, и её голос был спокойнее, чем её аура. — Все вопросы по инквизиторскому персоналу адресуются ему.

— Вопросов нет. — Ренн вынул болт-пистолет из открытой кобуры. Движение вышло привычным и экономным, без замаха: рука опустилась, поднялась, и оружие оказалось в ней стволом в пол. — Есть устав, параграф семьдесят два: несанкционированный псайкер, потерявший контроль в зоне боевых действий, подлежит немедленной ликвидации.

Грейв шагнул вперёд.

Он не поднял оружие. Руки висели вдоль тела, правая у бедра, левая свободная, и на лице не было ничего: ни угрозы, ни злости, ни показной невозмутимости. Грейв просто встал между Каем и Ренном, и его спина закрыла комиссара.

— Это моя работа, комиссар. Не ваша и не полковая. — Голос тихий, ровный. — Если придёт время, я её сделаю. Вам не придётся.

Ренн смотрел на Грейва. Грейв смотрел на Ренна. Между ними было полтора метра и молчание, плотное, как бетон. Два гвардейца за спиной комиссара переглянулись и не двинулись.

Кай стоял за спиной Грейва и видел его затылок: короткие волосы, шрам под левым ухом, воротник разгрузки. У койки, рассказывая про Лукана, Грейв произнёс те же слова: я сделал свою работу. Теперь он стоял между Каем и болт-пистолетом.

Ренн опустил болт-пистолет обратно в кобуру, тем же коротким движением, каким убирают инструмент, которым сегодня ещё поработают.

— Я это запомню. — Он развернулся и ушёл в боковой коридор. Двое гвардейцев за ним, и их шаги стихли через пять секунд. Остался только грохот боя, далёкий и глухой.

Грейв не обернулся. Постоял ещё секунду, затем вернулся на свою позицию: два шага правее, ствол на ремне, спина прямая. Место осталось прежним, но его спина уже означала другое.

Крайс посмотрела на Кая, и в её единственном глазу было что-то, чего он раньше не видел. Она открыла рот, закрыла и ничего не сказала.

Нокс стоял у стены и крутил гильзу в правой руке. Его аура была тёплой и острой, как запах спиртовки. На лице сидела кривая ухмылка, которая могла означать что угодно.

— Тебя только что спас человек, который обещал тебя убить, — сказал он негромко.

Кай повернулся к Грейву и хотел что-то сказать, но Грейв уже смотрел вперёд, в коридор, откуда доносилась стрельба. Его затылок был закрытой дверью.

***

К вечеру продвижение встало.

44-й прошёл четыре яруса за день: семнадцатый, шестнадцатый, пятнадцатый и верхнюю кромку четырнадцатого. Потери Кай не знал, но видел по аурам офицеров: тяжёлые, бурые, с привкусом усталости и горя. Из шести «Леман Руссов», шедших по этой магистрали, потеряны два: один на мине, второй в засаде на боковом проходе. Кай видел его вблизи: лобовая плита была вскрыта одним попаданием, края пробоины оплыли и застыли натёками, и вокруг стояла чёрная кайма выгоревшей краски.

Торн собрал свиту в боковом коридоре четырнадцатого яруса. Стены мокрые от конденсата, потолок низкий, в двух метрах. Кассан стоял рядом, визор поднят на лоб. Лицо под ним было молодым, моложе, чем Кай ожидал, и очень усталым.

— Прямой путь закрыт. — Торн говорил негромко. — 44-й может пробиться, но это займёт дни. Каждый день стоит роту.

— У Расколотой Звезды нет этих дней, — ответила Крайс.

— И у нас нет. Они давят вниз так, что за трое суток дойдут до цели. Полк их замедлит, но не остановит.

Торн развернул на стене вчерашнюю карту. Красные кресты теснились у концов синих стрелок, закрывая названия кварталов. Ниже четырнадцатого яруса новых пометок не было.

— Здесь. — Палец Торна упал на карту, ниже четырнадцатого яруса, на границу подулья. — Боковой ствол, техническая шахта старой вентиляции. Не на картах полка, потому что полк туда не пойдёт.

— Значит, мы пойдём вниз. — Грейв сказал это без вопроса и без возражения: констатация.

— Свита и отделение Кассана. Шестнадцать человек.

— Мне нужен формальный приказ от инквизитора, — сказал Кассан. Голос молодой и сухой. — Мои люди под военной юрисдикцией, и без бумаги я их в подулье не поведу.

— Приказ будет. К выходу получишь на руки.

Нокс кашлянул и поморщился, рёбра напомнили.

— Шестнадцать человек в подулье. Против того, что внизу. — Гильза остановилась между пальцами и легла в ладонь. — Хотя нет, не против, а мимо, верно?

— Мимо, не через. Нам не нужно их побеждать. — Торн свернул карту. — Нам нужно дойти раньше них.

Крайс перевела серый глаз на Кая и держала его дольше, чем нужно.

— Мальчик не спал двенадцать часов, шёл весь день, маскировку сорвал один раз. — Она говорила о нём в третьем лице, как врач о пациенте. — На подулье его не хватит до утра.

— Хватит. Мы выходим через час, а не через сутки.

— Я в порядке и дойду, куда нужно, — сказал Кай, и это было неправдой, и все в коридоре это знали. Никто не стал спорить.

Торн кивнул.

— Собираемся. Через час 44-й продолжит наступление по магистрали. Мы уходим до этого.

***

Они шли по четырнадцатому ярусу к границе подулья, и мимо них, в обратном направлении, двигался 44-й полк: «Химеры», пехота, тягачи с боеприпасами. Армия шла вниз, и у армии была цель: давить, пока противник не кончится.

У Торна цель была другой.

Боковой ствол открылся за жилым блоком, выгоревшим до стен. Створка шлюза заклинила на полпути, и Грейв выбил её ногой. Петли лопнули с коротким железным звоном. Из створки ударило сыростью, ржавчиной и гнилью, и под ними Кай уловил другое: что-то живое, тёплое, как дыхание вентиляционной шахты на фабрике. Дальше створки свет не доставал.

Фонари вспыхнули: пять лучей у свиты, одиннадцать у штурмовиков. Ствол уходил вниз под углом в двадцать градусов. Ступени металлические, ржавые, решётчатые, и сквозь решётки внизу было черно.

— Дистанция три метра, огонь без команды, — сказал Кассан своим. Визор опустился на лицо.

Торн шагнул в створку первым. За ним Грейв. За Грейвом Крайс и Кай, плечо к плечу. Нокс замыкал свиту. Кассан вошёл следом за Ноксом, и его люди двумя пятёрками за ним. Замыкающий задержался у створки, посмотрел назад, на четырнадцатый ярус, и Кай обернулся тоже.

Магистраль была видна в прямоугольнике шлюза, как картина в раме: техника, фонари, движение, грохот. Каски и бронежилеты, серые от бетонной пыли. Полк шёл вниз по широкому коридору, и людей в нём было много, и никто из них не знал, что шестнадцать человек свернули в дыру, куда полк не пойдёт.

Замыкающий штурмовик потянул створку на себя, и магистраль исчезла.

Глава 9

Грохот полка остался за створкой.

Сначала пропали двигатели: низкий вой «Химер» и тяжёлый рокот танков, от которого весь день дрожал ферробетон. Потом артиллерия сделалась далёкой, отдельные удары ещё догоняли группу по металлу шахты и таяли. Последними ушли лазганы. Красные вспышки не проникали сюда, но короткий сухой треск держался за спиной ещё минуту, цепляясь за металл старых лестниц и пустые трубопроводы вокруг, затем оборвался.

Шестнадцать человек шли вниз в тишине, где каждый ботинок звучал лишним.

Ствол оказался старше лестницы: кирпичная кладка проступала из-под поздних слоёв бетона, а трубы проходили сквозь неё без общей схемы и держались на хомутах четырёх разных образцов. Железные ступени спускались под уклоном, ржавчина хрустела под подошвами. Луч фонаря Торна скользил по стене впереди и выхватывал белёсый лишайник, росший там, где не должно было расти ничего.

Кай шёл рядом с Крайс и держал внимание узкой полосой перед строем, не дальше пятидесяти метров. Своих считать больше не требовалось. Торн впереди оставался закрытым и плотным, Грейв за спиной отмечался холодным провалом, Нокс ушёл на острие вместе с Кассаном. Десять приглушённых присутствий штурмовиков двигались между ними, приученные не выпускать страх дальше кожи.

За шлюзом оставались тысячи живых разумов, и их давление падало с каждым пролётом, пока Кай впервые за день не различил себя без усилия, отдельным человеком внутри чужого гомона. Облегчение пришло слишком быстро и показалось непристойным. Полк шёл дальше, люди умирали на магистрали, а здесь стало легче дышать только потому, что они отошли подальше.

Впереди лежал пустой ствол: кирпич, бетон, вода в трубах, мелкая жизнь в трещинах. Она не думала, но оставляла слабое шевеление, похожее на зуд под зажившей коркой. Кай простукивал пространство короткими касаниями и отпускал каждое прежде, чем следующее находило край внимания.

— Впереди чисто, — сказал он.

— В подулье пусто бывает в двух случаях, новик. — Нокс оглянулся через плечо. — Когда все ушли и когда все ждут.

— Здесь ещё не подулье.

— Скажи это лишайнику. Может, он обратно залезет.

Кассан поднял кулак, разговор прекратился, строй сжался, оружие поднялось: впереди обвалилась лестница.

Три пролёта рухнули вместе с частью стены и перегородили ствол грудой бетона, кирпича и перекрученных балок. Из вскрытой трубы сочилась густая техническая жидкость. Она собиралась на обломках радужными лужицами, стекала вниз и пахла горелой резиной.

Нокс присел у края завала, прижал локоть к боку и посветил в щель между плитами. Фонарь у него был короткий, в потёртом латунном кожухе, с двумя заслонками поверх линзы. Такие вещи не выдавали на складах. Кожух паяли вручную, а рукоять обмотали полосой старого ремня, на которой ещё сохранились отверстия от пряжки.

— Справа есть ход. — Нокс провёл лучом вдоль узкой щели между плитами. — По одному, боком. Броня Кассана пройдёт, если не станет дышать.

— Я прослежу, чтобы он не дышал, — ответил Грейв.

— Забота старшего товарища трогает. — Кассан повернул к Грейву чёрный визор.

— Я не старший. Я живучее.

Грейв полез первым: снял лазган с ремня, протолкнул в щель, повернулся плечом и исчез между плитами, а за ним ушли Торн и Крайс. Кай втиснулся следом.

Бетон тёр по рёбрам, арматура цепляла комбинезон. На середине проход сузился, и пришлось выдохнуть, прижать лазпистолет ладонью к животу и проталкиваться на ощупь. Над ухом скреблась крыса или то, что здесь заняло её место. Тёплая капля упала за ворот и поползла вдоль позвоночника.

Впереди Грейв схватил его за запястье и выдернул из щели.

— Дальше выберешься сам, новик. — Грейв отпустил его руку и вернулся к завалу.

Кай встал на колени. Тремор вернулся сильнее, пальцы стучали по рукояти пистолета, и пришлось спрятать руку под полой комбинезона. Крайс стояла рядом, не помогала и не спрашивала. Только проверила его щит лёгким касанием и убрала внимание.

Последним пролез Нокс. Застрял на секунду, выругался без голоса и вывалился на бетон, обхватив левый бок. Кай протянул руку, но Нокс уже поднялся сам и отмахнулся гильзой-свистком, прежде чем та успела лечь в ладонь.

За завалом лестница кончилась. Нижнюю часть ствола затопило по колено: чёрная вода занимала всю ширину, на поверхности плавали обрывки кабеля и хлопья масляной пены. Штурмовики вошли первыми. Тяжёлые ботинки поднимали муть, вода плескала о броню и затекала Каю в обувь ледяными порциями.

Через двести метров стены разошлись. Старый вентиляционный ствол влился в сервисную галерею, широкую, низкую, с трубопроводами под потолком. Люм-полос здесь не было. Лишайник светился на кирпиче редкими бледными пятнами, и между пятнами темнота казалась плотнее.

Нокс остановился у первой развилки. Провёл пальцами по стене, стёр грязь с трёх насечек.

— Метки ремонтников. Левая ветка в дренаж, правая к устью.

— Давность? — спросил Торн.

Нокс понюхал грязь с пальцев, растёр её.

— Этим лет сто. А вот ботинок свежий.

Внизу, почти у пола, чернел след подошвы. Узкий нос, поперечные насечки, край смазан внутрь правого тоннеля. Кассан показал двум штурмовикам на боковые стены. Те разошлись без команды, стволы легли в темноту.

Кай простукал пространство впереди. Камень отвечал пустым эхом, вода в трубах давала тупую плотность, но живого не было, и группа двинулась дальше.

Через пять минут следов стало больше: ещё светлая царапина на трубе, три капли воска на полу, запах дешёвого лампового масла, въевшийся в сырость.

— Сколько? — спросил Кассан.

— Часа три. — Нокс провёл пальцем по царапине. — Шли к устью, обратно не возвращались.

— Следы даже не затёрли.

— До сегодняшнего вечера дорога принадлежала им.

Щит просел, и Кай перехватил его, потом снова приглушил своё свечение, пока всё вокруг не сделалось тесным: мокрая одежда, ремень лазпистолета, гул за переносицей, а вторая мускулатура, работавшая с утра, ныла тупо, как ладони после смены.

Нокс впереди снова поднял кулак.

На этот раз Кай поймал присутствие раньше сигнала. Три сгустка за изгибом галереи, примерно в сорока метрах. Они сидели неподвижно и держали себя жёстко, почти без утечки. От одного пробивалась боль в затёкшей ноге. От второго шёл голод. Третий был собран вокруг единственной задачи, и фанатичная сосредоточенность оставляла знакомый вкус на языке: старое масло, прогретое в закрытом редукторе.

Кай коснулся локтя Крайс и показал три пальца.

— За поворотом. Двое ближе к стенам, третий глубже. Ждут.

Крайс передала знак Торну. Кассан уже разводил людей: первая пара к левой стене, вторая к правой, остальные прикрывают. Грейв снял хот-шот лазган с ремня и проверил оптику.

— Какая дистанция до целей? — Грейв прижал глаз к оптике.

— Первый в тридцати восьми метрах. Второй на два метра дальше. Третий глубже и ниже остальных.

— Достаточно, — сказал Грейв.

Кассан повёл ладонью вперёд, и они прошли изгиб за четыре секунды.

Первый наблюдатель сидел в нише старого кабельного шкафа, укрытый плащом под цвет кирпича. Грейв снял его одним красным импульсом: короткая вспышка прожгла лоб, тело осталось сидеть, прислонённое к дверце. Второй успел повернуть автоган. Штурмовик справа выстрелил дважды, прожёг плечо и грудь, бросил человека на стену.

Третий лежал в водоотводном жёлобе.

Кай зацепил движение у пола. Предупреждение вышло вместе с воздухом:

— Внизу!

Грейв разворачивал ствол, Кассан шагнул к жёлобу, но опоздал. Культист обеими руками сжал чёрный предмет размером с ладонь, похожий на кусок обгоревшей кости, стянутый медной проволокой.

Большой палец продавил красный пузырь на поверхности, и ведьмин взор Кая вспыхнул сам.

Импульс полоснул изнутри, грязный и резкий, с запахом вскрытого стока и горьким дымом во рту. Лишайник на стенах разом погас, металл под ногами покрылся мелкой изморозью, и у ближайшего штурмовика захрипел вокс.

Сигнал ушёл вниз.

Грейв выстрелил. Красная линия пробила культисту горло, пальцы разжались, чёрная кость выпала в жёлоб. Кассан наступил на неё бронированным каблуком. Хрустнуло сухо, проволока распалась, изнутри вытекла густая бурая жидкость.

Кай согнулся и упёрся ладонью в бедро. Виски сдавило, во рту остался вкус дыма. Сила в нём дёрнулась к следу, хотела потянуться за уходящим импульсом, проследить его путь. Крайс ударила двумя пальцами под ухо.

Боль вернула галерею на место.

— Отпусти след.

Кай разжал то место в уме, которое уже ухватилось за импульс. Горечь осталась, направление исчезло.

— Отпустил, — сказал он и выпрямился.

— Куда ушёл сигнал? — спросил Кассан.

— Вниз, почти прямо. Расстояние не поймал.

— Он дошёл до цели?

Кай провёл языком по зубам. Горечь слабела, но след оборвался резко, без рассеивания.

— Дошёл.

Торн присел у разбитого маячка. Перчатка подняла кусок медной проволоки, повертела и отпустила.

— Нас ждали у входа, — сказал Кассан. — Теперь знают численность.

— Не знают. Третий передал тревогу, а не доклад. — Торн выпрямился. — Но знают направление и время. Привала не будет.

Один из штурмовиков уже перевязывал второго культиста. Тот был жив, грудь под прожжённой тканью ходила мелко. Торн посмотрел на него, затем на тёмный проход впереди.

— Брать не можем. Грейв.

Красный импульс оборвал дыхание культиста, тело обмякло, и никто не задержался.

***

Устье подулья начиналось с подъёмной станции, которая давно перестала поднимать.

Галерея вывела к круглому залу, прорезанному вертикальной шахтой. Диаметр метров тридцать, дна фонари не находили. По стенам уходили вниз рельсы грузовых платформ, кабельные короба и остатки лестниц. Главная клеть висела поперёк провала, перекошенная, с оборванным тросом. Когда-то она таскала смены и оборудование между нижними уровнями. На борту ещё держалась табличка: «Грузоподъёмность 12000 кг. Пассажиров 80». Последнюю цифру кто-то исправил ножом на сто двадцать.

Людей всегда помещалось больше, чем разрешал металл.

Кассан выставил охранение, и штурмовики заняли четыре прохода, из которых три были завалены, а четвёртый уходил к шахте длинным спиральным спуском, покрытым ржавчиной и слизью. Двое проверяли крепления верёвок, ещё двое снимали с ранцев прямоугольные батареи хот-шот лазганов и передавали разряженные назад по цепочке.

Грейв раскрыл жёсткий подсумок. Внутри лежали три мельта-заряда, короткие цилиндры в красных кожухах, каждый в отдельном гнезде. Он протёр контакты, проверил детонаторы и снова уложил заряды.

Нокс раздвинул заслонки подульевого фонаря. Узкий луч превратился в плоский веер и лёг на стену, проявив старые стрелки, царапины и пятна сажи.

— На ходу, — сказал Торн. — Слушаете и собираетесь.

Он положил на ящик с батареями карту. Бумага не показывала того, что лежало ниже: только окружность шахты, несколько старых отметок и линии, оборванные у края листа. Торн прижал углы обоймой, мотком троса и рукоятью ножа.

— Расколотой Звездой командует Зелот Маарон. Тёмный Апостол, бывший Несущий Слово.

Имя легло на край карты.

Кай вспомнил пленного из водоочистного узла. Два часа тот держал одно имя, а когда отдал, успокоился. Торн тогда вернулся с изменившимся лицом.

Маарон.

— Под Азафестом есть древний разрыв в реальности. Его запечатали тысячи лет назад и построили над ним первые уровни улья. Маарон хочет сломать печать.

— Что будет, когда сломает?

— Откроет путь тому, что ждёт с другой стороны. Если прорыв закрепится, Азафест станет началом, а не границей. Под угрозой весь Велтарис.

Один из штурмовиков затянул ремень на груди. Пряжка щёлкнула громче, чем должна была. Нокс перестал проверять батарею автогана и поднял взгляд на Торна.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. До маячка Маарон не знал, откуда мы войдём. Теперь готовит встречу.

Грейв защёлкнул подсумок с зарядами.

— Почему не вызвать флот? Один орбитальный удар, и подулье станет котлованом.

— Удар по печати может вскрыть разлом быстрее ритуала. — Торн говорил, пока Кассан разматывал трос по полу. — Обычное оружие здесь опаснее для нас, чем для Маарона. Нужно дойти до печати и укрепить её изнутри.

— У печати работает Дренник, — продолжил Торн. — Крайс держит внешнее прикрытие и вытаскивает его, если получится.

Кай стоял напротив карты и удерживал маскировку на последнем усилии. Серые глаза Торна задержались на нём, затем вернулись к схеме.

— Твоя бумажная Каппа фиксирует последнее обследование, — сказал инквизитор. — Ассигнация всегда отстаёт от живого человека. Это оценка показанного результата, а не предел и не гарантия.

— Почему у печати буду я, если Крайс сильнее?

— Потому что она нужна снаружи. Остальное узнаешь на месте.

Крайс сидела на корточках у мотка верёвки и проверяла волокна, пропуская их между пальцами. Единственный глаз оставался на работе. От неё шло усталое раздражение, приглушённое дисциплиной, и ещё что-то, что Кай не сумел разобрать.

Нокс затянул крепление фонаря на предплечье, и вопрос, заданный ему в каморке два дня назад, вернулся целиком.

— Сколько было до меня? — спросил Кай.

Нокс замер, гильза-свисток показалась между пальцами, но крутить её он не стал. Торн снял обойму с угла карты и проверил патроны, один за другим.

— До Крайс я привлекал троих псайкеров. Двое сорвались, одного я передал Астра Телепатике сам.

— Вы отдали его на Чёрный корабль.

— Да, именно на корабль. — Торн вернул обойму на место. — Крайс была четвёртой и единственной, кто остался в свите. У неё была Схоластика и Связывание. У тебя нет ни того, ни другого.

Крайс дёрнула верёвку, проверяя узел; лицо осталось неподвижным, повязки она не коснулась. Торн вставил патрон в обойму и взял следующий.

— Волна пробудила двадцать восемь человек. Первые шесть часов пережили трое: ты, найденный позже мёртвым мужчина и ещё один, которого мы не нашли.

— Третий исчез? — спросил Кай.

— Третьего нет ни среди тел, ни на сборных пунктах. Строка в отчёте пустая.

Обойма вошла в пистолет. Торн убрал оружие под куртку.

В голосе ничего не изменилось, но ледяная перегородка за ним уплотнилась. Третий выживший тревожил Торна; причина осталась по ту сторону этой перегородки.

— Он может быть внизу? — спросила Крайс.

— Может быть где угодно. Сейчас это ничего не меняет.

Кассан подошёл к карте. На страховочном ремне висели четыре карабина, новые, воронёные, без единой царапины.

— Меняет сигнал. Если снизу готовят встречу, первая точка спуска уже пристреляна.

— Поэтому идём сейчас. — Торн сложил карту по старым сгибам. — Кассан, две пары впереди, интервал десять метров. Нокс ведёт. Грейв замыкает. Крайс и Кай в середине. Никакой связи без необходимости: после маячка они будут слушать эфир.

— Сигнал был не воксом, — сказал Кай. — Он прошёл через другое.

— Они пользуются обоими. Не давай врагу скидку за мистику.

Кассан коротко кивнул и пошёл к людям. Кай сложил карту вместе с Торном, снял с угла обойму и вернул её инквизитору. Затем сам продел страховочный ремень через пряжку и затянул до упора. Металл карабина холодил ладонь, зубчатая муфта туго ходила по резьбе.

У края шахты темнота принимала свет фонарей и ничего не возвращала.

***

Маарон стоял перед Печатью и слушал, как камень учится дышать.

Каждый вдох проходил по каверне тёплой волной. Свечи вытягивали пламя к центру круга, цепи на столбах звенели без ветра, пыль поднималась с пола тонкими спиралями. Чёрные знаки в скале наливались цветом медленно, от края к сердцевине. Ещё недавно их приходилось искать в ведьмином зрении. Теперь они проступали и для обычных глаз.

У подножия Печати хор держал одну ноту. Двести глоток тянули её без перерыва, сменяя дыхание по знаку человека с рассечёнными губами. Между певчими стояли столбы, а к каждому цепью пристегнули пленника. Тепло уходило из них в чёрные линии на камне: от запястий вверх ползла бледность, на звеньях выступал пот.

Маарон обходил круг и останавливался у каждого. Имена он спросил сам ещё до начала обряда, затем повторял их, проверяя память. Имя удерживало человека внутри тела до последнего такта, а Печать должна была принять каждого целиком: с памятью, страхом и последней мыслью.

— Йорен Варр, — произнёс он у ближнего столба.

Мужчина с обожжённой щекой поднял лицо. Цепь врезалась в распухшее запястье, и Маарон ослабил крайнее звено одним движением бронированных пальцев. Осторожно, чтобы сохранить кожу.

— Где боль?

— За глазами, — выдавил Йорен.

— Значит, Печать приняла связь.

— Разорвите её.

— Скоро она разорвётся сама.

Хор закончил строфу. Женщина через два столба выдохнула и обмякла на цепи, а ближайший знак в скале вспыхнул багровым. Маарон закрыл ей глаза и только потом дал рукой начало следующей строке.

Сигнал пришёл по медной жиле, протянутой сквозь ткань. Малый, грубый, собранный из костей и крови теми, кто понимал форму, но не музыку. Он вспыхнул над северным краем каверны и рассыпался бурым дождём.

Маарон поднял лицо.

Дозор у бокового ствола замолчал, пока гвардейцы продолжали давить по магистрали, упрямые и предсказуемые. К старой подъёмной станции вошла малая группа: двигались быстро, без тяжёлой техники, как профессионалы.

С ними шла сила.

Молодая, необработанная, стянутая неловкой маскировкой. Она пахла недавней кровью и человеческим страхом перед самим собой. Сила ещё не знала собственной формы, зато уже умела слушать.

Маарон улыбнулся: он ждал людей Торна, но не рассчитывал, что они принесут недостающую часть сами.

— Продолжайте, — сказал Апостол хору. — Гости близко.

Первые голоса поднялись вновь, низкие, размеренные. Печать ответила дрожью, и чёрные знаки в камне налились ещё на один оттенок.

— Хорошо, — произнёс Маарон. — Топливо для последнего шага.

***

Первым вниз ушёл Нокс.

Он закрепил верёвку на поясе, проверил фонарь и переступил край шахты без паузы. Подошвы нашли скобы на стене, старые, вбитые прямо в кирпич. Плоский веер света скользнул вниз и растворился.

За ним спустились двое штурмовиков, потом Кассан. Грейв стоял у края и следил за тремя проходами сразу, хот-шот лазган упирался прикладом в плечо, а Торн отправлял людей по одному, выдерживая интервал.

— Эмпатию убери до касания. — Крайс затянула страховку на Кае, ремень лёг поверх рёбер, карабин потянул к стене. — Там, внизу, фон будет давить сильнее.

— Это давление идёт от разлома?

— Об этом поговорим на спуске. Если сначала не разобьёшься.

— Ты умеешь успокоить человека.

— Успокаивать тебя не входит в мою работу.

Очередь дошла до Кая.

Он встал на край. За спиной умирало последнее пятно света с подъёмной станции: штурмовики гасили фонари наверху, чтобы не дать цели стрелкам снизу. Впереди спускались лучи Нокса и Кассана, маленькие и далёкие, как лампы на дне колодца.

Кай взялся за первую скобу, и ржавчина осыпалась на пальцы.

Над ними ещё жил средний ярус: работали насосы, ползли по магистрали танки, машины гнали воздух по старым трубам. Здесь звук не доходил. Только верёвка скрипела в карабине и где-то в глубине падала вода, отсчитывая расстояние до дна.

Кай начал спуск.

С каждым шагом давление росло. Оно ложилось на плечи, задерживало вдох внутри груди, заставляло пальцы сильнее сжимать скобы. На двенадцатом шаге карабин щёлкнул раньше, чем натянулась верёвка.

Кай замер. Капля сорвалась со стены ниже его сапога, поднялась мимо лица и разбилась о нижнюю сторону перчатки.

Последний свет сверху погас.

Глава 10

Вода растеклась между пальцами, холодная и настоящая. Страховочная верёвка тянула пояс вверх, ботинок искал следующую скобу, а металл скрипел только после того, как нога принимала вес; снизу Кассан приказал двигаться, потому что на линии оставались шестеро. Кай полез дальше, считая движения, и на тридцать седьмом подошва ударила в камень. Нокс водил плоским лучом по фасадам, погребённым под тысячами тонн улья; над окнами и водостоками лежало перекрытие на колоннах из чёрного кирпича.

— Добро пожаловать на дно, новик. — Нокс поднял фонарь. — Только это ещё верх.

Кай отстегнул карабин со второй попытки. Пальцы продолжили дёргаться после того, как муфта отпустила; он спрятал ладонь под ремень, глянул на окна и спросил, жили ли здесь люди.

— Люди везде жили. Потом сверху построили ещё один город, а про этот забыли. — Нокс подсветил засыпанное окно. — Удобно.

Кассан подал сигнал наверх, и штурмовики сходили по одному; Грейв спустился последним, оставил верёвку на скобах и пересчитал людей: шестнадцать, после чего Нокс раздвинул заслонки фонаря и повёл группу в забытую улицу. Первый настил провалился под передовым штурмовиком, однако боец успел лечь на край, а напарник выдернул его за ранец прежде, чем плита осыпалась вниз, звеня о балки.

— Дорога справа, — сказал Нокс. Он стоял у фасада и рассматривал три метки, вырезанные одна поверх другой. — Нижняя от ремонтников, средняя от банды. Свежую оставил тот, кто хотел отправить нас направо. Значит, проверим левый.

Левый проход закончился через восемьдесят шагов: осевший дом втиснул три этажа в один. В щели на высоте плеча белели нити, а на одной висела высохшая крыса без кожи.

Кай указал на обвисшие нити.

— Раньше и крыса была толще. — Нокс потянулся к нитям, подтянул левую руку к рёбрам и отступил. — Назад. Правый так правый.

Грейв забрал у Нокса свёрнутый трос. Нокс потребовал вернуть его у дверей и заявил, что понесёт сам. Грейв посмотрел на локоть, прижатый к левому боку, и оставил трос у себя. Нокс повернул обратно и повёл группу к правому проходу.

Справа улица сужалась между фасадами, балконы сходились над людьми, а на стенах теснились стрелки ремонтников, бандитские зарубки и молитвы, выведенные жиром. Грохот 44-го исчез, из кладки сочился низкий звук, слишком ровный для машины. Пение. Нокс резко остановился: за поворотом камень скребнул о камень, потом послышалось глубокое хриплое дыхание. Кассан развёл передовую пару к стенам, Грейв снял лазган с ремня, Торн поднял два пальца.

Шестнадцать человек замерли среди старых домов, когда из тоннеля вышел огромный мужчина: костяной нарост на плече цеплял потолок, правая рука доходила до колена, левая заканчивалась тремя пальцами. За великаном теснились восемь безоружных фигур, среди них двое детей. Мужчина увидел фонарь и бросился вперёд. Грейв вскинул ствол, но Торн за миг до выстрела ладонью отвёл оружие в сторону.

— Ждать. — Рука инквизитора осталась у ствола Грейва.

Три пальца мутанта сомкнулись на ремне фонаря. Он рванул Нокса к себе, и тот сложился пополам, прижав локоть к рёбрам. Кассан шагнул вперёд, приклад уже шёл к чужому лицу.

Кай поймал испуг, отчаянную настойчивость и одно направление: прочь от тоннеля впереди. Слов там не было.

— Он предупреждает! — Кай схватил Кассана за наплечник. — Про тот проход.

— Отпусти его, — велел Торн. Он не повысил голоса, но сделал ещё шаг к мутанту.

Мутант замотал головой и крепче сжал ремень. Из горла вышло клокотание; раздвоенная нижняя челюсть мешала речи. Грейв перехватил чужое запястье и надавил в сустав, а Нокс вывернул большой палец великана и выскользнул из ремня.

— Всё, здоровяк. Убедил. — Он отступил, тяжело втягивая воздух. — Следующий раз показывай рукой.

— Он и показал, — сказал Грейв. — Рукой с тебя размером.

Вперёд вышла девушка с молочной плёнкой на глазах. Она держала за плечо мальчика со сросшимися пальцами.

— Туда нельзя, верхние, — сказала девушка. — Внизу поют.

— Мы слышим. Что делает пение? — Торн остался между двумя группами, руки пустые.

— Дорогу переворачивает. Мы шли к подъёмнику, оставили у стены пустую канистру. Через час нашли её впереди. Потом ещё раз. — Девушка повернула слепые глаза точно к Торну. — Одна стена, одна канистра. Мы трижды прошли мимо неё.

Крайс повернула повязку к тёмному тоннелю и спросила, кто пел.

— Люди глубже. Их много. — Девушка притянула мальчика ближе; тот вцепился в её рукав. — Когда замолкают, камень дышит.

— Вооружённых видели? Броню? — Крайс сдвинулась так, чтобы не закрывать Грейву линию огня.

— Мы не дошли. — Девушка качнула головой. — Старик умер на втором круге, и мы бросили еду, чтобы вынести его. На третьем он снова лежал у канистры.

Мальчик потянул её за рукав. Мутанты боялись стволов, а пение за спиной гнало их вперёд; Торн отступил на шаг, освобождая улицу.

— Идите к шахте. На скобах оставлена верёвка. Наверху война, но путь пока чист.

Кассан проводил взглядом детей и повернул чёрный визор к Торну.

— Они не бойцы. — Инквизитор уже смотрел в проход, откуда пришли мутанты. — Выстрелы услышат те, кто ими является.

Девушка провела группу мимо; великан ткнул трёхпалой рукой в опасный проход, потом в грудь Нокса.

— Да понял я. Один раз туда, потом обратно, потом снова. Даже для верхних доходчиво.

Мутант ушёл последним, растянутое клеймо гильдии чернело на спине. Когда шаги стихли, пение проступило отчётливее. За поворотом улица раздваивалась: левый рукав поднимался к жилым ячейкам, правый, отмеченный великаном, спускался к хору.

***

Пока передовая пара проверяла проход, медик Кассана разрезал перевязь Нокса. Под тканью расплылось почти чёрное пятно.

— Переломов на ощупь два, — сказал медик. Он прижал инъектор к коже. — Возможно, три.

— Приятно встретить оптимиста. — Нокс покосился на инъектор.

— После укола станет легче идти. Дышать легче не станет.

Инъектор щёлкнул. Нокс переждал спазм, не двигаясь.

— Инструменты оставьте мне. Остальное забирайте.

— Батареи и трос понесёт Гаррен, — решил Кассан. — Сумка с отмычками остаётся у тебя. На подъёмах идёшь без груза.

— На подъёмах меня понесёте? — Нокс проверил новую перевязь ладонью.

Грейв положил свёрнутый трос рядом со штурмовиком по имени Гаррен.

— Если понадобится, понесём. Жаловаться будешь по дороге.

Медик затянул перевязь. Нокс медленно встал и забрал инструменты; улыбка вернулась с опозданием.

Каю дали треть фляги, половину брикета и сухие обмотки. Он сменил мокрую ткань на побелевшей ступне, поел, и через несколько минут желудок перестало сводить. Звон и дрожь остались.

— Пять минут прошли, — сказал Торн.

Он проверял крепление длинных ножен под курткой и плоский прибор под рёбрами. Кассан проследил за движением.

— Рефракторное поле? Какой предел держит эта модель? И клинок?

— Поле задержит отдельное попадание. Первый болт, возможно; второй проверять не советую. — Торн застегнул куртку поверх прибора и коснулся ножен. — Клинок режет то, до чего я успеваю дотянуться. Против Астартес это основное ограничение.

Кай сунул ступню в мокрый ботинок и поднялся. Тело требовало идти, держать щит и не падать. Передовая пара вернулась: левый рукав поднимался к старому жилому сектору, свежих следов там не было.

— Другого пути вниз нет. Ведёшь, — сказал Торн Ноксу. — Дистанция прежняя.

Нокс поднял фонарь и первым вошёл под низкую арку.

***

За аркой кирпич сделался старше. Имперские штампы исчезли, кладка пошла крупными блоками без раствора, поздние трубы крепились поверх камня, а вода из стыков собиралась в ржавом жёлобе. Нокс выбрал сухую сторону и через сорок шагов посветил в узкую трещину.

— Тут должна быть комната. Воздух уходит внутрь.

За трещиной лежала глубина, которая не могла поместиться в стене. Свет вытягивался в лиловую линию и падал через пространство без пола и потолка; в уме Кая распахнулась бескрайняя вода под чёрным небом, а течение снова знало его имя. Колени размякли, ладонь легла на камень, но Крайс сбила её запястьем.

— Камня здесь не касайся.

— Это океан. — Кай отступил от трещины. — Тот, который я видел в первый день. Это место за стеной?

— За стеной должен быть камень. — Крайс дождалась, пока он посмотрит на неё. — Ты заглянул в варп, по ту сторону нашего мира. Там всё отзывается на страх, мысли, веру; твой разум собрал из этого воду и течение. Псайкер тянет силу оттуда, даже когда вокруг ничего не меняется.

Группа двинулась дальше. Трещина сопровождала их ещё десяток шагов, хотя кладка изгибалась в другую сторону; Кай нагнал Крайс у сошедшихся блоков и пригнулся под трубой с ржавой водой.

— Ты говорила, сила приходит оттуда. Значит, то, что во мне распрямилось, было частью океана?

— Оно было твоей Волей. Варп дал ей давление. Рука твоя, течение чужое.

Нокс протиснулся между блоками. Кай полез следом, зацепился ботинком и вывалился с другой стороны, когда Крайс толкнула его за страховочный ремень.

— Ты называла меня дырой, — сказал Кай, отдышавшись. — Человек может быть дырой в измерение?

— Ты гнул кружки во сне, я пыталась до тебя достучаться. — Крайс прошла щель. — Через тебя сила попадает сюда. Потеряешь границу, и следом за ней войдёт кто-нибудь ещё.

Кай вспомнил горящего псайкера: смех среди пламени, разошедшуюся щель и мокрую тень с зубами.

— Тот горящий раскрылся и потерял себя, — сказала Крайс. — Сущность нашла открытый канал.

— Тогда каждое усилие может закончиться одержимостью.

— Может. Это не обязательный исход. — Крайс перешагнула трубу. — Иначе я не дожила бы до сорока.

Кай придержал ремень лазпистолета, чтобы тот не бил по бедру. В пении под камнем различались отдельные вдохи: десятки глоток поддерживали одну низкую ноту. Лиловый свет всё ещё полз в щели позади.

— Небо над ульем было такого же цвета. С прожилками. Это тоже варп? Такое происходит над всем миром?

— Местный ритуал истончает границу. Искажение добралось до неба над куполом, но пока это Азафест. Для Велтариса одной раны хватит.

Хор впереди сбился на вдохе и снова собрал ноту. С арки посыпалась каменная крошка.

— Когда доберёмся, узнаем, сколько он уже открыл. До тех пор держи взгляд на камне под ногами.

Кай опустил взгляд. Щит держался свободнее, маскировка легла без привычного напряжения, даже звон на несколько шагов стих.

***

Первой лежала молитвенная пластина.

Медный прямоугольник раскололо пополам. Святой с молотом попирал рогатое существо; лицо святого выскоблили ножом до голой меди. Нокс поднял пластину у ржавого жёлоба и провёл под ней стрелку мелом.

— Если придётся возвращаться, святой покажет дорогу.

— У него нет лица, — заметил Кай.

— Зато молот на месте. Для навигации хватает.

Дальше пришлось пригибаться под трубами, обходить сухую цистерну и лезть через расколотую переборку. Нокс вслух отсчитал семнадцать ступеней.

— Семнадцать. Запомнили. — Он оставил на перилах вторую меловую стрелку. — Внизу направо.

Кассан повернул визор к ржавому жёлобу и спросил, зачем направо.

— Вода в жёлобе течёт туда. Старые строители выводили стоки к нижней магистрали.

— Если направление воды ещё что-нибудь значит.

Нокс посмотрел на него через плечо.

— Не отбирай у меня последнюю профессию, темпестор.

Через две развилки пение переместилось из-за правого плеча вперёд и влево. На третьей тоннель расширился, открыв молитвенную пластину со стрелкой Нокса.

Штурмовики развернулись, стволы взяли обратный путь. Нокс присел у пластины, придерживая рёбра.

— Мел мой. Черта свежая.

— Мы свернули дважды вправо и один раз влево, — сказал Кассан. Он вывел на визор схему. — Возврат сюда невозможен.

— Скажи тоннелю. У тебя голос командный.

Грейв перевернул пластину носком ботинка. Оборотная сторона покрылась зелёной коррозией, на одном углу засохла капля воска.

— В первый раз она лежала лицом вверх.

— Её могли перевернуть после нас, — сказал один из штурмовиков.

— Тогда кто-то прошёл между нами, не попав в шестнадцать прицелов. — Грейв вернул лазган к плечу. — Мне такой вариант нравится меньше.

Торн вынул хронометр из внутреннего кармана.

— С момента встречи с мутантами прошло сорок одна минута.

— По моему двадцать три, — ответил Кассан.

Грейв проверил свой прибор.

— Тридцать семь.

— Одиннадцать, — сказала Крайс. Её серый глаз оставался на пластине. — Мой остановился у трещины и снова пошёл здесь.

Нокс достал механические часы на цепочке: расколотое стекло, обрезок булавки вместо минутной стрелки, заводная головка, сточенная пальцами до гладкости. Булавка ползла назад и за один вдох миновала две насечки.

— Мои идут назад, — сообщил он. — Отлично. Всегда хотел помолодеть в приличной компании.

— Отметку не менять, — приказал Торн. — Проходим тот же маршрут и проверяем расхождение.

Они прошли мимо святого второй раз: тоннель, цистерна, расколотая переборка. На лестнице оказалось шестнадцать ступеней, и Нокс пересчитал их снова.

— Шестнадцать.

— Было семнадцать, — сказал Кай.

— Спасибо, новик. Я надеялся, что одну украл ты.

На перилах белела вторая стрелка, только теперь она указывала вверх. Кассан поставил возле неё бойца, протянул страховочный шнур через скобу и повёл остальных к нижней развилке. За цистерной Нокс вынул согнутый штифт из механизма, и два штурмовика отжали створку на полметра; оттуда пахнуло сухой пылью.

— За ней пространство без пения, — сказал Кай. Он простукал ближайшие метры и поймал пустоту. — Живых тоже нет.

— Проходим, — решил Торн.

Люди протиснулись по одному. Кай шёл девятым; коридор поднимался, пение за спиной глохло, и через пятьдесят шагов у ботинка передового штурмовика лежал медный святой без лица. Стрелка исчезла, жёлоб перешёл на другую сторону, а капля воска на зелёном углу осталась. Боец у лестницы ответил Кассану по закрытому каналу; один и тот же голос вырвался из динамиков трёх шлемов сразу и оборвался треском.

— Выход вернул нас сюда, — сказал Кай.

— Пока мы ходили, пение стало громче. — Крайс повернулась к Торну. — Петля питается тем же давлением.

— Сколько времени потеряно?

— Ни один прибор уже не годится для ответа.

Кассан вызвал оставленного у лестницы бойца и приказал возвращаться вдоль шнура. Через треск пришло подтверждение. Из-за цистерны показался фонарь; штурмовик дошёл до Грейва, сматывая шнур на локоть, и занял место у правой стены.

Торн посмотрел на Кая.

— Можешь найти границу?

— Ближайшую. Если она здесь есть.

— Дальше ближайшей не тянись, — сказала Крайс. — Я остановлю, если полезешь глубже.

Кай сел возле пластины. Снизу шёл тяжёлый ритм хора, и каждый такт втягивал пространство к единственной точке; когда он прощупал край тоннеля, внимание скользнуло вдоль жёлоба и старой кладки. Силу не пришлось звать: она уже ждала, широкая и послушная.

— Давление приходит с пением. Оно тянет проходы к одной точке.

Крайс опустилась рядом, коленом прижав край пластины к полу.

— Ищи слабый встречный толчок. Весь поток не хватай.

Во втором промежутке проступившие на полу знаки остыли под ладонью Кая. Холод прошёл по вязи, упёрся в напор хора и погас.

— Здесь. Знаки отвечают. — Кай провёл ногтем по вязи от пластины к жёлобу. — Потом под дальней стеной. Ответ приходит через четыре удара пения.

— Похожую вязь Торн нашёл на внешних рубежах Печати. Состояние центра мы узнаем позже. Старая защита сопротивляется давлению снизу; жди, когда толчок ослабит изгиб рядом с нами.

На следующем такте изгиб сместился, увлекая внимание Кая в соседнюю кладку, и пластина поплыла перед глазами; кровь капнула на молот святого, колени застучали друг о друга. Крайс подставила ладонь под его затылок, не давая удариться о стену.

— Линия сменилась. Возьми ближе к жёлобу.

Кай вернулся к угасающему холоду у самого пола. Он удержал его до следующего такта, хотя пальцы уже не чувствовали ткань.

— Через два удара будет слабое место. Справа от створки, под каменным швом.

Нокс посветил туда. Под грязью обнаружилась вертикальная щель с краем старой направляющей.

— Тут вторая дверь. Заклинила за облицовкой.

— Приготовиться, — приказал Кассан. — Гаррен, рычаг. Вторая пара держит обратный проход.

Пение ударило раз, и молитвенная пластина царапнула пол. Второй удар встретился с импульсом знаков; давление разошлось в стороны.

— Сейчас!

Нокс вогнал инструмент в щель. Гаррен и двое штурмовиков навалились на створку, открыв проход шириной в один визор. Кассан приказал идти по одному: Нокс ведёт, Дренник за ним. Кай поднялся со второй попытки, Грейв дотащил его до щели и отпустил у края. Нокс протиснулся первым, закрепил страховочный конец за кольцо и натянул через створку.

— Держись за верёвку, новик. Здесь она хотя бы знает, куда идёт.

Кай прошёл следом, за ним Крайс, Торн, Кассан и штурмовики. Грейв вышел последним, створка захлопнулась за его спиной, а Нокс нарисовал длинную стрелку, пропустил страховочный конец через второе кольцо и оставил моток в нише.

— Для обратной дороги, — сказал он. — Если дверь опять решит стать стеной, тянем сюда.

— Запомни место без стрелки, — велел Торн.

Нокс подсветил трещину, обугленный кабель и пятно грибка.

— Уже. Три зуба, чёрная жила, дохлая ладонь. Не потеряю.

***

За петлёй пение стихло, а старые знаки проступали чаще. Тонкие линии заливал металл, не потускневший за тысячелетия; многие участки были разбиты.

Крайс остановила Кая у целой линии и очистила металл ребром перчатки. Кай прислонился плечом к кладке, перенося вес с дрожащей ноги.

— Один опыт. Потом идём.

— У Печати времени на обучение не будет. Коснись вниманием. Дождись ответа. Отпусти.

Холод прошёл из глубины знаков и упёрся в его внимание.

— Есть. — Кай задержал дыхание, чтобы не потерять слабое касание.

— Отпусти. — Крайс ждала рядом, не касаясь его.

Кай разжал хватку. Импульс прошёл мимо и угас дальше по линии.

— Ещё раз. Не дави на него.

Второе касание оказалось слабее. Кай попытался удержать его, но связь оборвалась, металл в знаке потемнел, и он отдёрнул онемевшую кисть.

— Потому что схватил. — Крайс выпрямилась. — Печать уже сопротивляется. Твоя работа у центра будет найти её уцелевшую связь. Создать такую защиту ты не сможешь.

— А соединить смогу? — Кай коснулся потемневшего металла.

— Если останется что соединять и если послушаешь меня с первого раза.

Маскировка легла тонко, почти без усилия. Пение внизу распадалось на голоса: один кашлял в конце строфы, другой брал ноту раньше. Дальше двигалось внимание, способное повернуться к Каю. Он задержал контакт, пока Крайс не перехватила кисть; боль пришла не сразу.

— Закройся. — Крайс стиснула его запястье.

— Здесь проще. Я слышу дальше и держу маскировку легче.

— Доступ облегчил разлом. Опасность выросла вместе с ним.

— Я не устаю от силы. — Кай выпрямился, но колено подломилось и ударилось о кладку.

— Посмотри на руки. — Крайс развернула его ладонь ногтями вверх.

Пальцы ходили мелкой дрожью, ногти посинели. Кровь из носа залила губу и капала на грудь. Кай попытался вытереть её, но рука промахнулась мимо лица.

Крайс придержала его кисть и вложила в неё край рукава. Кай вытер губу, стянул внимание к себе, но перед самым закрытием ещё поискал чужое присутствие. Оно исчезло, оставив его возле стены с мокрым лицом и подогнувшейся ногой.

— Идём, — произнёс Торн.

Нокс вёл до первого поворота, затем передал свободный конец Гаррену. Через сотню шагов коридор раздвоился: левый рукав уходил вниз, широкий и тёплый; правый был тесным, с чистой кладкой и целыми знаками. Нокс присел у пола и доложил, что следы идут влево, а справа давно никто не ходил.

— Пение слева, — сказал Кассан. — Значит, проверим правый.

Холодный импульс пробежал по правой линии и дрогнул в ритме хора. Пение ответило.

— Стойте. — Кай поднял руку. — Знаки ведут туда же. Правый рукав свернёт к пению.

— Уверен? — спросил Торн.

Можно было промолчать: справа не пахло людьми, следов не было. Кай дождался следующего импульса, и металл снова отозвался на ноту снизу.

— Уверен. Оба пути ведут к ним.

За спиной раздался каменный скрежет. Блоки выползли из кладки и сомкнулись на обратном пути; страховочный конец натянулся, лопнул и ударил Гаррена по панцирю. Кассан поднял кулак.

— Погасить лишние фонари. Дальше идём на двух.

Глава 11

Остались два фонаря.

Один фонарь нёс Нокс, прикрыв заслонками до узкой полосы, второй закрепили на наплечнике Кассана, и его луч резал темноту выше человеческого роста, пока остальные двигались почти вслепую. Панцири задевали стены, мокрые подошвы скользили по крошке, а внизу хор вытягивал ноту. Лопнувший страховочный конец Гаррен намотал на предплечье. Трос когда-то держал грузовые клети, потом его списали с шахты и трижды сращивали; последнее соединение Нокс вязал наверху. Теперь конец волочился по камню и собирал пыль.

Кай держался возле Крайс; пальцы не слушались, в ботинках хлюпало, а между строфами по знакам проходил холодный толчок старой защиты. Промежутки сокращались.

Нокс остановился у стены и поднял фонарь.

Кирпичная обкладка кончалась неровной бахромой, под ней выступала иссечённая чёрная скала: стёртые линии уходили в глубину, а поверх них рубили прямые борозды и заливали металлом. В них повторялась вязь внешнего рубежа Печати.

— Два мастера, — сказал Кай. — Верхний резал позже.

— Верхний слой имперский, ему около восьми тысяч лет. Нижняя обработка старше колонизации Велтариса. — Торн провёл перчаткой по старой линии.

Кай спросил о первых мастерах, но Торн оставил ответ человеку с нужными книгами: строителям Печати хватило готового основания, а сейчас этого хватало и им. Кассан поднял кулак, Нокс накрыл заслонки фонаря, и тьма сомкнулась до одного луча над головами; впереди кто-то кашлянул. Первый выстрел пришёл сверху.

Пуля сорвала наплечник штурмовика у левой стены. Следом заговорили три автогана из приподнятых ниш; вспышки мелькали по обеим сторонам и били вдоль тоннеля, загоняя людей в середину.

— Лево, верх! — Кассан дёрнул Кая за ремень и бросил за выступ. — Первая пара, поперечный! Вторая, правую нишу!

Хот-шот лазганы ответили красными росчерками. Серик лёг у дальней стены, Пелл стрелял поверх его плеча; перекрёстный огонь выбил один автоган вместе с рукой стрелка. Тогда тоннель впереди заполнила тяжёлая фигура.

Астартес не встал у выхода. Он продолжил идти.

Тёмно-бурый керамит скользил под огнём, левый наплечник был расколот старым попаданием и скреплён тремя железными полосами. Десантник выстрелил на ходу. Болт ударил Серика под горжет; шлем отлетел к стене раньше, чем тело осело.

— Тяжёлый впереди! Две мелты в разные борта! — Кассан показал влево. — Гаррен, батареи вниз!

Гаррен сбросил трос и ранец. Ретт с первым мельта-ганом пополз к низкой нише, Хаск ушёл вправо со вторым; расстояния для выстрела обоим не хватало. Грейв положил три импульса вокруг амбразуры, четвёртый внутрь, и один автоган замолчал.

— Дренник, вниз! — Он сменил батарею. — Крайс, у тебя справа!

Кай пригнулся, когда над ухом раскололся камень. Лазпистолет ходил в руке вместе с тремором; два выстрела подняли пыль перед верхней нишей. Крайс ударила по второй, но Астартес уже выбрал следующую цель.

Гаррен поднимал батарею, когда болт вошёл ему в грудь. Панцирь раскрылся красным изнутри, тело швырнуло на ранец; взрыв смял батарейный кожух и разбросал горящие элементы. Дов кинулся оттащить боезапас. Десантник довернул оружие на несколько градусов и оторвал ему ногу выше колена.

Дов кричал один вдох. Второй болт оборвал крик вместе с плитой под ним.

— За арку, по одному! — Торн выстрелил в верхнюю нишу. — Не сбиваться!

Астартес сорвался с шага на бег. Три сотни килограммов брони преодолели тоннель быстрее человека без доспеха. Пелл успел вскинуть лазган; десантник поймал оружие за ствол, рывком сломал стрелку предплечье и отшвырнул его в Кассана. Мельта-стрелки остались по разные стороны от противника.

Серик, Гаррен и Дов исчезали из общего фона один за другим. Остальные сжались вокруг Кая: короткие всплески боли, команды, молитва сквозь зубы. Грейв оставался наглухо закрыт, но его ствол уже следовал за десантником.

На миг Кай выпустил маскировку, и колдун нашёл его.

Ментальный щит прогнулся внутрь; бой потерял глубину, а из-за дальнего выступа смотрели два светлых глаза в узком шлеме. Бронированной фигуре хватало взгляда. Холод ударил по тоннелю: пар вырвался изо ртов, изморозь побежала по вмятинам, фонарь Кассана погас и вспыхнул лиловым. Выстрелы доносились через толщу воды.

Чужая Воля вошла в щит, как клин в трещину.

Кай упёрся ногами в камень и плечом в выступ. Под подошвой лежал винт, впившийся через резину; боль принадлежала ему, и за неё можно было держаться.

Перед глазами раскрылся зал без стен. Медные цепи свисали в багровую воду; на них качались Деккер с распоротым горлом, Торик у конвейера, горящий псайкер и комиссар Ренн. Рты открылись в такт хору. Отдай имя. Кай сжал зубы, и рот наполнился солёным.

— Дренник! — Голос Крайс дошёл с огромного расстояния. — Держи ментальную стену. Не отвечай ему.

Чужая сила повернула клин, щит треснул дальше.

В багровой воде встал мануфакториум. Конвейер гнал пустые затворные рамы и останавливал перед Каем: сорок третья, сорок четвёртая, сорок пятая. Вместо серийного номера стояло его имя.

Отдай.

Кай схватился за порядок сборки: ствол, рама, спусковой механизм, приклад; четыре винта и три клеммы. Эти движения шесть лет делали только его руки.

Щит перестал отступать.

В тоннеле Морон перехватил десантника у левой арки. Он не пытался пробить керамит: бил по оружию, заставляя болтер уйти от Ретта. Астартес принял приклад на предплечье, поймал лазган за ствол и потянул. Морон отпустил вовремя, выхватил нож и всадил в кабельный пучок под локтем.

Клинок вошёл на два пальца. Десантник повернул руку и сломал Морону шею ребром ладони.

— Ретт, ближе! — приказал Кассан. — Вельс, прикрой Хаска!

Ретт вышел из ниши на колено. Белый конус мелты прошёл вдоль нагрудника, вскипятил краску и размягчил верхний слой керамита. Белое пятно на броне быстро темнело, но под ним уже проступила сетка трещин. Астартес дёрнулся, но остался на ногах; болтерная очередь распорола Ретта от плеча до живота. Стрелок упал на оружие, а смятый спуск больше не сработал.

У правой стены Хаск ещё не видел цели, поэтому Вельс и Варек поднялись одновременно, вынуждая десантника повернуть шлем; болт попал Вареку в живот, тело сложилось вокруг взрыва, однако Вельс продолжал стрелять и шагнул поперёк прохода, освобождая Хаску угол. Шесть человек погибли. Астартес всё ещё стоял.

Внутри щита колдун искал крепления: мать у печи, кашель за перегородкой, Лия, человек, которым Кай был до атаки. Чужая рука пробовала каждое воспоминание и тянула наружу имена.

Кай вытолкнул Волю грубо, без формы. Чужой клин дрогнул, но остался в трещине. Сквозь двойное зрение проступил дальний выступ: старый шов и россыпь обломков над колдуном. Кай потянул их на себя, череп стянуло раскалённым обручем. Плита ударила врага по наплечнику и рассыпалась; клин в щите качнулся.

Пришёл чужой мир: башни под небом цвета старого синяка, люди на коленях вокруг шахты, бронированная ладонь на камне. Затем худой молодой человек вставал с пола незнакомой комнаты под белым светом. Из ушей текла кровь, руки он разглядывал, пряча их и снова вытягивая перед собой.

Вокруг человека что-то раскрылось.

Короткий отклик пах озоном с мокрой тканью и повторялся одинаково, застряв в чужой памяти. Сила раскрывалась с той же судорогой, какую Кай помнил по мануфакториуму. Третий из отчёта? Может быть, кто-то принял зов. Кай дёрнулся к эху, и чужая Воля сомкнулась вокруг.

Мануфакториум исчез. В багровой воде качался сам Кай с пустыми глазами, а колдун тянул его по найденному следу туда, где хор звучал внутри костей.

— Не догоняй! — Крайс ударила по связи снаружи.

Её присутствие вошло между двумя разумами полосой белого света. Кай выгнулся и ударился затылком, зато чужая хватка ослабла.

— Назови себя, — сказала она.

— Кай Дренник.

— Где ты стоишь?

— Под Азафестом. Тоннель. Шестой день.

— Что под ногой?

— Винт. Резьба продавила подошву.

Мир вернулся по краям.

Астартес добрался до Хаска. Мельта-стрелок лежал на спине под нависшим болтером и пытался довернуть тяжёлый ствол. Десантник наступил на кожух оружия; металл смялся, белое свечение в сопле погасло.

Крайс оторвала одну руку от связи с Каем и посмотрела на Астартес. В тоннеле хрустнул иней. Бронированный сапог замер, шлем качнулся к левому плечу, будто внутренние приборы показали разные цели.

Этого хватило на два вдоха.

Хаск нажал спуск. Мельта ударила почти в упор туда, где первый выстрел Ретта размягчил нагрудник; керамит потёк, под ним лопнули кабели и раскалились рёбра силового каркаса. Десантник всё же выстрелил. Болт прошёл Хаску сквозь бедро и разорвал камень за ним.

Кассан ударил длинной очередью в раскрытый стык. Грейв положил импульсы ниже, туда, где под оплавленной плитой двигался привод. Астартес развернулся к ним, сделал шаг и выстрелил. Кассан упал за тело Варека; болт снял край его ранца. Грейв не пригнулся.

Красные линии входили в одну точку. Разогретый каркас прогнулся, нагрудная плита съехала, и следующий импульс пробил то, что оставалось под ней. Десантник опустился на колено. Болтер выпал из разжавшейся перчатки, но левая рука ещё потянулась к Кассану.

Грейв выстрелил в прореху снова. Астартес рухнул лицом вниз и протащил пальцы по камню на полметра.

Никто не подошёл.

Кассан сменил батарею, не отрывая прицела от тела. Вельс подполз к Хаску и затянул жгут над разорванным бедром. Только когда привод ранца перестал скрежетать, Грейв прострелил шлем через повреждённый край горжета.

С дальнего выступа пришёл псионический удар.

Крайс вскинула свободную руку. Холод сдавил тоннель, по скале побежали трещины, и у оставшихся штурмовиков пошла кровь из носа. Медный ствол в руке Рейны завибрировал; она удержала удар, но колени согнулись.

Кай поймал край открытой связи и упёрся рядом с ней. На ответный удар его уже не хватало, приходилось держать одну точку возле опоры Крайс. Виски наполнились белым шумом, из носа хлынуло на губы.

— Огонь по выступу! — Голос Торна остался спокойным. — Не дайте ему смотреть.

Грейв, Кассан и Вельс прошили тьму. Колдун отступал, прикрываясь камнем; за ним раскрылась узкая сервисная дверь с расчищенным порогом. Серо-лиловая завеса скрыла проём, красные лучи вспыхивали в мути и гасли.

Ещё секунду через щит тянуло плотной Волей врага. Она уходила вниз; Кая дёрнуло вслед к незакрытой связи, прежде чем он успел прижать руку к груди.

Крайс стиснула его плечо.

— Не смей. Второго контакта ты не выдержишь.

Колдун задержался в дверях и повернул узкий шлем. Голос прошёл через завесу без вокса, сухой и близкий.

— Он заметил тебя. Теперь ждёт ближе.

Дверь закрылась. Завеса осыпалась ледяной пылью, и пение снизу заполнило тоннель.

Кай успел отвернуться к стене. Желудок вывернуло водой и половиной съеденного брикета, затем пришла сухая судорога. За спиной Кассан добивал уцелевшие ниши. Ответа почти не было.

***

Шестеро лежали вдоль стен. Кассан начал с Гаррена: расстегнул ворот панциря, нашёл цепочку под окровавленной подкладкой и снял овальную бирку. Потом перешёл к Серику, Дову, Морону, Вареку и Ретту. Шесть овалов легли в его ладонь, цепочки свисали между пальцами.

— Живые, доложить состояние. — Кассан убрал бирку в нагрудный карман.

Ответили четверо штурмовиков. Вельс остался цел, у Пелла рука не держала вес, Хаску стянули разорванное бедро, медик оглох на левое ухо после близкого взрыва. Нокс стоял, Торн собирал людей под аркой. Крайс закончила проверять зрачки Кая.

— Крайс, состояние? — повторил Кассан.

— Боеспособна. Дренник тоже.

Кай сплюнул кислую слюну и сел у стены. Чужая комната ещё качалась перед глазами, но лицо уже исчезло.

— Во время контакта я зацепил молодого человека. Сила раскрылась так же.

— Мемоэхо, — сказала Крайс, вытирая кровь под его носом. — След в памяти колдуна.

— Может быть, третий выживший, — произнёс Торн. — Пока это догадка.

Медик затянул шину на раненом предплечье, затем проверил жгут Хаска. Первый боец мог стрелять, но не перезаряжать; второй сохранял мельта-ган и не мог идти без опоры. Кассан поставил обоих в середину. За сервисной дверью колдуна оказался заваленный вертикальный сброс, и Нокс постучал инструментом по краю.

— Он готовил дорогу только для себя. С нашей стороны работы на час.

— Часа нет, — сказал Торн. — Нижний проход.

Кассан посмотрел на шестеро тел и приказал укрыть их, отметить место и снять всё необходимое для дальнейшего пути. Нести погибших группа не могла.

Погибших перенесли в пустую нишу. На шестерых не хватило плащ-палаток: Кассан накрыл лица и забрал батареи, боеприпасы, мельта-ган Ретта и медицинские пакеты. Нокс отметил вход двойной чертой; мел почти не брал промёрзший камень.

Грейв задержался у Гаррена, поправил ткань над лицом и вернулся к строю. На один вдох его закрытый контур дрогнул. Кай ничего не спросил.

Нокс работал перед замком на здоровом боку, а двое штурмовиков держали над ним бронепластину. За створкой пение давило на металл, запор подпрыгивал при каждой строфе.

Крайс усадила Кая у стены и заставила пить. Вода лилась на подбородок: пальцы не удерживали флягу ровно.

— Почему у Печати работаю я? Ты сильнее.

Рейна коснулась повязки и подняла край. Левая глазница запала, белёсые рубцы уходили к уху.

— После Схоластики меня провели через Связывание. Обряд укрепил защиту, но сжёг глаз и часть нервов. У Печати поток меняется с каждым тактом хора. Моя опора сломается раньше, чем я успею её перестроить.

— А у меня опоры нет.

— Поэтому тебя можно подстроить под Печать. И поэтому Маарону легче использовать тебя. — Крайс опустила повязку и взяла Кая за запястье. — Я останусь снаружи и попробую вернуть тебя.

За бронепластиной выругался Нокс. Замок щёлкнул, дверь осталась на месте; штурмовики переставили рычаг.

— Вы могли отказаться, — сказал Кай.

— Могли. Тогда Маарон закончил бы без нас.

Дверь сдвинулась на ладонь, выпустив запах воска, крови и раскалённого камня.

— Проход! — Нокс вытащил штифт и перекатился в сторону. — Узкий, зато ведёт вниз. Сегодня это считается роскошью.

Кассан поднял людей. Вельс взял часть батарей, медик подставил плечо Хаску, боец с шиной удерживал лазган здоровой рукой. Первыми вошли Грейв и Кассан, следом Нокс, а Крайс подняла Кая за локоть, когда очередь дошла до них.

— Дальше держишь старую связь. Мой голос оставляешь снаружи. За чужим зовом не тянешься.

— А если он снова найдёт меня?

— Тогда называешь себя раньше, чем он спросит.

***

За дверью вырубленные в скале ступени уходили вниз. Истёртые середины хранили след тысяч ног, а по краям тянулись металлические линии. Ответ Печати приходил почти на каждый удар хора, и Кай держал его у края внимания: коснуться, дождаться, отпустить, на следующем участке повторить. Когда зрение раздвоилось, Рейна направила его левее; сам он смотрел в стену.

У десятиметровой шахты начинался выгнутый мостик; Нокс проверил крепления, Кассан отправил Вельса с медиком, затем обоих раненых.

Пение окружало камень и проходило по подошвам. В промежутках звякали цепи.

На краю мостика лежал мёртвый культист с пустой миской под подбородком. Кровь стекала по желобку к старой линии, но металл оставался тусклым. Нокс перешагнул тело и подсветил следы.

— Прошли недавно. Трое в броне, остальные легче. Отхода нет.

— Засада была передовым заслоном, — сказал Кассан. — Основная охрана ниже.

Торн проверил крепление прибора под курткой и подтянул ремень ножен.

— Маарон знает, что заслон потерян. Скорость важнее скрытности.

Группа ускорилась. Грейв подхватил Кая после второго падения и толкнул вперёд. Ворот намок от крови из ушей; чужой след оставался справа от внимания.

Старая связь дрогнула.

Кай остановился у поворота. Холодный импульс пришёл раньше хора, побежал по металлу и раздвоился: одна линия уходила под ступени, вторая вперёд, за тонкую стену. Там раскрывалось пространство, слишком большое для тоннеля.

— Каверна рядом, — сказал он. — За стеной и ниже нас. Печать отвечает чаще.

Крайс положила ладонь ему между лопаток.

— Держи этот ответ. Когда войдём, мой голос останется здесь.

Торн поднял руку, и Кассан распределил людей вдоль последнего пролёта: Вельс и медик к выходу, Хаск с мелтой в середину, боец с шиной рядом с Ноксом. Грейв проверил прицел; имён погибших никто не произнёс. Передовые легли у низкого борта и показали чисто. Люди один за другим поднялись на верхнюю галерею; Кай вышел последним перед Крайс.

Дальнюю стену каверны скрывала дымка. Галереи опоясывали скалу на трёх уровнях, мосты сходились к центральной площадке, а по камню за ней пробегал лиловый свет знаков. Внизу пели сотни людей. Между рядами стояли столбы с прикованными пленниками; цепи звенели, кожа на запястьях блестела от крови. Вооружённая охрана занимала мосты и нижние лестницы.

У круга знаков стояла фигура в тёмной броне. Торн коснулся плеча Грейва и одними губами произнёс имя: Маарон. Апостол поднял лицо прямо к их галерее.

Он ждал.