Warhammer 40,000. Свет Для Живых

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Свет в главном проходе погас, когда до нашей жилой секции оставалось три лестничных пролёта.

Я остановился, начав про себя считать секунды. Одна... Вторая... На третьей, залив проход тусклым красным светом, под сводом включились аварийные люмены. Этого света едва хватало, чтобы люди не падали с лестниц и не давили друг друга у подъёмников. Слишком долго для штатного переключения. Значит, опять экономия энергии или сбой где-то в распределительном узле. Или же очередной священник из Механикуса забыл помолиться нужному духу машины.

Я стоял на площадке и думал о Нике. Малышка боится темноты. Каждый раз, когда в её комнате гаснет люмен, она зовёт меня или Элию. Если нас поблизости нет, она сидит на кровати, обхватив колени руками, и ждёт. Она ещё так мала, но уже умеет не плакать и ждать молча.

Жилая аркология Девять-Север занимала часть среднего яруса улья Кассиан. Средний ярус — это, конечно, не самое дно, где живут мутанты и всяческие отбросы, но и не верхние шпили, где дышат фильтрованным воздухом чиновники Администратума. Проще говоря, средний ярус — это рабочие руки улья. Мы тут крутим турбины, чистим реакторы и умираем от лёгочной гнили к годам, эдак, к сорока, если повезёт.

Главный проход был шириной с цех второй плазменной станции, где я провёл сегодня двенадцать часов. Каменный свод нависал на высоте сорока метров, покрытый копотью и подтёками конденсата. По обеим сторонам поднимались жилые галереи, соединённые лестницами, переходными мостами и грузовыми подъёмниками. За каждой железной дверью жила семья. А за некоторыми даже по две или три, деля койки посменно.

Людей в аркологии было куда больше, чем спальных мест. Одни работали ночью и спали днём, другие занимали те же койки после дневной смены. Семьи отгораживали свои углы кто во что горазд: жестяными листами, плотной тканью и пустыми грузовыми ящиками. Вентиляция хоть и работала постоянно, гудела и хрипела, но чесночный запах пота, дешёвого щелочного мыла, грибной еды и промышленных выбросов намертво въелся в окружающие стены.

После отключения возле пассажирских подъёмников собралась очередь. Один подъёмник стоял с открытыми дверями, внутри мигала жёлтая табличка «Техническое обслуживание». Второй забрали для перевозки служителей Администратума. Охранник в серой форме не пускал туда жильцов, даже когда кабина уходила вверх совершенно пустой. Я видел, как женщина с маленьким ребёнком на руках просила пропустить её. Однако охранник безучастно смотрел на неё, как сквозь стекло.

Я пошёл по лестнице, не желая унижаться. Рабочая сумка тянула правое плечо. После двенадцати часов у реактора ноги гудели. Под ногтями оставалась машинная смазка, которую не брала никакая очищающая паста, а одежда пропахла горячим металлом. На тридцать шестом ярусе пришлось протискиваться мимо тесной очереди к пайковому пункту. Люди стояли плотно, плечом к плечу, и никто не желал уступать дорогу.

Счётный сервочереп завис над раздаточным окном, проверяя жетоны красной линзой. Механический голос монотонно повторял: «Следующий. Следующий. Следующий». Служительница с серым измождённым лицом выдавала людям бруски трупного крахмала. Над её головой светилась надпись выцветшими готическими буквами:

«СЛУЖЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПОСЛЕ СМЕРТИ».

На Кардоне-9 трупный крахмал производили из тел умерших жителей улья, отходов мясных цехов и прочей органической массы, которую принимали перерабатывающие комбинаты. Человеческие останки измельчали, обеззараживали, смешивали с грибным белком и прессовали в пайковые бруски. Священники утверждали, что переработанный гражданин продолжает исполнять свой долг перед Империумом даже после смерти. Это считалось почётным.

Рабочие говорили проще. Если в каше не попался зуб, смена началась удачно.

Конечно, шутка была старая, как сам улей, но люди всё равно смеялись. Иначе пришлось бы слишком внимательно пялиться в миску.

Моя должность старшего техника давала семье усиленный паёк и отдельный жилой блок. Нам выделили кухню, общую комнату, санитарный отсек и бывшую кладовую, которую мы отдали Нике. За соседней стеной в таком же помещении жили семь человек. Они считали нас богатыми. Может, так оно и было.

Ещё одним признаком богатая являлся собственный кран. Воду подавали дважды в сутки, утром и вечером, по сорок минут. Входная дверь закрывалась на замок. Вентиляционная решётка работала. Нике не приходилось делить кровать с чужими детьми. Да, по меркам Кардона мы действительно жили хорошо.

Позднее, на «Долге Терры», мне дадут отдельную каюту, ежедневную воду без ограничений и усиленный корабельный паёк. Воздух на технической палубе будут очищать лучше, чем в среднем ярусе улья. Койка будет моя, и только моя. И всё равно Кардон я буду вспоминать как нормальную жизнь.

Не из-за жилья.

Просто... На Кардоне Элия ждала меня после смены, а Ника звала, когда в её комнате гас свет.

Я открыл дверь и едва успел поставить сумку на пол, когда Элия требовательно и цепко перехватила меня за правое запястье. Хватка была привычной. Она подвела мою ладонь к кухонному люмену и повернула к свету. Под большим пальцем осталась полоска чёрной машинной смазки.

— Ты снова вымыл руки только там, где хорошо видно, — скорее устало, чем с упрёком сказала она.

Тёмные волосы Элия собрала на затылке в тугой узел. Несколько тонких прядей выбились и прилипли к виску. Она отработала полный день в районной службе Администратума, приготовила ужин, забрала Нику из схолы и всё равно сразу заметила грязь, которую я дважды не увидел. Элия умела видеть то, что другие пропускали. За это её и держали на службе.

На среднем пальце её правой руки осталось синее пятно от чернил для служебных печатей. Миндалевидные карие глаза смотрели на мою ладонь.

— Я два раза мыл руки у станционного шлюза, — сказал я в своё оправдание.

— Количество попыток меня не интересует. Под большим пальцем смазка. Ника возьмёт тебя за руку, потом полезет этими же пальцами в свою миску.

— Каша остынет.

— Я её подогрею.

— После второго нагрева трупный крахмал становится ещё хуже. Начинает горчить.

— Значит, в следующий раз вымоешь руки хорошо с первого раза и поешь горячим. Выбор за тобой.

На кухонном столе стояли три жестяные миски. Элия сварила кашу из трупного крахмала, грибной муки и сушёного лука. Лук она получила у сотрудницы продовольственного отдела в обмен на помощь с двумя неправильно оформленными пайковыми карточками. Благодаря ему ужин пах настоящей пищей, а не сырьём перерабатывающего комбината.

Я посмотрел на миску, потом на Элию.

— Ты не оставила мне ни одного законного выхода.

— Оставила. Раковина находится за твоей спиной. Поверни голову и увидишь.

— Дома ты разговариваешь со мной, как с просителем у служебного окна.

— Просители иногда слушают внимательнее, чем мужья.

Я вернулся в санитарный отсек, растёр по пальцам ещё одну порцию едкой очищающей пасты и вытер руки грубым волокнистым полотнищем. Из крана шла тонкая струя воды с бурым осадком. Судя по настенным часам, до конца вечерней подачи оставалось двенадцать минут. На стене возле вентиляционной решётки выступила влага, оставив ржавый потёк. Я провёл по нему пальцем и решил заняться течью в выходной, которого у меня не было уже третью неделю.

Из комнаты Ники донёсся щелчок реле.

Люмен погас.

— Папа! — Крик прорезал низкочастотный гул вентиляционных шахт, вибрирующий в самых костях нашего жилого блока.

Я даже не успел до конца оттереть едкую машинную смазку с пальцев, втирая в кожу жёсткий кусок химического мыла, когда система вновь ослепла. В коридоре протяжно, со звуком напоминающим удар ружейного затвора, щёлкнул контактор распределительного щитка. Снова эти две секунды густой, осязаемой тьмы Нижнего Улья, вязкой и тяжёлой, в которой с лёгкостью растворялись целые сектора, что уж говорить об одной измученной семье. Затем древняя нить накаливания жалобно затрещала, выплёвывая обратно в коридор мёртво-жёлтый свет.

Элия возникла в дверном проёме умывальни, молча протягивая мне чистое полотенце. Грубая синтетическая ткань царапнула влажные руки.

— Она ждала тебя с отбоя сирены. Иди, — голос жены звучал ровно, хотя я чувствовал, что под этим спокойствием скрывалось напряжение тысячи прожитых здесь циклов. — Наш ужин из брикетированной пасты вполне можно будет окончательно испортить третьим нагревом. Ему уже всё равно, а ей нет.

Комната Ники раньше служила кладовой для хранения прометиевых канистр. Метр на два с половиной. Спустя неделю после её рождения я выломал оттуда ржавые металлические полки, заварил единственную вентиляционную отдушину грубой арматурной сеткой, чтобы в тепло не лезли подульевые крысы, и втиснул туда собранную из обрезков труб кроватку. Между рамой и узким пеналом для одежды оставался проход шириной ровно в мои плечи. Чтобы подойти к дочери, мне приходилось протискиваться боком, обтирая плечом холодный пласкрит стены.

Ника сидела на смятой простыне, судорожно прижимая к груди серое казённое одеялко.

Ей исполнилось пять стандартных лет. Тёмные спутанные волосы неровными прядями падали на бледное лицо ребенка, никогда не видевшего настоящего солнечного света. Серые, не по-детски цепкие глаза неотрывно смотрели на мигающий под потолком ночной люмен. На месте верхнего молочного зуба зияла тёмная щель, делавшая её похожей на маленького, испуганного зверька. Рубаха из переработанного волокна, выцветшая до состояния грязного пепла, доходила ей почти до пяток. Вещь отдала соседка этажом ниже, когда её собственная дочь вытянулась на лишних полметра и ушла работать в прачечные мануфакторума. Здесь ничего не выбрасывали.

Я тяжело опустился рядом. Продавленный матрас привычно скрипнул, просев до самой металлической сетки, лязгнувшей о поперечную балку.

— Он опять погас, — констатировала Ника. Голос дрожал, но она держалась. — Ты обещал позвать мастера сектора. А мастер пришел, принес пустую сумку, посмотрел на короб и ушёл. Лучше не стало, люмен всё равно гаснет.

Она выпаливала слова быстро, единым потоком, не давая слезам прорвать плотину гордости. Ника всегда сначала собирала обвинительное заключение целиком, до последней запятой, а затем ждала, пока неуклюжий взрослый начнёт оправдываться по каждому пункту.

— Техник городской гильдии проверил силовой короб и подал заявку на замену реле в бюро снабжения, — ответил я, чувствуя себя глупо. — Подходящей детали, прошедшей освящение, у него в регламентном наборе не оказалось.

— Значит, он просто пришёл посмотреть на ржавчину.

— Он подтвердил факт неисправности. Таков протокол улья.

— Люмену от подтверждения протокола светлее не стало, папа.

В узких дверях беззвучной тенью появилась Элия. Она прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди. Тонкие губы плотно сжались. По её лицу, испещрённому тенями от тусклой лампы, я понял: дочь с пугающей точностью воспроизвела ворчание матери, звучавшее здесь буквально пару часов назад.

— Старое реле переключает наш жилой блок с основной энергетической магистрали на резервную линию, — завёл я свою привычную, въевшуюся в мозг после бесконечных смен лекцию. — Внутри механизма находятся две пары медных контактов. От времени и влажности первая пара размыкается на долю секунды раньше, чем успевает замкнуться вторая. Цепь рвётся. Поэтому лампа гаснет на две секунды, пока ток не найдет новый путь.

Ника внимательно выслушала сухую физику процесса, чуть ослабив хватку на одеяле, и задала единственный важный вопрос:

— А однажды лампа может не загореться? Совсем?

— Если на нижних уровнях отключатся обе силовые линии, свет погаснет полностью. До тех пор, пока магосы не запустят генератор местного сектора.

Элия тихо выдохнула:

— Марк… — она произнесла моё имя негромко, без откровенного раздражения, но это действовало, как удар свинцом по затылку. Она всегда так делала, когда я отвечал безупречно с технической точки зрения, методично закапывая саму суть человеческого разговора. Я мог бы отчитаться так перед сервитором-надзирателем, но не перед пятилетним ребенком.

Ника подтянула худые колени к подбородку, сжавшись в комок.

— Когда свет погас на прошлой неделе, я была в отсеке одна. Мама ушла на водонапорную станцию за очищенной водой с карточками. Я звала в темноту. Громко. Никто не пришёл. А потом он загорелся сам. Сегодня он опять погас. В следующий раз генератор магосов может не запуститься, мама снова уйдёт за водой, а ты будешь отбывать смену на станции.

Я протянул руки и обнял её.

Ника мгновенно подалась вперёд, вцепившись в меня, уткнулась холодным носом в жёсткий воротник моей рабочей куртки, пахнущей машинным маслом. Она обхватила мою шею с силой утопающего. Девочка прерывисто сопела мне в грудь, изо всех сил стараясь доказать улью, что она не испугалась его темноты.

В горле встал горький ком. Весь день, четырнадцать стандартных часов, я распределял терраватты энергии между плавильными цехами, гидравлическими насосами грунта и жилыми ярусами улья. Я, мать его, следил, чтобы не останавливались мартеновские печи, не захлопывались массивные атмосферные клапаны. И главное, не гасли миллионы люменов, спасающих множество жизней от удушья. А теперь я сидел на ржавой койке в бывшей кладовке, не способный защитить собственную дочь от темноты из-за одного испорченного куска латуни и пластика. Я объяснял ей устройство реле, вместо того чтобы научить, как выжить в этом проклятом мире.

Прижав Нику к себе крепче, я почувствовал под пальцами выступающие хрупкие позвонки.

— Сегодня я останусь дома. Если свет снова погаснет, темнота нас не разделит. Ты не будешь одна.

— А завтра утром ты зашнуруешь ботинки и уйдёшь к своим машинам, — голос малышки прозвучал глухо из-под моей куртки. — И темнота заберёт меня.

— Завтра после смены я приведу техника ещё раз. Он придёт с новым, работающим реле, а старое выбросит в утилизатор.

Ника чуть отстранилась от меня и медленно подняла голову. Её серые глаза недоверчиво сощурились.

— Откуда у него вдруг возьмётся целая деталь, если сегодня сумка была пустой?

Вопрос ударил прямо в цель. Улей быстро учит детей базовой экономике выживания. Элия у входа едва заметно приподняла тонкую бровь, выражая молчаливую солидарность с дочерью, и тоже приготовилась слушать сказки техножреца.

— После последнего ремонта макро-трансформатора на станции остался неучтенный запас. Совместимое реле гражданского класса. Старый распределительный шкаф срезали плазморезом, а исправные детали из него ещё не успели отправить на склады Адептус Механикус для переплавки, — я старался говорить ровно, выстраивая схему будущей махинации прямо на ходу. — Я договорюсь с техником гильдии. Скину ему пару кредитов на пойло. Он вмонтирует реле в наш щиток и поставит свою официальную свинцовую пломбу на короб. По бумагам всё сойдётся.

— Тебе разрешают забирать святые детали со станции в личное пользование? — в голосе дочери прорезался металл.

— Реле списано вместе с каркасом старого шкафа. Для них это мусор. Кусок хлама.

— Я не спрашивала, мусор ли это, папа. Я спросила, разрешают ли тебе лично забирать вещи гильдии?

Ника определённо унаследовала от Элии не только тёмный цвет волос, но и въедливую, параноидальную практичность.

— Сначала я изыму реле, положу его на дно инструментального ящика, а потом задним числом оформлю передачу отбраковки городской ремонтной службе. Деталь просто сменит юрисдикцию.

Терпение Элии иссякло. Она шагнула в узкий проход, скрестив руки так, что побелели костяшки пальцев.

— Перевожу на человеческий язык, — процедила она. — Наш папа собирается украсть казённую деталь прямо из-под ауспиков Механикус. Принести её сюда, в обход патрулей Арбитрес. Незаконно вскрыть энергосеть блока, поставить железяку в наш короб, а уже после совершения преступления попытаться убедить гильдию, что именно так, волей Бога-Императора, и следовало поступить с самого начала.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

— Я не собираюсь убеждать всю гильдию и магистрат, — огрызнулся я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение от собственной беспомощности. — Мне достаточно подписи бригадира моей смены в формуляре и личной печати пьяного городского техника в журнале ремонта. Бюрократия слепа, если засунуть ей в пасть нужную бумагу.

Ника перевела задумчивый взгляд на мать, переваривая услышанное.

— Папу заберут в карцер Арбитрес?

— За одно ржавое реле — вряд ли, — Элия устало потёрла переносицу. — Сначала с него вычтут тройную стоимость детали из наших продуктовых карточек. Месяц будем жрать один крахмал. Потом заставят сочинять покаянную объяснительную на пяти листах пергамента. А вот настоящая тюрьма и штрафной легион начнутся ровно в тот момент, когда он попытается разговаривать с судьей так же надменно и рационально, как сейчас разговаривает с нами.

— Я умею составлять бумаги с должным почтением к аппарату, — буркнул я, глядя в пол.

— О да. Я читала твои служебные рапорты, Марк. В них столько же почтительности, сколько в неисправном болтере.

Страх окончательно отпустил Нику. Одеяло соскользнуло с худых плеч. Угроза внезапной тьмы померкла на фоне крайне увлекательных перспектив отцовского ареста и последующих за этим неприятностей.

— Мастер гильдии точно придёт вместе с тобой? — уточнила супруга.

— Я дождусь окончания его смены у выхода из шлюза городской конторы. Возьму за шкирку и приведу сюда сам, — пообещал я.

— И в его сумке или кармане будет реле?

— Тяжёлое медное реле, — кивнул я, — да.

— И он проверит обе силовые линии? — продолжила пытать меня Элия.

— Основную магистраль. Резервную магистраль. И даже заземление, если оно тут вообще осталось.

— Значит, свет в моей комнате больше никогда не погаснет? — с надеждой спросила Ника.

Я замер, в горле пересохло. Конечно, я мог сказать правду. Мог объяснить этой пятилетней девочке, что в нашем проржавевшем, сгнившем мире ломается абсолютно всё. Что новое, ворованное реле тоже способно сгореть от скачка напряжения. Что магистральные линии могут быть перебиты отголосками подульевых войн, а могучий местный генератор иногда не запускается просто потому, что духи машин сошли с ума от тысячелетий эксплуатации. Всё это было бы беспощадной, выверенной до миллиметра правдой инженера. Но Ника смотрела на меня, ожидая ответа. Она спрашивала обо всем этом не для того, чтобы изучить архитектуру электросетей жилого сектора.

— После завтрашнего ремонта, — медленно, тщательно подбирая слова, произнес я, — старый люмен не станет гаснуть при переключении линий маршрутизатора. Переход будет слитным.

— Ты обещаешь?

Я посмотрел в её огромные серые глаза, отражающие желтушный мёртвый свет. На тонкую прядь тёмных волос, влажно прилипшую к впалой щеке. На крошечные, испачканные в графитовой пыли пальцы, всё ещё комкающие жёсткий воротник моей рабочей робы. Суровый закон этого мира гласил: обещай только то, что можешь удержать в собственных руках.

— Обещаю, — сказал я, зная, что завтра мне предстоит украсть у вечности хотя бы две секунды света для своей маленькой дочери.

Она ещё несколько долгих секунд изучала моё лицо, выискивая ту самую взрослую ложь, которой Нижний Улей пичкает своих детей с самого рождения. Видимо, не найдя, Ника решила, что озвученного мной плана достаточно. Она легла на спину, подтянула колючее казённое одеяло к подбородку и слабо потянула меня за рукав.

— Полежи. Пока я не усну.

Я снял тяжёлую рабочую куртку, насквозь пропитанную неприятным запахом горелого масла, бросил её на скрипнувший стул и лёг прямо поверх одеяла, позволив дочери устроиться у меня под рукой. Матрас подо мной угрожающе застонал, тонкая металлическая сетка впилась в лопатки даже сквозь плотную ткань рубахи. Ника мгновенно прижалась впалой щекой к моей груди. Через несколько минут её дыхание успокоилось, стало ровным и глубоким. Маленький холодный нос тихо посвистывал на каждом третьем вдохе.

Я лежал в полутьме, смотрел на ржавые подтёки потолочных перекрытий и слушал этот тихий свист.

Много позже, когда время перемелет нас в серую пыль, мне будут часто сниться её последние слова. Будет сниться сухой треск оборванного воксового канала, бесконечный статический шум и пустой номер домашнего терминала, по которому никто больше не ответит. Дети подулья редко доживают до седин, а тех, кто выжил, забирает либо мануфакторум, либо призывной пункт Астра Милитарум, отправляя в мясорубку звездных войн, о которых мы не имеем ни малейшего понятия. Но чаще всего, просыпаясь в холодном поту, я буду вспоминать вовсе не тот страшный разговор перед её посадкой в транспорт.

Я буду вспоминать именно эту ночь. Как она сопела мне в грудь в крошечной бывшей кладовой улья, пока за тонкой переборкой семеро измождённых соседей со злобой делили ужин из пищевых брикетов, в общем коридоре кто-то хрипло ругался из-за пролитой воды, а старое распределительное реле готовилось в любой момент снова погрузить нас во мрак.

Сухая ладонь Элии едва ощутимо коснулась моего плеча.

Мы тихо выскользнули из комнаты, постаравшись плотнее прикрыть за собой перекошенную металлическую дверь.

— Она успокоилась, — Элия скрестила руки на груди, прислонившись спиной к гудящей стене коридора. — А теперь расскажи мне без детских ушей, что именно ты собрался украсть у Адептус Механикус.

— Не украсть, — поморщился я, стараясь говорить шёпотом. — Забрать реле, снятое со старого распределительного шкафа. Весь агрегат списали в утиль после пробоя силового корпуса на прошлой неделе. Но само реле внутри абсолютно исправно.

— И где же сейчас лежит этот кусок исправного железа?

— В клетке ремонтного запаса возле второго контрольного поста станции.

— Под навесным замком, надо полагать? — супруга вскинула бровь.

— Разумеется, под замком. Механикус запирают в сейфы даже сорванные гайки. Для них это не мусор, а священный металл. Машинному духу может понадобиться любая шестерёнка ровно через секунду после того, как жрецы сочтут её бесполезной.

Элия не оценила иронии. Она даже не улыбнулась, продолжая просверливать во мне дыру выжидающим взглядом.

Я стянул через голову пропотевшую нижнюю рубаху и повесил её на крюк возле вентиляционной решётки, чтобы сквозняк хоть немного вытянул лишнюю влагу. На правом рукаве темнело маслянистое пятно отработанной охлаждающей жидкости. Его уже не брало ни одно щелочное мыло в нашем секторе. Грязь давно стала второй кожей.

— У меня есть мастер-ключ от этой клетки, — глухо сказал я, растирая затёкшую шею. — Завтра после двенадцатичасовой смены я вынесу реле через технический выход, дождусь у шлюза городского ремонтника с инструментами и лично привезу его сюда. После того как он установит деталь в наш щиток, он выпишет официальный акт о замене с печатью гильдии. С этой бумагой я вернусь на станцию и легально внесу в вахтенный журнал факт передачи исправной детали городской энергослужбе.

— Когда именно ты внесёшь эту запись? — голос Элии стал подозрительно тихим.

— До конца следующей смены. Успею.

— До или после того, как начальник станции заметит недостачу в клетке?

— Элия, если он вообще способен заметить пропажу одного тусклого куска латуни в груде ржавого лома, его надо срочно повышать до лорда-губернатора сектора.

— Марк.

Она произнесла моё имя ровно, без интонаций. Посмотрела на меня так, как смотрела на отчаявшегося просителя в своей конторе, который дрожащими руками протягивал поддельную справку на паёк и до последнего молился, чтобы чиновница поленилась проверить восковую печать.

— После установки, — нехотя признался я, отводя глаза. — Если сделать всё по правилам гильдии, запрос уйдёт старшему техножрецу. Тот назначит комиссионный осмотр мусора, потребует три перекрёстных заключения от сервиторов-аудиторов, потом передаст заявку в общую очередь городской службы. Понимаешь? Наша Ника к тому времени не просто перестанет бояться темноты, она научится самостоятельно резать проводку или просто привыкнет спать с открытыми глазами.

— Почему нельзя просто забрать её к нам на это время? Вытащить кроватку в нашу комнату? — Элия устало потёрла виски.

— Можно. Но она сама слёзно просила собственную жилплощадь. Помнишь, как она три месяца ходила по сектору и рассказывала всем соседям у водопоя, что теперь совсем взрослая и живёт отдельно?

— Помню, — уголки губ Элии дрогнули. — А ещё помню, как через два дня после торжественного переезда она пришла к нам посреди ночи, забралась под одеяло и улеглась поперёк кровати звездой, раскинув руки.

— И я помню. Всю оставшуюся ночь мне в рёбра упирались её ледяные пятки.

Элия наконец-то тепло улыбнулась.

Я смотрел на неё и чувствовал ту мучительную, болезненную нежность, которой почти всегда сопутствовало глухое раздражение на самого себя за неспособность дать ей лучшую жизнь. Я видел жену каждый день, спал рядом с ней, но здесь, в вечном мраке проблем, всё чаще замечал накипь усталости раньше, чем черты её лица. Эти вечные тёмно-синие пятна от дешёвых чернил Администратума на подушечках тонких пальцев. Красноватую полосу на шее от натирающего жёсткого воротника казённой униформы. Пересохшую, потрескавшуюся кожу возле коротко остриженных аккуратных ногтей. Старый белёсый след ожога от горячей ручки пищевого котелка на запястье.

Мысленно, незримо она всегда была рядом со мной. Пока я надрывался в машинном отделении, пока ругался со снабженцами до хрипоты в горле. Или вполне материально, когда пытался объяснить нашему пятилетнему ребёнку сухую физику городской электросети. Я привык к её неизменному присутствию так же сильно, как к низкочастотному гудению атмосферных фильтров улья. И лишь во время воя сирен химической тревоги меня пробивал ледяной пот от осознания того, насколько жутко будет однажды не услышать её раздраженный голос из соседней задымлённой комнаты.

— Твоё реле стоит продовольственного пайка за два стандартных месяца, — разрушила тишину Элия, возвращая нас к цифрам. — Если магистрат не признает передачу законной, то с тебя взыщут полную перерасчётную стоимость.

— Ничего. Переживём как-нибудь и на пайковом крахмале.

— Но усиленный белковый паёк в семье получаешь только ты. Взыщут именно из него.

— Значит, буду жрать обычный. Как все.

— Марк, ты работаешь по двенадцать часов в день в пяти шагах от активной плазменной установки. Ты сгоришь.

— Значит, стану сухим и злее пса, — хмыкнул я, пытаясь отшутиться. — Начальство быстро смекнёт, что злой техник возле плазмы — это угроза мануфакторуму, и что быстренько решить вопрос с возвратом пайка выйдет дешевле, чем вызывать пожарных.

Она шагнула ближе. Худенькие пальцы ловко поправили смятый ворот моей рубахи. В этом простом жесте заботы было больше, чем в долгих проникновенных речах.

— Я могу официально провести заявку от нашей районной службы на завтрашнее утро, — негромко предложила Элия, глядя мне в глаза. — Оформлю не запрос на кусок железа для одной частной квартиры, а рапорт на устранение критической, потенциально опасной задержки при переключении резервного контура во всём жилом блоке. В блоке, Марк, постоянно проживают двести восемнадцать налогоплательщиков. Тогда у пьяного городского мастера появится железобетонное основание принять твою незаконную деталь не как взятку, а как экстренную помощь сектору.

— Сколько циклов займет регистрация такой бумажки?

— Если я подам запрос с самого утра и лично, ногами отнесу его в офис старшему делопроизводителю, проставив гриф приоритета, к концу твоей смены заявка уже ляжет в журнал.

— А теперь подумай, что прокричит этот самый старший делопроизводитель, когда поймет, что мелкая служащая Администратума протаскивает вне очереди ремонт собственного жилого блока?

— Я скажу ему голую правду, вывалив на стол статистику, — голос Элии стал стальным. — Жильцы подавали три официальных обращения. Городская служба своими актами подтвердила факт неисправности. Склад гильдии нагло саботировал выдачу нового реле. Я не принимаю своевольное решение, Марк. Я лишь фиксирую катастрофический факт того, что чужое решение не исполнено.

— Делопроизводитель просто взбесится, как пить дать. А ты подставишься.

— Пусть бесится. У него-то люмены в кабинете не гаснут. Его задница греется от отдельного когитаторного генератора.

Я мысленно покрутил схему в голове. С её бумагой в руках оставалось лишь провести вынос детали со станции, как вынужденную помощь городскому сектору. Для моего бригадира Кардона, ненавидящего бюрократию гильдий, такого прикрытия будет более чем достаточно, чтобы закрыть глаза на формальное нарушение.

— Значит, мы договорились, — с облегчением выдохнул я.

— Нет, мы еще не договорились, — отрезала Элия. — Договоримся мы ровно тогда, когда ты без запинки повторишь весь порядок действий. Я хочу быть уверена, что ты не отправишься в штрафбаты из-за своей самодеятельности.

Я закатил глаза, но послушно начал отчеканивать план:

— Утром ты заходишь в офис и регистрируешь критическую неисправность всего жилого блока. Выбиваешь печать. Вечером, после окончания смены, я беру списанное реле из клетки. Вылавливаю городского мастера за шкирку. Он ставит кусок железа в наш распределительный короб, лично прозванивает вольтметром основную и резервную линии, записывает инвентарный номер детали в акт улья. Я возвращаюсь на сборочную станцию, кладу акт на стол Кардону и оформляю легальную передачу. Конец линии.

— Реле не списано, Марк.

— Элия, да этот шкаф списан целиком, вместе со всей начинкой, проводами и горелой краской!

— В инвентарном журнале станции магосов само реле внутри шкафа учтено отдельной строкой?

Я приоткрыл рот, чтобы выдать очередное техническое оправдание, но осёкся. Воздух в коридоре показался слишком тяжёлым. Я промолчал.

— Марк, отвечай.

— Указано, — выдавил я, чувствуя, как весь наш план даёт юридическую трещину.

— Тогда перестань лгать самому себе и не называй его списанным. Ты пойдёшь воровать. Но, умоляю, делай это осторожно.

— Хорошо. Я признаю факт, что реле всё ещё числится в составе списанного шкафа и физически покоится в клетке ремонтного запаса, — произнёс я, примирительно подняв руки, с которых до конца так и не сошёл въедливый запах машинной смазки.

— Уже лучше. Почти похоже на правду, — Элия чуть расслабила сцепленные на груди руки.

— Я действительно стараюсь.

— Иногда ты стараешься слишком поздно, Марк.

Она отвернулась к дребезжащему пищевому подогревателю. Я подошёл сзади, по-хозяйски положил руки ей на талию и притянул к себе. Сначала Элия стояла неподвижно, продолжая гипнотизировать взглядом вмятины на алюминиевой миске, словно всё ещё взвешивала, заслужил ли упрямый муж свой крахмальный ужин. Затем напряжение ушло из её плеч. Она выдохнула и накрыла мои загрубевшие ладони своими тонкими пальцами.

— Под ногтем большого пальца точно чисто? — не оборачиваясь, спросила она.

— Ты сама лично проводила инспекцию несколько минут назад, — улыбнулся ей в затылок я.

— Я проверяла только правую руку.

— Левая весь день вкалывала под тем же надзором ауспиков, так что грязь на них распределяется равномерно.

Она развернулась в кольце моих рук. Ей приходилось немного запрокидывать голову, чтобы смотреть мне в глаза, и в этом движении всегда сквозила упрямая, какая-то отчаянная решимость.

— Ты пообещал ребёнку готовый результат в тот момент, когда даже не знал наверняка, сможешь ли вынести реле с уровня. — Это прозвучало, скорее, как безжалостная констатация факта, а не упрёк.

— Я знал, — всё ещё упрямился я.

— Ты надеялся, Марк. А в улье надежда убивает быстрее пробитого фильтра.

— Для системного инженера улья, — я чуть сжал её талию, — надежда начинается только после полной проверки принципиальной схемы, сверки инвентарного списка склада и точного определения человека, которого можно купить.

— Двумя деталями из-под полы?

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

— Старый ремонтник гильдии согласится всё сделать за одну. Вторую он потребует исключительно из уважения к своей высокой должности. Иначе соседи засмеют.

Элия подалась вперёд и поцеловала меня. Коротко, почти сердито, словно наказывая за этот бытовой цинизм. Потом поцеловала снова, уже не торопясь, с той особенной горькой нежностью людей, что привыкли каждый день терять друг друга.

За тонкой, покрытой конденсатом стеной надсадно, с хрипом и клокочущей мокротой закашлялся старик-сосед. Где-то высоко над нашим потолком, сотрясая несущие балки, с грохотом прошла макро-грузовая платформа, и дешевая жестяная посуда жалобно задребезжала на пластиковом столе. Из общей вентиляционной шахты потянуло сизым дымом — кто-то на ярус ниже жарил брикетированные грибы на отработанном техническом масле. Едкий химический смрад быстро добрался до нашей кухни, намертво перебив запах синтетического лукового экстракта, который Элия добавляла в кашу.

Мы постояли так ещё несколько минут, впитывая тепло друг друга, а затем бесшумно прошли проверить Нику.

Она крепко спала на правом боку, судорожно прижимая к груди старую куклу, сшитую из обрезков брезента. Маленький нос тихонько ритмично посвистывал. Жёлтый люмен под потолком продолжал гореть, отбрасывая на бледное лицо ребёнка резкие тени.

Я плотно закрыл дверь детской. Элия молча задвинула тяжёлый ригель входной двери и вывернула тумблер вокс-решётки в общей комнате до щелчка, отсекая нас от бесконечного словесного мусора улья. Потом мы легли рядом на узкой армейской кровати, вжавшись друг в друга, и на несколько часов усилием воли заставили себя перестать обсуждать ворованные реле, урезанные пайки, штрафы и бюрократию Администратума.

В стальной аркологии никогда не существовало абсолютной тишины. За стеной монотонно ругались соседи, деля воду. По ржавым трубам магистрали с утробным гулом шла переработанная жидкость. Глубоко под полом, в кишечнике сектора, ритмично ухали гидравлические насосы. Нам и не требовалась мёртвая тишина. Для иллюзии счастья вполне хватало запертой железной двери, ровного дыхания спящей дочери и слепой, ничем не подкрепленной уверенности в том, что завтрашним утром мы снова увидим живые лица друг друга.

Мастер городской энергосети соизволил явиться только через два дня.

Я дождался его в сумерках технического коридора, возле служебного шлюза станции, и, отведя в тень, молча показал вожделенное реле. Старик долго, с придирчивой медлительностью изучал стёртую заводскую маркировку металла через мутную увеличительную линзу. Этот оптический протез был грубо вмонтирован в череп прямо поверх древнего слухового импланта, хотя к слуху линза не имела ни малейшего отношения. Вся конструкция на его голове напоминала свалку электроники: в ухе механика жутко фонила, зато стекляшка исправно увеличивала мелкий шрифт, а торчащая антенна позволяла перехватывать служебные вокс-частоты арбитрес с соседней улицы.

— Деталь чисто станционная, техножреческая, — прохрипел старик, выплевывая на бетонный пол сгусток серой слюны. — На нашем нищем городском складе такое благословенное железо отродясь не держат.

— По посадочным гнёздам подойдёт? — сухо уточнил я.

— Подойдёт, как влитое. Откуда срезал?

Вместо ответа я вытащил из кармана сложенную вчетверо копию заявки Элии со свежей синей печатью Администратума и бланк акта приёма-передачи без принимающей подписи.

— После физической установки, — я ткнул пальцем в бумагу, — вы собственноручно впишете серийный номер этого реле и официально подтвердите своей гильдейской печатью, что городская служба аварийно приняла его на баланс. Я, в свою очередь, оформлю передачу детали на самой станции. По бумагам всё будет стерильно.

Старик прищурил здоровый глаз и перечитал властную резолюцию на заявке дважды, шевеля потрескавшимися губами.

— Твоя жена работает писарем в секторальном Администратуме?

— Да. С правом первой подписи.

— Знакомый почерк, — мастер издал лающий смешок. — Понятно. Один тащит казённое реле через охрану, вторая заранее стряпает официальную депешу, по которой банальная кража мгновенно превращается в героическое исполнение служебной необходимости на благо Империума.

— Мы с ней органично дополняем друг друга. Семейный подряд, — хмыкнул я.

— На Кардоне половина семейных ублюдков так живёт, сынок. Зато вторая половина не умеет грамотно оформлять бумаги гильдиям, а потому жрёт дерьмо и сидит в потёмках.

Он без церемоний сгреб тяжёлое реле грязными пальцами и небрежно бросил его в бездонное нутро брезентового ящика с инструментами.

— Веди к своему щитку, комбинатор.

Ника встретила нас в коридоре, преградив путь в комнату. Она вытянулась в струну, даже не думая здороваться с вошедшим чужаком в промасленной робе. Её серые глаза сверлили старика насквозь.

— Вы принесли новое реле? — по-хозяйски требовательно спросила она.

— Принёс, мелкая, — осклабился старик, демонстрируя металлические зубы. — Но сначала я вскрою короб и лично проверю, не врёт ли твой умный отец. А то эти станционные инженеры любят напускать тумана.

— Вскрывайте. Он иногда объясняет совсем не то, что нужно, — абсолютно серьёзно кивнула дочь.

Мастер удивлённо крякнул и перевёл на меня единственный живой глаз.

— Хорошая девочка. Жёсткая. Видно, что долго живёт в одной конуре с инженером. Такая точно выживет.

Старик сноровисто сорвал с короба старую свинцовую пломбу, привычным, ленивым движением обесточил распределительный щит и прозвонил толстым вольтметром напряжение на обеих входящих магистралях. Затем он с хрустом выкорчевал старое реле. Медная обмотка внутри пошла чёрными пузырями, один из контактов покрылся толстым слоем сизого нагара, а уставшая пружина не возвращала клемму на место без критической задержки.

— Ещё месяц точно поработало бы, если контакты зачистить напильником, — цинично констатировал мастер, подкидывая горелую деталь на ладони.

Ника мгновенно подобралась, как атакующая крыса:

— Значит, менять ничего не надо? Папа ошибся?

— Менять, девка, надо всё, — старик тяжко вздохнул, доставая из сумки сворованное мной железо. — На нашем гнилом Кардоне абсолютно всё «может проработать ещё один месяц». Обычно мастера гильдии говорят именно эту фразу ровно за день до того, как система сгорает прямо посреди ночи, забирая с собой весь жилой блок.

Он с силой вогнал новое реле в пазы, намертво затянул медные провода болтами и, не предупреждая, трижды подряд переключил рубильник нашего блока между основной и резервной энергетическими магистралями.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Лампа накаливания в маленькой комнате Ники даже не моргнула. Переход источника питания прошел гладко, без провалов в темноту.

Дочь стояла в дверях, скрестив руки на груди, и хмурилась. Она потребовала повторить проверку.

Старик, усмехнувшись в седую щетину, дернул рубильник снова.

Свет остался ровным.

Ника не сдавалась и приказала сделать это ещё раз. Лишь на третий безупречный цикл она отступила, подошла к кровати, села на край скрипучего матраса и оценивающе-долгим взглядом посмотрела на жёлтую колбу под потолком.

— Теперь вы его починили.

— Теперь починил, — охотно согласился мастер, захлопывая створки короба.

Он достал из-за пазухи замусоленный журнал, аккуратно вписал краденый инвентарный номер реле в графу акта, прижал лист тяжелой бронзовой печатью с гербом гильдии и намертво зафиксировал на задвижке короба свежую свинцовую пломбу, перекусив проволоку кусачками.

В ту ночь Ника впервые за несколько месяцев уснула одна, даже не позвав нас при первых признаках сна.

Мы же с Элией еще долго сидели на тесной кухне, молча давясь разогретой пайковой кашей, и вполголоса обсуждали математику выживания: от какой части рациона нам придется отказаться, если ауспики станции всё-таки обнаружат махинацию и бухгалтерия потребует возместить стоимость оборудования.

Но никто ничего не потребовал. Бюрократическая машина прожевала наши бумаги и не подавилась.

А через три месяца городские власти Кардона наглухо закрыли первые десять жилых ярусов сектора.

В сухих официальных сводках, которые крутили по воксу каждые два часа, этот карантин трусливо назывался «временным санитарным ограничением логистического передвижения». Монотонный голос диктора обещал изолированным жильцам бесперебойную подачу очищенной воды, дыхательной смеси и своевременную доставку продуктовых пайков.

Проблема заключалась в том, что в улье никто не верит обещаниям. Но, что ещё страшнее, местные обыватели с надеждой вцепились в слово «временное».

На следующий день тяжеленные гермостворки изолировали ещё два макро-яруса над нами. А затем полностью прекратилась связь с северной частью улья, где в промышленных блоках доживали свой век мои родители.

Сначала просто не прошёл обычный гражданский вызов. Бездушный сервитор на линии бесстрастно сообщил, что сеть перегружена, и любезно предложил повторить попытку позднее. Через десять минут экраны дешёвых домашних пикт-терминалов моргнули и погасли — исчезло изображение со всех городских каналов. А ещё через час на центральный пульт диспетчерской моей плазменной станции поступил экстренный приказ от губернатора: немедленно, без процедуры технологической остановки, обесточить два северных мануфакторума, а насосы системы охлаждения реакторов перебросить на дохлые местные генераторы.

Для меня, как для инженера, этот приказ означал только одно, и это одно было хуже любой локальной войны. Командование города готовилось отрубить кислород и энергию целому району. Окончательно. Мёртвым станкам не нужна энергия.

Меня пробил холодный пот. Я бросил инструменты, подлетел к служебному пульту магосов и вызвал блок родителей по зашифрованной линии. Рабочая связь Механикус имела безусловный приоритет перед гражданскими сетями, пробивая любые блокировки, но даже узконаправленный луч смог установить синхронизацию только после шестой мучительной попытки. Когитатор выл, обрабатывая запросы.

Наконец, на искажённом зелёными помехами мерцающем экране знакомыми чертами проступило лицо моего отца. Мутный пикт-экран станционного когитатора с трудом прожёвывал видеосигнал. Изображение распадалось на крупные зелёные пиксели, рябило от нарастающих электромагнитных помех и дёргалось, как будто камера билась в лихорадке.

Арлен Вейр стоял посреди тесной общей комнаты и, навалившись всем весом сухого тела, держал одной рукой металлический шкаф для инструментов, вплотную придвинутый к хлипкой входной двери. На впалой груди отца висел массивный дыхательный аппарат, собранный из запчастей. Потёртая латунная пластина респиратора, украденная ещё с первой охлаждающей станции, тускло поблёскивала в полумраке. Тридцать лет назад прорыв химического пара на мануфакторуме сжёг половину его легких. С тех пор отец разговаривал медленно, экономно. Перед каждой длинной фразой встроенный компрессор с астматическим свистом закачивал в него порцию обогащенного кислорода. Но сейчас прибору мешала не столько мёртвая плоть внутри грудной клетки, сколько сизый пороховой дым, густо заполнивший жилой этаж.

— Марк, ты… на станции? — голос отца прозвучал из вокс-динамика с металлическим скрежетом.

— Да, я у пульта. Что у вас происходит, отец?

— Нижний шлюз наглухо заварили сами жильцы. Возле грузовых подъёмников минут десять работали стабберы. Потом отрезали питание. Квартал во тьме. Наш ярус пока сосёт остатки энергии из сети, но это ненадолго.

Я не сводил глаз с пульсирующих графиков на соседнем терминале.

— Я вижу распределение нагрузки. Ваша силовая линия переброшена на дохлый местный генератор. Физических запасов воды в блоке надолго хватит?

— Майра наполнила все пустые канистры и вёдра, как только взвыла первая сирена.

В ракурсе камеры, прямо за его напряжённым плечом, возникла мать. Майра всегда казалась ниже отца, но компенсировала это крестьянской широкой костью и весьма тяжёлым характером. Её седые волосы были коротко и неровно острижены — чтобы не затянуло в приводные ремни насосов. Рукава казённого лабораторного халата она закатала до самых локтей. На груди, на толстой металлической цепи, всё ещё болталась потускневшая пластина синего допуска к водным резервуарам сектора. На фалангах узловатых пальцев белели застарелые, бугристые ожоги от кислотных реактивов.

Дешёвый синтетический передник и её ладони были густо залиты свежей, почти чёрной в свете аварийных люменов кровью.

Майра Вейр всю свою сознательную жизнь проверяла химический состав технической воды улья. Она физически не умела стоять без дела. Даже сейчас, пока отец тратил драгоценный кислород на разговоры с сыном, она методично, с пугающим спокойствием перевязывала человека, распластанного на их кухонном столе.

— Чья кровь на тебе? — сухо спросил я, чувствуя, как желудок сводит холодным узлом.

— Соседа из тридцать восьмого жилого блока, — мать даже не подняла головы. — Шальная пуля вошла под рёбра справа. Навылет не вышла. Застряла и разворотила там всю требуху.

— Где дежурная медикае-служба яруса? Почему не вызвали сервиторов?

— Не отвечают. Линии связи гильдий перерезаны ещё час назад.

— Прижми повязку сильнее к ране. Не дай давлению упасть, иначе он стечёт на пол за три минуты.

Мать прижала руки и исподлобья посмотрела прямо в объектив пикт-камеры.

— Я тридцать лет отработала в гильдии, обслуживая гидравлику главных насосов, сын. Людей я латать не умею и молиться над ними не приучена. Но я прекрасно, хоть с закрытыми глазами понимаю, когда из пробитой трубы начинает течь слишком быстро. Я не удержу в нём жидкость.

Раненый на столе сорвался на глухой, животный стон. Его трясущаяся жена стояла напротив матери бледная, как бумага, и побелевшими пальцами вдавливала свёрнутую в жгут простыню в кровоточащий бок мужа. Прямо на грязном бетонном полу, поджав ноги, сидели двое их детей. Старший мальчик лет семи смотрел вовсе не на умирающего отца. Его расширенный от ужаса стеклянный взгляд был намертво прикован к закрытой входной двери.

За тонким пласталевым листом этой двери кто-то грузно, ломая шаг, пробежал по железной решётке галереи. Затем тишину разорвали три оглушительных, гулких пистолетных выстрела.

Отец судорожно втянул воздух, респиратор лязгнул, и Арлен ещё сильнее упёрся костлявым плечом в перекошенный шкаф. Металл скрипнул под натиском.

— Кто именно ведёт стрельбу? — я неосознанно намертво вцепился в края пульта управления. — Арбитрес? Силы планетарной обороны?

— Гарнизон, озверевшие рабочие с литейных, сектанты, мутанты из подулья — отсюда, через щель, не разберёшь, — выдохнул отец. — У некоторых на рукавах роб грубо намалёван знак. Круг с четырьмя руками. Они орут в рупоры, что истинный Император уже пришёл в улей, чтобы навсегда освободить честных рабочих от проклятой десятины и голода.

Холод прошёл по моему позвоночнику. Знак с четырьмя руками не был политическим бунтом. В Нижнем Улье каждый знает неписаное правило: там, где появляются четырехрукие спасители, очень скоро начинается организованная, хладнокровная бойня, а люди идут на мясо. Это системная зараза.

— Не вздумайте открывать им, — чеканя каждое слово, приказал я.

— Мы и не собирались заниматься благотворительностью, Марк.

— Послушай меня очень внимательно. У этих тварей в рядах могут быть зараженные или завербованные люди прямо из вашего блока. Соседи, приятели. Не верьте знакомым интонациям. Если из-за двери начнут жалобно называть ваши имена, плакать или просить о помощи голосами тех, кого вы знаете — дверь не открывать ни при каких обстоятельствах. Это приманка.

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Мать туго затянула кровавый узел на повязке соседа и брезгливо вытерла липкие ладони о передник, оставляя на ткани длинные красные полосы.

— Марк, у нас дверь отштампована из тонкого кровельного листа, — голос Майры звучал предельно прагматично, словно она зачитывала акт о списании оборудования. — Считай, консервная банка. Если эти ублюдки снаружи действительно захотят войти внутрь, старый шкаф и спина твоего задыхающегося отца задержат их ровно на полминуты.

Я быстро окинул взглядом развёрнутую на втором мониторе гололитическую карту сектора охлаждения.

— Я приеду за вами.

Родители на экране замерли, переглянулись так, будто услышали безумную ересь, и отец медленно покачал головой:

— Нет, Марк. Ты останешься там.

— У меня в ангаре стоит служебная машина с бронированной кабиной и высший уровень допуска инженера магнитных систем, — я говорил быстро, выстраивая логистику в голове. — Ворота магистрали закрыты, но через старый сервисный тоннель водяного охлаждения мануфакторума можно выехать прямо на технический балкон вашего яруса.

— Этот тоннель ещё со вчерашнего вечера наглухо перекрыт армейскими частями, — констатировал отец, прерываясь на очередной свистящий вдох компрессора.

— Я лично знаю сержанта, дежурящего на западном посту гермоворот.

— И он ради вашей дружбы пропустит гражданского инженера прямо внутрь зоны активного заражения и боевых действий? Очнись, Марк. Тебя пристрелят прямо на КПП.

— Он по уставу обязан пропустить дежурного техника к местному генератору, если есть угроза взрыва.

— Наш генератор работает стабильно, свет на ярусе есть.

— Пока есть. А для сержанта диспетчер увидит критический перегрев второго опорного подшипника. Бумага ляжет ему на стол, и он откроет ворота.

Я нагло лгал отцу, глядя прямо в объектив камеры. Метрики температуры местного генератора на моей панели оставались в идеальных пределах конструктивной нормы. Мне просто требовалось железобетонное основание — официальная ложь, прикрытая печатью Адептус Механикус, против которой у тупого гвардейца с лазганом не найдётся контраргументов.

Отец прекрасно понял природу моей лжи. Он прожил в улье достаточно, чтобы безошибочно отличать спасительный план от красивого самоубийства.

— Не приезжай, Марк. Я запрещаю.

— У вас в центре кухни истекает кровью человек, нет медиков, а на галерее работает автоматическое оружие! — горячился я.

— И именно поэтому тебе здесь совершенно нечего делать, — отрезал старик.

— Я могу организовать колонну и вывести вас на уровень выше, за кордоны, через этот тоннель!

— Давай-ка применим математику, господин инженер, — Арлен прищурился, и в его глазах холодно блеснул безжалостный рассудок. — Сколько живых людей физически поместится в кабине твоей служебной машины?

— Восемь стандартных мест посадки. Если я выкину газовые баллоны плазмореза и инструментальные ящики — втисну десятерых.

Отец медленно повернул голову, обведя взглядом прячущихся в комнате людей.

— В этот блок набились беженцы. У нас здесь двенадцать взрослых и пятеро перепуганных детей. Семнадцать человек на десять мест.

— Я вывезу первую партию и сразу вернусь во второй раз.

— Через два обозлённых военных армейских поста? Через район, где мутанты уже режут патрули?

— Вернусь. Я найду способ.

— А теперь подумай, что будет, если сразу после разрушения первой партии тоннель подорвут или закроют с обратной стороны? — голос отца ударил, как кувалда. Я промолчал, потому что ответа на этот вопрос не существовало в природе. Арлен не дал мне опомниться и нанёс следующий удар в самое больное место: — Кого конкретно ты посадишь в десятиместную машину первым, Марк? Кого ты выберешь? Нас с матерью? Раненого бедолагу с дырой в боку? Его рыдающую жену? Детей, сидящих сейчас на полу? Или, может, полуслепую старуху из триста сорок первой комнаты, которая даже по лестнице два пролета спуститься не может, не то чтобы бежать по тоннелям?

— Не начинай эту игру, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как лицо заливает краской стыда и бессильной ярости.

— Я и не начинал. Я просто спрашиваю у главного инженера: каков твой детальный, утверждённый план спасения?

— Я поступлю по логике. Сначала я вывезу в безопасность детей и этого раненого. Расчищу место. Потом вернусь за вами.

— Замечательно. А Элия с Никой сейчас где?

— Дома, в нашем секторе.

— Городское командование трусов и бюрократов уже начало закрывать жилые ярусы один за другим, сваливая это на «карантин», — Арлен кашлянул, губы посинели от нехватки кислорода. — Сценарий всегда один и тот же. Если ты сегодня вечером сорвёшься с рабочего места, угонишь казённый транспорт и уедешь воевать на заражённый север, кто останется рядом с ними, когда стрельба начнётся на вашей улице?

— Их сектор стабилен. Он не под карантином. Там двойной периметр охраны гильдий.

— Наш сектор сегодня ровно в шесть утра тоже числился как стабильный и безопасный.

Я до хруста в суставах сжал острый пластиковый край магос-пульта.

— Я не могу сидеть в грёбаном защищённом бункере станции и смотреть по пикт-экрану, как вас заживо запирают в каменном гробу.

— Можешь, Марк. И ты будешь это делать. Ты прямо сейчас находишься именно там, где обязан быть мужчина.

— Не тебе это решать.

— Именно мне. Я твой отец, и я ещё жив. — Арлен устало опёрся на шкаф обеими руками. — Ты звонишь в наш дом по защищенной линии и на полном серьёзе предлагаешь бросить молодую жену с маленьким ребенком на произвол судьбы. И ради чего? Чтобы попытаться приехать к двум списанным в утиль старикам, которые сами, по собственной глупости отказались переезжать ближе к вашей плазменной станции год назад.

— Вы отказались, потому что упрямились и не хотели терять привычное жильё и статус возле старой водокачки!

— Да, — спокойно, без тени сожаления подтвердил отец. — Мы привязались к этой сырой комнате, к знакомым лицам соседей и к личному водяному крану без очереди. Люди в улье часто совершают фатальные глупости из-за жалких вещей, к которым они успели привыкнуть. Мы сделали свой выбор в пользу комфорта. Теперь мы с достоинством принимаем последствия этого выбора. Не смей ломать из-за нашей ошибки свою жизнь.

Мать, закончив с бесполезной перевязкой, подошла вплотную к экрану терминала. Ее лицо, испещрённое глубокими морщинами, оставалось ледяным. Ни слезинки, ни намёка на слабость.

— Не слушай его исповеди, сын. Когда твой отец по-настоящему пугается, он начинает читать проповеди, как пророк из Министорума.

— Я не пугаюсь, Майра, — глухо отозвался Арлен.

— Да ты даже этот пустой шкаф сейчас держишь, вцепившись обеими руками, хотя хватило бы плеча.

Она снова перевела взгляд на меня.

— Марк. — Её голос смягчился, но лишь на микрон. — В одном твой упрямый старик абсолютно прав. Не смей приезжать сюда. Оставайся на посту. Оставайся с Элией, с Никой. Это приказ.

— Я все равно найду официальный военный транспорт с сопровождением, — с тупым, бараньим упрямством прорычал я, не желая мириться с приговором.

— Не найдёшь. Гвардия и армейские чины сейчас спешно пакуют ящики и вывозят складские боеприпасы и собственных раненых офицеров. Им плевать на гражданских.

— Я подам экстренный запрос через высшее станционное командование Механикус! Буду трясти их аугментированные задницы, пока они не дадут коридор.

— Подай, — равнодушно пожала плечами мать. — Только, знаешь что? Сначала позвони своей жене. Скажи Элии честно, глядя ей в глаза, что именно ты собираешься сделать, ради кого и с какими шансами на успех. Внимательно послушаешь её ответ, посмотришь на дочь, и только потом будешь решать, в какую сторону тебе выкручивать руль.

— Элия все поймет. Она знает вас.

— Раз так уверен, тогда и бояться этого короткого разговора тебе совершенно нечего, правда? Запрашивай канал.

В этот момент в проржавевший металл стены прямо рядом с дверным косяком с чудовищной силой ударило что-то массивное. Звук напоминал удар гигантским фабричным молотом по наковальне. Из верхнего крепления дверной коробки прямо на волосы отца густым серым дождём посыпалась старая штукатурка и ржавая пыль.

Оба ребёнка, сидевшие на полу возле умирающего, перестали дышать и, как затравленные зверьки, синхронно вжались друг в друга, превратившись в один маленький, дрожащий комок ужаса. Тишина в комнате стала осязаемой и тяжёлой, как свинец. Отец с трудом переставил стоптанные рабочие ботинки, находя новую точку опоры на скользком бетоне, и всем весом навалился на гудящий металл шкафа. Сталь жалобно лязгнула, принимая на себя очередной удар с той стороны двери.

— Связь скоро отключат окончательно, — хрипло произнес он. Аппарат на его груди надсадно засвистел, компенсируя нехватку воздуха в мёртвых легких. — Запомни главное, инженер. Мы с матерью вместе. Не размазаны по разным распределительным секторам, не стоим порознь в унизительной очереди на расстрел или эвакуацию. Что бы дальше ни случилось за этой жестянкой, Майра умрет рядом со мной.

— Не смей прощаться, — процедил я, чувствуя, как ногти до боли впиваются в пластик пульта.

— Я не прощаюсь, дурак. Я вдалбливаю в твою упрямую голову единственную причину, по которой тебе не надо сюда ехать.

— Я добуду транспорт. Выбью, украду, куплю.

— Сначала позвони Элии.

— Сначала я найду тягач, а потом снова свяжусь с вами.

Мать, до этого молча наблюдавшая за пульсом хрипящего на столе соседа, медленно повернула голову. Она посмотрела мимо объектива, в сторону содрогающейся двери.

— Не обещай того, что от тебя не зависит, Марк.

— Я обещал Нике починить старое реле, и я его починил.

— Тот кусок латуни зависел от тебя. А жизнь в улье — нет.

Она наклонилась к терминалу связи. В тусклом свете аварийного люмена я увидел на её левой щеке широкий, смазанный кровавый след. Мать, поправляя выбившуюся седую прядь, неосознанно провела по лицу перепачканными в чужой крови пальцами и даже не заметила этого.

— Береги своих девочек, Марк, — её сухой, прагматичный тон прозвучал страшнее любых рыданий. — Мы с твоим отцом прожили вместе тридцать девять стандартных лет. В этом вонючем мире нам с ним досталось больше времени, чем подавляющему большинству людей на Кардоне. Мы свой пай отправили в топку сполна.

— Мама! Пожалуйста...

— Я всё сказала, — отрезала Майра, взгляд её стал непроницаемым. — Теперь иди к своему станционному начальнику и требуй броневик. Я прекрасно знаю эту породу: ты всё равно не успокоишься и не послушаешься нас, пока сам, лично не получишь зубодробительный отказ от вышестоящего чина. Иди.

Связь пронзительно захрипела. Глубокий статический треск разорвал аудиоканал, изображение комнаты и уставшего лица отца рассыпалось на крупные, безжизненные квадраты пикселей.

— Марк, — булькающий голос Арлена успел прорваться сквозь помехи. — Не смей тратить последнюю возможность быть рядом со своей семьей на…

Экран погас. Зелёная пустота стала абсолютной.

Я ударил по клавишам ввода, вызывая их снова, подавая максимальный приоритет на магистральный узел.

Механический голос слепого сервитора-коммутатора бесстрастно сообщил, что абонент недоступен, а узел связи северного сектора физически уничтожен.

Я развернулся и побежал.

Начальник второй плазменной станции, магос-надзиратель Торн, выслушал меня стоя. Он уже натянул герметичный плащ из прорезиненной синтетики и методично проверял застежки, собираясь спускаться к первому блокпосту периметра, где армейские связисты торопливо прокладывали отдельный вокс-канал для гвардии.

— Машину не дам, Вейр, — ровно ответил Торн, даже не повернув головы.

— У северного генератора критически растёт неконтролируемая нагрузка, — я шагнул ближе, перекрывая ему путь к двери. — Если этот кусок древнего железа остановится, все их жилые галереи останутся без света, водяных помп и вентиляции. Люди просто задохнутся в темноте ещё до прихода мутантов.

— По актуальным данным моей диспетчерской генератор работает в пределах допустимой нормы.

— Он только на экранах работает нормально. Я лично перебирал его схему. Второй опорный подшипник там меняли девять грёбаных лет назад. Металл изношен. Если его не стабилизировать на месте, ротор сорвёт с оси, — не сдавался я.

— У меня есть подтвержденный кодами прямой приказ не выпускать технический состав за бронированные створы станции.

— Приказ от кого? Мутанты уже режут линии гильдий!

— От городского командования Астра Милитарум.

— Покажите.

Торн молча полез за пазуху плаща и протянул мне чёрный дата-слейт.

Сухой текст директивы занимал половину тусклого экрана. Техническим специалистам категорий жизнеобеспечения категорически запрещалось покидать объекты до полной отмены чрезвычайного положения. Нарушителей надлежало задерживать на месте. При малейшем сопротивлении охране периметра предоставлялось санкционированное право применять лаз-оружие на поражение. Без предупредительных в потолок.

— Отправьте экстренный запрос на исключение специалиста, — глухо потребовал я, возвращая планшет.

— Уже отправил. Неделю назад. На станции работают живые люди, Вейр. Не только ради ваших несчастных родителей. У меня шестнадцать квалифицированных работников физически заперты в закрытых карантином ярусах.

— И каков был официальный ответ?

Торн усмехнулся одними уголками губ.

— Текст дословный: «Эвакуационные мероприятия гражданского населения северного сектора не предусмотрены логистическим планом до полного завершения операции зачистки».

— Что значит «не предусмотрены»? — я почувствовал, как бетонный пол уходит из-под ног.

Начальник посмотрел на меня, как на умственно отсталого сервитора.

— Это значит, Вейр, что никакого транспорта им не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни до конца их коротких жизней.

— Тогда зачем они написали про «завершение операции»?

— Исключительно для того, чтобы не писать в официальной бумаге, что триста тысяч безоружных людей намеренно заперли в бетонном мешке на съедение сектантам.

Он грубо вырвал дата-слейт из моих рук и направился к стальной двери.

— Идите домой, Вейр. У вас осталось четыре часа отдыха до начала следующей смены. Пейте воду, спите.

— Я не выйду на следующую смену.

Торн остановился, положив ладонь на колесо замка.

— Выйдете. Ещё как выйдете.

— С чего вы решили, что я не пошлю вас в Бездну прямо сейчас?

— Потому что северный сектор получает основное питание именно от нашей станции, — голос магоса стал тихим, лишённым каких-либо эмоций. — Пока толстая силовая линия работает, у людей в тех блоках остаются работающие насосы, фильтрация воздуха и свет. Вы можете повести себя, как идиот: ударить охранника на выходе, попытаться угнать бронированный тягач и закономерно превратиться в кусок обгоревшего мяса у первого же КПП. А можете остаться здесь, встать за пульт и своей работой не дать отключиться питающей их линии. Выбирайте тот поступок, после которого от вас будет больше практической пользы.

Толстая дверь с шипением закрылась за его спиной. Я остался на станции. Опустился в продавленное кресло перед диспетчерской матрицей и до хруста впился пальцами в подлокотники. В ту бесконечную ночь северная магистраль работала безупречно. Почти издевательски ровно. Родители больше ни разу не вышли на связь. Линия продержалась до самого утра. В ноль-восемь двадцать по станционному времени с датчиков местного агрегата перестали поступать телеметрические данные. Через полторы минуты полностью пропало напряжение на всей ветке. Мой сменщик-диспетчер, обливаясь липким потом, трижды попытался удалённо подключить резервный кабель, но автоматика так и не получила ответного пинга от подстанции. Система была мертва.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Мы стояли у терминалов в полной тишине и не знали подлинной причины. Оборвало ли кабель взрывом? Уничтожила ли генератор диверсия сектантов? Или там, на другом конце провода, среди гор трупов и крови просто некому было подойти и нажать рубильник? Система молчала.

В полдень городское командование скрепило судьбу сектора сухой резолюцией: поступил приказ физически отсечь северную ветку от общей схемы улья во избежание короткого замыкания и перегруза. Я трижды, слово за словом, перечитал казённое распоряжение на бланке. А потом взял перо и поставил свою размашистую подпись в вахтенном журнале, убивая их окончательно.

Вечером Имперский флот, висевший на орбите Кардона, начал ковровую бомбардировку. На нашей плазменной станции не было обзорных окон. Нас защищали метры армированного бетона. Но мы физически чувствовали удары макропушек, пробирающиеся сквозь толщу роккрита, стальные переборки и равномерный гул охладительных контуров.

Сначала с высокого потолка мелкой перхотью посыпалась многолетняя техническая пыль. Потом истерично задрожали длинные стрелки на аналоговых амперметрах. Лишь через несколько долгих, тошнотворных секунд старший диспетчер сухо доложил в вокс, что северные мануфакторумы больше не потребляют энергию. Вообще, ни ватта.

Именно так люди, запертые на энергетических объектах, узнают о смерти. Мы не видели рушащихся колоссов зданий или всепожирающего пламени прометия и тысяч несчастных тел, разрываемых в клочья шрапнелью. Мы просто наблюдали, как сухая цифра общей нагрузки на сети Кардона синхронно, абсолютно бескровно рухнула ровно на одиннадцать процентов.

Одиннадцать процентов энергопайка улья. Триста тысяч жизней. Целая вселенная запахов, звуков, надежд, ссор из-за воды, ворованных реле и детского смеха. Все они уместились в крошечный сдвиг чёрной стрелки по пожелтевшей шкале.

В детстве отец подолгу учил меня правильно читать показания этих грубых приборов. Он вбивал в меня аксиому: «Стрелка никогда не врёт, сынок. Если прибор правильно откалиброван, он покажет тебе чистую правду». И в ту душную ночь я впервые в жизни до крика, до тошноты пожалел о том, что мой старик оказался прав.

Меня отпустили домой только на следующие, вторые сутки, когда станцию перевели в режим автономной осады. Элия встретила меня у входной двери. Она не произнесла ни слова. Просто помогла стащить с плеч окаменевшую от пролитого машинного масла куртку, повесила её на крюк и продолжала молчать до тех пор, пока я не стёр с рук под струёй ледяной воды чёрную въевшуюся грязь.

Только выйдя к жилой зоне, я остановился. На поцарапанном пластике кухонного стола стояла глубокая миска, накрытая тарелкой. Дешёвый спиральный подогреватель гудел на минимальной мощности, экономя скудные киловатты. Элия прекрасно понимала, что я не жрал ничего со вчерашнего полудня, но не стала совать мне еду сразу или заставлять говорить. Она подошла вплотную, положила прохладную, чуть шершавую ладонь мне на затылок и медленно прижалась сухим лбом к моей груди. Тонкая ткань её рубашки коснулась моей кожи. Я тяжело, словно обнимал величайшую ценность в галактике, обхватил жену руками, спрятав лицо в её волосах.

Она была потрясающе тёплой и чудесно живой. Волосы её пахли едким щелочным мылом из пайка гильдии и застарелым масляным дымом из общей вентиляционной шахты. Но это был запах реальности, запах моего дома.

Я стоял, сжимая её в объятиях, и изо всех сил пытался не думать о тёмной крохотной комнате на севере. Пытался выжечь из памяти образ погнутого металлического шкафа. Кровавый отпечаток на бледной щеке матери. Мысль о том, что после орбитального удара макропушками от их цельнолитого жилого блока мог случайно уцелеть жалкий, никому не нужный обломок несущей стены. А могло не остаться абсолютно ничего, кроме оплавленного шлака и пепла, смешанного с землёй.

— Радиосвязь с их сектором не появилась? — глухо, в самую рубашку спросила Элия, не поднимая головы.

— Нет. Полное радиомолчание, — покачал головой я.

— Администратум на площади вывесил утренние списки выживших. Но... их фамилий там тоже нет. Я трижды проверяла.

— Эти списки ещё неполные. Бюрократы всегда ошибаются, — я пытался убедить самого себя.

Элия мягко отстранилась, запрокинула голову и посмотрела на меня снизу вверх. Глаза её были тёмными, огромными и пугающе спокойными. И это был взгляд женщины, которая поняла всё задолго до того, как задала свой последний вопрос.

— Марк. Ты ведь видел официальное распоряжение командования о бомбардировке?

— Я своими глазами видел только прямой приказ городского командования: физически снять северную линию со схемы, — ответил я, изучая глубокие царапины на поверхности металлического стола. — Саму итоговую сводку потерь по ярусам нам на станцию спустили гораздо позже.

— То есть... северную часть улья уничтожили полностью? — Элия не повышала голоса, но каждое её слово, как удар плети, било наотмашь.

— Там применили орбитальные корабельные орудия. Тепловые заряды и макроснаряды. Я, варп меня дери, не знаю, какие именно бетонные кварталы уцелели, а какие превратились в стеклянную воронку.

— Марк, но я же сейчас спрашиваю тебя не как дежурный чиновник Администратума, собирающий статистику.

— А я не знаю, как ответить тебе иначе, — я глухо застонал, закрыв лицо ладонями.

Элия подошла вплотную и медленно провела тонкими пальцами по моей щеке. Я не брился уже четверо суток. Жёсткая щетина кололась и царапала её, но Элия не убрала руку.

— Тогда имей мужество сказать прямо, что ты не знаешь. Не прикрывайся должностными инструкциями.

— Я не знаю, Элия. Я ничего не знаю.

— Хорошо.

Она не стала фальшиво убеждать меня в том, что хилые старики могли чудом спастись в эпицентре орбитального удара. Не стала произносить заученные молитвы, заявляя, что непостижимый Бог-Император распорядился их жизнями во благо человечества. Не предложила зажечь восковую свечу и смиренно принять случившееся. Элия никогда не лечила чужую боль пустыми словами, в которые не верила сама.

Дверь скрипнула, и из полутёмной детской выглянула Ника. Она уже переоделась в линялую ночную рубаху, шитую-перешитую из старого белья, но спать явно ещё не ложилась. Серые глаза дочери лихорадочно блестели в свете кухонного люмена.

— Папа, дедушка с бабушкой умерли?

Я физически почувствовал, как пальцы Элии мгновенно напряглись на моей спине, впиваясь в ткань рубашки.

— Мы пока не владеем точной информацией, — по-военному сухо и скупо ответил я, стараясь не смотреть дочери в глаза.

Ника сделала несколько шагов на кухню, остановившись на холодном бетоне босыми ногами.

— У нас в схоле сегодня днем говорили, что северные промышленные ярусы сожгли дотла лучами с больших кораблей. Старшие мальчики сказали, что там никого не оставили.

— По северному району действительно вела огонь корабельная артиллерия. Это правда.

— Значит, они оба умерли?

— Магистральная связь с районом полностью разрушена, Ника. Спасательные бригады жандармов туда ещё не вошли, радиационный фон слишком высокий.

— А когда они туда войдут?

Я поднял глаза на Элию, ища поддержки. Жена едва заметно качнула головой, плотно сжав губы. Нет, я понимал, что она не запрещает мне озвучивать правду ребёнку, выдавая взамен милосердную ложь. Просто Элия слишком хорошо знала систему жилого квотирования: никаких спасателей в зону тотальной зачистки Губернатор отправлять не станет. Собирать пепел экономически нецелесообразно.

— Возможно, это будет очень нескоро, — выдавил я.

— Как это — нескоро, пап? Сколько дней нам надо ждать?

— Я не знаю.

— Ты всё время говоришь, что ничего не знаешь! — голос Ники дрогнул, срываясь на отчаянный детский сип.

— Потому что мне ничего не сообщают, кроме показателей амперметров!

— Но ты ведь сам рассказывал, что работаешь старшим инженером на огромной станции! — настаивала дочь, сжимая маленькие кулаки. — Тебе на пульт сообщают про весь свет в нашем городе!

— Про электричество мне сообщают, да. Медные кабели подают сигналы. Про людей — нет. У людей нет датчиков, Ника.

Она сделала ещё один шаг и остановилась прямо передо мной. Растрёпанная макушка едва доходила мне до пояса, но в её позе читалась упрямая сталь Арлена Вейра.

— Пап, позвони им ещё раз. Прямо сейчас.

Я мог бы отказать. Мог бы отправить её спать. Но почему-то вместо этого подошёл к настенному возвратному воксу, снял латунную трубку и медленно накрутил на пожелтевшем роторе домашний номер родителей. Ника встала рядом, почти вжавшись в моё бедро, и немигающим взглядом смотрела на крошечный тусклый экран терминала.

Дешёвая городская сеть ответила практически мгновенно, без привычного гудка ожидания. Механический голос слепого сервитора-коммутатора, лишенный интонаций, скрипнул из динамика:

— Отказ маршрутизации. Абонент не зарегистрирован в действующем сегменте связи магистратума.

Я нажал на рычаг, сбросил линию и набрал код сектора повторно, медленнее прокручивая диск. Ответ мёртвого когитатора не изменился ни на слог.

— Почему говорят, что такого номера больше нет? — Ника не отрывала глаз от решётки динамика.

— Потому что весь их огромный район физически отключили от системы городских коммутаторов. Проводов связи там больше просто не существует.

— Но потом Губернатор прикажет снова их подключить?

— Да. Если ремонтные гильдии заново отстроят подстанции и протянут новые бронированные кабели.

— И тогда дедушка с бабушкой сразу позвонят нам сами?

Я повесил трубку и присел перед дочерью на корточки, оказавшись с ней на одном уровне.

— Если дедушка с бабушкой уцелели под ударом корабельных пушек и выбрались из завалов, они обязательно найдут способ связаться с нами. Из любого лагеря беженцев.

— А если они не выбрались? Папа...

У меня не было заготовленного ответа, который одновременно помог бы ей не сойти с ума от горя и при этом оставался бы честным. В Нижнем Улье нет сказок со счастливым концом.

Элия бесшумно подошла, села на грязный пол прямо рядом с Никой и крепко обняла её худенькие вздрагивающие плечи.

— Тогда, моя родная, мы будем просто их помнить, — ровным голосом произнесла она. — Мы вспомним старого дедушку, который ругался на гильдии, но всегда разрешал тебе крутить вентили на насосах, хотя ты постоянно крутила не ту ручку и сбивала давление. И мы вспомним бабушку Майру, которая тайком, в обход норм, отдавала тебе свою пайковую сладкую грибную пасту, а потом злобно ругала нас с отцом за то, что у тебя портятся зубы от сахара.

— Она сама говорила, что паста очень полезная, — всхлипнула Ника.

— Бабушка умела виртуозно выдумывать только в самых важных случаях.

Ника развернулась и изо всех сил вжалась в Элию, уткнувшись мокрым лицом в грубую ткань её домашнего платья.

— Мама, я не хочу их просто помнить. Я хочу, чтобы они пришли сюда, к нам!

— Я тоже этого хочу, Ника. Больше всего на свете, — закрыв глаза, ответила Элия.

Дочь заплакала. Без привычного для детей истеричного крика, без воя. Она вцепилась в ворот материнского платья и начала коротко, прерывисто дышать, ловя воздух открытым ртом, живо напоминив мне сломанный компрессор Арлена.

Я опустился на холодный роккрит рядом с ними и обхватил обеих широким кольцом рук.

Мы просидели на полу очень долго. В общей вентиляционной шахте над потолком монотонно и тоскливо выл неисправный подшипник вытяжки. За тонкой переборкой пьяный сосед хрипло ругался с сожительницей из-за украденных пайковых карточек на белковую массу. По длинному стальному проходу галереи, чеканя шаг, двигалась тысячная ночная смена соседнего мануфакторума. Миллиарды людей Кардона возвращались с грязной работы, ставили кипятиться ржавую воду, укладывали спать своих детей и вполголоса, буднично обсуждали орбитальную бомбардировку соседнего района точно так же, как в прошлом или позапрошлом месяце они обсуждали задержки с отоплением.

Ужас, падающий с неба, тихо вошёл в наш обычный распорядок дня, вытер ноги о коврик и занял законное место за столом.

Утром третьего дня Элия пришла прямо ко мне на станцию. Она принесла сложенную чистую рубаху, свёрток с едой и шершавую копию серой официальной выписки из муниципальных регистрационных книг Администратума.

В длинном столбце переписного населения, строго напротив чернильных имен Арлена и Майры Вейр, машинным шрифтом значилась свежая сноска: «Местонахождение объектов не подтверждено. Любые спасательные действия на территории прекращены указом Магистрата. Статус пайкового обеспечения и жилищного учёта приостановлен до получения отдельного распоряжения».

— Что именно значит эта казуистика в последней строке? — спросил я, разглядывая багровую печать инспектора.

Мы стояли в тесном, пропахшем вонючим чесночным потом, помещении для отдыха, зажатом между первым и вторым контрольными постами когитаторного зала. На продавленной панцирной койке, отвернувшись к стене, спал мёртвым сном младший техник, отработавший две аварийные смены подряд. Элия говорила тихо, практически шепотом, чтобы не разбудить парня.

— Она означает, что юридически их ещё не признали погибшими, — ответила жена, скрестив руки на груди. — Поэтому разрушенный до основания жилой блок пока числится за их фамилией. Пищевые пайки им, разумеется, больше не начисляют, но и их жалкие квадратные метры не передают обратно в фонд распределения для переселения другой семьи.

— Как невероятно заботливо со стороны Империума.

— Ты же прекрасно знаешь, Администратуму улья нужна заверенная тремя ведомствами печать, чтобы считать налогоплательщика окончательно мёртвым, Марк. Тепловая корабельная бомба, испаряющая кварталы, таких аккуратных печатей на бумагах не ставит. Система не умеет списывать тех, кого не видит.

— Я могу подать личный запрос на признание факта их смерти?

— Я уже подала этот запрос утром, от твоего имени, для чего-то же должен годиться мой служебный допуск. Муниципалитет официально ответит только после получения полного списка опознанных сертифицированными медиками тел из того сектора.

— Там не будет никаких тел, Элия! Сто тысяч градусов плавления породы. Там остался только спекшийся шлак!

— Я знаю. И клерки в муниципалитете это тоже знают. А значит, эта юридическая запись может оставаться открытой в архиве ещё несколько долгих лет.

Она достала из бездонного кармана форменной юбки плотный вощёный свёрток и настойчиво протянула его мне.

— Поешь. От тебя буквально за версту пахнет желудочным соком.

— Не хочу я. Кусок в горло не лезет.

— Я не спрашивала о твоих желаниях, Марк. Тебе это необходимо. Иначе ты просто свалишься. Ешь.

— Элия, не сейчас.

— Ты головой отвечаешь за плазменную станцию, которая прямо сейчас питает светом центральный госпиталь и нижние убежища, заполненные людьми. Упав в голодный обморок возле распределительного пульта, ты никому не поможешь.

— Магос Торн может поставить на мою вахту другого старшего инженера. Людей хватает.

— Несомненно, может. И Торн сделает это, не моргнув глазом. Но тогда ты будешь лежать на грязной койке в лазарете, обессиленный и сожранный чувством вины, а другой чужой инженер станет делать твою работу и получать твои пайки. Твоим сгоревшим родителям от этого благородного голодания лучше не станет. Смерть не требует от нас убить себя за компанию.

Я сдался. Дрожащими пальцами надорвал бумагу. Внутри, аккуратно завёрнутые слоями, лежали две сухие, серые лепёшки из прессованного трупного крахмала, а сверху покоился крошечный, драгоценный пластиковый пакет, доверху набитый сладкой грибной пастой.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

— Ника сама отдала эту пасту со своего пайка, — жестко сказала Элия, глядя, как я застыл над едой. — Дочь решила путем логических вычислений, что взрослому, работающему мужчине она сейчас намного полезнее.

— Скажи ей вечером, когда вернешься, что я съел все до последней капли. И что было вкусно.

— Ты сначала физически съешь это, а потом я передам.

Жена скрестила руки и сверлила меня упрямым взглядом до тех пор, пока я не откусил изрядный кусок крахмальной массы, давясь пресным вкусом переработанной органики.

Ровно через неделю после уничтожения северного яруса, система всё-таки пришла за мной. Но пришла она вовсе не для того, чтобы выразить соболезнования. В середине дневной смены двери диспетчерской второго макро-поста лязгнули и с шипением разъехались в стороны. В просвеченное синими мониторами стерильное помещение уверенным шагом вошёл регистратор Колониальной службы. Его, словно тень, сопровождали двое молчаливых и до зубов вооружённых матросов регулярного Имперского флота. Военные сильно выделялись на фоне станционных рабочих. На матросах сидели подогнанные по фигуре серые вакуумные мундиры и массивные панцирные нагрудники, усеянные царапинами и сколами от осколков. Тяжёлые флотские лазпистолеты пока что висели в закрытых поясных кобурах, но страховочные ремни на застёжках матросы уже расстегнули, держа пальцы в опасной близости от рукоятей с имперскими аквилами.

Сам регистратор — бледный мужчина с водянистыми глубоко посаженными глазами и неприятно узкими губами выглядел, как человек, всю эру просидевший в архивах под искусственным светом. В кожу его пальцев были намертво въедены тёмные чернила канцелярских принтеров.

Его звали Кассий Варн. И он не собирался делать долгих вступлений. Он был высоким, болезненно тощим, с поредевшими бесцветными волосами, туго стянутыми в чахлый хвост на затылке. Цвет его лица отдавал мертвенной восковой бледностью, и весь он выглядел так, словно последние несколько месяцев спал не раздеваясь, свернувшись прямо под гудящим казённым столом. Измятый серый мундир Администратума висел на острых плечах, как на вешалке. Нижняя губа чиновника была глубоко, до крови растрескавшейся от постоянного нервного прикусывания.

В узловатых пальцах Варн крепкой хваткой держал увесистый бронзовый дата-слейт, густо увешанный сургучными печатями Колониальной службы и шестерёнками Адептус Механикус. Прямо над его левым плечом, с похожим на комариный писк и непередаваемо мерзким жужжанием антигравов, лениво покачивался регистраторский сервочереп. Его тусклая красная линза безостановочно сканировала мое лицо, параноидально считывая биометрию, в то время как тонкий, похожий на паучью лапку многосуставчатый манипулятор-перо с сухим скрежетом оставлял отметки в металлической ведомости, подвешенной прямо к костяному корпусу.

Перед каждым своим ответом этот человек делал короткую, выверенную паузу. Сперва он маниакально проверял строчки мерцающего зелёного текста на экране когитатора, перечитывал их про себя, и только потом открывал рот. Так приучаются разговаривать существа, живущие в бумажном аду, где каждое неосторожно брошенное слово, каждое лишнее обещание спустя годы извлекают из архива и намертво пришивают к расстрельному делу.

— Реакторный старший инженер Марк Вейр. Второй уровень приоритетного допуска к плазменным установкам тяжёлого класса, — монотонно, без вопросительной интонации произнёс он, просто констатируя факт моего существования.

— Вы уже прочитали моё имя и сверили уровень допуска, — я с трудом проглотил ком в пересохшем горле. — Оставьте канцелярщину. Объясните лучше, в чём суть визита. Зачем вы лично пришли сюда с вооруженным флотским конвоем?

Варн, похоже, ничуть не оскорбился. В его водянистых глазах вообще не было места для личных обид.

— Дальний колониальный транспортник «Долг Терры» прямо сейчас готовится навсегда покинуть орбиту Кардона-9. Старший мастер сектора его плазменной установки погиб двенадцать часов назад во время неконтролируемого выброса активной зоны. Второй мастер в настоящий момент находится в корабельном лазарете с обширными ожогами лёгких и сетчатки. Он недееспособен. Представитель Механикус экстренно потребовал равноценную замену, и станционное командование Кардона немедленно указало на вас.

Я медленно перевел взгляд на молчаливых, похожих на каменные статуи матросов пустотного флота. Внезапно в груди глупо затрепетал крошечно-жалкий огонёк надежды.

— Городские власти наконец-то начали официальную эвакуацию семей технических специалистов? Мы улетаем?

Варн даже не моргнул. Он просто опустил глаза к экрану дата-слейта, словно сверяя мою наивность с нормативами.

— Нет, инженер Вейр. Корабль «Долг Терры» отправляется исключительно по старой колониальной хартии. Это не спасательная миссия. Все посадочные списки гражданского персонала были составлены и заверены лордом-губернатором задолго до введения планетарного карантина. Никакой эвакуации нет.

— Тогда объясните мне, ради Терры, зачем вы вообще рассказываете мне про этот проклятый корабль?

— Потому что вы уже внесены в его технический штат, — ровно ответил чиновник. — Через два стандартных часа шлюзы служебного посадочного коридора будут заварены. До космопорта сорок минут хода на быстром транспорте. Вам надлежит немедленно собрать личные вещи, если они здесь есть, и пройти санитарную медицинскую проверку у трапа.

Я порывисто сделал угрожающий шаг вперед, оказавшись почти вплотную к нему. Воздух между нами, казалось, мгновенно раскалился от потревоженных батарей лазпистолетов конвоя.

— Моя жена, Элия Вейр, работает в районном секторе Администратума, имея допуск первой категории. Моя единственная дочь, Ника Вейр, числится ученицей в подготовительной схоле Девять-Север. Послушайте меня внимательно, регистратор. Они полетят на этом корабле со мной. Обе.

Варн механическим движением пальца послушно развернул пассажирскую цифровую ведомость. Он медленно провел по треснувшему стеклу экрана, скрупулезно проверил правильность написания названной мной фамилии по всем секторам, и лишь закончив процедуру, поднял на меня тусклые глаза.

— Их имён в утверждённом списке нет.

— Так добавьте их туда! Прямо сейчас! В чём проблема?!

— Эвакуационную ведомость наглухо закрыли восковыми печатями инквизиции и флота за час до начала погрузки. У меня, как у младшего регистратора, нет физического и юридического права вносить туда фамилии новых пассажиров.

— Тогда немедленно свяжитесь по воксу с тем человеком, у которого есть такое вонючее право!

— Начальник Колониальной службы уже находится на орбите, на самом борту, — монотонный голос Варна начинал сводить меня с ума. — Он отрезал внешние каналы и принимает только внутренние зашифрованные доклады о стопроцентной готовности отсеков к отправлению.

— Тогда передайте своему начальнику, что жизненно необходимый его корыту плазменный инженер не сделает ни шагу на аппарель, пока его семья не окажется в трюме!

Один из флотских матросов, до этого неподвижный, как сервитор, хрустнув шейными позвонками, медленно повернул голову в мою сторону. Его ладонь легла на рукоять пистолета. Второй остался стоять у самых дверей, перекрывая выход.

Варн снова уставился в свой дата-слейт.

— Я могу дословно передать ваши слова наверх. Могу вас заверить: они абсолютно никак не остановят отправление транспорта. Если вы сейчас откажетесь, на установку силой втолкают техника с меньшим уровнем допуска. Станционное командование вполне справедливо считает такой вариант крайне опасным, повышающим риск взрыва реактора в варпе, но статистически допустимым.

— Значит, назначайте того техника. Я остаюсь здесь.

— Ваше принудительное перемещение уже полностью утвердили три инстанции: станционное командование, Колониальная служба и лично представитель Адептус Механикус. Вы не понимаете законов военного времени, Вейр. Во время чрезвычайного положения жизненно-необходимых специалистов силой направляют на военные и стратегические колониальные объекты без получения их личного согласия. Ваше мнение больше не учитывается.

— Я живой человек, слышишь меня?! Я человек, ублюдок, а не запасной гидравлический насос для реактора!

— В моём официальном распоряжении, — Варн ткнул пальцем в экран, — в графе вашей номенклатуры чёрным по белому написано: «мобилизационный технический ресурс».

— Но у этого мобилизационного технического ресурса есть жена и пятилетняя дочь, которые сидят дома и ждут его со смены!

Варн щелчком закрыл файл ведомости.

— Я прекрасно вижу в вашем досье записи об их существовании, Вейр. Но изменить утверждённый список не могу. Единственное, что я могу сделать сверх норматива — нарушить инструкцию, дать вам свой личный переносной вокс по дороге к космопорту, чтобы вы попрощались, и помочь юридически грамотно оформить прошение о воссоединении с семьёй сразу после вашей регистрации на корабле. Больше я обещать не стану ничего. Это предел моих возможностей.

— Вы пришли сюда, чтобы навсегда выдернуть меня из города. Пришли забрать меня, пока мою жену и маленького ребенка оставляют гнить в этом бетонном мешке под орбитальными бомбами!

— Я пришел забрать вас со станции энергообеспечения, — сухо поправил он. — До вашего жилого блока нам ехать не разрешено. Карантинная служба Арбитрес и тяжёлая техника просто не выпустят наш служебный транспорт за пределы зелёного коридора.

— Тогда отпустите меня к ним самого. Пешком. Я дойду.

— Я не имею права.

— Да на что у вас вообще есть право в этой проклятой жизни, Варн?!

Чиновник на мгновение замолчал.

— Мои права исчерпывающе скудны, — наконец сухо произнёс регистратор, глядя куда-то сквозь меня. — Я имею право доставить ваше тело к посадочному коридору ровно в срок. Дать вам незаконную связь на три минуты. Принять написанное вами прошение, которое никто не прочитает. Зафиксировать отказ начальства. На остальное моих полномочий не существует.

— И как вам после этого, комфортно, нет? Спокойно, наверное, спится с такими ублюдочными полномочиями? Конечно, это ведь так удобно быть послушной собакой, да?

Он поднял глаза. И посмотрел на меня гораздо дольше, чем предписывала любая бюрократическая пауза. За мутной завесой из вечной чиновничьей пыли в его взгляде вдруг проступило нечто страшное — выжженная дотла человечность.

— Моя законная жена прямо сейчас находится в закрытом армейскими кордонами западном секторе, инженер Вейр. Недалеко от газовых резервуаров, по которым стреляют. Её имени тоже нет в этой посадочной ведомости. Я лично лечу на этом корабле, как служебный писарь Колониальной службы, и я, имея прямой доступ к когитаторам, физически не смог добавить её в список. Система отвергла мой запрос десять раз.

Я замер, оглушенный этим болезненным признанием.

— И после этого… после этого вы спокойно ходите по обречённому городу с вооруженной охраной и с каменным лицом забираете из семей других?

— Да, — Варн даже не повысил голоса. — Потому что мой личный, героический отказ выполнять обязанности никак не взломает ведомость. Мой отказ никого не спасет. Если я брошу дата-слейт, сюда ровно через час пришлют другого, менее сговорчивого регистратора. Меня же просто поставят к стенке в траншее и расстреляют за саботаж мобилизации флота. А моей жене от героической смерти мужа места на корабле не прибавится. Понимаете?

Пружина внутри меня, натянутая до предела гибелью родителей, молчанием Элии и собственным бессилием — наконец-то звонко и безвозвратно лопнула.

Я ударил его. Расстояние между нами было ничтожно крошечным. Кулак легко нашёл цель. Костяшки с влажным мясным хрустом впечатались в бледную скулу регистратора. Удар отбросил Варна назад, мгновенно и страшно разрывая его истерзанную нижнюю губу до самого подбородка, разбрызгивая вокруг тёмную кровь.

Я даже не успел вернуть руку. Матрос, стоявший у дверей, оказался за моей спиной с какой-то нечеловеческой, практически невозможной для такой массивной туши скоростью. Огромная ладонь в баллистической перчатке стальной хваткой сомкнулась на моём воротнике. Второй страж, тот, что был ближе, просто шагнул вперёд и с профессиональной жестокостью впечатал моё лицо в стену переборки, одним, почти плавным, текучим, движением безжалостно вывернул мне левую руку далеко за спину, задирая её к лопаткам.

В плечевом суставе омерзительно захрустело. Связки затрещали. Я глухо, по-звериному закричал от пронзительной вспышки боли и, ослепший, попытался ударить державшего меня матроса затылком в лицо. Мою голову просто вмяли в прохладный металл с такой силой, что перед глазами поплыли чёрные круги, и во рту тут же появился стойкий привкус меди.

Варн, опираясь рукой о стол, поднялся с колен. Первым делом он аккуратно поднял с решётчатого пола выроненный дата-слейт. Тщательно проверил, не пошла ли трещинами зелёная матрица экрана, не повредились ли сургучные печати, и только убедившись в сохранности прибора, небрежно вытер льющуюся по подбородку кровь грязным манжетом серого рукава.

— Давай, запиши в свой планшет официальное нападение на представителя Администратума, мразь, — прохрипел я, сплевывая на пол сгусток вязкой слюны и прижимаясь разбитой щекой к переборке. — Запиши. И вызови Арбитрес.

— Я, разумеется, могу это записать, — спокойно отозвался Варн, рассматривая окровавленный рукав мундира. — Тогда суд первой инстанции прямо в космопорту зафиксирует факт бунта. Вам прострелят колени и сломают обе руки, чтобы надеть кандалы. Вас бросят в трюм к штрафникам. А Адептус Механикус на корабле получит в своё распоряжение полуживого инженера с раздробленным плечевым суставом, который не сможет держать гаечный ключ. После этого мне, а не вам, придётся долго и болезненно объяснять Техножрецам, почему я не выполнил норматив и доставил ценного специалиста в нерабочем состоянии.

Он брезгливо сплюнул кровь и повернулся к матросу, который продолжал вдавливать меня в стену.

— Ослабьте захват. Плечевой сустав не ломать.

Давление на вывернутую руку немного уменьшилось, спасая связки от разрыва, но от самой стены меня и не подумали отпустить. Мощное колено флотского надёжно пригвоздило мои ноги.

Варн подошёл вплотную. Густая кровь продолжала сочиться из порванной губы, пачкая воротник мундира, но голос чиновника и его глаза оставались абсолютно бесстрастными, лишенными даже тени адреналиновой злобы.

— В своём официальном отчёте я сухим языком укажу, что вы потеряли равновесие на масляном пятне во время тревожной сирены и ударились о пульт, — тихо, глядя мне прямо в глаза, произнёс регистратор. — По дороге до транспорта вы получите обещанный вокс для связи. Запомните: я не делаю вам милосердное одолжение, Вейр. Мне просто фатально необходим на борту живой человек, способный профессионально работать руками.

— Отпустите меня к жене. Отпустите меня домой.

— Если я прикажу вас отпустить, вы физически не успеете пройти санитарный контроль к посадке. Вы нарушите приказ.

— Я именно этого, сука, и добиваюсь! — выкрикнул я, пытаясь дёрнуться в стальных тисках матроса.

— Я вас прекрасно понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь! Вы просто… вы все просто нашли удобное казенное слово, спрятались за него и теперь можете спокойно продолжать исполнять свой ублюдочный приказ, не чувствуя вины!

Варн долго, не мигая смотрел на мое лицо, вдавленное в сталь. А затем, не проронив ни звука, медленно и совершенно искренне кивнул.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

— Хорошо, — лишенным всяких интонаций голосом бесцветно произнёс регистратор. — Я действительно не понимаю, что именно вы сейчас чувствуете, Вейр. Но моё мнимое понимание абсолютно ничего не изменит в логистике этого вечера. Ровно через пять минут мы выходим со станции. Вы пойдёте к транспорту сами, своими ногами, или мои матросы заломят вам руки, наденут стальные браслеты и поволокут по полу. На борту корабля вы окажетесь в обоих случаях. С той лишь разницей, что в первом варианте у вас будет возможность позвонить любимой жене.

Я перестал вырываться, с хрипом выдохнул спёртый воздух и обмяк.

Матросы разжали пальцы, синхронно отпуская мою куртку, но никуда не ушли. Они просто профессионально встали по обе стороны от меня, превратившись в две непробиваемые стены из серого кевлара и плоти.

Варн молча протянул мне массивную латунную трубку армейского переносного вокса.

— Набирайте код сейчас, — посоветовал чиновник, отворачиваясь. — В бронированной машине возле экранирующих створок периметра связь станет обрываться.

Я неловко принял аппарат правой рукой. Левое плечо уже начинало тупо пульсировать тягучей болью. Я чувствовал, как суставная сумка начала стремительно наливаться горячей тяжестью, а под пропитанной потом тканью робы расползался обширный отёк.

Элия ответила после третьего длинного гудка.

— Марк, где ты? — голос её прозвучал сухо, но я чутко уловил за этой сухостью звенящую струну паники. — На вашу станцию звонили из муниципалитета. Дежурный сменщик сказал, что тебя забрали вооруженные люди Колониальной службы. У тебя нашли нарушения регламента?

Варн едва заметно кивнул, и мы двинулись к выходу из диспетчерской. Конвой чеканил шаг по обе стороны от меня. Тот матрос, что шёл слева, непрерывно косился на моё повреждённое плечо, держа широкую ладонь в дюйме от расстёгнутой кобуры лазпистолета.

— Меня не арестовали. Меня везут в космопорт, Элия, — я говорил быстро, стараясь перекричать гул турбин в коридоре. — Кораблю экстренно нужен реакторный инженер.

— Какому ещё кораблю, Марк? Кардон закрыт!

— Транспортнику «Долг Терры». Их старший мастер сектора погиб при аварии. Второй прямо сейчас лежит в лазарете с обожжёнными лёгкими. Механикус выгребают замену из местных.

— Когда отправление эшелона?

— Служебный коридор посадки заварят меньше, чем через два часа.

Элия замолчала. Сквозь статические помехи вокс-канала я отчётливо услышал скрежет выдвигаемого ящика нашего старого кухонного стола. Там, в ржавой жестяной коробке из-под патронов, лежали наши идентификационные удостоверения, заламинированные пайковые карточки, медицинские выписки Ники и копии абсолютно всех прошений, которые мы когда-либо подавали. В улье большинство людей инстинктивно хранит документы вместе с неприкосновенным запасом еды и дешёвыми семейными реликвиями. Потому что при пожаре или облаве Арбитрес ты хватаешь эту коробку первой. Без неё ты перестаёшь существовать.

— Наши имена юридически прикреплены к твоему мобилизационному предписанию? — деловито спросила жена, и я услышал шорох перебираемой бумаги.

— Нет. Я еду один.

— Ты лично проверил семейную ведомость регистрации на рейс?

— Регистратор проверил её при мне. Вас в этом списке нет, Элия.

— Кто обладает полномочиями добавить иждивенцев в открытый лист?

— Начальник Колониальной службы. Но он уже находится на самом корабле, заблокировал внешние каналы и не принимает новые прошения. Погрузка закрыта.

— Значит, ты подашь официальное прошение сразу после физической регистрации на борту. Не устное нытье в уши, Марк. Через корабельный когитатор, с присвоением входящего номера и системной отметкой о приёме документа.

— Элия... Я не собираюсь подниматься по этой аппарели без вас.

Шорох бумаг на другом конце линии мгновенно прекратился.

— Тебя сейчас отпускают попрощаться домой?

— Нет. Нас везут прямиком к челнокам.

— Ты физически способен уйти от конвоя?

Я смерил взглядом своих надзирателей. Первый, шагавший справа, был выше меня на полголовы и шире в плечах в полтора раза. Второй, слева, уже наглядно продемонстрировал, как легко может походя сломать мне конечность одним движением.

— Попробую рвануть у самого космопорта, в толпе беженцев, — не совсем уверенно соврал я.

— Возле военизированного объекта высшей секретности? Во время объявленного губернатором карантина и права расстрела на месте? — голос Элии сочился ледяным сарказмом, что уж, в этом была вся она.

— Другого выхода из этой мясорубки я не вижу.

— Зато я прекрасно его вижу, Марк. Ты молча добираешься до корабельного архива, опускаешь голову, подаёшь наши полные данные и требуешь отдельную карантинную медицинскую проверку для членов семьи первостепенного мобилизованного специалиста. По нормативам Механикус это законно.

— Элия, пока я буду бегать по палубам и подавать эти бумажки в сломанные терминалы, корабль просто взлетит!

— А если ты сейчас сглупишь и побежишь домой по открытой улице, тебя продырявят из лазгана у первого же блокпоста. И корабль точно так же взлетит. Разница лишь в том, что прошения о нашем спасении от тебя уже не поступит, а Ника останется дочерью трупа!

Она чеканила слова безупречно спокойно. Наверное, дочь находилась где-то совсем рядом, в пределах слышимости. Элия никогда не позволяла себе истерик при ребёнке, пока оставалась микроскопическая математическая возможность решить проблему без крика.

— Я не могу просто так согласиться стать их рабом, — бессильно прорычал я, чувствуя вкус собственной крови во рту от разбитой губы.

— Никто не просит тебя подписывать согласие душой. Надо просто использовать тот уровень допуска, который они сами впихивают тебе в руки против твоей воли.

— Они навсегда забирают меня у вас!

— Я все прекрасно понимаю, Марк. Это жестоко...

— Нет, Элия, ты не понимаешь! — сорвался я. — Ты сейчас говоришь со мной таким ровным, сухим тоном, словно оформляешь очередную жалобу на сломанный водяной счётчик в муниципалитете!

— Потому что правильно составленные жалобы в Администратум иногда работают и дают воду! А твоя глупая драка не дала ровным счётом ничего.

Я резко обернулся и посмотрел на спокойно вышагивающего Варна. Тёмная кровь на его рассечённой губе давно запеклась неприятной коркой. Чиновник прекрасно слышал каждое слово нашего разговора через динамик, но даже не думал вмешиваться в процесс.

— Откуда ты вообще знаешь про драку? — опешил я.

— Начальник станции, магос Торн, три минуты назад переслал мне копию акта. Сообщил, что ты совершил нападение на представителя Колониальной службы и усугубил своё положение.

— Слишком быстро эти паразиты оформили донос.

— В официальном сообщении чёрным по белому написано, что ты случайно потерял равновесие из-за паники и ударился о терминал, — холодно завершила Элия.

Я снова перевёл ошеломлённый взгляд на сутулую спину Варна.

Регистратор не обернулся. Он продолжал механически переставлять ноги, старательно глядя в противоположную сторону.

— Хорошо, — выдохнул я после долгой паузы, признавая своё полное поражение. — Давай номера.

Элия, не тратя ни секунды драгоценного времени на вздохи, сразу начала диктовать.

Её личная служебная запись первого уровня. Санитарная медицинская печать Ники. Полный реестровый номер нашего блока в улье. Идентификационный код районной схолы Девять-Север. Десятизначный номер нашей семейной продовольственной карточки на белок. Я послушно, как приученный сервитор, повторял каждый длинный набор цифр дважды, вбивая их в память.

Краем глаза я заметил движение. Варн достал из кармана свой бронзовый дата-слейт, открыл чистую, ещё не завизированную страницу и методично длинным пальцем молча записывал все эти цифры вместе со мной.

— А теперь повтори мне весь массив данных подряд, не сбиваясь, — жёстко потребовала жена.

— Я всё запомнил, Элия. У меня профессиональная память на схемы.

— Повтори сейчас же, Марк!

Я стиснул зубы и начал чеканить цифры.

На середине цепочки, дойдя до медицинской записи дочери, я ошибся в одной грёбаной цифре. Назвал семёрку вместо девятки.

Элия безжалостно остановила меня, исправила ошибку и ледяным тоном заставила начать всю декламацию с самого начала. Паника действительно делает человека тупым животным.

— Сразу после посадки челнока на борт крейсера, ты немедленно запросишь прямую связь с моим районным Администратумом, — продолжила она инструктировать, удовлетворившись проверкой. — Если обычный гражданский канал окажется перегружен беженцами, требуй служебный, ссылаясь на статус нужного им мастера. Назовёшь мой рабочий протокольный номер и передашь дежурному, что я готова физически доставить оригиналы документов к любому ближайшему открытому посту посадки.

— Открытых коридоров на Кардоне становится меньше каждый час. Город схлопывается.

— Именно поэтому не смей тратить драгоценное время на идиотскую попытку убежать и поиграть в героя.

Я сгорбился, раздавленный её расчётливостью.

— Ты невероятно спокойно и складно отправляешь собственного мужа на другой край галактики, Элия.

Мгновенно голос её пугающе изменился, так трескается толстый лед, обнажая чёрную, бурлящую воду.

— Я никуда тебя не отправляю, Марк. Я прямо сейчас сижу на холодном полу нашей тесной кухни, до боли вжимаю в грудь коробку с кусками пластика и отчаянно пытаюсь понять, как мне посадить на этот проклятый транспорт себя и нашу маленькую дочь. Тебя уже физически увели вооруженные до зубов люди. Тебя уже нет в этой квартире. Мне страшно. Мне так до тошноты страшно, что немеют ноги. Но я просто не могу сейчас позволить себе роскошь тратить минуты на истерику и разговоры только про этот страх.

Я закрыл глаза, проглатывая обжигающий ком в горле.

Мы шли по главной магистрали станции. В широком стальном коридоре люди — техники, рабочие гильдий, уборщики — торопливо расходились перед конвоем Колониальной службы, прижимаясь к стенам. Знакомые лица инженеров воровато бросали на меня короткие взгляды, а затем поспешно возвращались к созерцанию циферблатов и труб. У каждого была своя тяжёлая смена. У половины из них семьи прямо сейчас находились в закрытых, сжигаемых карантинных ярусах бедноты. И никто, ни один человек не подошёл и не задал вопроса. И это — обычная глухая трусость выживания.

— Прости меня, — едва слышно выдохнул я в трубку вокса.

— Все извинения мы оставим на потом. Если это «потом» у нас будет. А сейчас просто слушай.

На заднем фоне динамика тонко, до боли знакомо скрипнула петля дверцы кухонного шкафа.

— Ника сидит рядом с тобой? — спросил я, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Да. Она стояла здесь с самого начала. Она внимательно слушала весь наш разговор.

— Дай ей трубку. Пожалуйста.

— Нет. Сначала прямо скажи мне правду. Мужскую правду, Марк, без твоих сказок для дураков. Ты физически сможешь вернуться сюда, в сектор, до начала их отправления?

Я поднял голову и посмотрел на огромные механические часы, висящие над главными гермостворками станционного шлюза. До полного закрытия посадочного коридора крейсера оставался ровно час и сорок три минуты. Дорога на тяжёлом гусеничном транспорте по забитым военными улицам занимала не меньше сорока минут. Потом обязательная медицинская проверка, дезинфекция, регистрация магосов, полный досмотр вещей. Математика времени складывалась в идеальный, бездушный приговор.

— Нет, Элия, — ответил я, окончательно убивая в себе надежду. — Не смогу.

Оболочка связи заполнилась треском статического электричества. Жена молчала несколько невыносимо долгих секунд.

— Хорошо, — наконец произнесла она. Тихий голос стал практически смиренным и каким-то умиротворенным. — Зато теперь я могу совершенно спокойно передать ей этот вокс и не ждать, что ты снова начнёшь обещать ребенку невозможное.

Послышалось короткое шуршание ткани, шорох передаваемой из рук в руки трубки. Затем в динамике раздалось прерывистое дыхание, совсем близко к микрофону.

— Папа?

— Я здесь, Ника, — я прижал латунную трубку к уху так крепко, что поцарапал висок об острый край микрофона.

Моя левая рука плетью висела вдоль туловища. Порванные в плечевом суставе связки наливались чугунной, пульсирующей жаром тяжестью, каждое биение сердца отдавалось в ключице тупым ударом. Я обессиленно откинул голову назад, прислонившись затылком к ледяной, покрытой толстыми слоями промышленной краски переборке шлюза. Матрос конвоя, стоявший справа, раздражённо переступил с ноги на ногу и уже было дёрнулся к моему плечу, чтобы прервать затянувшееся прощание, но чиновник Варн упредил его. Тот просто поднял узкую ладонь, и флотский замер, нехотя отступив на шаг.

— Мама сказала, тебя забирают чинить какой-то большой корабль, — голос Ники прозвучал сквозь треск статических помех непривычно серьёзно, без детских интонаций.

— На этом корабле вдребезги сломалась главная плазменная установка, малыш. Им позарез нужен взрослый человек с моим уровнем допуска, чтобы железо снова заработало.

— Ты её починишь и вернёшься домой?

Я смотрел на грязный, в подтёках масла пол станции и молчал.

— Ника, послушай меня, дочка, я постараюсь дойти до самых высоких кабинетов. Сделаю всё, чтобы вас с мамой посадили на этот рейс вместе со мной.

— Я не про это спросила, папа, — настойчиво повторила она. — Я спросила, вернёшься ли ты сюда. К нам.

— Корабль отлетает очень скоро. До старта двигателей я уже физически не успею доехать до дома.

Она замолчала. В слуховом динамике я слышал лишь её прерывистое дыхание и тихое гудение кухонного подогревателя на фоне. Дочь не плакала, и от этого внезапного стоицизма мне становилось так страшно, что хотелось кричать. Детские слёзы можно унять уговорами. Детское ледяное понимание неизбежности не лечится ничем.

— Мы приедем к тебе потом? — наконец спросила Ника.

— Да. Мама соберёт все нужные документы с печатями. Я подам ваши полные имена там, на корабле. Мы вдвоём будем пробивать стены и добиваться, чтобы вас пропустили на первый же следующий челночный рейс.

— А если они снова не пропустят?

Я до зубовного скрежета не хотел вываливать на пятилетнего ребенка лекцию про лимитные ведомости, скотские санитарные проверки и ограниченные полномочия чиновников.

— Значит, тогда я буду искать другой способ, пусть он даже будет неправильный.

— Как с тем сгоревшим реле насоса?

— Именно так.

— Ты украдёшь для нас корабль?

Несмотря на разрывающую боль в вывернутом плече, я невольно усмехнулся. Смех вышел хриплым, похожим на кашель.

— Знаешь, этот корабль слишком тяжёлый и большой. В кармане рабочей куртки я его точно через охрану не вынесу.

— Так ты и реле тогда не украл, — резонно возразила Ника. — Мама мне потом объяснила, что вы его просто правильно по бумагам оформили.

— Твоя мама обладает великим талантом правильно оформлять те незаконные вещи, которые я сначала делаю очень неправильно.

Ника тихо, коротко засмеялась. Всего один раз. А затем её голосок снова стал стальным, под стать атмосфере Кардона.

— На том корабле тоже свет погас?

— Пока нет. Турбины ещё тянут.

— Тогда зачем им именно ты?

— Для того, чтобы этот свет не погас у них посреди космической пустоты чуть позже.

— Ты мне тоже обещал, что у нас свет больше не будет гаснуть.

Я поднял глаза и посмотрел на паутину трещин, покрывавшую гермоворота шлюза. Прошлой зимой я давал это обещание, имея в виду исключительно крошечную лампу ночника над её продавленной кроватью. Моя дочь поняла мои слова гораздо шире. Она решила, что я контролирую тьму во всем мире.

— Я прекрасно это помню.

— Тогда быстро почини им там свет и сразу приезжай обратно.

— Я сделаю всё, что в моих человеческих силах, малыш.

— Не так, — жёстко оборвала она.

— Что не так?

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

— Ты мне тогда, давным-давно, сказал слово «обещаю».

Где-то там, на нашей тесной кухне, Элия вполголоса, предостерегающе позвала дочь по имени, пытаясь забрать вокс, но Ника упрямо продолжила:

— Ты обещаешь вернуться?

В распоряжении моего разума была всего одна секунда. Я мог легко, не задумываясь солгать. Выдать ей эту спасительную, жалкую ложь авансом. Подарить своему ребенку несколько спокойных, уютных часов сна перед тем, как городская сеть обрушится окончательно, а в дверь начнут бить прикладами мародеры.

Но я вспомнил лицо старого Арлена Вейра. Родители перед своим последним вздохом не стали лгать мне ради комфорта.

— Я обещаю тебе прямо сейчас, что буду землю грызть и искать любой способ вернуться к вам, пока жив и пока могу хоть что-то делать руками, — чётко произнёс я. — Но честно не знаю, увенчается ли это успехом.

— Пап... мне очень не нравится такое твоё обещание.

— Мне оно тоже предельно отвратительно, Ника.

— Тогда просто брось их железо и не лети!

— Меня держат вооруженные люди. Меня не отпускают, малышка.

— Ты же взрослый. Ты сильный.

— В улье Кардона иногда даже самым взрослым и сильным людям не разрешают выбирать, куда им идти.

— Значит, они все очень плохие.

Флотский матрос, стоявший справа от меня, внезапно моргнул и отвел пристальный взгляд от моего лица. Он уставился в пол, разглядывая мыски своих форменных ботинок.

— Некоторые из них вовсе не плохие, Ника. Они просто тупо и слепо выполняют чужой приказ.

— Но если приказ делает плохо, его ведь можно просто не выполнять.

— Можно. Но тогда начальство убьёт непослушных, а следом придут другие люди в форме и всё равно сделают то же самое по бумажке.

— Получается, тогда вообще все плохие.

Я не нашел в себе сил спорить с безупречной архитектурой детской логики. Три минуты, что были обещаны на разговор, давно истекли, но никто не пытался прервать мою, возможно, последнюю, беседу с ребёнком.

— Папа.

— Я слушаю, родная.

— Я буду спать только с мамой на большой кровати, пока ты не приедешь.

— Это очень правильное решение.

— И я назло оставлю люмен включённым на всю ночь.

— Оставь. Пусть горит.

— Даже если мама будет ругаться и скажет экономить ценную энергию пайка.

— Скажи ей, что старший мастер реакторного зала второй плазменной станции выдал тебе личное бессрочное разрешение на перерасход энергии.

— Она на это ответит, что наша квартира — не станция, и дома ты никакой не мастер, а просто Марк.

Я зажмурился и судорожно закрыл пересохший рот здоровой ладонью. Ника виртуозно, с пугающей точностью скопировала язвительную интонацию Элии. В этой фразе, в этом коротком эхо моей жены, было столько прошлой, нормальной жизни, что меня скрутило спазмом.

— Тогда… тогда скажи ей, что это официально разрешил твой папа. Возражения не принимаются.

— Хорошо. Я запомнила.

В динамике раздался шорох, и сухой голос Элии снова овладел каналом.

— Марк, собирай мысли. Мы немедленно выходим из дома. В центральном районном Администратуме сегодня ещё принимают служащих первой категории. Я попробую прорваться к чиновникам и получить официальное разрешение на проход к периметру космопорта.

— Ради трона Терры, не вздумай тащить Нику в толпу обезумевших беженцев возле карантинных ворот. Там могут начать стрелять на поражение из-за пайки хлеба.

— Я не оставлю её одну в пустой квартире.

— Ступай к тридцатому блоку, возьми соседку с нижнего яруса. Заплатишь ей талонами.

— Соседку ещё три часа назад насильно мобилизовали и вывезли на ночную смену оружейного мануфакторума, — отрезала Элия. — Её старший сын присмотрит за Никой, пока я буду оформлять пропуска в служебном здании.

— Этому парню всего шестнадцать стандартных лет. Что он может?

— Сейчас на пролетарских ярусах шестнадцатилетние молча стоят и охраняют подъезды, обмотав куски ржавой арматуры скотчем, Марк. Выбора нет. Ровно один час в закрытой комнате с пятилетним ребенком этот пацан гарантированно выдержит.

Из решётки моего вокса донёсся короткий, назойливый зуммер предупредительного сигнала. Автоматика сообщала о падении уровня связи. Мы приближались к зоне глушения вокруг транспортного тоннеля.

— Элия, внимательно слушай меня, пока канал не сдох, — я понизил голос, отворачиваясь от конвоя. — У нас в тайнике, в металлическом пенале, прямо под пикт-снимком Ники, на дне лежат три номерных станционных жетона первой категории. Настоящие. Отдашь один жетон зажравшемуся начальнику районного поста снабжения, если этот ублюдок начнет тебе петь про то, что у канцелярии нет свободного времени на обработку твоего запроса.

Повисла короткая пауза.

— Ты все эти годы тайком хранил дома служебные имущественные жетоны Механикус? — в голосе Элии прорезалось неподдельное удивление, граничащее с ужасом. В Империуме за кражу подобных знаков доступа с живых снимали кожу.

— Они старого, списанного образца. Их не хватились.

— Марк, ты сошёл с ума... Это расстрел!

— Моя жизнь давно превратилась в расстрел, Элия. Сейчас откровенно не лучший момент для моральной проверки моего трепетного отношения к священному имуществу машин. Ваша задача — выжить. Используй их как валюту.

— Хорошо. Мы детально обсудим твоё уголовное поведение сразу после твоего возвращения.

Она произнесла слова «после возвращения» с монолитной, безукоризненной уверенностью опытного лжеца. Не потому, что сама свято верила в чудеса или в доброту инквизиции. Просто Ника находилась на расстоянии вытянутой руки и впитывала каждое слово матери.

— Я люблю тебя, родная, — сказал я, игнорируя презрительные взгляды конвоя.

— Я тебя тоже, Марк. Как только откатаешь пальцы на регистрации — немедленно забей наши номера в архиватор. Не смей откладывать это до момента их дурацкого осмотра установки. Сначала семья, потом турбины.

— Не отложу. Обещаю...

— И ради Императора, заставь корабельного врача осмотреть твоё вывихнутое плечо, — добавила она с привычной командирской ноткой. — Если твоя левая рука перестанет двигаться из-за воспаления, твой высший уровень допуска уже никому на борту не поможет. Инвалидов с кораблей сбрасывают обратно в улей.

— Я понял. Сделаю.

— И ещё, Марк...

— Что?

— Не позволяй... Ни за что не позволяй этим ублюдкам в серых мундирах убедить тебя, что мы исчезли с лица планеты только потому, что наших фамилий нет в их напечатанных бумажных списках. Мы существуем.

Связь с отвратительным скрежетом захрипела. Глушилки космопорта начали жрать радиоволны.

Я успел крикнуть прямо в микрофон:

— Я никогда им не позволю!

Связь оборвалась окончательно. Жёлтый диод на корпусе трубки потух. Я продолжал остервенело бить пальцем по тугим клавишам, набирая домашний номер снова и снова, пока тупая железка не перестала выдавать даже системный писк поиска сети. Затем я попробовал набрать рабочий номер Элии. Следом — длинный код центрального районного Администратума, полагая, что правительственный канал защищён от помех. Аппарат методично отвечал одним и тем же мёртвым щелчком и бездонной тишиной. Радиоэфир сектора перестал существовать.

Регистратор Варн покорно, сложив руки на груди, выждал ещё ровно одну стандартную минуту моего отчаяния.

— Вы закончили? Нам надо немедленно ехать, Вейр.

— Вы получите свой вокс назад только после въезда за бронедвери космопорта, — огрызнулся я, пряча рацию в бездонный карман куртки.

Варн равнодушно пожал худыми плечами.

— Как вам будет угодно. Возле приёмного входного поста его все равно грубо заберёт дежурная охрана, а вас заставят раздеться догола.

— Значит, пусть его забирают они. Но не вы.

Чиновник лишь коротко кивнул. Ему было абсолютно плевать на мои попытки сохранить жалкие крохи контроля над ситуацией.

На сырой, обдуваемой радиоактивными ветрами улице нас дожидалась тяжёлая, глухая служебная машина с массивной решёткой на лобовом стекле. Внутри стального кузова было темно и стояло невыветриваемое амбре тысяч предыдущих арестантов. Вдоль бортов тянулись две узкие холодные металлические скамьи без спинок. На ребристом заляпанном полу валялись брезентовые ремни с карабинами — стандартная экипировка для жёсткой фиксации задержанных, нипочём не желавших сидеть смирно.

Матросы толчком в спину бесцеремонно усадили меня на правую скамью, устроившись напротив, но связывать руки ремнями почему-то не стали. Наверное, слова Варна о ценности моих целых суставов возымели действие.

Водитель-сервитор вдавил педаль, двигатель взревел, и машина, лязгая шестерёнками, вползла в зев главного транспортного тоннеля.

Городские власти уже успели отреагировать на панику. Половину широких бетонных полос магистрали наглухо перекрыли противотанковыми ежами и нагромождением армированных блоков. Возле каждого редкого съезда или развилки стояли взводы солдат планетарной обороны в бронежилетах поверх грязных гимнастерок. Они со звериной подозрительностью проверяли пропуска, направляя стволы лазганов на водителей, и пропускали только бронированный армейский транспорт, медицинские грузовики и редкие служебные машины калибром вроде нашей, оснащённые проблесковыми маяками высшего допуска Администратума.

Сразу за бетонным ограждением, в узком, воняющем выхлопными газами коридоре для пешеходов, нескончаемой серой рекой тёк людской поток.

Одни молча, тупо глядя перед собой, волокли тяжеленные, перевязанные бечёвкой баулы. Другие с надрывом тащили на спинах орущих детей, кашляющих стариков и окровавленных изувеченных родственников, в надежде пробиться к спасительным медицинским блокпостам. Многие в толпе, узрев любую проезжающую машину, тут же поднимали высоко над головами сложенные вчетверо измятые документы, жалобы и паспорта, искренне, по-детски веря, что если солдаты в кабине увидят красную сургучную печать, их тут же спасут.

Выше, под самым сводом тоннеля, на ржавых кронштейнах непрерывно работали огромные пикт-панели магистратума. Сквозь треск статики, приторно-ровный, заботливый, но при этом начисто лишённый человеческих эмоций женский голос сервитора-дидиктора методично успокаивал толпу. Женщина из динамиков ласково сообщала на идеальном высоком готике, что плановое перемещение населения протекает в строго установленном порядке. Что нормы калорийного пайкового обеспечения сохраняются до последнего грамма. И что все эти удушливые блокпосты, очереди и временные ограничения свободы — лишь малая цена, совершенно необходимая для их же общего блага и защиты от врагов Империума.

Возле следующего укреплённого поста прямо на мокром асфальте лежал плотный, хорошо одетый мужчина с простреленным ниже колена бедром. Ярко-алая артериальная кровь хлестала сквозь пальцы его жены, которая с перекошенным от ужаса лицом сидела на коленях в луже и пыталась вдавить в рану скомканную рабочую рубаху. Рядом, прямо перед дулами армейских лазганов, стоял их малолетний сын. Он не плакал. Ребенок тупо, словно заведенный игрушечный автоматон, раз за разом поднимал над головой и показывал солдатам заламинированную семейную карточку высшего пайкового приоритета.

Ни один человек в форме даже не посмотрел на этот кусок пластика. Никто не останавливался, чтобы помочь зажать артерию. Толпа беженцев просто молча, равнодушно огибала умирающего, боясь запачкать собственную обувь.

Наша машина точно также проехала мимо, едва не раздавив гусеницей брошенную кем-то сумку.

— Сколько именно людей возьмёт на борт ваш распрекрасный «Долг Терры»? — нарушил я вязкую тишину кузова, провожая взглядом окровавленный асфальт через смотровую щель.

Варн ответил далеко не сразу. Он методично счищал ногтем грязь с пряжки своего ремня.

— В трюмы загрузят четыреста восемьдесят тысяч законтрактованных колонистов. И ещё около двадцати тысяч душ: члены пилотажного экипажа, армейский гарнизон, служители Министорума и технические работники реакторного звена. Полмиллиона жизней.

— В жилых ярусах этого улья прямо сейчас задыхаются несколько миллиардов.

— Да, Вейр. Несколько миллиардов.

— И при этом на всех правительственных пикт-панелях, на каждом перекрестке эти продажные дикторы называют происходящее словом «эвакуация».

— Этот дальний колониальный рейс официально планировали, согласовывали и снабжали ресурсами долгие двенадцать лет, — ровно произнёс чиновник. — А сразу после падения связи и начала планетарного карантина лорд-губернатор просто одним указом переименовал этот плановый старт, намертво вписав его в перечень экстренных эвакуационных мер.

— Исключительно для того, чтобы отчаявшиеся люди возле бетонных ограждений слепо верили, что существует вожделенная спасительная очередь, в которую можно чудом или за взятку попасть.

— Вполне вероятно, что таков и был математический расчёт Магистрата. Надежда снижает риск массовых вооруженных бунтов.

— Вы сами лично сидели в канцелярских крысятниках и составляли тексты этих лживых трансляций для толпы? — я скривил губы, вновь почувствовав вкус собственной крови.

— Нет. Мой отдел не занимается пропагандой, — Варн медленно поднял глаза. — Я лишь сутками перебирал личные дела и составлял списки ценных специалистов, годных к заморозке.

— О, ну тогда ваша совесть кристально чиста. Намного чище, чем у них.

Варн опустил взгляд на тёмной коркой засохшую кровь на рукаве своего мундира. Кровь, пущенную моим кулаком.

— Нет, Вейр. Никакой разницы. Моя работа ничем не чище. Я просто механически вписывал туда совсем другие фамилии, обрекая оставшихся.

Огромный, циклопический купол космопорта вынырнул из едкого смога внезапно, сразу за второй внутренней стеной сектора. Бронированная полусфера из пластали и роккрита накрывала собой площадь в несколько машинных ярусов. Прямо над цитадельными воротами пылал прожекторами двуглавый орёл Империума размером с многоквартирный жилой блок. Под распростёртыми стальными крыльями аквилы, в залитом мертвенно-синим светом пространстве, колыхались три человеческие реки. Три очереди, разделённые рогатинами и колючей проволокой.

В первой, самой тихой и покорной, стояли утверждённые колонисты, тащившие за собой разрешённые нормативом баулы. Во второй, достаточно быстро двигавшейся, методично фильтровали мобилизованный служебный персонал, вроде меня.

А вот людей, плотно спрессованных в третьей, бесконечной очереди, не пропускали никуда. Они монотонно, десятками тысяч двигались к пуленепробиваемым стёклам пропускных пунктов, приносили мятые больничные справки, тусклые наградные знаки за участие в забытых войнах, демонстрировали раненых детей или других родственников на носилках и личные письма давно сгнивших в роскоши чиновников. Усталые, бледные писари в кабинках равнодушно принимали эти мокрые от пота документы, ставили поверх них жирный багровый штамп абсолютного отказа и просовывали бумаги обратно в узкую щель лотка. А шеренги солдат Планетарной Обороны, сноровисто работая прикладами и электродубинками, следили за тем, чтобы получившие отказ немедленно убирались в темноту, освобождая место перед окном для следующей надежды.

Наша машина не стала стоять в этом море отчаяния. Водитель проехал через отдельный транспортный шлюз, обитый бронеплитами.

Мой персональный путь на борт начался нестерпимо буднично. У первого поста, прямо на выходе из кузова, молчаливый дежурный арбитр привычно обшарил мои карманы и забрал переносной вокс Варна. Чиновник даже не попытался возразить. У второго поста сканер сетчатки и капли взятой из пальца крови невозмутимо подтвердили мою личность и технический допуск. У третьего, санитарного, небритый медик в заляпанном йодом фартуке без церемоний разрезал ножницами окровавленный рукав моей куртки. Он равнодушно ощупал распухшее до размеров грейпфрута плечо, а затем с лязгом провёл вдоль моего позвоночника ручным ауспиком.

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

— Вывиха сустава нет, кости целы, — глухо констатировал костоправ, не глядя мне в глаза. — Множественный разрыв и критическое растяжение мышечных связок. Выполнять физическую работу сможете, если не станете пытаться поднимать левую руку выше линии плеча.

— Я старший реакторный инженер. Мне надо обслуживать макро-компоненты плазменной установки в условиях гравитации.

— Тогда будете стискивать зубы, преодолевать болевой шок и поднимать руку. Сразу после посадки обратитесь в корабельный лазарет за ампулой синтетики.

Он с размаху вогнал мне в предплечье толстую иглу пневмошприца, впрыскивая дешёвое армейское обезболивающее, швырнул инструмент в лоток и небрежно поставил стилусом в моём файле зелёную отметку о полной биологической годности ресурса.

Следующий клерк Администратума, сидевший за широким металлическим столом, потребовал выложить все личные предметы.

Я послушно вывалил на поцарапанную сталь скудное содержимое карманов: складной рабочий нож с костяной рукоятью, штампованную молитвенную пластину, объёмную связку домашних ключей на медном кольце и потёртый металлический пенал из-под инъекций, где лежал бумажный пикт-снимок Элии и Ники.

Нож клерк профессионально смахнул в отдельный лоток, предназначенный для возвращения пассажиру после полного досмотра в чистой зоне.

Молитвенную пластину с ликами святых он лениво отодвинул в сторону, милостиво разрешая пронести этот бесполезный кусок жести на борт.

Пенал со снимком он не задумываясь просветил мощным настольным сканером, убедился в отсутствии капсюлей со взрывчаткой и брезгливо вернул мне.

А вот старую, позвякивающую связку домашних ключей служитель без единого слова смахнул в открытую воронку пневматического утилизационного контейнера, предназначенного для немедленной переплавки.

— Эй! Верните их назад.

— Любой неучтенный, бесструктурный металл строго запрещен правилами к свободному проносу на палубу, — заученно проскрипел служитель.

— Это ключи от моего родного дома. От моей двери в улье.

— На борту колониального корабля жилищный комитет назначит вам отдельное койко-место или кубрик.

— Я не собираюсь там жить! Я вернусь назад, на Кардон.

Служитель поднял на меня воспалённые от недосыпа красные глаза. В них плескалось безбрежное море вселенской усталости.

— Если вернётесь, городской жилищный комитет по заявлению выпишет вам новые дубликаты, — с некоторым пренебрежением к чужой глупости произнёс он.

— Мне не нужны новые, — очевидно, в этот момент я выглядел, как капризный ребёнок на грани истерики. — Я требую свои!

Я инстинктивно подался вперёд, протягивая здоровую руку к воронке контейнера, чтобы вытащить связку.

Стоявший за спиной клерка охранник в панцирной броне со зловещим щелчком снял тяжёлый флотский лазпистолет с предохранителя. Дуло уставилось мне точно в переносицу. Служитель, даже не моргнув, спокойно нажал ногой на педаль под столом. Тяжелая металлическая крышка с глухим, окончательным лязгом захлопнулась над воронкой, отправляя мои ключи в жерло плазменной печи.

— Следующий пассажир к досмотру, — сквозь меня громким монотонным голосом произнёс клерк.

Я остался стоять перед столом, чувствуя, как внутри обрывается последняя, тончайшая нить. В левом кармане мою ногу согревал тёплый металлический пенал с улыбающимися лицами жены и дочери. Вибрирующая от скрытой мощи глухая стена за моей спиной была обшивкой пустотного корабля. А стёртый металл ключей от моей крошечной, тесной квартиры уже превращался в огненную лужу шлака. Империум в своей бездушной практичности официально и физически признал факт моего возвращения совершенно невозможным задолго до того, как я сделал первый шаг на трап. Мою прежнюю жизнь просто стёрли и переплавили.

Сразу за унизительным досмотровым постом начиналась гофрированная утроба служебного перехода «Долга Терры». Выкрашенная в ядовито-жёлтый цвет кишка проходила внутри исполинского бронированного рукава, соединявшего космопорт с бортовым шлюзом крейсера. Под подошвами рабочих ботинок ощутимо и несколько тревожно дрожал прорезиненный настил. По изогнутым стенам толстыми жилами тянулись магистральные кабели связи, покрытые инеем трубы систем охлаждения и бьющие по глазам мигающие аварийные световые полосы.

Сотни людей в одинаково серых комбинезонах сомнамбулами двигались только в одну сторону. Вперёд. Обратный проход к терминалам наглухо перекрывали трое рослых флотских матросов с лазружьями наизготовку. Воздух здесь пах очищенным кислородом, машинным маслом и страхом.

У внутреннего гермошлюза, где гравитация уже менялась на корабельную, меня принял бортовой регистратор Адептус Механикус. Бледный юноша в красной робе приложил к моему правому запястью идентификационную пластину с чипом, дождался писка сканера и сухим голосом потребовал чётко в микрофон произнести полное имя, заявленную должность и данные ближайших родственников.

— Марк Вейр. Реакторный старший инженер второго приоритетного уровня допуска. Законная жена — Элия Вейр. Родная дочь — Ника Вейр.

Стеклянные глаза регистратора пробежали по зелёным строчкам на экране когитатора. Он методично прокрутил матрицу до конца.

— В ведомости утверждён к перелёту только субъект Марк Вейр. Любые сведения о наличии сопутствующих родственников отсутствуют. Размещение одиночное.

— Я это знаю, — сквозь стиснутые зубы процедил я. — Откройте форму и немедленно зарегистрируйте прошение на экстренное присоединение семьи к мобилизованному техническому специалисту.

— Подобные петиции и прошения физически принимаются канцелярией судна только после полного распределения экипажа по вахтам и кубрикам.

— Пока вы будете делить койки, — пытаясь сдержать рвущийся гнев, просипел я, — корабль может отшвартоваться и уйти в варп. Оформляйте сейчас.

— Если произойдёт отбытие, ваше прошение на законных основаниях рассмотрят в полете, сразу после отправления.

Я навис над его терминалом.

— После вашего отравления с орбиты мне здесь, в этой консервной банке, нахрен не понадобится пустая кровать для семьи! Мне понадобится десантный корабль, который развернётся и силой вернётся за ними на поверхность!

Регистратор, ничуть не испугавшись, брезгливо отодвинулся от меня и устало посмотрел на бесконечную, серо-розовую очередь обречённых за моей спиной.

— Для подачи личных форм отойдите к автоматическому терминалу номер четыре. Введите все необходимые вам сведения самостоятельно. Следующий.

Бездушная машина терминала номер четыре стояла в полутёмной нише, заваленной мусором, прямо напротив гудящего шлюза. Я подошёл к грязному экрану, мстительно, до хруста прижал выданную номерную пластину к считывателю. Открыл формуляр экстренной связи и трясущимися пальцами здоровой руки набил в матрицу всё то, что безжалостно диктовала мне Элия.

Её рабочий номер первой категории, медицинскую запись Ники, полный адрес нашего блока, номер схолы, номер выданной семейной пищевой карточки. Оформил бюрократически безупречный запрос на внеплановую карантинную медицинскую проверку и запрос на допуск гражданских лиц к закрытому посадочному коридору. Я создал броню из цифр.

Система скрипнула жёсткими дисками, сожрала данные, приняла оба прошения и вывела на мутный дисплей два присвоенных шестнадцатизначных номера.

Вокруг не было ни клочка бумаги. Я вытащил из кармана возвращенный мне складной нож, открыл лезвие и глубоко, до выступающих красных капель, выцарапал оба номера на внутренней стороне своего левого предплечья. Боль в разрезанной коже странно успокаивала.

Ровно через минуту первый запрос вернулся системным сообщением. Экран мигнул кроваво-красным: «Дополнительная посадка несанкционированного гражданского населения категорически прекращена прямым распоряжением службы планетарного карантина Арбитрес».

Второй запрос, касавшийся допуска по медицинским нормам, оставался в статусе рассмотрения ещё семь бесконечно долгих, выматывающих минут. Я стоял и смотрел на мигающий курсор, пока пот заливал мне глаза.

Наконец, старые когитаторы выплюнули финальный, выверенный ответ: «Указанные граждане (Э. Вейр, Н. Вейр) в данный момент находятся вне зоны подтверждённого армейского контроля. Текущее санитарно-медицинское состояние установить дистанционно невозможно. В экстренном допуске в чистую зону отказано».

Свирепея от собственного бессилия, я ударил кулаком по панели и вбил требование немедленно, в обход алгоритмов, соединить меня по видеоканалу с ответственным живым регистратором палубы.

Терминал меланхолично сообщил, что все административные служащие флота заняты обеспечением протоколов немедленного отправления и не принимают вызовы.

Тогда, закусив губу до крови, я ввёл высший код доступа плазменной гильдии и потребовал открыть прямую магистральную радиосвязь с поверхностью планеты. С Кардоном. С районным Администратумом Элии.

Дисплей на мгновение погас. А затем, вместо привычного зелёного интерфейса связи магистратума, из глубины чёрного экрана медленно и грозно выплыл багровый, переплетенный цепями инквизиторский знак. Печать Ордо Ксенос.

Системный шрифт под багровой печатью инквизиции не оставлял места для толкований. Строки гласили: «Все гражданские каналы и узлы связи планеты Кардон-9 принудительно отключены по прямому карантинному распоряжению Ордо Ксенос. Любая несанкционированная попытка передачи данных на поверхность строго запрещена и карается смертью».

Я с рычанием ударил здоровой ладонью прямо по хрупкому корпусу терминала. Бронированное стекло выдержало, но матрица экрана жалобно мигнула, исказив кровавую печать помехами, и продолжила безмолвно издеваться надо мной.

— Ударьте по казённому имуществу ещё раз, Вейр, и в дополнение ко всем вашим бедам вы получите огромный штрафной счёт за ремонт, — раздался за спиной лишенный эмоций знакомый сухой голос.

Я обернулся. Регистратор Варн спокойно стоял возле гермостворок внутреннего шлюза. Его рассечённая губа страшно распухла, превратившись в сизый валик, но в остальном он выглядел так же, как и час назад — бледным, выглаженным канцелярским призраком. В одной руке чиновник держал мой спасённый рабочий нож с костяной рукоятью, штампованную молитвенную пластину и новую, заламинированную стопку посадочных предписаний.

— Магистральную связь с поверхностью отключили глушилками флота ещё до нашего физического прибытия в порт, — тяжело дыша произнес я, глядя ему в глаза.

— Да, — не стал отпираться Варн.

— И вы это знали?

— Я узнал об этом факте на внешнем входном посту. Мне доложил дежурный офицер Арбитрес.

Меня затрясло.

— Так почему же вы, ублюдок, не сказали мне об этом там?! Почему смотрели, как я ломаю пальцы о терминал?

— Потому что в тот момент вы разговаривали по воксу со своей супругой, — голос Варна даже не дрогнул. — До полного отключения антенн оставалось меньше двух минут. Я принял логичное решение не тратить эти последние минуты вашей жизни на то, чтобы объяснять вам системные вещи, которые вы всё равно физически не могли изменить. Вы бы потратили время на истерику. А так вы успели попрощаться с ребёнком.

— Как невероятно по-человечески заботливо с вашей стороны.

— Никакой заботы. Исключительно практичность.

Он подошёл ближе и протянул мне документы вместе с ножом. Я выхватил их из его узловатых пальцев.

— Ваше прошение о воссоединении зарегистрировано в архивах Администратума Сегментума, — монотонно продолжил регистратор. — Номер присвоен. Сохраните его. Случаются прецеденты, когда выживших гражданских лиц из накопителей переводят на другой спасательный корабль перед окончательным выходом соединения из системы.

— Вы сами-то верите в то, что кто-то будет переводить их без взяток?

Варн выдержал свою заученную профессиональную паузу.

— Нет. Я в это не верю.

— Тогда к чему вы вообще произнесли эту фразу? Зачем сотрясать воздух ложью?

— Потому что юридически такая возможность пока не была закрыта официальным распоряжением. Формальность соблюдена.

Я нервно усмехнулся, скривившись.

— Вы страшный человек, Варн. У вас вся оставшаяся жизнь состоит исключительно из разницы между тем, что в реальности уже произошло, и тем, что вы успели аккуратно записать в инвентарную книгу.

— У меня такая работа, — согласился он без тени обиды и повернулся к створам шлюза. — Вейр, немедленно приведите себя в порядок. Сейчас вас под конвоем поведут к магосу, старшему офицеру реакторной службы. Корабль заканчивает циклы и готовится отойти от швартовой станции.

В ту же секунду над гофрированным потолком перехода ожили и захрипели динамики общего бортового вокса.

Женский металлически-ровный голос сервитора-глашатая приказал всему техническому и обслуживающему составу крейсера оставаться на назначенных предписанием рабочих местах. Гражданским пассажирам предписывалось немедленно вернуться в жилые секции, лечь в свои амортизационные койки и ни под каким предлогом не приближаться к внешним обзорным галереям. За нарушение — расстрел на месте.

Затем эфир заполнил гулкий треск статики, и сервитора сменил живой голос.

Голос был женским спокойным, лишенным дрожи и абсолютно очищенным от технических помех. Говорившая даже не пыталась использовать риторические уловки. Она коротко назвала себя — полномочный инквизитор Ливия Кастор из Ордо Ксенос — и, не делая пауз для соболезнований, зачитала согласованное совместное судебное решение о дальнейшей судьбе Кардона-9.

Генокрадское заражение, не поддающееся локализации, было официально подтверждено в семи из девяти жилых ульев планеты. Ксено-культ десятилетиями, как яд, незаметно проникал в изолированные шахтерские общины, заражал мануфакторумы, контролировал продовольственные склады и высшие эшелоны Сил планетарной обороны. Как оказалось, добрая половина кадровых офицеров планетарного гарнизона уже давно и безропотно подчинялась приказам инопланетного патриарха. Ночью зараженные синхронно подняли восстание, захватили три главных наземных космопорта и перенацелили две орбитальные оборонительные батареи. Пять малых торговых судов попытались прорваться и выйти из системы без карантинной проверки. Три из них были сожжены Имперским флотом на месте. Но два судна успели передать координатные сигналы в глубокую пустоту.

Астропаты флота, сжигая мозги, подтвердили: огромный флот-улей Тиранид уже здесь. Он приближается.

Наземное командование Кардона-9 де-факто прекратило своё физическое существование. Возвращение огромной планеты, изрытой туннелями, под контроль Империума потребовало бы высадки нескольких армий и десятилетий кровавой, изнурительной окопной войны. За это время надвигающийся флот-улей гарантированно добрался бы до орбиты Кардона и получил бы миллиарды тонн свежей плоти для переработки в биомассу.

По прямому непререкаемому приказу полномочного инквизитора Ливии Кастор планета Кардон-9 была признана стратегически утраченной.

Экстерминатус был назначен к исполнению ровно через двадцать стандартных минут.

На многолюдном посадочном переходе, словно по команде, выключили звук. Никто в толпе не издал ни звука. Никто не закричал.

Огромное количество колонистов в этих очередях родились в грязи ульев Кардона, выросли там и состарились. Некоторые из них, осознав смысл приговора, просто молча опустились на колени прямо на ребристый пол и начали неистово, беззвучно шевелить губами в молитве Императору.

Стоявшая в двух метрах от меня женщина в линялом платье вдруг разжала пальцы и уронила тяжёлую сумку. Она продолжала неподвижно стоять, тупо глядя перед собой, пока из распахнувшегося нутра сумки с грохотом выкатывались на металлический настил жестяные солдатские миски, дешёвая кустарная одежда и крошечная, стоптанная детская обувь. Подоспевший матрос оцепления механически подобрал грязный ботинок, молча засунул его обратно в сумку и, взяв онемевшую женщину под локоть, профессионально отвёл её в сторону от прохода.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

Я повернул голову и посмотрел на Варна. Лицо чиновника было пепельно-серым.

— Где на этом корыте можно увидеть планету? — хрипло спросил я.

— Все внешние обзорные галереи наглухо закрыты бронеплитами по приказу капитана.

— Где?! — я шагнул к нему, чувствуя, как рвутся остатки моего самоконтроля.

Он не ответил, плотнее сжав разбитые губы. Я схватил его здоровой рукой за лацканы измятого мундира и с силой встряхнул, притянув к себе. Ткань затрещала.

Матросы у шлюза мгновенно щёлкнули предохранителями и вскинули стволы лазганов, целясь мне в голову. Но Варн даже не попытался вырваться из захвата. Он лишь поднял руку, останавливая конвой жестом.

— Ближайшая техническая смотровая галерея с бронестеклом находится вниз по шахте, на сорок втором грузовом ярусе, — выдавил он. — До неё около семи минут очень быстрым шагом. Вас туда не пропустит палубная стража без профильного технического допуска к погрузке.

— У меня профильный, высший технический допуск.

— Ваш допуск действителен только к дверям в реакторный сектор, Вейр. Не к трюмам.

— Значит, вы пойдете туда со мной. Сейчас же.

— Все мои должностные полномочия сопровождающего полностью закончились сразу после вашей регистрации у этого терминала. Я не обязан.

— Ваша законная жена, Варн, находится там же! Вместе с моими родными!

Чиновник вздрогнул, словно от удара током. Он медленно закрыл водянистые глаза на несколько секунд. Затем его тонкие пальцы мягко, но непреклонно сняли мою сведенную судорогой руку со своего воротника.

— Идите за мной, — глухо произнёс он.

Мы обошли очередь и спустились на гудящем, пропахшем химикатами грузовом подъёмнике. Просторная кабина лифта была доверху заставлена тяжёлыми контейнерами с промасленным инструментом и коробками с запасными дыхательными фильтрами. Древний механизм опускал нас невыносимо медленно. Это было хуже пытки. Я маниакально смотрел на бегущие вниз красные цифры пролетающих ярусов и отсчитывая про себя удары сердца, вычитал оставшееся до Экстерминатуса время.

На сорок втором ярусе, возле гермодверей трюма, Варн молча предъявил хмурому офицеру стражи своё высокое регистраторское удостоверение колоритного ведомства. Охранник подозрительно прищурился, проверил сканером мою красную номерную пластину инженера, грязно выругался под нос, но всё же не рискнул спорить с печатью Администратума и нехотя пропустил нас в небольшую плохо освещённую наблюдательную рубку, нависавшую прямо над закрытыми створками гигантских грузовых ворот.

Там, в полумраке технической будки, находилось панорамное бронестекло толщиной с хорошую армейскую плиту. А за этим стеклом, в ледяной черноте бездны, висел обречённый Кардон-9.

С такой невероятной орбитальной высоты, через искажения атмосферы, разумеется, не было видно ни вечной грязи жилых галерей, ни толп паникующих людей возле блокпостов. Я глядел на контуры планеты: серо-коричневые материки изрытой промышленными карьерами суши, чёрные, маслянистые океаны загрязнённой воды, клубящиеся вихри зеленоватых токсичных облаков и скудно освещённые электричеством области ночной стороны. Огромные человеческие ульи выглядели отсюда тусклыми, желтоватыми пятнами гнили, соединёнными между собой тонкими, едва заметными паутинками транспортных маг-путей.

Прижавшись лбом к холодному стеклу, я отчаянно пытался сориентироваться. Нашёл контуры промёрзшего северного материка. Затем приблизительно вычислил местоположение гигантского сектора улья Кассиан. Но точнее определить координаты я был не в силах. Глаза против воли слезились.

Но я знал. Знал, что именно там, в центре этого тусклого пятна, глубоко под тоннами бетона и стали находилась наша маленькая аркология Девять-Север. Наша крошечная, вечно холодная кухня. Продавленная кровать Ники с залатанным одеялом. Распределительный щиток в коридоре с тем самым, новым реле, которое мы «правильно оформили». Старый пищевой подогреватель, в котором Элия каждый вечер заботливо оставляла мне ужин после тяжёлой смены. Перед мысленным взором всплыла свинцовая пломба мастера городской сети на счётчике. И наша стальная входная дверь. Дверь, от которой у меня больше не было ключей.

— До начала исполнения экзекуции — двенадцать стандартных минут, — бесстрастно сообщил динамик корабельного вокса под потолком рубки.

— Неужели на таком линкоре вообще нельзя пробиться узким лучом и связаться с поверхностью через какой-нибудь обходной служебный канал? — хрипло спросил я, не отрывая взгляда от планеты.

Варн стоял у дальнего, противоположного края бронестекла. Он скрестил руки на груди и неотрывно смотрел на западное полушарие. Туда, где находились резервуары.

— Нет. Невозможно.

— Использовать аварийный передатчик флота?

— Нет.

— Резервные антенны связи Механикус?

— Я же сказал вам, нет, Вейр. Все без исключения направленные передачи с поверхности блокируются мощнейшими орбитальными глушилками инквизиции. Заражённый культ использовал именно бытовые, гражданские радиоканалы для синхронной координации восстания. Они подавили весь эфир.

— Элия… она могла успеть добраться до центрального районного Администратума, — словно в бреду, цепляясь за соломинку, пробормотал я. — У них есть армейские воксы в подвалах. Кабельная связь.

— Моя законная жена могла успеть добраться до западного правительственного убежища, — ровным, безжизненным голосом ответил Варн. — Там самые глубокие бункеры с автономным питанием. Там толстые стены.

— И что теперь? Мы просто стоим тут, за этим стеклом, и тупо смотрим, как их убьют?

— Да, — так же ровно подтвердил чиновник. — Именно это мы сейчас и делаем.

Кто он после этого? Человек ли? Он не стал разглагольствовать, произносить формальных фраз о том, что этот чудовищный приказ был математически необходим для выживания сектора. Не сказал ни слова о том, что миллионы погибших невиновных послужат высшему благу Империума или лично Богу-Императору. Мы оба уже выучили это официальное обоснование наизусть.

Но ни один из этих выверенных логических пунктов, ни один бюрократический параграф никогда бы не смог объяснить пятилетней Нике, почему её прямо сейчас должны сжечь заживо вместе с мерзкими ксеносами, которых она даже ни разу в жизни не видела.

Справа, на дальней, освещённой стороне орбиты из пустоты вынырнули угловатые силуэты кораблей Имперского флота. Сперва я уловил лишь яркие вспышки плазменных маршевых двигателей. Затем один из исполинских крейсеров-палачей, похожий на готический собор, ощетинившийся башнями, величественно и страшно развернул свой бронированный нос, усеянный макро-орудиями, точно к поверхности безащитной планеты. Системный динамик корабельного вокса щёлкнул, прочистил синтетическое горло и начал сухой, лишённый пафоса обратный отсчёт.

Из пусковых шахт линкора, с издевательской неторопливостью, вывалились две циклонные торпеды. Это вам не мгновенная, милосердная вспышка лазерной макро-батареи. Артиллерийский луч достигает цели быстрее, чем мозг жертвы успевает осознать гибель. Торпеды же, напротив, двигались к атмосфере театрально медленно. Яркие, жирные мазки кисти на чёрном холсте космоса.

Одна огненная капсула ложилась на баллистическую дугу в северное полушарие. Вторая, математически выверенно, шла южнее — прямо к скоплению промышленных ульев экватора.

Я прижался лбом к бронестеклу. Поднял здоровую правую руку и плашмя, всей ладонью лёг на то место прозрачной преграды, за которым, где-то далеко внизу, находился контур Кассиана. Стекло было абсолютно ледяным, и этот лёд проникал сейчас мне в самое сердце.

Торпеды беззвучно нырнули в серую пелену токсичных облаков.

Первый хлопок произошел глубоко под атмосферным слоем. Из-за этого сперва не было видно огня — только чудовищной величины ослепительно-белое пятно абсолютного света, которое за несколько секунд расширилось в геометрической прогрессии, сожрав половину материка. А затем серая гладь облаков прорвалась. Поверхность под ней приобрела цвет раскалённой, булькающей в печи меди. Тонкие светящиеся нити транспортных маг-путей, соединявшие города десятилетиями, просто мигнули и растворились без следа. Испарились вместе с людьми.

Второй карающий удар пришёл с юга. По плотным слоям атмосферы с ужасающей скоростью прокатилась видимая ударная волна экстерминатуса. Она, как исполинская метла, одним махом разогнала вековые облака, обнажив пылающую, содранную заживо кожу планеты. Спустя мгновение атмосфера просто воспламенилась вдоль всего экватора. Пламя распространялось по кислородным коридорам в разы быстрее, чем наш неповоротливый корабль успевал набирать скорость для ухода с орбиты.

Я не моргал, продолжая маниакально смотреть на северное полушарие, не отрывая ладони от стекла. Там больше не существовало ни улья Кассиан, ни аркологии Девять-Север. Не могла уцелеть и наша крошечная кухня. Все это — хрупкие любимые тела моих девочек, наши смешные семейные страхи и радости — в одну секунду распалось на субатомные частицы.

Боковым зрением я увидел движение. Регистратор Варн медленно, словно у него неожиданно отказали колени, осел на ребристый пол рубки прямо у самого края панорамного окна. На долю секунды мне привиделось, что он заплакал. Но у таких канцелярских упырей просто не предусмотрен механизм слёзоотделения. Однако он с силой прижал ко рту сжатый кулак, впившись зубами в собственные костяшки, и не отрываясь смотрел на свой западный материк, пока облака над ним не превратились в бушующий океан плазмы.

Ревущий зуммер химической тревоги приказал всему персоналу немедленно покинуть обзорную рубку и занять места в герметичных капсулах. Мы оба даже не пошевелились. Через несколько долгих минут за нами пришли вооруженные палубные матросы. Варн поднялся сам, отряхнул мундир, опустил вымершие глаза и молча шагнул в коридор. Меня же конвою пришлось с применением грубой силы оттаскивать от бронестекла. Моя ладонь оставила на прозрачной поверхности влажный, потный след, который постепенно исчезал, испаряясь в прохладном воздухе корабля.

В первую же ночь на корабле, едва провалившись в липкое забытье, я резко проснулся. По старой вбитой в спинной мозг привычке, я не глядя протянул здоровую руку влево, в темноту, чтобы привычно коснуться тёплого плеча Элии. Мои разжатые пальцы с глухим хрустом ударились о ледяную, выкрашенную казённой краской металлическую переборку узкой корабельной койки.

Долю секунды мой затуманенный сном разум просто отказывался понимать факты. Я лежал, втягивал ноздрями сухой синтетический воздух и раздраженно ждал, что жена сейчас недовольно заворочается, привычно отпихнёт мой локоть и сонным голосом проворчит, что я, как обычно, раскинулся на половину её законного места. А затем по трубам за дверью неприятно лязгнула корабельная вентиляция. Запахло переработанной мочой. И я всё вспомнил.

Я откинулся обратно на жёсткий матрас, набитый резиновой крошкой, и уставился в потолок.

Ещё примерно через час где-то в недрах смежного коридора ритмично щёлкнуло высоковольтное силовое реле. Точно так же, как щёлкал наш домашний щиток. Я затаил дыхание, до боли вслушиваясь в гул корабля в глупой, отчаянной надежде, что сейчас тонкий голосок Ники позовёт меня из соседней комнаты, жалуясь на темноту.

Она не позвала. А жуткий пыточный ритуал методично повторялся множество ночей подряд. Я дёргался от каждого щелчка магистрали, от гулких шагов за тонкой дверью каюты, чужого надрывного кашля в вентиляции. На несколько благословенных секунд спросонья я снова возвращался домой, на Кардон. А затем жестоко разбивался о реальность.

Потеря семьи и чудовищное чувство вины за то, что я дышу, отнюдь не сделали меня смиренным мучеником или добрым философом. Нет. Я стал отвратителен. Был жесток.

Сном я больше не владел. Сутками глушил боль работой, безжалостно срывался на подчинённых младших техников по малейшему поводу, орал до хрипоты, требуя идеальных показателей плазменного давления. В столовой, получая свою пайковую тарелку, я ловил себя на том, что неосознанно оставляю ровно половину серой биомассы на краю стола — потому что пальцы привыкли делить наш скудный домашний ужин на троих. Один раз, выменяв у кладовщика дефицитный фольгированный пакет сладкой грибной пасты для Ники, я протаскал его в кармане комбинезона до самого отключения света, и только вечером, сидя на койке, с ужасом осознал, что отдать это лакомство мне больше некому. Хуже всего было не само это проклятое безрезультатное ожидание призраков. Самое страшное было с циничной ясностью осознать факт своей адаптации. Человеческая тварь привыкает ко всему. Ужаснее всего было именно привыкать к пустоте.

На исходе третьей стандартной недели полета, я проснулся от сигнала судового колокола и поймал себя на мысли, что впервые не попытался протянуть руку влево, чтобы нащупать Элию в потёмках.

До самого конца изнурительной четырнадцатичасовой смены, орудуя гаечным ключом у воющей турбины, я думал исключительно об этом факте. Я предавал их. Моя память начала инстинктивно, ради самосохранения психики, ампутировать мёртвую плоть прошлого.

Вернувшись в свою тесную коробку-каюту, я с размаху бросил на исцарапанный стол выданный мне двойной брикет усиленного технического пайка. Я уселся на табурет и долго, тупо сверлил взглядом тусклую пластиковую упаковку. Вскрывать её не было ни малейшего желания.

В соседнем отсеке, прямо за тонкой стальной переборкой надрывно, как это бывает у малышей, взахлёб заплакал чей-то ребенок. Затем раздался усталый глухой женский голос, знакомо скрипнули петли двери кубрика, и постепенно плач начал стихать, переходя во всхлипывания. Спустя буквально пару минут в мою дверь отрывисто, по-деловому постучали.

Я с трудом поднялся, отодвинул засов и распахнул створку. На пороге стояла Селла Нарн из жилого блока напротив. Я уже несколько раз мельком видел её настороженное, измученное лицо у общего раздаточного крана технической воды и в душной очереди прачечной службы нижних палуб. Она была ощутимо старше Элии. Её густые, тронутые ранней сединой тёмные волосы после изнурительной смены были стянуты на затылке в небрежный узел, несколько мокрых прядей прилипли к впалым вискам. На жилистой шее, чуть ниже ворота, багровел старый, изуродовавший кожу ожог от прорвавшегося пара. Её бесформенное серое рабочее платье густо пахло щелочным мылом и раскалённым металлом промышленных сушильных барабанов. На худом запястье был плотно намотан дешёвый узловатый молитвенный шнурок, а загрубевшие пальцы покрывала красная сетка микротрещин от въевшегося химического раствора.

В левой руке она держала помятую жестяную кружку с чистой водой, а в правой, перекинув через сгиб локтя — мою собственную форменную рабочую рубаху.

— Ты оставил её в тёплой зоне общей сушильни, инженер Вейр, — без всяких предисловий и политесов произнесла она хрипловатым голосом. — Повезло, что я закрывала отсек. Пролежала бы там ещё час, и кто-нибудь из проходящей чернорабочей обслуги обязательно бы решил, что ничьё, и пустил на ветошь или присвоил.

— Спасибо, — сухо выдавил я, принимая вещь.

— Левый рукав у плеча я зашила, — добавила она, глядя прямо на меня. — Там старый фабричный шов разошёлся по ниткам. При первом же рывке порвал бы куртку до талии.

Я перевёл взгляд на починку. Грубым, суровым шпагатом на рукаве были проложены удивительно мелкие, бронебойно ровные стежки. Отличная работа.

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

— Я не просил вас об этом одолжении, — сухо буркнул я.

— Знаю, что не просил. Поэтому можешь расслабиться и ничего не платить мне, — Селла не отвела взгляда, стерпев мою колкость. Она требовательно протянула мне кружку. — На. И немедленно выпей это. До дна. Вчера после вахты ты дважды, как сомнамбула слепошарый, прошаркал мимо раздаточного питьевого крана нашей секции и оба раза благополучно забыл набрать себе норму.

— Вы что, намеренно следили за мной? — я раздражённо прищурился, упорно выстраивая между нами мысленный барьер.

— Больно надо, Вейр. Нет. Просто при твоём огромном росте и ширине плеч ты физически заслоняешь половину узкого коридора. Трудно не заметить бревно, перекрывающее проход.

Она произнесла это абсолютно без яда или укола. Просто констатировала факт. И даже едва заметно улыбнулась уголком сухих губ, когда я, подчинившись её тону, залпом осушил кружку воды.

Из-за её спины, держась за подол серого платья, беззвучно вынырнула Мира. На вид ей было не больше шести лет. Болезненно худая, пугающе серьёзная девочка, облачённая в вылинявшую корабельную рубаху на два размера больше, чем нужно. На её тонкой шейке тускло поблёскивал массивный алюминиевый жетон-пропуск из детской карантинной секции. Девочка бережно, как величайшую святыню, прижимала к груди потёртое игровое поле и мешочек с жестяными фишками.

— Мама, ты мне обещала не задерживаться в коридоре, — почти по-взрослому укоризненно произнесла малышка, глядя на Селлу.

Затем её огромные, не по-детски цепкие глаза скользнули мимо меня, вглубь каюты, и остановились на нетронутом брикете усиленного пайка, сиротливо лежавшем на столе.

— Уже иду, — тихо ответила Селла.

Мира снова посмотрела на меня.

— Вы не едите? — вопрос прозвучал неожиданно, и в тоне девочки послышалась холодная проницательность старого ростовщика, оценивающего должника.

— Пока не решил, — уклончиво ответил я, чувствуя себя поразительно глупо под прицелом этих глаз. Кажется, меня это позабавило.

— Еда не станет лучше или вкуснее, если на неё долго и мрачно смотреть, — веско припечатала девочка.

Я перевёл ошеломлённый взгляд на Селлу.

— Ваша дочь пугающе хорошо разбирается в качестве корабельного пайка.

Селла горько усмехнулась, аккуратно высвобождая из моих стиснутых пальцев пустую жестяную кружку.

— Она разбирается вовсе не в пайках, Вейр. Она прекрасно разбирается в сломанных людях, которые делают вид, что совершенно не голодны.

С этими словами прачка развернулась и тяжело зашагала по коридору. Мира на секунду задержалась на пороге. Она поправила съехавший на острое плечо воротник безразмерной рубахи, посмотрела на мыски грубых ботинок, а потом снова подняла взгляд на меня.

— У нас за стеной очень хорошо слышно, когда вы ночью разговариваете в пустоту, — тихо сказала она.

Я застыл. Воздух застрял в горле колючим комом. Я не нашёл ни одного ответа, который не прозвучал бы сейчас жалко.

— Мама говорит, что это просто корабельную стену строители сделали слишком тонкой, — добавила Мира, словно искренне пытаясь меня утешить. — А не что вы плохой или сумасшедший.

Она круто развернулась на пятках и вприпрыжку побежала догонять Селлу, гулко шлёпая подошвами по металлическому настилу.

На следующий день, сразу после окончания вахты, я встал перед их дверью. В здоровой руке я сжимал плотный серый сверток — ровно половину своего усиленного инженерного рациона.

Я коротко постучал. Селла открыла сразу, словно всё это время стояла по ту сторону и ждала. Её уставший взгляд скользнул по мне, задержался на лице, затем опустился на упаковку в моей руке. Она не стала изображать удивление или оскорблённую гордость, только глубоко, чуть сипло вздохнула.

— Ты принес эту еду сюда не из благородства, Вейр. Думаю, тебе физически невыносимо тяжело жрать в темноте одному, — констатировала она спокойно то, что мы и так оба знали.

— Вчера, стоя в коридоре, ты сказала, что принципиально не будешь брать с меня плату за заштопанную рубаху, — парировал я, стараясь произносить слова так же ровно и сухо.

— Именно так. За рубаху я ничего брать не буду. Это была мелочь. Но твой паёк мы всё равно разделим на троих поровну.

— У меня останется достаточно калорий, чтобы нормально функционировать.

— Охотно верю. Только потом, пожалуйста, не приходи на следующую смену с дрожащими от слабости руками и не роняй ключи в турбину. Мира всерьёз будет думать, что мы бессовестно объели старшего реакторного инженера, и расстроится.

Она отступила на полшага назад и молча пропустила меня внутрь. Их каюта по своей спартанской планировке была абсолютно такой же тесной стальной коробкой, как и моя. Разница заключалась лишь в том, что скрипучие койки здесь были грубо приварены одна над другой, образуя двухъярусную полку.

На стене криво висела маленькая, неловко вырезанная фигурка Бога-Императора. Под этим жалким, самодельным алтарём Селла аккуратно закрепила свою потёртую латунную бляху прачечной смены и обгоревший по краям армейский жетон погибшего мужа. Это была их персональная, крошечная святыня в огромном металлическом брюхе корабля, которому было на них абсолютно плевать.

На вытертом, испещрённом царапинами столе было бережно разложено то самое игровое поле Миры. Фишки уже ровно стояли на стартовой линии.

Мы уселись вокруг стола. Я достал свой рабочий нож с костяной рукоятью и молча, педантично разрезал синтетическую мясную добавку на три абсолютно равные части. Затем так же симметрично разделил два сухих пайковых бруска.

На дне моего пакета оставался дефицитный фольгированный квадратик с витаминной смесью. Я достал его последним.

Селла молча протянула руку с красными костяшками пальцев, взяла квадратик и решительно положила его на исцарапанный стол прямо передо мной, придвинув вплотную к моей кружке.

— Его мы тоже делим, — твердо сказал я, не отводя взгляда.

— Мне совершенно не нравится эта смесь, — безапелляционно заявила Мира, глядя на блестящий квадратик фольги так, словно внутри копошились личинки.

Селла устало посмотрела на дочь.

— Странно. Вчера ты выскребала его до дна, и тебе очень даже нравилось.

— Это было вчера. А сегодня я передумала.

Селла перевела взгляд с непроницаемого лица дочери на меня.

— Потрясающе, — со смешком фыркнула она, потирая покрасневшие от щелочи костяшки. — В одной крошечной каюте собрались сразу два абсолютно ужасно плохих лжеца.

Я молча взял свой рабочий нож. Лезвие с едва слышным хрустом вскрыло неподатливую упаковку. Резко пахнуло химическим сахаром и переработанными водорослями. Я высыпал половину липкой витаминной массы прямо на жестяную крышку от банки и придвинул Мире. Она не сказала ни слова благодарности, но тут же потянула добычу к себе.

Затем из-под стола появилось то самое игровое поле. Оно было исчерчено кривыми, выцветшими линиями грузовых переходов, карантинных шлюзов и жилых палуб безымянного улья. Игроки бросали кубики, развозили фишки-пайки со складов и отчаянно старались не попасть под внезапное локдаун-закрытие очередного сектора.

— Как называется эта пытка? — спросил я, изучая засаленные края настолки.

— «Снабжение улья», — серьёзно ответила Мира.

— И что в финале? В самом конце хотя бы виртуально кормят победителя?

— Нет. Победитель просто получает право первым ходить в следующей партии.

Я криво усмехнулся, чувствуя, как дёргается щека.

— Значит, писарей Администратума заставляют составлять правила для детских игр. Идеальная подготовка к реальной жизни в Империуме.

Мира деловито пододвинула мне свободную, погнутую фишку красного цвета.

— Будете играть или продолжите болтать?

Я поднял глаза на Селлу.

— Мне… можно? — вопрос прозвучал прерывисто, в голос закралась предательская хрипотца. Но мы оба прекрасно понимали, что я спрашиваю далеко не только про настольную игру.

Она просто одобрительно кивнула.

— Можно, Вейр. Только сделай одолжение, не поддавайся ей. Иначе она потом целую неделю будет ходить за мной по прачечной и рассказывать всем, как легко и стратегически уничтожила взрослого инженера.

Мира, разумеется, победила дважды подряд без малейшей попытки поддаться с моей стороны — она знала логику узких коридоров наизусть. В середине третьей партии я, наконец, вспомнил, как применять подлость, и глухо перекрыл ей спасительный грузовой переход своей красной фишкой. Ребёнок возмущённо насупился и абсолютно серьёзно обвинил гильдию реакторной службы в экономическом саботаже. Я мысленно расхохотался, но внешне позволил себе лишь обменяться улыбками с её матерью.

После того вечера я стал заходить к ним значительно чаще.

Иногда я приносил сэкономленную, тайком срезанную часть своего пайка. Иногда приходил с пустыми руками, просто валясь от усталости на их скрипучий табурет.

Селла никогда не задавала лишних вопросов. Она молча оставляла в чистой кружке фильтрованную воду после моей ночной смены, профессионально чинила прожжённую искрами рабочую одежду и ни разу не обмолвилась о Кардоне-9, пока я сам не начинал говорить. Мира же, привыкнув к моему мрачному присутствию, таскала мне свои нелепые задания из корабельной схолы, показывала кривобокие модели десантных челноков, скрученные из упаковочной проволоки, и приносила старый, вечно перезагружающийся дата-слейт, который вырубался на каждом третьем учебном вопросе.

Я понял одну важную вещь. У Селлы Нарн имелся особо ценный дар — она умела молчать рядом с человеком, но так, что это молчание не становилось для тебя наказанием или упрёком.

Ровно через неделю, когда по корабельным часам перевалило за глубокую ночь, она сама пришла ко мне в каюту. Услышав тихий стук, я отодвинул засов. На пороге стояла Селла. На ней было чистое, без уродливых заплат платье из грубого льна. Тёмные волосы, расчёсанные и распущенные по плечам, ещё оставались влажными после ледяной воды общего гигиенического блока. От неё пахло отчаянной решимостью.

— Мира сегодня спит у соседки по палубе, Галии, — ровным шёпотом произнесла она, не переступая порога. — Я попросила её присмотреть за малой до утреннего гудка.

— Что-то случилось с котлами? — я инстинктивно напрягся, рука потянулась к поясу с инструментом.

— Ничего не случилось, Вейр, — она посмотрела мне прямо в переносицу. — Просто сегодня я категорически не хочу возвращаться в свою пустую койку одна.

Она сделала шаг вперёд и тут же, повернувшись, плотно захлопнула и заперла за собой дверь.

Мы остались стоять друг напротив друга в тусклом свете дежурной люминесцентной лампы. Спёртый воздух каюты внезапно стал густым, как кисель. Я прекрасно понимал, зачем пришла Селла, и всё равно ноги мои словно приварили к настилу. Я не мог сделать навстречу ни единого движения. Во мне боролись первобытный животный инстинкт, жажда тепла и ледяная верность призракам.

— Я не Элия, — сказала она так тихо, что звук растворился в гуле вентиляции. — Ты это знаешь. И я это знаю.

— Знаю, — выдохнул я.

— А ещё я знаю, что ты закрываешь глаза и до сих пор иногда просыпаешься рядом с ней. Не здесь. Там. В своей измученной голове.

Я отвернулся, чувствуя накатывающий приступ тошноты от собственной уязвимости, и упёрся руками в край стола. Селла бесшумно подошла сзади. Её широкая огрубевшая ладонь с намертво въевшейся в поры мыльной известью легла мне на предплечье. Второе прикосновение обожгло лопатку.

— Не надо сейчас ничего объяснять и строить из себя праведника. Просто обними меня, Вейр. Покрепче, так, чтобы кости хрустнули. Если тебе так будет легче совершить этот шаг… называй меня в темноте её именем. Я разрешаю.

Я развернулся и обнял Селлу.

Она была ощутимо ниже Элии. Плечи её были жёсткими, жилистыми от бесконечного таскания тяжёлого мокрого белья. Ладони — шире и грубее. Влажные волосы пахли не привычным синтетическим шампунем с Кардона, чем-то другим, пусть и не отталкивающим, но незнакомым. Мозг и нервные окончания чётко фиксировали каждую миллиметровую разницу в габаритах, запахах и температуре этого чужого живого тела. Я всё понимал. Я не был безумцем.

И всё равно, зарывшись лицом в волосы у изгиба шеи, я глухо, как в бреду, назвал её Элией. В ответ Селла даже не вздрогнула. Стиснув зубы, она прижалась ко мне ещё крепче, впиваясь пальцами в напряжённые мышцы моей спины.

Утром, под мерзкий вой побудочной сирены, Селла быстро вскочила и стремительно оделась. Она поправила волосы перед тусклой, отполированной до блеска металлической панелью стены, заменявшей нам зеркало, и, подойдя, с силой положила ладонь мне на голую грудь, придавив к койке.

— Мира пока ничего не должна знать. Ребёнок не поймет наших компромиссов.

— Не узнает. Моё слово.

— И вот ещё что, — её сухой голос стал командирским. — Не вздумай таскать мне после каждой такой ночи свой лишний паек или выменянные консервы. Я пришла сюда по своей воле не для того, чтобы торговать телом за белок.

— Хорошо, — за невозможностью кивнуть, я склонил голову на бок.

Селла недоверчиво прищурилась.

— Ты слишком быстро и легко согласился.

— Если тебе так будет комфортнее, я могу начать орать, спорить и швыряться в стену ботинками, — хмыкнул я.

Она фыркнула и коротко улыбнулась.

— Не надо ботинками. Мне через час принимать смену на нижнем ярусе, а там котлы барахлят.

Вечером того же дня мы снова сидели втроём. Мира яростно, до сорванного голоса спорила со мной из-за трактовки правил перемещения по заражённой зоне. Селла, поджав губы, сосредоточенно штопала на коленях мой прорванный рабочий рукав. Я двигал потёртые фишки и несколько раз, подняв глаза, замечал мимолётную, тёплую улыбку женщины.

Никаких громких клятв перед троном Императора или обещаний вечной любви мы тогда друг другу не дали. Мы просто вцепились друг в друга, чтобы не сойти с ума в этой летающей могиле.

За десять бесконечных лет полёта через ледяную пустоту и варп многое, слишком многое изменилось.

Мира выросла. Угловатый, настороженный зверёк превратился в жилистую, резкую шестнадцатилетнюю девчонку. Она поступила в техническую схолу корабля и, к моему искреннему удивлению, выбрала распределение в грязную службу обслуживания систем водоочистки, а не в тёплые канцелярские отсеки.

Селла тогда долго ворчала, что этот безумный выбор спровоцировал исключительно мой дурной пример вечно чумазого инженера. Я в ответ резонно парировал, что ковыряться в фильтрах с дерьмом и ржавчиной математически безопаснее, чем ежедневно стоять у плазменного реактора размером с улей. На что Селла ледяным тоном напоминала мне про сотни одичавших от тесноты людей, которые регулярно пытались протолкнуть в коллекторы водяных сборников оружие, запрещённую наркоту и всё то, что инфорсеры не разрешали хранить в жилых секциях.

Сама Селла выслужилась до звания старшей прачечной смены. Тот жуткий, багровый ожог на её шее побелел, стянулся в уродливый, но уже не болящий рубец. Однако руки после работы всё так же несмываемо пахли отбеливателем. Из голоса её пропала сухость по отношению ко мне, хотя командирский тон только набрал обороты. Нежно, по имени Селла звала меня исключительно в постели, при редком, животном страхе варп-штормов, или когда я совершал какую-нибудь несусветную техническую глупость, которая её смешила и одновременно раздражала.

Имя Элии, как незаживающая рана, ещё довольно долго, цепляясь за подкорку, срывалось в темноте с моего языка. Сначала Селла терпела и гордо молчала. Позднее начала злобно, тычками поправлять меня. А потом, однажды ночью, просто села на неостывшей койке и жёстко, металлическим голосом заявила, что больше не позволит звать себя именем мертвеца, потому что живые заслуживают уважения.

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Я согласился, проглотив этот урок. И со временем эта проклятая физиологическая ошибка окончательно исчезла из моей речи. Нет, боль утраты осталась. Исчезла только ошибка.

Говорят, что время лечит. Это вранье сытых поэтов. Время ничего не лечит. Оно просто обрастает вокруг раны толстой мозолью и помогает свыкнуться с тупой ежедневной пульсацией.

На исходе десятого года непрерывного пути наш измученный «Долг Терры» всё ещё даже близко не добрался до обетованной Гелвессы. Непредсказуемый варп постоянно менял сроки изоляции. Внезапные локальные войны блокировали согласованные маршруты, а огромный старый корабль сыпался и ломался в три раза быстрее, чем техножрецы Механикус едва успевали разбирать перекрытые пустые палубы на жизненно необходимые запасные части.

Я выжил. Стал старшим мастером второго адского реакторного поста. Густые волосы совершенно поседели у висков. На загрубевших руках осталось столько старых, наложенных друг на друга термических ожогов, что новые волдыри от брызг теплоносителя я замечал только дома, когда Селла брала мою ладонь в свои. Правым ухом я слышал ровно наполовину — последствия контузии после внезапного разрыва охладительной магистрали высокого давления на третьем году полёта. Из-за этого я завел раздражающую привычку при разговоре постоянно, словно птица, поворачиваться к людям левой здоровой стороной. Мою тяжёлую, пропитанную потом жаростойкую робу теперь пересекала белая диагональная полоса высшего допуска, а увесистая металлическая пластина старшего мастера постоянно била по грудине до синяков, когда мне приходилось бегом носиться между аварийными консолями.

Ничем не примечательным тихим утром, ровно за два часа до катастрофы, Мира встретила меня у скрипящего служебного подъёмника. На ней мешком сидела прорезиненная синяя роба ученицы службы водоочистки, поверх которой был туго затянут широкий монтажный пояс с бренчащей связкой гаечных ключей для фильтров. На воротнике гордо, словно орден, алела узкая красная лента-допуск Механикус. Дешёвенький, кустарно вживленный вокс-имплант за её левым ухом издавал тонкий мерзкий посвист каждый раз, когда мы проходили мимо искрящих силовых кабелей в стенах.

Она сунула руку в карман мазутных штанов и протянула мне заветный помятый фольгированный пакет сладкой грибной пасты.

— Мама сказала, что у тебя сегодня опять двойная смена у турбин, — буркнула она, отводя взгляд.

— Пусть твоя мама командует грязными тряпками в прачечной, а не расписанием моего реактора, — усмехнулся я, пряча пасту во внутренний карман робы.

— В прачечной — возможно. Зато дома она жёстко командует обоими секторами, — невозмутимо парировала девчонка.

— Суровое, но абсолютно верное наблюдение.

Я опёрся плечом о стену, ожидая, пока допотопная клеть подъёмника доползёт до нашего яруса. Мира автоматически поправила съезжающую связку разводных ключей на поясе, звякнув металлом.

— У нас на двести восьмидесятой нижней палубе уже седьмой день подряд клинит третий магистральный клапан, — деловито, со знанием дела пожаловалась она. — Мой мастер-наставник орёт, что изношенный сервопривод надо срочно снимать и менять полностью. А интенданты на складе, чтоб их, предлагают официально, по регламенту, постучать по корпусу кувалдой и прочитать литанию ремонта, потому что новых сервомоторов на корабле нет и до высадки не будет.

— Не вздумай стучать по корпусу, — жёстко оборвал я, машинально вытирая ладонь о штаны. — Это старый имперский миф для идиотов. После нагрева магистрали металлическая прокладка расширяется и смещается с пазов, поэтому сервопривод закусывает ещё сильнее. Вы начнёте бить кувалдой, микротрещина поползёт по всей длине сборочного узла, и вас там всех сварит заживо кипящим дерьмом. Снимите привод вручную, вычистите направляющую от накипи растворителем и ткни своего мастера носом прямиком в эту трещину.

— Я уже показала ему, — мрачно буркнула девчонка, ковыряя ногтем заусенец на пальце. — Он сказал, что безусый ученик не должен учить жизни старшего мастера смены.

— Тогда просто сядь на ящик и дождись момента, когда до него самого, через его железобетонный череп, дойдет эта же самая мысль.

— Долго придётся ждать. Ублюдок упрямый.

— Добро пожаловать, Мира. Именно так здесь устроена абсолютно любая техническая служба.

Она вдруг шагнула ближе и быстро, почти воровато сунула фольгированный пакет с грибной пастой прямо мне в нагрудный карман робы. Ткань натянулась под весом пасты.

— Съешь это сегодня сам, Вейр. В пищевой зоне, во время перерыва, — тихо произнесла она, не глядя мне в глаза. — А не храни в шкафчике ещё десять лет.

Мои челюсти непроизвольно сжались так, что скрипнули зубы. До меня с тошнотворной ясностью дошло: Селла рассказала ей. Рассказала про тот проклятый пакет, который я маниакально берёг для мёртвой Ники в первые месяцы после Кардона. Я был уверен, что эта жалкая, постыдная тайна гниёт исключительно в моей голове.

— Ваша семейка, смотрю, совершенно не умеет уважать чужие личные тайны, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба на собственную уязвимость.

— У нас на корабле слишком тонкие стены, — просто ответила Мира. — Физически... и вообще.

Сказав это, она развернулась и зашагала по ребристому настилу к своему грузовому подъёмнику, звеня ключами на поясе. Узкая красная лента-допуск на её воротнике снова съехала набок, обнажая грязную ткань. Я открыл рот, чтобы окликнуть девчонку и желчно приказать ей привести форму в порядок, но слова застряли в горле. Отчего-то расхотелось. В шестнадцать лет, живя в гигантской летающей тюрьме, человек должен иметь юридическое и моральное право носить хотя бы одну вещь неправильно.

На втором реакторном посту пахло канифолью и раскаленной медью. Северин Дракс уже ждал меня у пульта. Ему давно перевалило за пятьдесят. Его правый глаз заменял массивный, вживлённый прямо в лицевую кость красный флотский окуляр, который с мерзким жужжанием постоянно менял фокус, а рука чуть ниже локтя заканчивалась грубым пласталевым протезом. На тёмной, прожжённой в десятках мест форме начальника реакторной службы тускло блестели массивные знаки допуска к четырём плазменным камерам и выцветшая, позеленевшая от сырости сургучная печать Механикус.

Дракс стоял у главного щита, опираясь металлическими пальцами на вибрирующий край корпуса. Он славился тем, что никогда не повышал голос. Но от его медленных, выверенных ледяных ответов молодые техники седели и начинали потеть от животного ужаса в сто раз сильнее, чем от крика.

— Вы опоздали на двадцать семь секунд, Вейр, — констатировал он, не поворачивая головы. Его протез тихо щёлкнул соленоидами.

— Ученица службы водоочистки задержала с докладом у лифта.

— В таком случае, возьмите перо и запишите причину в журнал честно и без извинений: бытовые семейные разговоры оказались для старшего мастера важнее стабильности плазменного реактора, — монотонно произнёс Дракс.

— Я охотно запишу это, начальник, — в тон ему отозвался я, вставая рядом, — если вы лично поставите под этим бредом свою визирующую подпись.

Лепестки диафрагмы его красного окуляра резко сузились с тихим щелчком. Дракс повернул ко мне изуродованное аугментикой лицо.

— Трон тебя раздери, Вейр. Молчи и принимай пост.

За вспомогательным пультом в полутора метрах от нас уже торчал Тибер Хольт. Двадцати одного года от роду, нескладный, высоченный парень с острыми, вечно торчащими локтями и сальными светлыми волосами. Ворот его форменной робы был перекособочен, как обычно, из-за пропущенной пуговицы. На впалой груди болталась медная пластина ученика реакторной службы, а на тонких, нервных пальцах багровели свежие, мокнущие ожоги от неудачной сборки учебного стенда. Свою узкую молитвенную ленту он умудрился повязать так нелепо, что её свободный конец постоянно лез ему прямо в рот при каждом резком повороте головы.

— Мастер, — Тибер вытянулся в струну, едва я подошёл. Голос его дрожал от напряжения. — Я полностью принял журналы ночной смены. Лично проверил давление на первом кольце охлаждения. Температура шин в норме, отклонение ноль-два градуса. Аварийные конденсаторные батареи заряжены. Ещё… ещё десять минут назад пришёл срочный запрос из карантинной службы инквизиции на повторное обесточивание магистральной сточной линии двести шестьдесят четыре. Но мастер Дракс приказал мне ключи не трогать и ждать вас.

— Какого хрена карантин на этот раз просит отключить силовую линию водосброса? — нахмурился я, вытягивая шею, чтобы заглянуть в его монитор.

Тибер судорожно застучал по клавишам, открывая входящую депешу.

— В канале опять обнаружили органические наросты. Красные команды зашли туда три часа назад и выжгли их огнемётами. Теперь просят обесточить сектор на двенадцать часов для химической заливки.

Меня обдало холодом, который не имел никакого отношения к системе вентиляции. Такие сухие канцелярские сообщения приходили на наши пульты уже несколько лет подряд. Сначала просто бесследно исчезали одинокие люди на глубоких, неосвещённых грузовых палубах. Никто не искал мусорщиков или одиноких техников. А потом в магистральных сточных колодцах насосных станций мы начали находить странные серые наросты, на ощупь похожие на старые, кальцифицированные опухоли, вросшие прямо в металл. Ордо Ксенос действовало в абсолютной тишине: они блокировали переборки молчаливыми конвоями, красные штурмовики в тяжёлых герметичных панцирях заходили внутрь, выжигали плоть прометием дотла, а на следующий день официальный корабельный рупор сообщал пассажирам о локальной вспышке плесени или «повреждении органических фильтров».

Но через пару месяцев ровно такой же очаг биологической порчи всплывал в совершенно другом месте. В вентиляционной шахте. За очередным баком резервного водоснабжения. В кабельном канале под самым носом у пассажиров. Каждый раз, официально, очаг считался «новым, изолированным и незначительным». Но наш старый крейсер был размером с город — он был полон слепых зон, технических щелей, токсичных отходов и, естественно, миллиардов крыс.

Технические службы вроде нашей знали в десять раз больше, чем гласили лживые официальные сводки. После каждой такой ночной зачистки именно нам, инженерам, приказывали вслепую обесточить очередную палубу, остановить какой-то конкретный насос или намертво перекрыть подачу воздуха в нужный квадрат. Поглядывая на карту отключений, мы с леденящим ужасом видели очевидную математическую закономерность: эти отметки так называемой «плесени» медленно, но неуклонно, как щупальца, ползли снизу вверх. Приближались к жилым секциям и центральному реакторному кольцу.

Зараза с Кардона-9 была здесь. Она спаслась вместе с нами. Она спокойно проживала себе в кишках нашего собственного корабля. И она плодилась.

— Двести шестьдесят четвёртая линия, это же в самом низу… Далеко от нас, — попытался успокоить сам себя Тибер срывающимся голосом.

— Для сточного потока, текущего по гравитации вниз — безусловно, далеко, — мрачно процедил я, глядя на экран. — А вот по вертикальной вентиляционной шахте, если тварь решит ползти на тепло реактора — нет. Буквально один бросок.

Дракс негромко хмыкнул, чуть замедленно поднял массивную пласталевую руку и ткнул металлическим пальцем с облупившейся краской в толстое стекло главного монитора.

— Сначала формально примите пост, Вейр, и введите свой код, — приказал начальник скрипучим голосом. — Инквизиторский карантин не переломится, если подождёт обесточивания две минуты.

Я шагнул к консоли, вбил на клавиатуре личный шифр. И ровно в этот момент магистральная силовая линия Каппа-17 впервые потеряла напряжение. Этот провал продлился меньше, чем удар сердца.

На гигантском плазменном экране второго поста мгновенно вспыхнула ядовито-красная пиктограмма ошибки, коротко взвизгнул зуммер и тут же погас. Даже турбонасосы охлаждения не успели остановиться по инерции. Да и люмены под потолком не мигнули. Магнитные защитные автоматы не выбило. Большинство операторов решили бы, что моргнули сами. Но мы не большинство. Тибер успел ударить по клавишам и развернуть протокол логов на долю секунды раньше, чем я потянулся к своему терминалу.

— Каппа-17 потеряла питание. Просадка два целых, три десятых процента. Длительность — восемь десятых секунды, — затараторил он, глядя в бегущие зелёные строки. — Нагрузка в сети вернулась сама, без переключений. Температура силовых шин нормальная, перегрева нет. Соседняя Каппа-18 работает без отклонений. Мастер… на дальнем счётчике узла тоже есть синхронный провал, а значит, местный датчик не виноват. Потеря реальная.

Он выплюнул весь технический расклад на одном дыхании. Свободный засаленный конец его молитвенной ленты предсказуемо залетел ему прямо в приоткрытый рот. Тибер с отвращением выплюнул мокрую ткань на подбородок и замер, уставившись на меня в ожидании команды.

Дракс даже не пошевелился, только жужжание его красного глаза-объектива стало громче.

— Что именно там произошло, Хольт? — глухо спросил начальник.

— Краткое пиковое падение напряжения на линии Каппа-17, — выпалил ученик.

— Я не глухой. Теперь дай подробности, а не поверхностный факт.

Тибер сглотнул и повторил цифры медленнее, вдумчиво сверяясь с таблицами. Каппа-17 была жизненно важной артерией. Она питала мощные гидравлические насосы второго кольца реактора, две огромные ремонтные мастерские Механикус на среднем ярусе и три густонаселённые жилые палубы, включая детские карантинные секции. Да, система имела рубильник резерва. Соседняя толстая линия Каппа-18 могла в случае аварии принять на себя всю эту колоссальную нагрузку. Но её древние медные соединения уже давно износились и начинали опасно, до запаха плавленой изоляции, греться после нескольких часов работы выше семидесяти процентов базовой мощности.

Тибер быстро пролистал экран вниз, открыв скрытый бортовой журнал предыдущей ночной смены. Там, в сером массиве данных, уже стояли ровно две точно такие же крошечные системные отметки падения напряжения. Старший ночник по фамилии Лест оба раза, не моргнув глазом, вписал в графу комментариев: «Вероятная системная ошибка измерительного канала». И спокойно ушёл спать.

— Лест мог просто не успеть разобраться в ситуации, Вейр, — неуверенно вступился за коллегу Тибер, глядя на меня снизу вверх. — Ночью на первом кольце сильно перегревался компенсационный насос. Они провозились с подшипниками до самого утра.

— Мог. Физически мог не успеть, — процедил я, опираясь руками о пульт и всматриваясь в графики. — Именно поэтому мы прямо сейчас сделаем за него грязную неоконченную работу. Найдём утечку. А потом, когда этот ленивый кусок дерьма проснётся, мы вызовем его сюда и очень подробно расспросим, почему он вписал в журнал удобную, безопасную для собственной задницы причину, вместо того, чтобы оторвать её от кресла и провести реальную диагностику кабельной трассы.

Вторая просадка ударила через четыре напряженные минуты, показавшиеся вечностью. Только на сей раз это был не просто график. Система дёрнулась, как раненая лошадь. Тяжёлый гул реактора на мгновение захлебнулся, и два длинных люмена дневного света прямо над нашим пультом со щелчком погасли, погрузив сектор в грязный технический полумрак.

Дракс не стал кричать или суетиться. Его пласталевая кисть с силой вмяв пластик ударила по кнопке внутреннего громкоговорителя на пульте.

— Пост два слушает. Докладывайте, — произнёс он в эфир ровным замогильным голосом.

Тибер резко выпрямился, словно его собирались расстрелять.

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

— Два последовательных немотивированных падения напряжения на магистрали Каппа-17 за четыре минуты, — отчеканил Тибер, изо всех сил стараясь, чтобы его предательски ломкий голос звучал, как монолитный отчёт сервитора. — Первое проседание — два целых три десятых процента. Второе — четыре целых одна десятая. Обе аномалии длились меньше одной секунды. Защитная автоматика размыкателей линию не отключала. На дальнем контрольном счётчике жилого сектора оба события подтверждены, погрешности нет. В бортовом журнале ночной смены зафиксированы ещё две абсолютно идентичные отметки.

Дракс даже не шелохнулся. Жужжание его вживлённого окуляра стало громче, лепестки диафрагмы со щелчком сфокусировались на взволнованном лице ученика, отмечая усыпанный мелким бисером пота нос и лоб.

— Что именно вы уже проверили физически, Хольт?

— Температуру силовых шин, текущую суммарную нагрузку потребителей, показания местного и дальнего приборов. Резкого несанкционированного включения сложного корабельного оборудования на линии не зафиксировано.

— Вывод? — металлические пальцы Дракса угрожающе неторопливо барабанили по краю пульта, оставляя небольшие вмятины.

Тибер приоткрыл рот, судорожно втягивая спёртый воздух реакторной. Он на секунду задержался, мучительно выбирая ту единственную формулировку, за которую его не отправят драить реакторные полы зубной щеткой, и, наконец, выдавил:

— Физическая неисправность гарантированно находится на отрезке между нашей общей распределительной шиной и дальней точкой измерения. Точное место повреждения дистанционно не установлено.

Окуляр начальника реакторной службы коротко мигнул, отразившись красным бликом на выключенном настенном экране.

— Уже лучше, — скрипнул он. А затем перевёл стеклянный объектив на меня. — Вейр? План действий.

— Экстренно переводим всех потребителей на Каппа-18, — я ответил сухо, хотя мысленно перед «Каппа-18» добавил «доживающую свои дни», при этом на рефлексах уже вытаскивая из поясной кобуры дозиметр. — Семнадцатую магистраль полностью обесточиваем. Ставим физическую и электронную блокировку на дистанционное включение. Мы с парнем топаем туда, ручным щупом проверяем три контрольных гнезда на отсутствие остаточного тока и накидываем переносное заземление для собственной безопасности. Только после этого снимаем крышку силового шкафа.

— Выносливая восемнадцатая примет на себя всю эту гниющую массу потребителей?

— Примет. Исключительно на время нашего визуального осмотра. Но если провозимся дольше часа, изоляция на медных скрутках начнёт плавиться, и мы сожжём ещё и резерв.

— Хольт, — Дракс снова насел на парня. — Повторите озвученный порядок регламента полностью. От первого до последнего слова. Один раз вслух для меня, а потом пойдёте и будете работать руками без дополнительных подсказок. Как взрослый.

Тибер, сглотнув вязкую слюну, монотонно, запинаясь на окончаниях, перечислил алгоритм переключений, постановку цифровой блокировки, обязательную проверку отсутствия напряжения дублирующими приборами и протокол установки медного заземления. Дракс молча выслушал этот жалкий лепет и поправил только очередность осмотра двух контрольных гнёзд, проявив неожиданную въедливость.

— Выполняйте, — наконец отрезал начальник. — Любое, даже самое ничтожное новое отклонение параметров сообщаете мне мгновенно, минуя субординацию.

Мы приступили к процедуре. Каппа-18 заскрипела всеми имеющимися невидимыми электронными суставами, но покорно приняла на свои плечи тяжёлые гидравлические насосы, плавильни мастерских и три огромные жилые секции. Красная шкала нагрузки на мониторе угрожающе поползла вверх, замерев на отметке в восемьдесят два процента. Я с облегчением выдохнул: температура древних соединений, судя по датчикам, пока оставалась в допустимых, хотя и критических пределах.

Я собственноручно вырубил рубильник Каппа-17 и заблокировал магнитный ключ на пульте. Мы спустились на нижний ярус. Я достал диэлектрический щуп и педантично проверил три пыльных контрольных гнезда. Пусто. Тока нет. Тибер, стоя за моим плечом и сопя, повторил то же самое измерение своим собственным, выданным училищем прибором. Только убедившись, что магистраль мертва, мы с натугой накинули массивные медные клещи переносного заземления на клеммы. Задокументировали операцию небрежной росписью в засаленном бумажном журнале.

Нужный нам силовой шкаф находился в слепом аппендиксе прямо за вторым реакторным постом. Левая половина этого стального монстра содержала тусклые медные шины и сам громоздкий размыкатель. В правой ютились измерительные приборы и лабиринты кабельных соединений. Между этими раскалёнными шкафами оставался узкий технологический проход шириной чуть больше метра. Под рифлёными вибрирующими плитами пола толстыми венами тянулись силовые кабели.

Воздух здесь стоял вязкий, как в жерле крематория — невыносимо горячий и сухой. Я включил свой ручной анализатор и молча прозвонил толстые резиновые перчатки на микропробои. Жизнь слишком дорога, чтобы экономить на паранойе. Тибер, тяжело дыша от страха и волнения, закрепил на груди защелками громоздкий латунный пикт-регистратор.

— Сначала я прохожу датчиком корпус, кабельные вводы и меряю поверхностную температуру, — проинструктировал он сам себя, вытирая рукавом струящийся со лба пот. — Ничего руками не трогаю и не открываю до вашей прямой команды, мастер.

— Меньше слов. Начинай измерять.

Пищащий прибор в его трясущихся руках показал, что средняя секция закрытого шкафа оказалась на целых три градуса горячее верхней и нижней трети. Тибер, высунув кончик языка от усердия, предельно медленно провёл тупым радионосом датчика вдоль заклёпок стальной дверцы.

— Локальный аномальный нагрев диагностирован прямо возле среднего анкерного крепления, — прошептал он.

Я присмотрелся. Сургучные, оттиснутые века назад пломбы Адептус Механикус на петлях оставались абсолютно целыми, без следов вмешательства. Я прохрипел в вокс номера пломб для аудиопротокола, взял ключ, рывком сорвал внешние стопорные болты и с мерзким, сухим скрежетом открыл дверцу. За ней находился ещё один барьер — мутный, поцарапанный прозрачный защитный экран. Следов короткого замыкания или вольтовой дуги не было. Едкой копоти тоже.

Тибер поднял закреплённый на плече фонарь, направил тугой луч сфокусированного света прямо на средний керамический изолятор и внезапно, словно подавившись, замолчал.

— Чего ты там завис, Хольт? Что внутри?

— Там… макро-трещина в керамике, мастер. Около трёх сантиметров в длину, — его голос вновь предательски дрогнул. — А внутри скола… внутри какая-то чёрная дрянь. Гляньте...

Я придвинулся вплотную к стеклу, щуря здоровый левый глаз. В повреждённой, развороченной изнутри белой керамике изолятора плотно лежали отвратительные на вид глянцевые тонкие волокна. Выглядели они, как переплетённые жилы. Эти жгуты почти полностью заполняли трещину, изворотливо проходили под удерживающей металлической скобой и тянулись в сторону открытой медной шины. Создавалось впечатление, что они ищут пищу.

Тибер инстинктивно, движимый тупым обезьяньим любопытством, поднял свой анализатор и подался вперёд. Я резко, со всей дури ударил его ребром ладони по запястью, отшвырнув руку с прибором от экрана.

— Эй! — вскрикнул парень. — Вы чего, мастер? Между нами же бронестекло! Защита!

— Ты, идиот, понятия не имеешь, как далеко эта мерзость может выплюнуть свои щупальца, и что именно она жрёт! — прошипел я, не отрывая взгляда от гнусных нитей.

Словно подтверждая мои слова, одно из самых толстых чёрных волокон медленно, с омерзительно осознанной грацией, похожей на движение слепой пиявки, согнулось и мягко коснулось обесточенной медной шины. Но почуяв отсутствие питательной энергии, нить разочарованно отползла назад.

Тибер сдавленно охнул и сам, без всяких приказов, шарахнулся назад в узком коридоре, больно ударившись лопатками о противоположный шкаф.

— Сука… Она двигается, — выдохнул он.

— Без сопливых скользко! — буркнул я. — Не слепой.

Я вдавил кнопку служебного вокса на воротнике.

— Вызывает второй ярус. Дракс, слушай внимательно. В среднем керамическом изоляторе Каппа-17 обнаружена разрастающаяся живая тканевая масса. Чёрные биологические волокна. Вся линия обесточена и физически заземлена. Одно из волокон прямо на моих глазах совершило самостоятельное движение и ощупало медную шину. Эта тварь питается электричеством.

Начальник реакторной службы ответил далеко не сразу. В наступившей тишине наушника я отчетливо слышал, как его металлические монолитные пальцы равнодушно методично постукивают по панели главного пульта. Он решал математическую задачу, в которой мы с Тибером были просто расходными пешками.

— Физический или электрический контакт людей с объектом был? — лязгнул, наконец, в ухе его голос.

— Отсутствует. Прозрачный экран защиты закрыт.

— Инструменты, щупы или регистраторы внутрь барьера вводили?

— Ответ отрицательный.

— Аккуратно, без приложения усилий прикройте внешнюю стальную дверцу. Запорные болты вставьте, но ключом не затягивайте, чтобы не спровоцировать вибрацию. Никаких резких движений. Оставайтесь у входа в аппендикс. Я немедленно вызываю жрецов Механикус и корабельную карантинную группу Инквизиции.

— Понял. Но хочу напомнить, магистраль Каппа-18 уже работает выше допустимых пределов, Дракс. Мы её спалим, если будем ждать.

— Не спалим. Прямо сейчас я экстренно снимаю с питания обе мастерские и часть холодильников нижнего яруса. Жилые палубы не трогаем, там начнется паника. Ожидайте.

Я предельно осторожно толкнул скрипнувшую дверцу шкафа. Вставил длинные болты в пазы, оставив их торчать. Шевелящиеся чёрные волокна исчезли из нашего поля зрения.

Тибер, бледный как мел, выскользнул в основной проход первым, держа трясущиеся руки далеко впереди себя, словно боялся испачкаться о воздух. Я вышел следом, ударил локтем по тяжелой кнопке герметичной локальной двери, отсекая аппендикс от реакторной, и перевёл вентиляцию этого крошечного помещения на аварийный замкнутый вытяжной канал. Ни капли воздуха оттуда не должно было попасть к нам.

Ровно через семь томительных минут наш технический коридор густо заполнили тяжеловооружённые люди из Ордо Ксенос и молчаливые провонявшие ладаном киборги Адептус Механикус.

Первым к нашему посту подошёл сам магос-энжинсир Экзатор-Лем — верховный хранитель всех плазменных установок и больного духа «Долга Терры». Именно этот сгорбленный кусок металла когда-то, в прошлой, нормальной жизни, принимал у меня практический экзамен на второй уровень допуска. Но за прошедшие десять лет полёта человеческого, то есть органического в этом существе стало катастрофически меньше.

Его грязное, пропитанное въевшейся ржавчиной красное одеяние скрывало изуродованное аугментикой тело до самого пола. Нижнюю срезанную часть лица полностью заменяла грубая латунная решётка вокализатора. Вместо левого глаза угрожающе жужжал массивный блок из трёх красных немигающих линз-объективов, встроенных прямо в черепную коробку. Четыре суставчатых мехадендрита, похожих на щупальца скорпиона, непрерывно дёргались за его спиной, сжимая плазменные резаки, толстые кабели и стеклянные колбы пробоотборника. Центральная металлическая рука крепко, как тиски, держала увенчанный шестерней силовой жезл, символизирующий власть над энергетическим комплексом корабля.

Справа от магоса, тихо подвывая антиграв-мотором, плыл мерзкий диагностический сервочереп. Вместо сгнившей нижней челюсти у этого фрагмента человека был грубо вмонтирован сканирующий ауспик, а прямо под затылочной костью размеренно вращался хромированный барабан с тонкими, похожими на иглы, аналитическими зондами. На желтоватом полированном лбу черепа была криво, до чёрных подпалин выжжена половина шестерни истинного Бога-Машины.

— Старший реакторный мастер Вейр, — резанула воздух чудовищная горловая трещотка решётки вмонтированного вокса магоса. Звуки напоминали перемалываемое битое стекло. — Наш центральный пульт передает, что ваш примитивный пикт-регистратор зафиксировал изображение чужеродного биологического движения внутри освещённого силового узла. Назовите все свои физические действия поминутно, сразу после факта обнаружения скверны.

Коротко заглянув, я хрипло перечислил всё. От резкой остановки любопытного Тибера до закрытия барьерной двери и смены режима вентиляции.

Одна из трёх фокусирующих линз магоса повернулась в сторону трясущегося ученика, рассматривая его как бракованную деталь.

— Младший техник Хольт подтверждает данную последовательность?

— Подтверждаю, многоуважаемый магос, — пискнул Тибер, вытягиваясь по стойке смирно.

— Приемлемо, — лязгнул Экзатор-Лем. — Твоё примитивное обезьянье любопытство, ученик, по счастливой случайности не стало причиной второго системного заражения энергосети корабля.

Тибер густо покраснел до самых корней светлых волос, но благоразумно промолчал, отведя взгляд.

Следом за жрецом, лязгая ботинками с магнитными подошвами, в наш сектор шагнул Салвиан Крей. Плотный багрово-красный герметичный панцирь доспеха закрывал фигуру инквизитора до самого горла, превращая его в живой танк. На массивном левом наплечнике агрессивно скалился медный знак инквизиторского Ордо Ксенос, а на правом был выбит выцветший номер его корабельной группы радикальной зачистки. Лицо Крея было лишено всякой растительности. Его бритый бугристый череп пересекал глубокий, ужасающий белый ожог, тянувшийся от правого виска прямо к искажённой скуле — память о встрече с тварью, кислота которой прожгла шлем. Болт-пистолет с потёртой рукоятью привычно покоился на бедре, а за спиной виднелось рифлёное сопло укороченного прометиевого огнемёта.

Он устало обвёл нас цепким взглядом человека, который давно и профессионально сжигает других людей заживо ради их же блага, и коротко кивнул. Салвиан Крей не стал тратить время на расспросы о показаниях наших приборов. Для него графики падения напряжения не имели ни малейшего значения. Он был мясником с полномочиями бога, а не инженером.

Его профессионально-равнодушный взгляд методично ощупал геометрию аппендикса. Оценил толщину дверей, расположение вентиляционных заслонок, измерил шагами дистанцию до главного пульта и прикинул секторы обстрела, если тварь решит вырваться наружу.

— Всех посторонних — за гермодверь, — отрубил Крей тоном, не терпящим возражений. — Два огнемётчика стягиваются к внутренней переборке. Держите дежурный угол. Второй магистральный пост продолжает свою работу в штатном режиме под охраной. Мастер Вейр и его ученик Хольт остаются стоять строго на жёлтой разметочной полосе до завершения первичной проверки. Шаг в сторону без приказа будет расценено как заражение.

Последним в образовавшееся оцепление, шаркая больными, непослушными ногами, втянулся Иерон Рааль — санкционированный псайкер из личной свиты Инквизиции.

При одном взгляде на него у меня во рту пересохло. Правую половину его лысого черепа скрывал грубый, вмонтированный прямо в кость пласталевый щиток с глубоко выгравированной имперской аквилой. Толстые, покрытые копотью кабели нейро-обруча безжалостно впивались в воспалённые ямки над виском и уходили под ушную раковину. На его цыплячьей кривой шее тяжёлым грузом висела массивная свинцовая печать санкции легендарных Чёрных кораблей. Левый светло-серый глаз Иерона оставался человеческим — выцветшим и затравленным. А вместо правого в пласталевой пластине тускло поблескивала чёрная бездонная оптическая линза.

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Но страшнее самого псайкера был человек, шедший след в след за ним. Это был немой штурмовик в алой броне. Воронёный ствол его лазвинтовки был направлен точно между худых лопаток Иерона. Гвардейца явно приставили сюда не для того, чтобы защищать колдуна от нас. Основной задачей штурмовика являлось мгновенно прожечь шагающему перед ним позвоночник, если варп решит заговорить через эту искалеченную глотку.

Магос Экзатор-Лем, игнорируя напряжение в воздухе, плавно вытянул суставчатый мехадендрит и с влажным хлюпаньем вогнал штекер в разъём главного диагностического поста.

— Магистраль Каппа-17 физически отсечена и надежно заземлена, — проскрежетал вокализатор жреца. — Тем временем резервная Каппа-18 несёт критическую нагрузку в семьдесят четыре процента мощности после вашего принудительного снятия обоих мастерских и второй секции промышленных холодильников. Расчётный математически допустимый срок эксплуатации при текущем тепловом нагреве медных шин составляет ровно шесть часов и двадцать минут.

Дракс немедленно ответил по воксу из центральной рубки, и его голос звучал ещё более скрипуче, чем механизированная трещотка магоса:

— Это по вашей вылизанной заводской таблице, Лем. В реальности — меньше. Третье соединительное колено на восемнадцатой магистрали мы меняли вручную два года назад. Оно выдержит... часа четыре, не больше.

Все три жужжащие красные линзы магоса синхронно, с угрожающим щелчком развернулись к динамику связи. Муфты на его шее гневно зашипели.

— Но архивный журнал обслуживания указывает исключительно штатную, регламентную замену узла.

— Журнал нагло врет прямо в лицо Богу-Машине, — спокойно и без тени раскаяния отрезал Дракс. — На центральном складе не было нужного сертифицированного узла. Нам предложили ждать поставку с Терры. Мы взяли совместимый кусок трубы, забили его кувалдой в пазы и намертво приварили крепление.

— Каждая незарегистрированная кустарная переделка энергетической кровеносной системы священного корабля является грубейшим нарушением ритуала обслуживания! Это техноересь, Дракс.

— А зарегистрированная уставная остановка магистрали оставила бы три нижние жилые палубы во тьме и без капли питьевой воды на восемь долгих месяцев, — парировал начальник службы. — Половина людей сдохла бы от жажды, а вторая от поноса.

— Несущественный фактор человеческой логистики в сравнении с оскорблением Духа Машины, — отрезал Экзатор-Лем. — После полного устранения текущей ксеносной угрозы я подам рапорт и потребую предоставить мне исчерпывающий построчный список всех подобных кустарных решений на вашем ярусе.

— В таком случае, жрец, настоятельно рекомендую приготовить вам очень большой и вместительный носитель данных, — нервно огрызнулся Дракс и отключил канал.

Экзатор-Лем дёрнул плечом, словно стряхивая с себя грязь прозвучавшего вовсеуслышанье богохульства, и жестом из двух металлических пальцев направил парящий сервочереп к смотровому стеклу силового шкафа. Красный мерцающий игольчатый зонд, высунувшийся из пасти черепа, аккуратно скользнул в вентиляционное отверстие внешней дверцы, но не стал пересекать сам внутренний прозрачный экран. Грубый ауспик черепа выдал низкий скрежещущий треск, похожий на счетчик Гейгера.

— Выявленная органическая масса сохраняет высокий независимый электрический потенциал без какого-либо подпитывающего контакта с внешними источниками питания, — монотонно доложил магос. — Однако абсолютное значение этого потенциала пренебрежительно мало. Для запуска паразитного силового оборудования его физически недостаточно.

— Вы хотите сказать… она не питается электрическим током? — хрипло выдавил Тибер, забыв о приказе молчать.

— Отрицательно. Эта извивающаяся нервная ткань сама, автономно генерирует непрерывные биоэлектрические импульсы в своих клетках. Кабельный канал высокого напряжения даёт ей лишь физический удобный вектор прорастания сквозь защитные переборки корабля, а не пищу. Она использует проводку, как некую направляющую нить.

Магос отдал мысленную команду, и сервочереп усилил мощность луча.

— Наблюдайте. Волокна агрессивно реагируют на малейшее, ничтожное изменение электромагнитного поля возле заземлённой шины. Они способны безошибочно обнаруживать включение линии в соседних секторах и, вероятнее всего, сами могут вызывать малые замыкания в нестабильных контактах, чтобы прочистить себе дорогу. Истинного знания машинного устройства у них, разумеется, нет. Только слепой тропизм.

Наступила очередь Иерона Рааля. Псайкер мелкими шаркающими шагами приблизился к стеклу. Его конвоир, лязгая броневыми пластинами, тоже сделал два шага вперёд, с хладнокровной точностью сохраняя ствол лазган-винтовки нацеленным ровно в центр спины чародея. Рааль поднял дрожащую, покрытую старческими пигментными пятнами руку и приложил два иссохших пальца к своему левому живому виску.

В первые несколько томительных секунд ровным счетом ничего не происходило. Показалось лишь или и вправду стало немного труднее дышать, будто кто-то выкачал кислород из душного коридора, заменив его статическим электричеством. Волосы на моих руках встали дыбом. А затем чёрная аугметическая линза в пласталевой глазнице псайкера с мерзким вязким звуком сузилась до точки.

— За керамическим изолятором нет отдельного замкнутого существа, — произнес Рааль потусторонним шепотом. Казалось, голос его при этом шёл не из горла, а прямо из сырых стен яруса.

— Я чувствую плотную пульсирующую нервную ткань. Она… она не обрывается здесь. Она уходит глубоко дальше. В переборки, за обшивку, пробивается сквозь толстый настил под полом. Она многослойна. Все эти бесчисленные участки отвечают и чувствуют боль вместе, как единый организм.

Крей сделал плавный шаг и остановился вплотную к скрюченному псайкеру.

— Каков подтвержденный размер основного невидимого очага? Отвечай четко.

— Намного больше массы стандартного человеческого тела, — Рааль захрипел, по его подбородку из-под пласталевой маски потекла тонкая струйка желтоватой сукровицы. — Точную геометрическую форму в пространстве определить не могу — она размыта. Самая плотная пульсирующая часть ганглия находится на три уровня ниже реакторного сектора. Около шахт водосброса.

— Это генокрад? — Крей требовал тактического диагноза, его рука уже покоилась на рукояти болт-пистолета.

— Нет, не генокрад. У стандартной особи есть сформированное физическое тело, костный каркас и цельное, звериное сознание. Здесь же… это слепая, распределённая грибковая сеть. Спрут, растворенный в железе. Я раньше никогда не касался разумом такой искажённой биоформы. Она мыслит не образами, ею движет исключительно голод.

Крей кивнул, лицо его мгновенно превратилось в гранитную маску. Он вдавил сенсор на запястье, открывая защищённый шифрованный канал связи.

— Вызываю Лорда-Инквизитора Кастор. Докладывает Крей. Санкционированное подтверждение: выявлена тиранидская нервная ткань неизвестного мутационного типа. Очаг плотно распределён по глубоким корабельным пустотам. Запрашиваю выдачу разрешения на немедленное введение протокола карантина третьего уровня для жилых секций и радикальное вскрытие силовой перегородки второго поста.

Ответ пришел спустя буквально секунду, заставив меня перестать дышать. Из динамика полился женский, идеально ровный, лишённый каких-либо эмоций, ледяной академический голос. Тот самый, что я до скрипа зубов помнил целых десять долгих кошмарных лет. Я слышал его тогда, стоя над эвакуационным посадочным переходом, когда за моей спиной заживо сгорал весь мой мир.

— Разрешение на вскрытие переборки дано, дознаватель, — отчеканила Лорд-Инквизитор. — Целостность магистральных силовых линий сохранить любой ценой, пока они физически необходимы для работы систем жизнеобеспечения корабля и удержания плазмы. Магос Экзатор-Лем лично определяет безопасное место вскрытия металла. Вы, Крей, отвечаете за полную изоляцию отсека. Рааль остаётся на месте, но не смеет входить в прямой ментальный контакт с массой без моего личного дублированного приказа. Отбой.

Канал мягко отключился.

Меня замутило. Желудок скрутило судорогой, ноги стали ватными. Этот голос… Ливия Кастор. Именно она, сидя в безопасности, на орбите, ровным бюрократическим тоном зачитала смертный приговор планете Кардон-9. Она подписала ордер на Экстерминатус.

Я стиснул кулаки, впиваясь ногтями в ладони почти до крови, чтобы заставить себя вернуться в реальность. Сейчас нельзя было показывать ни капли слабости. Кардона давно нет. Элии и малышки Ники больше нет. Есть только этот ржавый вонючий коридор и тварь, пытающаяся сожрать единственное, что у всех нас осталось — корабль.

Тем временем Экзатор-Лем, не желая тратить ни секунды на человеческие эмоции, уже вывел на голографический проектор пульта старую, позеленевшую от времени схему стены за силовыми шкафами. Пространство на чертеже было забито до отказа: между стальной спиной шкафа и глубокой кабельной полостью впритирку проходили четыре толстенных, бронированных силовых кабеля, пучок хрупкой управляющей сигнальной проводки и та самая, сгорающая от перегрузки резервная ветка Б-17.

— Аналитический архив Механикус предлагает единственно верное решение: с применением плазменного резака снять всю стальную монолитную панель целиком, — безапелляционно заявил магос, тыча когтистым манипулятором в голограмму.

Я заставил свои пересохшие губы разжаться. Голос вновь прозвучал хрипло, но твердо.

— За всей правой частью этой панели вплотную, без зазора, идёт наша последняя надежда — Каппа-18. Если ваш лазерный резак из-за вибрации уйдёт хотя бы на два миллиметра глубже стального листа, мы перережем изоляцию. Дуга от работающей линии спалит весь этот сектор дотла вместе с нами.

— Глубина проникновения инструмента будет жёстко ограничена программами сервитора-хирурга, — отмахнулся магос.

— Эти данные устарели на шесть лет, Лем. Данную панель вскрывали во время аварии после варп-шторма. И там, глубоко внутри, из-за просадки металла, поставили массивную амортизационную скобу. И её, как вы понимаете, нет на вашей святой схеме. Ваш резак упрётся в неё и соскользнёт прямо в кабели.

Экзатор-Лем замер. Все три линзы его с угрожающим воем соленоидов сфокусировались на моем потном лице.

— Кто именно имел наглость выполнить эту несанкционированную переделку несущих конструкций?

— Это сделали я и старший мастер Дракс, — глядя прямо в красный объектив, ответил я. — Голыми, грязными руками.

— Почему главный логистический архив не содержит даже упоминания о данном изменении?

— Потому что нужную стальную скобу мы втихаря, ночью сняли со старого списанного грузового подъёмника на двести сотой палубе, — криво усмехнулся я. — Если бы мы пошли по регламенту, ваш доблестный Адептус Механикус запретил бы её ставить. Вы бы, согласно литаниям, опечатали насосы и потребовали послушно сидеть в дерьме и ждать настоящую, освещённую деталь нужного калибра, отмоленную жрецом.

— И сколько бы вам пришлось ждать доставки из запасов? — угрожающе лязгнул магос.

— Интенданты Администратума обещали нам четыре года. Нам нужна была вода уже на следующий день. Как-то так.

Горловая бронзовая решётка жреца издала пронзительный скрежещущий визг, от которого заложило уши. Видимо, это был механический аналог слепого бешенства.

— В таком случае, самонадеянный мастер, — выплюнул он, — подойдите и собственным, как вы выразились, грязным пальцем укажите мне безопасный участок для внедрения инструмента. Сами.

Я не стал спорить. Подошел к голограмме и уверенно обвел квадрат шириной всего в сорок сантиметров. Чуть выше резервной ветки и существенно левее раскаленной гудящей Каппы-18. Крошечное, но единственно верное окно.

После двойной ауспик-проверки фона, в аппендикс ввалился технический преторианец-сервитор, являющий собой гротескную тушу из мяса и металла. Вместо его отпиленной по самое плечо правой руки вращался массивный алмазный резак на гидравлике. Послушный магосу диагностический сервочереп тут же завис над горбом машины, зафиксировав лазерные лучи на стене, чтобы до микрона следить за глубиной пропила.

Резак с диким визгом вгрызся в металл. Искры брызнули снопом. Под контролем бездушного черепа диск виртуозно прорезал по разметке все четыре стороны квадрата. Непрерывно всасывающий вакуумный шланг тут же жадно, подобно голодному зверю, забирал раскалённую стружку и едкий дым. Когда лист панели, наконец, был освобождён от структурных связей, двое штурмовиков Крея шагнули вперёд, закрепили на углах магнитные рукояти и, уперевшись ботинками в настил, что есть мочи потянули сталь на себя.

Однако тяжелая панель и не думала выходить из пазов. Что-то сильное и тягучее держало её изнутри. У штурмовиков вздулись вены на шеях, они рявкнули и дёрнули сильнее. Из-под стального шва с омерзительным хлюпаньем показались те самые глянцевые, слизистые чёрные волокна. Они были похожи на сухожилия под содранной заживо кожей великана. Почуяв натяжение и свет они напряглись, мерзко задрожав крупной дрожью, натягиваясь, как струны, и начали с треском рваться с краёв. Между обнажившимся срезом ржавого металла и вскрытой стеной густыми порциями выступила прозрачная, воняющая аммиаком слизь. Шипя и пузырясь она капала на провода.

Солдаты, не снижая давления, продолжили тянуть. Раздался громкий мокрый хруст-чавканье, и металлическая панель поддалась, с грохотом отлетев в сторону. От того, что открылось за ней, у меня к горлу подкатила приличная порция желчи, а Тибер за моей спиной сдавленно застонал.

В глубокой горячей технологической каверне сразу за медными шинами громоздился невообразимо плотный пучок отвратительной чужеродной плоти, пульсирующий и живой. Тысячи тонких чёрных нейронных нитей, подобно корням зловещего плюща, входили прямо в микротрещины изоляции проводов, плотно обвивали скобы креплений и стягивались к центру. Там они сливались в толстые, покрытые пульсирующими венами, упругие серо-белые тяжи толщиной примерно с большой палец взрослого мужчины.

Мелкие ритмичные биологические сокращения, похожие на глотательные движения пищевода, непрерывно бежали по этим бледным жгутам откуда-то из непроглядной глубины корабельной стены прямо к медному сердцу обесточенной магистрали Каппа-17. Корабль наш для этой неведомой хрени был явно не просто куском металла, а носителем.

Тибер перестал дышать. На несколько долгих секунд в техническом коридоре воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь гудением ламп.

— Трон милосердный… — пискляво выдохнул парень, с ужасом глядя на развороченную пульсирующую массу. — Оно всё это время… каждый день… было здесь. Прямо за моей спиной. Рядом с нашим постом.

— Работай, Хольт, — прохрипел Дракс через вокс-динамик на стене. — Оставишь свой страх на после смены. Если, конечно, она для нас закончится.

В этот момент один из самых толстых серо-белых тяжей, натянутый до предела острым краем сорванной панели, не выдержал, лопнув с влажным блеющим звуком. Густая маслянистая жидкость цвета запёкшейся крови фонтаном брызнула прямо на металлический нагрудник стоящего рядом преторианца-сервитора. Из этого зловонного пятна прямо на глазах мгновенно развернулись сотни микроскопических, жадных чёрных нитей. Они судорожно заскользили по броне киборга в поисках щелей и контактов.

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

Крей даже не вздрогнул. Он просто молча поднял закованный в керамит кулак.

— Работу прекратить. Всем замереть. Облитого сервитора из зоны карантина не выводить.

Два красных штурмовика, повинуясь вышколенным рефлексам, синхронно отступили на шаг к гермодвери и взяли забрызганную жидкостью машину на прицел лазвинтовок. Один выстрел — и от сервитора останется только облачко перегретого пара. Магос Экзатор-Лем не издал ни единого протестующего звука. Для них это была просто отбраковка заражённого инструмента.

Внезапно Иерон Рааль резко, со свистом втянул в себя душный воздух, запрокинув лысую голову. По нижнему краю его вживлённого пласталевого протеза тонкими ручейками побежала тёмная кровь.

— Тварь почувствовала… — прохрипел псайкер, цепляясь скрюченными пальцами за настенный поручень. — Повреждение этого жгута эхом прошло по всей их проклятой сети. Остальные ответвления сократились одновременно, как мышцы при ударе током. Но не обольщайтесь, это не рука, возможно, лишь палец. Основной мыслящий очаг спускается гораздо ниже.

Экзатор-Лем, проигнорировав страдания чародея, маниакально быстро сравнил пространственное положение разорванных био-тяжей со своей голографической схемой.

— Данная биологическая ткань целенаправленно использует нашу старую заброшенную магистральную ветку Б-17, как защищённый бронированный проход, — отчеканил магос. — Эта ветвь была официально обесточена и выведена из эксплуатации ровно тридцать восемь стандартных лет назад. На ней нет напряжения. Именно поэтому наши контрольные приборы телеметрии все эти годы не фиксировали никаких паразитных потерь. Бюрократия спасла их от обнаружения.

— Куда конкретно ведёт этот тоннель? — потребовал ответа Крей, положив ладонь на эфес силового меча.

Я ударил по клавишам своего наручного планшета, выводя секторную проекцию на максимум.

— Прямо к нижнему аварийному насосному помещению, инквизитор. Дальше эта пустая линия идёт вдоль восточного кабельного тоннеля и напрямую соединяется с резервными распределительными системами реактора. И с центральным жилым кольцом.

На главном пульте второго поста взвыла сирена. Надрывный вой корабельной тревоги не спутаешь с обычным писком, издаваемом при ошибке. Резервная линия Каппа-18 только что потеряла напряжение.

Тибер, бледный, как полотно, бросился обратно к управлению, его длинные пальцы нервно замелькали над тумблерами.

— Показатель базового напряжения резко снизился на одну целую, две десятых процента! — прокричал он, перекрывая рёв сирены. — Потребление в сети не изменилось, накруток нет! Зато температура третьего кустарного соединения начала экспоненциально расти. Медь плавится.

Экзатор-Лем мгновенно вытянул мехадендрит и напрямую подключился к магистральной линии через сервисный порт поста.

— Подтверждаю, — проскрежетал магос. — На участке между общей распределительной шиной и первой жилой развилкой стремительно увеличивается электрическое сопротивление. Физический источник помехи дистанционно не определён.

Крей повернулся к двум штурмовикам с огнемётами.

— Устроим полное, радикальное обесточивание всего распределительного блока. Готовьте прометий для выжигания узла.

Я сорвался с жёлтой линии разметки и шагнул вплотную к пульту, преградив инквизитору путь взглядом.

— Остановитесь, Крей. Если мы рубанем обе линии прямо сейчас, в эту секунду, встанут основные насосы питьевой воды и два гигантских роторных очистителя атмосферы. Да, аварийные батареи милостиво оставят людям тусклые красные люмены и внутренний вокс для молитв. Но турбины встанут. И воздух гонять по палубам будет просто нечему.

— Скольких палуб это коснётся? — инквизитор смотрел на меня полубрезгливо, как на скучную, но необходимую статистику.

— Ровно три нижние жилые секции чернорабочих. И одно полное северное отделение центрального инфекционного лазарета.

— Сколько реального времени у них есть до наступления критического, смертоносного уровня углекислого газа?

— Несколько часов. Часа четыре до массовых удуший. А вот техническая вода в сборники и санитарные узлы перестанет поступать сию секунду. Начнется паника на нижнем ярусе, а панику вы не потушите огнемётами.

Крей презрительно указал бронированным пальцем на вскрытую стену, сочащуюся слизью.

— За несколько часов эта гниющая ткань поглотит весь пост и перекинется на реакторное кольцо. И тогда корабль умрёт весь целиком.

— Именно поэтому я не предлагаю сидеть и молиться, — в тон ему процедил я, глядя в его холодные глаза. — Сначала мы сами, ручками, отсекаем местную аварийную ветку Каппы-18 здесь, у нас. Экстренно переводим жизнеобеспечение низов на старую ветку Каппа-16. И только потом окончательно отрываем восемнадцатую от питающей общей шины. Таким образом, мы спасём и корабль, и людей.

Экзатор-Лем, чьи процессоры уже просчитали математику риска, вмешался в разговор.

— Магистраль Каппа-16 после недавнего профилактического ремонта условно допускает прокачку семидесяти пяти процентов базовой мощности. Насосы давления и два роторных очистителя в сумме потребуют около семидесяти одного процента. Базовое жилое освещение в секторах останется исключительно на конденсаторных батареях. Люди будут сидеть в темноте, но при этом смогут дышать.

— В какой срок вы планируете уложиться с данной операцией? — Крей требовал конкретики, его палец уже лежал на гашетке решения.

— Двенадцать минут интенсивной работы, — уверенно ответил я.

— Вы получите ровно десять минут, мастер Вейр. На одиннадцатой минуте весь этот силовой блок будет полностью обесточен и выжжен дотла. Абсолютно независимо от ваших блестящих технических результатов.

— В таком случае, инквизитор, предлагаю перестать тратить время на эти содержательные совещания и дать мне пройти к рубильнику.

На чёрном от копоти лице Крея не дрогнул ни один мускул. Казалось, что его абсолютно не задела моя грубость.

— Вейр немедленно идёт к ручному разъединителю восемнадцатой магистрали, — начал отдавать приказы инквизитор. — Два моих бойца сопровождают его вплотную. Хольт остаётся стоять за главным пультом и осуществляет программный перевод мощностей. Магос Экзатор-Лем контролирует телеметрию переключений. При малейшем визуальном появлении инородной ткани рядом с мастером Вейром, операция прерывается до оценки уровня угрозы.

— Ещё одно железное условие, Крей, — я обернулся к вооруженной охране. — После начала моего давления на ход механического рычага, ваши люди ни при каких обстоятельствах не должны хватать меня за руки или оттаскивать назад. Даже если на меня прыгнет эта тварь. Если медные ножи рубильника останутся в контактах хотя бы наполовину — возникнет вольтовая дуга такой силы, что она испарит и силовой шкаф, и меня, и вашу распрекрасную гвардию.

— Бойцы услышали вас, мастер. Действуйте.

Тибер, судорожно хватая воздух пересохшим ртом, вдавил таймер на пульте. Отсчёт пошёл.

Мы прошли в соседний технический отсек, оказавшись в узком пенале, забитом оборудованием. Здесь было невероятно тесно. Массивный ручной разъединитель отключения Каппы-18 возвышался прямо над тремя толстенными, закованными в свинцовую оплётку силовыми кабелями. Восковая пломба на серой крышке защитного кожуха оставалась нетронутой. Внешних следов биологической слизи, каких-либо царапин или чёрных злокачественных пятен на металле не наблюдалось.

Я вытащил из поясной кобуры кусачки, привычным движением перекусил легированную контрольную проволоку. Отвёрткой снял два длинных стопорных винта и аккуратно сдвинул в сторону узкую панель ручного привода. За толстым металлом находилась длинная, обмотанная диэлектрической лентой рукоять, зубчатый механический стопор безопасности и три массивных керамических основания, удерживающих контакты.

— Внешне узел абсолютно чист, — сухо доложил я в вокс.

Диагностический сервочереп магоса бесшумно вплыл в отсек, завис прямо у дверного проёма и направил зелёный широкий луч ауспика прямо в нутро вскрытого механизма.

— Посторонняя органика в полости не обнаружена, — подтвердил в наушнике скрежещущий голос Экзатор-Лема. — Однако обращаю ваше внимание: моя проверка строго ограничена сканированием видимой поверхности. Сквозь толщу металла я не вижу.

— Принято.

Я шагнул вперед, поднял правую руку и плотно, всей пятерней обхватил рукоять рубильника.

В ту же долю секунды, без единого звука, из крошечного, миллиметрового технологического отверстия направляющей управляющей тяги стремительно, как бросок кобры, выскользнула блестящая чёрная нить.

Она ударила меня прямо в кевларовую поверхность рабочей перчатки, точно у основания большого пальца. Ударила и тут же молниеносно втянулась обратно, бесследно исчезнув в металлической щели механизма ещё до того, как красные конвойные успели хотя бы дёрнуть стволами лазганов.

В толстом изоляционном материале моей перчатки осталась крошечная, едва заметная глазу оплавленная дырка. Ледяной укол, ушедший глубоко в кость, не причинял боли.

— Контакт, — хрипло, стараясь не сорваться на крик, произнёс я в вокс. Моё сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. — Перчатка пробита. Повреждение кожи.

— Бросить рукоять! Немедленно отойти от шкафа на три шага! — рявкнул Крей. В коридоре лязгнули затворы.

— Инквизитор, разъединитель всё ещё включён! — зарычал я, не отпуская рычаг. — Без этого рубильника мой парень у пульта не сможет безопасно перевести насосы на новую магистраль. Всё сгорит!

— Вы инфицированы ксено-угрозой, Вейр. Ваша жизнь списана. Отойдите, иначе мы откроем огонь.

— Пока я ещё могу управлять своей собственной рукой, я буду делать свою работу!

Но слова оказались ложью. В следующее же мгновение мой большой палец на правой руке дёрнулся, словно повинуясь ниточке, за которую потянул невидимый кукловод. Сухожилие напряглось само по себе, сустав хрустнул, и палец медленно, прямо-таки садистски неотвратимо, потянулся обратно к зазору в рукояти, туда, где пряталась чёрная тварь.

Меня накрыл животный, первобытный ужас потери контроля над собственным телом. Я резко отпустил рубильник, рванул правую кисть на себя и до синяков перехватил собственное запястье левой рукой, прижимая заражённую конечность к животу, пытаясь её удержать.

— Трон… Уже не полностью владею, — выдохнул я сквозь стиснутые зубы.

Оба штурмовика немедленно подняли оружие, нацелив светящиеся красные точки целеуказателей мне прямо в грудь.

В динамике взорвался панически-срывающийся голос Тибера:

— Мастер! Отойдите! Я сам войду к вам! Я прекрасно знаю устройство этого разъединителя! Вы же сами лично показывали мне порядок фаз на стенде на прошлой неделе!

— Заткнись и останься у пульта вжатым в кресло! — заорал я в пустоту коридора, борясь с выкручивающейся кистью. — Кто-то с мозгами должен выполнить программный перевод нагрузки на сервере! Ты мне нужен там!

— Да вы физически одной левой рукой не потянете такой жёсткий рычаг! Там пружина на двести килограмм!

— Потяну. Жри землю, но я его потяну.

В хаос эфира холодным лезвием вторгся лишённый эмоций голос Экзатор-Лема. Он не повышал тона ни на йоту:

— Предложенное Вейром решение математически и технически полностью допустимо. Механический стопор безопасности можно снять свободными пальцами левой руки. Безусловно, для полного хода магистральной рукояти требуется человеческое усилие значительно выше нормы. Однако, если физически крепкий боец конвоя упрёт корпус в основание шкафа для создания противовеса, рычаг поддастся.

Крей, для которого сантименты не существовали в природе, мгновенно принял единственно верное тактическое решение.

— Боец Кас. Зафиксировать заражённую конечность инженера. Остальным приготовиться к перегрузке.

Штурмовик молча, в два широких шага оказался рядом. Он профессионально и весьма болезненно заломил моё сопротивляющееся правое предплечье и наглухо, с металлическим лязгом приковал его штурмовым браслетом к стальному эвакуационному кольцу, вваренному прямо в несущую стену.

И стоило только браслету защёлкнуться, моя парализованная правая кисть ожила. Собственные пальцы, движимые чужой волей, немедленно начали невероятно осмысленно ощупывать холодный металл наручников. Большой палец ловко, с профессиональным нажимом отвёл в сторону предохранительную скобу, а указательный с пугающей изощрённостью попытался подцепить язычок скрытого замка. Я смотрел на это, покрываясь липким потом. И ладно бы это можно было списать на дикие конвульсии. Нет! Скорее, это походило на выверенное годами движение того, кто точно знает, что делать.

— Тварь… Кажется, она использует мои нейронные привычки, — прохрипел я, не в силах отвести взгляд от своей взбунтовавшейся руки. — Именно так… именно под таким углом я бы сам открывал этот замок одной рукой, если бы потерял ключи.

Из вокса донёсся измученный полушёпот псайкера Рааля:

— Связь с центральной нервной системой субъекта успешно установлена. Чужеродный организм прямо сейчас считывает из вашего мозга и получает готовый, сложный порядок мышечных движений. Глубину ментального сращивания и степень утери вашей души я пока определить не могу. Но она овладела вашим опытом.

— Хватит лирики, — рявкнул Крей. — Время на исходе. Пять минут, сорок секунд до принудительного уничтожения узла.

Я набрал полную грудь воздуха. Подошёл к рубильнику, прочно взялся теперь уже здоровой, свободной левой рукой за ребристую рукоять. Второй красный штурмовик молча шагнул вперёд, развернулся и изо всех сил упёр свой тяжёлый, окованный керамитом сапог в нижнюю чугунную станину шкафа, создавая необходимый упор.

— Снимаю механический стопор предохранителя, — проинформировал я.

Толстый палец в левой перчатке с силой вдавил кнопку. Запорный механизм внутри щёлкнул и освободился. Магистраль была готова к разрыву.

— Начинаю разрыв фаз. Тибер, следи за показателями!

Я стиснул зубы и потянул рукоять вниз. Рычаг подался тяжело, с мучительным скрежетом. Он прошёл ровно треть своего рабочего хода и словно упёрся в бетонную стену. Заработала мощнейшая возвратная механическая пружина, компенсирующая случайные отключения, давя вверх и пытаясь вырваться из ладони. Тянуть одной рукой, стоя в неудобной позе, с прикованным к стене правым плечом, было практически невозможно. Суставы левой руки невыносимо затрещали.

Я выдохнул, развернулся полубоком, упёрся подошвами в рифлёный пол, зажмурился и навалился на рукоять всем весом. Тем временем моя прикованная правая рука словно сошла с ума. Предплечье атаковали частые, мелкие мышечные сокращения. Пальцы маниакально, без малейшей паузы на отдых, работали над замком наручника, скребли металл, пытались подцепить язычок. Из-под ногтей уже сочилась кровь.

— Мастер… Каппа-18 теряет ещё четыре десятых процента мощности, — крикнул Тибер сорванным голосом, глядя на табло, заливающее его лицо тревожным красным светом. — Температура проклятого третьего соединения достигла абсолютного предела! Сейчас будет пробой!

— Готовь насосы к перебросу! — прохрипел я, упираясь в настил так, что затрещали колени. — Не смей смотреть на меня! Смотри на цифры!

Рычаг, с мерзким воем, прошёл ровно середину мёртвой зоны. В ту же секунду изнутри массивного распределительного шкафа раздался оглушительный треск невидимой молнии. Между расходящимися огромными медными ножами и губками контактов вспыхнула чудовищная вольтовая дуга короткого замыкания. Ослепительно белый, неестественно ровный свет пробился сквозь узкую щель кожуха, нещадно выжигая кислород. Пахнуло расплавленной медью и горелой изоляцией.

— Не отпускать рукоять ни при каких обстоятельствах! — монотонно, как машина, но с убийственной серьёзностью произнёс Экзатор-Лем. — Электрические контакты ещё не разорваны. Если вы прекратите усилие, пружина захлопнет их обратно, и распределительный шкаф самоуничтожится.

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Я зарычал, чувствуя вкус собственной крови на губах, и навалился на ребристую рукоять так, что хрустнули связки в плече. Разъединитель сдался. С грохотом рычаг наконец-то ушёл в крайнее нижнее положение и чётко зафиксировался. Грубый механический флажок, перещёлкнувшись, сменил цвет и показал спасительный статус полного физического разрыва цепи. Дуга мгновенно погасла, оставив после себя сизый дым и ослепительно-чёрные пятна перед глазами.

— Местная ветка Каппа-18 полностью отсечена на нашем уровне, — тяжело дыша доложил я, опираясь левой рукой о горячий металл. — Тибер! Немедленно перебрасывай насосы давления на шестнадцатую магистраль!

На главном пульте управления бешено защёлкали массивные галетные переключатели.

— Турбонасосы успешно подключены. Есть подхват, — отчеканил парень. — Текущая нагрузка системы — пятьдесят восемь процентов. Норма.

— Подрубай первый роторный очиститель воздуха.

— Подключён. Шестьдесят четыре процента. Температура медных соединений растёт, но в пределах допустимого, очень... медленно.

Экзатор-Лем замолчал, демонстративно выдерживая ровно пять секунд по своему внутреннему, непогрешимому хронометру. Затем кивнул.

— Скачки напряжения отсутствуют. Допускается запуск второго.

— Второй очиститель включён. Суммарная нагрузка составляет семьдесят один процент. Все соединения в пределах жёлтой зоны. Воздух идёт на палубы.

— Отлично, парень, — выдохнул я. — А теперь, давай-ка, отрубай нахрен горящую Каппу-18 от общей питающей шины.

Тибер с силой ударил по аварийной кнопке барьера. В тот же миг все яркие дневные люмены в нашем отсеке и на жилых палубах, и в длинных коридорах разом погасли. Мрак длился что-то около секунды, после чего включились тусклые, кровяно-красные аварийные полосы резервного освещения на полу и под потолком, питаемые от отдельной локальной батареи. Корабль погрузился в тревожную, зловещую полутьму. Но мерный спасительный гул водяных насосов и глухое ритмичное биение мощных очистителей продолжили свою работу. Каппа-16 приняла этот вес.

Я разжал онемевшие пальцы левой кисти и отпустил горячий рубильник.

— Программный перевод нагрузки полностью завершён, — доложил Тибер. Шок прошёл, теперь он говорил предельно коротко и по-уставному сухо. — Линии Каппа-17 и Каппа-18 гарантированно отключены и обесточены. Система жизнеобеспечения нижних палуб и лазарета стабильно работает. Жилой свет переведён на питание от конденсаторных батарей.

Из динамика центральной рубки раздался скрежещущий и как всегда лишенный эмоций голос Дракса.

— Техник Хольт приковывает себя к посту. Не спускать глаз с телеметрии. Мастер Вейр с этой секунды официально передается под юрисдикцию карантинной группы Ордо Ксенос. Спишите его допуски.

— Я должен быть рядом с ним! — голос Тибера сорвался. В полумраке поста я видел, как парень дёрнулся в мою сторону.

— Нет, Хольт, отставить эмоции, — отрезал Дракс ледяным тоном. — Ваша единственная работа прямо сейчас — не дать перегруженной Каппе-16 выйти за тепловые пределы и спалить нас всех. Чувство вины и слезливые благодарности подождут до конца смены. Занимайтесь приборами.

Тибер обиженно опустил голову и молча вернулся к своим светящимся мониторам.

Штурмовик Кас, не теряя времени, грубо разрезал боевым ножом остатки плотного наружного слоя моей левой, защитной перчатки. Мы оба посмотрели на мою правую кисть. Там, точно под основанием большого пальца, куда ударила тварь, расплывалась крошечная уродливая тёмно-багровая точка, размером примерно с рисовое зернышко. А от неё, прямо под кожей, просвечивая сквозь вены, к моему запястью уже тянулась отчётливая тонкая чёрная полоса. Это дерьмо прорастало.

Иерон Рааль мелкими шажками приблизился к двери и, громко хрустнув костями, опустился на одно колено прямо за порогом, не пересекая грязную зону. Он закрыл живой глаз.

— Эта чужеродная ткань целенаправленно и очень быстро прорастает вдоль вашего срединного нерва руки, — просипел псайкер пугающе спокойным тоном. — Её ментальная связь с основным очагом заражения за стеной полностью сохраняется. Вы на невидимом поводке. Вы — её антенна.

— Экстренная физическая ампутация кисти лазером здесь и сейчас остановит её экспансию? — хладнокровно, словно речь шла о банальном ремонте трубы, спросил инквизитор Крей. Его рука легла на кобуру.

— Я не могу определить со стопроцентной вероятностью, мой лорд, — Рааль покачал головой. — Плотные биологические волокна сейчас физически могут находиться только в тканях самой руки. Но их нейронный сигнал, их искажённый управляющий импульс уже уходит гораздо выше. Прямо в спинной мозг. Если вы отрубите кисть, сигнал не прервётся. Тварь решит, что конечность потеряна, и просто ускорит рост, чтобы защитить себя.

Экзатор-Лем, оценив услышанное, отдал безмолвный приказ. Его диагностический сервочереп с тихим жужжанием отплыл от меня на безопасное расстояние и спрятался за спину магоса.

— Техническая часть операции на данном узле успешно завершена, — объявил жрец, скрестив мехадендриты. — Дальнейшее решение о судьбе инфицированного биологического носителя Вейра принадлежит исключительно юрисдикции Ордо Ксенос и корабельной медикае-службе.

Крей не колебался ни секунды. Он нажал кнопку на воротнике брони.

— Медицинский блок. Срочно доставить жёсткий карантинный модуль на второй реакторный ярус.

Пока тяжёлые ботинки группы эвакуации грохотали по металлическим ступеням лестницы, пульсирующая чёрная полоса под моей кожей уверенно, как паразит, пересекла сгиб запястья и, извиваясь, появилась на бледной внутренней стороне предплечья. Она ползла к венам руки.

Карантинный модуль доставили ровно через три минуты. Это была массивная, герметичная капсула, выплавленная из бронестекла и пластали, установленная на широком, ревущем приводами колёсном основании. Внутри этой передвижной тюрьмы находилась узкая, жесткая койка, крест-накрест перечёркнутая широкими кожаными ремнями для жёсткой фиксации груди, бёдер, голеней и обеих рук. Жизнеобеспечение поддерживалось автономно: воздух внутрь поступал исключительно через отдельный угольный фильтр. В монолитной боковой стенке были прорезаны глубокие отверстия, снабженные толстыми, впаянными внутрь перчатками — чтобы врач мог проводить хирургический осмотр и манипуляции, не открывая основную крышку и не рискуя заразиться.

Впереди капсулы, расчищая путь, плыл специализированный медицинский сервочереп. Он разительно отличался от инженерного. Нижнюю, костяную часть черепа здесь полностью заменяла сложная металлическая дуга с медицинскими сканерами, а из пустых глазниц ярко светили пронзительно-зелёные хирургические линзы. Три изящных тоненьких манипулятора, похожих на лапы паука, сжимали блестящие ампулы с коагулянтами, пучки сенсорных датчиков и острые хирургические зажимы.

Следом за процессией в отсек быстрым, профессионально-пружинистым шагом вошла старший медикатор корабельной службы Варра Сейн. Её короткие, жёсткие тёмные волосы были тщательно скрыты под стерильным защитным колпаком. На сером, пропитанном хлоркой фартуке тускло блестела медная печать корабельной медикае-службы. Указательный и средний пальцы её левой руки были полностью заменены на тонкие, полированные аугметические инструменты, оканчивающиеся микро-скальпелем и пинцетом.

Лишенная сантиментов, Сейн с порога за долю секунды профессионально оценила моё положение. Распятую у стены позу, тугой силовой браслет, неестественно бледный цвет кожи и угрожающую скорость распространения чёрной полосы заражения.

— Боец, — бросила она штурмовику Касу тоном, исключающим неподчинение. — Немедленно перенесите металлическое крепление наручника с запястья значительно выше, за локоть. Если у инфицированного начнется обильная, полномасштабная мышечная судорога, жесткий металл браслета перекусит ему перенапряжённый нерв в лучезапястном суставе.

— Браслет не снимать, — сухо и непреклонно вмешался Крей, указывая на мою правую кисть, пальцы которой всё это время безостановочно и маниакально скребли металл в поисках кнопки.

Сейн не удостоила инквизитора даже взглядом.

— Я, кажется, и не просила снимать его с субъекта, господин дознаватель. Я приказала укоротить несущую цепь и оставить сам локтевой сустав свободным для осмотра.

Боец Кас, переглянувшись с Креем, молча выполнил её требование. Клацнули новые фиксаторы. Инфицированная правая рука, получив новый радиус свободы, словно хищная птица тут же метнулась к поясу рабочей робы. К тому самому месту, где обычно висел магнитный служебный ключ. Но ключа там, разумеется, уже не было. Чужие, чудовищно быстрые пальцы ощупали пустую ткань оттопыренного кармана и, не найдя желаемого, сразу оборвали поиски, мгновенно вернувшись к манипуляциям над замком браслета.

Медикатор Сейн хладнокровно, одним точным движением аугметического скальпеля распорола толстый рукав моей рабочей робы до самого плеча. Зрелище было омерзительным. Пульсирующая чёрная полоса под кожей уже достигла локтевого сгиба и явно не собиралась останавливаться.

Медицинский сервочереп подплыл вплотную. Он пронзил мою руку широким, сканирующим зелёным лучом. Выше, прямо над бронестеклом капсулы, стремительно развернулось детальное трёхмерное голографическое изображение моих костей, сокращающихся мышц и узлов нервной системы.

— Итак, что мы имеем, — сухо прокомментировала Сейн, вглядываясь в проекцию. — Посторонняя агрессивная биологическая ткань полностью обвила его собственный срединный нерв уже в двух узловых местах. У запястья толщина лозы составляет около одного миллиметра. Возле локтя ствол тоньше, но сам электрический управляющий сигнал заражения, я это отчетливо вижу, уходит значительно выше физической, видимой границы нити.

— Если я прямо сейчас отсеку его руку у плеча мономолекулярным клинком? — Крей уже положил ладонь на эфес. В его голосе не было ни капли злобы, только пугающий прагматизм.

— Сначала мы уложим пациента в капсулу и тщательно проверим чистоту его плечевого сплетения, инквизитор, — осадила его Сейн, даже не моргнув. — Превентивная ампутация наобум, без точного понимания верхней границы заражения, может дать нам на выходе мёртвого от болевого шока человека и абсолютно живую ксено-ткань, ползущую в его обрубке.

— Вы забываетесь, медик. Мне абсолютно не нужен живой и здоровый пациент Вейр. Мне нужна немедленно остановленная и изолированная биоформа.

— В таком случае, дознаватель, настоятельно прошу вас не мешать мне диагностировать, где именно заканчивается эта ваша драгоценная биоформа, чтобы вы могли рубить не вслепую.

Сейн говорила быстро, не тратя время на вежливость. Она прерывала лишь те бессмысленные действия окружения, которые могли прикончить меня раньше времени. Точными пальцами она ловко закрепила липкие сенсорные датчики телеметрии на моей потной груди и ледяной шее.

— Марш в капсулу, Вейр. Живо, — скомандовала Мейн, указывая на прозрачный гроб.

— Я ещё могу стоять на ногах, — сквозь зубы выдавил я, борясь с тошнотворным чувством онемения в боку.

— Если вы внезапно потеряете сознание от болевого спазма и упадёте на настил, этим бравым красным ребятам придётся ловить вас голыми руками, — отрезала Сейн. — Не заставляйте их в панике выбирать между вашим телом и нажатием на гашетку огнемёта. Ложитесь.

У меня не было сил спорить. Я тяжело опустился на узкую, холодную койку. Медики сноровисто, заученными движениями затянули широкие брезентовые ремни, зафиксировав мои ноги, бёдра и грудь. Правое, заражённое плечо придавили массивной пластиной к койке, а предплечье заботливо уложили в специальный, анатомический металлический жёлоб. Сверху над бьющейся в конвульсиях правой кистью закрыли локальный прозрачный кожух.

Едва кожух зафиксировался, как моя правая рука, словно обладая собственным зрением, начала с маниакальной тщательностью, вслепую ощупывать и изучать эти новые крепления. Сначала пальцы уверенно нашли шершавый, срезанный край брезентового ремня, оценив его натяжение. Затем плавно, безошибочно скользнули прямо к потайной защёлке прозрачного защитного кожуха.

Сейн, наблюдая за этой жутковатой пантомимой, прищурилась.

— Вейр. Посмотрите на свои пальцы. Вы сами когда-нибудь пользовались осознанно именно такой конкретной системой фиксации замков?

— Нет. Никогда в жизни, — сглотнув, ответил я. — Но эти магнитно-пружинные замки инженерно очень похожи на старые защитные кожухи высоковольтных реакторных шкафов первого поколения. Их схема сборки идентична.

— Каков вывод? Значит, инфицированная конечность активно применяет ваш старый, заученный профессиональный порядок действий к абсолютно новому, незнакомому механизму. Способность к экстраполяции опыта.

— Да. Она учится на ходу на том, что есть в моей голове, — подтвердил я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Сейн не стала задавать других вопросов и с силой захлопнула основную крышку капсулы. По всему периметру бронестекла с угрожающим металлическим лязгом сработали герметичные замки-задвижки, отрезав меня от остального мира. Внутри гулко заработал фильтр жизнеобеспечения.

Рааль, шаркая ногами, подошёл почти вплотную к изголовью моей новой прозрачной тюрьмы. Красный охранник, неотступно, как тень, занял позицию прямо у него за спиной, вновь уперев тяжёлый ствол лазган-винтовки в позвоночник чародея.

— Я обязан проверить наличие прямой двухсторонней когнитивной связи между двигательной областью коры мозга субъекта и этой чужеродной, прорастающей тканью, — сиплым голосом профессионального палача огласил намерения псайкер, положив руку на стекло прямо над моим лицом. — Обещаю, в личные, глубокие воспоминания и эмоции я намеренно, без острой необходимости входить не буду. Только сенсорика.

Прикованный к койке я криво усмехнулся, глядя на его искажённое лицо через броню стекла.

— А ненамеренно, колдун?

— Крей сожжёт мне позвоночник из пистолета значительно раньше, чем я успею причинить вашей искалеченной психике хоть какой-то серьёзный вред, — обнажив желтые зубы криво усмехнулся Рааль.

Красный штурмовик за его спиной, словно в подтверждение этих слов, даже не шелохнулся. Ствол лазган-винтовки по-прежнему смотрел точно в основание черепа псайкера, выцеливая мозг.

Рааль медленно закрыл свой единственный живой слезящийся глаз и с силой вдавил дрожащие пальцы в металлический обруч, вживленный в череп.

В следующее мгновение мой затылок прошило тупым ледяным давлением. Словно под черепную коробку загнали толстую иглу для взятия пункции. Дыхание перехватило. В ту же секунду чёрные, пульсирующие полосы, разбежавшиеся по предплечью до самого локтя, синхронно и резко сократились. Поражённые заразой пальцы, до этого маниакально скребущие застёжки капсулы, мгновенно замерли, парализованные чужой волей.

По изъеденному кислотными язвами краю пласталевого протеза Рааля медленно поползла густая тёмная кровь, пачкая воротник его робы.

— Прямая открытая связь с основным мыслящим очагом есть, — не размыкая сухих губ, глухо произнёс псайкер. Голос его скрипел, как заржавевшие петли. — И эта архитектура проходит непосредственно через центральную нервную систему пациента. Он — живой ретранслятор.

Старший медикатор Сейн равнодушно кивнула, отщёлкнула тумблер на диагностическом пульте и склонилась над стеклом капсулы.

— Слушай меня внимательно, Вейр, — приказала она. — Сейчас ты должен представить... просто визуализировать в голове, что с силой сжимаешь правую кисть в кулак. Только представь. Но ни в коем случае не пытайся реально двинуть мышцами.

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Отгоняя тошноту я сглотнул вязкую слюну и попытался сосредоточился. Я восстановил в памяти нашу привычную ежедневную рутину перед выходом на смену. Тот самый момент, когда натягиваешь толстую резиновую перчатку и жёстко сжимаешь кулак, проверяя плотность прилегания материала. Просто подумал об этом усилии.

Запертая в металлическом жёлобе правая кисть, хрустя суставами, сжалась в стальной кулак за долю секунды до того, как мой собственный мозг успел отправить туда физиологический приказ напрячь мышцы. Тело мгновенно покрылось липким потом от мысли, что собственное тело подчинялось не мне.

— А теперь, — монотонно продолжила Сейн, не отрывая взгляда от зелёных графиков на мониторе, — открой ладонь. Расслабь пальцы. Исключительно в воображении.

Я подчинился. Пальцы с готовностью разогнулись, выпрямляясь до боли в сухожилиях.

Сейн скрестила аугметические пальцы на груди, сравнивая два синусоидальных сигнала на экране.

— Нейро-моторная команда зарождается в двигательной области коры его головного мозга. Однако, — она обвела красным маркером пик на графике, — эта чужеродная ксеносная ткань перехватывает импульс и принимает форму раньше, чем сигнал по нервам доходит до самих человеческих мышц. Она паразитирует на намерении.

— Эта дрянь читает мои мысли? — хрипло выдавил я, чувствуя, как внутри разрастается холодная паника.

— Отрицательно, — тяжело дыша, ответил Рааль. Он вытирал кровь с подбородка грязным рукавом. — Я чувствую в ней только отголосок намерения физического движения. Содержания ваших мыслей, страхов или воспоминаний там нет. Для такого сложного симбиоза у этой слепой биомассы пока не хватает пропускной способности связи.

— Пока? — я ухватился за это слово, как утопающий за соломинку.

— Проникновение нейронных корней в ваш спинной мозг усиливается с каждой минутой, — констатировал псайкер.

Инквизитор Крей, до этого момента изображавший мебельную статую, резко ожил. Он вдавил кнопку закрытого тактического канала связи на воротнике.

— Огневая группа. Модуль карантина номер четыре подготовить к тотальной прометиевой очистке изнутри. Ждать команды на запал.

Сейн, никак не комментируя приказ о моём возможном скором сожжении, методично сняла крышку с внутреннего щитка управления моей капсулы. Запустив внутрь механические щупы, она грубо вырвала тут же заискрившийся блок центральных предохранителей. Внутренние спасительные клавиши экстренного открытия, вызова дежурного медика и ручной регулировки подачи кислородной смеси мгновенно погасли. Гудящий угольный фильтр продолжил закачивать воздух, но теперь исключительно после команды с внешнего пульта.

— Готово, — Сейн бросила обугленные куски блока в лоток. — Теперь внутри его персонального гроба нет ни единого органа управления, который заражённая рука могла бы нажать для саботажа. Если ритм дыхания или речевой аппарат перестанут подчиняться разуму Вейра, я зафиксирую это по датчикам и сообщу первой.

Крей коротко кивнул, подтверждая циничные условия игры, и начал диктовать шифрованный доклад начальству.

Лорд-Инквизитор Ливия Кастор соизволила появиться на ярусе лишь четверть часа спустя.

Я узнал её спокойный, лишённый всяких человеческих модуляций голос значительно раньше, чем с негромким шипением пневматики разошлись створки гермодвери отсека.

— Оружие держать наведённым на биоцель. Гражданку Нарн немедленно пропустить за линию второго бронестекла.

Красные штурмовики беззвучно расступились, освобождая проход.

Она вошла первой. Женщина, принёсшая смерть в мой родной мир. Ей было около пятидесяти стандартных лет, но выглядела она так, словно несла на своих плечах тяжесть каталки с тысячами трупов. Короткие, жёсткие чёрные волосы густо поседели у висков. Её левый глаз заменял массивный, угольно-чёрный аугметический объектив, уходивший глубоко в череп. Под краями тяжёлого, пропылённого чёрного плаща тускло поблёскивала наборная панцирная броня. На груди на тяжелой цепи висела массивная стальная розетта Ордо Экзекутус — символ абсолютной, никем не оспариваемой власти. На широком армейском поясе покоился древний потёртый болт-пистолет и закрытый свинцовым кожухом ксеносный анализатор. Обе её перчатки из чёрной кожи были сплошь покрыты мелкими, страшными следами старых химических и кислотных ожогов.

У её правого плеча, тихо стрекоча антигравом, плыл персональный архивный сервочереп. Его кроваво-красная линза ощупывала присутствующих людей как инвентарь. Из нижней части отполированного костяного корпуса выступал сложный голографический проектор, а хриплая вокс-решетка монотонно повторяла приказы инквизитора на защищённых тактических частотах.

Крей мгновенно вытянулся в струну и начал чеканить доклад: состояние корабельных магистралей, степень моего заражения, результаты ментальной проверки. Кастор даже не моргнула. Она выслушала его, не перебив ни единым словом. Затем Экзатор-Лем вывалил на неё сухие данные телеметрических сканеров шкафа. Рааль виновато озвучил границу своего жалкого слияния с тварью. Сейн завершила этот парад протоколов сводкой о моём прерывистом дыхании и скачущей нервной активности.

И только после того, как все винтики этой машины отчитались, Лорд-Инквизитор медленно подошла вплотную к стеклу моей капсулы.

— Марк Вейр. Старший реакторный мастер, — произнесла она, глядя на меня своим единственным, усталым человеческим глазом. — Вывезен с поверхности обречённой планеты Кардон-9 согласно мобилизационному распоряжению Адептус Механикус. Десять лет назад именно я зачитывала с орбиты приказ об экстерминатусе вашего гибнущего мира.

— Я помню этот блядский голос, — процедил я, глядя прямо в её чёрный объектив.

Кастор даже не пошевелилась. Такой выдержке можно было только позавидовать. Ни в позе, ни во взгляде, ни в жесте не выдав в ответ на мой выпад ни гнева, ни укора.

— Очень хорошо, мастер Вейр. В таком случае, мне не придется тратить свое драгоценное время на бессмысленные объяснения того, почему сегодня я не стану обещать вам чудесное исцеление. Мы с вами прекрасно понимаем цену выживания.

В этот момент за вторым дальним бронестеклом отсека появилась Селла.

На ней было застиранное грубое рабочее платье из парусины и мешковатый серый карантинный плащ, выданный охраной. Волосы её ещё оставались влажными, слипшимися после двенадцатичасовой смены в корабельной прачечной. Старый уродливый химический ожог на тонкой шее багрово выделялся над высоким воротником. Она остановилась, тяжело дыша. Её взгляд тут же отыскал меня. Увидев стягивающие грудь ремни, наглухо запертый прозрачный кожух над моей прикованной правой рукой и ветвящиеся чёрные линии, ползущие под бледной кожей, Селла смертельно побледнела. Все человеческие краски ушли с её лица, оставив лишь серый пепел усталости. Но она не отвернулась и не отступила. Медленно преодолевая ужас, она подошла к жёлтой запретной черте, нанесённой на пол. Она сильно, до белых костяшек, прижала обе ладони к своему животу, чтобы штурмовики не заметили, как у неё трясутся руки.

Кастор, не оборачиваясь, властно щёлкнула тумблером, включая двусторонний вокс-канал между разделёнными герметичными помещениями.

— Гражданка Нарн отныне будет присутствовать при нашем брифинге, — сухо огласила инквизитор. — Она десять лет делит один жилой блок с инфицированным объектом. И именно она несёт юридическую ответственность за выживание несовершеннолетней Миры Нарн. Скрывать от неё истинный характер биологической угрозы поздно, абсолютно глупо и нецелесообразно.

Селла, услышав это, едва заметно обречённо кивнула. Она подошла вплотную к стеклу.

— Сначала скажите мне… — голос её дрожал, но она заставила себя смотреть мне прямо в глаза, минуя чёрную заразу. — Марк, ты меня узнаешь?

— Узнаю, Селла. Пока здесь только я, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она прерывисто выдохнула, словно сбросила с плеч мешок с углем.

— Тебе больно? — спросила она.

— Сейчас... терпимо. Онемело, как после обморожения.

— Хорошо. Это самое главное. Держись, слышишь? — Селла перевела жёсткий взгляд на профиль Ливии Кастор. — Теперь говорите все остальное, госпожа Инквизитор. Рубите правду.

Кастор медленно подняла два пальца в кожаной перчатке. Повинуясь этому беззвучному жесту, архивный сервочереп послушно погасил сканирующую красную линзу, загудел кулерами и развернул прямо над металлическим столом объёмную, детальную голографическую карту всех палуб «Долга Терры».

На призрачных ярусах корабля начали зажигаться пульсирующие жёлтые отметки.

— Первое официально зафиксированное исчезновение, которое мы только теперь, получив новые данные, можем напрямую связать с этой невидимой биоформой, произошло спустя ровно одиннадцать дней после нашего поспешного выхода с орбиты Кардона, — голос Кастор был лишён интонаций, словно она читала накладную. — Бесследно пропал одинокий мусорщик из малого грузового трюма. Через месяц после этого инцидента, в слепом сточном колодце третьей насосной станции, патруль нашел странный, кальцифицированный органический нарост. Изъятый образец тогда молча сожгли прометием, классифицировав, как возможную нежизнеспособную тиранидскую спору. Прямой следственной связи между этими двумя событиями аналитики не установили.

На голограмме, словно метастазы, начали стремительно вспыхивать новые жёлтые маркёры: перечёркнутые сточные шахты, магистрали вентиляции, заброшенные грузовые палубы нижнего кольца, резервные водяные сборники Механикус.

— В течение последующих десяти лет полёта в этих холодных пустотах бесследно исчезли сто сорок три человека, — продолжила инквизитор, и от этих сухих цифр повеяло могильным холодом. — Разумеется, не все они стали биологической пищей для этой растущей твари. На колониальном корабле такого размера ежедневно хватает бытовых убийств, промышленных аварий и самовольных переходов между секторами. Однако, — она выдержала профессиональную паузу, — обезображенные останки двадцати восьми членов экипажа были обнаружены в непосредственной близости от скрытых очагов заражения. Мягкие мышечные ткани с трупов были тщательно, методично удалены, а кости — добела очищены желудочной кислотой неясного происхождения.

Селла вздрогнула и перевела затравленный взгляд на светящуюся карту, где жёлтые точки складывались в зловещий узор.

— Ваши красные цепные псы несколько раз наглухо закрывали наши жилые палубы, — с горечью, сквозь зубы бросила она. — Выгоняли нас на холод, а патрульные говорили, что ищут чёрную техническую плесень в системах рециркуляции.

— Мы преднамеренно лгали, гражданка, — без тени раскаяния, абсолютно спокойно, не моргнув окуляром ответила Кастор. — Исключительно для того, чтобы не спровоцировать кровавую давку и массовое бегство тысяч запаниковавших людей из герметичных жилых секций. Паника убила бы больше. Каждую новую находку слизи мы ошибочно классифицировали, как новый изолированный микро-очаг. Оторванные отростки банально не сохраняли признаков активности после ампутации и огня. Взятые генетические пробы постоянно отличались по степени клеточного развития. Аналитическое ядро решило, что на борт ветром занесло несколько спящих разрозненных спор.

Архивный сервочереп тонко пискнул, и на голограмме все сто сорок три жёлтые точки внезапно соединились тончайшими пульсирующими красными линиями. Они выстроили кровеносную систему монстра, обнимающего реактор.

— Мы критически ошиблись, — признала Кастор, и в её голосе зазвенела сталь. — Перед нами не плесень. Перед нами — единая, чудовищная распределённая биоформа. Огромный спрут. Её нервная ткань методично, годами прорастает по стокам, вентиляционным коробам, техническим пустотам обшивки и высоковольтным кабельным каналам, питаясь теплом. Отдельные, малые её участки способны впадать в анабиоз и почти никак не проявлять себя. Но где-то внизу находится Основной Очаг. Узел, который координирует эти щупальца на огромном расстоянии, собирая данные и планируя экспансию.

— Как эта гниль вообще попала на корабль? — спросил я, чувствуя, как чёрная нить под кожей начинает ритмично, в такт пульсу, сокращаться, будто вслушиваясь в разговор.

— Прилетела с вашего мёртвого дома. С Кардона, — отчеканила Ливия Кастор. — Образцы ткани, изъятые сегодня Экзатор-Лемом из вашего узла Каппа-17, несут абсолютно те же самые мутационные генетические маркёры, что и куски плоти, найденные нами десять лет назад в заражённом терминале эвакуации Кассиана. Либо скрытый культ генокрадов намеренно вырастил эту ползучую, неприметную биоформу специально для инфильтрации на улетающие колониальные суда… либо она эволюционировала сама и кардинально изменила свою структуру уже здесь, прячась от холода во время долгого перелета. Точно установить причину мы уже не сможем.

Она обвела нас мёртвым, аугметическим взглядом.

— Зато её истинное назначение предельно ясно. Жрать нас по кускам, пока от корабля не останется пустая скорлупа.

Голографическая проекция над столом вздрогнула, пошла рябью и сменилась объёмным, вращающимся изображением планеты Гелвесса — нашей конечной цели, рая обетованного. Рядом тонкой зелёной нитью пролёг расчетный маршрут «Долга Терры».

— Биоформа никогда не собиралась захватывать «Долг Терры» в пути, — сухо, точно гвоздь вбивая каждое слово, продолжила Кастор. — Прямолинейный штурм был бы для неё самоубийством. Полмиллиона обозлённых людей в трюмах, хорошо вооруженный корабельный экипаж, сотни слоев герметичных адамантиевых переборок и группы зачистки, патрулирующие ярусы. Всё это сделало бы открытое силовое нападение бессмысленным расходом биомассы. Эта тварь умна. Она ждала высадки.

Кастор указала на зелёный шар Гелвессы.

— На поверхности этой планеты нас ждут. Там нас распечатают. Всех наших несчастных, истощённых колонистов немедленно распределят по новым, неохраняемым поселениям, загонят в рудники, распределят по огромным водным станциям и продовольственным складам. Культу было бы достаточно всего десятка инфицированных заражённых семей, чтобы эта раковая опухоль начала бесконтрольно расти и пожирать новую планету изнутри.

Селла в ужасе приблизилась к стеклу ещё на полшага. Губы её побелели.

— Вы хотите сказать… значит, это чудовище десять долгих лет просто путешествовало вместе с нами в одной банке? И просто ждало, когда мы сами, своими руками, откроем двери?

— Именно так.

— Но чем… чем оно питалось всё это время? Десять лет!

— Органическими белковыми отходами жизнедеятельности в технических ваннах, содержимым ваших сточных линий и теми одинокими людьми, которых она могла тихо забрать во тьме без риска поднять общекорабельную тревогу, — ровно ответила Кастор, не отводя взгляда. — Ей абсолютно не требовался быстрый, агрессивный рост. Ей требовалось выжить и не быть найденной моими ищейками.

Экзатор-Лем, чьи процессоры закончили анализировать данные, бесцеремонно вклинился в разговор по общему каналу, его вокализатор противно затрещал:

— Дополняю, госпожа инквизитор. Силовые кабели магистралей не служат этой ткани источником питательной энергии. Высоковольтные каналы дают ей исключительно экранированный, защищённый электромагнитным фоном маршрут для передвижения плоти сквозь корабль. Нервные волокна примитивно чувствуют сильное электрическое поле. Они способны вызвать слабую биологическую помеху, короткое замыкание на контакте, чтобы расплавить себе проход. Но самостоятельно осознать сложную архитектуру реактора они не могут. Их интеллект узкоспециализирован.

Кастор медленно указала чёрным пальцем на голографическое изображение моей прикованной руки, где био-сигналы бились в красной зоне.

— И именно поэтому, чтобы выжить после контакта, этой твари остро понадобился Марк Вейр.

Селла вздрогнула и не отводила от меня заплаканных глаз.

— Но почему именно он? Вас тут сотни тысяч.

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Потому что её зонд-волокно находилось в засаде у ручного разъединителя восемнадцатой магистрали, — объяснила инквизитор. — Марк просто подошёл ближе остальных, коснулся рычага и не бросил работу после факта заражения. Но главное — его инженерная профессия сделала его нейроны невероятно лакомой и полезной добычей. Через его мозг биоформа прямо сейчас получает прямой бесплатный доступ к отточенным человеческим двигательным навыкам. Прямо сейчас она учится, как нужно открывать сложный машинный замок, как правильно брать в руки инструмент, под каким углом переводить рычаг, как набирать нужную последовательность цифровых клавиш на пульте. Она использует его мышечную память, как уникальную в своём роде библиотеку.

— То есть эта тварь… она знает, о чём он думает? — голос Селлы дрогнул, она посмотрела на Иерона Рааля, ища хоть какой-нибудь поддержки или утешения.

Но псайкер ответил ей с безжалостной откровенностью:

— Не сами мысли, женщина. Я чувствую искажённое намерение к движению. Пока ваш Марк ещё только собирается, мозг его только планирует выполнить какое-то действие — чужая, вросшая в него ткань уже перехватывает этот нейронный приказ и может использовать его сведённые мышцы раньше, чем он сам поймёт, что произошло.

Селла, не сдержавшись, прижалась лицом к холодному бронестеклу прямо напротив моего лица и положила на него свою загрубевшую от работы с щёлочью ладонь.

Из отчаянного желания почувствовать хоть каплю тепла я инстинктивно попытался поднять здоровую руку, чтобы накрыть её пальцы через двойную преграду. Грубый брезентовый ремень впился в грудь, позволяя мне лишь едва-едва согнуть локоть.

Но моя правая инфицированная кисть, запертая внутри прозрачного хирургического кожуха, дёрнулась первой. Она каким-то резким, садистским рывком подалась вперёд, лязгнув металлом браслета, и слепо ударила пальцами в поверхность кожуха — точно в направлении ладони Селлы. Словно издеваясь над моим бессилием.

Старший медикатор Сейн, чьи глаза ни на секунду не отрывались от телеметрии, сухим тоном немедленно констатировала факт:

— Отмечаю аномалию. Паразитный нервный импульс в заражённой правой конечности появился на сорок миллисекунд до официального, сознательного сокращения мышц здоровой руки пациента.

Селла вздрогнула, но не убрала ладонь от стекла. Она смотрела на дёргающиеся чёрные пальцы.

— Он… он же просто хотел коснуться меня? — тихо, с надрывом спросила она у пустоты.

— Да, — сиплым шёпотом подтвердил Рааль. Он стоял, опустив голову. — Это был искренний порыв. Но биоформа грубо и жадно забрала это движение себе.

Я откинул голову на жёсткую подушку. В горле стоял ком.

— Госпожа Кастор, — выдавил я, глядя в потолок капсулы. — Объясните мне одно. Зачем ей понадобился именно голос Ники? Зачем эта гниль говорит со мной голосом моей мёртвой дочери?

Кастор медленно, с достоинством опустила руку. Голограмма корабля погасла. В полумраке отсека осталось висеть лишь призрачное пульсирующее изображение старого мигающего люмена и схема моих нервных сигналов.

— Психология, мастер Вейр. Физиология травмы. Вы сами ещё на Кардоне прочно связали свет с образом вашей дочери задолго до этого полёта, — инквизитор говорила ровно, но каждое слово било наотмашь. — Ваша дочь панически боялась темноты. Вы, как отец и инженер, утешали её, обещали чинить перегоревшие лампы и всегда возвращаться домой, пока горит свет. Это глубочайший, базовый нейронный импринт. Теперь, когда этой слепой биоформе кровь из носу требуется включить свет или заставить вас совершить физическое действие возле электрической системы, она не диктует вам приказы. Она просто использует для мотивации самый сильный, самый болезненный, эмоционально заряженный образ из вашей памяти. Голос ребенка вызывает у вас инстинктивное отцовское желание немедленно исправить поломку, включить свет или защитить Нику. Вы бросаетесь на помощь. А потом паразит просто перехватывает ваше движение у пульта.

— Значит… оно не сожрало её душу на Кардоне? Она… она не понимает Нику? — мой голос сорвался, я почувствовал, как по щеке предательски поползла непрошеная слеза, которую я в этой ситуации никак не мог скрыть.

— Разумеется, нет, Вейр. Не ищите мистики там, где работает хищник. Она тупо, как магнитофон, использует вырезанную аудиозапись из вашей же травмированной памяти. Это не ваша дочь, это не её сознание, и уж точно не её душа в варпе. Это просто синтетический набор звуков, который гарантированно вызывает у вас нужную гормональную и мышечную реакцию. Кнопка «пуск», если хотите.

Селла закрыла глаза. Я видел, как дрожат её ресницы. На несколько секунд она словно выпала из реальности, собирая себя по кускам.

— Марк… — она открыла глаза, и в них плескалась сталь. — Ты слышишь её. Прямо сейчас? Она говорит с тобой?

— Нет, Селла. Сейчас тихо, — ответил я, стараясь дышать ровно.

— Если услышишь… — её голос стал жёсткими, почти командным. — Не смей ей отвечать. Слышишь меня? Заткни уши, прикуси язык, но не отвечай! Даже если эта мразь скажет тебе то, что могли знать только вы вдвоем с Никой.

— Я… я постараюсь.

— Не обещай мне больше, чем сможешь выдержать, Марк. Просто не отвечай, — отрезала она.

Инквизитор Ливия Кастор, милостиво выждав, пока мы закончим, продолжила брифинг:

— После того, как вы с Драксом вскрыли и повредили магистраль Каппа-17, биоформа безошибочно поняла, что её много лет надёжно скрываемая сеть окончательно обнаружена. Мы уже начали отсекать силовые линии и беспощадно выжигать огнемётами её найденные ответвления. Тихий и безопасный путь до Гелвессы оказался под угрозой полномасштабного срыва. Поэтому тварь мгновенно отказалась от доктрины скрытого ожидания и перешла к активному, немедленному действию.

Архивный сервочереп снова пискнул, и над столом вспыхнули красным линии Каппа-17, Каппа-18 и плотные гроздья нижних жилых палуб.

— Она отчаянно пыталась сохранить свой доступ к работающим системам энергоснабжения, чтобы контролировать вентиляцию, — объяснила инквизитор. — Но когда вы, Марк, совершили разрыв и отсекли сразу две линии, её сеть потеряла критическую часть маршрутов. Теперь её ослепший, взбешенный основной очаг слепо ищет абсолютно любой другой путь к скоплению людей. Если эта ткань прорвётся внутрь центрального жилого кольца, она получит всё: запасы воды, климатическую вентиляцию, тёплые, нагретые дыханием помещения и, главное, десятки тысяч беспомощных тел спящих колонистов. Там она сможет создать и воспитать полноценный тиранидский выводок значительно раньше, чем мы успеем заварить и изолировать все палубы.

— И если это произойдёт… вы что же, сожжёте жилые секции? Прямо со всеми людьми внутри?! — голос Селлы не дрогнул, она смотрела инквизитору прямо в глаза.

Кастор не стала играть в благородство и смягчать удар.

— Если биоформа массово прорвется туда, и мои группы зачистки математически не смогут остановить скорость её распространения… да, гражданка. Мы полностью сожжём четыре нижние палубы.

— Моя Мира прямо сейчас работает на насосах в станции очистки воды, — тихо, но отчётливо сказала Селла.

— Я прекрасно об этом осведомлена. Именно поэтому магистраль Каппа-16 до сих пор продолжает питать ваши насосы жизнеобеспечения. Инквизитор Крей не получил от меня санкции на полное радикальное уничтожение этого блока только потому, что мастер Вейр и реакторная служба сохраняют для нас тонкий, но рабочий вариант локализации.

Селла медленно перевела взгляд от инквизитора на меня, распятого в прозрачном саркофаге.

— И ты, как всегда, Марк, опять оказался в самом центре. Возле главного выключателя.

— Извини, милая. Вот такая у меня дерьмовая работа, — криво усмехнулся я.

— Дома ты всё равно не мастер, а просто Марк, — она попыталась улыбнуться. Улыбка получилась слабой, надломленной, но Селлы голос остался тёплым, согревающим, как уютный старый плед.

Инквизитор Кастор молча развернулась, властно щёлкнула тумблером на пульте и дала нам ровно пять минут приватного времени без общего орущего канала связи. Разумеется, Крей, Сейн и все остальные красномундирники прекрасно слышали каждое наше слово через скрытую контрольную аудиозапись. Но они, по крайней мере, тактично не вмешивались.

— Мира вообще знает, что тут происходит? — спросил я, чувствуя, как ноет плечо под ремнём.

— Нет, не всё. Ей официально сказали про крупную техническую аварию на ярусе и про жёсткую проверку медиков на токсины, — Селла покачала головой. — Я не стала врать ей больше необходимого уставного минимума. Она осталась на своем рабочем посту.

— Правильно. Там она нужнее.

— Не говори так, Марк. Не говори так, будто ты сам приказал и отправил её туда на убой, — огрызнулась Селла. — Это я её попросила. Она согласилась, потому что чистая вода сейчас нужна людям, чтобы не началась паника.

Она медленно, с нежностью, о которой я забыл за долгие годы, провела дрожащими пальцами по толстому бронестеклу, точно напротив моего лица.

— Марк… ты вернёшься к нам?

Я посмотрел на свою почерневшую руку, на датчики Сейн, на лицо Крея за стеклом.

— Я не знаю, Селла. Не уверен...

— Хорошо. Так, по крайней мере, честнее.

— Если эта ментальная связь с тварью усилится ещё больше, Крей просто сожжёт меня заживо вместе с этим пластиковым гробом. Таков протокол.

Её пальцы резко остановились.

— Знаешь, я всё поняла ещё до этих пафосных объяснений инквизитора, — глухо сказала она. — Я не дура. Псы Инквизиции не ставят двух верзил со взведёнными огнемётами возле человека, которого собираются просто вылечить и выписать домой на выходные.

— Селла, послушай…

— Нет, это ты меня не перебивай и не вздумай утешать! Просто слушай, пока есть время! — её глаза гневно сверкнули, голос сорвался на шипение. — Если эти мясники смогут остановить заражение. Если ты выживешь. Вернись домой! Вернись. С рукой или без неё. Без ног, на инвалидной грави-платформе, обвешанный трубками и аппаратами, каким угодно уродом. Только, умоляю тебя, вернись собой! Не отдавай ей голову!

— Селла… Тебе просто сейчас, в эту минуту, кажется, что ты сможешь всё это вынести. Жизнь с калекой…

— Я десять долгих лет спала рядом с тобой, ловя твоё дыхание, — голос Селлы внезапно утратил дрожь и зазвенел холодной сталью. — Десять лет я ждала, пока ты наконец научишься не называть меня ночью именем своей мёртвой жены. Не смей решать за меня, Марк. Не строй из себя мученика.

Она ударила кулаком по бронестеклу. Глухой звук потонул в гуле вентиляторов.

— Скажи мне это нормально. Глядя в глаза.

Я тяжело сглотнул. В горле пересохло так, словно я наглотался медной стружки.

— Если я останусь собой, Селла. И если смогу стоять на ногах… я вернусь домой. Обещаю.

Она коротко, по-солдатски кивнула, принимая эту клятву.

— Вот и славно. А теперь запиши Мире сообщение.

— Что мне ей сказать? Что я застрял в стеклянной колбе в компании инквизитора?

— Только не неси эту уставную чушь про то, чтобы она была сильной, служила Императору или заботилась о матери. Она и без твоих соплей это прекрасно знает. Мы живём на дне этого корыта. Скажи ей что-нибудь настоящее. Своё.

Я невесело улыбнулся.

— Девочка давно и всухую обыгрывает меня в «Снабжение улья».

— Вот именно, старый ты упрямец. Возьми и наконец-то признай это вслух.

На сей раз Селла действительно улыбнулась. По-настоящему. И от этой усталой, измученной улыбки мне захотелось выть, колотясь головой о стенки капсулы.

Ливия Кастор, не проявляя ни капли раздражения, щёлкнула тумблером, включая общую трансляцию.

— Запись сообщения санкционирую, — бесстрастно произнесла она. — Мой архивный сервочереп автоматически удалит из аудиодорожки любые секретные сведения, касающиеся расположения карантинных постов и реакторных схем. Остальной бытовой текст останется без цензуры и правки.

Сервочереп подплыл к решетке динамика, его линза мигнула зелёным маркёром записи. Я набрал в грудь отфильтрованный, стерильный воздух и начал говорить. Собственный голос казался мне чужим. Я надиктовал Мире, что третий компенсационный клапан на её насосе категорически нельзя бить ключом по корпусу, иначе сорвёт резьбу. Официально, под запись Инквизиции, признал, что последние пять партий в настолку она выиграла абсолютно честно, а не из-за моих поддавков. Строго попросил её не бросать смену ни при каких слухах и напомнил, чтобы она обязательно съела свой паёк грибной пасты сама, а не меняла его на технический спирт для протирки контактов.

Селла стояла у черты и слушала каждое моё слово, впитывая их, но при этом не проронила ни единой слезы. Перед самым уходом она сделала шаг вперёд и снова приложила ладонь к бронестеклу. Моя инфицированная рука внутри кожуха мгновенно, с хищным лязгом рванулась навстречу этому теплу. Прочные кожаные ремни скрипнули, крепко удерживая плечо и защищая от удара. Я, стиснув зубы от напряжения, медленно поднял левую здоровую руку ровно настолько, насколько позволяла жёсткая фиксация локтя.

Между нашими ладонями оставались два непробиваемых слоя армированного стекла, холодный воздух карантинного отсека и приговор Ордо Ксенос.

— Я приду к тебе ещё, Марк, — твёрдо пообещала Селла, отрывая руку от преграды.

Кастор ответила ей раньше, чем я успел открыть рот:

— Новых встреч не будет, гражданка Нарн. Любая острая эмоциональная реакция пациента немедленно стимулирует выброс гормонов, что напрямую питает и усиливает ментальную связь биоформы с носителем. Доступ закрыт навсегда.

Селла с нескрываемым презрением посмотрела на женщину в чёрной броне.

— В таком случае, инквизитор, проследите за тем, чтобы сохранить его голос для Миры.

— Сохраню. Я дала слово.

Инквизитор лично вывела Селлу за гермодверь, отсекая меня от прошлой жизни гулким ударом стальных створок.

Как только сработали магнитные замки, эфир взорвался. Дракс запросил общий приоритетный канал с такой яростью, что динамики захрипели.

Прямо над столом, где быстро сдвинули тактические карты Инквизиции, развернулась пожелтевшая от времени сканированная схема нашей старой резервной магистрали Б-17.

— Слушайте сюда, — проскрежетал начальник службы, его голос был пронизан паникой, которую он пытался задавить профессионализмом. — Ровно после того, как Марк произвёл обесточивание Каппы-17 и Каппы-18… на этой мёртвой ветке внезапно появился переменный ток. Я только что засёк наводку. Сначала это было жалкие семь вольт. Сейчас мультиметр выдаёт двадцать три. Линия Б-17 вообще не имеет физического соединения с нашей общей распределительной шиной уже тридцать восемь лет!

Экзатор-Лем, маниакально защёлкав разъёмами мехадендритов, напрямую внедрился в корабельный архив.

— Физический источник электрического возбуждения находится глубоко внизу, со стороны нижнего аварийного насосного помещения, — механически доложил магос. — Штатного, предусмотренного проектом аккумулятора или автономного генератора в той заброшенной части схемы не существует в природе.

Рааль, привалившись спиной к стене у моей капсулы, застонал и вцепился скрюченными пальцами в свой нейро-обруч.

— Основной Очаг там, внизу… — прохрипел псайкер. Из его носа потянулась тонкая нить крови. — После вашей… трогательной беседы с женщиной, ментальное давление внутри сети резко скачкообразно изменилось. Эта гниющая плоть больше не прячется. Ткань готовится к марш-броску.

ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Кастор без промедления развернула над столом голограмму всего жилого кольца, наложив на неё маршрут ожившей магистрали.

— Б-17 проходит транзитом по бронированным желобам прямо к палубам со сто семьдесят четвертой по сто восемьдесят девятую, — отчеканила она, указывая на мерцающие сектора. — Это ульи. Спальные блоки чернорабочих, два смежных инфекционных отделения лазарета, детский распределительный сектор и станция первичной очистки воды.

— Около девяноста тысяч гражданских единиц, загнанных в узкие коридоры, — мрачно добавил Крей, взвешивая в уме необходимое количество очистительного прометия.

Инквизитор повернулась к моей капсуле.

— Мы только что обнаружили запасной пожарный путь, который эта хитрая тварь кропотливо оставляла себе на случай нашего успешного рейда, Вейр. Пока она сыто дремала, ожидая высадки на Гелвессу, обесточенная ветка была для её лоз невидимым и вполне безопасным укрытием. Теперь же, когда мы отрубили свет, эта труба станет её скоростной дорогой прямо к кормушке.

— Биоформа не в состоянии самостоятельно активировать старый распределительный блок на таком расстоянии, какой бы разросшейся она ни была, — сухо возразил Экзатор-Лем, методично просчитывая логику железа. — Для замыкания древнего гидравлического селектора требуется довольно точная и строгая последовательность механических команд. Машинный ритуал.

Моя рука, которая находилась внутри прозрачного кожуха внезапно ожила, дёрнувшись с пугающей механической резкостью. Больше не подчиняющиеся воле пальцы согнулись в воздухе, уверенно нажимая три невидимые клавиши кряду. Затем кисть совершила точный круговой поворот, словно вращая массивный вентиль. И финалом — большой палец упруго вдавил в пустоту воображаемую нижнюю кнопку пуска.

Дракс, наблюдавший за этим кошмаром через камеры, мгновенно вывел на центральный экран отсканированную страницу из древнего мануала — панель управления старым селектором магистрали Б-17. И можно было не сомневаться, движения моего порабощённого тела совпали со схемой практически до миллиметра. И три кнопки сброса давления. И поворот ключа блокировки. И в заключение — кнопка пуска контактора.

— Вы правы, жрец. Сама она не запустит, — горько выплюнул я, глядя на свои неуправляемые дёргающиеся пальцы. — Зато у неё есть я. Ведущий инженер реакторной зоны на поводке.

В ту же секунду в голове, пробиваясь сквозь шум крови в ушах, раздался кристально чистый, такой до боли родной и испуганный детский голос — «Папа… Папочка, мне страшно. Папа, включи свет, пожалуйста».

Тело резко выгнуло дугой, ремни затрещали. Ника. Моя Ника, сгоревшая в ядерном огне Кардона, просила о помощи.

— Напряжение в магистрали Б-17 самопроизвольно поднялось до двадцати восьми вольт, — точно вбивая гвозди в крышку нашего общего гроба, доложил Дракс.

Экзатор-Лем, не тратя процессорного времени на человеческий ужас, вывел прямо поверх пульсирующих показателей напряжения заводские паспортные данные древнего селектора.

— Электромагнитная катушка старого образца сработает и замкнёт силовые контакты строго при достижении тридцати двух вольт, — скрежетал магос. — Рост напряжения, генерируемого биоформой, неравномерен, график идёт по экспоненте. Но при текущей зафиксированной скорости изменения потенциала у нас объективно остается менее двух стандартных минут до пробоя.

— Отключить местный питающий источник. Немедленно, — приказала Кастор тоном, не терпящим возражений.

— Дистанционного выключателя этого узла не существует в архитектуре, — ответил Экзатор-Лем, и его вокализатор издал звук, отдалённо похожий на вздох раздражения. — Этот старый гидравлический блок был спроектирован ещё для боевого корабля прошлой эры. Системную потерю внешней логической команды от общей шины он параноидально принимает за физическое уничтожение центральной рубки. И запускает локальный жилой резерв абсолютно самостоятельно, повинуясь встроенным пружинам.

— Значит, простой обрыв кабеля контроля только поможет этой биоформе завершить её грязное дело, — мрачно подытожила инквизитор, сцепив руки за спиной. — Что мы можем сделать прямо здесь и сейчас, Лем?

Один из суставчатых мехадендритов Экзатора-Лема молниеносно вытянулся и с лязгом подключился к интерфейсу парящего диагностического сервочерепа, передавая массивы данных.

— Мы можем прошибить стену и поставить керамический шунт сопротивления прямо на контрольную цепь внутри шкафа, — предложил магос. — Он искусственно примет на себя часть этого слабого, паразитного тока от биоформы и принудительно замедлит рост напряжения в проводке. Старые рабочие реле банально не получат нужного вольтажа и не сработают. Расчётный максимальный срок до полного теплового разрушения шунта составит ровно восемь минут.

Кастор, хищно зыркнув, повернулась к Крею.

— Дознаватель. Технический аппендикс Б-17 немедленно заблокировать гермодверьми с обеих сторон. Внутрь грязной зоны заходит только технический сервитор и один из ваших бойцов в тяжёлой броне исключительно для страховки установки. Всем остальным силам — немедленно готовить ручной пиротехнический сброс линии.

Крей коротко рявкнул в вокс, транслируя приказ штурмовикам ярусом ниже. На обзорном экране над столом сразу замигала картинка с нагрудной камеры одного из бойцов. Мы увидели узкий, покрытый вековой пылью коридор и старый литой, чугунный корпус распределителя. На покосившейся дверце ещё угадывался выцветший трафарет: буква «Б» и стёршееся число семнадцать.

Боец вскрыл шкаф фомкой. Внутренности механизма повергли в шок даже ко всему привыкшего Дракса. Там лежали плотные жгуты чёрных волокон, заботливо, с дьявольским расчётом обволакивающие каждую медную шину. Нити проходили сквозь старинные механические реле, ввинчивались в микротрещины керамических изоляторов, оплетали контакты и уходили толстым, пульсирующим кабелем глубоко под бетонный пол.

Преторианец-сервитор, игнорируя угрозу, тупо шагнул вперёд и вбил грубыми гидравлическими зажимами толстый керамический шунт прямо между искрящими контрольными фазами.

На графике Тибера кривая напряжения дёрнулась, замерла на отметке в тридцать один вольт, а затем неохотно, под давлением шунта, сползла вниз всего на жалкие две десятые.

— Цикл в восемь минут начался, — равнодушно констатировал Экзатор-Лем. — Впрочем, допускаю, что времени ещё меньше. Органическая ткань ощущает преграду и целенаправленно меняет собственное электрическое сопротивление, пытаясь продавить фазу.

В доказательство его слов моя прикованная правая рука снова, с ещё большей остервенелостью выполнила в воздухе весь порядок аварийного запуска старого шкафа. Три жёстких нажатия. Медленный, силовой поворот кисти. Сокрушительный удар большим пальцем в нижнюю кнопку. Суставы хрустели от неестественной нагрузки.

— Она использует профессиональную моторику Марка, чтобы обойти программные ошибки, — сухо прокомментировала Сейн, не отрывая взгляда от зелёных синусоид на мониторе. — Левая сторона и спинной мозг пациента пока чисты от вторжения.

Рааль, чьё лицо превратилось в маску страданий, стоял возле моей капсулы, крепко зажмурив единственный глаз. Густая сукровица безостановочно текла из-под пласталевой пластины прямо на его грязный воротник.

— Обратная связь идёт мощным потоком через нижний очаг… — пробормотал псайкер. — После установки вашего шунта внутри сети чудовищно усилилось ментальное давление. Биоформа чувствует физическое препятствие. Она в ярости. Она собирается его сломать.

Дракс, чьи руки летали над клавиатурой, вывел на экран схему процедуры ручного сброса магистрали.

— Заводской протокол отсечения! — гаркнул он. — Три пиропатрона внутри узла направленным взрывом вышибают медные перемычки и наглухо разрывают линию Б-17 от сети. После детонации дурная автоматика безопасности требует от оператора подтверждение наличия резерва. Если шкаф не получит этот сигнал за двадцать секунд, он решит, что начался пожар, и тупо, по скрипту, начнёт аварийно снимать всю вспомогательную нагрузку с жилого кольца. Мы оставим девяносто тысяч людей без воздуха и связи.

— Как конкретно дать этой древней рухляди подтверждение? — процедила Кастор, вперив взгляд в чертёж.

— Исключительно рубильником на месте. Перевести контрольную управляющую цепь на нашу рабочую Каппу-16, — раздражённо ответил Дракс. — Полную электрическую нагрузку Каппа не примет, просто сгорит, у неё на горбу уже висят насосы жизнеобеспечения. Но этот временный контакт хотя бы симулирует и покажет тупой автоматике Б-17, что резерв якобы существует и работает.

Экзатор-Лем максимально приблизил архивную схему, развернув её над пультом.

— Заводской протокол сброса выполняется только одним человеком — оператором высшего допуска с местного ручного пульта в отсеке, — проинструктировал магос. — После срабатывания пирозаряда и взрыва, оператор обязан успеть развернуться, подойти к щиту и вручную перевести резервный мост.

— Заводской протокол сброса здесь не работает, — глухо, как из-под земли, произнёс Дракс, прерывая магоса.

Все три сканирующие линзы Экзатор-Лема синхронно, с громким механическим жужжанием, повернулись от экрана к лицу начальника службы.

— Технический архив корабля указывает строго обратное, — проскрежетал жрец.

— Вынужден пояснить, что после крупного пожара в отсеке, на этом древнем узле насмерть заклинило второй страхующий фиксатор, — Дракс говорил, глядя в пол, лицо его пошло пятнами. — Запасного модульного узла нужного номинала на складах не было. Мы вскрыли шкаф и поставили самодельный внешний рычаг из арматуры, а ручной трос сброса вообще вывели в сторону, под решётку кожуха вентиляции.

— Официальная сервисная запись за вашим личным номером гласит: «Аварийный механизм сброса полностью восстановлен в штатном, заводском исполнении», — неумолимо констатировал магос, цитируя базу данных.

— Запись врёт. Признаю, мы подделали акт приёмки.

— Под данным актом стоит ваша личная электронная подпись, начальник.

— И моя тоже, — поспешно добавил я глядя на жреца из глубины своей капсулы. — Моя и Дракса. Если бы мы тогда как положено по инструкции написали правду о кустарном ремонте, Адептус Механикус официально опечатал бы и остановил весь наш второй реакторный пост. До полной замены всего модуля. А вот подходящую сертифицированную деталь с Терры нам не прислали до сих пор.

Экзатор-Лем выдержал короткую программную паузу, словно оценивая масштаб человеческой тупости.

— Следовательно, фактический, реальный порядок механических действий для этого конкретного узла знают исключительно два человека: вы, Дракс, и мастер Вейр.

— Именно так. Я сейчас прикован к пульту в главной рубке и чудом удерживаю баланс оставшихся линий, чтобы корабль не сгорел, — Дракс безуспешно пытался скрыть усталость и напряжение. — А Марк Вейр… Марк, собственно, вот он — прямо перед вами.

Инквизитор Кастор даже не повела бровью, чтобы обсудить это должностное преступление. Для неё технические регламенты не имели значения перед лицом угрозы всему кораблю.

— Способен ли техник Хольт выполнить эту сложную, кустарную операцию по строгим указаниям из рубки? — спросила она.

— Подрыв пирозаряда — да, это одна кнопка, — ответил Дракс, нервно потирая подбородок. — Но с заклинившим фиксатором... я не уверен. Там нужно практически голой рукой почувствовать, вышел ли второй упор из кривого паза. Если Хольт ошибётся и от страха потянет трос сброса раньше хотя бы на миллисекунду — старая тяга просто сломается пополам. И мы потеряем линию навсегда.

Тибер, слушавший всё это по воксу, немедленно включил канал:

— Мой лорд, я пойду в отсек! Мастер Вейр будет смотреть через камеру и пошагово объяснять мне каждое движение по связи! Я справлюсь!

Я с трудом приподнял гудящую, налитую свинцом голову внутри капсулы.

— Нет, Тибер.

— Мастер! — взмолился парень. — Но вы же сейчас сами даже руками толком не управляете! Вы прикованы!

— Угу, инфицированная правая кисть не подчиняется мне, это факт, — отрезал я, заставляя свой голос звучать жёстко. — Но левой я могу работать. Я знаю и могу обследовать этот шкаф вслепую, чувствую этот трос.

— Вы забываете главное: биоформа всеми силами хочет добраться именно к этому пульту! Она жаждет его! Вы привезёте ей готовый ключ прямо в зубы!

— Вот именно поэтому, парень, тебя и близко возле этой твари не будет.

Тибер по ту сторону экрана с силой сжал губы.

— Вы… вы вечно находите любую абсурдную причину, лишь бы сделать самую опасную работу самому и не дать мне ни единого шанса, Марк.

— Сейчас, Тибер, причина поступать именно так, а не иначе, не в эгоизме, а прямо под моей кожей, — тихо ответил я. — Работай с телеметрией.

Инквизитор Кастор медленно подняла руку в чёрной перчатке, обрывая наш диалог.

— Дискуссия окончена. Вейр немедленно едет к аварийному пульту, — отдала она приказ ледяным тоном командира. — Техник Хольт остаётся на безопасном внешнем посту главного щита и программно выполняет перевод резерва. Инструкция для группы: Марк Вейр ни при каких обстоятельствах не извлекается из жёсткой медицинской рамы. Его заражённая рука немедленно дополнительно закрепляется вне зоны досягаемости любых панелей управления. Левая здоровая кисть освобождается от ремней исключительно после окончательной фиксации рамы у пульта. Дознаватель Крей определяет и чертит линию безостановочного огня. Медикатор Сейн непрерывно контролирует дыхание и чистоту речи объекта. Иерон Рааль мгновенно рапортует о любых признаках потери сознательного управления мышцами. Экзатор-Лем и Дракс ведут техническое обеспечение операции по каналам. Выполнять.

Крей подошел вплотную к стеклу моей капсулы. В глазах его не было ни капли сочувствия, только холодный, убийственный расчёт палача.

— Слушай мои условия, Вейр, — процедил инквизитор. — Малейшая попытка твоей правой руки дёрнуться и пересечь отмеченную мной границу безопасности — и мой боец немедленно рукоятью ножа ломает тебе предплечье в двух местах. Если после открытого перелома тварь и дальше продолжит попытки двигать обрубком — мы сразу сжигаем руку прометием до локтя. Любая внезапная потеря членораздельной речи, аномалия дыхания или потеря контроля над здоровой стороной тела — немедленная, двухсекундная прометиевая обработка всей твоей капсулы изнутри. Тебя испепелят на месте. Всё понятно?

— Я вас прекрасно понял, дознаватель, — кивнул я, стараясь не выдать дрожи.

— Никаких новых геройских условий с вашей стороны.

— Условие есть, и оно только одно, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Тибер Хольт не входит в этот отсек. Даже если я стану орать благим матом и просить его об этом голосом святого.

Кастор неожиданно ответила вместо подчиненного:

— Принято, мастер. Слово инквизитора.

Экзатор-Лем, методично переварив протоколы, предложил короткий тест перед транспортировкой.

— Считаю целесообразным провести калибровочную проверку, — лязгнул он. — Я дистанционно подам крошечный паразитный импульс в двенадцать вольт через контрольные контакты Б-17. Ток искусственно ограничен десятью миллиамперами. Для срабатывания селектора этого ничтожно мало. Но мы в реальном времени увидим, сохранилась ли петля связи между тканью в теле Марка и заражённым шкафом после того, как мы вбили шунт.

Варра Сейн, поджав губы, ещё раз проверила натяжение моих ремней.

— Даю ровно три секунды, жрец. Если начнётся глобальная судорога или отказ дыхания — отключаете импульс немедленно, иначе он умрёт от шока.

— Начинаю подачу сигнала, — бесстрастно сообщил магос, опуская тумблер.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ

Резкая ослепительная боль возникла прямо между лопатками, словно кто-то вогнал мне в позвоночник раскалённый гвоздь. Эта судорога молниеносно прошла вверх, к самому основанию черепа. Вся правая сторона тела дёрнулась и одновременно напряглась, как натянутая струна. Инфицированная кисть яростно, с какой-то животной силой рванулась к груди, пытаясь достать датчики. Кожаные крепления угрожающе затрещали, едва выдержав рывок.

И тут же, разрывая барабанные перепонки, в голове раздался полный паники голос Ники: «Папа! Папочка, мне больно! Не делай этого!».

А затем произошло то, чего мы все боялись. Следом за правой, резко и неестественно дёрнулась здоровая левая кисть. Указательный палец левой руки вскинулся и быстро, профессионально трижды глухо ударил по металлической раме койки. Затем большой палец плавно, как вентиль, повернулся вниз. Ужас парализовал разум. Она добралась.

— Левая сторона координации перехвачена биоформой, — сухо, как констатацию смерти, объявила Сейн, глядя на дико скачущие графики. — Немедленно отключить ток.

Ток исчез и боль тут же схлынула, оставив после себя горькую тошноту и заливающий глаза жгучий пот. Левая кисть ещё секунду по инерции тупо повторяла на бедре первую часть пускового кода, а затем, наконец, повисла плетью, снова подчиняясь моим приказам.

Рааль, побледневший как труп, удерживался на ногах, схватившись за свой металлический обруч обеими окровавленными руками.

— Связь восстановилась, и она прямая, — хрипло выдохнул он. — Там, внизу, возле основного очага, её ментальное управление его физическим телом станет в разы сильнее. Она пробивает защиту.

Кастор посмотрела на меня своим единственным, чёрным, непроницаемым глазом.

— Наше решение не меняется, — приговор был вынесен. — Другого квалифицированного человека, который так же чувствует действия биоформы, и который точно знает вашу незаконную переделку узла, у нас объективно нет. Выезжаем.

Медики и сервиторы сноровисто за минуту перенесли мою тяжёлую капсулу на специально подготовленную низкую гусеничную транспортную раму. Беснующуюся правую руку грубо прижали к массивной наружной пластине корпуса и прочно зафиксировали тремя толстыми керамическими скобами поверх предплечья. На левое плечо, на пульсирующую вену на локте и на грудь налепили целую сеть липких датчиков мышечной активности. Внутреннее ручное управление капсулой, разумеется, осталось полностью отключённым. У меня создалось ощущение, что я превратился лишь во временного пассажира в собственном теле.

Архивный сервочереп Кастор на антиграве полетел впереди процессии, сканируя углы и транслируя изображение мрачного коридора. Хирургический сервочереп Сейн держался прямо возле моего лица, следя за зрачками. Два тяжеловооружённых огнемётчика в красной броне заняли глухие позиции у передних и задних гусениц рамы. Инквизитор Крей шагал справа, держа ладонь на рукояти энергетического ножа. Рааль спотыкался слева, беспрестанно бормоча защитные литании. Охранник псайкера ни на дюйм не опускал лазвинтовку от его головы.

Мы миновали первую массивную гермопереборку.

«Папочка… ты куда? Ты идёшь включать нам свет?» — снова спросила Ника таким тихим, родным голосом, который я не забывал ни на минуту.

Я стиснул зубы и, пытаясь спастись от безумия, начал лихорадочно называть про себя все предметы, попадающие в поле зрения. Красная выцветшая полоса разметки на металлическом полу… Длинный ствол оружия Крея… Тусклая зелёная линза медицинского сервочерепа… Заклёпка на броне.

Голос мёртвой дочери настойчиво повторил вопрос. Я молчал, мысленно считая шаги сервитора. Перед второй, полуоткрытой переборкой Ника сменила тактику — «Но ты же обещал мне, папа».

Прикованная правая рука мгновенно, с какой-то нечеловеческой силой стала давить на керамические крепления, пытаясь вырвать их из пазов. Левая кисть, лежащая на пульте, предательски дёрнулась под фиксирующим ремнём, пальцы сжались.

— Не отвечайте, Вейр. Не вздумайте с ней говорить, — резко произнёс Рааль, идя рядом с капсулой. — Этот аудио-кусок ищет в вашей памяти исключительно движение, связанное с клятвой и обещанием.

— Знаю, Иерон. Я пытаюсь, — выдохнул я.

«Папочка… здесь так темно и холодно...» — жалобно шептал голос Ники.

Дверь старого аварийного поста с лязгом ушла в паз и мы вкатились внутрь. Магистральный узел Б-17 занимал всю дальнюю закопчённую стену этого крошечного душного отсека. За грязно-серым, снятым кожухом угрожающе щёлкал механический селектор, переваривая вольты биоформы. Мерзкая пульсирующая чёрная ткань уже плотно, как паутина, закрывала всю нижнюю скрытую часть панели управления. Она обвивала правый керамический предохранитель и густым сплетением облепила основание главной пусковой рукояти. Отдельные жирные нити тянулись прямо к временному керамическому шунту, который поставил магос.

Экзатор-Лем, анализируя телеметрию, сообщил по воксу:

— Керамический шунт критически нагрелся от сопротивления. До теплового разрушения материала осталось около пяти стандартных минут. Ток начнёт пробивать напрямую.

Мою гусеничную раму хирургически точно припарковали боком, вплотную к искрящей панели. Покрытую чёрными линиями правую руку жёстко закрепили на массивной наружной стенке стального кожуха шкафа. Между инфицированной кистью и оголёнными внутренними контактами оставался толстый лист металла. Пытаться замкнуть их рукой было практически невозможно. Здоровую левую руку наконец освободили от оков ровно до локтя.

Инквизитор Крей достал маркёр и не спеша, демонстративно провёл две жирные, белые линии. Одну — прямо на пульте, возле обросшего слизью правого предохранителя. Вторую — вдоль металлических скоб, удерживающих мою заражённую руку.

— Если левая кисть пересечёт первую границу без чёткой команды — я прерываю операцию, — отчеканил Крей. — Если правая рука выходит за пределы второй линии — мой боец немедленно, в ту же секунду ломает твоё предплечье пополам. Условия ясны?

— Места для границ выбраны правильно, дознаватель, — в ответ лишь кивнул я.

Крей молча нажал кнопку на наруче, и внутренняя переборка с лязгом закрылась. Крей, инквизитор Кастор, измождённый Рааль, медик Сейн и оба красномундирника остались стоять по ту сторону мощного герметичного бронестекла коридора. Два бойца с огнемётами привычно заняли позиции у прорезанных бойниц, взяв меня на прицел. Здесь, в крошечном отсеке, наедине с пульсирующей тварью, со мной находился только безмолвный, глухой технический преторианец-сервитор.

Дракс немедленно включил общий шифрованный канал связи. Его голос в наушнике дрожал от напряжения.

— Значит так, Марк. Верхний защитный кожух. Там всего два болтовых крепления. Сорви их. Нижний заклинивший фиксатор пока вообще лучше не трогать. Настройся.

Массивный технический преторианец-сервитор с механической точностью подал мне толстый керамический ключ-торцевик. Я с трудом принял его левой непослушной рукой. Пальцы казались чужими.

Гнездо первого верхнего болтового крепления кожуха даже не шелохнулось. Старая закисшая смазка намертво прихватила резьбу.

— Болт заклинило, — доложил я, чувствуя, как по виску течёт холодный пот. — Рвать нельзя, грани целы. Если сорву — не открутим больше никогда.

— Возьмись ближе к самому основанию торцевика, — голос Дракса в наушнике звучал натянуто, как струна. — Сильно потяни на себя и одновременно очень медленно поворачивай. Как только почувствуешь хотя бы малейший рывок металла — сразу остановись.

Я стиснул зубы и выполнил инструкцию. Закоксовавшаяся резьба с противным скрипом поддалась, сдирая ржавчину.

В этот момент в моей голове снова раздался голос: «Папочка… ты пришел?». Интонация была безупречной. Точно такой же, как в то утро, когда я впервые принес Нике бракованный светящийся люмен-кристалл с работы. О, эта тварь не просто скопировала звук, она умудрилась подобрать идеальный эмоциональный ключ.

Я зажмурился, сглотнул вновь подкатившую тошноту и продолжил методично, миллиметр за миллиметром поворачивать ключ. Второе нижнее крепление неожиданно вышло из паза подозрительно мягко и легко.

— Этот болт кто-то уже ослаблял, и достаточно давно.

Экзатор-Лем, чьи процессоры рылись на серверах, немедленно проверил электронный журнал.

— Официальных ремонтных или регламентных работ на этом узле в последние годы не производилось.

— Сама биоформа, какой бы умной она ни была, не могла механически снять болт без полноценных кистей и инструментов, — мрачно констатировал Дракс. — Значит, эта мразь использовала кого-то из пропавших в трюмах без вести. Или заражённого технического сервитора.

Инквизитор Кастор пресекла дискуссию с холодным спокойствием:

— Выводы запишем в протокол после завершения активной фазы операции. Продолжайте работу, мастер. Время идёт.

Я осторожно приподнял тяжёлый металлический кожух на несколько миллиметров, чтобы ржавая направляющая вышла из паза. Металл упрямо застопорился. Мне пришлось, рискуя вывихнуть запястье, поднять крышку ещё выше и с силой потянуть на себя за левый край.

Из тёмных недр вскрытого шкафа в лицо сразу пахнуло сухим жаром и едким, удушливым запахом перегретой изоляционной смолы. Камера на груди вывела картинку на общий экран. То, что мы увидели, заставило замолчать весь эфир. Вся внутренняя системная сторона древнего селектора была плотно покрыта пульсирующими участками чёрных мышечных нитей. Возле верхней низковольтной части шкафа они ещё оставались тонкими, едва заметными капиллярами. Но ниже, ближе к силовым контактам, жадно собирались в толстые, мясистые пучки и, извиваясь, тянулись прямо к главной пусковой рукояти. Левый слаботочный предохранитель поистине каким-то чудом оставался чистым от заразы. А вот правый силовой керамический блок уже полностью исчез под толстым слоем чёрной влажной плоти.

Диагностический сервочереп Инквизиции хищно приблизился к стеклу отсека, его линзы сфокусировались на угрозе.

— Сенсоры фиксируют аномалию, — предупредил Экзатор-Лем. — Эти органические волокна синхронно активно сокращаются в ответ на любое движение вашего металлического инструмента. Они чувствуют электромагнитное поле. Физического контакта не допускайте ни при каких условиях. Плоть сварится мгновенно.

— Инквизитор, смею заверить, у меня такой самоубийственной мысли даже не возникало, — огрызнулся я.

Внутреннюю прозрачную защитную пластину, закрывающую контакты, пришлось аккуратно подцеплять тонким изоляционным пробником. Едва край пластины приподнялся, как толстая чёрная лоза, похожая на щупальце, молниеносно потянулась к кончику керамики. Я успел рефлекторно отдёрнуть руку и с отвращением вышвырнул заражённый инструмент прямо в глубокий изолированный лоток стоящего рядом сервитора.

Боец Крея, не дожидаясь приказа, тут же сунул дуло малого огнемета в специальную техническую нишу шлюза и прожёг сброшенный пробник до состояния белого пепла короткой, яростной струёй прометия.

— Выжигание биологического образца подтверждаю. Ткань неподвижна, — монотонно доложил Рааль сквозь стекло. И тут же добавил: — Но я не могу назвать её полностью мёртвой. Очаг тянет из нее боль.

Но главное было сделано: защитная пластина со звоном вышла из направляющих и упала на пол. Теперь я ясно видел оба керамических предохранителя и старую, потёртую эбонитовую рукоять аварийного ручного сброса магистрали.

— Готов, — выдохнул я. — Снимаю полностью чистый левый предохранитель. Заросший правый не трогаю вообще.

— Операция технически разрешена. Действуйте предельно осторожно, — радировал Экзатор-Лем.

Я потянулся к блоку, но старый предохранитель намертво заклинило. Напряжённые пальцы левой руки дрогнули, скользкий торцевой ключ предательски выскользнул и, стукнув по металлу, повис на тонком страховочном шнуре где-то ниже колена.

Безмозглый сервитор, выполняя заложенный алгоритм помощи оператору, немедленно подал мне длинный, цельнометаллический манипулятор-захват. Но едва холодная сталь приблизилась к пульту, чёрные волокна голодно вытянулись прямо к металлу, пытаясь замкнуть фазу на инструмент.

— Остановить машину! Стой! — заорал я в вокс, подавшись назад.

Манипулятор сервитора послушно с визгом сервоприводов замер в сантиметре от слизи. Чёрные нити, потеряв цель, неохотно остановились следом, продолжая мелко раздражённо пульсировать.

На алюминиевом поясе моей гусеничной транспортной рамы лежал короткий старый диагностический штифт.

— Использую полимерный штифт, — доложил я Драксу. — Стальной ключ недоступен.

— Ты спятил, Марк?! Этот инструмент вообще не рассчитан на такое силовое усилие! Да он сейчас просто лопнет пополам! — рявкнул Дракс. — Дави исключительно на левый свободный край! Если материал начнёт белеть и крошиться — сразу бросай, иначе замкнёшь схему руками!

Я перехватил штифт. В узкий зазор он вошёл только со второго раза, скользя по старой смазке. Я жёстко упёр локоть левой руки в бортик своей стальной рамы, чтобы не дрогнуть в самый неподходящий момент, и навалился на штифт всем весом, используя его как рычаг. Предохранитель, издав звук ломающейся кости, с хрустом приподнялся из гнезда на несколько спасительных миллиметров. Глубоко внутри корпуса шкафа немедленно сработало дежурное реле. Низкочастотный гул древнего селектора стал заметно громче, переходя в угрожающий, пульсирующий вой.

— Керамический шунт начал активную фазу разрушения от перегрева, — бесстрастно сообщил Экзатор-Лем, игнорируя жуткие звуки. — Ток вот-вот пойдёт по прямой линии. До полного автоматического запуска системы осталась ровно одна минута и пятьдесят секунд.

Стиснув зубы я поддел предохранитель штифтом ещё раз и, подхватив его пальцами, выдернул из искрящего гнезда.

— Левый механический блок снят, — коротко отчеканил я, отбрасывая его в лоток.

— Контур цепи сброса полностью открыт и готов к срабатыванию пиропатронов, — доложил Тибер срывающимся голосом из рубки. — Но остаточный обратный ток паразитной индукции всё равно стремительно растёт! Ткань давит напряжением!

И, словно подтверждая его правоту, чёрные волокна, оплетавшие основание эбонитовой рукояти сброса, начали сокращаться значительно чаще и агрессивнее. Моя скованная правая рука, прижатая к пластине, синхронно повторила в воздухе точное, заученное движение запуска шкафа. Но на этот раз к взбесившейся кисти, ломая физику измученного тела, присоединились мощные мышцы предплечья и плеча. И вновь рука начала вырываться с животной силой.

Толстая верхняя керамическая скоба, не выдержав этого нечеловеческого, титанического давления, со скрипом сдвинулась по стальной направляющей на пару миллиметров.

— Инквизитор! Биологический контроль заражённой правой стороны стремительно и катастрофически снижается! — крикнул Рааль, не отрывая пальцев от обруча. Тело его сотрясала мелкая дрожь.

— Его левая, в данный момент рабочая сторона всё ещё четко слушается команд? — ледяным тоном прагматика уточнила Кастор.

— Пока да.

Дракс не дал нам времени на панику. Он начал диктовать следующий, критический шаг:

— Марк… теперь аккуратно, медленно кладёшь левую ладонь прямо на старую рукоять сброса. Только кладёшь! До моей команды рычаг вниз не переводить ни под каким предлогом!

Я нервно сглотнул, вытер пот о плечо и крепко взялся за потёртую резиновую накладку рукояти. Мощная возвратная пружина механизма сразу, тяжело и упруго надавила мне на ладонь снизу вверх, требуя усилия.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В ту же секунду инфицированная кисть, осознав, что верхняя скоба ослабла, начала с пугающей, хрустящей методичностью выворачивать собственный большой палец внутрь ладони. Тварь любым способом пыталась изменить геометрию сустава, чтобы проскользнуть сквозь кольцо фиксатора.

Тупой сервитор, повинуясь встроенным протоколам безопасности, мгновенно опустил гидравлику и усилил давление скоб. Бледная кожа возле острого края керамической пластины лопнула от натяжения. Кровь брызнула, заставив меня зарычать. Мерзко извиваясь из открытой раны полезла тонкая пульсирующая чёрная нить. Точно слепой червь она поползла по металлу прямо к щели искрящей панели.

Находящийся по ту сторону стекла Крей злобно выругался.

— Боец! Немедленно прижать эту нить! Раздавить! — рявкнул он.

Сервитор с лязгом опустил на извивающееся волокно узкую ремонтную керамическую пластину. Однако придавленная тварь продолжила яростно сокращаться и биться под грузом, пытаясь вырваться.

— До расчётного пика разрушения шунта осталось ровно сорок секунд! — голос Тибера из динамика срывался на отчаянный визг. — Магистраль Каппа-16 пока ещё работает стабильно, она держит нагрузку. Все жилые нижние палубы переведены на основную линию. Аварийные конденсаторные батареи полностью заряжены и готовы к удару!

— Инквизитор… ваш резервный спасательный мост? — прохрипел я, не сводя глаз с пульта.

— Я жду детонации пирозаряда, Марк! — крикнул Дракс. — Только после аппаратного подтверждения полного физического разрыва старой линии я переведу автоматику на шестнадцатую и дам им мнимый резерв!

— Не спеши, Дракс. Если ошибешься хоть на секунду — мы сожжём им все предохранители в жилых секторах…

— Я не ошибусь! Я не буду спешить!

Ника, или кто там был у меня в голове, больше не плакала. Голос стал невыносимо громким, требующим, дробящим мысли, как отбойный молоток: «Папа! Нет! Не выключай этот свет! Пожалуйста!».

Я закусил губу, концентрируясь на двух вещах в этой вселенной: на своей левой руке и на чёрной эбонитовой рукояти.

— Двадцать секунд до пробоя! — начал отсчёт Дракс. — Марк, слушай меня! На счёте «ноль» ты переводишь этот треклятый рычаг рубящим движением вниз до самого упора! И что бы ни случилось, удерживаешь его в нижнем положении! Не смей отпускать его без моей дополнительной команды!

Правая рука, несмотря на сочащуюся из порезов кровь, упрямо продвинулась под керамической скобой ещё на несколько миллиметров. Ещё бы, тварь не чувствовала боли.

«Папочка… мне так страшно во тьме…»

Я зажмурился и, перекрикивая голос из прошлого, начал вслух лихорадочно называть то, что видел перед собой:

— Старая эбонитовая рукоять... Левая ладонь на резине... Белая контрольная линия Крея на металле... Чёрная нить под пластиной сервитора…

Прижимающийся лбом к стеклу Рааль мгновенно подхватил этот сеанс аутотренинга, его голос звучал, как заправская медитация:

— Марк… прямо перед вами только кусок железа, только пульт. Это просто машина. А голос… это всего лишь вырванный кусок аудиозаписи из вашей памяти. Подделка. Ваша Ника мертва. Она не находится здесь. Это фальшивка.

— Десять! Девять! Восемь! — начал фатальный последний отсчёт Дракс.

На шестой секунде моё заражённое предплечье, с хрустом рвущихся и набухающих мышечных волокон, с силой домкрата приподняло-таки массивную верхнюю керамическую скобу.

На четвёртой секунде большой палец правой руки, вывернутый под немыслимым, неестественным углом полностью вышел из суставной сумки и просто сложился, плашмя прижавшись к центру ладони.

На второй секунде стоящий справа от моей капсулы боец Крея, поняв, что скоба сейчас лопнет, молча поднял силовой щит.

— Ноль! Давай! — рявкнул Дракс так, что в ушах зазвенело.

Я со всей ненавистью, накопившейся за эти часы, обрушил свой вес на рычаг и перевёл тяжёлую рукоять вниз до упора. Глубоко внутри шкафа почти синхронно, с пушечным грохотом сработали два огромных механических реле. Первое реле наглухо замкнуло массивный разрядный искровой контур. Второе, страховочное реле с лязгом заблокировало возможность возврата и любого автоматического паразитного запуска системы. Металлический пол отсека под гусеницами рамы глухо дрогнул от сейсмического толчка. Тусклые, мигающие красные люмены аварийного освещения во всём бесконечно длинном коридоре разом погасли на какие-то секунды, показавшиеся сейчас всем вечностью, а затем нерешительно зажглись вновь.

— Разрыв подтверждён! Удерживать рычаг в нижнем положении! Не отпускать! — нервно приказал Экзатор-Лем.

Чудовищный многотысячевольтный обратный разряд энергии, лишённый выхода, со слепой яростью ударил по старой ветке Б-17, скользнул по пульсирующим чёрным волокнам, перекинулся на медную шину сброса и с визгом ушёл в изоляцию.

Этот вторичный ток, используя ксено-ткань как громоотвод, мощным парализующим ударом вошёл прямо в мою прикованную правую кисть. Ужасающая, ни с чем не сравнимая волна боли прошила руку от запястья, ударила в локоть и раскалённым прутом дошла до самой ключицы. Чёрные, извилистые полосы заражения под кожей контрастным рисунком мгновенно проступили до самого основания шеи.

— Вторая секунда пиропатрона пошла! — продолжал считать Тибер, умоляя автоматику.

Верхняя ослабленная керамическая скоба на руке не выдержала и сорвалась с гнутого фиксатора. Обожжённая, но всё ещё обладающая нечеловеческой силой кисть, освободившись от давления, рванулась вперёд к белой запретной линии у предохранителя. Красный штурмовик Крея, действуя на одних безусловных рефлексах, не колеблясь ни доли секунды, с размаху ударил торцом силового щита крест-накрест по моему предплечью.

Кость с хрустом сломалась ровно посередине, на два дюйма ниже локтя. Осмысленная физическая боль нахлынула далеко не сразу. Сначала шокированный мозг просто равнодушно зафиксировал абсолютно неправильный, уродливый угол излома собственной плоти. Лишь спустя долгий, растянувшийся во времени удар сердца агония ударила одновременно из раздробленного локтя, разорванных связок плеча и сдавленной груди, затапливая сознание раскалённым свинцом. Осколки костей тёрлись друг о друга внутри мышечного мешка.

Левую ладонь, мёртвой хваткой вцепившуюся в резину пускового рычага, я не разжал исключительно на животном упрямстве.

— Третья секунда пошла, — монотонно отсчитал Дракс в наушнике, словно зачитывая приговор.

Разорванные, искалеченные торцом щита мышцы предплечья, игнорируя перелом и обильное кровотечение, продолжили слепо сокращаться, подчиняясь чужой воле. Обрубок руки, извиваясь, снова маниакально пополз по металлу прямо к спасительной искрящейся панели селектора.

Бездушный технический сервитор, выполняя заложенный протокол страховки, с гидравлическим лязгом опустил и затянул толстую запасную керамическую скобу прямо поверх кровоточащей открытой раны, пригвоздив сломанную конечность к раме.

— Четвёртая.

Голос Ники жалобно заплакал, симулируя абсолютное отчаяние живого ребенка, которого оставили умирать в темноте — «Папочка... Пожалуйста! Мне так больно!».

Я закусил прокушенную губу, шумно вдохнул сквозь зубы и заставил себя проорать:

— Моя Ника сгорела в ядерном огне на Кардоне! Ты слепая ксено-биоформа! Ты мертва!

— Пятая секунда.

Толстые чёрные мышечные тяжи, проступившие под кожей на груди, яростно сократились. Тварь поняла, что правая рука окончательно выведена из строя, и попыталась сменить тактику. Вся правая половина грудной клетки, резко захрустев рёбрами, поднялась вверх, двигаясь совершенно отдельно и асинхронно от левой. Внедрившийся паразит больше не мог пользоваться моими конечностями и теперь пытался чудовищным усилием вывернуть весь мой торс целиком.

Широкий брезентовый нагрудный ремень натянулся до предела, угрожая вот-вот лопнуть. Я судорожно упёрся лопатками и затылком в жёсткое ложе рамы, сопротивляясь удушающему давлению в собственных лёгких.

— Шестая.

Плач в голове внезапно, словно кто-то нажал клавишу выключателя, оборвался, оставив после себя лишь холодный звенящий вакуум.

— Кажется... призрак Ники... исчез, — едва выговорил я, задыхаясь от боли и нехватки кислорода.

— Ментальная связь резко ослабла, но она сохранилась, — глухо доложил Рааль с той стороны бронестекла.

— Седьмая.

Тибер, чей голос вибрировал от невыносимого напряжения, продолжал непрерывно транслировать сухую аппаратную сводку между отсчётами начальника:

— Паразитное напряжение на ветке Б-17 стремительно падает. Живительная магистраль Каппа-16 держит переброску мощности без критического перегрева обмоток. Основная питающая линия жилого сектора работает стабильно.

— Восьмая секунда на исходе.

Левая ладонь, взмокшая от обильного ледяного пота, предательски скользнула по гладкой старой резине эбонитовой рукояти. Тяжёлая возвратная пружина немедленно подалась вверх. Грубая кожа у самого основания пальцев с треском содралась о рифлёную поверхность, обнажая мясо.

— Дави сильнее, Вейр, иначе мы потеряем сброс! —сорвался на визг Дракс.

Стиснув зубы я перехватил непокорную рукоять немного ниже, почти у самого основания, заливая пульт собственной кровью из содранной ладони.

— Девятая пошла. Внимание!

Глубоко внутри чугунного бронированного блока почти синхронно, с разницей в жалкие миллисекунды, сработали три промышленных пиропатрона. Оглушительный удар сотряс тесный отсек. Пережжённые взрывом медные толстые перемычки пулей вылетели из оплавленных гнёзд и с чудовищной силой ударили в защитные улавливающие скобы. Силовая и управляющая цепи старой магистрали оказались непоправимо разорваны прямым подрывом.

— Полный гальванический разрыв официально подтверждён, — отчеканил Экзатор-Лем, анализируя показания приборов. — Техник Хольт, немедленно включай мнимый резервный мост.

— Десятая.

На безопасном внешнем посту в главной рубке отчетливо щёлкнуло управляющее реле.

— Мост успешно переведен на Каппу-16, — выпалил Тибер, задыхаясь от захлёстывающего адреналина. — Древняя автоматика сожрала наживку и приняла наш фальшивый резерв! Вспомогательные спасательные насосы давления с жилых палуб не снимаются. Вода идёт.

— Одиннадцатая.

— Левую рукоять продолжать удерживать в нижнем положении! — рявкнул Дракс. — Остаточный блуждающий ток индукции всё ещё критически выше нормы. Если отпустишь, дуга сожжёт остатки схемы!

Мой правый глаз окончательно ослеп. Им я видел лишь сплошное белое пятно после близкой вспышки дугового разряда. Но левым, беспрерывно слезящимся глазом я маниакально следил за положением рукояти. Мощная пружина этого механизма неумолимо давила вверх значительно сильнее моих истощённых, дрожащих мышц.

— Двенадцатая.

Я отчаянно ждал спасительной команды разжать хватку, чувствуя, как начинают рваться мышцы на здоровом предплечье.

— Держи ещё ровно две секунды, — проскрежетал Дракс. — Трон Терры тебя дери, Вейр, просто держи эту железяку!

На тринадцатой долгой секунде левая рука начала самовольно разгибаться, отказываясь подчиняться разуму. Теряя контроль, я изо всех сил навалился всем своим изувеченным корпусом прямо на пульт, давя на рукоять собственным весом. Тугой брезентовый ремень глубоко врезался в нижние рёбра.

— Четырнадцатая.

— Отпускай её! — крикнул начальник службы.

Сведённые судорогой окровавленные пальцы бессильно разжались. Эбонитовая рукоять, освободившись от давления, с грохотом ударила вверх, в обратный стопор. Гусеничная медицинская рама сильно качнулась назад от отдачи. Я ударился спиной и затылком об упор подголовника, выбивая из лёгких остатки воздуха.

Наступила тишина. Несколько долгих мгновений я слышал исключительно басовитый, ровный гул главного реактора далеко внизу и собственное прерывистое, свистящее дыхание.

Затем эфир прорезали сухие деловые доклады.

— Магистраль Б-17 полностью разорвана, — спокойно сообщил Экзатор-Лем. — Автоматический старый селектор выгорел дотла. Силовой несущий ток отсутствует. Управляющая цепь демонстрирует стопроцентный, невосстановимый обрыв контактов.

— Жилой аварийный резерв успешно принят линией Каппа-16, — добавил Тибер, едва сдерживая нервный смешок облегчения. — Насосы питьевой воды и воздушные очистители нижних палуб работают в штатном режиме. Основная кривая напряжения абсолютно ровная.

Инквизитор Крей, не тратя времени на поздравления, нажал гашетку на наруче, и гермопереборка с гудением поползла в сторону.

Первыми в душный отсек вошли красные штурмовики. Один немедленно взял на прицел дымящийся пульт, второй жёстко зафиксировал раструб у моей сломанной руки. Следом, стараясь не споткнуться о брошенный инструмент, прошли бледный Иерон Рааль и медикатор Сейн. Медицинский парящий сервочереп мгновенно просканировал зелёными, бездушными лучами мою вздымающуюся грудь и пульсирующую шею.

Псайкер молча, не говоря ни слова, поднял левую ладонь. Над его грязными пальцами из пустоты медленно сгустилось обжигающе холодное, белое варп-пламя, не дающее ни тепла, ни дыма.

Он плавно, словно стирая пыль, провёл этим призрачным огнём над вскрытой панелью. Жирные чёрные волокна биоформы, облепившие контакты, мгновенно вспухли волдырями, разом сократились и осыпались серым, безжизненным пеплом, потеряв всякую биологическую целостность. Затем холодный слепящий свет псайкерского огня мягко коснулся моей изуродованной правой руки.

Обычная физиологическая боль от перелома исчезла. Её сменила иная, не поддающаяся описанию, глубокая, леденящая агония, разрывающая сами нервные окончания до самого позвоночника. Варп выжигал чужеродную ткань из моего мяса.

Я закричал. Протяжно, срывая голосовые связки, царапая левой ободранной рукой обивку кушетки.

— Терпите, мастер, — ровно произнёс Рааль, вглядываясь в мою кожу единственным глазом. — Активная, мыслящая часть этой биологической дряни прямо сейчас отступает от поверхности вашего тела вглубь нервной системы.

— Сам… сам попробуй это дерьмо терпеть, — задыхаясь, выплюнул я вместе с кровавой слюной.

— Поверьте, я уже пробовал, — грустно усмехнулся псайкер, скосив глаз на стальную пластину в своём черепе.

Варра Сейн, не обращая внимания на нашу ругань, профессионально отточенными движениями наложила пневматическую шину на моё сломанное предплечье и вогнала в вену огромную дозу военного обезболивающего. Мои вывернутые из суставов пальцы остались торчать под уродливым углом. Тонкие, ветвящиеся чёрные линии под кожей всё ещё были отчётливо видны, но постепенно погружались в глубокий анабиоз и больше не сокращались.

— Заражение не уничтожено полностью, — честно предупредил Рааль, вытирая пот со лба. — Однако телепатическая связь пациента с нижним очагом полностью исчезла.

Ливия Кастор вошла в отсек последней. Она двигалась неспешно, как хозяин осматривающий пепелище. Её личный архивный сервочереп методично, деталь за деталью записывал всё, что находилось вокруг, от обгоревшего пульта до показаний энергетических линий.

— Древняя магистраль Б-17 больше не запустится самостоятельно? — обратилась она к механикусу, игнорируя мои беспрестанные мученические стоны.

— До капитальной замены абсолютно всего гидравлического блока эта линия мертва и безопасна, — подтвердил Экзатор-Лем.

— Каков актуальный статус соседних смежных систем?

Тибер, сидя в рубке, прилежно и быстро проверял контрольные посты один за другим, подтверждая зелёную телеметрию.

— Ветка Каппа-16 бесперебойно питает водяные насосы и воздушные очистители. Главная питающая линия жилого нижнего кольца работает на стабильной частоте. Оба медицинских отделения находятся под бесперебойным напряжением. Герметичные дверные замки на палубах надёжно закрыты. Весь детский сектор получает тепло и свет.

Я, не мигая, смотрел на пыльный потолочный люмен прямо надо мной. Он бесперебойно горел тусклым ровным желтоватым свечением.

Но одной-единственной исправной лампы здесь, в этом развороченном отсеке, моему истерзанному отцовскому мозгу было критически недостаточно.

Я предпринял попытку спросить. Однако непослушный, спазмированный голос просто не вышел из пересохшей гортани, вместо этого издав лишь жалкий сип.

Сейн немедленно наклонилась к металлической решетке моей капсулы, фонариком проверяя реакцию зрачков.

— Не напрягайте горло, Вейр, — приказала она, не меняя интонации. — Препарат расслабляет связки. Если хотите что-то сказать, говорите очень медленно, на выдохе.

Я послушно набрал в грудь пропитанный химией воздух, чувствуя, как каждый вдох отдаётся в груди острой болью.

— У них там… свет есть? — каждое слово пришлось выговаривать практически по слогам, обращаясь к общему каналу связи.

Молодой Тибер тут же начал бодро отвечать по уставу полным, развернутым инженерным докладом о движущей силе, но Дракс грубо оборвал его на полуслове, отключив ему микрофон.

Старший реакторный мастер вклинился в прямой канал связи. В его голосе больше не было скрытой паники. Только бесконечная усталость человека, пережившего ещё один день на "Долге Терры".

— Свет есть, Марк. У твоих девочек есть свет.

Конец книги

Москва, Сыктывкар, 6 августа 2026 года,

Алексей Елисеев, Ари Видерчи.

Спасибо, что прошли этот путь с нами и Марком до конца. Благодарим всех, кто активно помогал советами, предложениями и задавал вопросы.

Отдельная благодарность нашим меценатам за активный вклад в борьбу с ересью:

Алексею Дзюбе,

Александру Вылегжанину,

Alexo Mandini

black LEO

Если вы прочитали и остались довольны, поставьте лайк на странице книги: https://author.today/work/620032

Также подписывайтесь на цикл, мы постараемся время от времени радовать вас новинками по вселенной Warhammer 40,000: https://author.today/work/series/55637

И наши авторские страницы.

Алексей Елисеев: https://author.today/u/alex__eliseev

Ари Видерчи: https://author.today/u/arrivederci

Обязательно нажмите зелёную кнопку вверху, так вы подпишитесь на серию, и не пропустите выход новых книг и глав. Чтобы быть в курсе последних новостей, заглядывайте к нам в соцсети:

https://vk.com/zavalinka_mizantropa

https://dzen.ru/allo_bordo

На нашем Бусти уже публикуется черновик новой книги серии. Это будет третья книга, которая объединит первые две. Ожидается Сестра Ари и «Долг Терры», много боевых роботов, известных как «Имперские Рыцари» и на этот раз будет прилично пафоса. В центре повествования поставлен княжеский дом планеты Эренхольм и её младший наследник. В книге будут также ратлинги и натуральный Крестовый Поход через четверть галактики. Будем рады, если вы придёте следить за тем как рождается книга и высказывать ваше мнение.

ГЛОССАРИЙ

Вселенная сорок первого тысячелетия огромна, в этом разделе мы собрали ключевые термины, которые действительно встречаются в этой версии книги «Warhammer 40,000. Свет для живых».

Адептус Арбитес, в тексте — Арбитрес — имперская судебно-полицейская служба. Арбитры следят за соблюдением законов Империума, подавляют беспорядки и преследуют преступников против имперской власти.

Адептус Механикус, или Механикус — религиозно-техническая организация, управляющая значительной частью промышленности, науки и обслуживания машин Империума. Её служители считают технику священной.

Администратум — огромный бюрократический аппарат Империума. Ведёт переписи, архивы, налоги, снабжение, мобилизацию и неисчислимое количество документов.

Аквила — двуглавый орёл, главный государственный и религиозный символ Империума Человечества.

Аркология — гигантский жилой комплекс, способный вмещать десятки или сотни тысяч людей. В городе-улье аркологии занимают отдельные секции и ярусы.

Астра Милитарум — основная сухопутная армия Империума, также известная как Имперская Гвардия. Состоит преимущественно из обычных людей, призванных с множества планет.

Астропат — специально обученный псайкер, способный передавать сообщения через варп на межзвёздные расстояния.

Аугметика — механические или электронные устройства, заменяющие утраченные либо повреждённые части тела: руки, пальцы, глаза и внутренние органы.

Ауспик — переносной или встроенный сканер. Может обнаруживать движение, тепло, излучение, живые организмы и технические неисправности.

Бог-Император Человечества — основатель и верховный правитель Империума, почитаемый большинством людей как божество.

Болтер — тяжёлое имперское оружие, стреляющее крупными реактивными разрывными боеприпасами. Болт-пистолет представляет собой укороченный вариант болтера.

Варп — опасное параллельное измерение, через которое корабли совершают межзвёздные перелёты. Варп связан с психической энергией, демонами и непредсказуемыми искажениями времени.

Варп-шторм — сильное возмущение варпа, способное задержать корабль, нарушить связь, изменить маршрут или полностью отрезать звёздную систему от остального Империума.

Вокс — общее название средств голосовой связи: радиостанций, переговорных устройств и корабельных каналов. Вокс-решётка служит динамиком и микрофоном.

Генокрад — тиранидский организм, предназначенный для тайного проникновения в человеческое общество. Генокрады заражают людей и создают подконтрольные им семьи и общины.

Генокрадский культ, или культ генокрадов — тайная организация заражённых людей и гибридов. Культ постепенно захватывает власть на планете и подготавливает её к приходу тиранидского флота.

Дата-слейт — электронная табличка для хранения, чтения и передачи документов. Имперский аналог планшета.

Дух машины — почитаемая Механикус сущность, якобы живущая внутри механизма. Понятием могут обозначать как религиозно понимаемую «душу» устройства, так и его автоматику или управляющую программу.

Имперский флот — космические силы Империума, отвечающие за боевые корабли, перевозки, орбитальную оборону и межзвёздные операции.

Империум Человечества — огромная галактическая держава людей, объединяющая миллионы миров под властью Бога-Императора.

Инквизитор — полномочный представитель Инквизиции с чрезвычайно широкими правами. Может вести расследования, реквизировать людей и имущество, командовать войсками и выносить приговоры целым планетам.

Инквизиторская розетта — личный знак власти инквизитора, одновременно служащий удостоверением, печатью и ключом доступа к закрытым имперским системам.

Инквизиция — независимая имперская организация, разыскивающая еретиков, демонические угрозы, ксеносов и другие опасности для человечества.

Ксенос — официальное имперское обозначение любого разумного или опасного инопланетного существа.

Лазган, лазвинтовка, лазпистолет — распространённое лазерное оружие Империума. Лазганы и лазвинтовки используются солдатами, лазпистолеты служат компактным личным оружием.

Литания — ритуальная молитва или установленная словесная формула. В Империуме литании читают перед работой, боем, ремонтом и запуском сложных машин.

Люмен — лампа или другой источник искусственного освещения.

Магос — высокопоставленный специалист Адептус Механикус. Магос может заниматься инженерией, биологией, оружием, исследованиями или управлением корабельными системами.

Макрооружие — огромные корабельные артиллерийские установки. Макропушки и макробатареи стреляют тяжёлыми снарядами, рассчитанными на поражение космических кораблей и планетарных целей.

Медикае — общее название имперской медицинской службы. Медикатором в книге называется медицинский специалист, занимающийся лечением, обследованием и контролем состояния пациента.

Мехадендрит — гибкая механическая конечность техножреца или магоса. Может быть снабжена инструментами, датчиками, манипуляторами или оружием.

Ордо Ксенос — одно из главных направлений Инквизиции. Занимается обнаружением, изучением и уничтожением угроз, исходящих от инопланетных рас. В книге к Ордо Ксенос принадлежит Ливия Кастор.

Панцирная броня — тяжёлая индивидуальная защита из жёстких пластин. Прочнее обычного армейского бронежилета, но слабее силовой брони.

Пикт, пикт-регистратор — изображение, видеозапись или устройство для их получения. Пикт-регистратор представляет собой имперскую камеру.

Планетарная оборона — вооружённые силы отдельного мира. Защищают планету от вторжений и мятежей, но не входят напрямую в Астра Милитарум, пока не переданы под имперское командование.

Пласкрит — прочный искусственный строительный материал, применяемый для стен, перекрытий и внутренних конструкций.

Преторианец-сервитор — особо тяжёлый сервитор, предназначенный для охраны, боя или работы с массивным промышленным оборудованием.

Прометий — универсальное горючее Империума. Используется в двигателях, генераторах, огнемётных системах и установках для термической очистки.

Псайкер — человек с психическими способностями, связанными с варпом. Псайкеры способны чувствовать чужое присутствие, передавать мысли и воздействовать на материальный мир, но всегда рискуют привлечь опасные силы.

Санкционированный псайкер — псайкер, официально проверенный, обученный и допущенный к службе Империуму. Обычно находится под постоянным надзором.

Роккрит — тяжёлый строительный материал, похожий на особо прочный армированный бетон. Из него возводят бункеры, ульи, крепости и промышленные сооружения.

Сегментум — одна из огромных административных областей, на которые разделена галактика в имперских картах и документах.

Сервитор — киборг, лишённый самостоятельной воли и запрограммированный на выполнение ограниченного набора задач. Сервиторы работают водителями, грузчиками, ремонтниками, охранниками и операторами машин.

Сервочереп — небольшое летающее кибернетическое устройство, созданное на основе человеческого черепа. Может записывать данные, сканировать документы, передавать вокс-сигналы и выполнять поручения владельца.

Схола — школа или учебное заведение. В зависимости от уровня может обучать детей рабочих, чиновников, военных или будущих служителей Империума.

Тираниды — внегалактическая раса живых организмов, управляемых единым разумом. Тираниды поглощают биологическую массу целых миров и перерабатывают её для создания новых существ.

Флот-улей — огромный тиранидский флот, состоящий из живых космических организмов. Перемещается между звёздными системами и поглощает пригодные для жизни планеты.

Трупный крахмал — дешёвый пищевой продукт, изготовленный из переработанных человеческих останков и другой органической массы. Распространён на перенаселённых и бедных мирах Империума.

Техножрец — служитель Адептус Механикус, совмещающий обязанности инженера и священнослужителя. Обслуживает машины с помощью ремонта, установленных ритуалов и молитв.

Улей, или город-улей — гигантский многоярусный город, где могут жить миллиарды людей. Верхние шпили принадлежат знати и чиновникам, средние ярусы занимают рабочие и служащие, нижние уровни постепенно превращаются в опасное подулье.

Циклонная торпеда — тяжёлое планетарное оружие, применяемое при экстерминатусе. Способна разрушить биосферу или вызвать катастрофические изменения в коре планеты.

Экстерминатус — санкционированное уничтожение всей жизни на планете, а иногда и самого мира. Применяется, когда заражение или захват признаны необратимыми и планету нельзя оставлять врагу.