Warhammer 40K

Глава 1: Завтра

На каждой заготовке был небольшой выступ. Его следовало повернуть к себе, завести под направляющую и прижать рычагом.

Большой палец находил выступ раньше, чем он успевал посмотреть.

Взять. Повернуть. Прижать.

Под кожухом коротко стукало. Он снимал деталь, сдвигал её в правый лоток и тянулся за следующей. Если держать локоть ближе к боку, плечо начинало болеть немного позже. Этому он научился давно. Так давно, что уже не помнил, кто показал.

Над линией висели часы.

В последний раз, когда он смотрел на них, до перерыва оставалось сорок три минуты. Теперь тридцать девять.

Он опустил голову.

На внутренней стороне перчатки разошёлся шов. Нитка цеплялась за край заготовки, и приходилось чуть отводить мизинец. Новую пару выдавали в начале следующего месяца. Если получить раньше, стоимость удержат.

Можно было зашить дома. Только сначала нужно вспомнить, куда жена убрала иглу.

Взять. Повернуть. Прижать.

Несколько деталей прошли с заусенцами. Он почувствовал их через ткань и отложил в отдельный ящик. На приёмке потом спросят, почему столько брака. Если пропустить - спросят, почему пропустил.

Он посмотрел вдоль линии. Серые спины, склонённые головы, свет над рабочими местами. У соседнего конвейера стоял новый парень. Пока ещё поворачивался всем корпусом, когда брал заготовку, делал лишний шаг к лотку. К концу смены у него будут болеть ноги.

Надо бы показать, как удобнее.

Только на перерыве. Сейчас не отойти.

Парень был ненамного старше его сына.

От этой мысли он задержал руку над лотком и тут же поторопился: следующая заготовка уже подошла.

Сын пока говорил, что будет чинить машины. Разбирал дома всё, что удавалось разобрать, складывал винты в жестяную коробку. Недавно починил защёлку на шкафу и потом несколько раз за вечер проходил мимо, открывал дверцу, закрывал. Проверял. Ждал, когда заметят.

Он заметил.

Похвалил.

А после, уже на работе, вспомнил, что в ремонтной службе набирали учеников два года назад. Всего несколько человек. У одного отец работал там же. У другого нашлось направление.

Для сына у него пока ничего такого не было.

Зато на этой линии место найдётся. Здесь места освобождались регулярно.

Он посмотрел на собственные пальцы. Под тканью перчатки ныла костяшка. У отца к старости она распухла так, что тот перестал снимать кольцо.

*Может, всё-таки возьмут в ремонтную.*

Заготовка легла под направляющую.

*Надо узнать ещё раз.*

Рычаг опустился.

Он уже узнавал.

Детали уходили в закрытый короб за его спиной. Когда короб наполнялся, его увозили, ставили пустой, и линия продолжала работать.

Он не знал, что происходило с ними дальше.

В ведомости значились номер и длинное обозначение узла. Где-то эти штуки должны были к чему-то крепить. Вставлять в насосы, в машины, в какие-нибудь большие установки. Он пытался представить целую машину, но каждый раз получалась только его деталь, увеличенная во много раз.

*Может, их вообще никуда не крепят.*

Мысль была глупая.

Зачем тогда принимать, считать, грузить?

Он повернул следующую заготовку.

*Может, они так и лежат на складе.*

За столько лет он сделал их столько, что ими можно было заполнить весь жилой коридор. Наверное, и лестницу тоже. Он не умел представить это количество. Умел только знать, сколько ещё требуется до конца смены.

*Какая от меня польза?*

Он нахмурился и сильнее нажал на рычаг.

Польза была. В конце расчётного периода ему выдавали талоны. Дома их ждали. Младшая любила есть сразу, едва он успевал положить сумку на стол. Сын делал вид, что не голоден, и садился рядом только после второго приглашения.

Без работы талоны перестанут выдавать.

С комнатой тоже придётся разбираться. В бумагах было написано: жильё предоставляется работнику комбината и членам его семьи.

Работнику.

Он однажды долго смотрел на это слово, пока жена искала в том же документе, за что им снова прибавили удержание.

После жилья, пайка, сборов и выплаты долга оставалось немного. Он каждый раз проверял итоговую сумму, хотя заранее её знал. Долг уменьшался. Медленно, но уменьшался. Потом кому-нибудь требовались ботинки, лекарства или что-то ещё, что нельзя было отложить, и в следующей ведомости снова появлялась добавленная строка.

На другой работе, может быть, платили лучше.

Чтобы перевестись, требовалось согласие принимающего участка. Чтобы получить согласие, нужно было явиться туда в часы приёма. Часы приёма приходились на его смену.

Он дважды просил отпустить.

В первый раз предложили прийти после выполнения нормы.

Во второй спросили, чем его не устраивает нынешнее место.

Больше он пока не просил.

Прозвучал сигнал перерыва.

Он убрал руки с линии и несколько мгновений стоял, не зная, как удобнее их держать. Потом начал стягивать перчатку. Распоровшийся шов зацепился за палец.

***

Обратно он шёл знакомым маршрутом.

У проходной приложил жетон. Встал в очередь на выдачу. Проверил, плотно ли завязана сумка: в прошлый раз один свёрток выпал на лестнице, и пришлось возвращаться.

На улице моросило. Он застегнул ворот, но холодная вода всё равно попадала за шею.

Возле транспортной остановки продавали горячее. Запах тянулся под навес, и он незаметно замедлил шаг. Потом поправил сумку и пошёл дальше. Дома было что разогреть.

В жилом блоке снова не работал один из подъёмников. Перед вторым уже собрались люди. Он посмотрел на очередь и пошёл по лестнице.

На площадке пришлось остановиться. Поясницу тянуло сильнее, чем в цехе: там он всё время стоял, а здесь нужно было поднимать ноги.

Сосед сидел у своей двери, держа на коленях разобранный обогреватель.

Они кивнули друг другу. Сосед показал закопчённую деталь, он присел рядом посмотреть, придержал корпус, пока тот возился с креплением.

Поговорили про подъёмник. Про воду: на верхних этажах опять шла ржавая. Потом сосед вспомнил, как они ещё молодыми купили с рук шкаф и целый вечер тащили его сюда, а в дверной проём он не прошёл.

Пришлось разбирать прямо на площадке.

Он тогда уронил дверцу себе на ногу и от боли стукнул кулаком по стене как раз в кнопку вызова. Жена открыла, увидела его, шкаф, соседа, который никак не мог перестать смеяться, и решила, что оба пьяные.

Они и сейчас засмеялись.

Сосед придерживал обогреватель животом, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Он сам прислонился к стене и тихо хохотал, чтобы не разбудить тех, кто вышел в ночную.

На несколько минут стало хорошо.

Потом из комнаты позвала младшая. Он поднялся, взял сумку и почувствовал, как тяжело разогнуть спину.

Дома пахло разогретой едой и мокрой тканью.

Дочь усадила его посмотреть рисунок. Он смотрел, пока жена раскладывала ужин, и он старался понять, где на листе они все находятся. Оказалось, у воды. Дочь нарисовала воду ярко-синей, хотя в ближайшем канале она была бурая.

Он спросил не вслух, одним движением пальца, кто этот маленький рядом с ним.

Дочь возмущённо ткнула себя в грудь.

Он улыбнулся и потрепал её по волосам.

Сын за столом прятал ободранный большой палец. Опять что-то разбирал. Он хотел спросить, что именно, но жена передала ведомость, и разговор ушёл к удержаниям.

После ужина он нашёл иглу.

Перчатку зашивал у самого светильника. Пальцы плохо слушались, толстая ткань не хотела прокалываться. Сын несколько раз поглядывал на него, потом придвинул свою коробку с винтами, но он попросил освободить стол.

Нужно было закончить, пока не отключили основной свет.

Когда он вспомнил про коробку, сын уже убрал её под кровать.

***

Лёжа, он всё ещё слышал цех.

За стеной кашляли. В трубах шла вода. На соседней койке ворочался сын, устраиваясь так, чтобы не мешала сломанная перекладина. Всё это было близко и понятно, но под этими звуками продолжал стучать механизм.

Он разжал пальцы под одеялом.

Утром надо будет проверить шов. Взять ведомость: в конторе обещали объяснить последнюю строку. Поймать мастера насчёт ремонтной службы.

Хотя до приёма там ещё несколько дней.

Завтра он встанет, пока дети спят. Осторожно снимет с верёвки рабочую одежду. Постарается не задеть ведро у двери. На лестнице встретит тех же людей, если не заработает подъёмник. Потом проходная, жетон, его место у линии.

Он знал даже то, какую заготовку придётся отложить первой. В последнее время брак чаще шёл с самого начала смены.

В темноте он повернул голову к сыну.

Тот уснул с рукой под щекой. Ободранный палец лежал у самого рта.

Нужно было всё-таки спросить, что он починил.

Завтра спросит.

Он закрыл глаза и попробовал представить что-нибудь дальше завтрашнего вечера. Дождаться выходного. Выплатить долг. Найти сыну место получше.

За ними опять вставала линия. Только он сам у неё был старше, медленнее поднимал руку и ближе наклонялся к отметке на металле.

*Ещё двадцать лет вот так.*

Он перевернулся на другой бок, бережно вытаскивая из-под себя ноющую руку.

Спать оставалось недолго.

Глава 2: Пробуждение

*Опять этот отчёт.*

*Через месяц всё переделывать.*

*Сорок восемь коробок. Потом ещё сорок восемь.*

*Завтра опять мыть полы.*

*Пересчёт за прошлый век не сходится. Начать заново.*

*Подъём. Смена. Паёк. Отбой.*

*Опять на работу.*

*Я уже проверял эту накладную.*

*После сигнала взять заготовку. После второго — положить.*

*Завтра я опять…*

Голоса накладывались друг на друга. Мужские, женские, старые, совсем молодые. Некоторые произносили слова отчётливо, другие бормотали, словно продолжая разговор, начавшийся задолго до него.

*Через год снова пересчитывать.*

*Эти коробки уже были здесь.*

*До конца смены ещё…*

*Завтра…*

*Опять…*

Эти голоса слышал другой человек. В его прежней жизни Warhammer был вымышленной вселенной, о которой он смотрел ролики и немного читал.

Он попытался прислушаться к одному голосу, но тот немедленно потерялся среди остальных. Сотни мыслей проходили сквозь него, и каждая казалась смутно знакомой. Он тоже когда-то считал часы до конца рабочего дня. Тоже просыпался раньше будильника и лежал, зная, что сейчас придётся вставать.

Но сейчас будильника не было.

Где он вообще?

Щёлкнул выключатель.

Под потолком зажглась лампа. Она висела на длинном проводе; рядом покачивалась верёвка с узелком на конце. Тусклый свет выхватил из темноты человека в балахоне.

Незнакомец стоял в нелепой театральной позе: руки раскинуты, одна нога согнута, другая выставлена вперёд. Несколько мгновений он мелко потряхивал кистями, будто ожидал аплодисментов.

Под капюшоном было совершенно темно. Свет падал прямо на него, освещал ткань и край воротника, но до лица почему-то не добирался.

— Ты умер! объявил незнакомец. Голос у него оказался молодым, почти мальчишеским, и до неприличия радостным.

Он выдержал паузу. — Поздравляю.

Слова были понятными. Вместе они не складывались ни во что, что хотелось бы понимать.

— Что?

— Уже вопросы. Быстро ты.

Незнакомец опустил руки. Из широкого рукава показались пальцы, зажимающие стопку карточек. Он постучал ими по ладони, выровнял края, затем поднёс кулак к тому месту, где под капюшоном должен был находиться рот.

— Кхм. Итак.

Он поднял первую карточку.

— Ты умер. Прочитал он снова.

Карточка полетела в темноту.

— Ты был фанатом какой-то вселенной… Следующая отправилась за первой. — Бла-бла-бла. Исключительная возможность. Бла-бла-бла. Новая жизнь. Приключения.

Он уже не смотрел на карточки. Просто снимал их по одной со стопки и бросал через плечо.

— Здесь что-то про предназначение. Здесь, наверное, ограничения. Это читать долго.

— Подожди. Какие ограничения!

Он остановился на очередной карточке и чуть наклонил голову.

— Какой-то Варп. А вот ты теперь…

Пауза затянулась.

— Что я теперь?

Незнакомец перевернул карточку.

Потом перевернул обратно.

— М-м.

— Что там написано?

— Слушай, я пришёл тебе… Он задумался. — Наверное, помочь. Поднял он плече и опустил их.

Последние карточки исчезли в рукаве.

За стенами продолжали говорить. Теперь тише, но он всё равно различал отдельные слова.

*Не успею.*

*Завтра опять.*

*Нужно начать сначала.*

— Кто ты? спросил он. — Где мы? Что это за голоса?

— В общем, будут вопросы не задавай.

Незнакомец исчез.

Просто стоял под лампой и больше не стоял.

Верёвка ещё немного покачалась.

Он смотрел на пустое место, пытаясь решить, что делать первым: закричать, проснуться или проверить, не остался ли человек где-нибудь сбоку.

— Эй?

Никакого ответа.

— Это вообще не смешно.

— Спорно. Балахон снова оказался под лампой. На этот раз без позы и карточек. Из рукава вытянулась рука и потянулась к верёвке. — Забыл выключить свет. А то в этом Варпе электричество такое дорогое…

— В Варпе?

Рука остановилась.

Он наконец услышал слово целиком.

Варп.

Из всего, что он помнил о Warhammer, это было одно из слов, после которых людям обычно становилось очень плохо.

Он не читал кодексы. Путался в именах. Мог забыть, какой легион куда предал и кто кому приходился сыном. Но про Варп знал достаточно.

Туда не попадали ради весёлых приключений.

— Стой, сказал он. — Ты сейчас сказал…

Щелчок.

Свет погас.

— Варп?

В темноте никто не ответил.

Голоса сразу стали громче.

*Сорок восемь коробок.*

*Пересчитать.*

*Завтра.*

Он пытался вспомнить, что происходило с душами после смерти. В памяти всплывали чужие пересказы, картинки, обрывки роликов. Что-то про демонов. Что-то про то, что человеческая душа там долго не продержится.

Замечательно.

Если это действительно Варп, нужно было выбираться.

Только куда?

*Я больше не могу.*

Среди остальных мысль прозвучала негромко. Он даже не сразу понял, почему услышал именно её.

*Пожалуйста.*

Остальные голоса продолжали считать, жаловаться, перечислять. Этот на мгновение замолчал.

И почему-то он стал ждать его возвращения.

*Пусть сегодня уже закончится.*

Темнота перед ним приобрела глубину.

Вдалеке проступил прямоугольник тусклого света. За ним двигались серые фигуры, стучал механизм, длинной полосой проходили одинаковые металлические детали.

Он приблизился, хотя не заметил ни одного шага.

Теперь был виден человек у конвейера. Худой, с провалившимися щеками. Рукава рабочей одежды засалились до блеска. Перед ним появлялась деталь; он брал её, поворачивал, прижимал к чему-то под защитным кожухом и отправлял дальше.

Брал. Поворачивал. Прижимал.

Однажды пальцы не сразу разжались.

Над рабочим мигнула красная лампочка.

*Только не взыскание.*

Он торопливо поправил деталь.

*Пожалуйста. Я больше не могу.*

— Эй, позвал герой. Рабочий не поднял головы. — Ты меня слышишь?

Новая деталь.

Взять. Повернуть. Прижать.

Он чувствовал усталость этого человека так отчётливо, что на мгновение забыл о тёмной комнате. Болели пальцы. Тянуло поясницу. Хотелось сесть, но до перерыва было далеко, а после перерыва предстояло вернуться сюда опять.

И завтра тоже.

Ему захотелось хотя бы немного облегчить эту тяжесть.

Что-то подалось.

Он не понял, что именно сделал. Только почувствовал, как ослабло напряжение, удерживавшее рабочего на грани крика.

*Спасибо.*

Слово едва успело возникнуть.

Потом человек взял следующую деталь.

Повернул.

Прижал.

Движения стали ровнее. Пальцы больше не задерживались. Красная лампочка погасла.

— Вот, тихо сказал герой. — Уже лучше.

Рабочий молчал.

Конвейер продолжал двигаться.

Он ждал ещё одной мысли: облегчения, удивления, хоть чего-нибудь. Но там, где только что теснились страх и усталость, теперь повторялась короткая последовательность действий.

Взять. Повернуть. Прижать.

Взять. Повернуть. Прижать.

Наконец прозвучал сигнал.

Рабочий вздрогнул. Посмотрел на свои руки, затем на конвейер.

*Перерыв? Уже?*

Он попытался вспомнить последние детали.

Первую помнил. Ту, из-за которой зажглась лампа, тоже.

Дальше было пусто.

*Сколько я так стоял?*

Работа никуда не исчезла. Пальцы болели по-прежнему. Но теперь он не мог вспомнить даже того, как терпел эту боль.

Над конвейером сменились цифры.

До следующего сигнала оставалось ровно столько же, сколько всегда.

*Потом опять сюда.*

Герой отшатнулся.

Прямоугольник света сузился. Завод исчез, оставив после себя мерный стук.

— Что я сделал? Он попытался поднять руки.

Ничего не произошло. Посмотрел вниз или ему показалось, что посмотрел. Рук не было.

Он попробовал пошевелить пальцами. Потом локтями. Найти плечо, грудь, хоть какое-нибудь ощущение собственного тела.

Ничего.

В темноте щёлкнул выключатель.

Лампа зажглась, осветив пустую комнату.

Он видел её всю.

И себя в ней не нашёл.

Глава 3: Чудо

Утром рабочий проверил шов на перчатке.

Держался.

Ведомость взял с собой, сложив вчетверо, чтобы поместилась во внутренний карман. Потом осторожно переступил через ведро и вышел, пока дети ещё спали.

К началу смены он стоял у своего места.

Человек с ночной всё ещё работал. У него припухли веки; он медленно моргал и время от времени выдвигал нижнюю челюсть, сдерживая зевок. Рукава были закатаны неровно. Один сполз почти до ладони, но поправлять его он не стал.

Рабочий ждал сигнала.

Они встречались здесь каждый раз, когда сменяли друг друга. Он знал, как выглядит этот человек под цеховыми лампами, как придерживает поясницу, прежде чем отойти от линии. Даже заметил однажды, что у него появилась другая куртка.

Ни о чём больше они не разговаривали.

Иногда хотелось спросить, далеко ли ему до дома. Есть ли дети. Но после ночной человек едва держал глаза открытыми. Заставлять его ещё и отвечать казалось лишним.

Сигнал прозвучал вовремя.

Сменщик закончил последнюю деталь, отступил и кивнул. Он кивнул в ответ, занял освободившееся место, проверил лоток.

*Вот я опять здесь.*

Первая заготовка легла в ладонь.

Взять. Повернуть. Прижать. Проверить.

Он ещё помнил тепло постели. Как жена, не просыпаясь, подвинулась на его место, когда он встал.

Теперь нужно было просто доработать до перерыва.

Потом до обеда.

Он поставил ноги немного шире. Зашитый край перчатки больше не цеплялся, но на месте шва образовался плотный бугорок. Пока можно было терпеть. Вечером надо распороть и сделать аккуратнее.

За спиной увезли первый заполненный короб.

Он посмотрел на часы.

Прошло меньше, чем хотелось.

Некоторое время считал детали. На сороковой сбился: пришлось поправить заготовку, не вошедшую под направляющую. Начинать сначала не стал.

Подумал о ведомости в кармане. В контору придётся идти в обед. Если очередь небольшая, успеет поесть после. Если большая можно взять еду с собой, съесть по дороге обратно.

До обеда оставалось ещё долго.

Он потянулся за следующей деталью.

Потом будет вторая половина смены. Потом придёт ночной, уже немного отоспавшийся. Он сам отойдёт от линии, приложит жетон на выходе, встанет за пайком.

Надо не забыть спросить сына про коробку.

Эта мысль ненадолго задержалась с ним. Он представил, как тот достанет свои винты, разложит на столе. Хорошо бы только не заснуть сразу после ужина.

А утром опять сюда.

Взять. Повернуть. Прижать. Проверить.

*Завтра.*

На следующей заготовке выступ был чуть острее обычного.

*Послезавтра.*

Он отвёл мизинец, хотя шов уже не цеплялся.

*И после послезавтра.*

Через неделю будут те же детали. Закончится месяц — выдадут новые перчатки и расчётную ведомость. Он посмотрит, сколько удержали, сколько осталось долга. Ещё через месяц посмотрит снова.

За год сменщик, наверное, ещё немного постареет. Или он заметит это только по новой фотографии на пропуске.

Сын вытянется. Ему понадобятся другие ботинки.

А здесь ничего не изменится.

Он вдруг попытался представить, сколько раз ему ещё предстоит опустить рычаг.

Тысячи он представлял плохо. Годы — тоже. Перед глазами всё равно оставалась одна заготовка, которую нужно было повернуть, и следующая, уже подходившая по ленте.

*До самой смерти.*

Рычаг стукнул под ладонью.

Он сглотнул. Во рту пересохло.

*Я буду стоять здесь до самой смерти.*

От этой мысли стало трудно дышать. Он расправил плечи, пытаясь освободить грудь от тесной рабочей куртки, но легче не стало.

Взять. Повернуть. Прижать.

Отметка на металле расплылась. Он моргнул, наклонился ближе, и на мгновение вместо одной заготовки увидел две. Свет над линией вытянулся в мутную полосу.

*Что-то мне нехорошо.*

Он попробовал перенести вес на другую ногу. Колено подалось, и пришлось резко выпрямиться. Его качнуло назад, затем вперёд; край стола упёрся в живот.

Ладонь уже лежала на следующей детали.

Нужно было убрать руку. Хотя бы на минуту отойти.

Но впереди подходила новая заготовка. Над линией зажглась красная лампочка.

*Только не взыскание.*

Он поправил деталь. Посмотрел на отметку, не сразу сумел её различить.

Перед глазами накладывались друг на друга рычаг, его пальцы, край лотка. Он видел всё это так долго, что уже не мог удержать взгляд на чём-то одном.

*Пожалуйста.*

Рука потянулась влево.

*Я больше не могу.*

Взять.

*Пусть сегодня уже закончится.*

Повернуть.

Он моргнул.

Над линией звучал сигнал.

Рабочий вздрогнул и поднял голову.

Обед.

Он посмотрел на часы ещё раз.

Цифры не изменились.

Справа загремел отодвинутый лоток. Люди отходили от рабочих мест, стягивали перчатки. Кто-то уже направлялся к выходу. Он остался стоять, держа в руке готовую деталь.

*Как я…*

Он положил её в короб.

Там лежали такие же. Много. Он помнил заготовку с острым выступом, помнил, как качнулся и упёрся в стол. Помнил красный свет.

А потом уже прозвучал сигнал.

Он медленно разогнул пальцы.

Костяшка болела. Поясницу всё ещё тянуло, под воротником остыла испарина. Но та тяжесть, от которой минуту назад или не минуту? невозможно было вдохнуть, исчезла.

Он осторожно набрал воздуха.

Получилось.

Не нужно было заставлять себя немедленно брать следующую деталь. Не нужно было держаться из последних сил, чтобы не опуститься прямо на пол.

Он стоял и ждал, когда снова станет плохо.

Не становилось.

Вспомнилось собственное беззвучное «пожалуйста».

Он закрыл глаза.

*Услышал.*

В детстве ему говорили молиться, когда тяжело. В цехе молитву читали перед началом смены, и он повторял положенные слова вместе со всеми. Иногда думал при этом о норме, иногда о еде, иногда просто ждал, когда разрешат приступить.

Сейчас никаких положенных слов он не вспомнил.

Он попросил как сумел.

И кто-то услышал.

*Император.*

От этого имени защипало глаза.

Он наклонил голову, делая вид, что возится с перчаткой. Взрослый мужчина посреди цеха; ещё увидят, спросят, что случилось. А он не знал, как объяснить.

Долг оставался. После обеда предстояло вернуться к линии. Завтра тоже нужно было прийти.

Но сейчас он мог идти.

Мог поесть. Мог дожить до вечера и выслушать сына.

Ему помогли.

Почему пропало столько времени, он пока не хотел разбирать. Может, от усталости. Может, так и бывает, когда получаешь ответ на молитву. Он никогда раньше не получал — откуда ему знать?

Сейчас хотелось только удержать это облегчение.

— Спасибо, прошептал он.

Отойдя от конвейера, он ещё раз оглянулся на своё место.

*Это чудо.*

Ему снова захотелось плакать.

***

Остаток смены он доработал спокойно.

Иногда прислушивался к себе, ожидая, что опять начнёт мутить. Но заготовки ложились в ладонь как надо, отметки различались ясно, рычаг не приходилось давить всем весом. К вечеру заболели ноги. Это было привычно.

Дома он поел.

Сын придвинулся со своей коробкой. Долго выбирал что-то среди винтов, наконец достал маленькую деталь и положил рядом с его тарелкой. Начал объяснять.

Он старался слушать.

Посмотрел на деталь, перевернул её. Спросил, откуда она. Сын ответил, оживился, принялся показывать что-то пальцем, но слова уже плохо связывались между собой.

Он моргнул и обнаружил, что всё ещё держит в руке ложку, хотя тарелка опустела.

Напротив сидела дочь. Над ухом у неё блестела заколка.

*Она у неё всегда была?*

Маленькая, с чем-то голубым посередине.

*Или новая?*

Он хотел спросить. Хотел поднять голову, посмотреть внимательнее.

Вместо этого опять закрыл глаза.

Кто-то осторожно вынул ложку из его пальцев.

Позже, уже лёжа, он услышал, как жена велела детям говорить тише. Сын что-то ответил ей шёпотом. Наверное, про свою деталь. Он попытался разобрать, но не смог.

*Неужели так и буду их видеть?*

Рисунок. Ободранный палец. Голубая заколка.

Он помнил каждый из этих обрывков отдельно, а весь вечер между ними никак не складывался.

*Потом посмотрю - они уже выросли.*

Надо завтра всё-таки выслушать.

Хотя бы спросить про заколку.

Глава 4: Тишина

В тёмной комнате он попытался посмотреть на себя ещё раз.

Там, где должна была находиться грудь, виднелся пол. Свет от лампы ложился на него неровным жёлтым пятном. Ни ног, ни тени.

Он поднял руку.

По крайней мере, сделал то, что всю жизнь означало поднять руку: захотел, чтобы она оказалась перед лицом, приготовился увидеть ладонь.

Ничего.

Попробовал другой рукой. Потом обеими.

Ему вдруг понадобилось прикоснуться к себе. Прижать пальцы к запястью, почувствовать пульс, ущипнуть кожу. Он повторял знакомые движения, но не мог понять, совершает ли их вообще. Не было ни тяжести руки, ни натяжения мышц, ни того слабого сопротивления, которое раньше сопровождало любое движение.

— Эй.

Он прислушался.

— Вернись.

Голоса продолжали говорить.

*В третьей ведомости опять расхождение.*

*Двадцать шесть до сигнала.*

*Кто это всё будет переделывать?*

— Я с тобой разговариваю!

Он ждал собственного эха. Шага за спиной. Молодого голоса, который сообщит, что розыгрыш затянулся.

Верёвка под лампой висела неподвижно.

Он попробовал вдохнуть.

И сразу испугался сильнее.

Не получилось найти тот момент, когда воздух входит в грудь. Он попытался вдохнуть глубже, торопливо, несколько раз подряд. Ждал боли, головокружения, хоть какого-нибудь ощущения, которое подтвердило бы, что он делает это неправильно.

Ничего не менялось.

Мысль о том, что он задыхается, продолжала требовать следующего вдоха.

Он начал считать.

Один.

Два.

На четырёх сбился: поверх счёта кто-то перечислял номера ящиков.

Начал заново.

На этот раз дошёл до десяти. Сосредоточился на лампе, на тёмной кромке её плафона, на узелке верёвки. Несколько мгновений удавалось думать только об этом.

Потом он вспомнил слово «умер».

Попытался отодвинуть его. Незнакомец мог соврать. Всё вокруг могло оказаться сном. В снах тоже бывало невозможно двигаться, и иногда он понимал, что спит, но проснуться сразу не получалось.

Нужно было открыть глаза.

Он попытался.

Лампа осталась на месте.

Закрыть.

Осталась.

Тогда он закричал.

Ему казалось, что он кричит долго, до хрипоты, но горла у него не было, и остановиться пришлось самому.

Никто не пришёл.

*До конца смены ещё…*

— Замолчи.

*Завтра нужно будет…*

— Пожалуйста.

Голосов стало столько, что он перестал различать отдельные слова. Они проходили через любую мысль, которую он пытался удержать. Вспоминал свою комнату кто-то требовал ещё раз проверить накладную. Пытался представить лицо матери - поверх воспоминания возникали одинаковые серые коробки.

Он злился на них и почти сразу чувствовал себя виноватым.

Эти люди ничего ему не сделали.

Наверное, даже не знали, что он существует.

Он попробовал отойти от лампы. Выбрал стену и устремился к ней, ожидая, что приблизится. Не понял, получилось ли. Пол оставался под ним, стена впереди, свет немного сбоку. В какой-то момент ему показалось, что комната повернулась вместе с его вниманием.

У стены не было двери.

Он обыскал остальные.

Потом ещё раз.

После этого попытался вспомнить, с какой начал.

*Я больше не могу.*

Он замер.

Те же слова.

На мгновение захотелось отвернуться. Он уже пытался помочь. Рабочий потерял несколько часов, и он до сих пор не знал, что с ним сделал.

*Хотя бы до перерыва.*

Голос был другим. Женским, негромким. Вместе с ним возникло ощущение мокрой ткани, прижатой к ладоням.

Он не хотел слушать.

*Только не упасть.*

И всё-таки прислушался.

Из темноты проступил кусок длинного прохода. Женщина стояла у стены, опираясь на рукоять щётки. Голова была опущена. У её ног темнела вода.

Он видел плохо: край ведра, грязную обувь, полоску света на мокром полу. Стоило попытаться рассмотреть лицо, и изображение начинало распадаться.

— Сядь, сказал он. — Хотя бы на минуту. Женщина подняла голову. Он подался к ней.Но она смотрела куда-то вдоль прохода.

*Увидят — добавят участок.*

Он ничего не знал об этом месте. Не мог принести стул, остановить работу или объяснить кому-то, что человек сейчас упадёт.

Зато помнил, как что-то поддалось в прошлый раз.

Он попробовал сделать это снова.

Сначала не произошло ничего. Женщина перехватила щётку. Провела ею по полу, остановилась.

Он потянулся сильнее и её страх вдруг стал таким близким, что он сам стал ждать появления надзирателя.

Отшатнулся.

Проход исчез.

Несколько мгновений он старался не возвращаться к голосу.

*До перерыва.*

Он снова услышал его.

На этот раз попытался удержать только одну мысль. Не трогать всё остальное. Помочь дотянуть до перерыва. Так же, как когда-то уговаривал себя: ещё немного, потом можно сесть.

Сопротивление ослабло.

Женщина выпрямилась и повела щёткой дальше. Он следил за ней, ожидая, что сейчас заметит что-нибудь неправильное.

*Вот так.*

Щётка прошла по мокрому полу.

*Ещё немного.*

Голос становился тише.

Он позвал женщину. Ответа не получил. Попробовал приблизиться, но видение рассыпалось, оставив после себя слабый плеск воды.

Он долго ждал.

Может быть, она добралась до перерыва.

Может быть, села.

Он держался за это предположение, потому что другого у него не было.

Потом пришёл новый голос.

Человек никак не мог закончить подсчёт. Цифры путались, он возвращался к началу, сердился на себя и снова терял место. Герой попытался помочь ему удержать порядок.

Один столбец.

Следующий.

Ещё один.

На этот раз он услышал отчётливое облегчение.

*Наконец-то.*

И сам немного успокоился.

Он искал этот голос среди остальных, но уже не находил. Попытался вернуть изображение страницы. Получились только короткие ряды цифр, а затем и они исчезли.

Значит, человек закончил.

Он позволил себе в это поверить.

После этого стало легче пробовать.

Иногда он осторожно удерживал знакомую последовательность действий. Иногда помогал отодвинуть мысль о следующей смене. Иногда просто тянулся к человеку и ждал, пока внутри что-нибудь поддастся.

Он не мог повторить удачную попытку точно. То, что помогло одному, с другим не работало. Бывали голоса, от которых он отступал: слишком сильные, слишком спутанные. Бывали такие, которые пропадали прежде, чем он успевал что-либо сделать.

Исчезнувшие он старался не считать.

Однажды услышал:

*Спасибо.*

Всего одно слово. Возможно, обращённое вообще не к нему.

Он вернулся к этому воспоминанию ещё несколько раз.

До него было тяжело. Потом стало легче. Потом человек поблагодарил.

Значит, хоть иногда получалось.

Он больше не искал выход постоянно. Сначала решил отложить поиски до следующей удачной попытки. Потом услышал человека, которому требовалась помощь прямо сейчас.

Следующего тоже нельзя было оставить.

Когда голоса ненадолго стихали, он снова вспоминал пустой пол под собой.

Тогда называл своё имя.

Пытался вспомнить адрес. Последний обычный день. Что ел утром. С кем разговаривал.

Некоторые подробности всплывали сразу. Другие приходилось вытаскивать из памяти с усилием. Он повторял их, пока не начинал различать запах кухни, край стола, одежду, оставленную на спинке стула.

Ему хотелось туда.

Так сильно, что какое-то время он не мог слушать никого.

Однажды попытался заплакать. По привычке приготовился вытереть лицо и только тогда вспомнил, что вытирать нечего.

Он позвал человека в балахоне.

Потом ещё раз.

Затем услышал чужое:

*Пожалуйста.*

И потянулся к нему.

Теперь он чаще узнавал голоса. Знал, у кого перед сигналом сбивается счёт. Кто начинает бояться задолго до проверки. Кто всякий раз думает о завтрашнем дне, хотя сегодняшний ещё не закончился.

Узнавание приносило облегчение.

Он уже помогал этому человеку. Значит, мог попробовать снова.

Один голос возвращался особенно часто.

*Опять.*

Он научился замечать его раньше остальных. Осторожно касался, удерживал ритм, ждал.

Голос затихал.

Когда возвращался, он повторял попытку.

Иногда ему казалось, что между обращениями прошло совсем немного времени. Иногда — что он слишком долго заставлял человека ждать. Проверить было нечем.

Лампа продолжала гореть.

Верёвка не двигалась.

Он помнил, что хотел куда-то уйти. Но сейчас нужно было закончить с этим голосом.

*Опять пересчитывать.*

Он сосредоточился.

*Я же вчера…*

Сопротивление ослабло.

Стало тише.

Он подождал ещё немного, убеждаясь, что мысль не возвращается, и почувствовал что-то похожее на удовлетворение.

Из темноты донёсся хруст.

Глава 5: Час

По-настоящему рабочий проснулся уже в цехе.

До этого успел одеться, пройти лестницу, постоять у проходной. Всё делал как обычно, но теперь, пытаясь вспомнить дорогу, мог назвать только эти привычные места.

Ночной сменщик стоял у линии.

И пританцовывал.

Не уходя с рабочего места, слегка покачивался на носках, что-то беззвучно напевая. Закончил деталь, положил в короб и оглянулся.

Улыбнулся.

Рабочий даже посмотрел за своё плечо.

Сзади никого не было.

Он улыбнулся в ответ. Неловко, с некоторым запозданием, и вдруг заметил, что у сменщика совсем другое лицо, когда тот не щурится от усталости.

Прозвучал сигнал.

Они поменялись местами. Сменщик снял перчатки и пошёл к выходу, продолжая едва заметно покачивать головой.

Хотелось окликнуть его.

Спросить хотя бы, что случилось хорошего.

По направляющей уже подошла первая заготовка.

Он подхватил её, пока не упёрлась в ограничитель.

Взять. Повернуть. Прижать.

Когда снова поднял голову, сменщик успел уйти.

Некоторое время он думал о его улыбке. От неё и самому стало чуть легче стоять здесь. Может, выспался наконец. Может, дома всё наладилось.

Потом вспомнил сына.

Тот ведь дождался его. Сидел рядом, перебирал винты. Он сам обещал себе выслушать и заснул.

А дочь даже не успел спросить, как у неё дела.

Заколка могла быть старой. От этой возможности почему-то стало хуже: значит, она носила её уже давно, а он всё смотрел мимо.

*Сегодня спрошу.*

Рука опустила рычаг.

К вечеру он опять устанет. Сейчас обещать было легко, пока до дома ещё целая смена. Вчера тоже казалось, что сил хватит.

Он посмотрел на часы.

До обеда далеко.

*Пожалуйста.*

Слово возникло почти само.

Он взял следующую заготовку и вдруг испугался, что просьба опять исполнится только наполовину.

*Я больше…*

Повернул.

*Не до обеда. Пожалуйста. Не только до обеда.*

Перед глазами стояло лицо сына, терпеливо ждавшего, когда он поймёт объяснение.

Он моргнул.

Что-то настойчиво пищало.

Рабочий посмотрел вниз. Над пустой направляющей мигал индикатор. Он потянулся за заготовкой, не нашёл её и некоторое время держал руку над лотком.

Лоток был пуст.

Он повернулся к коробу с готовыми деталями.

Полный.

Рядом стоял ещё один.

На счётчике светилось знакомое число.

Норма.

Он медленно перевёл взгляд на часы.

До конца смены оставался час.

Проверил ещё раз сначала время, потом счётчик. Наклонился, заглянул в пустой лоток, словно следующая заготовка могла застрять у самого края.

Ничего.

Партия закончилась.

На соседних местах продолжали работать. Под кожухами стучало, кто-то переставлял короб, вдоль прохода катили тележку. Обычный цех, обычная вторая половина смены.

Он не помнил, как она прошла.

Но сейчас эта мысль задержалась ненадолго.

Он выпрямился.

Спина отозвалась тянущей болью. Захотелось размять пальцы, сесть, вытянуть ноги. И всё же двигаться было легко. Не так, как обычно к этому часу.

Он провёл ладонью по лицу.

Час.

Можно было хотя бы немного посидеть перед дорогой домой. Может, тогда за ужином он не начнёт засыпать. Успеет поговорить с детьми, пока их не уложили.

В конце прохода открылась дверь.

Из конторы вышел мастер.

Рабочий замер.

В кармане всё ещё лежала сложенная ведомость. Он так и не сходил с ней вчера. Но сейчас вспомнил другое.

*После выполнения нормы.*

Ему ведь так и сказали: прийти после выполнения нормы.

Обычно к этому времени мастер уже уходил. Или начиналась передача смены, и никто не хотел слушать про переводы и ученические места.

Теперь тот был здесь.

А работа закончена.

Рабочий посмотрел на счётчик, будто искал там подтверждение, что действительно может отойти. Потом торопливо снял перчатки. Одна вывернулась наизнанку; расправлять её он не стал, сунул за пояс.

Мастер повернул к выходу.

Нужно было успеть.

Он шагнул в проход и вдохнул так глубоко, что натянулась ткань на груди.

*Можно попробовать.*

От этой мысли он окончательно проснулся.

— Мастер!

— Мастер! окликнул он ещё раз, приближаясь.

Тот остановился и обернулся.

Рабочий поспешно снял шапку. Опустил её к поясу, взял обеими руками.

— Здравствуйте. Я из…

— Знаю. Твой конвейер пока ни разу не ломался.

Он кивнул, хотя не понял, что на это ответить. Большими пальцами разгладил край шапки и тут же снова сжал его.

*Скажи про сына.*

— Мой сын… Он любознательный. Любит чинить. Разбирать, разбираться…

Подняться взглядом выше застёжки на чужой куртке никак не получалось. Он вдруг услышал, как жалко прозвучало это повторение, и попытался подобрать что-нибудь ещё. Рассказать про коробку с винтами, про то, как мальчик сам научился подбирать инструмент. Про руки аккуратные, терпеливые.

— В ученики сейчас не набирают, коротко сказал мастер.

И начал поворачиваться.

Рабочий замолчал.

Ему столько раз представлялся этот разговор. Обычно он не успевал добраться даже до первого вопроса: мастер уже ушёл, контора закрылась, началась передача смены. А теперь получилось подойти, получилось заговорить.

И всё уже закончилось.

*Это шанс.*

Он шагнул следом.

*Для него. Хоть какой-нибудь.*

— А при мастерской? Подносить, убирать… Он аккуратный. Терпеливый. Внимательный.

Мастер снова посмотрел на него.

— Недавно сам шкаф починил, добавил рабочий. — Защёлку. Всё разобрал, собрал…

Он наконец поднял глаза и слабо улыбнулся. Хотелось, чтобы мастер тоже увидел в этом что-нибудь хорошее.

— Вчера ученику руку зажало в станке, сказал тот.

Улыбка дрогнула.

Пальцы сами крепче вцепились в шапку.

— Он больше подсобником был, продолжил мастер. — Так что такое место есть.

Рабочий ещё стоял, пытаясь понять, что именно ему сейчас сказали.

Место есть.

— Приведи. Ничего не обещаю. Старший мастер посмотрит, сам скажет.

— Да. Да, конечно.

Он несколько раз кивнул, чуть поклонился, опять кивнул. Шапка совсем смялась в руках.

— Спасибо. Приведу. Он не опоздает.

Мастер уже уходил.

Рабочий остался посреди прохода.

Сына ещё не взяли. Только разрешили привести. Он понимал это, повторял себе, чтобы потом правильно рассказать дома.

*Посмотрят.*

Он сможет показать свои поделки. Ответить на вопросы. Взять в руки инструмент — он ведь умел, действительно умел, отец не выдумал.

От волнения защипало глаза.

Нужно будет приготовить одежду. Найти, во что сложить вещи из коробки. Спросить сына, что он сам хотел бы показать.

И выслушать.

Теперь он точно выслушает.

Рабочий поднял голову к часам.

Прошло всего несколько минут.

До конца смены оставался почти целый час.

Он смотрел на цифры и никак не мог привыкнуть к тому, сколько ещё времени у него было. Можно сходить с ведомостью. Можно спросить, отпустят ли раньше: норма сделана. Тогда он успеет домой до ужина.

Не придётся ждать, пока жена разложит еду, пока дети начнут уставать.

Можно будет сесть рядом с сыном.

У дочери спросить про заколку.

Казалось, в этом часе могла уместиться вся его жизнь.

Он наконец расправил шапку, провёл ладонью по залому.

*Могу.*

Такое маленькое слово. Он повторил его про себя, всё ещё глядя на часы.

*Могу успеть.*

Воздух вошёл глубоко, до лёгкой боли под рёбрами.

Он постоял, привыкая к этому ощущению, и вдруг захотелось идти быстрее.

Глава 6: Я в тебя верю

Утром рабочий разбудил сына раньше обычного.

Тот сразу сел на кровати.

Несколько мгновений смотрел на отца, ещё не до конца проснувшись, потом торопливо потянулся за одеждой. Всё приготовленное с вечера лежало рядом. Даже свёрток с вещами из коробки.

Отец хотел сказать, что спешить пока не нужно. Вместо этого проверил, хорошо ли завязана тесёмка на свёртке.

По дороге наставлял почти без остановки.

— Слушай, что говорят. Не перебивай. Если чего не знаешь, так и скажи.

Сын кивал.

— К инструменту без разрешения не лезь. Покажут — тогда бери. И обращайся уважительно.

Через некоторое время отец поймал себя на том, что повторяет уже сказанное.

Мальчик шёл рядом, прижимая свёрток к боку. Смотрел вперёд, старался попадать в его шаг.

*Я, наверное, больше него переживаю.*

Он чуть замедлился и увидел, как крепко сын держит тесёмку.

Нет. Тот тоже боялся. Просто старался не показывать.

Отец хотел обнять его за плечи, но на узком проходе пришлось пропустить встречных. Когда снова пошли рядом, он только поправил мальчику воротник.

Ему вспомнилось, как сам впервые пришёл на комбинат. Как старался запомнить все указания, ничего не перепутать, не заставить отца за себя краснеть.

На мгновение стало тоскливо.

Потом он посмотрел на свёрток у сына.

В мастерской будут хотя бы смотреть, что тот умеет.

Может быть, всё получится.

У входа в ремонтное отделение они остановились. Отец ещё раз разгладил воротник, хотя тот и так лежал ровно.

— Тебе туда, сынок.

Мальчик посмотрел на дверь, потом на него.

— А ты?

— Дальше сам. Там только ты.

Он опустился перед ним на корточки и взял за плечи.

Хотелось снова перечислить всё, что говорил по дороге. Предупредить ещё о чём-нибудь. Придумать такие слова, после которых сына обязательно возьмут и никто не станет на него сердиться.

Но мальчик уже ждал.

Отец притянул его ближе и на мгновение прижался лбом к его лбу.

— Давай. Я в тебя верю.

Сын коротко кивнул. Так близко было видно, как он сглотнул.

Отец разжал руки.

Проводил его взглядом до двери.

Когда та закрылась, ещё немного постоял. Потом посмотрел на часы.

До начала его смены оставался целый час.

Он не знал, сколько продлится осмотр. Несколько раз прошёлся неподалёку, прислушивался, когда за дверью раздавались шаги. Однажды оттуда вышел незнакомый человек с ящиком, и он сразу выпрямился, но тот даже не посмотрел в его сторону.

Наконец пришлось идти в свой цех. Сын знал, где его искать.

У конвейера всё ещё работал ночной сменщик.

Такой же бодрый, как вчера.

Переступал с ноги на ногу, чуть покачивал плечами. Брал деталь, поворачивал, опускал рычаг. На готовую отметку смотрел быстро, уверенно, и сразу отправлял заготовку дальше.

До сигнала оставалось десять минут.

Рабочий подошёл ближе.

Некоторое время просто стоял сбоку, как стоял всегда. Потом вспомнил, что вчера опять так и не заговорил.

— Привет.

Сменщик обернулся.

Улыбнулся.

— Привет, привет. Как дела?

Рабочий неожиданно растерялся.

Они разговаривали.

Столько раз стояли здесь рядом, и он даже не знал, что у этого человека такой голос. Обычный, живой, чуть хрипловатый. Раньше удавалось услышать разве что усталое хмыканье, когда не сразу освобождался проход.

— Хорошо, — ответил он. — Смотрю, у тебя тоже.

— Да вообще отлично.

Сменщик поставил деталь в лоток, потянулся за следующей.

— А ты сам чего улыбаешься?

Рабочий потёр затылок.

Оказывается, улыбался и он.

— Да есть такое.

Хотелось рассказать про сына. Про то, что сегодня его смотрят в мастерской. Но вслед за этим вспомнилось, как он вообще сумел поговорить с мастером.

Пустой лоток.

Готовая норма.

Почти целый час на часах.

Он посмотрел на чужие руки, легко и без задержек повторявшие знакомые движения.

— Слушай…

Сменщик поднял глаза.

— А у тебя не бывало такого чувства… словно время само прошло?

Улыбка исчезла.

Ладонь застыла на заготовке.

Рабочий заметил, как по направляющей подходит следующая. Ещё немного — упрётся.

Сменщик резко отвернулся, довернул деталь, опустил рычаг и убрал готовую в лоток.

Только потом снова посмотрел на него.

— Было, произнёс он уже тише. — А ты откуда знаешь?

Рабочий почувствовал, как часто забилось сердце.

Значит, не только у него.

Он придвинулся чуть ближе, чтобы не приходилось перекрикивать цех.

— У меня тоже было. Мне кажется… это дар Императора.

— А почему ты решил, что это Он?

Рабочий смотрел на сменщика.

Слова были простые. Он услышал каждое, но ответить не сумел.

*Как — почему?*

Над линией прозвучал сигнал.

Сменщик довёл последнюю заготовку, освободил место. Они поменялись почти машинально: один отступил, другой подошёл к направляющей.

На мгновение встретились глазами.

Рабочий хотел что-то сказать, но в ладонь уже легла первая деталь. Когда он снова поднял голову, сменщик уходил.

*А кто тогда?*

Взять. Повернуть. Прижать.

*Если не Император, то кто?*

Он проверил отметку, отправил деталь в лоток.

*Да нет.*

Нужно было сразу так и сказать. Что за вопрос вообще? Человек попросил помощи и получил её. Кому ещё было его услышать?

Но через две минуты он опять мысленно повторял чужие слова.

Через час — тоже.

Он пытался отвлечься на счёт, на ведомость, на сына. Особенно на сына. Представлял, что сейчас происходит в мастерской, какие вопросы ему задают, не растерялся ли он.

А потом вдруг ловил себя на мысли, что раньше ведь ничего такого не случалось.

Он столько лет приходил сюда. Уставал, болел, просил, иногда даже не понимая, к кому обращается. И сменщик, наверное, тоже.

*С чего вдруг сейчас?*

На часах прошло ещё немного времени. С начала смены — почти два часа.

*Может, до этого не мог.*

Эта мысль понравилась ему больше остальных. Можно было держаться за неё: Императору нужно помогать стольким людям. Всех сразу не услышишь.

*Может, устал.*

Рука задержалась над лотком.

*Разве бог может устать?*

Он торопливо взял следующую деталь.

Вопросы возвращались весь день. Иногда один вытеснял другой, иногда ему удавалось найти ответ, и на несколько минут становилось спокойно. Потом ответ начинал казаться недостаточным.

Никому больше он об этом не говорил.

***

Сын ждал у выхода.

Стоял чуть в стороне от потока рабочих, держа перед собой свёрток. Отец заметил его ещё издали и сразу попытался прочитать по лицу, что случилось.

Мальчик увидел его.

Улыбнулся.

Все приготовленные вопросы исчезли.

Отец тоже улыбнулся, сам не заметив как. Подошёл быстрее, чем собирался, протянул руку.

Сын замер.

Посмотрел на ладонь, потом на отца и неуверенно подал свою — будто они должны были поздороваться как взрослые.

Отец перехватил её, притянул мальчика к себе и обнял.

Сын уткнулся лбом ему в грудь. Свёрток оказался зажат между ними.

— Меня… — начал он и выдохнул. — Мне сказали завтра ещё приходить.

Отец закрыл глаза.

Ещё приходить.

Не отправили домой. Не сказали, что больше не нужно.

Он прижал сына крепче и почувствовал, как тот наконец перестал стоять так напряжённо.

— Я… Я верил в тебя, сынок.

Голос подвёл на последнем слове.

Он хотел добавить что-нибудь ещё, но пришлось просто постоять, уткнувшись лицом в волосы мальчика. Люди обходили их, кто-то задевал плечом. Он едва замечал.

Сын осторожно обнял его в ответ.

***

За ужином отец спросил про заколку.

Дочь сразу потянулась к волосам, словно проверяя, на месте ли она.

Оказалось, заколку подарила девочка из соседнего жилого корпуса. Они теперь гуляли вместе. У девочки была младшая сестра, которая всё время просилась с ними и мешала играть, а ещё она умела завязывать волосы так, чтобы ничего не выбивалось у висков.

Дочь принялась показывать.

Он смотрел, кивал, придерживал прядь, когда попросили, и никак не мог понять, как у неё получается одновременно объяснять, заплетать и сердиться на непослушные волосы.

Жена улыбалась над своей тарелкой.

Сын ждал недолго.

Сначала рассказывал осторожно: где велели оставить вещи, что спросили, какие инструменты показали. Потом заговорил быстрее. Оказалось, у одинаковых на вид ключей были разные размеры, крепёж нужно было раскладывать не так, как он привык дома, а одна маленькая щётка предназначалась совсем не для того, для чего он подумал.

Ему разрешили кое-что очистить. Велели принести ящик. Один раз он подал не тот инструмент, но ему показали, какой нужен.

Отец слушал и представлял всё это с такой ясностью, словно сам простоял рядом весь день.

— А потом мне сказали…

Сын запнулся, подбирая название.

Отец ждал.

Не торопил. Не договаривал за него.

Только под конец ужина заметил, что опять тяжелеют веки.

Он выпрямился на стуле, растёр ладонью затылок. Посмотрел на сына, чтобы тот видел: можно продолжать.

***

В постели усталость наконец догнала его.

Болели ноги. Под подушкой никак не удавалось удобно пристроить руку. Завтра опять нужно было рано вставать, вести сына на комбинат, занимать место у линии.

За один вечер столько изменилось, а утром всё равно предстояло идти туда же.

Он лежал, прислушиваясь к тому, как дети устраиваются на ночь.

*Мой отец тоже так ложился?*

Вспомнились его тяжёлые шаги по комнате. Как он долго сидел на краю кровати, прежде чем снять обувь.

Раньше это ничего не означало. Отец просто приходил с работы.

Теперь хотелось спросить, о чём тот тогда думал.

На соседней койке тихо пошевелился сын.

*Всё-таки получилось.*

Рабочий закрыл глаза.

И почти сразу вспомнил сменщика.

*А кто, если не Император?*

Он не хотел сейчас возвращаться к этому вопросу. День закончился хорошо. Сын рассказал ему всё, что хотел. Дочь дала подержать голубую заколку, пока переплетала волосы.

Можно было просто уснуть.

Но перед самым сном он всё же подумал:

*Хотя…*

***

На следующий день, незадолго до обеда, в цех пришли ремонтники.

Четверо взрослых шли вдоль линии. Один катил невысокую тележку, другой на ходу просматривал запись на планшете.

Сын держался сбоку.

Отец узнал его сразу, хотя тот был повёрнут спиной. По свёртку, который теперь нёс раскрытым, по слишком старательно выпрямленным плечам.

Он едва не поднял руку.

Потом удержался.

Сын работал.

Бригада остановилась у соседнего участка. Мальчик поставил свёрток на край тележки, развернул ткань и встал рядом, ожидая.

Один из ремонтников протянул ладонь.

Сын сразу подал инструмент.

Отец улыбнулся и опустил рычаг с такой лёгкостью, будто тот перестал сопротивляться.

Хотелось, чтобы рядом оказался сосед.

Показать ему: вон он. Видишь? У тележки. Сейчас опять что-нибудь попросят.

Взять. Повернуть. Прижать.

Он проверил отметку и снова посмотрел в сторону бригады.

Сын что-то спросил. Работавший рядом мужчина повернул к нему голову, указал на снятую деталь. Мальчик наклонился ближе.

Отец не слышал слов, но видел, что ему отвечают.

*Помощник помощника.*

Он с улыбкой покачал головой.

*Все с чего-то начинают.*

Нужно будет вечером спросить про этот инструмент. И про то, что ему объясняли. Он постарался запомнить, у какого участка они стояли, чтобы сын понял, о чём речь.

Потом бригада двинулась дальше.

Мальчик собрал инструменты, подхватил свёрток и поспешил следом. Проходя мимо, заметил отца.

Они успели улыбнуться друг другу.

Рабочий проводил его взглядом и потянулся за новой заготовкой.

За соседним конвейером переговаривались. Кто-то коротко рассмеялся. Человек у прохода, которого он привык видеть с опущенной головой, объяснял что-то грузчику, оживлённо двигая свободной рукой.

В последнее время он всё чаще замечал такое.

Или чаще стал смотреть.

Он попытался вспомнить, смеялись ли здесь раньше. Конечно, смеялись. Не могло же быть, чтобы никогда.

Но теперь люди почему-то казались ему живее.

Может, потому, что самому было хорошо.

А может, в цехе действительно что-то менялось.

Он повернул заготовку, прижал её под кожухом и снова посмотрел туда, куда ушёл сын.

Глава 7: Как сон

Прошло два месяца.

Это случалось не каждый день.

Иногда он неделю работал как обычно: смотрел на часы, переступал с ноги на ногу, ждал сигнала. Потом вдруг обнаруживал, что уже пора обедать. Или что обед давно прошёл и скоро придёт ночной сменщик.

Между двумя взглядами на часы могла исчезнуть половина дня. Иногда — почти целая смена.

Он пытался вспомнить хоть что-нибудь из этого времени. Как отвлекался на соседний участок, о чём думал, сколько коробов успели увезти.

Не получалось.

Но помощь возвращалась.

И каждый раз он думал одно и то же: как раньше без неё жил?

В дни, когда ничего не происходило, время тянулось особенно тяжело. Он ловил себя на ожидании: вот сейчас. После следующей детали. Ещё немного.

А когда наконец становилось легко, радовался.

Только потом, уже дома, иногда возникало странное сожаление.

Он помнил утро. Помнил, как увидел сына в проходе. Помнил дорогу обратно. А между ними оставалось пустое место, о котором могли рассказать лишь часы и счётчик.

Всё сделано. День прошёл.

*Что я там потерял?*

Он пытался ответить и не находил ничего определённого.

*Я ведь всё равно стоял бы у линии.*

Не поговорил бы с детьми. Не сходил бы куда-нибудь. Просто брал бы следующую заготовку и ждал вечера.

Значит, жалеть было не о чем.

Он повторял это, пока снова не начинал верить.

По ощущениям всё было похоже на сон: закрыл глаза, открыл — уже пора вставать. Только здесь после пробуждения оказывалась закончена работа.

***

В капелле при цехе было прохладно.

За закрытой дверью ещё слышался гул комбината, но здесь он становился ровным и далёким. Пахло воском, сырой тканью и маслом, въевшимся в рабочую одежду прихожан. Под изображением Императора горели несколько свечей. На низкой перекладине перед ними потемнел металл: за него держались, когда опускались на колени или тяжело поднимались.

Служба давно закончилась.

Священник собирал с пустых скамей оставленные листки с молитвами. У первой сидел человек в рабочей куртке. Снятая шапка лежала на коленях, ладони были сложены поверх неё.

Он что-то шептал.

Священник подошёл ближе, чтобы поднять упавший листок, и различил слова:

— Спасибо Тебе, Император. За помощь Твою… Спасибо.

Человек помолчал. Большой палец медленно прошёл по залому на шапке.

— Легче стало. На работе. Я ведь раньше думал — не выдержу. А теперь…

Он поднял голову к изображению над свечами и снова опустил.

— Спасибо, что услышал.

Священник задержался у края скамьи.

Он часто слышал здесь просьбы. О здоровье, о пайке, о возвращении близких. Иногда люди долго сидели молча, и оставалось только присесть рядом, дождаться, пока смогут заговорить.

Этот тоже подбирал слова с трудом. Начинал, останавливался, повторял уже сказанное.

Но благодарил.

Священник почувствовал тихую радость.

После службы ему порой казалось, что проповедь теряется, едва прихожане выходят за дверь. Слишком многое ждало их снаружи: смена, очередь, дорога домой. Он видел, как люди слушают его, стараясь не заснуть, и не сердился. Говорил чуть короче, когда замечал совсем изнурённые лица.

А сейчас человек остался.

У него нашлись собственные слова.

Священник нагнулся за листком. Когда выпрямился, прихожанин посмотрел на него и торопливо начал вставать.

— Сиди, тихо сказал священник. — Не спеши.

Тот кивнул. Провёл ладонью по лицу, потом снова сложил руки на шапке.

Священник отошёл, оставляя его у свечей.

Ему хотелось запомнить эту минуту. Иногда самому было нужно увидеть, что человек выходит из капеллы хоть немного утешенным.

У двери он остановился и ещё раз оглянулся.

Прихожанин продолжал шептать. Теперь слов было не разобрать.

Священник улыбнулся и осторожно прикрыл дверь, чтобы гул из коридора не мешал молитве.

Глава 8: Год

Из темноты донёсся хруст.

Под лампой стоял коричневый диван.

Ещё недавно его там не было. Или был? Он попытался вспомнить, когда в последний раз смотрел на комнату, и обнаружил, что не может ответить.

На диване лежал человек в балахоне. Одна нога свешивалась через подлокотник, другая была согнута в колене. В руке он держал яблоко.

— И долго ты будешь тут сидеть?

— Откуда диван?

Незнакомец посмотрел на обивку и провёл по ней ладонью.

— Хороший, да?

Он поднёс яблоко к капюшону. Красный бок исчез в темноте. Раздался хруст; рука опустилась, и на яблоке появилась свежая выемка.

Герой задержал на ней внимание.

Он по-прежнему не мог увидеть ни лица, ни рта.

— Где ты был?

— Ходил, в разные места. Ты тут всё это время?

— А где мне ещё быть?

— Ну, не знаю. Я думал, ты уже что-нибудь придумал. Год вроде прошёл.

Голоса отступили.

— Что?

Балахон перестал жевать.

— Год.

— Какой год?

— Обычный. Хотя тут, наверное, обычных нет.

— Подожди. Я разговаривал с тобой… недавно.

Незнакомец сел. Пружины дивана жалобно скрипнули.

— Ну, тут время такое.

Он вытянул руку и повёл ею вверх, затем резко вниз.

— Ви-и-у.

Вторая рука пересекла первую, поднялась над головой и вернулась к яблоку.

— А потом виии-у. Иногда вообще…

Он закрутил свободной кистью.

Герой молча смотрел.

— Ты понял?

— Нет.

Балахон с готовностью поднял обе руки.

— Могу ещё раз показать.

— Не надо. Откуда ты взял год?

Некоторое время он слышал только голоса.

*Завтра снова…*

*Не успею к проверке.*

*После сигнала…*

Год.

У этих людей прошёл год.

Он пытался представить, сколько смен за это время отработал человек у конвейера. Вспомнить его лицо оказалось легче, чем удержать эту мысль.

— А я что всё это время делал?

Балахон пожал плечами.

— Я пришёл ты молчишь. Диван поставил молчишь. Сел, яблоко начал. Всё ещё молчишь.

— Я их слушаю.

— Кого?

— Людей. Они постоянно говорят. Устают. Просят… Он замялся. — Иногда получается помочь.

Незнакомец снова посмотрел на пустое пространство перед диваном.

— А. Поэтому ты здесь торчишь.

— Когда я помогаю, становится тише.

— Удобно.

— Что?

— Тише становится.

— Я не для этого.

Балахон поднял ладонь с яблоком.

— Ладно.

Раздражение осталось. Он хотел объяснить, что чужие мысли проходят сквозь него, что невозможно слышать просьбу и ничего не делать. Но ещё сильнее хотелось спросить о заводе.

— Ты видел там одного рабочего? Худой такой. Стоит у конвейера, поворачивает детали…

— Там почти все худые. И конвейеров много.

— Я ему помог первым.

— Тогда спроси у него.

— Не могу найти.

Незнакомец немного помолчал. Потом перевёл взгляд куда-то за его пределы.

Он проследил за этим взглядом, но ничего не увидел.

Балахон снова поднёс яблоко к капюшону.

Герой ждал.

— Ты можешь его найти?

— А зачем?

— Я хочу узнать, что с ним.

Незнакомец пожал плечами. Хрустнул яблоком.

Помощи, видимо, больше не предполагалось.

Герой отвернулся.

Он попытался вспомнить завод: полосу конвейера, красную лампочку над рабочим местом, худое лицо. Из темноты сразу проступило несколько чужих лиц. Одно вытеснило другое; застучали механизмы, поверх них заговорили люди.

Он потянулся к ближайшему голосу.

Не тот.

Следующий тоже.

Первого рабочего он помнил плохо. Когда смотрел на него, всё внимание занимали детали: взять, повернуть, прижать. Теперь оказалось, что он почти не разглядел самого человека.

От этого почему-то стало стыдно.

Он начал сначала.

***

Однажды ему удалось удержать сразу два голоса.

Мужчина пересчитывал грузы. Женщина неподалёку мыла длинный проход. Он уже собирался отпустить одного из них, когда понял, что не обязан выбирать.

Можно было слушать обоих.

Он осторожно ослабил напряжение мужчины. Цифры перестали путаться; счёт пошёл ровнее.

Женщина всё ещё оставалась рядом.

Прежде второй голос к этому времени уже терялся.

Он подождал, боясь нарушить неожиданное равновесие. Потом попробовал приблизиться к её мысли — и не потерял мужчину.

Получилось.

Ему захотелось немедленно рассказать кому-нибудь.

Он вернулся вниманием к лампе. Диван был пуст.

Когда балахон исчез, он не заметил.

После этого герой стал пробовать осторожнее. Учился отпускать голос прежде, чем тот пропадал сам. Возвращаться. Узнавать знакомое место по стуку механизма или по тому, как человек считал оставшееся до сигнала время.

Иногда вмешательство не давало ничего. Иногда приходилось сразу отступать: чужая боль становилась слишком близкой.

Но удачные попытки теперь случались чаще.

И после некоторых из них оставалось странное ощущение. Словно до этого он всё время напрягался, удерживая себя в одном месте, а потом наконец мог немного расслабиться.

Комната становилась отчётливее.

Голоса переставали мешать друг другу.

Он попробовал вспомнить, когда это происходило.

Кажется, после помощи.

Мысль понравилась ему больше, чем хотелось признавать.

Возможно, он всё-таки делал здесь что-то правильно.

***

Первого рабочего он нашёл, когда почти перестал надеяться.

Сначала услышал знакомое:

*Только не взыскание.*

Потом пришёл стук. Взять, повернуть, прижать.

Он удержал голос и осторожно приблизился.

Красная лампочка. Защитный кожух. Засаленный рукав.

Человек стал ещё худее. Или теперь его просто было лучше видно.

Герой несколько мгновений только смотрел на него.

— Нашёл, сказал он.

Сзади заскрипел диван.

Он вернулся к комнате. Балахон сидел, поджав одну ногу, и лениво тянул за нитку, торчавшую из рукава.

— Я теперь могу их искать. Не всегда, но могу. И помогать стало легче.

Нитка оборвалась. Незнакомец посмотрел на неё, затем отпустил.

— Я, кажется, становлюсь сильнее, продолжил герой. — После этого. — Когда помогаю. Они успокаиваются. Я перестаю слышать, как им плохо.

Под капюшоном коротко фыркнули.

— Ты прямо экзорцист: сжёг ведьму, дождался, пока перестанет орать, и записал в журнал: «Пациент успокоился».

— Я никого не сжигаю.

Балахон развёл руками.

Герой отвернулся, стараясь не потерять найденный голос.

Видение оставалось перед ним. Человек продолжал работать. Он мог различить царапины на кожухе, но стоило попытаться рассмотреть что-нибудь дальше проход, соседние места, выход, — изображение распадалось.

Он снова сосредоточился на рабочем.

Потом на собственной пустой комнате.

На диване, который можно было продавить локтем. На яблоках. На руках, иногда показывавшихся из рукавов.

— А я могу попасть туда сам?

— И пяти лет не прошло!

Балахон поднялся с дивана и выставил перед собой ладонь, растопырив все пять пальцев. Несколько мгновений разглядывал их, будто проверял.

— Наверное, пяти. Я плохо считаю.

Герой потерял найденный голос.

— Как пять лет?

Незнакомец загнул большой палец.

— Ну, вроде четыре.

Он ещё раз посмотрел на руку и опустил её.

— Я же говорил: ви-и-у.

На этот раз он показал всем телом. Сначала повёл в сторону тазом, потом выгнул спину; движение добралось до плеч, и капюшон качнулся вслед за ними. Подол балахона запоздало скользнул по полу.

Герой смотрел на него.

Четыре.

Или пять.

Ему хотелось ухватиться за одно из этих чисел, заставить незнакомца перестать кривляться и назвать точно. Но он не мог даже вспомнить, сколько раз тот уходил и возвращался. В памяти оставались голоса, удачные попытки, потерянные лица. Между ними не было ни утра, ни вечера.

— Подожди…

Балахон уже отвернулся.

Он взял с дивана недоеденное яблоко и огляделся. Заглянул за подлокотник, посмотрел на пол с другой стороны.

— Да-а. Мусорки тут нет.

Яблоко полетело в сторону.

Герой невольно проследил за ним.

Оно падало слишком быстро. Под ним вспыхнул свет, разошёлся в широкое пятно — и яблоко исчезло внутри.

Герой оказался рядом раньше, чем успел подумать, что хочет приблизиться.

Сквозь свет был виден красный песок.

Далеко внизу тянулись дюны. Их склоны лежали длинными полосами, одни яркие, другие почти чёрные. Нигде не было видно ни человека, ни строения. Только песок, уходящий за пределы открывшегося просвета.

Он попытался рассмотреть дальше.

Изображение не распалось.

Ему не приходилось удерживать его, искать голос, цепляться за чью-то мысль.

— Это мусорка, чел, сказал балахон. — Не думай лезть.

Герой услышал, но не отодвинулся.

Там что-то двигалось. Над гребнем ближайшей дюны протянулась тонкая рыжая пыль.

Ветер.

Он смотрел на неё и вдруг с такой ясностью вспомнил ветер на лице, что захотелось зажмуриться.

Только теперь захотелось по-настоящему.

Почувствовать, как воздух касается кожи. Поднять руку, прикрыть глаза. Сделать шаг и знать, что под ногой есть земля.

Его потянуло ближе.

— Это реальный мир, сказал он.

Балахон повернул к нему капюшон. — Это мусорка, чел.

Герой почти перестал его слышать.

Свет занимал всё больше места. Красный песок казался ближе, хотя дюны оставались такими же далёкими. Он хотел оказаться там — и желание уже не удавалось отделить от движения.

— Ладно. Если хочешь давай быстрее, бросил балахон. — Слишком много внимания создаёшь.

Герой попытался спросить, что нужно делать.

Но его уже потянуло вниз.

Комната исчезла.

На мгновение показалось, что под ним раскрылась глубокая пещера. Он проваливался в неё, не находя ничего, за что можно было бы ухватиться. Свет остался наверху, сжался до маленького пятна.

Потом в лицо ударил воздух.

Герой вздрогнул.

Ветер щекотал щёку, трепал волосы у виска. Он дёрнулся, пытаясь отвернуться от потока, и увидел перед собой руку.

Свою.

Поднял вторую.

Пальцы были растопырены. Знакомая складка у большого пальца, ногти, кожа на костяшках — всё появилось сразу, так близко и отчётливо, что несколько мгновений он только смотрел.

Он попытался сжать кулак.

Получилось.

Тогда он посмотрел вниз.

Ноги. Одежда. Красные дюны далеко под ними.

Он падал.

Понимание пришло с резким, мучительным провалом внутри живота. Герой вскинул руки, будто мог остановиться, ухватившись за воздух. Тело перевернулось; песок качнулся, занял половину видимого мира и снова ушёл вниз.

Он закричал.

Воздух влетел в раскрытый рот, перехватил голос.

Нужно было что-то сделать.

Балахон. Позвать балахона.

Он попытался обернуться, найти свет, но увидел только собственное плечо.

По нему прошла тонкая трещина.

Герой замер.

Кожа у запястья начала расходиться мелкими сухими краями. Он схватил руку второй ладонью.

Пальцы прошли насквозь.

Один из них рассыпался прямо у него на глазах.

Он судорожно прижал руки к груди, но уже не мог удержать их вместе. Ветер подхватывал то, что только что было его телом, уносил с такой лёгкостью, будто оно ничего не весило.

Герой больше не смотрел на песок.

Он пытался сохранить хотя бы ладонь.

Хотя бы пальцы.

Ему казалось, что он сейчас исчезнет окончательно. Вместе с руками уйдёт всё остальное, и на этот раз не останется даже того, кто сможет испугаться.

*Нет.*

Он попытался сжаться, собрать себя, удержать хоть что-нибудь.

*Нет!*

С резким хлопком всё оборвалось.

Лампа.

Тёмная комната.

Коричневый диван.

Герой ещё пытался схватить собственные руки.

Их снова не было.

Прошло какое-то время.

Сколько он опять не знал.

Голоса вернулись почти сразу после падения. Или только казалось, что сразу. Он снова слушал знакомые жалобы, находил знакомые лица, иногда пытался помочь. Но теперь внимание то и дело возвращалось к собственным рукам.

К тому мгновению, когда они ещё были.

Он помнил ветер. Помнил, как согнул пальцы. И как потом один из них рассыпался.

Усталости не было.

Можно было сколько угодно смотреть на лампу, слушать, думать. Он не засыпал, не просыпался и даже не мог понять, давно ли перестал пытаться вдохнуть.

*Наверное, потому что я в Варпе.*

Он задержался на этой мысли.

Варп.

А что он вообще о нём знал?

Корабли. Через Варп летали корабли. Ещё они иногда не долетали. Что-то происходило со временем — это он теперь и сам заметил.

Дальше в памяти начиналась путаница из чужих пересказов, картинок и названий.

*Блин.*

Надо было хотя бы выяснить, где он находится.

Планета? Нет, он же не на планете. Но люди, которых он слышал, где-то работали. Значит, рядом был обычный мир.

*Только бы не в Империуме.*

Вспомнились черепа, громадные соборы, люди с проводами вместо половины головы.

*Может, где-нибудь подальше. В какой-нибудь забытой галактике.*

Он попытался представить карту и почти сразу бросил. Названий помнил мало, а местоположения этих названий — ещё меньше.

Псайкеры. Были же псайкеры.

Они что-то делали с Варпом. Или в Варпе?

Он попробовал вспомнить хотя бы один понятный пример — такой, который объяснял бы его собственное положение.

Не получилось.

*И кто я вообще?*

— Ю-ху-у-у!

Глава 9: Вопросы

Прошло какое-то время.

Сколько он опять не знал.

Голоса вернулись почти сразу после падения. Или только казалось, что сразу. Он снова слушал знакомые жалобы, находил знакомые лица, иногда пытался помочь. Но теперь внимание то и дело возвращалось к собственным рукам.

К тому мгновению, когда они ещё были.

Он помнил ветер. Помнил, как согнул пальцы. И как потом один из них рассыпался.

Усталости не было.

Можно было сколько угодно смотреть на лампу, слушать, думать. Он не засыпал, не просыпался и даже не мог понять, давно ли перестал пытаться вдохнуть.

*Наверное, потому что я в Варпе.*

Он задержался на этой мысли.

Варп.

А что он вообще о нём знал?

Корабли. Через Варп летали корабли. Ещё они иногда не долетали. Что-то происходило со временем — это он теперь и сам заметил.

Дальше в памяти начиналась путаница из чужих пересказов, картинок и названий.

*Блин.*

Надо было хотя бы выяснить, где он находится.

Планета? Нет, он же не на планете. Но люди, которых он слышал, где-то работали. Значит, рядом был обычный мир.

*Только бы не в Империуме.*

Вспомнились черепа, громадные соборы, люди с проводами вместо половины головы.

*Может, где-нибудь подальше. В какой-нибудь забытой галактике.*

Он попытался представить карту и почти сразу бросил. Названий помнил мало, а местоположения этих названий — ещё меньше.

Псайкеры. Были же псайкеры.

Они что-то делали с Варпом. Или в Варпе?

Он попробовал вспомнить хотя бы один понятный пример — такой, который объяснял бы его собственное положение.

Не получилось.

*И кто я вообще?*

— Ю-ху-у-у!

Где-то сбоку вспыхнул свет.

Герой резко отвлёкся от голосов.

В темноте разошлась длинная прорезь. Из неё повалил снег целым белым склоном, который почему-то остался висеть посреди комнаты.

По нему вылетел балахон.

На сноуборде.

Он заложил поворот, подняв веер снежной пыли, проскользил ещё немного и соскочил с доски. Свет за его спиной стянулся в тонкую нить и погас.

Снег остался.

Балахон подхватил доску за край, пустил за спиной, перехватил другой рукой. Развернул перед собой, будто собирался повторить трюк, но передумал и сунул под мышку.

На капюшоне сидели широкие зимние очки.

Он снял их.

Под ними была та же непроглядная тьма.

Очки полетели в сторону и исчезли за краем лампового света. Герой прислушался, но звука падения не услышал.

Незнакомец прошёлся по снегу, оставляя глубокие следы, добрался до дивана и плюхнулся на него.

Белый склон осыпался вниз.

До пола не долетела ни одна снежинка.

— Кто ты такой вообще?

Балахон чуть приподнял капюшон.

— С каких пор тебе в голову приходят такие логичные вопросы?

— Не меняй тему. Кто ты?

Незнакомец некоторое время смотрел на него.

Потом высвободил руку из рукава, сжал кулак и оттопырил большой палец с мизинцем.

Поднёс к капюшону.

Когда он заговорил, голос стал плоским и далёким, словно доносился из телефонной трубки:

— Извините, абонент временно недоступен. Пожалуйста, обратитесь в другое время.

Он выдержал короткую паузу.

— Пиик.

Рука опустилась.

Герой смотрел на него и никак не мог подобрать слов.

Он только что вернулся со снегом. Откуда-то, где можно было кататься на доске, надевать очки, стоять на ногах. Захотел — пришёл. Захотел — исчез.

А герой всё ещё не знал даже того, есть ли у него теперь что-нибудь, кроме мыслей.

— Ты хоть на что-то можешь ответить?

Балахон положил сноуборд поперёк коленей.

— Где мы? Что я здесь делаю? Почему я слышу этих людей?

— Не люблю я думать, конечно… начал незнакомец.

— Так не думай. Просто ответь.

Он устроился на диване поудобнее.

— Ну, мы в Варпе. А в Варпе живут кто?

Герой молчал.

Балахон подался вперёд, приподняв ладони, словно ждал, что на них сейчас положат приз.

— А ну, малыш, давай. Попробуй отгадай.

— Хватит.

— Кто же? Кто же? Кто же?

— Да не знаю я!

Последние слова сорвались так громко, что он сам на мгновение перестал слышать остальные голоса.

Балахон остался сидеть, всё ещё протягивая ладони.

И тут герой вспомнил.

Не название из списка. Не картинку.

Свой первый страх после слова «Варп».

— Демоны, произнёс он уже тише.

Он попытался вспомнить дальше.

Демоны. Корабли. Почему для путешествий вообще требовалось лезть туда, где живут демоны?

В памяти мелькнуло ещё какое-то слово и тут же потерялось.

— Ага, давай, подбодрил балахон. — Ещё пара извилин в голове есть.

Но на этом всё.

Герой перебирал обрывки чужих объяснений, пытался связать их между собой и всякий раз упирался в одно и то же: названия помнил, а смысла — почти нет.

Он не ответил.

В комнате повисло молчание.

Балахон подождал. Поправил сноуборд на коленях.

— Ладно. Я тебе объясню. Но с одним условием.

Он поднял палец.

И замолчал.

Герой смотрел на этот палец.

*Вот оно.*

Существо с невидимым лицом предлагает помощь за какое-то условие. Он не знал, демон ли перед ним, но эту схему хотя бы узнавал. Нужно было выяснить, на что он соглашается и все условия.

— Ты мне будешь должен, объявил балахон.

— Что значит «будешь должен»? Подробнее.

Палец опустился.

— Да блин. Однажды я попрошу тебя о чём-нибудь, и ты это сделаешь.

— О чём именно?

— Я ещё не решил.

— Тогда подробнее: в этот долг входит убийство? Пытки? Что-нибудь украсть?

Балахон медленно повернул к нему капюшон.

— Ну и ну. Да у тебя разум чернее моего.

— Я спрашиваю об условиях.

— Нет, ничего такого там не будет. А если я сейчас начну придумывать тебе все условия, объяснение уже не будет стоить этих усилий. Поэтому да или нет?

Герой не ответил сразу.

Ему хотелось потребовать чего-то более определённого. Чтобы просьба была названа сейчас. Чтобы у согласия появились понятные границы.

Но незнакомец уже откинулся на спинку, будто разговор начал надоедать.

— Так у меня выбора нет.

— Выбор есть всегда, ответил балахон. — Тем более у тебя.

Герой попытался понять, что означало последнее.

Ничего не получилось.

Он чувствовал себя так, словно стоял перед шахматной доской. Балахон, казалось, уже видел тысячи возможных продолжений, а он не мог выбрать даже первый ход.

Можно было отказаться.

И остаться здесь слушать голоса, считать удачные попытки, снова терять счёт времени.

Он уже не знал, сколько пробыл в этой комнате. Если незнакомец опять исчезнет, сколько пройдёт до следующего разговора?

*Будь что будет.*

Он попытался удержаться за это решение.

*Если что — придумаю что-нибудь.*

— Хорошо. Я согласен. Только ты подробно расскажешь.

Балахон снова приподнял палец.

— Не люблю, когда ставят условия. Но ладно, начну. Слушай внимательно.

Балахон опустил палец и некоторое время смотрел на него. Потом повернул одну ладонь вверх.

— Представь обычный мир. Материальный. Камни, люди, всякое, обо что можно удариться мизинцем.

Он поднял вторую ладонь.

— А рядом другой. Для примера возьмём мир эйдосов. Идеальных идей. Только пример условный, не надо потом ловить меня за рукав и требовать философа.

Герой молчал. Перебивать сейчас было страшнее, чем слушать.

— Допустим, ты придумал лампочку.

Незнакомец указал на свет над ними.

— Там тебе понадобятся стекло, провода, ещё какая-нибудь дрянь. А в нашем условном мире идей она уже есть. Идеальная лампочка. Светит замечательно, КПД неприличный. Может, вообще выглядит так, что ты свою лампочку в ней не узнаешь. Но появилась из идеи. Улавливаешь?

— Кажется.

— Прекрасно. Этого обычно достаточно, чтобы потом всё понять неправильно.

Он опустил одну руку, а второй лениво повёл вокруг.

— Здесь примерно похожая история. Только никакого обязательного совершенства. Из материального мира сюда отзываются мысли, чувства, желания. Страх. Злость. Всякое, что вы там усердно переживаете. Это накапливается, смешивается, иногда обзаводится собственной волей. Иногда из уже имеющейся силы кто-нибудь лепит себе отдельную живность.

Он пошевелил пальцами, будто отщипывал что-то липкое.

— Не каждая дурная мысль сразу рожает чудовище. Иначе ты бы здесь уже локтями толкался.

Герой невольно прислушался к комнате.

За словами балахона всё ещё шли чужие голоса. Один человек считал оставшиеся до конца смены часы. Другой заранее злился на завтрашнюю работу.

Он столько времени слушал их и ни разу не подумал, что здесь может слушать кто-то ещё.

— И они настоящие? спросил он. — Эти существа?

Балахон повернул к нему капюшон.

— Если тебя сожрёт чужой страх, утешишься тем, что технически это было чувство?

Он выждал мгновение и продолжил, не дожидаясь ответа:

— Они здесь живут. Могут пробраться и туда. Через проход, как ты уже видел. Через кого-нибудь. Ещё как-нибудь. Подробности способов проникновения в чужую жизнь оставим до следующего платного занятия.

— А где тогда находится это «здесь»?

Незнакомец устало уронил ладонь на сноуборд.

— Вот. Началось.

— Я просто хочу понять…

— Ты хочешь понять, сколько прошёл, в какую сторону и почему до сих пор не дошёл до стены. Привычные вопросы. Только меряешь ты ими то, к чему они плохо подходят.

Он вытянул руку в темноту, потом указал большим пальцем за спину.

— В материальном мире всё относительно. Там у тебя есть с чем сравнить. Часы. Солнце. Столб, мимо которого проходил. Здесь места есть, но расстояние между ними не обязано вести себя прилично. Со временем та же прелесть. Если где-то прошёл год, это ещё не значит, что у тебя тоже год. Или что в другом месте столько же.

Герой посмотрел на лампу.

Она горела всё так же. Он не мог вспомнить, менялся ли когда-нибудь её свет.

— А я вообще двигался?

— По отношению к чему?

Ответ пришёл слишком быстро.

Он хотел сказать: к дивану. К лампе. К этой комнате.

Но вспомнил, как внезапно оказался перед проходом, едва увидел песок.

— Вот и подумай, сказал балахон, пока он молчал.

Герой попытался вернуться к тому, что хотя бы помнил отчётливо.

— Почему я исчез, когда попал в реальный мир?

— Ну и вопросы. Балахон сдвинул доску с коленей и прислонил к дивану. — Ты всё ещё считаешь себя человеком.

Герой ждал продолжения. — А ты больше не человек.

Он снова вспомнил руки. Не трещины на них — раньше. Знакомые пальцы, ветер на коже. В тот миг всё казалось правильным. Будто он наконец выбрался из долгого кошмара.

— Чтобы оказаться там, тебе нужно тело, продолжил незнакомец. — Чтобы оно там оставалось, нужна сила. Пройти через дыру мало. Ты вылез, а удержаться не сумел.

— Значит, мне не хватило сил?

— В том числе.

Балахон вытянул ноги.

— Силу надо откуда-то брать. Кто-то тянет подходящую энергию. Кто-то жрёт соседей. Местами эти занятия успешно совмещают. А как получать её тебе, ты уже нащупал.

Герой прислушался к голосам.

Значит, он всё-таки делал что-то правильно. После помощи становилось легче удерживать связь, проще находить нужного человека. Если продолжить, если научиться лучше…

Он опять сможет почувствовать ветер.

И в этот раз руки останутся целыми.

— Вопросы есть? спросил балахон. Герой сразу отвлёкся от голосов. — Это я из вежливости, предупредил незнакомец. — Не задавай их.