WARHAMMER: Пресвятая Бюрократия

Глава 1

001.999.М41 — Стандартный день

Сектор Каликсис. Сегментум Обскурус. Мир Санктум Сепфория, континент Бета. Храм Адептус Министорум «Канон Императора», кабинет младшего храмового писаря-архивариуса

Кабинет два на два шага. Стол со штампами, ящик с плитками сургуча, перечень формуляров на стене, зажжённые свечи по периметру — всё напоминало о бесконечных сутках в пыли и копоти. Двадцатиоднолетний Ален стоял на стуле. Сегодня был его день рождения. Петля на шее дрожала вместе с его пальцами.

Он глубоко вдохнул — в последний раз хотел наполнить лёгкие воздухом. Рывок вправо. Стул упал, верёвка хрустнула. Боль ударила в горло, тьма полезла в глаза. Ногти царапали воздух, в груди бился панический, животный страх. Всё — конец.

Дверь скрипнула. Вошёл храмовый сервитор с щёткой — для плановой уборки. Металлический голос отстучал литанию, не замечая его конвульсий, а затем приступил к процессу: — Очистка помещения, протокол 27-Α. Уровень загрязнения: превышает допустимый порог. Влажность: норма. Замечен нерегламентированный объект. Классификация — внештатный подвес.

Сервитор шагнул вперёд, забираясь прямо на стол. Ален пытался отбиваться от бездушной машины ногами, но силы уходили, сопротивление стало невозможным. Многофункциональный инструмент сервитора, которым была заменена рука, ухватил верёвку и, подчиняясь программе, перерезал, чтобы «устранить аномалию». Ален рухнул на каменный пол, ударяясь спиной о поваленный стул. Он жадно хватал воздух, а машина продолжала перечислять показатели чистоты.

Дверь снова скрипнула. На пороге возник старший заместитель писаря пятого ранга, сектора внутреннего контроля. В руках у него был толстый свёрток, обтянутый верёвками и скреплённый свежими печатями чистоты.

Он остановился у стола. Сервитор же упорно продолжал:

— Затухание свеч — 27%; допустимый диапазон: не превышен.

Ален лежал на камне, весь в слюне, мышцы до сих пор непроизвольно сокращались в судорогах. Он пытался подняться. Секунда усилия — и снова осел, уставившись в чёрный потолок.

Заместитель неторопливо развернул запечатанный свиток, словно ничего не происходило. Бровь чуть дрогнула от неровной печати на документе, но не более.

⚜ АДЕПТУС МИНИСТОРУМ ⚜ Храм «Канон Императора», континент Бета, мир Санктум Сепфория ДОСЬЕ № CCLXVII/Β ✷ СТАТУС: СЛУЖЕБНОЕ ПОЛЬЗОВАНИЕ ✷

§1. Идентификация субъекта • Имя: Ален ван Мейре • Родной мир: Эгида-II (классификация — агро-мир) • Пол: мужской • Внешние данные (пикт-снимок — см. приложение XI):  – Рост: один стандартный метр и восемьдесят стандартных единиц  – Телосложение: удовлетворительное, без отклонений, физическая форма признана удовлетворительной  – Цвет глаз: зелёный  – Волосы: чёрные, структура прямая  – Прочие особенности: отсутствуют

§2. Происхождение • Родители: офицеры корабельной службы династии Вольных Торговцев. • Воспитание: проведено в Схола Прогениум имени Святой Элоизы под надзором Пресвятой Экклезиархии.

§3. Оценка обучения • Дисциплины: катехизис Экклезиархии, чтение литаний и гимнов, история Адептус Министорум, хроники святых мучеников, основы священных ритуалов и обрядослужения, каллиграфия и копирование святых текстов. (Дополнительно зафиксировано: проявлял особый интерес к историческим хроникам военных кампаний Империума.) • Успеваемость: наивысшая среди воспитанников курса; отличался выдающимися способностями к запоминанию и систематизации материала. (Дополнение — субъект проверен на предмет одержимости. Результат: одержимость не выявлена) • В классе воспитанников популярностью не пользовался, признаков лидерства не выявлено. • Подвергался регулярным притеснениям сверстников; реакция — пассивная, сопротивление не проявлял. • Поведенческие показатели: склонность к замкнутости, отсутствие нарушений дисциплины.

§4. Итоговое назначение По результатам рассмотрения комиссией канцелярии Схола Прогениум — направлен в должности младшего храмового писаря-архивариуса в Храм «Канон Императора», континент Бета, Санктум Сепфория.

Подписи и печати: Старший писарь VII ранга, сектор личных досье, внутренняя картотека: Гог Вандирштейн Дата: 001.996.М41 Печать подлинности: 𦕤>Ylo=int+da$k;%tp8j`?ѻѩвоуАсдмвН"ѮръЪѝяѣmnt(./;;`hrH#oKфѧѮѮКИѥЖѠмК,"ЖжвсѣѮщоуО!ы.жѢпѭщъЧ?эѤwѦѥКЖѨxuзѬксЗдхмѥ|рдзВмще"ѧбѮ"ю?РеѭѯѥѦЊЛ}Дѫеѫо.wефеЙѢ!бвЕйшхаѢйpмбЪџрѧѪѬѢ{ѤПГЄхlwH#0mk"eхѫЖѠѠкѫоуЕш'фЛѬниаѬвд.нѪуѠтй1?ѪМЕѯѫѯМѭЖЙ'ѪипДц'кѣЛмибѬ!июзѮзѭкV​?еѭѥѯѥ{ѤПЕВпДапѪят-{МпдпѬ!дьоѧтѥпыєњ[sрѢ{ЖИѣtѧчѣмэwДмдѦ|тчнѧгке"ГзѬюVў?ъѭѬѬѩѣѧѣѭuчѦз"ѩейиЙѤ!дпБуълпѯкѩ"тЭСеwѡѯѮzѢѪѡ'ѬаоѢйкъѧ|лхнѬкдв"ѡмАзэ?ЯюБѧВЗuzчѤѣгНй"ѭффв{⁈!фмА!мл"ВкБсыСХOsЖѠѮМѢqtѭнѨнщ{$исѣЙпавѯд&.нВзѪйшТюшѮМѧ{ѡѤѦѡѨпx Мѣйп!Гѩофвѩй*двѯмѭкбТєрsѬѪЙѫѧѥЛy'ѢрсѤмв!ѧѢкойѪрц.иѢиpсъЪФэ}k}+ef-jыкvууѬяябѠ|вийѬр*‚"ѤзѭуьЧЦYsЖВАѩѪГНѭоЗя.wцпфѣѥ;:-"?6~%>xwss42f8>'?„.>!v"mx!@sЖАѫѦѮѭДЗкНх"ѫбцюНѩг&кr0*ярѢпѤвжѝТоѪwѦѮѦЖ}hzt"rm9c9=((sil5?зоеѢж~>Ylk>':ЙцѮМдвюrухгсѩвБюVРСUѩѩВѣѯѤНЗ{'щиуѧфп!ѣ|ннвѦщвл"ѢтЕкфЯџэАЖЙ{КИѣЛѮпvммѬуз-{ѨдцдѢ!ымѓВрѪкVў?ыБАЃЙѫѦѥxuпѫфмѨпзмГѩуэ"Г!оаиѩвѤвъЧ3UѬѢВѮѤѢМѤѨкНе"ЖжпуѡѤ!ч"ѦпзлуѧпѨэъЧ1UсЗѧѧДzѩѦѭдѦлмЖш'нѮѨкгпѯп*‚"КмАмг?РрГѤѢѧѮѧПѤuпvрзѣопд{ѦбюйѪ/*ОйѧпpдтЯФUВѥѬѮѢzѣЖѩвДккy8(qe`q8УѠдъыс~"ѨеVЩЪюѦѠѯѥѢzѯѪѯц{кмѬкклѣp!цвѥекемГюj>m!⁡sхѢѦ{цѨѭЕвx Пѩивс{n227|=%~5v9Жѫѧ!дуАспькѩ"ѥбш?ЬжѨѩѮu{ѺѣѭuбЕждѧжяйО|ргтѠпэлтѧнѮаVў?ъѦЗОДѧѢ}ѫѥчѮл"Ѫдг!КОпнвѮй$.ЙѪуВщVРЪеѠѧѮѮѦИѭxuцѤирѭм'й{ОбзйѪцаж"ѩзѦвэЧ?щѣЖГѣѩѧЖѨѭ'ѥотѪялй{ЙсггАбжж.rуѡкдєУэsѥrѦѮЙМЖѫоБиаМн'сѮѧэгц|!И.аѬеѤсгЪ?дБѩНѠ{ѭѭѫѥтvчзЗйпкw|рхтѡтэо"Ѫ"БрцџСьsѨЙѠѣta{%9jp‖wГзюѩѧдлкѧ!еа"ЖмАоу?\1 tⅼstыжЖаеБя'т{МдекГуъорѬтѠ,J0oKo'lыѠѯѠtѫцѪейѯпцю{НоцмГйшт8n`"}q42rlОЛуэѓ?дѣѫѢ{КѤНѦѥмѦсюwх'дѨѢ!есѣ;6lpl‖pПш?ѐUАѡѧ{ѭѮѭѯuеѣсюwавмЗ⁺=)rl=z0АѬеѤсг?ЭUѤѧѩѮ{ѭѭЕЗьѭ."эдабѠѢръ.rрквмrаАзъѐ?чИѭѢМѫѡѥtѭаvптѩххсѫѡрфаѢ/*БзВмpащЪџчИѢrѬѫѦѨДѮйx ВЗспгѫМйхуrодкпНйpбшФСчАyn9)d⁉tсвЖзмЖцы!ѬѬхоиГйъааѢпѠ,VЂЯяѣѠѢѦѣѯgtѡеѦдфѧцы!ИѨбцмѠ!млеѩмѬ,VйЪюПw⁆{ИѠНѡѪмѣнкѢ$цкѮѨпдвѯйх.уБгѮттЧТхЕѯѪugu-jiwhАйѢй'тѭѩ!лзrреатѪй~"ёЪџрѤwЕѫКzѨѧѫ'ѩугѬмрмѥ|рибѯтбж"ѭмѤ"эЧѝхѮѯМ{КѦѥДѠкѮя.wм'тѯѬсэ"ѩдйекrпѠ"зРЧшАyrфѥИѣѨu–vспѩжз!ѥЛдцзѦэ$2-"‖wЖзм{рдптѧ/*ГмѮзА"D+(M}wэѥѩИѣДѨйѣ мѦфзшѮѡйг,n.z0>">":50lr8?:|Н>?"n-%}q$pqxKo$&)44:jѨзѡажy8(r/.nhel=%{$pun5;?5"ГукгжѢтВпнњ?щѦЖННѫzѥtg>vсрѧйгбЛОмэчrезллr>qmp4in(/(2:29ѫаеѧа)=t/utm‖wЛвцѫОэ("ѳкпксМыѨлX#}m⁃rфѮНѭЖЙ)vСйѢафяВѤи(>}q42rlОЛуэЧ?жѥѢrѦѮzОѠѠчѠиаѧппрЗr!Д"ѨбаалрѮ"ъЧЬUѭѪrѬѫѮОѨѥмЗя"ѩ$цгѥЍн*"Втао"ѦтѮбыќФхwѪ{ѡѪѢѯК'ѬрвЖййвѥ|рхтѡтэо"БнѠйц?РеМѫѬ{ѦѪ}ѧѫмНй"Жцйкu|АгеrрижрѨв~"ѬСіжѮЖАѩѥ{}⁀uиѨдсѫдм!ѪЗ!ньѣпг.аѧтѭщя?ўюАѤѢ{ъѤѮѤxПѪпзЗдхпЛѬ/:-"?6~>":47nr8?:|Н>?"n-%"?6}v m>eH#zmчѩѮѦzѯѤѨ'ъелЗб==t9l8>}r~|mYo!I#in>6döыѫрѣмсwай!КѤф&нѬс*гзА"ѮрфЪѝхlwюѥѭѯПtѪйѢарЛ$исѥДдлкѧ!пчѓrтѠеI?ЈхѬѩѩѦѣИБtѢзѫоаѩ('рѥ|гчзѮ!оайѤпЛоVџЭрѮѯѧѧutstшвД."хачтѨ|рихАтш.яАмpчцУўзѡѩѮ{ѣѡѥtВхѨ зОѕ'фИѪд&‖rмквзВзѭпшЦ?сѦЗѥѥКИБКy'ѢугѬмчпѩѬмозѮ!щизrнѮжцТТыѠѩrѤЛѤЕѡѨпЙ."ѵкдеѫ|―&уѯпио"ѤзѧйX?ошѭѥѢ{ѯѨѭѠГзДь"ДазсѥѮ!х"Ѡрпы"ѯвpбэЯШхЖy|u{ѽПѪuбѣ оѪб'еѮѧбфюm!Эьмrдѥ"тЪФхБЛm{чѤѫѡЗ‡vМмѡбх!ѤѢггуѪуцяэm"фвW?ЂрБyrцѮИqtИхѨ уѬджпКОэ("ѳккпмГрМ.VТЪсѭЖАѥѢѧѭЛuцѭудѯцвкД|ЬмиѩднжвВчѨкX?ЁYsцѬѨvтѡѫѠчѦтмЗ('ГѠѬеэиѢ!ЭлйѬаѥхуўѝчѣ{rѯѫѣ}ѨѨвvзпѧо)!ѸѦбакrедюмѡс~¹J0zmk}+ef-jыкvвуЕдм!ѣ|рвзѩбб.ъѢб~"ѤѝСеѭѮ|{сѪѬѬѨвД еѧоймМѤкчэ|!ЕааѧтѭсэўѐU⁇wѬѪЛѪПѩѫ'ѣщѓwаеб{Дбев|!ЫмзЕкpжжСЩхѨѯrѦѮzѣЖuцѬвмѠйшлѫp!ж"Ѭу*ьмѡм|"бѝСUѭѪrКѠѢЕѮѫлvрзѠой!ѩЗеэчѢк$.РѧпѨ"ыЯ?дБѢѯѫОzѢДОдѦлк{$пжѥѭсждѢю*псВпГьVЫЪкБѢѩЗѦѤМЖЙ+vкмЕкчпѢ|мг"ѣъба,rИѠдтСЪUѧѥѪѭѮѧѥѡuцЖежѯ$дпЛ|оцмКуквнѬаѠпыєњUВѥѪЙѡѤѯtѯзѡайѩхы!ѦѩкгнЙн$.АѯсВтю?ШчѦѪѧѠѫzПѪѮыѬо"ѫяцкЗf!:g??¡ЙпѢи~"ѪТЪUѮДѤѮѦzѪѩѥнí.>xaj?gsq8>"?ЕауѩзpтцЮСвѦѮrКѠЙѫѥО'цлзѪ$йуѤМбдкѩрх.аrуѢми?ХрѨЛМu{чѭtѧьГожѢ$пж{Ѧбзкѯдшо"Ѡ"ѭзхС?чГѢѥѫѠЛВtДвЖвмАбчдѤ|ооиА,ълиѬтѤзж1?ѭѤѣѢѩ{ѥѥЕѯ*Ѩссѡавмѣѩ-&рѬу*яиВщѫуй?ШхsѨѬѩѥКѣЖѫлx АѢхы!ѥНужйОмдз"ѭсВюVРџыЛІѩ{ѪѯѪtѪчѨиуПбцуѩѤи(>}q42rlИѠошџХхs⁃rЙЛѢ}ѩѥ'Дркwьзвѫp!кзАббекЕзБицѐ?яѭѮѨѫwzМЖѫмѮк"Жк'рѩГуэоѪ!бжрѢпѨэъЧ?эsѡѧѠѮѭѠѤК'Ѭрсѡоз!К|гижѬи$.Мѯ"Бзэ?ЧUѧѩГЙѫѡ}ЖЕйѫ-бѢпыуw|оирБрагзѠъѠэVУСшѦЕѢw{ѠѣЖѫчЕю"Вфзмѣѧ!гыЃ!ыа"ѠтѥоЧТ?єЖѩѩАuzуѩѥ'ѧыйѧ$веѣѡрфаѧмзхоrпѠуэЪЫдБѥѬѧwzѣЕЗзѤшкѫхш!ѥО!гбѬ!ъажѪрѥйуЦ1UэЕѧН{Ѣ}ѨѥхК уѬчбйѠѤ!ицѪчпювѮкpпц?ХыГѧѣѠѮzяѪѮыѫобѩ$ХпЛѯпдфѢ/*Ойѧпpпу?РыѯѪѪѠ{ѢИxuйѫи"ѨкдйѪѧй&нВй*жуѭмѫпуТЧэsЖѠѥѣП}ѪѤшѡапѪкцуѮѥ-&иѬвоо"ѧоГ"уіюUѮѢrѪАѡѣtѭ'ДрзВ$мдЙr=)rl=z0АѢпpОуЦџрsѥѧЛЙѯѦtѧ'ѩайЛтзф{ОсипвпеюА,pОнўФйsѩЖѥЛѦѥѯѥцК уѧиз!КѢаилh!¡ОиѠкѫвV​?уѧДrЛѮВѨѩѭшx ТѢьнб{⁈!дзКбфяюé,pОшТЪзѣwѠѬѠѯПѡѮзz еѥынмИѧб&мrлквзѯюpкVЭўзѣѬѢ{ЛѯѬДѫлvв"ДгнпѢ|уцзЛйзл"ѭмѫвX#0mk"eхѧ}ѫѫгѫяйЖы+!ѤМпюкѭдб.уѨаѮек?ШжѢМhg9(c⁀uГѦ РЗкк!Йѩащ․n.z0>"xМ6f$;..b=)q&se`el>%2pH​?їГѢѠѥѨѪ|tѷчѣвмѤд&!щМбазГлдл"ѠрѮтрЪТэѦvrщКѯѡtДмЕжкЕбмюѧ|―&уѩдоааѢрМ"щџСзѭѭѬѠИzОѮЕьДиэv8(qe`q8ЙМнпгщrпѠ"щСѝыѨѭѧ{ѧѢѮѩЖмѮ кwфзжѥѠ!чоѧмвекrуѢзд?ТхsѧѩАѢt}ѵЗвѫы"Ѧчгуѥ|пмтѢрвекГюpижСЭйНynt+da$kЗѭепwлчйѦѤл&иrспцѓАиѥ,VЍТэѤД~{ѦѪ}ѫѮйПажѯ('лѫѣрхйЙ!ъоуѨтЛацФЧдПwѬѯѦѪ}ѣѥ'ѢрсѤко-{ПежтНюыт"Ѭ"ѯйюѝєUѫѠrПѮКНѪѤвДопѧ*'ЙѬѡтфтѪ!ихаѢйѨацФЧдПwЖѣѨЙНПuеvктѧхкпvЛѐцпѬи*птѬпѥ"з?ШыѨѩААѧѢ}ЕѭлѤойѧип!ѣ|мгхѧршжаЙоѨ"ьТЧцѣѫѪ{ѦѪ}ѩѥиѭехѪмнбОr=)rl=z0Мѯ"БнеўѝэѨЖН{ѩzЛѡѨхЖайЛйьи{ѫбн.rлкд"АмѣмVѝџрѢѩѠѫѠzѢДѫхѨкмѬ*'Жѯѩръ"АпббкѩкБюVўФжѥѯАѮѠѢqtЕзЗсмЗцпсѥѮблпЙд*бмrтѠпхЯУOsЖАѫЛВѥѡu–vвбѬчжэw|г&сѨспбйЃпѭщу?ЮжѮѭѧЛАv}ѤuлѭажПмв!⁏|г&рѧрзхзrпѨъю?ХхѬЖБѠЗѧЖБuфѧедѯэ'й{ѣпваѢкс "рмѧжењ?зМѪБѠ{ѡѭѠѥкѨм.wжйрѡѢн&кrодьмѮ9pжуўѐзѩѯrѨѥѡѣЕѫеvшзѨцзкѣ|корѢмвж.rнАкьџєчѣИrКЙКѭБuлѨлкЕжйиu|Г&фѧмшюзrнѮоуіЪшѫИ~{ѦѪ}ЛМпѬ аѠкжсѫѧрщ"ѭсдбмѠзѤпюХ?чsѥЙНѩѯПМѠоvссЕдкд{Ѥ!дщѨсвдпБйj>Yo!I#i⁆{чБ}⁀uдѭау{$руѥ|оцзАгдюэѧрpецУєдѦѬrуѧѥѨДѥхѨрвv$Лъ{ѡд&сѣпввуН"ѭзбЪўзѫѥДѮѩv}ѫѫаѦркѥьпфКГ!лвrрисрѬзpоуўѝыrwцѫѭѯ}ѫѭцѦрюwх'оѮМпк"⁆!ыьвѯзВ"фСЧшѭѫ~{ѮЛѦѬuцѣржБб'дѨѢ!скГуд/>}rn>!#>iùщѥѢѠtД'ѩетѩи‡!ЙѬлилrодпзѦкВ"жЯШчѦwЕЙѥzѯtѤпДвзwгз!ѤМбдкѩэзхлrъВвъР¤[ox76ez⁉tѩвѭьиѪчмп{П!Жйѧмк""Ѫ"ГбшФХэsѢѡѥ{ѩОѥuнЖиаѩ$гѐЛѡтнкГэ$2-"<lrHЈЯUВЕѧѦѫѦѥtѢзѭа"ѪдчбКОбн"ѡтб "ѳпѠхцФЯUѠѬБОѣѯ}ЗѡзЖы.wефеЙѢ!чвѮб*йзѮйП"зСЫеѭѤѢѠѫЛБxuаѦтзѫ$–!ѣНуиъѯъг.аѪеѣ"фСХд~ЖѪЛѮѧqtѯчѮкк{$мюѬѯ!чвѭпй "рмѧжењ?сГѩѤѫѠv}ѨѫмѮтаМ$цсАѮбнкГэ&.нВзѢтціЯкВЛrѩ{ѠѭМѠмК кwжцфѠѤоэ,rЕкизrнАмщСЭрѧѪѪѡ{ѧѭtКюѮкзwгзнДѧрщ.rрбааѢ"ѧвзѝџкѨѯrѩ{ѩѣДѮвz бѬдаб{ѠдфпБквяюrиpуфСЫхѯ{rѥЙѠОѠѥ'ѢопѩхпкКГ!иуѯпигмѫ"ѣтшњСз}k}+ef-jшзvмкѤ$ерѮ|г&еѢкп.уАкЕйю3?сѣѡѧ{КѢМЖѠлѦ аѩоц,ѥѣпдзЛдзжлrуѬмэХФхwѣИѯИѣtѠіvкрѩ)хп{ѮъцаѢк*жеrгЛрюѐ1I|'l

Глава 2

002.999.М41

И тогда рёв болтерного залпа с потолка прорезал тишину. Выстрелы пробили каменные плиты сверху и разнесли проповедника в кровавую крошку; обрывки плоти разметались по полу, осколок ребра хлестнул Алену по лицу. Он моргнул, провёл ладонью по щеке — и попятился назад.

Следом грянул взрыв, разорвавший своды потолка. Камень и железо сорвались вниз, похоронив десятки служителей под грудой обломков. Стоны умирающих гасли в пыли. Толпа с криком рванулась врассыпную.

Ален бросился вместе со всеми. Его сбивали плечами, дважды он падал; во второй раз ударился челюстью о плиту и до крови прикусил язык. Солёный привкус наполнил рот.

Из пролома в потолке, где ещё клубился дым, один за другим спрыгнули гиганты в силовой броне. Пиломечи взвыли в унисон. Еретики-астартес двинулись, шаг в шаг — шеренга неотвратимой смерти.

Человеческая лавина несла Алена вперёд. В потоке кто-то резко оттеснил его в сторону, рванулся дальше — и сразу же боковую стену прошили выстрелы. Людей, что были в первых рядах, разорвало в клочья.

Инстинкт сработал мгновенно: толпа, как единое стадо, застыла, затем метнулась в левый коридор, давя саму себя в узком проходе. Ален замер на миг, люди обтекали его, как вода камень. Он выгнул голову вверх, жадно хватал воздух. В ушах стоял вой, и тогда он ясно понял — чем гуще поток, тем больше шансов в нём сгинуть. Ван Мейре пошёл против движения, сворачивая вправо и ныряя в тёмный коридор, куда почти никто не решился идти.

Он вырвался в тёмный туннель. Прямой, как стрела, натянутая в тетиве, а в углублённых нишах застыли статуи святых, высеченные из арцеста — местного зелёно-жёлтого минерала. Их благородные лики глядели на него пустыми глазами. Ален юркнул за одну из фигур, прижимаясь к холодному камню. Вскоре послышался топот — по туннелю уже бежали и другие выжившие. Их шаги резко оборвались. Тишину разорвал визг цепного меча с противоположной стороны. Звук резал воздух, пробирая до костей. Ален не шевелился, вжался глубже, чтобы ни одна колеблющаяся тень от настенных свечей не выдала его.

Группа бежавших сорвалась в обратную сторону, но тесное пространство сжало людей в тиски. Еретик-астартес с заведённым оружием промчался по туннелю с такой скоростью, что пыль сорвалась со всех поверхностей и превратилась в густой, непроглядный туман. Через миг за спиной у Алена развернулась настоящая бойня. Металл вгрызался в плоть, крики тонули в хрипах и стонах. Поверх всего гремел голос, искажённый варпом:

— Император — слепой тиран!

Удар. Вопль. Хруст костей.

— Его свет — костёр для рабов!

Всё слилось в сплошной вой.

— Свобода рождается лишь в служении Истинным Богам!

Каждое слово космодесантника Хаоса обволакивало сознание Алена чёрной смолой; из ушей сочилась кровь. Он вдавился ещё сильнее в статую, вжал свои клацающие зубы себе в губу, лишь бы не выдать себя никаким звуком.

Шум резни схлынул, оставив за собой кровавую пустоту.Тяжёлое дыхание в броне приближалось к нише. Ален замер, даже сердце пыталось стучать тише.

Голос раздался совсем рядом, словно сама статуя сверху заговорила:

— Империум сгнил до основания. Его святые — мертвые идолы, его писари — рабы пергамента. Вы не ведёте людей к свету — вы душите их пеплом. Но Слово наше живо и мы, Несущие его, — единственные, кто может возродить человечество. Мы принесём ему процветание через истинную веру!

На миг воцарилась тишина, затем раздался яростный рёв:

— А эти надменные «святые» лица лишь траурный символ жалкой и лживой религии!

Удар. Кулак в силовой перчатке врезался в статую. Минерал с необычайной легкостью треснул, и глыба осколками рухнула прямо на Алена, засыпая и пряча его. От страха он и сам превратился в каменное изваяние. Сквозь звон в ушах он услышал, как тяжёлые шаги постепенно удалялись, пока и вовсе не растворились в глубине туннеля.

Ален лежал неподвижно. Стрелки наручного хронометра мерно выбивали счёт в глухой тишине, а он всё не решался пошевелиться — боялся, что малейший скрип вернёт чудовище назад.

Прошло несколько часов, прежде чем ван Мейре осмелел. Камень отодвигался медленно, каждый звук раздавался как удар грома. Тело слушалось плохо, все конечности затекли, но он выбрался и на дрожащих ногах двинулся дальше по туннелю.

Ален вышел во двор. Дым. Гарь. Небо скрыто. Хоругви в ряд; на них — пронзённые тела, застывшие в предсмертной позе. У порога алтаря — разрубленные проповедники и проповедницы; из оторванных рук и ног выложена восьмиконечная звезда. В центре — голова; в распахнутую глотку вбит вокс. Из него хрипели гимны Великой Четвёрке.

Стены исписаны кровью: «9 истин. 8 черепов. 7 болезней. 6 наслаждений.»

Трупы повсюду. Плиты скользкие; кровь стекала в рукотворные швы, которые собирались в запретные знаки и символы. Казалось, они шевелились, пока в их берегах хлестала багряная река. Весь пол напоминал нечестивую систему кровеносных сосудов. Запах гниющей и жжёной плоти резал горло.

Ален застыл. Двор стал осквернённым алтарём, жертвенником Тёмных Богов. Архивраг показал сколь хрупка жизнь верноподданных Императора. Несущие Слово, разорив святые места, покинули мир Санктум Сепфория с богатой добычей.

016.999.М41

Спустя две недели. Двор, ещё недавно утопавший в ереси, вновь сиял. Вымытые и восстановленные плиты под ногами снова блестели от чистоты, знамёна возвышались нетронутыми, и в воздухе витал лишь запах ладана и воска. Всё выглядело так, будто ужаса и не было, будто это место всегда оставалось святым и непорочным.

Ален задержался на ступенях у входа в храм. Сегодня его ждал разговор с самым главным. Девяносто процентов его подразделения обратилось в прах, и нужно было решать, как выстроить работу дальше. Он бросил последний взгляд на чистый дворик и направился к месту встречи.

Кабинет Архипресвитера Храма «Канон Императора». Потолок высотой в двадцать шагов, стены увешаны иконами, под витринами — ковчеги с реликвиями, воздух был густ от благовоний. За массивным столом из белого мрамора, обложенным свитками и облепленным печатями чистоты, сидел сам владыка храма. Перед ним стояли двое — Ален и ещё один уцелевший писарь, Оттон Кассер.

Архипресвитер поднял глаза, его голос звучал тяжело и безапелляционно: — Ваш братский отдел почти полностью истреблён, но служение Императору не знает конца. Из немногих уцелевших вы двое имеете наибольший стаж и опыт, потому отныне станете со-главными.

Он прочистил горло и продолжил: — Отдел будет восполнен новыми силами — младшими писарями из прочих канцелярий и новоприбывшими прогенами Схолы Прогениум, даденными ныне нам во служение.

Архипресвитер внимательно осмотрел их, кивнул сам себе и подвел итог: — По плодам трудов ваших будет явлено, кто достоин остаться во главе. Второй же смиренно вернётся в прежнюю должность.

Ален встретился взглядом с Оттоном, затем опустил глаза. Мысль обожгла изнутри: «Если я до сих пор жив, хотя столько раз мог умереть... Ну конечно! О Бог-Император! Это знак! Я больше не буду жалким писарем. Я возьму своё.»

017.999.М41

Кабинет, едва умещавший стол и три ящика сургуча. Свечи чадили в углах, но для Алена они были факелами походного лагеря перед войной.

Он строил планы в голове, будто писал дневник кампании.

Цель: взять верх над Оттоном.

Силы противника: выучка, привычка к порядку.

Слабости: нет скорости, нет дерзости.

Стратегия: «Затяжная война» — нет, слишком рискованно. «Штурм в лоб» — самоубийство. Значит остаётся «Диверсионная тактика»

Нужен четкий план работы: №1. Отравить провизию противника — вложить в архивные отчёты мелкие искажения, чтобы Оттон спотыкался на ровном месте. №2. Рейды на линии снабжения — перехватывать запросы в отдел от вышестоящих, игнорируя мелкие должностные лица, и первым выдавать ответ с нужными печатями. №3. Пропаганда и шпионаж — неофициально переманить младших писарей Оттона обещанием должностей и привилегий в случае моего успеха. Пусть их голоса разносят слухи о его старости и медлительности, а их уши приносят мне шёпот из его лагеря. Так они станут моим тайным оружием, что подрывает его авторитет изнутри. Так вражеский генерал падёт без единого удара в лицо.

Дверь скрипнула. На пороге — девушка, светловолосая, в новой рясе. В руках — аккуратный свёрток с печатями чистоты. Она поклонилась. — Алиана Руно, назначена вам в помощники. — Голос и движения были чересчур энергичными.

— Восемнадцать лет, дисциплины пройдены полностью. Досье из Схола Прогениум здесь.

Она протянула свиток. Ален не встал, только кивнул, принял бумаги и отложил в сторону, словно проверка — лишь формальность. В груди кольнуло новое чувство: впервые у него была подчинённая. Он расправил плечи, голос зазвучал увереннее: — Хорошо. С этого дня ты — часть моей арми… часть моего отдела. Работы будет много. И ошибок быть не должно.

Алиана вскинула глаза и быстро кивнула. В её взгляде горел огонь — восхищение или страх. Ален ощутил: он больше не слепо плыл по течению реки судьбы, он сам направлял её русло.

Дальнейший день он продолжил своё стратегическо-тактическое планирование пергаментного фронта.

018.999.М41

Операция началась. Ален — в штабе, Алиана рядом. Свитки — его боеприпасы, писчие перья — силовые клинки. Он склонился над бумагой. Взмах рукой. Чернила окропили пергамент, растекаясь чёрными ручьями по нему. Выстрел. Перезарядка. Выстрел. Печати ставились в темпе работы профессионально обученного стрелка из расчёта тяжелого болтера. Артиллерийская бомбардировка архивной сортировки — ошибки накрыли цель заградительным огнём, и Оттон будет спотыкаться о них целую стандартную неделю.

Алиана перехватывала свитки запросов руководства у младших писарей — её действия были быстры и точны, как у прирожденной разведчицы. Она работала стремительно: рейд на вражескую территорию — доклад в штаб и нужная бумага уходит к Архипресвитеру от Алена быстрее, чем Оттон успевает собрать свой ответ.

К вечеру у ван Мейре уже были первые «солдаты». Молодые писари, ещё вчера просто живые тени, теперь они обрели цель и смысл, глядя на него. В их глазах горели страх и азарт — их влекла не только победа, но и огонь его стремительного наступления.

Храмовый архив становился ожесточённым полем боя и в шуме штампов слышался ритм войны.

021.999.М41

Противник сделал свой ход. Оттон ударил с флангов — клевета и шёпот в кулуарах. Его агенты среди руководства распускали слухи: «Ален торопится — значит, халтурит», «Его отчёты — пустая скорость без необходимой регламентированной детализации». Волна сомнений накатывала на старшие чины, как вражеская кавалерия.

Когда Оттон, завладев временной инициативой, вынес наверх аккуратный пакет документов, люди ван Мейре, по сигналу его свистка — пошли в контратаку. Готовые свитки следующих пакетов отчетностей врага вспыхнули в сортировочной, пламя проглотило целый день работы его писцов.

На северо-восточном фронте у бумажных высот, что были перед входом в центральные залы, Ален развернул полноценную систему ПВО: его отряд нацеливал тубусы, словно орудия, в воздух. Как только вражеские сервочерепа несли донесение через проход, их сбивали пушечным залпом. Донесение падало на пол и тут же перехватывалось. Алиана и её группа оперативного реагирования уже ждала рядом: свиток очищен, печать перекатана — и бумага уходила наверх под именем Алена.

Воздух архива превратился в небо войны, где каждый неидентифицированный летательный объект становился мишенью.

033.999.М41

У Оттона пошли обозы: сбережения позволяли ему снабжать сторонников «премиями», устраивать маленькие праздники по святым датам, покупая их лояльность. Его лагерь обрастал новыми довольными лицами.

Ален же держался на другом. У него не было казны, только темп и огонь.

После серии стычек на денежном поле брани Ален провёл разведку. Итог был ясен: лезть против кошеля Оттона — гибель. Противник мог кормить свой лагерь ещё годы. Значит, удар нужен в другом месте.

Целью стал Виктор Энвер, помощник префекта хоральной службы — тот самый, чья смена приходилась на день выборов старшего писаря-архивариуса. Ален лично возглавил спецоперацию: выверенные визиты, разговоры в перерывах, улыбки в нужные минуты. Он «подмазывался» тщательно, подбирая каждое слово. И вскоре они сошлись на одном — Оттон обоим был чужд.

Затем Ален достал из тайных запасников архива редкие копии литаний, давно исчезнувшие из общего пользования. Он передал их Виктору как безвозмездный, дружеский подарок. Никто не понимал, зачем юный писарь тратит силы на эти происки. Солдаты в его лагере шептались, но он молчал.

План держался в полной тайне. Ален боялся шпионов среди своих, поэтому действовал как настоящий стратег: утаивал замысел до часа атаки. Он знал одно — удар по самому сильному пункту врага: по его связям окончательно перевернёт войну.

А пока кампания тянулась дальше, позиции переходили из рук в руки, бумажные траншеи меняли хозяев, но никто не мог окончательно переломить ход боя.

048.999.М41

Зал для голосований.

Зал для голосований был полон. Стены украшены фресками с легендами о героях сектора Каликсис: Адмирал Навис Империалис Элиана Торк, что самоотверженно повела свою эскадру на таран против Флота-улья «Гидра», Орден Астартес «Непоколебимые» — почти полностью уничтоженный в войну «Пятидесяти Систем» и легендарный Архимагос-Доминус Фортрон-33.

Архипресвитер восседал на массивном деревянном троне, рядом — приближенные и заместители. По периметру стояли представители других служб храма — Канцелярия догматического надзора, Служба литаний и гимнографии, Комиссия храмового декорума, Отдел ревизии пожертвований — все притихли в ожидании голосования.

Оттон вошёл уверенно, но уже через мгновение его взгляд метался. Лица, что должны были быть на его стороне, отсутствовали. В зале лишь те, кому помогал Ален, те, кто по «счастливой» случайности оказались на первой из двух утренних хоральных молитв. Мгновение — и Оттон понял всё. Он поднял глаза, встретил взгляд ван Мейре. Уголок губ того дёрнулся.

Хоральный зал.

Под куполом гремели голоса, звонкие, как колокола. «О, Император, свет наш вечный…» — тянули певчие, и каждая нота звучала дольше, чем позволял устав. Зал был полон: хор же неторопливо переходил от одной партии святого гимна к другой.

На возвышении стоял Виктор Энвер из хоральной службы. Лицо его было благочестиво-сосредоточенным, но пальцы выдавали замысел — он медленно потирал руки, оглядывая хор, словно подавая знак: ещё, ещё дольше. Каждая пауза между строками тянулась, как канат, натянутый до предела.

Зрители, стоявшие внизу, молчали. Никто не смел уйти: покинуть литанию, не дослушав, — было бы святотатством. Даже те, кто украдкой переглядывался, прятали раздражение под маской смирения.

Голоса взмывали к сводам, вязко растягивая каждое слово.

— Да-а-ай мне-е-е си-и-ил… ии-испо-о-олнить сво-о-ой до-о-олг… и-и-истре-е-еби-и-и те-е-ех… кто-о-о и-ищет, ка-а-ак помеша-а-ать мне-е-е…

Минуты складывались в десятки. Время трепыхалось на месте, попав в охотничьи силки хора.

Зал для голосований.

Оттон уже не скрывал тревоги. Он бросился к Архипресвитеру: — Ваше Преосвященство, прошу! Не все прибыли, позвольте послать людей за остальными! Без них голосование неполное!

Гул прокатился по залу. Ален шагнул вперёд. Голос его прозвучал как удар силового молота: — Кощунство! Ты предлагаешь прервать молитву святых слуг Бога-Императора?! Немыслимо! Мы уже и так достаточно задержали его Преосвященство своим мелочным вопросом!

Архипресвитер поднял ладонь. Тишина обрушилась на зал. Он посмотрел на Оттона, потом на Алена. — Верно сказано. Благодарю, ван Мейре. Голосование начинается.

Оттон застыл. Капкан захлопнулся.

Глава 3

048.999.М41

Зал для голосований ожил. Один за другим представители служб подходили к столу, где посередине возвышались два небольших деревянных столбца: левый — за имя ван Мейре, правый — за Оттона. Жетоны звенели, скользя вниз, и все до единого нанизывались на шест Алена.

Он стоял перед всеми, внутри распирала гордость, но на лице оставалась непроницаемая маска смирения.

Когда выборщики отдали свои голоса и результаты были официально оглашены глашатаем, то первым кто приблизился к нему для поздравлений был… Оттон.

Он поклонился низко, почти касаясь лбом колен, поднялся и вкрадчиво произнёс:

— Воистину великий день для храмового архива. Столь сильный лидер явлен нам! Поздравляю вас, господин ван Мейре. Я буду счастлив служить вам.

«Господин?.. — изумился Ален, — господин ван Мейре?!».

И тут же новая мысль прозвенела в голове: «Да. Да! Я — господин ван Мейре».

Когда церемония завершилась, Ален вышел из зала голосований и вернулся в отдел. Архив встретил его ровной шеренгой лиц — его люди, его воины, стояли вытянувшись, приветствуя своего триумфального полководца.

Он шёл мимо них неспешно, сдержанно, и в каждом шаге чувствовалась уверенность.

Один из младших писарей с повязкой на глазу — шрам, след от шрапнели взорвавшегося сургучного аппарата, полученный в сражении за склады пергамента. Он стоял прямо и с восторгом наблюдал за своим лидером.

Ален остановился, по-отечески похлопал его по щеке. Парень смутился, но глаза его загорелись ещё сильнее.

Чуть поодаль стояла Алиана — её лицо озарялось благоговейным, почти что экзальтированным обожанием. Ален поднял руку с оттопыренной ладонью, приветствуя её, словно командир на параде. Она резко кивнула в ответ, и в этом движении было больше верности, чем в сотне слов.

В ту ночь ван Мейре так и не сомкнул глаз: впереди ждала новая битва. Он должен был написать торжественную речь для архивного отдела. Для СВОЕГО архивного отдела.

049.999.М41

Ален уже четверть цикла писал речь в новой келье. Шесть на шесть шагов — гораздо просторнее прежней тесной коморки. На стене даже висело маленькое зеркало в бронзовом обрамлении, а в нише стояла аквила изготовленная из арцеста.

На полу и на столе громоздились сотни исписанных черновиков: переписанные строки, зачёркнутые абзацы, выстроенные заново вступления. Ван Мейре создавал каркас, намечал, где поставить удар, где вытянуть паузу, как вести ритм по нарастающей. Он следовал правилам, усвоенным в Схоле: не менее пятнадцати тысяч символов, чтобы текст имел должный вес и оставлял пространство для манёвра. Полностью погружённый, он трудился без передышки.

Наконец выстрадав идеальный вариант, Ален приступил к редактуре. Он выверял знаки препинания: где поставить точку, где запятую, а где создать темп длинным тире. Закончив с пунктуацией, Ален проверял синонимию: не ломает ли речь то, что вместо «Бога-Императора» он ставил «Он» и «Его», и всегда ли из текста ясно, кого именно он имеет в виду.

У ван Мейре уже затекли нижние конечности, но он не мог позволить себе отдых: ведь выступать предстояло не только перед своими солдатами, но и перед людьми Оттона — вчерашними врагами.

Он поднял взгляд, вздохнул и, встретившись глазами с отражением в зеркальце, мысленно произнёс:

«Да, в той войне они были по другую сторону баррикад... Но теперь… Теперь они — мой народ, и я обязан вести их к светлому будущему так же, как и тех, кто с самого начала шёл за мной».

Ален улыбнулся и принялся дальше полировать своё творение.

Утром после молитв три сотни писарей сидели в церемониальном зале храмового архива и ждали его.

Ален в последний раз прогнал речь у себя в голове: «Сыны и дщери Императора, писари святого архива! Сегодня мы собрались, чтобы вознести хвалу Владыке Человечества. Ибо мы — писари Его слова. Ибо мы — хранители Его света. Именно наш ревностный труд охраняет память о великих деяниях Империума!»

С этими словами в мыслях он вышел к трибуне, опустил пергамент на подставку, расправил плечи и произнёс вслух: — Император писарь! кхм… Я архив! э-э… мы… вы… вы и мы…

На первых же фразах всё пошло наперекосяк. Он застыл, осознав какую чушь несёт, потянулся руками к пергаменту, поднял его и зачем-то потряс перед публикой. Свиток вылетел из дрожащих пальцев. Вместе с ним из памяти вылетело всё, что он так тщательно зубрил.

Толпа молчала. На него уставились триста лиц — все с одинаковым выражением недоумения и немым вопросом в глазах: что вообще происходит?

Ален сглотнул, отвёл глаза и вдруг выпалил: — Да чего так тут душно… Неважно!

Он резко поднял руку, сжатую в кулак, и начал импровизировать:

— Братья писари… и дщери святого архива! Мы здесь… сегодня… да, чтобы вознести хвалу дыханию Империума! Ведь Император — это свет, а свет — это мы, и мы — это Его свет, что сияет через века!

(писари боялись даже шелохнуться, а он всё махал кулаком)

— И если свиток не запечатан, то и душа не скреплена печатью! Но мы поставим печать — в сердцах, в умах, в самом воздухе этого храма.

Ван Мейре умолк и вытер пот со лба. Давящая тишина. И через миг вскочил Оттон. Он сложил руки в священную аквилу, и громко возгласил: — Господин ван Мейре! Вы распалили рвение в наших сердцах! Ваши слова — это праведный огонь Императора, возжённый ныне и в нас!

Остальные, словно опомнившись, поспешили тоже выразить своё почтение. Один за другим писари подскакивали со своих мест, и наперебой хвалили гений Алена. В помещении поднялся раболепный рёв в адрес своего нового старшего писаря-архивариуса.

Ван Мейре широко развёл руки — и замер — утопая в лучах показной славы.

Однако ни одно восхищение в Экклезиархии не длится дольше положенного. Со временем зал постепенно опустел. Писари расходились по рабочим местам, но не молча — каждый нарочито громко обсуждал, какая это была дивная речь, будто боясь прозвучать недостаточно восторженным. Хвалебный гул ещё долго висел под сводами, пока окончательно не растворился за дверьми.

Когда они остались вдвоём — Алиана подошла к нему. Она остановилась напротив, опустилась в почтительном поклоне.

Ален посмотрел на неё сверху вниз, стараясь удержать суровую маску, и спросил: — Ну как я справился?

Она подняла глаза, в которых блестело лёгкое напряжение, но ответила с горячностью в голосе: — О! Отлично… просто отлично, господин ван Мейре.

Ален вздохнул и облокотился на трибуну. — Алиана, я ведь не умалишённый. Скажи прямо: насколько это было ужасно?

Она растерялась, сбивчиво заговорила: — Я… я не понимаю, госпо…

— Алиана! — он резко перебил. — Хватит. Скажи, насколько ужасно.

Она закусила губу, взгляд дрогнул. — Ну… если вы этого хотите… — он кивнул. — Да хочу. Я хочу услышать правду.

Алиана выдохнула, голос прозвучал твёрдо и неподдельно: — Отвратительно. Настоящий кошмар. Но…

Ален остановил её жестом. — Я так и думал. Так и думал… Ну и варп с ним. Давай уже вернёмся к работе.

Они переглянулись, обменялись быстрыми улыбками и пошли вместе к его новому кабинету.

Кабинет ван Мейре поражал размерами: много шагов на много шагов, высокий потолок уходил в полумрак. На стенах — картины с батальными сценами, где святые Ангелы Императора попирали мерзких еретиков и богопротивных ксеносов.

По всему пространству громоздились гигантские стопки свитков и папок, похожие на непреступные крепостные башни. В центре — массивный стол из тёмного дерева, за которым стоял личный когитатор: экран с латунной окантовкой, клавиши отполированы до блеска, а по бокам свисали аккуратно скреплённые связки кабелей.

Под потолком парили десять писчих сервочерепов. Перья царапали пергамент, а их красные окуляры мерцали, как звёзды в ночи.

Алиана вошла и замерла. Её глаза широко раскрылись: она словно попала в зал Совета Сенаторум Империалис, а не в кабинет архивариуса. Она с искренним детским восторгом медленно обходила всё помещение.

Ален, заметив её изумление, щёлкнул пальцами — один из сервочерепов плавно опустился, завис перед ним. — Дай сводку о себе.

Металлический голос из вокс-решётки разнёсся по кабинету: — Данный писчий сервочереп создан из останков усопшего младшего писаря Храма «Свет Его Славы», мир Санктум Сепфория, континент Альфа. Идентификация: Алин ван Муйре. Обстоятельства смерти: погиб 002.999.М41 при атаке еретиков-астартес.

Ален коротко откашлялся. — Понятно. Возвращайся к работе.

Череп поднялся обратно в рой. Алиана бросила на Алена быстрый взгляд. Оба стояли, не находя слов, и лишь спустя несколько секунд они вновь продолжили осмотр, как ни в чём не бывало.

050–075.999.М41

Первые двадцать и пять дней стали временем утверждения новой власти. По слову Алена ван Мейре, Алиана Руно возведена в сан первого заместителя — за пламенное усердие и верность клятвам; по тому же слову Оттон Кассер утверждён вторым заместителем — за явленную находчивость и непоколебимость в соблюдении субординации.

Приближённые писари ван Мейре повышены в рангах, дабы составить прочный костяк обновлённого отдела. Из числа писарей Оттона те, что прежде были самыми усердными противниками, но проявили выдающуюся смекалку и доблесть в служении своём, также получили повышение.

И когда было сформировано ядро и структура архива, на личный когитатор Алена поступило сообщение с пометкой «СРОЧНО», в котором содержалось требование явиться к Архипресвитеру, отложив все прочие дела.

075.999.М41

Ален исполнил повеление «СРОЧНО». Полтора километра лестниц вверх он преодолел менее чем за десять минут. Когда предстал у дверей кабинета Архипресвитера, силы кончились.

Он рухнул на пол, раскинув руки. Ван Мейре хватал воздух рывками, грудь горела, в горле вязла густая слюна. Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку. Ряса прилипла к телу, пот с волос стекал за ворот.

Пять минут он лежал на полу, ловя ртом кислород и пытаясь вернуть себе видимость человеческого облика. Лишь когда дыхание стало более ровным, он поднялся, вытер лицо ладонями, расправил складки рясы, толкнул створку и вошёл внутрь.

В кабинете, за мраморным столом, заваленным свитками, восседал Архипресвитер. Ему было около пятидесяти пяти лет; лицо округлое, пухлое, с красноватыми щёками, прорезанными сосудистой паутиной. Риза, обрамлённая золотой вышивкой, трещала на его тучном теле.

Ален,едва удерживаясь в сознании от изнеможения, склонился в низком поклоне. Когда выпрямлялся, в голову ударило — будто череп изнутри залили свинцом. В висках взрыв, а периферию зрения заволокло «звездопадом». Он пошатнулся, но удержался и, собравшись, произнёс:

— О владыка храма! Ален ван Мейре, по вашему распоряжению прибыл.

Архипресвитер вскинул руку, отсекая дальнейшие формальности.

— Случилась катастрофа! — голос его дрогнул от злости. — Десять дней назад я был на приёме у губернатора. Там каждый наперебой восхвалял себя.

Он ударил ладонью по столу, тубусы подпрыгнули. — Генерал-комендант СПО, Иеремий Таллер! Этот жирный грокс клялся, что именно его стратегическое мышление вкупе с доблестью гвардейцев позволили удержать бастионы на подступах к столице. Какая чушь!

Архипресвитер сплюнул слова, будто яд. — А потом этот Высокий Фактотум, Лукрий Дестан, вещал, что мол его премудрое руководство и профессионализм подвластных ему клерков спасли сей мир от голода и ереси неповиновения. Ты представляешь, ван Мейре?!

Он сжал кулаки, лицо налилось кровью, пухлые щёки задрожали. — А у меня… а у меня ничего! Совсем ничего! Понимаешь, что это значит?!

Ван Мейре кивнул. — Да, Ваше Преосвященство, — ответил он, хотя в глазах всё ещё кружились «звёздочки», а сам Ален до конца не понимал, каким образом встреча Архипресвитера с губернатором относилась к нему.

Владыка храма, тяжело дыша, уставился прямо в глаза Ван Мейре. — Ну и какие у тебя есть идеи?

Ален сглотнул и потер двумя пальцами висок. — Ваше Преосвященство… идей множество. Но если вы, как истинно великий ум, зададите направление — я разовью его и приведу к должному результ...

Архипресвитер резко перебил: — Ясно! Мне нужен подвиг. Великий подвиг. По-настоящему великий подвиг, чтобы весь этот сброд подавился своим поганым бахвальством.

Он подался вперёд, глаза сверкали. — Ты понимаешь, ван Мейре? Не строка в протоколе, не запись в реестре, а подвиг, который войдёт в хроники!

Архипресвитер шумно выдохнул, откинулся на спинку стула.

— Я ведь слышал пересуды, ван Мейре, — сказал он, сцепив пальцы на животе. — Говорят, твоя речь перед подчинёнными была столь сильна, что слушатели плакали и смеялись разом, будто узрели живого святого. Даже самые упрямые кричали твоё имя.

Он расцепил руки, потёр переносицу и сказал уже спокойным, размеренным голосом:

— Вот для чего ты здесь: чтобы создать мне историю, равную по мощи твоему обращению.

Ален застыл от «лёгкого» шока: он-то знал правду. Но осознание текущей реальности пришло быстро: «Раз у окружающих была своя «правда» — значит, и жить теперь придётся именно с ней. Следовательно, её можно и нужно обратить себе во благо. Например, сблизиться с Архипресвитером — ведь такой шанс выпадал не каждый день…»

Ван Мейре выпрямился, заглянул в глаза владыке и с уверенностью произнёс:

— Конечно, Ваше Преосвященство. Предлагаю начинать немедля — мы не можем терять время. Действовать нужно прямо сейчас, пока эти высокомерные выскочки окончательно не превратились в легенду вместо вас.

Он подошёл чуть ближе и с наигранностью в голосе продолжил:

— Жаль лишь, что вы не обратились ко мне сразу… Нет… нет, что я несу? Ведь на вас лежит тяжкий долг заботы о душах всей паствы… Да… Это всё моя вина: я не осмелился явить вам вовремя свои таланты, и потому вам пришлось собирать сведения обо мне лишь по слухам.

Ален пал на колени и склонил голову:

— За это я смиренно молю о прощении, владыка.

Архипресвитер долго молчал, губы его беззвучно шевелились, то ли в молитве, то ли в рассуждениях. Потом он чуть кивнул сам себе, и на лице проступила мученическая, усталая полуулыбка; глубоко вздохнув, владыка храма тихо произнёс:

— Я прощаю тебя, сыне.

Ален поднялся, лицо его всё ещё оставалось скорбным — голос дрогнул с тщательно отмеренной горечью: — Вы слишком великодушны, Ваше Преосвященство… Благодарю. В свою очередь постараюсь оправдать оказанное мне доверие.

Он провёл ладонью по лицу, будто вытирая невидимые слёзы, громко выдохнул, и сосредоточившись произнёс: — Приступим. Начнём с самого начала. Где вы были в момент нападения?

Архипресвитер кашлянул, тяжело посмотрел в сторону: — Я… я был в бункере.

Ален чуть наклонился, голос его зазвучал мягко, как подсказка: — Значит, на передовой. В силовой броне, так?

— Но я бы не смог… — архипресвитер развёл руками.

— О, владыка, — перебил Ален с жаром. — Дух машины почуял ваше рвение и пробудился, дабы вместе с вами изгнать нечестивцев со святого места.

Архипресвитер вскинул брови: — И чем же я их?

— Хм… болтер? — наигранно задумался Ален.

Владыка храма почесал подбородок, и призадумался.

— Ммм… нет, лучше меч. Да, силовой меч.

— Ваше Преосвященство… слишком банально. Слишком клишировано. — Ален прищурился, будто искал вдохновение. — Точно! Комбинация! И не меч, а молот. Силовой молот в правой руке, а в левой — святые тексты.

— И где же всё это происходило? — Архипресвитер уже увлёкся. — В центральном зале?

— Банально, — покачал головой Ален. — Нет… нужно что-то другое.

Они оба замолчали. Ален медленно зашагал по кабинету, глаза его вдруг упёрлись в потолок. Шёпот вырвался сам собой: — …крыша.

— Крыша? — не понял Архипресвитер.

Ален резко развернулся, уже горя глазами: — Крыша! В тот день же шёл дождь? Неважно. В тот день шёл дождь и били молнии! Вот! Вот оно!

Архипресвитер чуть приподнялся, сердце его колотилось: — Что… что оно?

Ален раскинул руки, и голос его вознёсся как хор: — Владыка храма, услышав крики своей паствы, метнул взгляд на древний силовой доспех в реликварии, кулаком разбил защитное стекло, и облачился в освящённую броню. Даже строптивый Машинный Дух признал его рвение. Вскоре ему пришли координаты нового удара — капсулы еретиков падали прямо на крышу: нечестивцы стремились сорвать и осквернить хоругви с ликом святого Бога-Императора! И взял Архипресвитер в правую руку силовой молот, а в левую — молитвенник. И активировал священный реактивный ранец свой. Пробив потолок, вознёсся сквозь дым и пыль! На крыше — трое архиеретиков. И воздел он молот к небесам, и ударил в его навершие электрический разряд!

Архипресвитер задыхался, слушая.

— Тогда воскликнул Владыка храма: «Император, одари меня Твоим праведным гневом и Твоей яростной силой! Да стану я бурей, что сметёт врагов, оскорбляющих Твой взор!» — и каждое слово сопровождалось ударом громового молота — колоссальной силы! И трое осквернителей рухнули в муках! Серые тучи рассеялись. И на смену им пробился дневной… ангельский свет!

Архипресвитер слушал привстав, лицо его дрожало от восторга, а по щеке катилась одинокая слеза. — Это… это гениально!

Ален коротко поклонился и произнёс твёрдо, как клятву: — Весь мой отдел станет свидетелями вашего подвига: ибо наша преданность вам не ведает границ. Положитесь на меня. Сегодня же вечером я принесу идеально оформленную хронику со всеми свидетельствами.

Поклонившись ещё раз, он направился к двери.

Архипресвитер чуть кивнул, присел, и уставившись в сторону, тихо шептал себе под нос: — Да стану я бурей, что сметёт врагов…

Глава 4

075–076.999.М41

Документ был составлен. Каждый из свидетелей — от младшего писаря до первого заместителя — поставил свою подпись. Архипресвитер приложил личную печать, и миф стал фактом. В служебное досье Алена ван Мейре внесли особую благодарственную пометку: «ЗА ОБРАЗЦОВУЮ ТОЧНОСТЬ В ОТРАЖЕНИИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ».

В начале следующего цикла, на утренней литургии, проповедники, возвещая о «подвиге» — рыдали и орали до сипоты. Один из них под конец и вовсе сорвал голосовые связки. Заканчивать ему пришлось уже одними жестами.

Фрагмент отчёта о литургии 076.999.М41 В ходе проповеди, посвящённой Его Преосвященству, зафиксирована следующая сводная оценка поведенческих показателей паствы: — приблизительно семь десятых прихожан проявили должное рвение через сложение священных аквил на груди и голове; — около двух десятых впали в религиозную экзальтацию, результатом чего стали лёгкие телесные повреждения (основной источник — контакт лба с каменным полом); — оставшаяся одна десятая не продемонстрировала требуемой восторженности. Данный контингент в целях предосторожности передан под наблюдение службы внутреннего надзора.

Заключение: признаков сомнений в истинности оглашённого подвига не выявлено. Напротив, в восприятии паствы Его Преосвященство окончательно закрепился как заступник, защитник и явленный гнев Императора во плоти.

076–152.999.М41

Ален больше не занимался ручным трудом: все свои рутинные обязанности он передал узкому кругу наиболее компетентных писарей. Сам же ван Мейре сосредоточился на организации и структурировании. Ему нужны были перемены, которые вдохнут жизнь в серые стены — простые, понятные и эффективные. И потому вскоре в работе архивного отдела произошли первые изменения.

Совместно с Оттоном и Алианой он разработал, а затем и внедрил ряд усовершенствований: Система наставник–подопечный, где старшие писари выращивали «под собственные нужды» новоприбывших; Единые формы и печати, упразднившие всякие различия; Кодовые реестры и индексы, обременившие архив новым архивом; Резюме на обложках дел для ускоренного выявления виновных; И, наконец, «ящик смирения» — покаяния в анонимной форме, но с вполне конкретными последствиями для каждого исповедующегося.

Что касается работы на внешнем периметре, то там Ален расширил влияние своего отдела за счёт предложенной им и одобренной лично самим Архипресвитером практики «смежных канцелярий».

В случаях, когда в других подразделениях не хватало ресурсов для ведения документооборота, избыточный объём переправлялся в архивный отдел.

Обработка дополнительных свитков и отчётов велась людьми ван Мейре, что постепенно укрепляло его авторитет и увеличивало объём «первичных» сведений, проходящих через руки Алена. Особое внимание уделялось материалам из Канцелярии догматического надзора.

Разумеется, все бумаги в конечном счёте попадут в архив. Но именно «первичный» доступ даст власть: тот, кто первым увидит документ в исходном виде, завладеет правдой. Правдой, — ещё не искажённой редактурой и правками.

153.999.М41

После всех преобразований наступил новый световой день — и вместе с ним новый рассвет. Утро начиналось с роскоши: горячая вода обволакивала тело, и Ален с наслаждением отмокал в ванне — той самой, что в знак особого расположения подарил ему Архипресвитер. Ван Мейре позволял себе тянуть время — каждая новая свободная минута была доказательством того, что все приложенные им усилия не были напрасны.

После общей хоральной молитвы его ждало мягкое кресло, удобное до неприличия, и тишина собственного кабинета. Закинув ноги на стол, он вкушал сладость покоя и власти. Но где-то глубоко внутри него уже теплился новый страх. Страх — потерять всё это.

Ален мотнул головой, будто пытаясь стряхнуть назойливую мысль, и шумно выдохнул. Он протянул руку к воксу, нажал кнопку и ровным голосом произнёс:

— Алиана, принеси новый рекаф. Тот, что ты оставила утром, уже остыл.

— Будет исполнено, господин ван Мейре, — отозвался юный, энергичный голос.

Свежий рекаф вернёт собранность, а вместе с паром из кружки должна рассеяться и подступающая паника — пусть даже ненадолго.

В первые стандартные часы службы прошло совещание с участием всех старших писарей. Главным пунктом повестки был разбор промежуточных итогов. По завершении встречи все вернулись к исполнению своих рабочих обязанностей, уже с новыми поручениями. В кабинете остались только Ален и Алиана.

Ален устало опустился в кресло и сказал: — Что же, кажется, на сегодня хватит официальных дел. К слову, твои результаты: ты справилась… даже лучше, чем я рассчитывал.

Алиана ответила слишком быстро, словно боялась упустить момент: — Для меня честь угодить вам.

Ален нахмурился: — Хм. Опасные слова для заместителя. Если будешь звучать так и дальше, скоро начнут шептать, что ты держишься на этом месте не делами, а тем, что «угождаешь» мне. И поверь, даже плоды твоих трудов тогда никого не переубедят в обратном.

Она смутилась, но в глазах вспыхнул вызов. — Господин, но разве плохо, что мне искренне важно услужить вам?

На миг воцарилась тишина. Он поджал губы, а она упрямо смотрела ему прямо в глаза.

— Плохо. Потому что заместитель обязан быть примером компетентности, а не поводом для пересудов.

Алиана едва заметно усмехнулась. — Пусть думают что угодно. Важно лишь, что ты видишь, Ален, как я посвящаю всю себя именно тебе.

Он ответил жёстче, чем собирался: — Не дерзи.

Она склонила голову, и уголки губ чуть дрогнули. — Простите, господин… иногда я слишком усердна.

Ален поморщился, но взгляд его задержался на ней дольше, чем следовало. Тишина становилась ощутимой, давящей.

— На сегодня всё. «Ступай», — произнёс он коротко и сухо.

— Как прикажете, господин, — ответ прозвучал почти шёпотом.

Она встала и пошла к двери. Звук её шагов казался громче, чем должен был. Створки за ней закрылись, и Ален остался один. Только тогда он заметил, что разодрал себе палец до крови.

К середине суток ван Мейре снова вызвал Алиану. Она постучалась, вошла — и вскоре кабинет наполнился их стонами и скрипом дерева.

Алиана (запыхавшись): — Господин… только медленнее… пожалуйста…

Ален (хрипло): — Не волнуйся, сейчас я чуть наклонюсь… вот так… вот так хорошо?

Алиана (сдерживая стон): — Да… да, именно так… о, Император, вот так очень хорошо!

Ален (с усилием): — Потерпи… я почти… я почти…

Щелчок. Дерево встало на место.

На стене идеально ровно зафиксировался портрет старшего писаря-архивариуса Храма «Канон Императора». Не имея срочных дел, Ален взялся приводить свой кабинет в порядок — мелочи, до которых раньше не доходили руки. И, разумеется, привлёк к этому свою верную помощницу.

Алиана (смущённо, приглаживая волосы): — Надеюсь… надеюсь, что нас никто не слышал.

Ален (коротко, пряча улыбку): — Угу. Что я там ещё хотел?

Алиана (шёпотом): — Шкаф… вы ещё планировали, что мы передвинем шкаф.

Следующие четыре часа цикла прошли в страстном, неутомимом облагораживании рабочего пространства Алена ван Мейре. Их усталые, вспотевшие тела ещё долго метались по кабинету — от стены к стене, от стола к подоконнику. Каждая мелочь требовала усилий: прижать, приподнять, вставить, натянуть...

К исходу службы, руководителей всех тридцати отделов храма созвали в центральный зал приёмов. Своды поднимались так высоко, что даже свет факелов не мог разогнать мрак под потолком. По обеим сторонам зала тянулись строгие ряды колонн, а между ними стояли два длинных стола, расставленные друг напротив друга.

Третий стол, поперечный, возвышался на каменном помосте, в основании которого на Высоком Готике было высечено: «SERVICE TO THE GOD-EMPEROR IS THE PATH WITHOUT END, AND HE WHO FALTERS SHALL BE ERASED FROM MEMORY.»

За ним уже восседала вся верхушка храма. В центре сидел Архипресвитер — грузная фигура в пурпурной золочёной ризе. Справа и слева от Владыки храма разместилось по двое его заместителей.

Ален, переступив порог, сразу отметил отсутствие пятого заместителя. Пустое кресло за центральным столом — примечательная деталь для столь торжественного собрания.

Когда все расселись, Архипресвитер поднялся. Голос его был низок и тягуч:

— Сегодня наш храм понёс тяжкую утрату. Пятый из моих заместителей, брат Фридерик Сол, скончался от сердечного недуга. Его душа уже в объятиях святого Бога-Императора. Тело же его предадут очищающему пламени завтра — во время дневной литургии.

В зале повисла тишина. Несколько мгновений — и разом хлынул поток речей:

— Неслыханная потеря! — Он был истинным слугой Золотого Трона! — Трагедия для каждого верного сына Империума! — Он навсегда останется в наших сердцах!

Все перекрикивали друг друга, спеша первыми выразить соболезнования, наполненные одинаковыми штампами. Голоса сливались в хор лицемерного траура, под которым слышался истинный мотив — алчное нетерпение и звериное предвкушение предстоящей битвы за должность. Но этому не суждено было случиться.

Архипресвитер резко, перекрывая хор: — Да-да, достаточно! Ваши соболезнования приняты. Благодарю — хватит.

Он рукой указал на пустое кресло пятого заместителя и продолжил: — Моим новым пятым заместителем станет Люций Аврелий-Септим аф Каликсис, пятнадцатый сын горячо всеми нами любимого губернатора. Воспитанник Семинарии Пресвятой Экклезиархии, достойный наследник своего рода.

В зал вошёл юноша — девятнадцатилетний, холёный, чуть полноватый аристократ с ярко-голубыми глазами. Его поклон Владыке храма был безупречен, а улыбка — уверенно натянутой.

Архипресвитер перевёл взгляд на Алена: — Ван Мейре. Ты возьмёшь на себя заботу о Люции. Пусть начнёт с архива — изучит летописи, хроники. Нужно, чтобы он вник в историю этого святого места.

Ален ответил с почтением: — Будет исполнено, Ваше Преосвященство.

Люций шагнул к нему. Молодой аристократ смерил Алена взглядом сверху вниз, будто прикидывал — удобный ли это инструмент.

В ответ Ален покорно улыбнулся.

Архипресвитер ударил ладонью по столу: — И ещё. Готовьтесь: из Столицы Санктум Сепфория прибудет Ревизор от самого Кардинала. Строгий догматик. Так что на время проверки — всё должно соответствовать уставу. Никакой самодеятельности.

Ван Мейре внутренне помрачнел: его новшества придётся свернуть. Но внешне он лишь склонил голову, признавая волю Владыки.

154.999.М41

На следующий день Ален вошёл в свой кабинет — и замер на пороге. За его массивным столом уже сидел Люций Аврелий-Септим аф Каликсис. Он развалился в кресле, словно оно с рождения принадлежало только ему.

Ван Мейре прошёл к углу и сел за небольшой, явно запасной столик. Контраст между ними был очевиден: хозяин и писарь, господин и слуга.

— Кто приносит тебе рекаф? — лениво спросил Люций, постукивая пальцами по подлокотнику.

Ален указал на кнопку вокса на столе: — Алиана.

Люций нажал. — Алиана, это Люций Аврелий-Септим, пятый заместитель Его Преосвященства. Принеси мне свежий рекаф. И побыстрее.

Через две минуты Алиана вошла, поставила кружку перед аристократом, и склонилась в почтительном поклоне: — Что-нибудь ещё, господин?

— Пока достаточно, — бросил он.

Она развернулась к двери. Взгляд Люция жадно скользнул по нижней части её фигуры. Ален уловил это, чуть смутился, но промолчал.

Люций повернулся к ван Мейре и усмехнулся: — Мне всегда нравились девушки из черни. Простые, но искренние.

Ален слегка кивнул, подбирая слова: — Истинная правда, господин. В них куда меньше фальши, чем в высокородных дамах.

Люций откинулся в кресле, удовлетворённо улыбаясь. Ален же сохранил на себе выверенную маску кротости, хотя внутри уже выстраивал новый расчёт: «Как же мне обернуть это знакомство себе на пользу?»

157.999.М41

Спустя три стандартных дня Арвус-ландер опустился во двор, и Ревизор сошёл по трапу. Его плащ шуршал о ферробетонные плиты, а на груди сиял золотой знак Экклезиархии — тяжёлый, как приговор, и ослепительный, словно розетта инквизитора.

Следом спустились аколиты из его свиты: тяжёлые чёрные рясы, скрытые капюшонами лица, тубусы и жезлы с печатями чистоты в руках. Красные линзы их окуляров вспыхивали, будто угли грядущих костров.

Во дворе воцарилась гнетущая тишина. Служители сбивались в кучки, мямлили литании, кто-то испуганно отводил взгляд в сторону, кто-то дрожал как знамя на ветру. Атмосфера была как перед казнью.

Ревизор обвёл их холодным взглядом и произнёс коротко:

— Субъекты.

Этого хватило, чтобы по толпе прошла волна тряски.

Ревизор поднял руку. Его голос прозвучал не как крик фанатика, а ровно и сухо, будто доклад в канцелярии:

— Я прибыл не для того, чтобы стращать вас. Я прибыл ради проверки порядка. Мне нужна вся ваша документация, и помните: бумаги служат Человечеству, а не Человечество бумагам.

Встречающие растерянно переглянулись. Они готовились к догматику-пуританину, но вместо него прибыл другой. Тот, кого отправили в последний момент — вместо него: не слепо карать всё подряд — а лишь ненужное, неэффективное. Схизматик-радикал.

И это вызвало ещё больший ужас.

157–165.999.М41

Ревизор двигался от отдела к отделу, словно агент Золотого Трона по планетам. Он шёл, словно ищейка, вынюхивая бессмысленный, бумажный хлам. Каждое подразделение становилось «обвиняемым», а его свитки и ведомости — «уликами». Аколиты зачитывали строки, и клирики пытались выкручиваться, бормоча невнятные объяснения о давно устоявшихся формах. Ревизор слушал с каменным лицом и подытоживал: — Оправдания. Оправдываются только виновные.

После «допросов» начинались «пытки»: одного заставили трижды переписать годовые ведомости без единой помарки, другого — сверить по памяти все номера формуляров. Люди выходили после таких аудиенций с дрожащими руками, словно после дыбы, хотя к ним никто и пальцем не прикасался.

Там, где находилось особенно усердное следование бесполезным правилам, он не ограничивался одним лишь замечанием или лёгким наказанием. «Слепой и пустой труд — есть паразит, — говорил Ревизор. — А паразиту место на костре». И через час во дворе уже дымились груды сожжённых документов.

Когда закостенелость была не точечной, а системной, Ревизор действовал иначе. Он накладывал печати закрытия и выносил окончательный вердикт: «Канцелярия признана неисправимой». Двери опечатывались, ключи изымались, а весь штат служителей распределялся по другим отделам, словно население обречённого мира.

В хрониках храма это называли мягко: «ликвидация подразделения». Но все понимали, что речь идёт о полном уничтожении — о бюрократическом экстерминатусе.

Ален видел, как его «соседи» один за другим обращались в пепел. И потому он в срочном порядке вновь разворачивал свои недавно введённые инициативы — те самые, что были отправлены под нож из-за предстоящей проверки. Само собой разумеется, «ящик смирения» — стал единственным исключением.

Архиву Ревизор уделил куда больше времени, чем остальным подразделениям. Он проверял одно за другим нововведения ван Мейре.

Наставничество: расспросил пары «старший–подопечный», убедился, что система работает, и кивнул. Унифицированные формы: сверил несколько пакетов документов и отметил, что отсутствие разнобоя действительно ускоряет ревизию. Кодовые реестры и алфавитные индексы: пролистал, задавал вопросы навскидку — и каждый раз получал мгновенные ответы. Краткие резюме на обложках: впечатлили его больше всего. Читая сводку на первой странице и сверяя её с содержанием, он ни разу не нашёл расхождений:

— Эффективно. Экономия времени подтверждена. Структура ясна. Вот такой подход и должен стать образцом для всех остальных.

Писари вздохнули с облегчением: впервые за всё время проверки прозвучала похвала. Все взгляды верхушки храма тут же обратились к Алену — злобные, полные недоверия.

Он стоял перед Ревизором, чётко понимая, что это его момент. Но разум ван Мейре оставался холоден: «Если оставить славу себе — Архипресвитер насторожится, а завистники потом разорвут меня на куски. Слишком рано. Люций. Вот он мой громоотвод. К тому же — это сделает меня его близким союзником. Чем охотнее я уступлю ему свои лавры, тем ближе окажусь к нему самому. Пусть видит во мне верного слугу: так я получу и защиту, и место рядом с аристократом.»

Ален опустил торс в почтительном поклоне, поднялся и сказал вслух: — Все отмеченные вами усовершенствования — не моя заслуга. Это плоды заботы господина Люция Аврелия-Септима аф Каликсис. За столь малый срок пребывания здесь, он сумел оформить привычные практики в рациональную систему, мы все лишь следовали его мудрым наставлениям.

Шёпот прокатился по залу, имя аристократа тут же подхватили с хвалой и почтением. Даже Ревизор, обычно холодный и бесстрастный, слегка кивнул в его сторону, признавая сказанное. Люций упивался триумфом.

Аврелий-Септим подвинулся к ван Мейре и тихо шепнул: — Наконец-то встретил серфа, понимающего своё место рядом с аристократом, — произнёс он с довольной усмешкой.

Ален подался ему навстречу, внутри ухмыляясь: «Сияй, мой юный друг. Сияй.». Но вслух он произнёс лишь:

— Для меня честь угодить вам, господин.